Александр Степанов

Искусство эпохи Возрождения. Италия. XIV–XV века

Оформление обложки Ильи Кучмы

Подбор иллюстраций Вадима Пожидаева-мл., Александра Сабурова

© А. В. Степанов, 2005

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Книги Александра Степанова

Искусство эпохи Возрождения. Италия. XIV–XV века

Искусство эпохи Возрождения. Италия. XVI век

Искусство эпохи Возрождения. Нидерланды, Германия, Франция, Испания, Англия

* * *

Введение

Слово «Возрождение» — самое звучное и жизнерадостное, но если вдуматься, то и самое непонятное в истории искусства.

В XVI веке, когда Джорджо Вазари, отец истории искусства, пустил в ход слово rinascità[1], этому термину не придавали такого широкого смысла, как в наше время. Люди Возрождения говорили о возрождении того или иного искусства (называя искусством всякое умение — и ремесло, и художество в нынешнем понимании, и науку) и не писали «Возрождение» с важной прописной буквы. Но вот уже полтора столетия, вслед за Жюлем Мишле и Якобом Буркхардтом, произнося это слово, обычно имеют в виду нечто всеобъемлющее и целостное, историческую эпоху, охватывающую XIV–XVI века.

На первый взгляд это большое Возрождение вырисовывается как нечто определенное, не похожее ни на Средние века, ни на XVII–XIX столетия. Но чем пристальнее всматриваешься, тем менее ясной становится картина. Обнаруживаешь, что несходством со Средневековьем эта эпоха обязана зародившимся в ней чертам Нового времени, а ее несходство с Новым временем — от еще не изжившего себя Средневековья. Что же в ней собственно возрожденческого, ренессансного? Такой неопределенный предмет легко становится тем, чем хочет его видеть любой интересующийся Возрождением человек, которому не по душе всяческая неясность и расплывчатость. К таким людям принадлежат ученые.

Возрождение — это то, что думают специалисты по Возрождению, историки культуры и искусства. Их неустанные попытки внести ясность в вопросы о том, чем по существу было Возрождение, где его начало и где конец, привели к парадоксальному результату. Понятие «Возрождение» стало «универсалией» в средневековом, схоластическом смысле слова, то есть такой «вещью», которая существует якобы сама по себе, независимо от сознания ученых, в качестве идеального прообраза или программы развертывания всех тех конкретных событий, явлений и вещей, которые тот или иной ученый называет ренессансными. Истиной обладает тот, кому откроется сущность Возрождения.

Каждый видит эту сущность по-своему. Для одного Возрождение — это некий вечно воспроизводящийся и не знающий географических границ тип культуры (отсюда возможность искать и обнаруживать «ренессансы» не только в европейском Средневековье, но даже в старых дальневосточных культурах)[2]. Для другого — это период, когда в литературе и искусстве Западной Европы подражание Античности совмещалось с острым чувством ценности индивидуальных творческих инициатив[3]. Для третьего — диалогический способ мышления и мирови́дения, неотделимый от особенностей городской жизни XIV–XVI веков[4]. Для четвертого — риторическая (не только в словесности, но и в художестве) и тем самым напоминающая античную софистику культура утонченных людей, бывших притом мастерами на все руки[5]. Пятому Возрождение представляется оборотной стороной «титанизма», порочным, катастрофическим самоутверждением отдельных индивидов, воспринимающих и себя, и мир исключительно в материально-телесном аспекте[6]. Шестому — соединением благоговения перед Античностью с рыцарством и христианством[7]. Для кого-то это только возрождение искусства и словесности под влиянием классических образцов, которое началось в Италии в XIV веке и продолжалось в течение XV и XVI столетий[8]. Кто-то видит в Возрождении осознание и открытое признание суверенного права художников на осуществление их собственных идей[9]. Для кого-то другого Возрождение — восхитительно мощная и расточительная аристократическая культура, последнее великое время, время сверхчеловеков, презиравших сострадание, любовь к ближнему, недостаток самости и чувства собственного достоинства; пьяняще яркая пора разгула «тропического человека», которого хотят во что бы то ни стало дискредитировать в пользу «умеренных поясов», в пользу посредственного, морального, стало быть, трусливого буржуа[10]. Есть и такие, для кого Возрождение — это, напротив, эпоха основания господства буржуазии[11]. И так далее…

Воззрения лучших умов XIX и XX веков на сущность Возрождения несовместимы и непримиримы друг с другом. Но у них есть общая предпосылка — вера в то, что Возрождение отнюдь не умозрительная конструкция, а реальность. Поскольку каждый мыслитель убежден, что говорит не о словах (о значении слов, в принципе, можно бы договориться), а о реальности, то никогда не кончатся споры между носителями противоположных убеждений. Было ли Возрождение продолжением Средневековья или переломом, концом Средневековья? Надо ли относить итальянское искусство Треченто к Проторенессансу, или это готика, родственная готике в других странах? Имело ли место Возрождение за Альпами, или его там не было; иными словами — есть ли смысл говорить о Возрождении в готических формах? Охватывало ли Возрождение всю культуру, науку, политику, экономику, или оно было элитарным явлением, и с чем оно было связано глубже — с бюргерской или придворной культурой? К чему сильнее стремилось искусство Возрождения — сообщать правду о человеке и мире или манипулировать чувствами и сознанием зрителя? Что такое Высокое Возрождение — одна из вершин мирового реалистического искусства или большой идеализирующий стиль? Чем был маньеризм — извращением или порождением искусства Высокого Возрождения — и к чему он ближе — к Ренессансу или к барокко?

За и против любого из этих тезисов написаны горы книг. Кто ищет, тот всегда найдет соответствующие его убеждениям факты и сможет искусно выстроить свою аргументацию. Поэтому все доктрины стоят друг друга и тем самым взаимно обесцениваются, причем девальвация их растет неуклонно с появлением все новых и новых доктрин, опровергающих и вытесняющих прежние. Всякого, кто пытается сохранить непредубежденный взгляд на Возрождение — а именно к этой породе причисляет себя автор этой книги, — описанное положение дел вынуждает усомниться в том, надо ли и возможно ли в принципе отвечать на вопрос, чем же было Возрождение «на самом деле»[12].

Скептически относясь к понятию «Возрождение» как к «универсалии», живущей в умах историков культуры и искусства, я не забываю о том, что в XIV–XVI веках в Европе иногда раздавались оптимистические голоса. Кто-то жаждал решительного обновления, кто-то другой приветствовал очевидные для него новшества, кто-то третий вдохновенно выдавал желаемое за действительное. Значит, можно все-таки говорить хотя бы о ренессансном настроении не как о фикции, придуманной историками, а как о факте самосознания людей того времени? Можно. Но таких голосов не так уж много; их, как драгоценности, по крупицам собрали ученые, заинтересованные именно в таких находках. Это по преимуществу голоса ученых-словесников, гуманистов. «Ликует в гораздо большей степени восторженный литератор, чем человек во всей своей цельности»[13]. Эти голоса кажутся громкими на фоне молчания огромного большинства, а рядом с ними, как это всегда бывает, звучит стройный хор пессимистов, причем последних в XVI веке (в пору Высокого Возрождения и после) становилось все больше. Настроения людей этого далекого времени — смутное и ненадежное основание для того, кто хотел бы преодолеть свои сомнения в объективном существовании Возрождения как определенной культурной и художественной целостности.

Отсюда первое предупреждение, с которым скептик обращается к читателю: я не вижу смысла в том, чтобы начинать книгу об искусстве эпохи Возрождения с ответа на вопрос: «Что такое Возрождение?» Такая постановка дела неизбежно превратила бы дальнейшее повествование в подтверждение либо хитро задуманное опровержение исходного тезиса ради доказательства антитезиса, припасенного в качестве сюрприза, а там, глядишь, и осуществления синтезиса. Исходного тезиса в этой книге нет.

Еще одно предупреждение вытекает из моего отношения к возможности построения истории искусства.

Нетрудно заметить, что, несмотря на взаимную непримиримость, все перечисленные выше (наверное, и все возможные) воззрения на Возрождение как на определенную, существовавшую в действительности цельность — суть частные выводы из различных концепций исторического процесса. А там, где видится исторический процесс, непременно мыслится и та или иная имманентная закономерность, благодаря которой только и можно говорить о множестве фактов как о процессе. Исторически мыслящий ученый должен быть уверен в том, что если бы открытая им закономерность была известна в эпоху Возрождения, то уже тогда оказалось бы возможно предсказывать, куда пойдет и каким станет искусство завтрашнего дня. Часто из прогнозов, составленных post factum, то есть благодаря ретроспективному знанию и целенаправленному истолкованию фактов и событий прошлого в свете будущего, о котором люди изучаемой эпохи знать не могли, выстраиваются весьма убедительные истории искусства.

Но я не верю в закономерности в искусстве. Я придерживаюсь давно высказанного мнения, что у гения плохие отношения с историками искусства. Поэтому в моей книге, где речь пойдет исключительно о гениальных художниках, нет не только ответа на вопрос, что такое Возрождение, — читатель не найдет в ней и истории искусства Возрождения. Перед ним пройдет не история, а калейдоскоп очерков о том, как гениальные живописцы и скульпторы, каждый по-своему, решали проблемы — личные и те, которые ставили перед ними Церковь, город, государь, частные лица. Шум времени — то, что происходило вне искусства, — будет слышен только местами, в экскурсах, которыми открываются большие разделы: «Треченто» и «Кватроченто». Шума этого в книге немного, так как я думаю, что только посредственный художник — продукт времени. Гений же сам изменяет время, в котором или наперекор которому он живет[14].

Надеюсь, теперь читателю ясно, почему книга названа не «Искусство Возрождения» и не «История искусства Возрождения», а «Искусство эпохи Возрождения». Я предпочел бы еще более нейтральный заголовок «Западноевропейское искусство XIV–XVI веков». Но приходится считаться с отечественной традицией, относящей искусство XIV века вне Италии к Средним векам, что отражено в общем распределении материала по томам «Новой истории искусства». Эпохе Возрождения отведено три тома: тот, что в руках у читателя, — об искусстве Италии в XIV–XV веках; второй — об итальянском искусстве XVI века; третий — об искусстве Нидерландов, Германии, Франции, Испании и Англии в XV–XVI веках.

Хоть я и держусь в стороне от специалистов, которые с верой в то, что Возрождение отнюдь не умозрительное построение, отстаивают каждый свое представление об этой эпохе, — все-таки, как часто бывает в жизни, в такой ситуации практически невозможно оставаться равнодушным наблюдателем. Кому-то невольно симпатизируешь, кому-то сочувствуешь больше, чем его оппоненту, даже если предмет спора тебе не очень близок.

Наблюдая споры о Возрождении, я сочувствую скорее тем, кто полагает, что, во-первых, Возрождение возникло не вопреки Средневековью, а благодаря ему; что Возрождение — плоть от плоти Средних веков и что оно является затяжным и чрезвычайно плодотворным кризисом средневековой культуры[15] (замечу, что различного рода «ренессансы» вообще обнаруживаются именно в Средних веках, отчего у меня складывается впечатление, что впадать время от времени в «состояние возрождения» было «врожденным пороком» или, если угодно, преимуществом Средневековья). Во-вторых, я на стороне тех, для кого итальянское искусство XIV века целиком, а Кватроченто во многом — это искусство готическое. В-третьих, я думаю, что говорить о Возрождении вне Италии — еще бо́льшая умозрительная смелость, чем утверждать то же самое об итальянском искусстве; но уж если кто-то признаёт возможность Возрождения в готических формах, то тогда будьте любезны согласиться и с тем, что готическая скульптура Северной Европы в XIII веке (Реймс, Наумбург и др.) не менее «проторенессансна», чем итальянская. В-четвертых, мне симпатичен взгляд, согласно которому Возрождение — это явление элитарной культуры, блиставшей в немногочисленных центрах; даже когда заказчиками были городские власти или состоятельные граждане коммун, они ориентировались в своих художественных запросах на придворные, аристократические ценности. В-пятых, я готов встать рядом с теми, кто настаивает на риторической природе ренессансного искусства, стремившегося скорее красноречиво убеждать, чем говорить правду. В-шестых, мне ближе мнение тех историков искусства, в чьих глазах Высокое Возрождение — это вершина идеализма в искусстве, возвышенное мифотворчество, уводившее современников и от насущных жизненных проблем, и от конкретных жизненных форм. Наконец, я охотно поддержал бы тех, кто в маньеризме видит не извращение благородных основ искусства Высокого Возрождения, а бесстрашное доведение их до логического предела; но я не солидаризировался бы ни с теми, кто находит маньеризм не только в позднем Кватроченто, но и в эллинистическом и каком угодно другом «позднем» искусстве (вплоть до XX века), ни с теми, кто утверждает, что маньеризм — это начальная стадия барокко; короче, я сторонник тех, для кого маньеризм XVI века — это не универсальный принцип и не начало чего-то нового, а, напротив, завершение старого, конец Возрождения, лебединая песня Средневековья.

Признаваясь чистосердечно в этих предпочтениях, я вовсе не намерен превращать шедевры живописи и скульптуры, о которых пойдет речь, в иллюстрации к каким бы то ни было заранее провозглашенным тезисам, как бы заманчиво ни выглядели эти тезисы in abstracto. То, что кажется справедливым в общем и целом, далеко не всегда подтверждается в частном.

По прочтении этой книги читатель сам составит представление о том, чем же было искусство эпохи Возрождения. Сам решит, насколько получившаяся у него картина совпадает с той, что была у него раньше. Останется ли он при своем, изменит ли суждение об этом искусстве — в любом случае хочется, чтобы его суждение оставалось сугубо личным. Ведь у читателя на это права не меньше, чем у специалиста, стремящегося всех обратить в свою веру.

Возрождение древности?

Что такое «возрождение» в обычном, житейском смысле слова? В счастливый момент любой из нас может почувствовать себя как бы рожденным заново. В этом смысле «возродиться» — значит вновь стать самим собой. Но, оставаясь собой, мы можем «возрождать» и что-то иное — разрушенный город, пришедшее в упадок хозяйство, забытый навык или обычай, прерванные отношения с другими людьми. У такого «возрождения» есть деловитый синоним — «восстановление». Какой из этих двух смыслов имеется в виду, когда произносят слова «искусство Возрождения», — направленный внутрь человека или вовне? Или и тот и другой вместе?

Уже на примере Мишле и Буркхардта, повивальных бабок Возрождения, взятого как целостная историческая эпоха, видно, насколько могут быть далеки друг от друга намерения исследователей. Для Жюля Мишле понятие «Возрождение» имело, скорее, субъективный смысл. Он почувствовал себя возрождающимся, начав работу над томом «Истории Франции», посвященным XVI веку. Этому труду предшествовал курс лекций о Возрождении, прочитанный в Коллеж де Франс в 1840 году, — курс, родившийся, по собственному признанию Мишле, из отчаяния, в которое его повергла смерть жены, и возрождения, которое принесла ему встреча с будущей второй женой. Другой исток термина «Ренессанс» — это чувство освобождения, испытанное Мишле, когда он «покинул» наконец Францию XV века, где главными его героями были два великих и страшных человека — безумный гордец герцог Бургундский Карл Смелый и его противник французский король Людовик XI, ужасавший современников своей холодной расчетливостью. Мишле добирается до царствования Карла VIII, до начавшегося в 1494 году победоносного похода французов через всю Италию, от Альп до Неаполя. Воображение историка следует за войском короля. «И вот он уже слышит на темных улицах Флоренции шаг гасконской пехоты. Он слышит, как скачут по мостовым кони адъютантов, слышит грохот тяжелых орудий, от которого сотрясается земля. Купол, творение Брунеллески, и красное здание Синьории, и Савонарола предстают перед ним». На спуске с Симплонского перевала перед нами сразу, вдруг расстилается вся Италия «с ее красивыми девушками под сверкающим небом, с ее золотистыми плодами, быстрыми, подвижными людьми, с ее городами, обремененными историей, с церквами, полными статуй и картин. Вся Италия и ее радость жить прекрасной, вдохновенной, бескорыстной жизнью, украшенной трудами и заботами духа. Вся Италия, и ее величие, и ее вечная поэзия». В голове захваченного этой картиной историка рождается понятие «Ренессанс». 1855 год, когда увидел свет седьмой том «Истории Франции» Мишле под названием «Возрождение», считается датой рождения этого термина в его современном смысле[16].

Неизвестный художник. Вид Рима. Фреска в палаццо Дукале в Мантуе. XV в.

Хорошо видны прославленные римские древности: Колизей и арка Константина, колонна Траяна и термы Диоклетиана, статуи Диоскуров на Квиринале, Пантеон и колонна Марка Аврелия, базилика Св. Петра и мавзолей Адриана

Возрождение Жюля Мишле — отражение душевного подъема, охватившего его самого. «Полное обновление всей жизни. Достаток. Надежда. Лица людей, которые не наблюдают с отвращением упадок, жестокую агонию Средневековья, но, сияя, поворачиваются к будущему. Исполненные веры, со светом в глазах и счастливым смехом, смехом с ямочками на щеках, как у красивых детей работы Донателло»[17] — таков Ренессанс у Мишле.

Появись его труд в Италии XVI века, действующие лица вряд ли узнали бы в нем самих себя. Тот самый 1494 год, события которого так воодушевили Мишле, умный флорентийский политик и историк Франческо Гвиччардини считал годом рокового перелома в истории Италии: началась эпоха государственных переворотов, разрушения царств, разорения областей, грабежа городов, кровавых убийств, стали нормой самые жестокие способы ведения войны[18]. Кто прав — Гвиччардини или Мишле? Дело осложняется тем, что для нас, историков искусства, это время — начало Высокого Возрождения, эпохи Леонардо, Рафаэля, Микеланджело.

В научном обиходе понятие «Возрождение» утвердилось только после выхода в свет в 1860 году книги профессора Базельского университета Якоба Буркхардта «Культура Италии в эпоху Возрождения» (со скромным подзаголовком: «Опыт»). У Буркхардта эпоха Возрождения вызывала ностальгию по аристократической и интеллектуальной прародине современных европейцев — прародине, навсегда утраченной и тем не менее (или благодаря этому?) способной быть «путеводной звездой нашего времени»[19]. Но в книге он постарался выдержать беспристрастный тон. Труднее всего это было бы сделать по отношению к искусству Возрождения, тем более что Буркхардт знал его превосходно. Он вышел из затруднения радикальным образом, вовсе не коснувшись в этой книге искусства и демонстративно открыв ее главой «Государство как произведение искусства».

Буркхардт показал, что Возрождение было эпохой смертельной схватки свирепых тиранических режимов, которые выступали и в республиканском обличье. Главными их искусствами были политическая интрига и война. Циничная расчетливость государей и политических лидеров служила образцом поведения для их подданных и приверженцев. В Италии более, чем где-либо, человек был вынужден полагаться на себя. Утверждая себя, он не мог придерживаться нравственных норм христианского общежития. Вопросом жизни или смерти была для него возможность вовремя переметнуться к гибеллинам или к гвельфам, поклясться в верности сегодня — Флорентийской республике, завтра — миланскому герцогу или французскому королю, стать верным другом то Медичи, то Строцци, поставить в политической игре на «жирных» или на «тощих». Один и тот же поступок не мог быть равно хорош или плох во всех этих отношениях. Единственным ясным и практически пригодным критерием оценки поступков стало собственное благополучие, успех. Успех — залог славы, а слава — залог бессмертия в памяти потомков. Христианское смирение, как и самоограничение, которое вытекало бы из уважения к чужим интересам или из подчинения закону, для такого человека было бы равносильно самоубийству[20].

Делла Катена. Вид Флоренции. Ок. 1480

В центре собор Санта-Мария дель Фьоре, кампанила и баптистерий, на полпути от собора к реке Арно — палаццо Веккьо; на противоположном берегу, над фигурой художника, церковь Санта-Мария дель Кармине

Один из ярких представителей патриотического, «гражданского гуманизма»[21] — канцлер Флорентийской республики Поджо Браччолини, мечтавший о возрождении среди своих сограждан древнеримских республиканских добродетелей, вдруг начинал нести нечто отнюдь не республиканское, скорее уж напоминающее нам ницшеанскую риторику. Великие действия возможны только тогда, когда воля отдельного человека ломает законы большинства, заявлял этот защитник флорентийской демократии. «Только плебс и чернь связаны вашими законами, только для таких существуют узы права. Люди серьезные, благоразумные, целомудренные не нуждаются в законах… Сильные люди отвергают и ломают законы, приспособленные к слабым, к наемным работникам, нищим, лентяям, к тем, кто не имеет средств… В действительности все выдающиеся и достойные памяти деяния происходили благодаря несправедливости и насилию, то есть благодаря нарушению законов»[22]. Если таков государственный деятель, ответственный за каждое свое слово, то каковы же были сограждане этого республиканца? А ведь сказано это еще за полстолетия до рокового 1494 года.

В политической жизни Италии XIV–XV веков Якоб Буркхардт увидел необходимые и достаточные предпосылки пробуждения индивидуализма. Культуру Возрождения он исследовал так, как можно было бы изучать конкретную человеческую индивидуальность, не интересуясь ни генеалогией этого человека, ни живущими рядом с ним другими людьми. В этом отношении Буркхардт похож не на историка, а на современного антрополога-структуралиста. Хотел он того или нет, но в итоге у него вырисовывается собирательный образ ренессансного человека, одновременно привлекательный и отталкивающий[23].

Каковы бы ни были возраст и общественное положение этого человека, он похож на сорванца-подростка. Горящий ненасытной жаждой жизни, даровитый, любознательный, ловкий, непоседливый и неугомонный, хитроумный и дерзкий, вспыльчивый и драчливый. Чего там не было ни капельки, так это доброты[24]. Не старея душой до конца жизни, наш герой, когда он идет к своей цели, может быть остановлен только равносильным противодействием себе подобных. У психологов такой эгоцентризм считается симптомом индивидуальности, еще не ставшей личностью.

Чтобы выжить и утвердиться в характерных для Возрождения условиях политической и нравственной неопределенности, этому человеку надо непрерывно и неустанно изменять окружающий мир в поисках новой определенности — в этом секрет его поразительной активности. Творчества в эпоху Возрождения оказалось больше, чем разрушения, только потому, что каждый такой индивид, как и каждое маленькое итальянское государство, натыкался со всех сторон на агрессию таких же соседей. Франческо Гвиччардини отлично это понимал: «Италия, разбитая на многие государства, в разные времена перенесла столько бедствий, сколько не перенесла бы, будучи единой, — зато все это время она имела на своей территории столько цветущих городов, сколько, будучи единой, не могла бы иметь. Мне поэтому кажется, что единство было бы для нее скорее несчастьем, чем счастьем»[25].

Делла Катена. Вид Флоренции. Ок. 1480. Фрагмент с изображением Флорентийского собора

«Ренессанс — это не Средние века плюс человек, но Средние века минус Бог», — сказал в XX веке один католический философ. Это не обвинение, а выражение сочувствия. Не желая подчиняться прежним авторитетам, догмам и нормам, наш подросток сбежал из родительского дома и, не выработав еще правовых и нравственных навыков новоевропейской жизни, вошел в историю во всей красе оголтелой индивидуальности. Его отвратительные черты — оборотная сторона бесспорных достоинств. Его воображаемый портрет, встающий со страниц книги Якоба Буркхардта, так и просится, чтобы его на правах близкого родственника поместили рядом с портретом Карла Смелого работы Жюля Мишле[26], и он мало чем отличается от портретов других представителей французской и бургундской аристократии XIV–XV веков, выведенных голландским историком Йоханом Хёйзингой, этим Буркхардтом Северной Европы, в книге «Осень Средневековья». И не надо думать, будто «ренессансным» вдруг стало все население Европы. Ренессансный человек — явление элитарное. Громадное большинство людей по обе стороны Альп не подозревало ни о том, что на дворе уже Ренессанс, ни о том, что привычный им уклад жизни потом назовут пережитком «темных», или «средних», веков[27]. Так почему мы все-таки называем эту эпоху Возрождением? Что же, собственно, у них там возродилось?

Франческо Граначчи. Вступление Карла VIII во Флоренцию. 1494

Слева — палаццо Медичи

Название эпохе, говорил Буркхардт, дало возрождение Античности. Однако он был убежден, что Возрождение состоялось бы и без Античности[28]. По-видимому, пытаясь отмежеваться от Средневековья, ренессансный человек нуждался в иной опоре под ногами. И вот Античность, им самим идеализированная и потому в высшей степени благородная и героическая, стала его воображаемой прародиной, его спасительным мифом.

Неизвестный художник. Франческо Петрарка. Миниатюра середины XV в.

Мысленно заменяя над своей неприкаянной головой благодатные своды готического собора возбуждающими тщеславие сводами римских триумфальных арок, ренессансный человек все еще оставался истинным сыном Средневековья[29]. Как и у средневековых людей, его будущее было давно прошедшим; как и они, он «входил в будущее, пятясь задом»[30]. Сменились лишь приоритеты и авторитеты.

Но жить только прошлым невозможно. Поэтому миф Античности не затрагивал существа ренессансной психики и ренессансной культуры. Окажись античный человек в этом мире, он не признал бы его своим. Античность, говорит Буркхардт, дала Возрождению только образ выражения, внешнюю форму жизни[31]. Иными словами, она послужила универсальным кодом новой культуры, идеологии, политики, юриспруденции, гуманитарных наук. Кроме того, Античность дала в высшей степени своевременное основание для двойной морали: опираясь, смотря по обстоятельствам, то на христианские, то на античные прецеденты и авторитеты, ренессансному человеку было легко оправдать любой помысел, любой поступок.

Раньше, решительнее, полнее, ярче всего Возрождение проявилось в словесности. При дворах государей и в кругах знати, в светских и духовных канцеляриях, в скрипториях и архивах, в университетах и школах, при дипломатических миссиях, рядом с военачальниками, даже на проповеднических кафедрах — всюду появились люди особой породы, горделиво называвшие себя гуманистами. Талантливые, беспокойные и необузданные умы, быстро работающие, непомерно самолюбивые, никогда не довольные, со стоическими речами на языке, но падкие на деньги, на блага жизни, на почести и уважение, беспардонно заискивающие перед знатными и богатыми, злобно соперничающие между собой.

«Насколько красноречие дороже самой жизни для всех нас, вращающихся в пыли литературной палестры, насколько горячее стремимся мы к славе, чем к добродетели!» — восклицал духовный отец этого племени Франческо Петрарка[32]. Презирая «жалкое» настоящее, он мечтал очистить латинскую речь и грамматику, возродить греческий и вернуться от средневековых компиляторов и комментаторов к древним классическим текстам. Овладев античным красноречием, гуманисты соединяли приятное с полезным. Сильным мира сего они могли предложить обоюдовыгодный принцип Петрарки: ты даришь нас своим покровительством и знакомством, а мы позаботимся о твоей посмертной славе[33]. А всем остальным? Дадим слово Анджело Полициано: «Что может быть поразительнее, чем проникновение твоей речи в сердца и умы огромной толпы людей, позволяющее устремить их волю куда угодно и отвлечь ее от чего угодно, управлять возбуждением и ослаблением их страсти и, наконец, господствовать в их душах по собственной их воле и желанию»[34].

Быть гуманистом значило не жалеть ни времени, ни сил на поиск, переписывание, изучение, комментирование и критическое издание всевозможных античных текстов; блистать латынью в частной переписке и в дипломатических посланиях, в приветственных и надгробных речах; не оплошать и в самых актуальных науках — астрологии и магии; уметь составить жизнеописание своего покровителя или очерк истории своего города в духе бессмертных сочинений римских историков; писать стихами и прозой в различных античных жанрах так, чтобы даже сведущий читатель не заметил подделки; учить классической латыни и латинскому красноречию с университетской кафедры и в школе; быть знатоком античной мифологии и космологии, этических учений и практической морали древних.

Симоне Мартини. Фронтиспис в рукописи Вергилия, принадлежавшей Франческо Петрарке. Ок. 1340

У Боккаччо в «Декамероне» есть эпизод, в котором два старика — оба люди весьма состоятельные — вместе возвращаются во Флоренцию после осмотра своих владений. Льет дождь. Клячи и сбруя убогие. На обоих старые плащи и дырявые шляпы; оба вымокли до нитки и забрызганы летящей из-под конских копыт грязью. «А что, Джотто, — говорит один, — вдруг бы нам сейчас повстречался человек, который никогда тебя прежде не видел, — как ты думаешь: поверил бы он, что ты — лучший живописец в мире?» На что Джотто отвечает: «Я думаю, мессер, что поверил бы в том случае, если бы, взглянув на вас, поверил бы, что вы умеете читать по складам»[35]. Джотто держится со своим спутником вполне свободно и проявляет блестящее остроумие. Но тот обращается к нему «а что, Джотто» и говорит с ним на «ты», тогда как Джотто отвечает «мессер» («господин»), «вы». Джотто занимал тогда должность городского архитектора, но кто же таков его спутник, которому он отвечал хоть и колко, но все-таки с этикетной почтительностью? Некий Форезе да Рабатта, юрист. О том, что таковой когда-то существовал, известно только благодаря Боккаччо. Имя его мы тут же забудем.

Козимо Росселли. Фрагмент фрески «Чудо Святых Даров» в церкви Сан-Амброджо во Флоренции. 1485–1486

Знаменитейшие флорентийцы круга Лоренцо Великолепного. Слева направо: Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола, Анджело Полициано

«Предисловие флорентийца Марсилио Фичино в книге о жизни великодушного Лоренцо Медичи, спасителя Родины»

Такая сортировка людей по профессиям не казалась несправедливой, потому что, в отличие от грамматики, риторики, диалектики, геометрии, арифметики, астрономии и музыки — так называемых свободных искусств, в которых издревле признавали господство духовного начала[36], — живопись, ваяние, зодчество приписывали по средневековой традиции к «механическим искусствам», оскверненным непосредственным соприкосновением с материей.

Живописец, скульптор, мастер прикладного искусства — всего лишь ремесленник, член небогатого, невлиятельного цеха (исключением были художники-монахи). Бывали случаи, когда художников приписывали к «старшему» цеху, как, например, во Флоренции, где живописцы числились «подчиненными» в цехе врачей и аптекарей[37]. Наиболее влиятельными группами в этом цехе были, наряду с врачами и аптекарями, цирюльники и торговцы галантерейным товаром. На одном уровне с живописцами стояли торговцы воском, изготовители свечей и восковых фигур, изготовители бумаги, торговцы книгами и красками, парфюмеры, миниатюристы, позолотчики, стеклоделы, изготовители головных уборов, изделий из тисненой и золоченой кожи, ножей, ножниц и расчесок, гончары, производившие аптекарскую и столовую посуду, изготовители фонарей, веревок, канатов и струн для музыкальных инструментов, специалисты по декоративной отделке оружия, шорники[38].

Ремесленник вне цеха не был полноценным правоспособным гражданином, не имел права заключать договоры с заказчиками. Чтобы вступить в цех, подмастерье сдавал экзамен на звание мастера и платил взнос, причем иногородний платил больше. Цех стремился поднять таможенную пошлину на привозные произведения, чтобы не допустить падения цен на изделия своих мастеров. Он решал спорные вопросы между мастерами, регламентировал их отношения с заказчиками, контролировал цену и качество работ[39].

Особенно низок был статус живописцев. Профессия архитектора стояла выше, потому что была связана с науками квадривиума: расчетами и проективными построениями на плоскости — с арифметикой и геометрией (которую издавна сближали с теорией перспективы — отраслью средневековой метафизики света[40]); применением законов механики — с астрономией; стремлением к гармонической пропорциональности[41] — с музыкой. Труд скульптора получал нравственное оправдание благодаря метафорическому сходству с работой человека над самим собой: избавляясь от пороков, мы действуем подобно скульптору, отсекающему лишнее от глыбы[42].

Живописцев же считали всего лишь «обезьянами Бога» и приписывали им стиль жизни и мышления, не заслуживающий уважения, — абсурдность, сумасбродство, чудачество, шутовство, пьянство, бесстыдство[43]. Такое суждение (если не сказать — осуждение с позиций здравого смысла и житейской добропорядочности) во многом было справедливо. Далеко не всем мастерам приходилась по нраву плотная цеховая опека, но завоевать солидное положение, освободившись от нее, было почти невозможно. Напряжение находило выход в эпатирующих формах самоутверждения. Задолго до Возрождения такое поведение стало нормой для тех, кого в наше время именуют артистами (хотя до XVI века словом «artista» называли только слушателей факультетов «свободных искусств»): вспомним бродячий артистический люд Средневековья — гистрионов, жонглеров, шпильманов. Неудивительно, что в итальянских биографических сборниках XV века художников вдевятеро меньше, чем писателей всех видов, в семь раз меньше, чем политиков и военных, вдвое меньше, чем духовных лиц, и в полтора раза меньше, чем врачей[44].

В XVI столетии нашли-таки способ превратить в добродетель асоциальные проявления художественного темперамента благодаря учению флорентийского неоплатоника Марсилио Фичино о меланхолии. Ему посчастливилось обнаружить древнюю рукопись с рассуждением Аристотеля, представившего меланхоликов существами в высшей степени неуравновешенными, легко впадающими то в беспросветное отчаяние, то в бурное исступление. Но как раз по этой причине, полагал Аристотель, они превосходят всех других людей в философии, государственных делах и поэзии. Соединив эту мысль с идеей Платона о «божественном безумии» — высшем, доступном только гениям состоянии прозрения истины, — Фичино, сам страдавший приступами меланхолической депрессии, пришел к выводу, что благодаря опьяняющему действию «черной желчи» («меланхолия» в переводе с греческого и есть «черная желчь») только меланхоликам дано впадать в «божественное безумие», когда душа постигает истину в исступленном восторге, чуть ли не расставаясь в такой момент с бренным телом. Однако ни Фичино, ни его ближайшие последователи не распространяли эту концепцию на художников. Логический мостик для присоединения людей этой низкой профессии к кругу избранных дала астрология: издавна считалось, что художественно одаренные люди, как и люди меланхолического темперамента, рождаются под покровительством Сатурна[45]. Постепенно, не без усилий самих художников, вошло в моду наделять «сатурническими», то есть меланхолическими, чертами того или иного выдающегося мастера «со странностями». У Джорджо Вазари трактовка художественного дара как проявления меланхолического темперамента уже выглядела чем-то само собой разумеющимся[46]. Впрочем, недолго довелось художникам попользоваться этой уловкой. К концу эпохи Возрождения фигура «сатурнического» художника вошла в противоречие с проблематикой Контрреформации и с абсолютистской идеологией[47] и уступила место иным артистическим амплуа, более характерным для Нового времени, — живописцу и скульптору на службе у Церкви, двора, города, мецената, религиозной или светской общины, наконец, не нуждавшемуся в средствах дилетанту. Отчасти удавшаяся ренессансная попытка повысить статус художников через апелляцию к неоплатонической мифологии как нельзя лучше показывает, насколько устойчиво было унаследованное от Средних веков предубеждение против ручного творческого труда как занятия, унижающего достоинство человека. Надо признать, что в течение XVI века, по мере того как теряла силу цеховая организация художественного труда, это предубеждение даже усилилось[48].

Никколо Фиорентино. Медаль с портретом Лоренцо Великолепного. Ок. 1480. Флоренция

Все мы знаем, что Леонардо да Винчи отстаивал право живописи быть «наукой» (то есть входить в число «свободных искусств»)[49], и помним бесчисленные рисунки в его рукописях, где он предстает естествоиспытателем, анатомом, механиком. Но Леонардо имел в виду не рисунки, а именно живопись. Настойчиво возводя ее в ранг науки, он боролся за престиж своих собратьев-живописцев. Старинный спор о превосходстве живописи или поэзии был для него не философским или риторическим упражнением, как для поэтов, а спором о социальных рангах. Не отсюда ли его выпады против гуманистов и их ответная неприязнь к нему?[50] Даже «божественному» Микеланджело не удалось переломить ситуацию в свою пользу. Выполняя заказ самого богатого мецената Европы — папы Юлия II, работая до изнеможения, уродуя себя под потолком Сикстинской капеллы, он зарабатывал в эти героические годы не больше какого-нибудь университетского профессора права[51], чье имя теперь никому не известно.

Неизвестный художник. «Гора знаний». Флорентийская миниатюра. Конец XV в. Шантийи. Музей Конде

Перед воротами сидит Донат, олицетворяющий Грамматику; за воротами Пифагор (Арифметика); выше — Аристотель (Логика); Тувалкаин (Музыка); Птолемей (Астрономия); Евклид (Геометрия); Цицерон (Риторика) и Фома Аквинский (Теология); рядом с каждым ученым — аллегория соответствующей науки

Чаще всего художник работал по договорам с заказчиками. До середины XV века это были, как правило, коллективы граждан: коммунальные власти, религиозные или светские корпорации, специально избираемые комиссии, попечители; в дальнейшем заказы все чаще поступают от отдельных лиц или семей[52]. В некоторых городах предусматривалась должность городского живописца или скульптора. Так, в богатой и озабоченной пропагандой собственного великолепия Венеции с 1474 года существовала должность «живописца Республики». Таковыми были Джентиле и Джованни Беллини, с 1516 года — Тициан. Они получали не жалованье, а маклерский патент, дававший им очень много денег — около ста дукатов в год. В столице бургундских герцогов Брюсселе городским живописцем был Рогир ван дер Вейден. Немецкий скульптор и живописец середины XV века Ганс Мульчер служил в Ульме экспертом, надзиравшим за качеством изделий цеховых мастеров и за ходом работ соборной артели; даровав ему статус «присяжного мастера», его освободили от обязанности принадлежать к какой бы то ни было гильдии; он активно работал сам и был хозяином процветающей мастерской[53]. Но это — редкие исключения, подтверждающие правило: почти всем художникам Возрождения приходилось рассчитывать только на более или менее выгодные заказы. Само собой разумелось, что заказчик мог «по своему желанию и любым способом» отнять у мастера уже начатую работу. Всю жизнь боровшийся за свои права Бенвенуто Челлини сравнивал этот обычай заказчиков с действиями «каких-нибудь государиков-тиранчиков, которые делают своим народам все то зло, какое могут, не соблюдая ни закона, ни справедливости»[54].

Мечтой любого художника было найти себе постоянного покровителя в лице светского или духовного государя, что так хорошо удавалось гуманистам. Став придворным, мастер избавлялся от контроля и опеки цеха, к которому был приписан[55]. С точки зрения патриархальной коммунальной этики — на словах все еще актуальной, но в XV веке отходившей в прошлое — он становился отщепенцем: лишался права избирать и быть избранным в органы городского управления. Был в такой перемене и профессиональный риск. В рамках цеха от него не требовалось ничего иного, кроме стандартного качества продукции, от конкуренции он был защищен[56], а неизбежного при этом ущемления своей творческой индивидуальности мог и не чувствовать. При дворе же он ставил себя в личную зависимость от интересов и прихотей другого человека, обладавшего неограниченной властью, непредсказуемого, всегда готового отнять работу и передать ее конкуренту. Но ведь одновременно со своим покровителем и художник становился человеком ренессансным — предпочитающим очертя голову рискнуть, лишь бы выбиться из наезженной предками колеи, на которой было сносно только всем вместе, но не поодиночке. На вызов фортуны он был готов ответить личной доблестью — virtu, комплексом способностей, от которого идет нынешнее представление о профессиональной виртуозности.

Беноццо Гоццоли. Обучение св. Августина в школе. Фреска церкви Сант-Агостино в Сан-Джиминьяно. 1463–1467

В правом проеме вдали видна пирамида Цестия в Риме

В материальном отношении наш отщепенец только выигрывал. Он не платил за жилище и за счет казны кормил и одевал себя и свою семью. Не тратился на художественные материалы, на что в иных условиях у него уходило бы до половины заработка. Не платил налогов в городскую казну. Получая регулярное жалованье (о выплате которого, правда, частенько приходилось напоминать самому государю или его чиновникам)[57] или авансы и большие гонорары за выполняемые работы, а иногда и то и другое вместе, он был избавлен от вечной заботы о дополнительных источниках дохода, что так унижало его менее удачливых собратьев в глазах интеллектуалов-словесников. За верную службу государь мог одарить его недвижимостью, отдать ему на откуп сбор какого-нибудь налога, сделать его своим камердинером, возвести в дворянское достоинство, посвятить в рыцари, пожаловать герб, ввести его в круг доверенных лиц — поэтов, астрологов, банкиров, врачей, юристов — и даже приобрести для него у императора несколько двусмысленный титул графа Палатинского, вообще-то существовавший как гарантия привилегий для бесчисленных сыновей, приживаемых государями вне законного брака[58].

В придворном обществе, где праздность была стилем жизни — демонстративным выражением благоденствия, гарантируемого государем всем его подданным, возникла проблема использования свободного времени. Старый рыцарский кодекс диктовал свои нормы проведения досуга — турниры, охота, пиры, женщины. Новая элита пополнила круг удовольствий подражанием древним, требуя от своих представителей всестороннего и гармонического осуществления практических и духовных способностей. Как и в римском обществе на переломе от республики к империи, досуг снова стал той частью жизни, когда человек менял не политическую карту Европы, а самого себя. Только в праздности ренессансный человек мог бы, подражая персонажу Теренция, важно заявить: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» — и тем самым дать слегка ироничную формулировку идеала универсального человека (homo universalis)[59].

Человечность (humanitas) выступала в оболочке новой куртуазности, связанной с традицией средневекового придворно-ритуального «вежества», но окрашенной теперь гуманистически. По мнению великого знатока этой науки графа Бальдассаре Кастильоне, куртуазность идеального придворного — это гуманистическая эрудированность, знание «многого и разного» на латинском и греческом языках, владение изящным слогом, умение поддержать беседу, грация, остроумие, галантность, безупречное достоинство, ответственность поведения и, что для нас важно, практическое знакомство не только с музыкой, но и с живописью[60], которую, кстати, Кастильоне, друг Рафаэля, ставил выше скульптуры. Придворная атмосфера, в отличие от деловой городской жизни, оставляла время для наслаждения искусством, заставляла разбираться в достоинствах и недостатках произведений. Взыскательность высокородных клиентов возвышала художника в его собственных глазах. «Mon ami, — говорит Франциск I Челлини, — я не знаю, какое удовольствие больше, удовольствие ли государя, что он нашел человека себе по сердцу, или удовольствие этого художника, что он нашел государя, который ему предоставляет такие удобства, чтобы он мог выражать свои великие художественные замыслы»[61].

Бернардино Пинтуриккьо. Аллегория Арифметики. Фреска люнета в Зале Свободных искусств в апартаментах Борджа в Ватикане. 1492–1494

Неизвестный художник. Рожденные под знаком Юпитера. Миниатюра из миланской рукописи «De sphaera». Ок. 1450–1460

Юпитер покровительствует торговцам и биржевикам

Но не надо идеализировать придворную атмосферу. Того же Челлини, принесшего готовый заказ, фаворитка короля заставляет бесконечно долго ждать у своего порога, в конце концов вынуждая его уйти[62]. «Развеселился» — типичное словцо, каким он дает понять читателю, что его работа доставила удовольствие тому или иному высокородному клиенту, будь то кардиналы, папы, герцоги или король Франциск I[63]. Большего он от них не ждет. И все-таки среди них все чаще встречались люди, обладавшие отменным вкусом, высоко ценившие художественный дар.

На художников падал отблеск славы государей, к созданию которой они были причастны в не меньшей степени, чем гуманисты. Под влиянием дворов постепенно менялось отношение к искусству и в городском обществе[64]. И все же придворная эстетическая атмосфера очень медленно и лишь в малой степени рассеивала общераспространенные предрассудки. Борьба за освобождение творчества от ремесленно-цеховых ограничений и за признание его равноценности «свободным искусствам» приблизится к благополучному завершению только под конец Возрождения. Чтобы это произошло, вся Европа должна будет поклониться гению Микеланджело, и сам папа Павел III будет вынужден в 1539 году специальной энцикликой освободить его от подчинения цеху римских мраморщиков[65].

Неизвестный художник. Рожденные под знаком Венеры. Миниатюра из миланской рукописи «De sphaera». Ок. 1450–1460

Венера покровительствует влюбленным, изображенным в «Саду любви»

Первым, кто объединил в своем лице художника и писателя и тем самым практически уравнял в достоинстве два этих занятия, был Джорджо Вазари. Столь смелое начинание требовало оправданий. И вот в 1568 году во втором издании «Жизнеописаний наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Вазари поведал читателям, что замысел этого труда зародился в 1546 году во время беседы в палаццо кардинала Алессандро Фарнезе в Риме, в которой принимали участие гуманист Аннибале Каро, поэт Франческо Мольца, епископ Ночерский (Паоло Джовио) и другие римские интеллектуалы. Ныне эту версию считают выдумкой[66], но в то время она, видимо, многих устраивала, потому что любителям и ценителям искусства приятно было сознавать, что статус художников возвышен с благословения такой благородной и взыскательной компании, в которую входили и представители изящной словесности. Вазари блестяще справился с задачей прославления великих художников, а победителей, как известно, не судят.

Неизвестный художник. Рожденные под знаком Меркурия. Миниатюра из миланской рукописи «De sphaera». Ок. 1450–1460

Меркурий покровительствует ремесленникам. Снизу вверх: оружейники и органный мастер; часовщики и скульптор; писец и живописец; наверху — пиршество; в центре — кухня

Знаменитых мастеров прошлых времен Вазари возвел на пьедестал, но его современникам признания недоставало. Порывая с цехами, им придется по примеру гуманистов объединяться в академии — вольные сообщества для поддержания искусств на высоте и для подготовки учеников совместными усилиями лучших мастеров, а не в одиночку, как велось исстари в мастерских — боттегах. Потребуется поощрение академий правителями, хоть и не совсем бескорыстное: пусть уж лучше праздная золотая молодежь предается художественной деятельности, лишь бы не совалась в политику. В 1571 году герцог Козимо I освободит своим декретом членов Академии рисунка, созданной усилиями Вазари, от подчинения цехам лекарей и аптекарей, мастеров камня и дерева[67]. Но это произойдет в Тоскане — самой развитой художественной области Европы, где живописцам уже в 1378 году было разрешено образовать «младшую» ветвь цеха врачей, поскольку профессия их «достигла большого значения в жизни государства»[68]. В иных странах пренебрежительное отношение к живописцам не будет изжито и в Новое время.

Неизвестный художник. Рожденные под знаком Сатурна. Миниатюра из миланской рукописи «De sphaera». Ок. 1450–1460

Сатурн, покровительствующий земледельцам, повинен в человеческой скупости, жадности, злобе, лживости, малодушии

Но было бы неверно объяснять только косностью традиций трудности, мешавшие художникам повысить свой статус. Традиции не воспринимались бы как препятствия, не появись мастера, которым оказалось в них тесно. Трудности каждый создавал себе сам. Творчество становилось индивидуальным делом, личной судьбой. Искусство перестало быть анонимным — вот самое резкое отличие искусства эпохи Возрождения от средневекового.

А ведь это удивительно, если принять во внимание, что искусство тогда не играло такой важной роли, как в Средние века[69]. То, что имена мастеров Возрождения не забывались, говорит не столько об уважении к ним, сколько о раздражении публики нараставшим стремлением художников так или иначе привлечь внимание к своей персоне. Лучше всего запоминались имена тех, кто своими амбициями раздражал публику. До Возрождения такого не слыхивали. Позднее научились относиться толерантно, придумали компромиссную зону между механическими и «свободными» искусствами — искусства «изящные», которым стали учить в академиях. Но на протяжении XIV–XVI столетий взаимная адаптация художника и общества протекала драматично. Этим Возрождение оказалось ближе, чем искусство XVII–XVIII веков, к ситуации, вновь обостренной импрессионистами. Персональность ренессансного искусства отражает не победоносное шествие талантов, а беспрецедентное взаимное напряжение художника и общества.

Из трех «изящных искусств» наиболее восприимчивой к классической древности оказалась ренессансная архитектура[70]. Не имея непосредственных сюжетных связей ни с христианской, ни с античной мифологией и литературой и находясь по этой причине в стороне от главной, словесной линии Возрождения, архитектура, в лице Брунеллески и Микелоццо, легко компенсировала обособленность от гуманистической книжной учености прямым практическим обращением к мерам и пропорциям древних, к римским ордерам, к строительству в «классической манере». Благо что величественные памятники римского зодчества не приходилось искать: чтобы их видеть, надо было совершить паломничество в Рим. Античная архитектура обязана своим возрождением не столько гуманизму, сколько самой себе: когда в 1337 году молодой Петрарка впервые увидел красноречиво молчащие развалины Рима, он возмечтал услышать у их подножия возрожденную в ее чистоте латинскую речь[71].

Казалось бы, скульптура не должна была отставать от зодчества в подражании древним. Земля Италии была так насыщена древностями, что, например, в Риме в первой половине XVI века процветал промысел «искателей»: за сущие гроши они скупали у крестьян, приходивших окапывать виноградники, старинные медали, монеты, геммы, которые затем во много раз дороже перепродавали антикварам и ювелирам; но и для этих последних дело было выгодное, потому что у них эти древности вдесятеро дороже приобретали богатые и высокопоставленные любители Античности — главным образом кардиналы[72]. Попадались, кроме того, бронзовые статуэтки, а также крупные вещи — мраморные саркофаги, вазы, рельефы, бюсты, статуи. Впрочем, последние вплоть до понтификата Юлия II (1503–1513) отнюдь не вызывали всеобщего восхищения. Знаменитый Бельведерский торс, выкопанный в начале XV века, пребывал в безвестности около ста лет. Ныне хрестоматийно известная скульптура, олицетворяющая Тибр, была «открыта» дважды: в 1440-х годах ее бегло упомянул Поджо Браччолини, но только в 1512-м ее идентифицировали и с триумфом доставили к папе. Еще более прославленный «Аполлон Бельведерский», вероятно, вернулся на свет около 1490 года, но он не упоминается в известных нам документах того времени. Больше всего повезло «Лаокоону», найденному в 1506 году при раскопках Золотого дома Нерона в Риме и незамедлительно вызвавшему бурный восторг просвещенной публики. Даже выполненные в стиле Пергамского алтаря статуи раненых и убитых воинов, обнаруженные, как известно из одного частного письма, в 1514 году, не вызвали пристального внимания[73].

Мазо Финигуэрра. Парис и Елена. Иллюстрация к «Всемирной хронике». Ок. 1460

В павильоне, задуманном и украшенном, в подражание Донателло, в античной манере, представлены античные персонажи, одетые по бургундской моде и выглядящие так, как будто Донателло никогда не существовало

На стиле ренессансных статуй и монументальных рельефов гуманистическая тема «назад к классикам»[74] сказалась не так быстро и заметно, как в использовании сюжетов из античной мифологии, в усвоении орнаментальных мотивов античной пластики и в возвращении к забытым в Средние века портретным жанрам — бюсту, медали, конному памятнику[75]. То, что некоторые ренессансные статуи (например, «Вакх» Микеланджело) демонстрируют безукоризненное владение приемами древних ваятелей, заставляет объяснять несхожесть основной их массы с антиками откровенным нежеланием ваятелей «возрождать» Античность. Они предпочитали соревноваться с ней. Вазари полагал, что Донателло «поистине может сравниться с любым античным мастером в отношении движения, рисунка, искусства, соразмерности и отделки»[76]. Челлини пренебрежительно назвал «лепщиком древностей» Приматиччо, не решившегося состязаться с ним своими руками и выставившего в Фонтенбло бронзовые копии «Лаокоона», «Спящей Ариадны», «Афродиты Книдской», «Геракла», «Дианы», «Аполлона Бельведерского». Франциск I, осмотрев эти копии, выставленные рядом с серебряным Юпитером работы Челлини, заявил, что его произведения превосходят античные[77].

И все-таки скульптура Возрождения с гораздо бо́льшим правом может быть названа антикизирующей, нежели живопись, потому что скульпторы, в отличие от живописцев, имели возможность подчинять художественную форму «правильным пропорциям». Они верили, что совершенные пропорции, секретом которых обладали древние, могут быть вновь постигнуты путем изучения сохранившихся античных скульптур и систематического наблюдения природной человеческой красоты. Образ, наделенный совершенными пропорциями, приобретал в их представлении магическую силу[78].

Из всех искусств живопись в наибольшей степени зависела от слова. С первых веков христианства она сопутствовала литургическому слову, молитве, слову священных рукописных книг. В Средние века существовало два рода живописных изображений: икона посредничала между Богом и человеком, а иллюстрация в любом виде — в миниатюре, в окаймляющих иконный образ клеймах, в мозаике, стенописи или витраже — служила наглядным указанием на определенное место Священного Писания или церковного предания[79].

В эпоху Возрождения взаимоотношения слова и изображения вошли в новую фазу. Иконный образ, изначально служивший символом присутствия Бога и святых, эволюционировал к их магическому оживлению благодаря все более обстоятельной, жизненно убедительной их характеристике. Как если бы в начале этого пути преобладали лапидарные фразы типа «Аз есмь…», а в конце — развернутые описания того же субъекта с помощью дополнительных членов предложения и гибкого синтаксиса. Икона превращалась в картину[80].

Главной же функцией ренессансной живописи стало изобразительное повествование[81]. Оно разворачивалось теперь повсюду, где в Средние века достаточно было наглядного указания на текст. Сюжетов из античной мифологии и ренессансной литературы добавилось не так уж много: в каталогах европейских музеев среди датированных картин 1480–1489 годов 95 % — на религиозные сюжеты; через 50 лет таких картин было 78 %; в целом за период 1420–1539 годов картины на религиозные сюжеты составляют 87 %[82]. Но живопись уже не довольствовалась служебной ролью указательницы на тексты. Она вступила в соревнование со словом. Это был симптом принципиально нового отношения художников к каноническим текстам, ведущего всякий раз к индивидуальному их прочтению. Текст давал художнику канву, придерживаясь которой он изображал сюжет по-своему[83]. В профессиональный жаргон живописцев и скульпторов, пустившихся вслед за ними изготовлять рельефные картины, вошло словцо «история», в нынешнем значении — «многофигурная картина».

Живописная «история» давала зрителям исчерпывающую информацию о том или ином библейском или агиографическом сюжете, чтобы они чувствовали себя свидетелями, если не участниками изображенного события. Поэтому мысль их устремлялась теперь в большей мере не на попытку представить, «как это было» — об этом позаботился живописец, — а на постижение смысла и значения события. И об этом живописец тоже должен был позаботиться, иначе свободное осмысление «истории» могло войти в противоречие с духом и буквой вероучения. Характером воздействия на зрителей изобразительное повествование похоже на проповедь, уснащенную яркими картинами избранных фрагментов Писания и убедительными примерами «из жизни»[84].

Стремясь сделать «историю» убедительной, ренессансные живописцы обращались к различным источникам. За долгие годы обучения в мастерской учителя все они приобретали крепкие профессиональные навыки. У каждого был свой житейский опыт, запечатленный в памяти или в зарисовках. Они присматривались к действиям актеров, танцоров, наездников и фехтовальщиков, к жестикуляции и мимике немых, монахов-молчальников, проповедников[85]. «Насколько нам хватает способностей, мы должны стремиться, дабы во всем, в чем нам подает пример природа, создавать ее подобие… Так художник прилагает старание, чтобы написанная фигура, которая сама по себе есть не что иное, как небольшое количество краски, искусно нанесенной на дощечку, была подобна той, которую создает природа» — это требование «подражания природе», впервые сформулированное Боккаччо, неустанно повторялось и в XV веке[86].

Но ренессансное «подражание природе» не имело ничего общего с подражанием древним[87]. Живописцы ясно это осознавали и получили лишнее тому подтверждение, когда в Риме в начале 1480-х годов были обнаружены гротески — декоративные росписи, представляющие собой переплетения растительных побегов, эфемерной архитектуры, маленьких чудищ, масок, музыкальных инструментов, фигурок полумужчин и полуженщин. Но если бы и таинственные, тревожные, завораживающие сцены виллы Мистерий в Помпеях были открыты не в XVIII, а в XV веке, то и эта живопись тоже не показалась бы ренессансным мастерам родственной их представлениям об античном искусстве.

Был, правда, у сочинителей живописных «историй» еще один источник вдохновения, который на первый взгляд мог бы приблизить их к античной живописи, — сведения о произведениях искусства у таких античных авторов, как Плиний Старший и Павсаний, а также экфрасисы, популярный в эпоху позднего эллинизма жанр описаний реальных и вымышленных картин. Можно было, например, попробовать по совету Леона Баттисты Альберти воссоздать утраченную картину Апеллеса «Клевета» по ее описанию, оставленному Лукианом[88]. Или воспользоваться экфрасисом какой-нибудь из мифологических картин, якобы виденных Филостратом Старшим в Неаполе[89]. Но хотя гуманисты и удостаивали то того, то другого из живописцев лестного сравнения с великим Апеллесом, похвала эта не многого стоила не только из-за частого употребления, но и потому, что словесное описание вообще не заменяет непосредственного знакомства с картиной. Так никто и не узнал, какова была на самом деле живопись Апеллеса и его знаменитых предшественников — Полигнота, Зевксиса, Паррасия.

Если что-нибудь античное и «возрождалось» усилиями живописцев XV–XVI веков — так это в первую очередь архитектура. Благодаря изобретенной Филиппо Брунеллески прикладной перспективе — простому и удобному методу получения иллюзии трехмерного пространства на плоскости — везде, где только можно было представить сцену в рукотворном окружении, живописцы, на зависть зодчим, придумывали архитектурные декорации в «классической манере», наилучшим образом упорядочивая с их помощью пространство своих «историй». У Пьеро делла Франческа и его учеников появился даже особый жанр — чисто архитектурная, без единого персонажа, перспектива вымышленного «идеального» города. Такая любовь к архитектурным мотивам вызвана не только заботой об убедительности изображаемых сцен. Занятия перспективой — наукой, которая якобы ставила работу живописца на математическую основу, — важный аргумент в борьбе художников за равенство живописи со «свободными искусствами»[90].

Фигуры же в живописи Кватроченто долго оставались неклассическими[91], несмотря ни на спорадические находки греческих или этрусских расписных ваз, ни на изредка обнаруживаемые росписи этрусских гробниц, ни даже на известные итальянским мастерам раннехристанские росписи и мозаики, которые сохранили многие элементы античных традиций. По мнению Вазари, даже в середине XV века античные древности «не были еще открыты в достаточном количестве»[92]. Надо было дождаться Рафаэля, достигшего в «Афинской школе» полной гармонии архитектурного и пластического содержания картины. Но в этом идеальном образе Античности афинские философы не узнали бы себя. Греческий мастер написал бы их иначе. Не было бы у него ни сценической коробки с единственной точкой зрения, ни равномерно разлитого света, ни этой важной медлительности фигур, ни неукоснительного их уменьшения по мере удаления от передней кромки. У грека все было бы воздушно, пламенно, свободно, легко. Но такой живописи не суждено было возродиться.

Высокое Возрождение в искусствах совпало по времени с закатом гуманизма. После 1494 года, поставившего под сомнение способность ренессансного человека отразить хорошо подготовленное военное вторжение так, как, может быть, удалось бы это Александру Македонскому или Цезарю, гуманизм быстро обесценил себя отвлеченной книжностью, латинской словоохотливостью, своей несовместимостью с новой политической, экономической, военной, идеологической ситуацией[93].

Искусство в те годы оказалось богаче и нужнее словесности. Когда земля покачнулась под ногами ренессансного человека, повысилась в цене магическая способность искусства укреплять в людях веру в самих себя. Искусство Высокого Возрождения сосредоточивалось на существенных свойствах предметов, чуждаясь всего обыденного, сомнительного, случайного, преходящего. Оно было высокомерно в буквальном смысле слова: будучи само создано по высокой мерке, оно властно изымало человека из жизненного потока и расщепляло его бытие на «высокое» и «низкое», так что тот, кто искал в нем спасения, вынужден был противополагать его жизни. До 1527 года, пока гордость ренессансных людей, этих самозваных наследников Древнего Рима, не была растоптана ландскнехтами Карла Бурбона, быстро взявшими Рим и учинившими там ужасающий разгром, — до этой трагедии искусство Высокого Возрождения было еще в силах, наперекор действительности, внушить своему зрителю уверенность, что он, зритель, мог бы быть равным среди евангельских апостолов Леонардо, языческих философов Рафаэля, ветхозаветных пророков Микеланджело. Но даже в эту пору возвышения живописи над словом художники флорентийско-римского круга все еще часто следовали, пусть и своевольно, словесным программам, составленным гуманистами.

Радикальное изменение в истории взаимоотношений изобразительного искусства со словом произошло в эти годы в Венеции, где появился и вошел в моду новый вид живописи — камерная станковая картина с ее зыбкой пасторальной семантикой и неопределенным сюжетом. Хотя гегемонию слова в искусстве давно уже подрывала живопись, не нуждавшаяся в слове, «говорившая» сама собой больше, чем можно высказать словами, — портреты, росписи свадебных сундуков — кассоне, фрески дворцов, замков, вилл, изображающие галантные развлечения аристократов или разнузданные пляски обнаженных танцоров и танцовщиц[94]; хотя слово сдавало свои позиции и в области рисунка, который постепенно превращался в самостоятельный вид искусства, все-таки для последующей истории искусства самым важным итогом Возрождения оказалось рождение станковой картины. В станковой картине живопись нашла наконец для себя ту нишу, в которой ей была обеспечена свобода от слова. Благодаря этому она обособилась от служебных функций — литургических, иллюстративных, дидактических, мемориальных, документальных, декоративных — и стала предметом незаинтересованного суждения, то есть эстетическим предметом как таковым.

Станковая картина — украшение дома, чей хозяин богат, образован, знает толк в удовольствиях, а главное, не хочет, чтобы что-либо связывающее его с общественной жизнью проникало в его частный мир. Станковая картина могла появиться только вместе с появлением частного человека, который осознает свою частность, дорожит ею, оберегает ее неприкосновенность. Ренессансная страсть к самоутверждению не заставляет его очертя голову бросаться на завоевание внешнего мира любой ценой. Ничуть не утрачивая энергии и предприимчивости, он четко отделяет себя самого от своих общественных амплуа. Во внешнем мире он трезвый и опытный функционер, но его настоящая страсть — это его дом, его частный мир. У него, как потом у англичан, психика островитянина-мореплавателя; правда, его дом — не «крепость», а островок блаженства. Отлично ориентируясь в современной экономике и политике, он сознает ограниченность человеческих возможностей в этом необъятном бурном море. Он скептик.

Но он не похож на своих флорентийских сверстников Макиавелли и Гвиччардини. Те, с горечью убеждаясь в беспочвенности и обманчивости ренессансных идолов и идеалов, не щадили себя в мучительных попытках спасти агонизировавшую республику. А венецианский патрициат, эти Гримани, Корнаро, Марчелло, Контарини, Вендрамин, не имея привычки принимать желаемое за действительное, не прочь были и помечтать, но только не в стоически переживаемом изгнании, не в бесконечных служебных скитаниях и передрягах, не в проектах усовершенствования правления, а на досуге, созерцая в своих кабинетах картины с ничего не делающими юношами и прекрасными обнаженными женщинами среди замерших в блаженстве лугов и рощ.

Станковая картина — это небольшое магическое окно в «золотой век», который не наступит никогда, потому что он существует вне времени — в вечности, мимо которой течет жизнь. Станковая картина ненавязчива, она никому ничего не внушает, никого ни к чему не принуждает, не перегружает тяжелыми или слишком острыми впечатлениями. Она послушна своему счастливому обладателю и без сопротивления принимает любые фантазии на свой счет. Без ущерба для ее смысла и красоты станковую картину можно убрать или перевесить на другое место. Весь смысл ее существования — давать отраду своему хозяину.

Однажды обретя свободу от слова, станковая картина утратить ее уже не могла. Отныне всякая попытка подчинить картину слову вновь сближала живопись то с иконой, то с изобразительным повествованием. Но опять спросим себя: разве что-либо античное возродилось в станковой картине? Античные божества? Они никогда не исчезали из европейского искусства[95]. Да и в том, как изображал Венеру или нимф, как включал их в пейзаж отец станковой картины Джорджоне, нет ничего общего с памятниками античной живописи или скульптуры.

Итак, в эпоху Возрождения ближе всего к Античности подошла словесность, а из искусств — архитектура. Скульптура вела себя непоследовательно, живопись же остановилась поодаль. Между тем для наших современников все обстоит ровно наоборот: Возрождение — это, конечно, сокровищница шедевров живописи. К ним мы присоединим целый ряд замечательных скульптур, можем припомнить и несколько красивых построек. А вот о литературе той поры у нас самое смутное представление. Петрарка, Боккаччо, Саккетти, Мазуччо, Понтано, Пульчи, Боярдо, Лоренцо Медичи, Полициано, Саннадзаро, Макиавелли, кардинал Бибиена, Бембо, Ариосто, Джованни Ручеллаи, Кастильоне, Триссино, Банделло, Виттория Колонна, Страпарола, Фоленго, Аретино, Фиренцуола, Беолько, Берни, Гаспара Стампа, Джамбаттиста делла Порта, Гварини, Тассо, Бруно, даже самые замечательные тексты художников — Альберти, Леонардо, Микеланджело, Челлини, Вазари — кто их сегодня читает, кроме специалистов?

Инверсия, в силу которой Возрождение ныне отождествляется в первую очередь с живописью — искусством, на деле менее всего связанным с «возрождением древних веков», вызвана тем значением, какое приобрела станковая картина в Новое время. В Венеции, где «человечность» впервые отделилась от общественных функций человека-гражданина, перестала выставляться напоказ и ушла в частный быт, станковая картина помогла утвердиться новому индивидуалистическому образу жизни. С тех пор судьба станковой картины прочно соединилась с буржуазным комфортным жилищем (home) и вообще со всей сферой эстетического. Ее значение возросло особенно в протестантской Голландии, где при отсутствии спроса на религиозную живопись расцвели все жанры станковой картины, какие существуют и поныне. В Новое время живопись стала станковой по преимуществу, а станковая картина превратилась в атрибут буржуазного комфорта и причастности к эстетическим ценностям. Через эту призму и на Возрождение начали смотреть главным образом как на эпоху создания великолепных картин.

Этому в сильнейшей степени способствовало развитие полиграфии и повсеместное распространение репродукций, на которых оригиналы предстают в отрыве от окружающей среды, зато без искажений, вызванных их неудобным расположением или недостаточным освещением. В книге, на листе из альбома, на открытке, на постере, на интернетной странице любое живописное произведение, будь то икона, алтарь, монументальная роспись или миниатюра, смотрится как небольшая станковая картина. Конечно, ознакомление с оригиналом на месте и киносъемка памятника вносят коррективы в эти впечатления. Но до тех пор, пока буржуазный комфорт не упадет в цене, пока не потеряют актуальность эстетические ценности, впервые осознанные в качестве таковых ренессансными людьми, пока полиграфия не перестанет быть для большинства наших современников основным средством ознакомления с искусством, — отношение к Возрождению как эпохе преимущественно «живописной» не изменится.

Благодаря распространению репродукций и развитию туризма нынешние знатоки и любители искусства зачастую осведомлены о художественных памятниках любой школы того времени гораздо лучше, чем сами ренессансные мастера. Многие из наиболее популярных ныне произведений находились в монастырях, в церковных ризницах, в частных капеллах и были поэтому доступны только ограниченному, иногда очень узкому кругу лиц, причем круги эти редко пересекались. Еще более замкнутое существование выпадало иногда на долю произведений, находившихся за дверями частных домов[96]. Поэтому, прежде чем выдвигать гипотезы о том, что художники заимствовали друг у друга, приходится спрашивать, могли ли они хотя бы однажды увидеть то, что́ кажется нам предметом заимствования. Не надо забывать, что до появления в первой четверти XVI века репродукционной гравюры у них были весьма ограниченные возможности для обмена идеями и мотивами, — и тогда достижения каждого из них поднимутся в цене.

Хотя слово «Возрождение» неверно передает то, что происходило в искусстве XIV–XVI веков, оно закрепилось за этой эпохой, так что бороться с устоявшейся традицией нет смысла. Отказываясь видеть в искусстве эпохи Ренессанса возрождение Античности, мы отнюдь не принижаем его ценность. Напротив, настаиваем на его самобытности. Античность не возродилась. Родилось новое, творчески оригинальное искусство.

Погибшее искусство

Привилегированное положение придворного художника или городского живописца обеспечивалось постоянной заинтересованностью власти в эффектном художественном оформлении режима, в наглядной пропаганде его подлинных и мнимых преимуществ. Соперничая друг с другом, сильные мира сего не жалели средств на устройство великолепных празднеств, рассчитывая, что опустошение казны окупится любовью и преданностью подданных, а главное — высоким престижем во внешней политике. Для тех, кто держал власть в руках, праздники были не досужим развлечением, а самым эффективным инструментом правления. Великолепие стало государственной добродетелью[97]. Создавалось оно художниками.

Из количественного соотношения сохранившихся памятников искусства можно было бы заключить, будто в то время светского искусства было мало: оно, мол, едва только начинало пробиваться сквозь церковные препоны. Такое впечатление возникает оттого, что до нас дошла лишь малая толика богатейшего светского искусства Возрождения. Основная его масса создавалась не на века. Главной областью деятельности художников вне церковного искусства было украшение торжественных въездов государей в города в качестве триумфаторов или почетных и желанных гостей; оформление коронационных и дипломатических церемоний; праздничное убранство городов по случаю рождений, бракосочетаний, юбилеев высочайших особ и побед оружия; устройство костюмированных турниров, постепенно уходивших с площадей в архитектурный комплекс дворца — сначала во двор, затем на крытую сцену, где они превратились в чисто театральные зрелища, прославлявшие хозяина дворца[98]; украшение званых обедов и ужинов; постановка придворных маскарадов, балетов, драматических спектаклей; устройство карнавальных шествий и кавалькад. В большинстве случаев основой праздничных декораций были исполненные в натуре архитектурные фантазии художников, опережавшие практику самых смелых зодчих Возрождения. Именно декорациями празднеств, а не реальной архитектурой навеяны ренессансные архитектурные формы в живописи Кватроченто[99].

Все это было искусство «на час». О его характере до 1500 года теперь можно иметь смутное представление по случайно сохранившимся описаниям. О праздничном облике улиц, площадей и дворцов XVI века известно уже больше, благо в это время возник новый способ пропаганды монаршего великолепия — издание книг с описаниями праздников и тщательно выполненными гравюрами, подчас рассылавшихся, на зависть другим дворам Европы, еще до открытия праздника. К 1600 году уже ни один большой праздник не оставался без публикации, их иллюстрирование стало нормой, объем этих отчетов доходил до дюжины томов[100].

Джорджо Вазари. Фейерверк в канун Дня св. Иоанна Крестителя на площади Синьории. Фреска в палаццо Веккьо во Флоренции. Ок. 1560

Пионером в стилизации собственного триумфа на древнеримский манер был Каструччо Кастракани — тиран города Лукки, постоянно терроризировавший всю Тоскану. В 1326 году ему пришло в голову въехать в свой город из очередного победоносного похода на колеснице, предваряемой шествием пленников[101].

С большой помпой совершались многомесячные коронационные походы германских императоров через всю Италию в Рим и обратно. В глазах итальянских государей эти незваные гости с их бесчисленной свитой оправдывали свое обременительное присутствие тем, что у них можно было купить привилегии: превратиться из тирана в герцога, получить подтверждение династических прав незаконнорожденного отпрыска. За их маршрутами внимательно следили поэты-гуманисты, ибо в обычае у неравнодушных к посмертной славе императоров было увенчивать поэтов лаврами, а иногда и награждать их практически бесполезными, но тешившими тщеславие патентами на графский титул[102]. Разумеется, такого рода церемонии обеспечивали работой и местных художников.

Но в полном смысле слова новую, ренессансную эпоху в организации триумфальных торжеств открыл Альфонсо V Арагонский. В 1443 году он въехал в Неаполь, отбитый им у короля Рене I Анжуйского, через специально проделанную брешь в стене и проследовал через весь город до собора, как древнеримский триумфатор, на высоченной, сплошь вызолоченной квадриге, запряженной белыми лошадьми, под балдахином, который несли над ним двадцать патрициев. За квадригой следовали колесницы с Фортуной и с Юлием Цезарем, который восседал, увенчанный лаврами, над вращавшимся земным шаром и стихами объяснял значение показанных королю аллегорий. Затем был инсценирован потешный бой каталонцев и турков. Наконец, появилась громадная башня, дверь ее охранял ангел с мечом, а наверху стояли четыре добродетели, поочередно воспевавшие доблести короля[103].

Во второй половине XV века самым церемонным, блистательным, пышным двором в Италии считался феррарский. В 1453 году герцога Борсо д’Эсте, явившегося в Реджо для поклонения местным святыням, встретил у ворот св. Просперо, паривший в воздухе под сенью балдахина, поддерживаемого ангелами. Музицировавшие ангелы, вращавшиеся под балдахином, попросили у святого и передали герцогу ключ от города и скипетр. Появилась движимая скрытыми лошадьми колесница с высоким золотым троном, за которым стояла Юстиция с пажом-гением. Выслушав речи этой дамы и ее пажа, герцог Борсо поднялся на трон. Вторая колесница, запряженная единорогом, везла богиню Милосердия, за нею сам собой двигался корабль. Перед собором Св. Петра шествие остановилось. Св. Петр в сопровождении двух ангелов на гирляндах спустился с фасада к герцогу, покрыл его голову лавровым венком и вернулся наверх. Рядом высились две колонны с изваяниями Веры и Идолопоклонства. Как только Вера поприветствовала герцога, колонна Идолопоклонства рухнула. После литургии герцог опять занял место на троне, и три ангела, спустившиеся с ближайшего строения, передали ему с пением пальмовые ветви — эмблему мира[104].

Орацио Скрабелли. Морское сражение во дворе палаццо Питти в честь бракосочетания великого герцога Тосканского Фердинанда и принцессы Кристины Лотарингской. 1589

Начиная с 1480-х годов в Ферраре приурочивались к сезону карнавальных празднеств придворные театральные постановки. На празднике, устроенном в 1502 году в Большом зале дворца, посередине было оставлено место для танцев, а вокруг были возведены помосты в виде театра. Герцог Эрколе I велел внести под звуки труб трапезу на больших серебряных блюдах, всего более ста подносов, и обнести их вокруг зала для лучшего обозрения. Во время перемены была представлена мифологическая пародия Плавта «Амфитрион» с небесным сводом, посередине коего открывался круг с планетами, вращавшимися под перезвон и ангельское пение[105]. Однако сами античные комедии большого энтузиазма у придворной аудитории не вызывали. Зрители оживлялись во время «интермецци» — музыкальных, танцевальных, буффонных вставок между актами комедии; развлекались выдумками художников — парадной и красочной обстановкой, костюмами, машинерией, бутафорией. Декорация, представлявшая собой городскую улицу с выходящими на нее фасадами домов и расположенной на заднем плане городской панорамой, во время представления не менялась. Но она менялась от представления к представлению. И каждый раз обновлялись или возводились заново театральные постройки, оборудовались места для нескольких тысяч зрителей, шились костюмы для сотен исполнителей, бо́льшая часть которых была занята в «интермецци»[106]. Художники-постановщики были столь изобретательны, что Лодовико Ариосто позаимствовал у них ряд самых фантастических и интеллектуально изощренных мотивов своего «Неистового Роланда»[107].

Джорджо Вазари. Сарацинская джостра на Виа Ларга. Фреска в палаццо Веккьо во Флоренции. Середина XVI в.

Больше других итальянских княжеств Феррара была причастна к общеевропейскому феномену рыцарского возрождения, наступившему с первыми годами XVI века и продолжавшемуся чуть более полувека[108]. В 1560-х годах, при герцоге Альфонсо II, здесь ставились серии театрализованных турниров, в которых сложный символический замысел осуществлялся с использованием хитроумной машинерии в сопровождении стихов, диалогов и монологов, вокала и инструментальной музыки в масштабах, предвосхищавших оперу[109].

Фантастической прелестью обладали венецианские празднества, проходившие главным образом на воде. Во время встречи феррарских принцесс в 1491 году появлению «Буцентавра» — огромной, роскошно украшенной парадной галеры дожа[110] — предшествовало множество кораблей с коврами и гирляндами, наполненных костюмированной молодежью; на летательных машинах парили в воздухе гении с атрибутами богов; внизу плыли тритоны и нимфы; везде пение, благоухание и распущенные, шитые золотом знамена. За «Буцентавром» следовала такая масса барок всякого рода, что на милю кругом не было видно воды. В 1541 году в венецианский праздник Увековечения (Sempiterni) двигалась по Большому каналу круглая «вселенная», в открытой внутренности которой происходил великолепный бал[111]. Тинторетто и Веронезе в 1574 году украшали арки и лоджии, сооруженные Палладио по случаю проезда через Венецию сына Екатерины Медичи Генриха III на пути его позорного бегства из Польши во Францию[112].

Но славой лучших festaiuoli, как называли в Италии устроителей празднеств, пользовались флорентийские художники[113]. После Собора 1439 года и посещения Флоренции византийской делегацией во главе с императором Иоанном VIII здесь больше, чем где бы то ни было, полюбили экзотические образы и ориентальные темы. На Иванов день 1454 года народ видел кавалькаду с участием Моисея, пророков и сивилл, сопровождаемых Гермесом Трисмегистом. В 1459 году десятилетний Лоренцо Медичи (будущий Il magnifico — Великолепный) блистал на восточном празднике, устроенном на площади Синьории, в тюрбане с золотыми перьями, украшенном «четверочастно на турецкий лад»[114].

По мере того как правление Медичи во Флоренции при сохранении республиканских форм превращалось, по существу, в династическое, городские и придворные празднества становились все более важной стороной политики. В мире, где правили Валуа и Габсбурги, возводившие свою родословную по меньшей мере к Карлу Великому, банкирам и купцам Медичи места не предусматривалось. Они должны были сами завоевывать престиж в глазах коронованной Европы[115]. «Одни празднества сменялись другими, и на них то происходили воинские соревнования, то давались представления, в которых изображались какие-либо героические дела древности или триумфы великих полководцев»[116].

Из флорентийских турниров этого времени самым знаменитым была джостра, устроенная Лоренцо и его братом Джулиано в 1475 году у церкви Санта-Кроче в честь союза Флоренции, Венеции и миланского герцога Галеаццо Марии Сфорца против коалиции Ферранте Неаполитанского и папы Сикста IV. Костюмы, выполненные «с роскошью и фантазией, контрастирующей со скромностью повседневной одежды флорентийцев», придавали празднествам причудливый колорит. Художники и портные старались не отставать от бургундских мод, из которых они взяли пышные плюмажи, блестки и золотое шитье, соединив все это с ориентальными элементами. «Феерия одежд — самый блестящий вклад Флоренции в поэтику празднеств»[119].

Неизвестный художник. Рыцарский турнир в Нижнем дворе Бельведера в Ватикане. 1565

Сам Лоренцо Великолепный играл активную роль в подготовке праздников; ему принадлежит множество карнавальных песен. Во время его свадьбы с Клариче Орсини в 1469 году часть улицы, внутренний дворик, сад и несколько залов палаццо Медичи были превращены в единое праздничное пространство. Вокруг знаменитого донателловского «Давида» во внутреннем дворике ярусами были выставлены большие блюда и кубки[117]. В течение ряда дней давались балы с модными танцами, пиры и представления древних трагедий и комедий, были показаны кавалерийское сражение в открытом поле и взятие штурмом города[118].

Аполлонио ди Джованни. Акробаты и борцы. Фрагмент. Середина XV в.

Непревзойденным festaiuolo был Леонардо да Винчи, которому, правда, не довелось проявить этот свой талант в родном городе. С 1482 года он работал в Милане у герцога Лодовико Моро, чей двор к концу XV века сравнялся в богатстве и блеске с феррарским. Герцог тратил огромные суммы на покупку драгоценных камней, устройство пышных зрелищ, содержание целой армии слуг, конюхов, поваров. Здесь пел великолепный хор фламандских певцов, при дворе нашли пристанище многие музыканты из Германии. Сюда стекались маги и астрологи. К свадьбе герцогского племянника Джангалеаццо и Изабеллы Арагонской в 1490 году Леонардо соорудил «парадизо» — вращавшуюся сцену со знаками зодиака. Всякий раз, как та или иная планета приближалась к невесте, из шара выходил древнеримский божок и пел стихи, сочиненные придворным поэтом. Под музыку появлялись три грации и семь добродетелей, которые восхваляли невесту[120]. Когда в Милан вступил французский король Карл VIII, его встречал сооруженный Леонардо лев. Царь зверей ступил несколько шагов, грудь его разверзлась, и он оказался весь полон лилий — цветов королевского дома Валуа[121]. К встрече королевского наместника Леонардо построил гору; раскрываясь, она позволяла заглянуть в царство Плутона. При въезде в Милан Людовика XII в 1512 году Леонардо воздвиг арку с живописными изображениями побед короля и его конной статуей. Под аркой прошла процессия в древнеримских одеждах с триумфальными колесницами. На одной восседала Победа, поддерживаемая Отвагой, Благоразумием и Славой; другая представляла живую картину — Юпитера, Марса и опутанную сетью Италию; третья была нагружена трофеями[122].

Прославился своей необыкновенной и прихотливой выдумкой во время карнавальных праздников флорентийский живописец Пьеро ди Козимо — один из первых изобретателей маскарадов в виде триумфов. В толпе масок, пеших и конных, являлась громадная колесница фантастической формы, а на ней какая-нибудь аллегория или мифологическая сцена. Например, Ревность с четырьмя лицами в очках; четыре темперамента — сангвиник, холерик, флегматик и меланхолик с их планетами Венерой, Марсом, Луной и Сатурном; Мудрость, господствующая над Надеждой и Страхом, лежащими перед ней скованными; четыре элемента — воздух, огонь, вода и земля; ветры; времена года; возрасты; три парки; Вакх с Ариадной; Парис с Еленой и т. д. Или являлся некий хор — нищие бродяги, охотники с нимфами, кающиеся души немилосердных женщин, пустынники, астрологи, черти, торговцы тем или иным товаром[123]. Вазари рассказывает об отменном удовольствии, доставленном однажды, около 1510 года, Пьеро ди Козимо благородным молодым флорентийцам, которым были «удивительно по вкусу страшные вещи, если только сделаны они с толком и искусно». «Речь идет о колеснице Смерти, самым тайным образом сооруженной им в Папской зале (в доминиканском монастыре Санта-Мария Новелла. — А. С.) так, что никто и не подозревал об этом, но потом все сразу всё увидели… Была это огромнейшая триумфальная колесница, влекомая буйволами, вся черная и расписанная мертвыми костями и белыми крестами. А на верху колесницы стояла огромнейшая Смерть с косой в руке, кругом же на колеснице стояло много гробов с крышками, и повсюду, где триумф останавливался для песен, они открывались и из них выходили обряженные в черную холстину, на которой были намалеваны белым по черному все кости скелета на руках, на груди, на бедрах и на ногах, и когда издали появлялись эти факельщики с масками в виде черепов… то это не только выглядело весьма естественно, но вид этого наводил страх и ужас». Вазари слышал от Андреа дель Сарто, ученика Пьеро ди Козимо, что выдумано это было как предзнаменование возвращения во Флоренцию семейства Медичи, «ибо во время этого триумфа они были еще изгнанниками и как бы мертвецами, которым вскоре предстояло воскреснуть»[124].

Вид Венеции. 1704

И в самом деле, Медичи вернули себе власть над Флоренцией, и в 1513 году, желая отпраздновать избрание на папский престол Джованни Медичи (Льва X), они устроили триумфальное шествие двух спорящих сторон. Общество «Алмаз» представило три возраста человека, а общество «Хворост», взявшее верх великолепием своей процессии, продемонстрировало семь колесниц. Первая изображала век Сатурна и Януса, за ней следовало пять живых картин из истории Рима от Нумы Помпилия до Траяна, а последняя колесница представляла триумф «золотого века», написанный Понтормо и украшенный фигурами добродетелей и рельефами работы Бандинелли. Посреди колесницы помещался громадный золотой шар, на котором был распростерт труп в ржавых железных доспехах. Из бока этого трупа выходило вызолоченное нагое дитя — символ возрождения «золотого века» и конца века «железного», чем мир был обязан вступлению Льва X на престол[125].

Публика жаждала зрелищ. Подвластные Флоренции города, ежегодно подтверждавшие присягу верности, прежде ограничивались подношением подарков — драгоценных материй и восковых свечей; теперь же купеческая гильдия снаряжала десять колесниц не столько затем, чтобы везти эту дань, сколько чтобы ее символизировать. Украшением колесниц занимались Андреа дель Сарто и Понтормо. Колесницы с данью и трофеями проезжали теперь по улицам при каждом торжественном случае[126].

Готовясь в 1515 году к визиту Льва X, флорентийцы «затеяли для приема его величайшие празднества и великолепное и пышное убранство с таким количеством арок, фасадов, храмов, колоссов и прочих изваяний и украшений, что ничего более пышного, богатого и красивого никогда еще не сооружалось». Тогда же был представлен маскарад «Триумф Камилла» и прошли турниры, специально для которых создавались великолепные одеяния и доспехи[127]. Главные работы выполнили Франческо Граначчи и Андреа дель Сарто с помощью Россо и Понтормо.

Семь раз посещал Италию император Карл V. Во время его въезда в Болонью для коронации в 1529 году городские ворота были украшены медальонами с изображениями Цезаря, Августа, Веспасиана и Траяна, конными статуями Камилла и Сципиона и статуями других римлян, прославившихся воинским искусством и умом. От ворот города к церкви Сан-Петронио Карл V следовал по пути, украшенному двумя арками в дорическом стиле, со множеством картин и статуй, символически изъяснявших роль императора, какой она представлялась папе Клименту VII. Они напоминали Карлу V о тех государях, которые зарекомендовали себя покровителями папского престола и защитниками веры. Здесь были статуи Карла Великого, императора Сигизмунда, Фердинанда Арагонского и императора Константина. Среди сцен из жизни последнего было, в частности, изображение Константина, подносящего императорскую корону и скипетр папе Сильвестру[128].

Сандро Боттичелли. Эпизод из новеллы о Настаджио дельи Онести из «Декамерона» Джованни Боккаччо (день V, новелла 8). 1482–1483

Роспись свадебного сундука, заказанного по случаю свадьбы Лукреции де Пьеро Бини и Джаноццо Пуччи во Флоренции в 1482 г.

После взятия Туниса и освобождения из рабства двадцати тысяч христиан Карл V в 1535–1536 годах с триумфом проследовал с юга на север через всю Италию. Его торжественные въезды — это эксплуатация имперской мифологии с размахом, небывалым после Римской империи: глобусы, картины космоса, боги и богини, герои и героини, покорные континенты, реки и народы — все это уснащено латинскими изречениями, славящими августейшее величие[129]. Особенно великолепен был въезд Карла V во Флоренцию в 1536 году, когда триумфатор выдавал свою дочь Маргариту Австрийскую замуж за герцога Алессандро Медичи. Город был украшен аллегорическими статуями, надписями-девизами, архитектурными перспективами и триумфальными арками со статуями и гризайльными (написанными серым по серому) имитациями рельефов. Посеребренная скульптурная группа «Геркулес и гидра» и статуя Мира напоминали флорентийцам о недавней победе Медичи над восставшей Флоренцией. По дороге к центру города, у моста на площади Санта-Тринита, Карл V должен был увидеть самого себя в виде конного монумента. Статую не успели доделать, и на площади был поставлен только конь, которого едва успели покрыть оловом по сырой еще глине[130].

Когда преемник убитого через несколько месяцев Алессандро, герцог Козимо I Медичи, встречал в 1565 году Иоанну Австрийскую, невесту своего сына Франческо, коллектив архитекторов, скульпторов и живописцев, возглавляемый Вазари, осуществил ученую программу, разработанную по указанию герцога гуманистом Боргини и послужившую прецедентом для приема других медичейских невест. Вначале шествие должно было пройти под аркой, посвященной Флоренции, за которой находилось изображение Гименея; затем на пути стояла арка, прославлявшая семейство невесты; далее — амфитеатр, где восхвалялось семейство жениха; три последние арки говорили о мудром и великодушном правлении герцога Козимо: первая посвящалась Вере, вторая — Гражданскому Благоразумию, третья — Общественному Спокойствию. Уличный декор был выдержан в монохромной античной манере. Флоренция превратилась на время в страну гуманистических грез: горожанам казалось, что они идут по Древнему Риму в апогее его величия. Реальная ренессансная архитектура никогда не достигала такого эффекта[131]. В том же году были показаны «интермецци» со сценарием Вазари, придумавшего небесные видения и широко использовавшего люки для появления на сцене демонов и бутафорских гор. Спектакль шел в Зале Чинквеченто в палаццо Веккьо, который до 1586 года был местом постановки всех больших медичейских праздников. Вазари возвел там амфитеатр для зрителей, отдельную ложу для герцога и впервые применил падающий занавес. На этот раз «интермецци» обрели тематическое единство: разыгрывались эпизоды из истории Амура и Психеи, чье воссоединение служило прообразом свадьбы Иоанны Австрийской и Франческо Медичи[132]. После свадьбы, в 1566 году, был устроен праздник «Генеалогия языческих богов», для которого Вазари придумал по программе Боргини двадцать одну колесницу и сотни костюмов: весь Олимп спускался на землю в триумфальной процессии в честь новобрачных. Когда жених и невеста входили в церковь Сан-Спирито, перед ними предстало видение космоса Данте[133].

Бернардино Пинтуриккьо. Помолвка императора Фридриха III и Элеоноры Португальской. Фрагмент фрески из цикла о жизни Пия II. Ок. 1505

В центре — епископ Энео Сильвио Пикколомини, будущий папа Пий II

Все эти торжества померкли, однако, перед ошеломляющим праздником в честь бракосочетания великого герцога Тосканского Фердинанда в 1589 году. После торжественного въезда невесты, Кристины Лотарингской, было разыграно потешное морское сражение на превращенном в бассейн дворе палаццо Питти, и в течение трех недель шли непрерывной чередой турниры и спектакли «Маскарада рек»[134].

Апогеем праздника были «интермецци» в построенном за три года до того Театре Медичи во дворце Уффици, ставшие переломным моментом в истории оперы и вообще театрального искусства. Для этого спектакля было сшито 286 костюмов, каждая деталь которых была обдумана гуманистом и меценатом графом Джованни Барди и прорисована придворным архитектором и инженером Буонталенти. Каждое платье было археологическим шедевром, каждый атрибут основывался на каком-нибудь классическом прецеденте. В первом «интермеццо» около трех тысяч зрителей увидели на усыпанных звездами небесах «Гармонию сфер». Восемь Платоновых сирен вместе с сиренами девятой и десятой сфер сидели на облаках, рассказывая, как они спустились с небес, чтобы воспеть невесту. В центре восседала на троне Необходимость с алмазным космическим веретеном. Ей прислуживали три парки, а по сторонам клубились облака, несущие семь планет и Астрею, чье пришествие на землю было знаком возвращения «золотого века». Выше виднелись двенадцать героев и героинь, воплощавших добродетели Кристины и Фердинанда. Сирены и планеты вступали в диалог, выражающий радость космоса по поводу столь благоприятного альянса, и, по мере того как облака поднимались, сцена озарялась солнечными лучами, а наверху наступала ночь. Во втором «интермеццо» в саду среди апельсиновых и лимонных деревьев происходило состязание между музами и пиеридами. Уступив первенство музам, пиериды превращались в соро́к и, треща, улетали прочь. Главным сценическим эффектом была огромная гора, выраставшая из-под сцены. В третьем «интермеццо» после страшной битвы Аполлона с драконом жители Дельф пели пифийские песни и танцевали в честь победителя. Ритмом этого танца предводитель муз очищал человеческие души от демонов. Четвертое «интермеццо» возвращало к платонической космологии, затем волшебница вызывала видение ада. В пятом была показана история Ариона. Появлялась поющая Амфитрита на перламутровой раковине, влекомой парой дельфинов, окруженная тритонами и наядами, которые пели во славу свадьбы. Галера с Арионом и командой в сорок человек шла на всех парусах. Выпрыгнув за борт, Арион вскоре выныривал из волн на спине дельфина, напевая под собственный аккомпанемент. В шестом, заключительном «интермеццо», как и в первом, представало небесное видение: облака расступались, открывая Олимп с двумя десятками богов и добродетелей. Использовался миф, пересказанный Платоном в «Законах». Юпитер из сострадания к людям посылал на землю Гармонию и Ритм, чтобы в пении и танце человек мог получить утешение от горестей. Когда они ступали на землю, на звуки небесной музыки являлись двадцать пар в пасторальных костюмах и, танцуя, пели песню в честь новобрачных.

Мастер кассоне Адимари. Свадебное шествие Адимари и Риказоли на площади Сан-Джованни во Флоренции. Ок. 1440. Роспись свадебного сундука

В центре — флорентийский баптистерий

Работа Буонталенти для «интермецци» 1589 года имела эпохальное значение, будучи первым (и быстро ставшим общеизвестным) прецедентом того, что на протяжении последующих трехсот лет станет общеевропейской нормой театрального зрелища, — портал просцениума, за ним ряды удаляющихся боковых кулис, перспектива которых замкнута задником. Все декорации строились по принципу вогнутой эллиптической кривой с уменьшающимися в перспективе кулисами, и это подчеркивалось размещением актеров, где бы они ни находились — на земле или на небе. Множество официальных отчетов об этом спектакле, авторизованных великим герцогом, были призваны распространить по всей Европе славу Фердинанда и его «интермецци», а три года спустя были напечатаны серии гравюр[135].

В Риме папы и кардиналы заказывали художникам крупные оформительские работы, не имевшие никакого отношения к религиозной жизни. Инициатором был папа Павел II, который в начале своего первосвященничества приобрел любовь народа тем, что растянул карнавальные торжества 1464 года на несколько месяцев и показал триумф Августа — победителя Клеопатры. Кроме мифологических масок, здесь были короли в цепях, бронзовые доски с постановлениями народа и сената, костюмированный древнеримский сенат с эдилами, квесторами, преторами, четыре колесницы, полные поющих масок, и колесницы с трофеями[136].

Доменико Гирландайо. Рождество Марии. Фреска в хоре церкви Санта-Мария Новелла во Флоренции. 1486–1490

Всему миру были известны празднества, данные в Риме кардиналом Пьетро Риарио, племянником Сикста IV, в 1473 году при проезде Элеоноры Арагонской, назначенной в невесты герцогу Эрколе Феррарскому. Площадь у римской церкви Санти-Апостоли была на время превращена в роскошное зрелищное сооружение со стенами, украшенными дорогими коврами, с террасами, галереями и фонтанами, струи которых достигали крыши церкви. На подмостках специально приглашенные флорентийцы разыгрывали пантомимы мифологического содержания. Праздник святых апостолов Петра и Павла отмечали в том же году инсценировкой античного триумфа. Через два года другой племянник папы, главнокомандующий папскими войсками Джироламо Риарио, устроил на Пьяцца Навона турнир с участием известнейших рыцарей Италии, Испании, Бургундии. Зрителей было до ста тысяч человек, продолжалось это торжество три дня[137]. Таков был ответ Сикста IV на джостру Медичи.

При Иннокентии VIII на карнавале 1491 года у кардиналов в Риме вошло в обычай посылать друг другу колесницы, наполненные великолепно костюмированными масками, буффонами и песенниками, декламировавшими скандальные стихи[138]. На следующий год ко дню посвящения в папы Родриго де Борджа (Александра VI) на его церемониальном пути из церкви Сан-Пьетро в церковь Сан-Джованни ин Латерано было воздвигнуто несколько триумфальных арок[139]. Еще через год папа устроил по случаю свадьбы своей дочери Лукреции и Джованни Сфорца ужин в Ватиканском дворце, на котором ночь напролет игрались комедии и трагедии[140]. На карнавал 1500 года Чезаре Борджа, брат Лукреции, возглавивший военные силы Папской области, с дерзким намеком на свою особу и к большой досаде пилигримов, пришедших в Рим на празднование юбилейного года, представил в Риме триумф Юлия Цезаря с одиннадцатью великолепными колесницами. В 1501 году в честь свадьбы Лукреции и Альфонсо I д’Эсте по площади Св. Петра продефилировали двенадцать триумфальных колесниц, а ночью в папском дворце снова игрались комедии и были устроены мавританские и другие танцы[141].

В 1513 году, когда в Риме чествовали младших Медичи — Лоренцо и Джулиано, только что ставших правителями Флоренции, — по распоряжению Льва X на Капитолии был выстроен деревянный театр. Потолком огромного прямоугольного сооружения служили полотнища белого и голубого шелка. Стены внутри были расчленены пилястрами, между которыми размещались живописные аллегории и эмблемы. После мессы здесь разыграли пьесу и устроили пир, главным украшением которого послужила гигантская двенадцатиярусная креденца, сплошь уставленная золотой и серебряной посудой[142]. Сразу по окончании праздника театр, по обычаю того времени, разобрали.

Доменико ди Бартоло. Воспитание, образование, крещение и вступление в брак. Фреска в приюте Санта-Мария делла Скала в Сиене. Середина XV в.

Феррарские и миланские герцоги, у себя в Италии не имевшие равных в пышности придворного церемониала и блеске празднеств, были лишь способными учениками герцогов Бургундских. Лучшие художники, находившиеся на придворной службе в Бургундии и во Фландрии, сочетали писание картин не только с украшением рукописей и раскрашиванием статуй, — не жалея сил, они оформляли ослепительные по красоте и изобретательности придворные празднества и турниры, расписывали гербы и знамена, создавали образцы парадной одежды.

Мельхиор Брудерлам, придворный живописец графа Фландрии, а затем его зятя, первого герцога Бургундского Филиппа Смелого, расписывал знамена и седла, изготовлял и раскрашивал механические диковины в замке Эден, с помощью которых обливали или посыпали прибывавших туда гостей. В 1387 году он руководил украшением эскадры герцога, собиравшегося напасть на Англию. Корабль Филиппа Смелого весь сиял синевой и золотом; большие геральдические щиты украшали высокую кормовую надстройку; паруса были сплошь покрыты изображениями маргариток и вензелями герцогской четы с девизом: «Не терпится». Знать старалась перещеголять друг друга в стремлении украсить как можно более пышно суда этой несостоявшейся экспедиции. Многие велели полностью покрывать мачты своих кораблей листовым золотом. Для художников настали хорошие времена: они зарабатывали сколько хотели, и их еще не хватало[143].

В ответ на взятие турками Константинополя герцог Филипп Добрый устроил в Лилле в 1454 году «Праздник фазана». Дело шло о даче обетов участвовать в крестовом походе против турок для отвоевания Константинополя. Даже путешествие по морю не служило препятствием для желавших увидеть это представление. Огромный зал, украшенный шпалерами с изображением подвигов Геракла, был обстроен галереями для зрителей, большинство которых были в масках и маскарадных костюмах. В центре зала высился столб, поддерживавший изображение женщины в чрезвычайно богатой шляпе, с распущенными по плечам волосами; в течение всего пиршества она выпускала из сосцов иппокрас — напиток вроде глинтвейна, который должен был воспламенять поэтическое вдохновение по аналогии с водой источника Иппокрены. По сторонам накрыто было три гигантских стола. На них громоздилось более двадцати «междублюдников»: чудовищный пирог, в котором играли двадцать восемь «живых» музыкантов; стеклянная церковь с четырьмя певчими и звонящим колоколом; замок Лузиньян со рвами, наполненными померанцевой водой, с феей Мелюзиной на одной из башен; ветряк с лучниками, метящими в вороватых соро́к; сражение льва со змеей; дикарь верхом на верблюде; сумасшедший наездник, плутающий на медведе средь ледников и скал; окруженное городами и замками озеро; большое торговое судно под парусами и с экипажем; фонтан, убранный стеклянными деревцами, а на нем св. Андрей с крестом; путто, писающий розовой водой, и т. д. После того как гости полюбовались этими диковинами, пришел черед интермедий. Шестнадцать рыцарей ввели пятящуюся задом наперед лошадь с сидящими на ней спинами друг к другу трубачами. Въехал на диком вепре вооруженный дротиками получеловек-полугриф, неся на себе человека. Вошел белый златорогий механический олень, убранный в шелка; на нем поющее дитя, которому олень вторил басом. Влетел дракон с огненной чешуей. Спустили цаплю и двух соколов; убитую цаплю поднесли герцогу. За занавесом затрубили рожки, занавес поднялся, и зрители увидели Язона. Вот он читает письмо Медеи, сражается с разъяренными быками, убивает дракона, вспахивает землю и засевает ее зубами чудовища; вот на поле всходят воины. Затем показали сцену из «Амадиса Галльского». Великан-турок ввел слона; на слоне за́мок, a в нем дама, одетая монахиней, — это Оливье де ла Марш, придворный поэт и хронист, в роли Святой Церкви, призывающей присутствующих в крестовый поход. Герольдмейстер ордена Золотого руна внес живого фазана в золотом ожерелье с драгоценными камнями; герцог поклялся над фазаном помогать христианам в борьбе против турок, и все рыцари дали подписку об участии в походе. Праздник завершился аллегорическим балом. Под звуки музыки, при свете факелов дама с ног до головы вся в белом, с надписью на плече «Божия благодать», прочитала герцогу восьмистишие и, уходя, подарила ему целую дюжину добродетелей: веру, милосердие, смирение, правосудие, разум, воздержание, силу, правдивость, щедрость, прилежание, надежду и храбрость; каждую из них вел рыцарь в алом панцире. Поплясав со своими рыцарями, добродетели увенчали победителя в бою на копьях — графа Шароле, будущего Карла Смелого. Бал окончился в три часа утра[144].

Ни один торжественный въезд монаршей особы не обходился в Нидерландах без представлений, без аллегорических олицетворений, без обнаженных богинь или нимф, каких видел Дюрер при въезде Карла V в Антверпен в 1520 году[145]. Такие представления устраивали на деревянных помостах, а то и в воде: например, при въезде Филиппа Доброго в Гент в 1457 году у моста через Лис плескались сирены, «вовсе голые и с распущенными волосами, как их обычно рисуют». «Суд Париса» был самым распространенным сюжетом таких представлений[146]. Но пожалуй, самым большим сюрпризом, приготовленным гражданами Гента для Филиппа Доброго, стала имитация Гентского алтаря в виде живой картины, которая была сооружена на городской площади по случаю триумфального въезда герцога в город в 1458 году[147].

Когда в Брюгге в 1468 году готовились к торжественному бракосочетанию герцога Карла Смелого и сестры английского короля Эдуарда IV Маргариты Йоркской, были затребованы живописцы с подмастерьями из Гента, Брюсселя, Лувена и других городов. Среди них был молодой Гуго ван дер Гус. Они представили взорам присутствующих тридцать кораблей под парусами с гербами владений герцога; кита, внутри которого находилось более сорока человек; шестьдесят женщин в нарядах всех провинций, с птицами в клетках и фруктами в корзинах; ветряные мельницы. Из пасти дракона, сраженного Гераклом, вылетали живые птицы, их поражали охотники. Пиршественный стол украсила пятнадцатиметровая башня, в которой находились музыканты — кабаны, козы, волки и солисты-ослы. Наряженная пастушкой карлица въехала верхом на золотом льве, превосходящем размерами лошадь. Открывая и закрывая пасть, лев исполнил приветственные куплеты[148].

Частью этого праздника был длившийся девять дней турнир на копьях, устроенный на рыночной площади. На противоположных сторонах ристалища высились украшенные золотыми деревьями ворота с башнями, в которых находились трубачи в красных одеждах, со стягами на трубах. На башнях развевались белые знамена с изображениями золотых деревьев. Напротив дамской трибуны стояла высокая сосна с позолоченным стволом. Под нею — помост герольдмейстера. Рядом с помостом находилась увешанная коврами трибуна для судей. Дома, башни и все вокруг ристалища, насколько охватывал глаз, было заполнено народом. На ристалище вышел карлик, ведя закованного в золотые цепи великана. Они взошли на помост. Герольдмейстер огласил письмо, полученное герцогом от «принцессы Неведомого острова», которая извещала, что подарит свою милость тому, кто, сразившись и победив «рыцаря Золотого дерева», освободит принадлежащего ей великана. Бургундские и английские рыцари сшибались в поединках, длившихся по полчаса. Победителем объявляли того, кто преломлял за день наибольшее число копий. Никто из участников не появлялся дважды в одном и том же костюме[149].

В 1549 году по всей империи Карла V прошли роскошные праздники в честь признания его старшего сына Филиппа наследным правителем Нидерландов. Принц Филипп высадился в Италии с многолюдной свитой и триумфально проследовал через Геную, Милан, Мантую, Трент в Германию и в Нидерланды. Города соперничали в роскоши приемов. В Нидерландах принц посетил Брюссель, Лувен, Гент, Брюгге, Лилль, Турне, затем северные города. В Лилле огромный «Корабль Государства» с императором и его сыном на борту вошел в гавань Храма Благоденствия, ведомый, как лоцманами, девами-добродетелями. Когда Карл V и Филипп стояли в храме, внизу разверзлась пасть ада с фигурой Лютера внутри[150].

Самым знаменитым в XVI столетии стал въезд Филиппа в Антверпен, оформлением которого руководил Питер Кук ван Альст — учитель Питера Брейгеля Старшего. Взаимоотношения Карла V и Филиппа были иносказательно выражены историями Авраама, делающего своим наследником Исаака; Иосифа, посещающего Иакова; Соломона, принимающего царствование над Израилем в наследство от отца своего Давида. Классическими прототипами были Филипп и Александр; Адриан, наследующий Траяну; Приам, останавливающий выбор на Гекторе; Веспасиан, посещаемый своим сыном Титом. Многие декорации остались незавершенными: например, мост с девятиметровыми обелисками и круглый храм Победы за воротами Св. Георгия. В отличие от своих итальянских современников, антверпенцы не склонялись перед высочайшим гостем с раболепной лестью. На одном помосте стоял Меркурий, которому служила Коммерция вместе с представительницами пяти наций, чьи общины имелись в городе; на другом — Мир рядом со Свободой. Этими живыми картинами подданные напоминали молодому принцу об условиях, необходимых для их процветания. Арки с традиционными имперскими сюжетами на темы династических корней, «золотого века», мировых владений, с изображениями императорских войн и мира, наконец, последняя арка, на которой Бог Отец, стоя в окружении добродетелей на фоне огромных концентрических небес, вручал принцу Филиппу скипетр и меч и возлагал на его голову драгоценную корону, — все это служило ему горьким напоминанием о том, что немецкие курфюрсты не избрали его императором. Слава антверпенского въезда была распространена по всей Европе иллюстрированными описаниями, изданными на латинском, французском и фламандском языках[151].

В том же году наместница Нидерландов Мария Венгерская, сестра Карла V, дала в своем замке чудесный праздник в честь завоевания испанцами Перу. Почти все затеи были в духе общеизвестных тогда рыцарских романов. На одном из вечеров придворный бал был прерван вторжением диких людей, похитивших дам и укрывшихся с ними в соседней крепости, которая на следующий день была взята штурмом. Гвоздем программы был театрализованный турнир «История Заколдованного Меча и Замка Скорби». Принц Филипп участвовал в нем в роли добытчика волшебного меча и освободителя узников замка под именем рыцаря Бельтенебро — меланхолического красавца из «Амадиса». После этого праздника мотив Замка Скорби занял важное место в оформлении турниров во всей Европе[152].

Французский королевский дом старался не отставать в великолепии праздников от своих бургундских родичей. В Париже в 1389 году, во время въезда Изабеллы Баварской в качестве супруги Карла VI, можно было видеть белого оленя с позолоченными рогами и короной на шее; он возлежал на «ложе правосудия», поводил глазами, двигал рогами, наконец, высоко поднимал меч. Когда Изабелла проезжала по мосту к собору Парижской Богоматери, с башни собора спустился ангел, проник сквозь прорезь в пологе из голубой тафты с золотыми лилиями, которым был перекрыт весь мост, увенчал Изабеллу короной и исчез, словно бы вернувшись на небо[153].

«Добрый король Рене» (Рене I Анжуйский) — покровитель живописцев, ученый, поэт, архитектор, куртуазный любовник и мужественный воин — не только был автором самого дотошного из когда-либо написанных трактатов по турнирному церемониалу, но и лично возглавлял некоторые фантастические турниры. Около 1445 года он велел построить под Сомюром деревянный «Замок Веселой стражи» — так в рыцарских романах назывался принадлежавший Ланселоту замок, где жили Тристан и Изольда, убежавшие от мужа Изольды короля Марка. Там герцог Рене устроил сорокадневный праздник с супругой и любовницей, Жанной де Лаваль, которая по прошествии некоторого времени стала его морганатической женой. Для нее-то и был выстроен, расписан и украшен коврами этот замок[154].

В XVI веке на оформление французских королевских въездов решающее влияние оказали гравюры, сделанные по серии панно Мантеньи «Триумф Цезаря». В 1550 году ими воспользовались организаторы въезда Генриха II в Руан в честь сдачи Булони англичанами — первого во Франции торжества, воспроизводившего римский триумф[155].

Другой областью светского искусства, где художники сотрудничали с гуманистами, было праздничное украшение залов в замках, дворцах, виллах государей и знати. В Италии постоянное убранство залов до XVI века сводилось за редкими исключениями к разрозненным геральдическим мотивам — фигурам животных, цветам, разнообразной формы щитам с гербами главы семейства и его высоких покровителей, — помещавшимся на белых стенах. Главным элементом праздничного украшения были шпалеры с «историями», ковры, тисненые кожи, занавеси для дверей, ткани для завешивания кресел и скамей. Они могли образовывать тематический набор: например, у Медичи в их палаццо во времена Козимо Старшего и Пьеро Готтозо были в распоряжении «Триумфы», «Охота герцога Бургундского», «История Нарцисса». Такой ансамбль легко можно было заменить сообразно теме праздника. Вот почему стены умышленно оставлялись без росписей[156]. Описывая убранство дворцовых покоев, современники в первую очередь обращали внимание на отделку резных потолков; второй критерий великолепия — шпалеры и ковры, предпочтительно франко-фламандские; затем оценивающий взгляд задерживался на мебели; и лишь в последнюю очередь, почти вскользь, наряду с вазами и книгами, могли быть упомянуты картины[157].

Чтобы мобильное и потому непрочное убранство интерьеров оказалось вытеснено монументальными фресковыми росписями, надо было закрепить за каждым залом определенное практическое и символическое назначение, выраженное в его постоянном декоре. Необходимыми для этого условиями были богатство и идеологическая стабильность режимов; то и другое становилось реальностью по мере того, как республики уступали место аристократическим династиям, окончательно утвердившимся в период Итальянских войн, то есть к середине XVI века[158].

Художники, оформлявшие празднества, использовали атрибуты, иероглифы, эмблемы, которыми гуманисты выражали всяческие абстрактные идеи. Этот язык был более или менее внятен только изощренным умам. Ведь сочинители программ черпали из довольно мутной смеси египетской псевдонауки, пифагорейской метафизики, эллинистической мифологии, премудрости Гермеса Трисмегиста, средневековой геральдики, «Триумфов» Петрарки и неоплатонических фантазий Марсилио Фичино[159]. Профанам такое искусство казалось занятием в высшей степени интеллектуальным, требующим особенных дарований, широкой образованности. Это поднимало престиж художников в глазах современников[160].

Главный парадокс

На заре Возрождения, в 1390-х годах, тосканский художник Ченнино Ченнини сформулировал в книге наставлений для живописцев положение, заслуживающее пристального внимания, ибо в нем выразился главный парадокс искусства Возрождения. Живописи, писал Ченнини, «подобает обладать фантазией, так как посредством деятельности рук она находит вещи невидимые, представляя их как природные при помощи тени, и закрепляет их рукою, показывая то, чего нет»[161]. Сама по себе мысль не нова: она встречается у Филострата Младшего: «Подойти к вещам несуществующим так, как будто бы они существовали в действительности, дать себя ими увлечь так, чтобы считать их действительно как бы живыми. <…> Невидимое делать видимым»[162]. Но смысл ее у античного и у христианского авторов не один и тот же.

Какие вещи Ченнини назвал «невидимыми»? В первую очередь те, которые христианин может узреть только духовным зрением, — происходящие не от человека, а от Бога, не подчиняющиеся законам оптики. Вплоть до принятия на IV Латеранском соборе в 1215 году догмата о пресуществлении в католическом духовенстве были сильны иконоборческие настроения, вызванные тревожными симптомами возвращения верующих к идолопоклонству, к языческой магии: многие христиане поклонялись, в сущности, не Богу, а изображениям Бога и святых и старались умилостивить эти изображения, как если бы они были живыми. С иконоборческой точки зрения не противопоказано украшать жизнь изображениями вещей видимых, существующих физически; но недопустимо пытаться представлять в материальных образах («как бы живыми») вещи божественные: как бы ни старался художник, изображение Бога не приблизит человека к Богу, ибо материальное изображение расщепляет его единую и неделимую сущность на божественное и смертное начала, и подмена первого вторым неизбежно превращает верующего в идолопоклонника[163]. Идея «невидимое делать видимым» у христианина Ченнини, в отличие от Филострата, звучит достаточно парадоксально, тем не менее именно она определила стратегию ренессансного искусства в религиозных сюжетах. Рано или поздно должна была подняться новая иконоборческая волна. Она и поднялась под знаменем Реформации и дорого обошлась католическому искусству.

Кроме всего божественного, к вещам «невидимым» — и в этом Ченнини не расходится с античным писателем — надо отнести и психические явления: мысли, чувства, впечатления, переживания, воспоминания, образы фантазии, — и все то, чего попросту не видно в данный момент, что прошло перед глазами раньше или появится потом, также и разнообразные физические свойства, воспринимаемые не глазами, а другими органами чувств.

В вопросе о «том, чего нет» Ченнини и Филострат смогли бы прийти только к частичному согласию. Для последовательного христианина, избегающего дуалистического представления о Боге и дьяволе, о добре и зле как о вечно противоборствующих силах, «то, чего нет» — это прежде всего всевозможные воплощения зла: ведь у зла нет самостоятельной бытийной полноты, оно является лишь ущербом божественного бытия, убылью абсолютного блага. С этой точки зрения у дьявола, у демонов — ослабленная степень бытия, тем-то они и страшны, как страшна и преисподняя своим выморочным бытием. Неудивительно, что образы зла усваивались христианским искусством с трудом. В течение долгого времени олицетворявшие зло чудовища и демонические существа могли изображаться только в библейских сюжетах, таких как Грехопадение, история Ионы, Искушение Христа, Сошествие во ад, и главным образом в Апокалипсисе, а также в редко встречавшихся сценах искушения св. Антония. Понадобилась тысяча лет, чтобы черти вторглись наконец в рельефы романских капителей. Что же касается повседневной житейской демонологии, то, как известно, в Средние века Церковь преследовала тех, кто верил в существование ведьм[164]. Ченнини жил почти за сотню лет до того страшного момента в истории Европы, когда Иннокентий VIII издал буллу «Summis desiderantes», открывшую повальную «охоту на ведьм» во всей Европе. Вся эта сфера христианских образов «того, чего нет» показалась бы Филострату бредом. Но он, возможно, нашел бы общий язык с Ченнини, если бы речь пошла об изображениях всяческих причудливых существ из античных мифов, вроде кентавров, сирен и чудищ, якобы обитающих где-то на краю света. Степень веры в их существование у язычников и христиан была, пожалуй, одинаковой. Все это необозримое множество фантастических существ искусство Возрождения тоже вознамерилось изображать «как природное», существующее в действительности, «как бы живое».

Когда художник подходит с такими намерениями к поистине безграничной сфере «невидимого» или «того, чего нет», ему не остается ничего иного, как довериться фантазии. Средневековый мастер доверял прежде всего фантазии безвестных предшественников, которые в первые века христианства создавали образы Христа, Девы Марии, святых и придумывали схемы изображения явлений и событий Священной истории. Допустим, предания о чудесном происхождении таких прототипов, как «Нерукотворный Спас» и написанные евангелистом Лукой портреты Богоматери, достоверны. Но никто ведь не знал, как выглядела Мария в момент Благовещения, каков был собой Христос в отрочестве или при Крещении, не говоря уж о невозможности увидеть воочию лица апостолов (чьи изображения появились не ранее III века) и других библейских персонажей.

Складывавшиеся веками иконографические формулы изменялись под воздействием фантазии исполнителей, отражавшей как их личное благочестивое усердие, так и новые, актуальные для всего христианского мира настроения, идеи, догматы, формы религиозной жизни. В начале Возрождения фантазия в религиозном искусстве играла такую важную роль[165], что, когда Боккаччо в послесловии к «Декамерону» решил на всякий случай обезопасить себя от нападок святош и ханжей, он апеллировал именно к практике художников: «Живописец, не подвергаясь нареканиям, по крайней мере — справедливым, не только заставляет архангела Михаила поражать змея мечом или же копьем, не только заставляет святого Георгия поражать дракона куда угодно, — он представляет нам Христа в мужском образе, Еву — в женском; мы видим на его картинах, что ноги того, кто восхотел ради спасения человеческого рода умереть на кресте, пригвождены к кресту иногда одним, а иногда и двумя гвоздями»[166]. В трактате Ченнино Ченнини «фантазия» — это именно то, что ныне называется творческим воображением.

Мысль о роли фантазии в ремесле живописца он развил, противопоставив друг другу два значения слова «рисунок»: «внешний» (esterno), коему обучают на практике, и «внутренний» (interno) — возникающий в воображении живописца[167]. Значение «внутреннего рисунка» в работе художника, трудности осуществления «внутреннего рисунка» — темы, сохранявшие актуальность на протяжении всей эпохи Возрождения. Бенвенуто Челлини, рассказывая о своей работе над знаменитой солонкой Франциска I, упоминает об интеллектуалах, предлагавших ему «рисунки, сделанные на словах». «Многое бывает прекрасно на словах, а когда потом делаешь, то в работе оно не слаживается», — отвечает он им, противопоставляя собственный замысел[168].

Ренессансную идею «внутреннего рисунка» надо постоянно иметь в виду, чтобы правильно понять отношение художников Возрождения к натуре. Когда Леонардо говорил, что «та картина наиболее достойна похвалы, которая больше всего походит на предмет, подлежащий подражанию»[169], он имел в виду только предметы видимые — ведь «подражать» невидимому невозможно: невидимое можно лишь воображать, представлять в виде «внутреннего рисунка».

Если в тех или иных раннеренессансных произведениях изображения фигур, предметов, пространственных соотношений не отвечают нашим представлениям, то не надо думать, что художники не умели имитировать натуру и что им понадобились столетия, чтобы научиться это делать. Имитация натуры — элементарный уровень художественного ремесла. В нынешних художественных школах ребенка натаскивают в этом деле за пару лет. Думать, что мастерам Возрождения освоить эту грамоту было труднее, — значит очень сильно их недооценивать.

Имитационная работа не вызывала у них затруднений. Они усердно копировали художественные образцы, без чего была бы немыслима ни учеба в мастерской, ни заимствование друг у друга тех или иных художественных находок. Изобретали и оформляли церковные и светские массовые зрелища, завоевывая благодарное изумление публики, обожающей иллюзионистские трюки. Изготовляли на заказ несметное количество всевозможных эффигий.

«Эффигия» (effigies) — латинское слово с широким кругом значений: портрет, скульптурное изображение, кукла, подобие, призрак, тень умершего. Видов эффигий было множество. Мощехранительницы-реликварии в виде бюстов и фигур святых в полный рост[170]. Выполненные в натуральную величину восковые, деревянные или кожаные манекены, облаченные в королевское платье, с короной на голове, которые ехали на королевском гробе при погребении английских и французских монархов[171]. Стоявшие в церквах в ознаменование полученной божественной милости восковые или деревянные портретные манекены в рост человека, подчас конные, одетые и раскрашенные так, что казались живыми, — в одной только флорентийской церкви Сантиссима-Аннунциата их было в 1530 году (когда искусство это находилось уже в упадке) шесть сотен, не считая трех с половиной тысяч вотивных подношений из папье-маше или в виде картинок[172]. Такого же рода восковые персоны заочно казнимых преступников на испанских аутодафе. Надгробные статуи. Профили на медалях. Изображения донаторов (заказчиков-пожертвователей) в алтарной живописи и миниатюрах. Портреты, сначала по преимуществу посмертные, а потом и прижизненные.

Основная сфера применения имитационного искусства — в широком смысле слова прикладная: обучение ремеслу, устройство сценических иллюзорных эффектов и, что особенно бросается в глаза, заупокойная магия. Портрет — ныне почтенный самостоятельный жанр — в этот ряд как будто не вписывается. Но в эпоху Возрождения (и даже в XVII веке) искусство портрета, не вполне еще освободившееся от функции магического замещения живого человека, котировалось невысоко, ибо по традиции, идущей от Плотина и поддержанной Отцами Церкви, считалось подражательным, неодухотворенным ремеслом[173]. Такой проникнутый духом Возрождения папа, как Пий II, после поражения, нанесенного в 1461 году его армии правителем Римини Сиджисмондо Малатеста, устроил во всех городах Папской области торжественное сожжение специально для этой цели написанных портретов Сиджисмондо. На портретах было написано: «Это — Сиджисмондо Малатеста, король изменников, враг Бога и людей; решением святой коллегии он приговорен к сожжению». Отказавшаяся от огненного празднества Болонья впала в папскую немилость[174].

Но далеко не всякая задача требовала от художников проявления имитаторских способностей. Гораздо выше изготовления эффигий стояло трудное искусство выражения невидимого посредством видимого, когда от художника требовалось умение создавать изобразительные эквиваленты метафизического, трансцендентного — предметов веры и религиозного опыта. Именно такого рода тематика всегда доминировала в христианском искусстве.

Впрочем, и в таком «низком» подражательном жанре, каким считался портрет, подчас нужно было выявить присутствие невидимого. Альберти рассказывает в автобиографии, что написал и вылепил автопортрет, чтобы по этим изображениям гости могли легче его узнавать. Сохранился барельефный вариант. Когда сравниваешь его с профилем Альберти на медали Маттео де Пасти, не остается сомнения, что Леон Баттиста сильно польстил себе, создав великолепный образ ренессансного человека[175]. Пожертвовать сходством, чтобы люди могли легче тебя узнать? Это звучит парадоксом, если не допустить мысль, что свой зримый облик Альберти считал обманчивым, скрывающим подлинную или придуманную им духовную суть, с которой он и предлагал познакомиться посетителям.

Леон Баттиста Альберти. Автопортрет. 1430-е. Бронза

Как истинно ренессансный художник, Альберти сумел вещи невидимые — доблесть, духовную свободу, мужество, ум, творческую энергию, волю — «представить как природные». Невидимое получило пластическое выражение, заставив Альберти отступить от натуры. Если его гости и не замечали измену натуре с первого взгляда, то лишь потому, что творческое воображение Альберти питалось античными образцами, воплощавшими в их сознании идеал героической личности. Ведь они воспринимали античное искусство как часть природы, и более того, как ту ее часть, которая даже естественнее самой природы, потому что античное искусство открывало им сокровенные возможности природы[176]. Но нас сейчас интересует не сам по себе источник вдохновения Альберти, а последствия столкновения двух разнородных художественных импульсов: один всегда шел от натуры, другой — от фантазии. Независимо от того, опиралась ли фантазия на Античность, или у нее были иные, в том числе и средневековые, источники, — «невидимое», становясь «природным», вторгалось в натуру и преобразовывало ее облик.

Главный парадокс искусства Возрождения заключался в том, что, стремясь представлять «вещи невидимые как природные», художники были вынуждены преобразовывать облик вещей видимых. Если и было на уме у художников по обе стороны от Альп что-то одно, объединявшее их, несмотря на различия художественных «наречий», — так это не мысль о возрождении древности, а постоянная забота о преобразованиях видимого под воздействием невидимого — преобразованиях, при которых натура должна была оставаться узнаваемой, равной себе и одновременно становиться больше самой себя. Искусство Возрождения и Нового времени сосредоточилось на попытках убедительного разрешения этого противоречия. Тем самым ренессансные мастера предопределили характер европейского искусства на полтысячи лет вперед, вплоть до беспредметного искусства XX века.

Своим стремлением и умением представлять «вещи невидимые как природные» ренессансные мастера сами подталкивают нас к тому, чтобы мы доверчиво требовали от них верности натуре даже там, где «натуральное» на самом деле поглощено сверхъестественным. Разумеется, во многих случаях они этому нашему требованию не удовлетворяют. Но вместо того чтобы упрекать их, не лучше ли пересмотреть претензию? Не будем забывать о главном парадоксе искусства Возрождения. Это поможет нам понять, что все кажущееся нам в ренессансных произведениях неумелым, неправильным, не соответствующим действительности — все эти странности вызваны не недостатком мастерства, а намеренным отступлением от натуры ради представления «вещей невидимых как природных». Ловить старого мастера на мнимых несуразицах так же нелепо, как упрекать поэта в том, что не сумел превратить стихи в обыденную речь. Куда интереснее и продуктивнее воспринимать произведение искусства как программу, адресованную нашему воображению, и обсуждать, какими именно намерениями заказчика и мастера вызваны те или иные отклонения от привычного нам облика и порядка вещей.

Это в равной степени относится и к особенностям трактовки изображаемых событий. Подавляющее большинство «историй», создававшихся живописцами и скульпторами эпохи Возрождения, посвящено событиям необыкновенным, чудесным, в каких Бог испытывает силу веры человека. Ко времени Возрождения эти события за редкими исключениями были глубокой древностью — стало быть, относились к области «невидимого». Как в свое время Ченнини взывал к фантазии живописцев, так и Альберти, обсуждая в «Трех книгах о живописи», что надо делать живописцам, чтобы «композиция истории» была «красивой», указывал, что «главная заслуга в этом деле заключается в вымысле»[177].

Но ведь ренессансный художник хотел, чтобы зрители видели в «истории» отнюдь не вымысел, а как бы само событие, способное вызвать глубокие религиозные переживания. Казалось бы, для этого ему надо было всячески скрывать признаки вымышленности «истории» и изображать библейскую или житийную сцену как происшествие, происходящее словно бы «здесь и сейчас», прямо у него на глазах. При чем же здесь «красивая композиция истории», какой требует Альберти? Разве жизненные ситуации похожи на красивые композиции? И какая роль отводится здесь вымыслу?

Перед нами снова маячит некий парадокс. Попробуем разобраться в нем, вдумавшись прежде всего в то, что́ такое событие. Можно ли назвать событием любую жизненную ситуацию? Ни в коем случае. Событием становится только то, что рвет ровную линию предсказуемых жизненных ситуаций. В этом отношении большинство сюжетов христианского искусства событийны в высшей степени, даже если речь идет о фактах, внешне непримечательных, — скажем, о рождестве Девы Марии или Иоанна Крестителя: ведь всем ясно грандиозное значение этих рождений. Если библейскую «историю» слишком приблизить к жизни, то, возможно, она и будет выглядеть как достоверный факт, — но как из ряда вон выходящее событие, как потрясающее чудо или уязвляющая душу картина страданий она вряд ли кого тронет. Как ни странно, «история» должна быть достаточно невероятной, чтобы зритель отнесся к ней как к подлинному событию, лично пережитому «свидетелем»-художником, и всей душой воспринял смысл и значение того, что показал художник.

Тут будет уместна аналогия с парадоксом Тертуллиана: «Верую, ибо это нелепо». Заставить наблюдателя поверить «истории» благодаря ее «нелепости» — значит представить событие как решительное преобразование обычного хода вещей под воздействием божественного промысла, вторгающегося в жизнь и разрывающего рутину жизненного опыта наблюдателя.

«Композиция есть то правило живописи, при помощи которого отдельные части видимых предметов сочетаются на картине», — читаем в трактате Альберти[178]. Это стерильное определение как будто не подтверждает высказанных выше предположений о том, что делает «историю» убедительной. Оно наводит на мысль о совершенной и незыблемой гармонии, а не о разрывах и парадоксах.

Однако у самого Альберти слово «композиция» ассоциировалось именно с решительным, вплоть до парадоксальности, преобразованием жизненного материала силой вымысла. В этом легко убедиться, обратившись к трактату римского теоретика архитектуры I века до н. э. Витрувия, у которого Альберти взял это слово. Там, где Витрувий пишет о естественном, органичном соединении частей в целое, как бы получающемся само собой, где ему хочется подчеркнуть устойчивость и естественность чего бы то ни было, — во всех таких случаях, когда на русском языке было бы уместно говорить о «композиции», он использует другое слово — «совмещение» (conlocatio). «Композиция» же у него — полная противоположность «совмещению». Словом «композиция» Витрувий выражает искусственное соединение чего-либо для последующего запланированного взаимодействия. Предполагается, что у каждой из частей, насильственно соединяемых в «композицию», — собственная форма и собственная линия поведения вплоть до противоборства, нацеленного на взаимное вытеснение или даже уничтожение. Поэтому даже самую возможность их примирения Витрувий ставит под сомнение. Требуется немалое хитроумие от того, кто, переустроив мир, осуществляет этакую операцию соединения несоединимого. Сущность работы архитектора состоит у Витрувия в переходе от естественного порядка жизни (conlocatio) к искусственному порядку форм (compositio)[179]. Альберти, сам в первую очередь архитектор, нашел эту теорию вполне подходящей для живописцев, сочиняющих «истории».

Ну а что такое «красивая» композиция и почему она должна быть «красивой», это выясняется из замечания Альберти, что живописцам полезно быть «любителями поэтов и ораторов»[180]. «Красива» та композиция, благодаря которой «история» производит столь же сильное впечатление, как увлекательное и выразительно исполненное повествование. Следовательно, «красивая композиция истории» требует такого же энергичного, на самое жизнь ничуть не похожего преобразования жизненного материала, какое совершают поэты и ораторы, когда одними лишь словами они превращают слушателя в «очевидца» события, о котором ведут речь. Вот и у живописца, строящего «композицию истории», тоже есть свои «слова» и части «слов», есть особые правила создания «фраз» и средства украшения художественной «речи». Он тоже в своем роде поэт или оратор[181].

Треченто

Если бы у средневековых людей была, как у нас, склонность подводить итоги века, то, оглянувшись в 1400 году на век минувший, они могли бы испытать радость хотя бы уже оттого, что XIV столетие никогда больше не вернется, — таким оно было страшным. А ведь начиналось оно безоблачно. Папа Бонифаций VIII, отстроив заново Капитолийский дворец, Латеранскую базилику и баптистерий, воздвигнув свои статуи в Риме и во многих других итальянских городах и даже церквах, объявил 1300 год юбилейным, обещая в булле, что этот праздник очистит человечество от грехов и возродит его к новой жизни. В Рим на празднества собралось так много народа, что едва можно было пройти по улицам[182]. Был там и Данте. Ему казалось, что Бонифаций VIII поднял Рим на ту высоту, на которой Вечный город стоял в золотые дни императора Августа и его ближайших преемников[183].

Вскоре возник конфликт между престарелым папой Бонифацием VIII и молодым французским королем Филиппом IV Красивым. Агент короля вместе с заклятым врагом папы римским аристократом Шиаррой Колонна и отрядом воинов, одетых нищими, проникли ночью в папский дворец близ Рима и потребовали, чтобы папа отрекся от сана. В ответ они услышали: «Вот моя шея, рубите мне голову, но я умру папой». Кто-то из ворвавшихся, не снимая медной рукавицы, нанес Бонифацию VIII пощечину. Папа сошел с ума и пять недель спустя умер. С 1308 по 1376 год папская резиденция находилась под присмотром французских королей в Авиньоне, на юге Франции[184]. Опустевший Рим превратился в арену кровавого соперничества аристократических родов Колонна и Орсини.

В 1315–1317 годах Европу заливали затяжные дожди, из года в год губившие урожай. Поднялись цены, начался голод. Население стало вымирать. Крупное строительство замерло. В 1346 году крупнейшие в Европе флорентийские банкирские дома Барди и Перуцци, за ними другие банки, а также множество мелких компаний и ремесленных мастерских разорились вследствие отказа английского короля от уплаты долгов[185].

Минуло еще два года — нагрянуло горшее несчастье. «Черная смерть», эпидемия бубонной чумы, пришедшая в Италию с Востока, выкосила население Флоренции наполовину, Сиены — почти на две трети. Флорентиец Боккаччо свидетельствовал в «Декамероне»: «Бедствие вселило в сердца мужчин и женщин столь великий страх, что брат покидал брата, дядя племянника, сестра брата, а бывали случаи, что и жена мужа, и, что может показаться совсем уж невероятным, родители избегали навещать детей своих и ходить за ними, как если б то не были родные их дети»[186].

Рим чудом спасся от чумы. Но в Европе умерло, главным образом в городах с их ужасающей теснотой и грязью, 25 миллионов человек. Оставшиеся в живых легко поддавались массовым маниям и психозам: в города забредали толпы истязающих себя (флагеллантов) и галлюцинирующих людей, разгорелась «охота на ведьм», стали преследовать калек и прокаженных, покатились волны еврейских погромов. Крестьяне нищали, не находя сбыта продуктов в опустевших городах. А внутри городских стен поднималось новое сословие «жирных» (popolo grasso), одержимое жаждой наживы и честолюбием, неразборчивое в средствах достижения целей, но очень охотно перенимавшее старинный аристократический этикет.

По дорогам рыскали грабительские отряды вооруженных наемников из разных стран под командой кондотьеров; на знамени одного из них красовался девиз: «Враг Бога, правосудия и милосердия». Где удавалось, они захватывали власть[187]. Городские коммуны в Италии уступали место тираниям.

В 1356 году в Европу вторглись турки. Через сорок лет под Никополем в Болгарии они наголову разбили объединенное войско французских, немецких, венгерских и польских крестоносцев. Несколько тысяч пленных христиан было перебито, в живых осталось около 250 человек, которые смогли внести выкуп[188]. После этого Италия могла казаться туркам не слишком трудной добычей.

В Риме в 1378 году часть кардиналов избрала нового папу — другая часть, в Авиньоне, избрала антипапу. К ужасу всего христианского мира, во главе его оказалось сразу двое пап. Началась схизма — раскол Католической церкви. Оба папы отлучали от церкви друг друга и приверженцев противной стороны. На епископские престолы, а то и на места приходских священников претендовало по два кандидата. Никто не знал точно, какой папа истинный, а следовательно, не было ясно, находятся ли прихожане под отлучением, законно ли поставлены их епископы и священники и, таким образом, действительны ли их таинства. В период схизмы распространилось убеждение, что никто в это время не попадет в рай[189].

Никогда прежде смысл существования человека не сводился с такой грубой очевидностью к одному всеобъемлющему практическому принципу — к борьбе за биологическое, социальное, политическое выживание. Мысль о смертном часе и Страшном суде неотступно преследовала людей XIV века. Все завещания начинались с указаний, где должны лежать погребенными до Судного дня останки завещателя. Было принято задумывать, строить и украшать собственную могилу задолго до своего конца и даже определять подробности своих похорон, которые надо было обставлять как последний и, несомненно, величайший праздник человеческой жизни[190].

Еще в XIII веке по всей Европе распространилась слава св. Франциска Ассизского, показавшего на личном примере, сколь многое зависит от личной воли человека и как можно, оставаясь духом не от мира сего, всей душой этот мир любить и не жертвовать ничем из его благих богатств. Благодаря этому первому опыту подражания Христу в его земной жизни[191] стал возрастать в цене личный жизненный опыт человека, возникло доверие к чувственному опыту. Жестокая действительность Треченто ускорила обособление каждого человека, вынужденного теперь полагаться на свой практический опыт более, чем на что-либо иное.

Неудивительно, что в XIV веке получила признание, особенно в тех университетах, где было сильно влияние францисканского ордена, философия оксфордского францисканца Уильяма Оккама. Он резко развел владения иррациональной веры, обращенной к Богу и оправдывающей мораль, и владения человеческого разума, ориентированного на познание мира, состоящего из индивидуальных людей и индивидуальных явлений природы. Единственный фундамент научного познания — эксперимент. Отсюда первый канон Оккама: научно знать можно лишь то, что непосредственно известно из чувственного опыта, — доверять можно факту, и только факту. Второй канон: вместо того чтобы спрашивать, «что это такое», следует выяснить сначала, «как оно бытует», — не надо домогаться сущности явлений, достаточно знать, как они функционируют[192].

Учение Оккама было признано Церковью еретическим, ложным, опасным. В 1328 году он укрылся от суровых санкций под защитой императора Людвига Баварского, непримиримого противника папы. В качестве противовеса радикальной францисканской философии Церковь поддерживала деятельность последователей св. Доминика. У доминиканцев на первом месте стояло не оправдание мира в его индивидуальных проявлениях, а вера в систему догм; не философия, а богословие; не познание мира с опорой на личный практический опыт, а внушение прописных истин в области веры и морали; не индивидуальное достоинство человека, а подавление инакомыслия — «забота о душах» в виде проповеди и борьбы с еретиками[193].

И все-таки воздействие францисканского религиозного опыта и францисканской философии оказалось необратимым. «Лучше раз увидеть, чем десять раз услышать» — эта пословица как нельзя лучше выражает происходившее в XIV веке возрастание роли зрения в познании внешнего мира. Воспринимаемая слухом речь — самое сильное средство воздействия на людей и подчинения их единой воле. Говорящий не только внушает тем, кто его слушает, определенные идеи или намерения, не только объясняет их непонятливым — он может требовать, приказывать, повелевать. В сфере же зрительных впечатлений воспринимающий свободен и активен. Он сам выбирает, на что ему обратить внимание. И, даже завладев вниманием человека, зрительный образ оставляет его наедине с собственными чувствами и мыслями и покорно принимает на себя любой смысл, какой приходит на ум наблюдателю[194]. Зрение помогает выработке личной жизненной позиции, личного мнения. Усиление персонального начала в духовной жизни и возросшая потребность созерцать предмет познания и веры воочию — эти новые тенденции дали себя знать в мистическом опыте. Видения мистиков приобрели пронзительную ясность и чувственную остроту, вплоть до слияния религиозных переживаний с изощренной эротикой[195].

Нависшая над людьми Треченто тень близкой смерти обострила вкус к жизни. Случаи бесчеловечного отношения к близким во время эпидемии чумы, приведенные в «Декамероне», могли поражать воображение читателей второй половины XIV века только на фоне ставшего уже привычным теплого отношения к семье, к детям, к домашнему очагу. Вошло в обиход домоседство. Во всем стали искать удобства: голое тело стали прикрывать бельем, голые стены — коврами[196]. Потребности поднимались от обеспечения уюта — к комфорту, от комфорта — к роскоши и неумеренным наслаждениям, доходя до откровенной распущенности[197]. Боккаччо рассказывал о тех, кто видел вернейшее лекарство от «черной смерти» в том, чтобы «вином упиваться, наслаждаться, петь, гулять, веселиться, по возможности исполнять свои прихоти, что бы ни случилось — все встречать смешком да шуточкой»[198]. Вот откуда идет образ «пира во время чумы».

Это повлекло за собой существенный сдвиг в представлениях о грехе и спасении. В 1354 году Якопо Пассаванти, приор доминиканского монастыря Санта-Мария Новелла во Флоренции, блестящий проповедник, собиравший толпы народа, систематизировал свои проповеди в трактате «Зерцало истинного покаяния». Идея заключалась в том, что ни пророки, ни Христос, ни апостолы, ни святые не смогли исправить мир; только непрерывным покаянием можно омыть погрязшую в грехах душу[199]. Тем самым признавалась неизбежность греха. Акцент в проблеме спасения смещался с борьбы против греха на смывающее грех «истинное покаяние», благодаря которому грешник может спасти душу. Одобрив доктрину Пассаванти — ведь именно на орден проповедников-доминиканцев была возложена Католической церковью «забота о душах» в виде проповеди, — Церковь соглашалась смотреть сквозь пальцы на грешную жизнь христиан. Отныне ни чрезмерное пристрастие к земным благам и радостям, ни даже преступления не являлись неустранимыми препятствиями на пути к вечному блаженству. Христианство стало «скорее делом хорошего конца, нежели доброй жизни»[200].

Печальное зрелище Рима, погрузившегося в мерзость запустения, заставляло людей восприимчивых остро переживать контраст между великим прошлым и жалким настоящим. Из этого переживания родилось незнакомое людям Средневековья чувство истории — такое отношение к минувшему, в свете которого древность воспринимается как целостный, замкнутый в себе мир[201]. Средние века стали обособляться на ретроспективном горизонте — раньше всего в гениальном воображении Петрарки — в качестве темного промежутка времени между прошлым, якобы затопленным, и настоящим, призванным спасти это прошлое от окончательного исчезновения[202]. Память о великих деяниях древних питала мечты о бессмертии в памяти потомков. Первым вещественным символом светского бессмертия был лавровый венок, возложенный на Петрарку в 1341 году в Риме, на Капитолии, при огромном стечении народа, по сценарию, разработанному им самим в напоминание о чествованиях триумфаторов в Древнем Риме[203]. Вряд ли жажда славы как залога бессмертия, альтернативного вечному блаженству на небесах, приобрела бы эпидемический размах, если бы в ту пору не свирепствовала «черная смерть».

Началось повальное увлечение римскими древностями. Астроном, врач и поэт-гуманист Джованни Донди, близкий друг Петрарки, посетив Рим году в 1375-м, измерил базилику Св. Петра, Пантеон, колонну Траяна, Колизей, скопировал дюжину надписей, найденных в церквах, на стенах триумфальных арок и других сооружений. Несколько позднее он писал: «Не много сохранилось произведений искусства, созданных древними гениями, но те, что где-либо уцелели, тщательно разыскиваются и обследуются понимающими людьми, достигая высокой цены. И ежели ты сравнишь с ними то, что производится в наши дни, станет совершенно очевидным, что их творцы превосходили современных в своей природной одаренности и лучше владели своим искусством. Художники нашего времени поражаются, тщательно обследуя древние постройки, статуи, рельефы и тому подобное». Ни один писатель до Донди не думал о противопоставлении искусства классического прошлого искусству сегодняшнего дня и о возвеличении первого за счет второго. В словах Донди впервые слышится ностальгическая мечта об Античности, порожденная как отчужденностью от нее, так и чувством близости к древним[204].

Допустим, нам ничего не было бы известно о том, каким стало искусство Треченто. Что можно было бы предположить о нем, исходя только из представления о «духе времени»? Подъем индивидуального самосознания должен был привести к обособлению портрета в самостоятельный жанр. Реабилитация чувственного опыта сулила отход от условных символических форм и рост доверия к эмпирически знакомому миру, которое могло выразиться в выявлении телесности предметов и в разработке межпредметного пространства не как бескачественной пустоты, но как «поля отношений». Возрастание роли зрения вело к использованию искусства в целях проповеди в дидактически-повествовательном и наглядно-аллегорическом вариантах и к подражанию натуре даже в изображении невидимого. Видения мистиков могли бы, при согласии на то Церкви, обогатить искусство новыми сюжетами и иконографическими схемами. Стремление успеть пожить всласть должно было создать спрос на красивые вещи — платье и шпалеры, сундуки и кресла, музыкальные инструменты и украшенные миниатюрами книги; новыми темами искусства могли бы стать «пир во время чумы» и картины благополучной жизни как дома, так и за его стенами; при этом невозможно было бы обойтись без обстоятельного изображения предметной среды. Погребальный культ дал бы много работы скульпторам — изготовителям эффигий и надгробий. Придворные художники должны были заняться прославлением «героев дня» — кондотьеров и тиранов и обеспечением их «бессмертия» в портретах, медалях, памятниках.

Эта воображаемая программа действительно была выполнена искусством Треченто, и притом с такой полнотой, что приходится говорить о возникновении Ренессанса (или, что то же, о его подготовке в недрах средневековой культуры) не из внутренней необходимости самого искусства, а под напором требований жизни. Это важно иметь в виду для понимания невосприимчивости искусства второй половины Треченто к наследию гениального Джотто. Жизнь сама по себе — гений сам по себе.

Нет пророка…

В 1296 году, ровно через семьдесят лет после смерти св. Франциска Ассизского, генерал ордена францисканцев фра Джованни ди Муро пригласил в Ассизи молодого флорентийского живописца Джотто ди Бондоне для росписи Верхней церкви Сан-Франческо — той самой, в крипте которой погребены останки св. Франциска. К этому времени флорентиец Чимабуэ[205] с помощниками и римские мастера круга Каваллини[206] завершили росписи на евангельские и ветхозаветные темы в апсиде, трансепте и люнетах по сторонам от окон нефа. Оставался пустым нижний, самый удобный для обзора ярус стен нефа, предназначенный для «историй» о жизни и деяниях св. Франциска[207].

За тридцать лет до этого капитул францисканцев одобрил каноническую биографию св. Франциска — «Большую легенду» (слово «legenda» буквально означает «то, что надо читать», что надо знать о святом), составленную «серафическим доктором» св. Бонавентурой на основе множества достоверных известий и легенд, окружавших имя Франциска. Руководство ордена не торопилось доводить до конца росписи, начатые еще в 1253 году, по освящении церкви. Причина этого, надо думать, заключалась не только в сопротивлении спиритуалов — аскетического направления францисканства, осуждавшего вмешательство искусства в религиозную жизнь. Созданию цикла фресок о святом препятствовало и то, что у людей, которые еще помнили его лично, наглядные «истории» неизбежно вызвали бы уточнения, несогласия, кривотолки. Надо было выждать срок, когда свидетелей событий не останется в живых. Повествование о событиях тем ведь и отличается от непосредственного их восприятия, что вводит в роль свидетелей тех, кто на самом деле таковым не был. Только для таких зрителей «свидетельство» живописца, опирающегося на «Большую легенду», могло приобрести силу непреложной истины.

И вот настал момент, когда оба затруднения отпали и можно было приступить к завершающему, ответственнейшему этапу росписей. Их надо было выдержать в духе лучших францисканских проповедей — увлекая посетителей церкви наглядностью избранных примеров, конкретностью места и времени действия, не упуская деталей, сближающих дни св. Франциска с современностью[208]. Никогда прежде в христианском мире не создавалось столь обширного изобразительного повествования, посвященного человеку, ушедшему из жизни сравнительно недавно. И никогда еще от исполнителя не требовали такого решительного сближения искусства с исторической действительностью, подробно обрисованной в тексте св. Бонавентуры.

Сан-Франческо — одна из первых готических церквей в Италии. Ее единственный неф длиной около шестидесяти метров состоит из четырех травей с пучками колонн, выступающих из плоскости стен. Джотто написал с помощниками по тринадцать «историй» на боковых стенах и две по сторонам от входа — итого двадцать восемь картин размером 2,7×2,3 метра. Они расположены на высоте около двух метров от пола.

Настоящий архитектурный каркас церкви подхвачен иллюзорным. В каждой травее картины отделены друг от друга выпукло написанными витыми колоннами, так что картина является минимальным модулем всего здания. Капители этих колонн изображены в ракурсе, как настоящие; на них лежит архитрав, увенчанный карнизом с консолями, написанными в расчете на наблюдателя, стоящего в центре травеи, — тогда мнимый карниз незаметно переходит в действительный. Не будь «истории» отделены друг от друга иллюзорными колоннами, их связь с реальной архитектурой нефа не была бы так очевидна. Каждая «история» напоминала бы развернутый свиток, и св. Франциск появлялся бы в них по нескольку раз — тип повествования, господствовавший в средневековом искусстве. Вместо этого мы видим в Ассизи четко отграниченные мизансцены, сопровождаемые краткими латинскими подписями. Эти подписи, ничего не говорившие неграмотному большинству, свидетельствуют не о сомнении фра Джованни ди Муро в доходчивости живописи Джотто, а о беспрецедентной важности затеянного предприятия и об ответственности генерала францисканцев перед папой Бонифацием VIII.

Повествование начинается у трансепта на южной стене, занятой «историями» от предсказания грядущей славы св. Франциску до празднования Рождества в Греччо. По сторонам от входа — «Чудесное открытие источника» и «Проповедь птицам». Далее, на северной стене, после пяти «историй» — от смерти дворянина из Челано до смерти св. Франциска — следуют еще восемь — от видения брату Августину и епископу Ассизскому до освобождения св. Петра Ассизского из темницы. Эпизоды жития св. Франциска сопоставлены с библейскими сценами в люнетах.

Интерьер Верхней церкви Сан-Франческо в Ассизи. Снимок сделан до лета 1997 г., когда трансепт и апсида церкви были разрушены землетрясением

В разбиении цикла на небольшие мизансцены проявилось тонкое чувство своеобразия личности и стиля жизни св. Франциска — мастера малых дел. Чтобы изобразительное повествование охватывало многочисленные разновременные события как нечто целое, их, в принципе, было бы удобнее представить сплошной лентой. Тогда можно было бы созерцать их подобно тому, как мы созерцаем панораму берега с борта медленно плывущего корабля[209]. Средневековые художники предпочитали именно такой эпический взгляд. Но истовому, деятельному характеру св. Франциска, постоянно драматизировавшего привычные, казалось бы, ситуации, такой взгляд не соответствует. Чтобы помочь наблюдателю вжиться в события, Джотто сосредоточил внимание на таких моментах, каждый из которых застревает в памяти как формула определенного поступка св. Франциска, — и он настолько в этом преуспел, что «истории» можно рассматривать по отдельности без ущерба для их понятности и красоты.

Но нельзя было допустить, чтобы цикл распался на отдельные «истории». Жизнь Франциска — это не череда сцен на подмостках литургического театра, а неустанное движение к Богу, не отвергающее реалий земного существования. Этот человек, осмелившийся однажды сказать: «Рай вокруг нас»[210], жил, как всякий другой смертный, в обыкновенной протяженности пространства и времени. Поэтому, выделив в его житии драматические эпизоды, Джотто позаботился и об их взаимосвязи.

Прежде всего заметно, что, хотя пространство у каждой «истории» свое, в некоторых травеях они образуют своего рода триптихи с центральной и симметрично построенными боковыми сценами. Ярчайший пример — три «истории» во второй от трансепта травее южной стены. Слева Христос обращается к Франциску с распятия в Сан-Дамиано; справа Иннокентий III видит во сне Франциска, поддерживающего Латеранский дворец. А посередине между этими «историями» — «Отказ Франциска от имущества», сцена, которая, как и вся травея, поделена на три равные доли. Драматическое средоточие этой сцены — пустая средняя доля между обнаженным Франциском и его разгневанным отцом. Точно так же и вся эта сцена — средняя доля в травее — показывает главный, переломный момент на пути Франциска от обращенного к нему призыва восстановить руину Сан-Дамиано к спасению Католической церкви в целом[211].

Характер живописи тоже помогает посетителю церкви удерживать в восприятии весь цикл. Зеленый и голубой фоны создают иллюзию глубины. Это впечатление подтверждается виднеющимися вдали маленькими деревьями и зданиями. Но даль необитаема. Действующие лица выведены на передний план. В одеждах преобладают тона, контрастирующие с фоном теплотой и плотностью: коричневый, красный, охристый. Высота фигур (около 1,2 метра) такова, какими выглядели бы люди, находящиеся в двух-трех шагах от передней кромки. Казалось бы, и действующие лица, и среда почти так же реальны, как посетители церкви в ее интерьере.

Однако Джотто решительно разоблачает им самим устроенный обман зрения. Он нигде не показывает горизонт, который мог бы увести взгляд вдаль и объединить «истории». Не заботится о том, чтобы у соседних «историй» было единое пространство. Его постройки похожи на макеты, зарисованные в ракурсах, не совпадающих с ракурсами консолей. Мало того — каждая «история» окаймлена плоской орнаментальной рамкой. Показав, что ему ничего не стоило бы сблизить «истории» с натурой, Джотто тут же кладет предел этому сближению, предлагая воспринимать «истории» как вымышленные сцены, не претендующие на подмену действительности. В результате поверхность фрески невозможно ощутить ни как твердое непроницаемое тело, ни как проем. Скорее, это прозрачная грань, смыкающая интерьер церкви с воображаемым пространством жития св. Франциска, которое в восприятии зрителя накладывается на живые впечатления от Ассизи и окрестностей. Зрителю вменяется слегка отстраненный ретроспективный взгляд на св. Франциска.

Схема размещения фресок в Верхней церкви Сан-Франческо в Ассизи

ФРЕСКИ НА СВОДАХ

А — Христос Ж — св. Иоанн Богослов

Б — Дева Мария З — св. Матфей

В — св. Иоанн Богослов И — св. Григорий

Г — св. Франциск К — св. Амвросий

Д — св. Лука Л — св. Августин

Е — св. Марк М — св. Иероним

БИБЛЕЙСКИЙ ЦИКЛ

(люнеты по сторонам от окон)

1 — Сотворение мира

2 — Сотворение Адама

3 — Сотворение Евы

4 — Грехопадение

5 — Изгнание из Рая

6 — Труды Адама и Евы

7 — Жертвоприношение Авеля и Каина

8 — Убийство Авеля Каином

9 — Ной строит ковчег

11 — Жертвоприношение Авраама

12 — Явление Троицы Аврааму

13 — Исаак благословляет Иакова

14 — Исав перед Исааком

15 — Иосиф, брошенный в колодец

16 — Иосиф прощает братьев

17 — Благовещение

18 — Посещение Марией Елизаветы

19 — Рождество Христово

20 — Поклонение волхвов

21 — Принесение во Храм

22 — Бегство в Египет

23 — Двенадцатилетний Христос перед книжниками

24 — Крещение Христа

25 — Брак в Кане

26 — Воскрешение Лазаря

27 — Поцелуй Иуды

28 — Умовение рук

29 — Несение креста

30 — Распятие

31 — Положение во гроб

32 — Жены-мироносицы у гроба Господня

33 — Вознесение Христа

34 — Дева Мария

35 — Сошествие Св. Духа на апостолов

ЦИКЛ СВ. ФРАНЦИСКА

(нижний ярус)

1 — Предсказание славы св. Франциску

2 — Дарение плаща прославленному обнищавшему воину

3 — Св. Франциск видит сон о дворце, наполненном оружием

4 — Христос обращается к св. Франциску с распятия в Сан-Дамиано

5 — Св. Франциск отказывается от имущества

6 — Иннокентий III видит во сне св. Франциска, поддерживающего Латеранский дворец

7 — Утверждение устава францисканского ордена Иннокентием III

8 — Св. Франциск является братьям на огненной колеснице

9 — Видение небесных престолов

10 — Изгнание бесов из Ареццо

11 — Испытание огнем перед султаном Египта

12 — Экстаз св. Франциска

13 — Празднование Рождества в Греччо

14 — Чудесное открытие источника

15 — Проповедь птицам

16 — Смерть рыцаря из Челано

17 — Св. Франциск проповедует перед Гонорием III

18 — Явление св. Франциска во время проповеди св. Антония Падуанского в Арле

19 — Стигматизация св. Франциска

20 — Смерть св. Франциска

21 — Явление св. Франциска брату Августину и еп. Ассизскому

22 — Иероним Ассизский подтверждает подлинность стигматов св. Франциска

23 — Клариссы над телом св. Франциска

24 — Канонизация св. Франциска Григорием IX

25 — Явление св. Франциска Григорию IX

26 — Исцеление раненого разбойника близ Лериды, в Каталонии

27 — Воскрешение неисповедовавшейся в грехе близ Беневенто

28 — Освобождение из темницы Петра из Алифе

Джотто. Чудесное открытие источника. Фреска Верхней церкви Сан-Франческо в Ассизи. Между 1296 и 1303

Но пожалуй, самое смелое новшество, благодаря которому «истории» становятся звеньями одной цепи, заключается в том, что создатели цикла решились пренебречь столь важной для средневекового искусства неизменностью облика святого. В первых фресках св. Франциск — представитель ассизской золотой молодежи. Начиная с «Утверждения устава францисканского ордена» черты его лица обостряются, у него появляется легкая бородка. Решительное изменение облика происходит в «истории», содержащей аллюзию на пророка Илию: Франциск является братцам на «колеснице, дивно блистающей», «отсутствуя телом, но присутствуя духом», в виде «светящегося шара, подобного солнцу»[212]. Прежде святых изображали в неопределенном пространстве, под знаком вечности. Св. Франциска создатели ассизского цикла впервые представили не только в среде, узнаваемой по общеизвестным приметам, но и во времени, изменявшем его облик, как происходит это со всяким другим человеком.

«В работе этой мы видим большое разнообразие не только в телодвижениях и положениях каждой фигуры, но и в композиции всех историй, не говоря уже о прекраснейшем зрелище, являемом разнообразием одежд того времени и целым рядом наблюдений и воспроизведений природы», — писал Вазари. Особенно хвалил он одну из двух «историй», написанных по сторонам от входа и резко выделяющихся среди других картин цикла содержанием и пространственным построением, ибо в них св. Франциск представлен на лоне природы, как он сильнее всего запомнился современникам. Речь идет о «Чудесном открытии источника», «где изображен жаждущий, в котором так живо показано стремление к воде и который, приникши к земле, пьет из источника с выразительностью величайшей и поистине чудесной, настолько, что он кажется почти что живым пьющим человеком»[213].

Надо присмотреться к этой «истории», чтобы по достоинству оценить мастерство Джотто-повествователя. Как-то раз, пишет св. Бонавентура, «муж Божий пожелал перебраться в какую-то обитель, где у него было бы больше возможности для созерцания, а поскольку он был уже слаб, то одолжил у какого-то бедняка осла. Дни были жаркие, и тот человек, сопровождавший слугу Христова по горной дороге, совершенно измучившись от тяжелого и чересчур длинного пути, почувствовал такой жар и жажду, что начал кричать вслед Святому мужу: „Эй, постой, я сейчас умру от жажды, если только не освежусь глотком хоть какого-нибудь питья!“ Человек Божий немедля соскочил с осла и, преклонив колени, поднял длани к небу и не прекращал молитву, пока не понял, что просьба его услышана. Закончив молитву, он сказал тому человеку: „Поспеши к скале — там ты найдешь живой источник воды, которую Бог в эту минуту милосердно вывел из толщи камня, чтобы ты утолил жажду“. <…> Жаждущий напился воды, которую Господь извел из скалы»[214]. Смысл этого чуда — в утолении духовной жажды, которое св. Франциск обещает каждому, кто пойдет за ним. Событие отсылает память и воображение к Моисею, добывшему воду из скалы, и к беседе Христа у колодца с доброй самарянкой. Недаром с него-то и начинается весь цикл св. Франциска для того, кто входит в церковь.

Ни в одной из «историй» цикла нет такого глубокого многослойного пространства, как в этой. Вошедший в церковь сразу чувствует, что путь Франциска был долог и тяжел, и это чувство сближает его с путниками, которых изобразил Джотто. Склоны горок расходятся вверх от святого, передавая небу его жест, как эхо молитвы. Клин неба указывает на него как на того, кто здесь отмечен Божьей милостью. Вокруг святого разлито сияние, особенно сильное с той стороны, куда обращено его лицо. Невозможно усомниться в реальности происходящего, когда видишь упряжь осла, морщины на лбу св. Франциска, шляпу и сапожок провожатого, прямые пряди его волос, взмокших от пота. Эти подробности не кажутся отклонениями от картины, рисовавшейся в воображении св. Бонавентуры. Но откуда взялись два братца-свидетеля?

Рассказ св. Бонавентуры переделан, чтобы сообщить «истории» непреложную достоверность. По Бонавентуре, о чуде могло быть известно от самого Франциска или от хозяина осла. Но первое невозможно, потому что Франциск не афишировал свои добрые дела, второе же маловероятно, так как бедняку-провожатому, заговори он об этом чуде, вряд ли кто-либо поверил бы, в отличие, скажем, от прославленного обедневшего воина, который, не вызывая недоверия, мог рассказать о плаще, подаренном ему Франциском. Без братцев единственным свидетелем чуда пришлось бы стать ослу, что воспринималось бы как профанация чуда. И вот в «истории» Джотто появляются два францисканца.

Но почему не один? Потому что один воспринимался бы как индивидуальный персонаж, который имел бы не меньшее право на внимание зрителя, чем Франциск и хозяин осла. Двое же свидетелей, да еще в группе с ослом, — это нечто вроде зачина: «Рассказывают…» У Джотто ничто не пропадает даром. Благодаря спокойствию этих массивных фигур острее воспринимаются переживания Франциска и бедняка. Кроме того, Джотто использовал свидетелей, чтобы показать аскетизм францисканцев. Хозяин осла — бедняк, но одет лучше францисканцев. Шляпа в такой зной удобнее капюшона: надвинешь его — хоть умирай от духоты, откинешь — солнце немилосердно жжет тонзуру. Бедняк в мягком сапожке, а братцы-францисканцы в сандалиях на босу ногу. Этот сизый сапожок сам по себе маленькое чудо. Это своего рода точка отсчета координат: «сейчас» между «до» и «после»; «впереди» того, что «позади» и «вверху»[215]. Поставленный на ось симметрии картины, сапожок связан вертикалью с фигурой Франциска и тем самым превращает утоление жажды в наглядное изображение того, о чем Франциск просит Бога.

Преобразована и последовательность эпизодов, изложенная св. Бонавентурой. Осел, медленно переступающий с ноги на ногу, наполовину срезан краем картины — значит путники только что пришли на эту площадку, но св. Франциск уже застыл в молитвенном экстазе и будто не замечает, что Бог услышал его просьбу, а бедняк бросился к воде, словно не дождавшись конца молитвы. Так выразил Джотто истовость молитвы и неодолимость жажды. Все эпизоды сжаты в одно мгновение, но оно кажется неопределенно-длительным, как бывает во сне, — такова психическая атмосфера чуда. Время в этот миг становится обратимым: возвращаясь от утоляющего жажду к монахам, воспринимаешь их молчаливый обмен взглядами уже не как зачин, но как итог события — чудо свершилось, и есть кому о нем поведать. Эффект сжатия времени усилен тем, что, переводя взгляд от фигур стоящих через фигуру коленопреклоненного к фигуре, приникшей к земле, трудно не поддаться впечатлению, что это соединенные вместе фазы единого движения по дугообразной траектории.

Вероятно, Бонифацию VIII стало известно, что одна из «историй» в Ассизи изображала, как папа Иннокентий III видит во сне, будто резиденция его — Латеранский дворец «начал уже разрушаться и почти обратился в развалины, как вдруг какой-то нищий человечишка, смиренный и презираемый, подставил свою спину и удержал дворец, чтобы тот не вовсе обрушился». Уверовав, что этот «человечишка», св. Франциск, удержит от падения и Церковь, Иннокентий III «с тех пор всегда отличал его великой любовью»[216]. Так же милостиво и Бонифаций VIII отнесся к живописцу, написавшему эту «историю». На юбилейный год он пригласил Джотто в Рим, где тот исполнил ряд заказов папы, в том числе изобразил его самого, провозглашающего юбилей, в главном католическом храме того времени — церкви Сан-Джованни ин Латерано (судить об оригинальном облике этого первого прижизненного портрета в европейской живописи невозможно из-за позднейших переделок). Подобно тому как в написанной Джотто «истории» св. Франциск удерживает от падения Церковь, сам Джотто удержал от падения католическую живопись.

О нем прослышали не только в Риме, но и далеко на севере, в Падуе. Здесь в 1302 году на месте арены античного амфитеатра, на которой в Средние века ежегодно разыгрывалась благовещенская мистерия, была заложена рядом с дворцом богача Энрико дельи Скровеньи фамильная капелла — самая большая по тем временам церковная постройка, сооружаемая на частные средства. К Благовещению 1303 года постройку завершили, и Скровеньи предложил расписать ее Джотто[217], выполнявшему в это время в Падуе заказы городской коммуны. Через год папа Бенедикт XI объявил о выдаче индульгенций каждому, кто посетит капеллу дель Арена. Вероятно, Джотто с учениками расписал капеллу в 1303–1304 годах. Освятили ее в 1305 году в честь Марии Аннунциаты, которой была посвящена церковь, некогда находившаяся на месте капеллы[218].

Внутри капелла дель Арена представляет собой неф размером 20,8×8,4 метра, перекрытый цилиндрическим сводом высотой 12,8 метра и освещенный с южной стороны шестью высокими узкими окнами. Внутри нет ни колонн, ни нервюр, ни карнизов. Джотто расчленил гладкие стены капеллы поясами, украшенными геометрическим орнаментом и квадрифолиями. Получился плоский «каркас», в который он вписал «истории».

Интерьер капеллы дель Арена в Падуе с фресками Джотто

Ярко-синий с золотыми звездами свод подобен вечернему небу. Такой же синевы и фон «историй». Выдержанные в светлых, легких тонах земля, скалы, постройки, фигуры, как и орнаментальные пояса, — все это в целом светлее синего неба капеллы и неба картин. Поэтому изнутри капелла кажется стоящим под вечерним небом каркасным зданием, на прозрачные стены которого спроецированы откуда-то извне изображения, бесплотные и светоносные, как картинки в волшебном фонаре. Их яркая, жизнерадостная цветовая гамма близка гамме готических витражей[219].

Формат «историй» (1,85×2 метра) определен шириной простенков между окнами южной стены. Этих простенков пять. При соблюдении этого модуля вдоль глухой северной стены уместилось шесть разделенных вертикальными поясами картин. Если бы Джотто точно так же расчленил и южную стену, то вертикальные пояса пришлись бы на межоконные простенки, не оставив места для «историй». Поэтому в капелле не приходилось и мечтать о создании целостной архитектурной конструкции, которая была так уместна в ассизской росписи.

Но у плоского «каркаса» капеллы все-таки есть своя архитектоника. Расписанный под мрамор трехметровый нижний ярус воспринимается как цоколь. Его массивность усилена аллегорическими изображениями добродетелей и пороков, имитирующими каменные скульптуры, установленные в нишах. Капеллу делит пополам вертикальный пояс, который обегает свод, повторяя очертание триумфальной арки. Слева он опирается на аллегорию Несправедливости, справа ей противопоставлена аллегория Правосудия. Ниши у этих персонажей просторнее, чем у остальных фигур. Таким образом, каркас, несмотря на асимметричность, образованную оконными проемами, не только «держит» всю постройку, но и выявляет важную для Энрико Скровеньи смысловую коллизию. Монахи соседнего монастыря Эремитани обвинили его в отсутствии христианского смирения, из-за чего произошла отсрочка освящения капеллы, — но справедливость восторжествовала, и он довел-таки дело до конца, заявив по окончании работ, что капелла построена ради славы и украшения города и коммуны Падуи[220].

Единственное место капеллы, где живописный декор подхватывает игру настоящих архитектурных форм, — это триумфальная арка, за которой видна граненая готическая апсида. Изображающие дом Иосифа ниши, в которых находятся архангел Гавриил и Дева Мария, разрушают плоскость стены. Еще более убедительная пространственная иллюзия создана двумя лоджиями, за которыми скрыты погребальные капеллы фамилии Скровеньи[221].

В «историях» неторопливо разворачивается повествование о первом пришествии Христа. Оно ведется издалека, с предыстории непорочного зачатия Девы Марии, представленной над окнами, — от изгнания Иоакима из храма до его встречи с Анной у Золотых ворот. Тема верхнего яруса противоположной стены — жизнь Девы Марии от рождения до свадебного шествия, направляющегося в дом Иосифа. Примета этого дома — готические балкончики — повторена в главном сюжете цикла — «Благовещении», над которым представлен Всевышний, посылающий архангела Гавриила к Марии.

«Посещение Марией Елизаветы», изображенное на триумфальной арке, соединяет «Благовещение» со следующей темой — младенчеством Христа, о котором рассказано в «историях» второго яруса южной стены. Тема открывается «Рождеством Христа» и завершается «Избиением младенцев». В этом же ярусе на северной стене развивается тема учительской деятельности Христа и образования общины его последователей. Первая и последняя «истории» в этом ряду — «Христос перед книжниками» и «Изгнание торгующих из храма» — повествуют о событиях, происшедших в Иерусалимском храме на Пасху, что наводит на мысль о близящейся искупительной жертве Христа.

Соединительное звено между этой темой и представленными в третьем ярусе Страстями Христовыми — «Предательство Иуды» на триумфальной арке напротив «Посещения Марией Елизаветы». Непривычное сопоставление этих сюжетов, да еще в таком важном месте, говорит об особенном их значении в цикле. Ключ к этому — слова Марии при встрече с Елизаветой: «Величит душа Моя Господа…» — Мария пророчит о деяниях Христа в прошедшем времени, как об уже осуществившихся (Лк. 1: 46–55), тем самым перемещая в прошлое и предательство Иуды — необходимое условие совершения великой жертвы Христа[222]. На южной стене, в третьем ярусе, представлены «истории» от «Тайной вечери» до «Поругания Христа», на северной — от «Несения креста» до «Сошествия Святого Духа на апостолов».

На западной стене по традиции изображен Страшный суд. Наверху — окно, по сторонам которого ангелы сворачивают небо с солнцем и луной, обнажая украшенное драгоценными камнями основание стены Нового Иерусалима — остроумное объединение эпизода 6-й главы Апокалипсиса — «И небо скрылось, свившись как свиток» — с видением из главы 21-й: «И увидел Я новое небо и новую землю». Окно поддерживают в небе ангелы — лица ближайших выглядывают из-за его обрамления. Стало быть, окно включено в картину Страшного суда как своего рода «икона», наводящая своей трехчастностью на мысль о Святой Троице. Под окном двухметровая фигура Христа, сидящего на радуге в мандорле. Внизу, над входом, два ангела держат в воздухе Животворящий Крест. Рядом с Крестом сама Дева Мария с двумя святыми и монахом принимает от Энрико Скровеньи макет капеллы дель Арена. В нижнем ярусе продольных стен ближе всех к блаженным «Страшного суда» оказывается Надежда, а ближе всех к аду — Отчаяние.

В расположении «историй» и в том, что вертикальные расчленяющие пояса шире горизонтальных, видна забота о смысловой взаимосвязи сюжетов по вертикали. В одном месте ради этого даже нарушена евангельская последовательность эпизодов: переставлены местами «Омовение ног» (Ин. 13: 1–17) и тот момент «Тайной вечери», когда Христос пророчит предательство Иуды (Ин. 13: 21–30). Благодаря этому «Тайная вечеря» сопоставлена по вертикали не с «Поклонением волхвов», как получилось бы, следуй Джотто св. Иоанну, а с «Рождеством Христа». Так иллюстрируется знание Христа о том, «что Он от Бога исшел и к Богу отходит» (Ин. 13: 3). В свою очередь, «Омовение ног» сопоставляется не с «Рождеством Христа», а с «Поклонением волхвов». В духе примеров (exempla), коими уснащали свои речи проповедники, Джотто подкрепил доводы Христа, убеждающего апостолов умывать ноги друг другу (Ин. 13: 12–17), ссылкой на «Поклонение волхвов»: цари земные целовали стопу младенцу Христу, если же теперь он умывает ноги рабам своим, то они и подавно не уронят своего достоинства, умывая ноги друг другу.

Схема размещения фресок Джотто в капелле дель Арена в Падуе

1 — Христос Вседержитель в окружении ангелов

2 — Изгнание Иоакима из храма

3 — Приход Иоакима в пустыню

4 — Явление ангела Анне

5 — Явление ангела Иоакиму

6 — Сон Иоакима

7 — Встреча Иоакима и Анны у Золотых ворот

8 — Рождение Марии

9 — Введение Марии во храм

10 — Женихи передают жезлы первосвященнику

11 — Моление о чуде

12 — Обручение Марии с Иосифом

13 — Свадебное шествие Марии

14а, 14б — Благовещение

15 — Посещение Марией Елизаветы

16 — Рождество Христа

17 — Поклонение волхвов

18 — Принесение во храм

19 — Бегство в Египет

20 — Избиение младенцев

21 — Христос перед книжниками

22 — Крещение Христа

23 — Брак в Кане

24 — Воскрешение Лазаря

25 — Вход Господень в Иерусалим

26 — Изгнание торгующих из храма

27 — Предательство Иуды

28 — Тайная вечеря

29 — Омовение ног

30 — Поцелуй Иуды

31 — Христос перед Каиафой

32 — Поругание Христа

33 — Несение креста

34 — Распятие

35 — Оплакивание

36 — Явление Христа Марии Магдалине

37 — Вознесение

38 — Сошествие Св. Духа на апостолов

39 — Страшный суд

40 — Мудрость

41 — Сила

42 — Умеренность

43 — Справедливость

44 — Вера

45 — Милосердие

46 — Надежда

47 — Глупость

48 — Непостоянство

49 — Гнев

50 — Несправедливость

51 — Неверие

52 — Зависть

53 — Отчаяние

Можно привести другие примеры «историй», связанных не сюжетом, а смысловой перекличкой. «Поцелуй Иуды» под «Принесением во храм» воспринимается как осуществление пророчества Симеона Богоприимца: «И Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лк. 2: 35). «Христос перед Каиафой» в сопоставлении с находящимся выше «Бегством в Египет» наводит на мысль, что младенец Христос спасся от Ирода затем, чтобы принять смерть в положенный срок. «Поругание Христа» вместе с «Избиением младенцев» — рассказ о страдании невинных. Три соотнесенные по вертикали «истории» — «Рождение Марии», «Христос перед книжниками» и «Несение креста» — представляют Марию, для которой отроческая проповедь Христа перед фарисеями есть прообраз его пути на Голгофу. В следующей триаде Мария, отданная по обету в храм, и она же на Голгофе у распятия — «дева-мать, дочь своего же сына»[223], а расположенное между этими сюжетами «Крещение» воспринимается как префигурация смерти Христа на кресте. Затем Мария появляется в типично женских амплуа: в сцене передачи жезлов первосвященнику она предмет надежд женихов, в «Браке в Кане» она гостья на свадьбе, в «Оплакивании Христа» она прощается с сыном. «Моление о чуде», «Воскрешение Лазаря» и «Явление Христа Марии Магдалине» — триада чудесных событий, причем вторая из этих «историй» является префигурацией третьей.

Такого рода смысловые параллели не сразу бросаются в глаза, потому что, несмотря на большую ширину вертикальных поясов, «истории» Джотто все-таки сильнее подталкивают взгляд к сквозному движению по горизонтали, нежели в вертикальном направлении. Какими средствами это достигнуто? Плоский декор, обрамляющий «истории», притягивает изображения к плоскости, распластывает их по стене. В Ассизи, где рассказывалось о жизни и деяниях человека, память о котором была еще жива, пришлось показывать местность обстоятельно, включать в «истории» обширные пространства. В Падуе же, представляя события более чем тысячелетней давности, Джотто не показывает ни далекие холмы, как в ассизском «Дарении плаща», ни городскую улицу, как в «Предсказании славы св. Франциску», ни целый город в стенах, как в «Изгнании бесов из Ареццо», ни конкретные достопримечательности, как, например, сохранившийся и поныне храм Минервы в «Предсказании славы»[224]. Не позволяя видеть даль, Джотто избавился от надобности заполнять ее какими-либо мелкими формами, благодаря чему падуанские «истории» выдержаны в целом в более крупном масштабе. Они как бы приближены к зрителю, хотя их формат меньше ассизского. Воображаемое пространство — просцениум, а не полноценная сценическая площадка. Взгляд спокойно стелется вдоль живописного «рельефа».

Джотто. Страшный суд. Фреска в капелле дель Арена в Падуе. Между 1303 и 1305

Формат падуанских «историй» чуть шире квадрата, тогда как в Ассизи он был немного вытянут вверх. Высота фигур около метра — относительно высоты формата они, по сравнению с ассизскими, выросли. Что не изменилось, так это их рост по отношению к ширине формата. Похоже, Джотто придерживался правила: чем шире картина, тем больше относительный размер фигур, — так что в длинном фризе фигуры должны были бы достичь высоты фриза. Действительно, в более поздних росписях во флорентийской церкви Санта-Кроче он, выполняя «истории» в вытянутом по горизонтали формате, сделал фигуры еще крупнее падуанских. В этом проявляется классическое чувство формы, тяготеющее к композициям типа «Панафинейского шествия» на фризе Парфенона. Хотя с полной наглядностью это проявляется в немногих композициях — таких, как «Свадебное шествие Марии», «Бегство в Египет», «Несение креста», — тяготение Джотто к фризообразному распластыванию повествования по плоскости чувствуется в каждом ярусе капеллы дель Арена. Миновав орнаментальную полосу, взгляд без напряжения переходит от данной «истории» к следующей.

Аллегорические фигуры нижнего яруса резко противопоставлены «историям». Написанные так выпукло, что их будто бы можно охватить руками, освещенные светом, падающим от входа, и поставленные перед темными проемами, эти смертные грехи и главные добродетели наделены гораздо большей пластической мощью, чем персонажи «историй». Хоть они и выполнены гризайлью, некоторые — Непостоянство, катящее в виртуозном равновесии на одном колесе, Гнев, раздирающий одежду на груди, Отчаяние, повесившееся на прогнувшейся от тяжести перекладине, — настолько жизненны, что их даже со скульптурами не сравнишь. Это на глазах «каменеющие», переходящие в вечность, но еще живые существа. Над ними в многоцветных ярусах «историй» кипит интенсивная жизнь — но в сравнении с весомым, грубым присутствием аллегорических фигур жизнь эта не вполне реальна.

Еще резче противопоставлены «историям» проемы лоджий на триумфальной арке. В них никого нет, видны лишь мраморные стены, своды на нервюрах и кованые светильники с плошками для масла — первые после Античности чистые натюрморты. Совершенство, с каким Джотто воспроизвел здесь эффекты перспективы, навсегда отбивает охоту говорить о трудностях практического овладения этой наукой. Продемонстрировав, как то было и в Ассизи, абсолютное владение иллюзионистическими приемами, Джотто дает понять, что если он не пишет в таком же духе «истории», то не из-за неумения, а по иным причинам. Лоджии освещены готическими окнами, глядящими в голубое небо. Южная освещена лучше, и небо в ее окне яснее, чем в северной. Это понятно: там, за окнами, вокруг капеллы течет реальное время, утро сменяется днем, день — ночью. А в «историях», в какое бы время суток ни происходило событие, — одно и то же синее небо, ни день, ни ночь.

Если фигуры грехов и добродетелей — это реальность каменеющая, а лоджии — реальность настоящего времени, то в «историях» Джотто не стремился ни к особенно острой осязательной убедительности фигур, ни к конкретности места, ни к определенности времени. Наблюдателю предлагается участвовать в событиях не всей полнотой физического присутствия, а лишь душою, припоминая их. Память замещает то, чего в действительности уже нет. Истории Иоакима, Марии и Христа в передаче Джотто — это повествования с присказкой «как сейчас вижу», идеально соответствующие мере отстраненности самих евангельских текстов от событий, о которых там идет речь, как и тринадцативековой удаленности современников Джотто от этих событий.

Христос не стремился совершать и приумножать чудеса. Если говорить не о нравственном смысле событий, а только об их внешней форме, то большинство эпизодов Евангелия — это обычные, из века в век повторяющиеся жизненные ситуации. В этом залог достоверности и общечеловеческой понятности всего того, что происходило на земном пути вочеловечившегося Бога.

В «историях» Джотто чудес тоже немного, и те, что показаны, не вырываются из естественного порядка жизни. Он понимал, что только так и можно делать сверхъестественные события убедительными. Таковы явления ангелов — «Явление ангела Анне», «Сон Иоакима», «Благовещение»; таковы первое и последнее из чудес, совершенных Христом при жизни («Брак в Кане» и «Воскрешение Лазаря»), и три сверхъестественных события после его смерти — «Явление Христа Марии Магдалине», «Вознесение», «Сошествие Святого Духа». Только в двух из этих чудесных «историй» Джотто счел нужным показать изумление свидетелей — в «Воскрешении Лазаря» и в «Явлении Христа Марии Магдалине».

В «Воскрешении Лазаря» Альберти мог бы увидеть превосходный пример того, как строится из жизненного материала «красивая композиция истории». Первым делом надо было определить места Христа и Лазаря и выделить их как главных персонажей «истории». Христос у Джотто везде, за исключением сцен из детства, движется или смотрит вправо. Так сквозь весь цикл проведена идея пути. Эту активную позицию он занимает и здесь. Джотто выделяет его на фоне неба интервалами — сзади меньшим, спереди бо́льшим, сообщающим повелительную силу взгляду и жесту Христа, коими выражено его воззвание: «Лазарь! иди вон» (Ин. 11: 43). Свободная фигура Христа противопоставлена фигуре мертвеца, обвитого погребальными пеленами. Небо вокруг Христа напоминает, что перед совершением чуда он во всеуслышание благодарил Бога, возведя очи к небу.

Наметив профиль Христа, Джотто на таком же расстоянии от правого края провел вертикаль — щель пещеры позади Лазаря — и закрепил ее углом гробовой плиты. Торцовое ребро плиты направлено в верхний левый угол картины. Продольная же сторона задает направление, параллельно которому проведен склон скалы. Так воля Христа, с легкой руки Джотто, не только внедряется в правую часть «истории», вырывая Лазаря из смерти, но и простирается на всю «историю», подчиняя жизненный материал искусственному порядку форм.

Чтобы придать фигуре Лазаря значительность, но и показать, что пока он еще не прочно стоит на земле, Джотто заслоняет его стопы спиной нагнувшегося человека — ненадежным пьедесталом для мумии. Волею Христа Лазарь встает, преодолевая силу косых линий скалы и надгробного камня, но его фигура слегка наклонена вправо: если его не поддержать, он может опрокинуться на спину. Изумление присутствующих выражено не только пожирающими Лазаря взглядами, но и жестами. Юноша, завороженно уставившийся на вставшего мертвеца, машинально ощупывает подбородок, словно проверяя, не мерещится ли ему это, а его отведенная назад рука, о которой он забыл, замерла на фоне неба, призывая свидетелей к молчанию.

За «Воскрешением Лазаря» следует «Вход Господень в Иерусалим». Справа Джотто разместил множество народа, пришедшего в Иерусалим на праздник Пасхи и встречающего Христа с пальмовыми ветвями. Христос только что вошел в «кадр» — не все апостолы видны. Согласно Матфею (21: 2–7), Христос едет на ослице, за которой идет маленький ослик. Далее мы убедимся, что Джотто соединил в этой «истории» мотивы из разных Евангелий. «История» кажется многолюдной, хотя с обеих сторон представлено лишь по одиннадцать персонажей. Они соединены вытянутой шеей и поднятой ногой ослицы. Как ни странно, ослица здесь — ключевая фигура. Сдвинь ее Джотто левее — слишком мало места осталось бы апостолам; помести он ее голову посередине — она перехватывала бы внимание. А вот когда между группами тянется эта покорная серая шея, ослица не мозолит глаза и группы уравновешиваются.

Никаких «предшествовавших» Иисусу, упомянутых Матфеем (21: 9) и Марком (11: 9), у Джотто нет. Группа апостолов монолитна и настороженна. Это выражено не только тем, что в ней мало лиц и вовсе не видно ног, но и напряженностью двух жестов — руки, прижимающей к груди свиток, и руки, вцепившейся в седло Христа. Абрисы апостольских нимбов поднимаются так, что, продолжив линию их подъема вправо, попадаем в проем городских ворот как раз над головой выглядывающей оттуда женщины. Но гипнотический взгляд Христа направлен точно по горизонтали и встречается с завороженным взглядом другой женщины, уже вышедшей из ворот, обнимающей маленького сына и самозабвенно подавшейся лицом вперед, к Христу. Как и в «Воскрешении Лазаря», в толпе выделено драматическое взаимодействие двух людей.

Джотто. Воскрешение Лазаря. Фреска в капелле дель Арена в Падуе. Между 1303 и 1305

В отличие от апостолов, встречающие не так сплочены и ведут себя по-разному: тут и суетливое самоуничижение, и изумленное любопытство, и радость, и недоверчивая пытливость, и гипнотическое самозабвение, — нет хотя бы двух одинаковых чувств. Джотто следует Иоанну (12: 12–18), который сообщает об истинной причине интереса толпы к Христу: после воскрешения Лазаря они видели в нем чудодея. Трое на переднем плане демонстрируют различные моменты снятия одежд и расстилания их на пути Христа.

Толпой встречающих обозначен путь к воротам Иерусалима. Взятые по отдельности, масштабные соотношения Христа с толпой и Христа с башнями ворот вполне правдоподобны. Соразмерность нарушена только в том месте, где люди выходят из ворот. Но благодаря тому, что ни выглядывающая из ворот женщина, ни сами ворота не показаны полностью, это нарушение не бросается в глаза.

Джотто. Вход Господень в Иерусалим. Фреска в капелле дель Арена в Падуе. Между 1303 и 1305

Из двух влезших на оливковые деревья персонажей один, увлекшись обламыванием ветви, не смотрит на уже проехавшего внизу Христа. Второй, напротив, поглощен зрелищем процессии. Это Закхей, богатый мытарь, о котором Лука, описывая эпизод, происшедший раньше в Иерихоне (19: 1–4), говорит, что Закхей хотел увидеть Иисуса, но не мог, потому что мал был ростом; забежав вперед, он влез на смоковницу. Малый рост людей на деревьях способствует возникновению пространственной иллюзии, благодаря которой ворота Иерусалима удаляются от переднего плана «истории». Но в целом Джотто сделал все возможное, чтобы уместить многолюдную, требующую много места «историю» в узком переднем слое пространства.

Чтобы убеждать зрителей, Джотто не надо было становиться художником-психологом в нынешнем смысле слова. Он действовал скорее как постановщик литургической драмы. На такое сравнение наводит не столько реквизит его «историй», — быть может, он и похож на декорации популярных тогда библейских инсценировок[225], но лоджии на триумфальной арке убеждают, что в своих «историях» Джотто намеренно избегал слишком правдоподобных эффектов. Куда важнее его умение предельно ясно и лаконично обрисовать роль каждой фигуры, заставить их «говорить без слов». Он показывает их, рассчитывая на зрителей, которые не смогут подойти настолько близко, чтобы следить за выражением лиц. Так воспринимается действие на подмостках, сооруженных в обширном пространстве: подавляющее большинство улавливает не тонкости мимической игры и даже не речь актеров, заглушаемую ветром или рокотом толпы, — но только резкие различия типов, движение и остановки фигур, их группировку, интервалы между ними, смысл поз и жестов, направления взглядов.

Важно, как движутся и ложатся одежды, как живут складки. Джотто не делает различия между формой драпировки и формой тела. Кроме тех «историй», где невозможно обойтись без изображения наготы, — «Избиения младенцев», «Крещения», «Распятия» и «Оплакивания», — тела как чего-то независимого от драпировок в «историях» Джотто не существует. Эмоции застывают в драпировках, как воск, отлитый в форму. Складки часто выглядят еще не успевшими сгладиться следами жестов. При таком подходе к делу Джотто, разумеется, хотел, чтобы фигуры выглядели рельефно. Он настолько в этом преуспел, что в монохромных репродукциях его «истории» действительно кажутся рельефами, подчас довольно высокими. Этому способствует небольшой размер архитектурных декораций, очень условных в капелле дель Арена в сравнении с теми, что были в Ассизи, зато они легко обозримы в своей выпуклой или полой кубичности. Однако чувство меры не оставляло Джотто. Сравнение персонажей «историй» с аллегорическими фигурами нижнего яруса показывает, что в «историях» он искал и нашел счастливое равновесие между пластической плотностью фигур и их бестелесной красочной светоносностью.

Через семь столетий после создания повествовательных циклов в Ассизи и Падуе может показаться, что в свое время «истории» Джотто должны были вызывать всеобщее восхищение. Так ли оно было на самом деле?

Боккаччо в «Декамероне» устами Панфило рассказывает, что Джотто все, что только природа ни производит на свет, изображал «до того похоже, что казалось, будто это не изображение, а сам предмет, по каковой причине многое из того, что было им написано, вводило в заблуждение людей: обман зрения был так силен, что они принимали изображенное им за сущее»[226]. Вспоминается анекдот из «Жизнеописаний» Вазари: когда молодой Джотто жил у своего учителя Чимабуэ, «он изобразил как-то на носу одной из фигур, написанных Чимабуэ, муху столь естественно, что, когда мастер возвратился, дабы продолжить работу, он несколько раз пытался согнать ее»[227]. Джотто действительно любил иногда подразнить зрителя какой-нибудь частностью, вызывающе убедительной, но несовместимой с общепринятыми представлениями о сюжете, — этому можно привести множество примеров. В ассизском «Праздновании Рождества в Греччо» режет глаза изнанка распятия, привязанного веревкой к треноге, утвержденной на алтарной преграде. В капелле дель Арена Джотто обманывает зрение лоджиями на триумфальной арке; он показывает, как падает ухо Малха, отсеченное Петром в «Поцелуе Иуды»; он вызывает головокружение у тех, кто смотрит на Непостоянство, и внушает опасение, что перекладина не выдержит тяжести повесившегося Отчаяния. В его «Страшном суде» не так страшны черти, как наивность голого человечка, пытающегося спрятаться за крестом, который поднимают в воздух ангелы. В капелле Барди флорентийской церкви Санта-Кроче в «Подтверждении стигматов св. Франциска» пальцы Иеронима вонзаются, как клинок, в рану в боку св. Франциска, — Джотто было угодно передать буквально метафору «Большой легенды»: Иероним «иссек» в своем сердце и в сердцах всех сотоварищей язву сомнения[228]. В «Мадонне Оньисанти» сочные губы Девы Марии приоткрыты, обнажая, впервые в истории европейской живописи, ее белоснежные зубы[229].

Но эти пронзительные частности лишь сильнее дают почувствовать, насколько искусство Джотто в целом выше жизни. Ни падуанские, ни даже ассизские его «истории» не нужно, да и невозможно воспринимать как изображение событий, происходящих «здесь и сейчас». В отличие от большинства художников своего и следующих поколений, Джотто не только не скрывал, но, напротив, всячески подчеркивал сценический характер своих «историй». Для того он и вводил пронзительные частности, чтобы, оттолкнувшись от всего чересчур жизненного, в целом выдержать определенную меру эпического отстранения от изображаемых событий.

Нет оснований считать, что оптика человеческого зрения была тогда иной, чем нынче. Поэтому не надо думать, будто живопись Джотто воспринималась его современниками как зеркало жизни. Не могли они не замечать очевидного различия между жизнью, какова она есть, и тем, какова она в «историях» Джотто. Поскольку же на большинство людей испокон веков производит сильнейшее впечатление магическое умение художников имитировать действительность, то многим искусство Джотто, должно быть, вовсе не нравилось. Обыкновенных зрителей оно могло даже раздражать: ведь пронзительные частности красноречиво убеждали, что этот художник не изображает жизнь в привычном ее обличье отнюдь не потому, что не умеет этого делать, но из каких-то соображений, ради которых он высокомерно пренебрегает ожиданиями публики.

Вероятно, круг ценителей Джотто был узок. Даже Панфило, так восторгающийся его искусством, говорит, что в его живописи обманывало зрение «многое» — значит не всё. Молодой поклонник Джотто сообщает своим друзьям, что этот художник «возродил искусство, которое на протяжении столетий затаптывали по своему неразумию те, что старались не столько угодить вкусу знатоков, сколько увеселить взор невежд, и за это по праву может быть назван красою и гордостью Флоренции. <…> Словом, художник он был великий»[230]. Немногим более десяти лет прошло после смерти великого художника — а уже приходится рассказывать о нем как о человеке напрочь забытом, будто он жил в иную эпоху. Случилось так не только потому, что у родовитых девушек и юношей, собравшихся по воле Боккаччо в загородном дворце, было мало точек соприкосновения с тем миром, к какому принадлежал Джотто и где его могли бы еще помнить. Ведь имеет же Панфило представление о его искусстве. Если бы Джотто увеселял взоры невежд, то молва широко разнесла бы его имя. Тогда не пришлось бы и самому Боккаччо объяснять читателям (а кто не читал тогда «Декамерона»?), что был во Флоренции такой великий художник по имени Джотто.

Следовательно, причина забвения Джотто именно в том, что он «старался угодить вкусу знатоков». Вкус знатоков куда более индивидуален и изменчив, нежели вкус простых зрителей. Знаток почти всегда интеллектуал или, по крайней мере, хочет таковым казаться. Поэтому суждение знатоков определяется не только непосредственными зрительными впечатлениями, но и всевозможными идеями. Джотто был художником элитарным. Вымерла прежняя элита, сменилось поколение, появились новые идеи — и вот те, кому Джотто продолжает нравиться, вынуждены отстаивать его право называться «красою и гордостью Флоренции».

Проходит еще около двадцати лет после похвалы Джотто, высказанной в «Декамероне» Боккаччо, — и вот уже Петрарка в завещании оставляет своему покровителю, синьору Падуи Франческо I да Каррара редкостную вещь — «Мадонну» Джотто, «красоту которой кто не знает, тот лишен понимания, а ученые знатоки искусства застывают от изумления»[231]. Что-то мешало тому, чтобы искусство Джотто восхищало всех и каждого. Чтобы его понимать, надо было стать «ученым знатоком». Сказано это несколько вчуже, скорее с позиции этакого «ученого знатока», нежели с непосредственным чувством. По-видимому, личные симпатии Петрарки — на стороне его друга, сиенского живописца Симоне Мартини[232].

Если «взор невежд увеселялся» мухой, написанной Джотто на носу иконописной фигуры, то вкусу «ученых знатоков» угождало нечто иное. Ключом тут может послужить тот смысл, который виделся Петрарке в слове imitatio («подражание»). Рассуждая, как должен современный поэт подражать древней латинской поэзии, он сближал imitatio с inventio («изобретение»). Подражать, по его разумению, значило творить (точнее, изобретать), руководствуясь не внешней формой образца, а тем порождающим, конструктивным, формообразующим принципом, правилом или законом, по которому построен этот образец[233]. Должно быть, аналогичным образом Джотто понимал соотношение живописной «истории» и жизни. Это привело его к созданию манеры в высшей степени индивидуальной, не имеющей ничего общего ни с манерой византийских мастеров, ни с зеркальным удвоением действительности.

Чем же именно угождало его искусство вкусу «ученых знатоков» в XIV веке? Об этом можно судить, например, по отличию манеры Джотто от того, как изображали аналогичные сюжеты мастера самой влиятельной художественной школы его времени — сиенской. «Ученые знатоки» могли отдавать предпочтение Джотто за исключительную лаконичность «историй» и фигур: ведь он ограничивался показом только необходимого и достаточного для уяснения смысла той или иной ситуации. Им могла импонировать благородная, сдержанно-напряженная интонация его «историй»: аффекты захлестывают его героев не часто, но с тем большей силой. Возможно, они высоко ценили изобретательность Джотто, обогатившего повествовательную живопись приемами пантомимической игры с использованием выразительных свойств драпировок. Им, наверное, нравилась чуть ли не скульптурная рельефность, ясность форм в его «историях». То, что благодаря всему этому каждая «история», написанная Джотто, запечатлевалась в памяти как четкая формула определенной моральной коллизии, как безупречный пластический эквивалент того или иного события или действия, придавало его искусству и ремесленно-практическую ценность: мастерам средней руки, каковых всегда большинство, было нетрудно заимствовать у Джотто тот или иной мотив.

Однако рациональный, слегка отстраненный характер джоттовских повествований не отвечал требованиям, предъявляемым к искусству во второй половине Треченто. После Джотто живописцы были более всего озабочены приспособлением если не всей его художественной системы, то хотя бы отдельных его приемов к задачам изобразительной проповеди, потребность в которой сильно возросла. Религиозная дидактика после «черной смерти» — экстатическая, насыщенная конкретными примерами из жизни и чувственными подробностями мистических видений, воздействовавшая прежде всего на эмоциональную, а не на рациональную область психики, — располагала художников к сочетанию приемов Джотто с готическими формами и ритмами, с готическим пристальным вниманием к деталям. Готицизм в Италии ярче всего проявился в живописи младшего современника Джотто — сиенца Симоне Мартини, поэтому до конца Треченто не прекращались попытки скрещивания Джотто с Симоне и с сиенским искусством вообще. Импульс, некогда данный итальянской живописи Джотто, все более растворялся в «интернациональной готике». Переворота в искусстве не произошло.

Колокола славят живопись

Когда Вазари, пристрастному патриоту Флоренции, потребовалось превознести своего земляка Чимабуэ, он смело приписал ему «Мадонну Ручеллаи», выполненную по флорентийскому заказу сиенским мастером Дуччо ди Буонинсенья, и поведал своим читателям, что работа эта казалась в то время великим чудом и «ее из дома Чимабуэ несли в церковь в торжественнейшей процессии с великим ликованием и под звуки труб, он же за нее получил большие награды и почести»[234]. На самом деле процессия эта имела место не во Флоренции, а в Сиене и чествовали граждане Сиены не «Мадонну Ручеллаи», а другую икону Дуччо — «Маэста́» («Величие»), то есть изображение «Мадонны во славе».

В июньский день 1311 года, когда Дуччо закончил ее, с утра были закрыты лавки и мастерские. При звоне колоколов все население города, возглавляемое духовенством, двинулось к мастерской художника. Приняв икону, процессия под аккомпанемент барабанов и труб торжественно понесла ее в собор. За иконой шли члены правительства и важнейшие граждане со свечами в руках. Толпа женщин и детей замыкала шествие. В течение трех дней Сиена праздновала и наделяла милостыней бедных[235]. Дуччо выплатили за эту работу три тысячи золотых флоринов — самую крупную сумму, полученную к тому времени кем-либо из художников[236]. Никогда прежде появление на свет произведения искусства не отмечалось с таким торжеством, ни одна работа не получала немедленно такого признания в качестве безусловного шедевра, чему свидетельством было не только воодушевление толпы, но и подпись художника на подножии трона Мадонны, одновременно благочестивая и гордая: «Пресвятая Матерь Божья, дай мир Сиене и жизнь Дуччо, так тебя написавшему».

Дуччо. Маэста. Дерево, темпера. 1308–1311

Сиенцы чрезвычайно воодушевились тем, что главный алтарь их грандиозного собора будет наконец украшен величественным образом Девы Марии: они верили в ее заступничество и называли Сиену Civitas Virginis — Городом Девы. Но устроенный ими праздник говорит и о беспрецедентной любви к прекрасному. Когда знакомишься с историей этого города, то кровь стынет в жилах от демонстрируемой его гражданами смеси спеси с цинизмом. Показателен такой эпизод. С помощью одного кондотьера сиенцы освободились из-под ига флорентийцев. Много дней они совещались, как бы им достойно отблагодарить спасителя, пока не пришли к выводу, что не в состоянии что-либо сделать, потому что если бы даже они выбрали его властелином города, то и этого было бы недостаточно. И тут один гражданин заявил, что он нашел награду, вполне достойную их освободителя, морально приемлемую и легко выполнимую для граждан: убить его, а затем провозгласить святым и вечным покровителем Сиены. Так они и сделали[237]. По мнению Филиппа де Коммина, Сиена, где столетиями не прекращалась кровавая междоусобица, управлялась хуже, чем любой другой город Италии[238]. Чем страшнее жизнь, тем выше в цене прекрасное. С полным правом граждане Сиены могли бы выставить над городскими воротами девиз Достоевского: «Красота спасет мир». В буржуазной Флоренции, где жилось спокойнее, к искусству относились трезвее и практичнее. Всенародных торжеств по случаю завершения произведений там не устраивали.

Гордые сиенцы, самое основание своего города возводившие к мифическому Сенену, вскормленному Аккой Ларенцией вместе с Ромулом и Ремом, ностальгией по Античности не страдали. Красоту они искали не в античной словесности, а в утонченных проявлениях феодальной придворной культуры, светочем которой была для них Франция. Это видно в первую очередь по образам Мадонны, создававшимся в сиенских мастерских еще до Дуччо. Под впечатлениями от французской поэзии, французских миниатюр, изделий из слоновой кости и ювелирных украшений, с которыми в Сиене, лежавшей на «французском пути» в Рим, были знакомы лучше, чем в каком-либо ином городе Италии, местные мастера смягчали византийские иконописные схемы[239] мотивами обоюдной приязни Богоматери и Младенца, их непосредственной чувственной связи с человеческим миром. Сиенцы поддались очарованию трепетно-одухотворенного, мистически эротизированного образа Девы Марии, отождествленной св. Бернардом Клервоским с Невестой из Песни песней. Воодушевляясь мотивами куртуазной лирики, сиенские франкофилы сближали Деву Марию с идеальным образом земной возлюбленной рыцаря — Прекрасной Дамой. Сиенская живопись, ранний расцвет которой пришелся на период от победы над Флоренцией при Монтеаперти (1260) до «черной смерти» (1348), а общеевропейское влияние не ослабевало до конца Треченто, всегда восхищала тех художников и любителей, кто более всего ценит в искусстве искренность художественного выражения, кому чужды в нем как интеллектуализм, так и риторичность, для кого живопись — это источник тонкого чувственного наслаждения.

Дуччо. Маэста. Дерево, темпера. 1308–1311. Фрагмент

Дуччо. Вход Господень в Иерусалим. Фрагмент оборотной стороны «Маэсты»

Дуччо задумал алтарный образ небесной заступницы Сиены так, чтобы он стал фокусом всей пространственной структуры собора, центром притяжения внимания в грандиозном интерьере. Когда-то «Маэста» была увенчана пинаклями, а внизу имела пределлу; полные ее габариты составляли примерно 4,0×4,2 метра. Краски на ее огромной поверхности сверкали и переливались на фоне апсиды, как стекла витража. Трехчастным симметричным строением «Маэста» повторяла тройной портал собора: боковые выступы мраморного трона соответствовали пучкам колонн портала, тоже облицованных разноцветными мраморами. Портал собора выступал в качестве внешней «проекции» алтарного образа, стоящего на средней оси в дальнем конце главного нефа.

Огромная фигура Марии одна среди всех окружена тройной оболочкой — глубокой синевой мафория, золотой парчой покрывала и широко раздвинутыми боковинами трона, словно для того и сооруженного, чтобы никто из поклоняющихся не приближался к ней. Золотая кайма, пробегающая сверху донизу трепетной тонкой линией, выдает волнение внешне невозмутимой Царицы Небесной. Иисус не упускает из поля зрения входящих в храм и приближающихся к нему — но, в отличие от обычных икон типа «Одигитрия», благословения он не дает. Наклон Марии к младенцу и ласковое к нему прикосновение — ответ «теплой заступницы мира холодного» на просьбу сиенцев о мире и жизни: «Ему молитесь». Святые и ангелы подают пример: не у Марии, а у младенца испрашивают они благословения взорами и жестами. С редкостной силой выразил Дуччо момент страстного ожидания чуда — вот-вот Младенец, чье лицо осветилось приветливой улыбкой, протянет навстречу сиенцам руку для крестного знамения. Византийская концепция иконы как образа, возводящего мысль и чувство молящихся к Иисусу, радикально преобразована: икона превращается в иной тип изображения — в «историю», ибо сама молитва представлена в ней как напряженное духовное действо, нацеленное на катарсическое завершение. Между грешным земным миром и Христом посредничают несколько инстанций: ближе всех к земле местные святые — Ансаний, епископ Савин, мученики Крискент и Виктор; выше — общекатолические святые Екатерина, Павел, Иоанн Евангелист, Иоанн Креститель, Петр и Агнеса; еще выше ангелы. Связи между участниками действа выражены не только направлениями взглядов и жестов, но и взаимопроникновением тонов. Холодные тона одежд св. Павла, св. Иоанна Богослова, св. Ансания и св. Агнесы тяготеют, как к разрешению аккорда, к глубокому чистому синему цвету мафория Марии. Горящие красные тона одежд св. Ансания и св. Крискента находят успокоение в малиновом тоне ее платья. Бордовые тона плащей св. Иоанна Богослова и св. Виктора отзываются в подбое мафория, подстеленного под младенца.

Дуччо. Страсти Христовы (оборотная сторона «Маэсты»)

«Маэста» была двусторонним алтарным образом. На лицевой стороне в пределле и наверху, между пинаклями, были представлены «истории» из жизни Марии. На обороте основную часть занимали «Страсти Христовы», а в пределле и между пинаклями размещались события из жизни Христа до и после Страстей. В XVIII веке лицевую сторону отделили от оборотной. Некоторые доски, находившиеся в пределле и между пинаклями, были утрачены, другие разошлись по разным музеям мира.

Не зная размера «Маэсты», можно принять «Страсти» за изящные миниатюры, иллюстрирующие легенду, хоть и не лишенную печальных моментов, но со счастливым концом. Они нарядны и поэтичны, радуют красочным богатством и каллиграфической точностью линий; ясность повествования не уступает их декоративным достоинствам; группы тел с безупречным чувством меры перемежаются со свободным пространством, обстроенным легкой приветливой архитектурой и овеянным излучением золотого фона. Тем удивительнее, что речь идет не о маленьких картинках, написанных для услады утонченных любителей драгоценных манускриптов, а о деревянной стене площадью около десяти квадратных метров, со множеством довольно больших картин: высота большинства из них около полуметра, а «Вход Господень в Иерусалим» и «Голгофа» — выше метра.

«Страсти Христовы» надо рассматривать здесь снизу вверх — от «Входа в Иерусалим» к «Встрече на пути в Эммаус». Цикл, построенный как восхождение от воплощения Христа к его воскресению и возвращению на небо, наглядно выражает неиссякаемую надежду сиенцев на спасение. Диагональ, соединяющая начало цикла с концом, путь в Иерусалим с путем в Эммаус, постоянно отзывается в промежуточных звеньях — в ракурсах лоджий и портиков, всюду показанных слева; в ландшафте Гефсиманского сада и Масличной горы; в лестнице, ведущей со двора на второй этаж дома Каиафы; в асимметричном силуэте групп под распятием; в скале над Гробом Господним и в сдвинутой крышке гроба; в сорванных с петель адских вратах и в черной бездне ада; в рисунке скал, среди которых Христос является Марии Магдалине. Легкий ток восходящих линий преодолевает жесткость и неподвижность прямоугольных членений цикла и подчиняет его единому ритму, независимому от содержания отдельных «историй». Этот ритм — радостное «эхо» православных иконостасов, где ряд страстны́х сюжетов называется праздничным. По своему живописному строю «Страсти» по Дуччо и впрямь самые праздничные и радостные во всей западноевропейской живописи, хотя центр цикла и занят тремя большими «историями» со страдальческими сюжетами: «Молением о чаше», «Поцелуем Иуды» и «Голгофой». Какой контраст с трагическим пафосом страстны́х «историй» Джотто!

«Дуччо — сиенец pur sang, а в душе еще и византинист — полагался на силу линий и плоскостей, но именно по этой причине он старался помещать формы, ограниченные этими линиями и плоскостями, в окружающую их среду, сообщающую им (как бы силой электрической индукции) видимость телесности»[240]. Оспорим эту изящную мысль. Верно, что Дуччо, как никто из его современников, знал силу линий и плоскостей и умел объединить их «общим, почти музыкальным чувством». Но среда вовсе не была для Дуччо лишь подручным материалом для передачи телесности форм, коим ему якобы приходилось пользоваться за недостатком мастерства. В «Мадонне Ручеллаи», например, плоскость иконы превращена в подобие застекленной витрины, то есть в пространственную среду, только благодаря тому, что Дуччо решительно утвердил на раме иконы аксонометрическую проекцию вполне телесного трона. Богатый антураж нужен был Дуччо, чтобы придать иконным образам земную достоверность, сделать их доступными для чувственного восприятия, выходящего за пределы только религиозного переживания. Если мысленно освободить его «Страсти» от человеческих фигур, то получатся по-своему интересные, красивые архитектурные и пейзажные виды, тогда как подобная операция со «Страстями» в капелле дель Арена лишь обнажила бы чисто знаковый характер сценической бутафории Джотто. В умении любить и ценить предметное окружение Дуччо действительно был сиенцем pur sang, но в душе еще и готиком. Лучше всего это видно по «Входу Господню в Иерусалим» на обороте «Маэсты».

Когда смотришь на ту же «историю» у Джотто, то не возникает впечатления, что место наблюдателя как-то соотнесено с пространством «истории». Джотто позаботился о том, чтобы эффект свидетельского присутствия не возникал. Зрителю предложено созерцать «историю» как картину, но не как кусок действительности. Дуччо же располагает зрителя в том самом пространстве, где происходит действие: точка зрения находится высоко — либо на таком же дереве, что стоит по ту сторону дороги, либо на высоком строении, а может быть, и на горе Елеонской. Достигнут этот эффект простым и безотказно действующим приемом: плоскость иконы расчленена двумя косыми ходами вверх и вдаль, с крутым поворотом в воротах города.

Событие разворачивается не в джоттовских откровенно театральных декорациях, а в пространственно многоплановой, наполненной случайными деталями среде. Как остроумно заполнен треугольник, образованный внизу подъемом дороги! Дуччо превратил его во дворик, отделенный от дороги подпорной стеной. Деревья, цветы, еще одна стенка, воротца в ней, полуотворенная калитка… И ни души рядом с кишащей народом дорогой — верный знак того, что не осталось в Иерусалиме человека, который не полюбопытствовал бы взглянуть на удивительного назареянина, воскресившего Лазаря. Вот так и сиенцы покинут свои дома и дворы, чтобы присоединиться к процессии, которая понесет в собор творение Дуччо.

Взор Христа не прикован к кому-либо из встречающих, как у Джотто. Он видит великолепие Иерусалима, и он не спокоен, как у Джотто, но горестен, как у Луки (19: 41), рассказывающего, как Христос, приблизившись к Иерусалиму, заплакал о нем. Вместо одиннадцати встречающих, среди которых у Джотто только один был с ветвью, Дуччо изобразил сорок человек, среди них пятерых с ветками. В этом он следовал Иоанну (12: 12–13), говорящему о множестве народа, встречавшего Христа.

В отличие от Джотто, Дуччо предпочитал психологической характеристике события чисто действенную, зрелищную. Например, вместо «Оплакивания» — сюжета, где пришлось бы изображать не столько действия, сколько состояния, Дуччо включил в свой цикл два сюжета с определенными действиями, каких у Джотто нет, — «Снятие со креста» и «Положение во гроб». Во «Входе в Иерусалим» от Дуччо не ускользнуло упоминание Матфея (11: 9) о «предшествовавших» и «сопровождавших». В передних рядах толпы мальчики, оглядываясь, поворачивают к воротам города и становятся, таким образом, «предшествующими». Группа апостолов, как и у Джотто, сплоченна, но не настолько, чтобы передние заслоняли собой большинство остальных и чтобы ради этой сплоченности Дуччо отказался показать ноги в сандалиях. Жесты апостолов не психологичны, а иконографически типичны. Здесь нет отчетливого противопоставления настороженности апостолов и реакций встречающих, нет индивидуальных психических различий. Поведение апостолов и толпы различается только степенью упорядоченности: апостолы дружно движутся вперед, а в толпе — хаос и давка. Влезшие на деревья заняты одним и тем же — обламывают ветки. Зато Дуччо убедительнее, чем Джотто, изображает толпу, которая валит из городских ворот. Теснота и сумятица усилены с помощью «обратной перспективы»: самые крупные фигуры — на фоне узкого проема ворот.

Иерусалим Дуччо — не джоттовская эмблема города вообще, глядящего в окружающий мир негостеприимными воротами, а одушевленное существо, к которому Христос действительно мог обратиться с плачем, как в Евангелии от Луки: «О, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих… и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе…» (Лк. 19: 41–44). Это женственный, тщеславный и легкомысленный город, в котором угадывается характер Сиены, сохраненный ею вплоть до наших дней: этот город красуется у Дуччо горделивыми башнями и не стесняется приоткрыть исподнее — проем ворот с уходящей вглубь каменного тела узкой улочкой.

Вместо атмосферы взаимного отчуждения, чреватой конфликтом, который взрывается у Джотто «Изгнанием торгующих из храма», где в руке Христа, благословлявшей народ при входе в Иерусалим, окажется бич, — у Дуччо во «Входе в Иерусалим» преобладает праздничное настроение. При гораздо большем количестве страстны́х «историй» «Изгнанию торгующих из храма» у Дуччо места не нашлось — слишком резко противоречил бы этот сюжет настроению «Входа в Иерусалим». Надеясь хотя бы в иконе найти успокоение от мирских страстей, Дуччо и его заказчики предпочли образ трогательного, кроткого Христа-страдальца тому преисполненному героической воли Богочеловеку, каким представил Христа Джотто.

Надо думать, «Маэста» Дуччо семьсот лет назад поражала своей новизной сильнее, чем сегодня. То, что, не боясь этой новизны, сиенцы восторженно и на редкость единодушно приветствовали рождение шедевра, делает им честь. Они ценили живопись не за подражание натуре. Прекрасно видя, что иконы Дуччо по-своему не менее далеки от зеркальных отражений действительности, чем «истории» Джотто, они легко прощали своему земляку отступления от натуры за чувственную прелесть его живописи.

Живописец-рыцарь

Если Дуччо был первым, кто вполне удовлетворил художественному вкусу сиенцев, и поэтому считается основоположником сиенской школы, то его ученику Симоне Мартини выпала честь прославить Сиену как главный художественный центр Италии и подчинить влиянию сиенской живописи искусство всей Европы. Тем самым готическому, и в первую очередь французскому, искусству Симоне с процентами вернул давний долг, благодаря которому искусство Сиены освободилось от византийского влияния и обрело свое лицо.

Искусство Симоне Мартини отмечено двойственностью, характерной для готического искусства вообще. Он так ценил непосредственные жизненные впечатления, что и два века спустя за ним сохранялась слава лучшего в свое время рисовальщика с натуры[241]. Как высоко он ставил достоверность изображения, видно хотя бы из того, что, получив от правительства заказ написать крепости, завоеванные сиенцами в соседних землях, он не пожалел времени на личный их осмотр[242]. Исполненные им изображения короля Роберта Неаполитанского и его брата св. Людовика Тулузского, кардинала Джентиле да Монтефьоре, кондотьера Гвидориччо да Фольяно, как и тот факт, что Пандольфо Малатеста именно ему поручил сделать в Авиньоне портрет Петрарки[243], не оставляют сомнения в том, что Симоне пользовался репутацией превосходного портретиста. Но тот, кто составил бы представление о его искусстве лишь на основании этих словесных свидетельств, был бы потом поражен несоответствием его живописи складывающемуся из них образу художника-реалиста. Верными показались бы теперь только слова Петрарки, выражающие восхищение поэта портретом Лауры, исполненным Симоне по его просьбе: «Когда я кисть вложил Симоне в руку, был мастер вдруг охвачен вдохновеньем…»[244] Или:

Но мой Симон воочью видел свет

Тех райских мест, где донна пребывала, —

И набожно рука зарисовала

Ее чела достойнейший портрет[245].

С одной стороны, удивлявшая современников и ценимая ими любовь к правдоподобию, с другой — порывы вдохновения, уносящие его воображение далеко от грешной земли, к несказанной райской красоте. Верно и то и другое. Каким же образом удавалось Симоне соединять противоположные влечения? Ответ как будто прост: он владел искусством одухотворения материи. Но не надо представлять это благородное дело как некую равномерную, методичную работу, в результате которой в каждой точке фрески или иконной доски получалась бы одинаковая пропорция «материальности» и «духовности». Симоне не был равнодушен к природе вещей. В его сознании они, вероятно, выстраивались в четкую иерархию, наподобие сословной иерархии феодального общества, к нормам и формам которого Симоне Мартини был внимателен, как никакой другой художник его времени. Чем выше по природе своей предмет изображения, чем ближе он к небесам, тем свободнее отдавался Симоне вдохновению, и тогда из-под его кисти выходили чарующие лица и легкие, грациозные фигуры, пленяющие взор сияющими красками и волнистыми изгибами тонких напряженных линий. И напротив, чем ближе предмет изображения к земле, тем больше считался Симоне с его материальной структурой. На одном полюсе — Мадонна и донна Лаура, на другом — изделия рук человеческих и природа, но не Природа с большой буквы, а конкретная местность, которую, прежде чем ее написать, Симоне считал своим долгом осмотреть, как военачальник, видевший в ней театр военных действий. А между этими полюсами — мир человеческих поступков и чувств.

Эта тонкая разборчивость Симоне, называемая вкусом, тактом или чувством уместности, сильно выделяла его среди современных художников и должна была особенно нравиться в высших слоях общества, к которым этот сиенец тянулся страстно, всей душой. И дотянулся-таки. Хотя всенародной любви, в отличие от Дуччо, он не снискал, зато работал у неаполитанского короля Роберта Анжуйского, у кардинала Монтефьоре и даже в Авиньоне, где был связан не только с папским двором, но и с самим французским королем. В Авиньоне он и скончался, не дожив четырех лет до «черной смерти». Симоне Мартини стал первым в истории живописцем, возведенным в рыцарское достоинство, — это произошло около 1317 года при дворе Роберта Анжуйского. А в 1340 году Папская курия даже признала его официальным представителем сиенской Церкви[246].

В те годы в Авиньон стекались мастера и произведения искусства со всей Европы. Выработанный в этой среде стиль имел шанс стать общеевропейским. Лидером в Авиньоне был Симоне Мартини: Петрарка прямо назвал его «властелином нашего времени». Неудивительно, что именно двойственное по природе своей искусство Симоне дало основной импульс так называемому мягкому стилю — зачаточной фазе «интернациональной готики», которая к 1400 году охватит всю Европу[247]. Так что эпитафия над гробницей Симоне в сиенском монастыре Сан-Доменико: «Из всех художников всех времен знаменитейшему»[248] — не преувеличивает его значение.

В 1315–1316 годах Симоне, которому было тогда около тридцати, написал по поручению Совета Девяти в Зале Маппамондо в сиенской ратуше (палаццо Пубблико) фреску «Маэста». Увидев ее издали, из соседнего Зала заседаний Совета Девяти, от нее уже невозможно оторвать глаз. Она занимает целиком торцовую стену зала, освещенную светом, падающим из окон справа. Провисающие полотнища розового балдахина, под которым сидит Мадонна, и роскошный бордюр шириной более метра, похожий не на раму, а на кайму, которой обшита средняя часть, создают впечатление, что стена покрыта ковром. Это едва ли случайный, непредвиденный эффект. Вероятно, шпалеры начинали уже использовать в то время в убранстве парадных помещений, придавая им обжитый комфортабельный вид, и чуткий к моде Симоне решил украсить зал ратуши имитацией ковра. Изображение на ковре всегда выглядит более плоским, чем написанное фреской, на доске или на холсте. Вот и «Маэста» Симоне кажется в натуре плоской, орнаментальной, что бы ни говорили искусствоведы о более решительных, чем у Дуччо, указаниях на пространственную глубину изображения — скажем, о двух рядах тонких опор балдахина и о его показанной снизу изнанке. Она плоска еще и оттого, что фигуры выдержаны на синем фоне в очень светлых, сияющих золотисто-зеленоватых тонах и выглядят поэтому бесплотными просвечивающими оболочками, омываемыми волнами цвета. Высветленный колорит характерен для шпалер. Золотые линии, создающие вибрирующий блеск, надрезы и насечки на стене, вставки олова, цветных стекол и даже свитков из настоящей бумаги с надписями, сделанными настоящими чернилами, — все убеждает в том, что Симоне не собирался придерживаться чисто фресковой техники. Он экспериментировал с необычными техническими приемами украшения стены, внимательно присматриваясь к эффектам вышивки шелком и аппликации по атласу, к ювелирным изделиям из металла и просвечивающих эмалей[249]. В результате получилась не то чтобы картина, а царственно-великолепное произведение прикладного искусства.

Симоне Мартини. Маэста. Фреска Зала Маппамондо в палаццо Пубблико в Сиене. 1315

Задумчивая и строгая Царица Небесная, по-готически увенчанная короной, возвышается на троне под высоким щипцом ажурного золоченого трона. Важный Младенец стоит на ее колене лицом к зрителю и вершит крестное знамение отрешенно, не глядя перед собой, сосредоточившись на идее, выраженной надписью на свитке: «Возлюбите справедливость вы, кто на земле судит». Эта важность и строгость напоминает господствовавший в романском искусстве тип Девы Марии — «Kathedra Christi» («Престол Христа»), Линии щипца указывают на золотые чаши с небесными розами и лилиями, которые подносят Марии ангелы. На ступенях трона написаны терцинами стихи: «Розы и лилии, которыми украшен небесный луг, радуют меня (Марию. — А. С.) меньше, чем праведные дела. Но подчас вижу людей, презирающих меня и предающих мою землю: и чем худшее они говорят, тем выше превозносимы. Подумайте каждый, кто из вас достоин такого обвинения». Затем Мария отвечает молящимся ей святым: «Возлюбленные мои, помните, что благочестивые молитвы, с которыми обращаетесь ко мне, будут услышаны; но если сильных мира сего одолевают слабости, отягощая их грехом и позором, тогда молитвы ваши не помогут этим людям»[250]. Таким образом, «Маэста» Симоне Мартини — это памятник монументальной пропаганды в русле определенной морально-политической доктрины.

Тридцать фигур расставлены под балдахином полукружиями, в чем проявляется не стремление Симоне создать пространственную иллюзию — все равно ее не возникает, — но желание придать небесному собранию побольше разнообразия и непринужденности и выделить Мадонну как центр круга. За коленопреклоненными ангелами — те же местные святые, что и на иконе Дуччо. Выше стоят, слева направо, св. Павел, архангел Гавриил, Мария Магдалина, Иоанн Евангелист, Екатерина Александрийская. По другую сторону от трона — св. Варвара, Иоанн Креститель, св. Агнеса, архангел Михаил и св. Петр. Балдахин держат Павел, оба Иоанна и Петр. Ангелов стало меньше, чем у Дуччо; их место заняли апостолы. Балдахин, украшенный бело-черными гербовыми щитами Сиены и гербами со львом, стоящим на задних лапах, напоминает навес над почетной ложей королевы и ее свиты во время рыцарского турнира. Сиенские политики должны были, как рыцари, соревноваться перед Девой Марией и Христом в праведности своих дел и справедливости суда.

Симоне Мартини. Маэста. Фреска Зала Маппамондо в палаццо Пубблико в Сиене. 1315. Фрагмент

Симоне Мартини. Маэста. Фреска Зала Маппамондо в палаццо Пубблико в Сиене. 1315. Фрагмент

Тринадцать лет спустя сиенские войска, возглавляемые кондотьером Гвидориччо да Фольяно, отбили у Каструччо Кастракани захваченные им ранее крепости Сассофорте и Монтемасси. Решено было увековечить облик победителя на фреске в Зале Маппамондо, напротив «Маэсты». Еще свежа была память о триумфе Каструччо в Лукке в 1326 году. Воздавая теперь оммаж своему герою, сиенцы не хотели уступать врагу и в идеологическом состязании. Почетный заказ поручили выполнить не кому иному, как кавалеру Симоне Мартини. Он к тому времени, проездом к неаполитанскому двору, бывал уже в Риме и видел там на площади Сан-Джованни ин Латерано знаменитую статую медного коня с седоком, считавшуюся памятником императору Константину Великому (статую Марка Аврелия, переставленную в 1538 году на Капитолий по проекту Микеланджело). Возникла оригинальная идея создать живописный конный памятник Гвидориччо да Фольяно, который вызывал бы ассоциацию с императорским триумфом, — до Октавиана Августа титулом «император» награждали в Риме полководцев-победителей.

Созданный Симоне памятник частному лицу — наемнику, хорошо поработавшему за деньги, — воздает должное личной доблести героя, которой он решительно никому, кроме как самому себе, не обязан. Несмотря на фризообразный формат фрески, так и напрашивавшийся на изображение процессии, Гвидориччо едет под бездонным синим небом на фоне пустынных бледно-охристых холмов в гордом одиночестве — без телохранителей и военачальников, без каких бы то ни было символов, которые характеризовали бы его пусть как удачливого, но послушного выразителя государственной политической воли. В безрадостном ландшафте нет ни черточки, которая говорила бы о том, что здесь можно заниматься чем-либо иным, кроме войны. Такой видит землю полководец; она для него лишь театр военных действий; она превращена художником в профессиональный атрибут кондотьера.

Симоне Мартини. Маэста. Фреска Зала Маппамондо в палаццо Пубблико в Сиене. 1315. Фрагмент

Симоне знал, что движение вправо всегда выглядит энергичнее противоположного. Гвидориччо едет из своего лагеря, от стен только что павшей Сассофорте, на башнях которой его личный флаг водружен наравне с бело-черным знаменем Сиены, к окруженной его войсками Монтемасси, беспомощно глядящей провалами окон. Мощь движения передана величавой медлительностью, тяжелым колыханием попоны, даже самой обширностью пространства. Благодаря медленному движению форма наливается массой еще большей, чем в состоянии покоя.

Симоне Мартини. Кондотьер Гвидориччо да Фольяно. Фреска Зала Маппамондо в палаццо Пубблико в Сиене. 1328

Гвидориччо закован в панцирь, поверх накинута золотистая хламида с гербовым рисунком — виноградной лозой, перемежающейся косыми рядами темно-зеленых ромбов. Конь укрыт такой же попоной, поэтому всадник и конь сливаются в фигуру, похожую на ожившую бронзовую статую. Профиль Гвидориччо, вперившего взгляд вдаль, опять-таки вызывает в памяти античные символы славы — профили античных героев на монетах и геммах.

Ощетинившийся сиенскими копьями частокол опускается за нижнюю кромку фрески, значит земля уходит вдаль не от кромки, а из-под нее: Гвидориччо не на просцениуме, как располагал своих персонажей Джотто, а в проеме, находящемся высоко над землей. Конь касается копытом края проема. Возникает впечатление, что всадник реет над землей, — тем более убедительное, что нижний край фрески находится на шестиметровой высоте. Перед нами нечто большее, чем памятник кондотьеру по имени Гвидориччо. Симоне создал обобщенный и возвышенный образ гения Победы, едва ли не равного античным божествам.

Незадолго до отбытия в Авиньон, в 1333 году, Симоне Мартини вместе со своим учеником Липпо Мемми написал для алтаря св. Ансания в Сиенском соборе большое «Благовещение». Акт Боговоплощения представлен здесь как сверхъестественное событие, как чудо, разрывающее ткань земного бытия. Это не эпизод душевной жизни Девы Марии — это момент полного преображения, обо́жения ее душевного и телесного бытия. «Радуйся, благодатная! Господь с тобою!» — летит из уст архангела сверкающее золотом благовестие и достигает слуха Марии. «Господь с тобою» здесь не формула приветствия, а буквально вхождение Бога в Марию через слух. Душа ее покорно приемлет непонятные слова небесного посланца. Но бедное тело отшатывается от них, как от физического удара, едва удерживая равновесие; дыхание перехвачено; глаза закатываются, как перед обмороком; судорожным стыдливым движением Мария хватается за ворот. Все происходит в один миг — еще не улегся плащ архангела, трепещут его крылья, вибрируют стебли лилий, сквозь которые летят его слова, а палец Марии так и остается на развороте Священного Писания.

Симоне Мартини. Благовещение. Дерево, темпера. 1333

Пронизывающий всю сцену божественный вихрь чувствуется тем острее, что под трехарочным завершением, ось симметрии которого закреплена голубем Святого Духа в окружении херувимов и ныне пустым тондо, где был изображен Бог Отец, фигуры Гавриила и Марии могли бы уравновешивать друг друга, покоясь симметрично каждая под своей аркой. Вместо этого их взаимодействие решительно разрушает симметричную структуру алтарного образа. Наполненное мощным потоком энергии пространство «Благовещения» уже нельзя воспринимать как пустое вместилище, которое могло бы, не меняясь, вобрать в себя любые фигуры. Золотой иконный фон не помешал сиенскому мастеру превратить пространство в среду взаимодействия персонажей.

Триумфы жизни и смерти

«Мастер Симоне был благороднейшим и весьма известным живописцем. Сиенские живописцы считают, что он был наилучшим, но мне кажется, что Амброджо Лоренцетти был наилучшим», — писал около 1450 года Лоренцо Гиберти. Он восхищался большими «историями» о миссионерстве и мученической гибели семи францисканцев в Марокко в 1277 году, написанными Амброджо в 1324–1327 годах в сиенском монастыре Сан-Франческо. В одной из них сарацины секут монахов розгами и, утомившись, отдыхают, «с мокрыми волосами, каплющим с них по́том, и такими тревожными и запыхавшимися, что кажется удивительным видеть искусство художника». После обезглавливания христианских проповедников «надвигается темная буря с великим градом, молниями, громами и землетрясениями… мужчины и женщины покрывают одеждами головы, а вооруженные люди кладут себе на голову щиты; так как град над щитами очень густ, то поистине кажется, что град отражается от верха щитов вместе с чудовищными ветрами. Видно, как деревья сгибаются до земли, а некоторые ломаются; и каждый, кажется, бежит, каждый виден бегущим. Видно, как палач падает под лошадь и как она его убивает»[251]. Из описания явствует, что Амброджо первым стал уснащать обширные многофигурные сцены захватывающими подробностями изменчивых состояний людей и природы, благодаря которым у обитателей и посетителей монастыря возникало удивительное чувство непосредственного присутствия при давних событиях.

Истина — в деталях. Этим принципом Амброджо Лоренцетти руководствовался не только в «историях». В 1337–1339 годах, изображая «Плоды доброго правления» в Зале Девяти сиенского палаццо Пубблико, он представил целую энциклопедию современной жизни — четырнадцатиметровую панораму Сиены и ее окрестностей.

Панорама поделена на две равные части городской стеной и надвратной башней, украшенной эмблемой Сиены — Капитолийской волчицей, кормящей Ромула и Рема. Слева, вверху, виднеются расположенные на самом высоком сиенском холме полосатая колокольня и купол собора. В таком ракурсе их можно увидеть только со стороны палаццо Пубблико. Итак, Сиена представлена как объект совместных забот двух властей — светской и церковной.

Свет в левую часть города падает справа, а в правую часть — слева, как если бы это был не город, а макет города, стоящий в помещении со светильником под потолком. Да и здания, многие из которых показаны в одинаковой аксонометрической проекции без объединяющей их системы перспективных сокращений, создают впечатление, будто панорама составлена из объемов, сделанных по отдельности, являя собой не натуральный вид города, а макет, собственноручно построенный художником и оживленный игрушечными фигурками. Здесь нет двух одинаковых зданий. Поэтому трудно уловить какой-либо ритм, который упорядочивал бы и объединял элементы изображения на плоскости. Стены, закоулки, лоджии, окна, карнизы, зубчатые парапеты — все здесь знакомо художнику не только на вид, но и на ощупь. Как и в «историях» во францисканском монастыре, обширная картина наделена такой конкретностью, какая бывает возможна, если предметы находятся на расстоянии вытянутой руки. Неудивительно, что по этой фреске был в 1932 году сделан и выставлен в палаццо Пубблико большой (метр высотой и четыре метра длиной) подробный деревянный макет куска застройки XIV века.

Амброджо Лоренцетти. Вид Сиены. Фрагмент фрески «Плоды доброго правления» в Зале Девяти палаццо Пубблико в Сиене. 1338–1340

Но если осматривать эту панораму как настоящий город, то изменение освещения воспринимается как результат перемещения солнца. Изобразив таким способом течение времени, Амброджо подчеркнул, что доброе правление гарантирует Сиене благоденствие на все времена. Об этом же говорят астрологические фигуры в квадрифолиях обрамления. Амброджо представил не частный момент городской жизни, а Сиену под знаком вечно длящегося общественного мира. При добром правлении люди занимаются своими делами на общее благо, не мешая друг другу. Мирные занятия граждан, от века известные, воспроизводящиеся в круговращении времен, возведены в ранг аллегорий: кортеж знатной дамы — Благородство; труд каменщиков — Созидание; учитель на кафедре перед учениками — Наука; пастух с овцами — Скотоводство; лавки и караван навьюченных ослов — Торговля и т. д. Посередине города — хоровод девушек, их сомкнутые руки. Девиц в хороводе девять, по числу муз, десятая поет, отбивая такт на тамбурине. Они олицетворяют общественную гармонию, которой на деле так не хватало сиенцам.

Город кишит «броуновским» человеческим движением. Фигуры, частично скрытые углами зданий, — знаки движения в обширном пространстве. Долго можно рассматривать эту фреску, находя все новые занятные детали — не только людей, но и разные предметы повседневного обихода. Потом, вернувшись к ней через много дней, обязательно обнаружишь что-нибудь новенькое. Как в жизни.

За городскими воротами простирается окрестность Сиены — первая в средневековой живописи пейзажная панорама. Она тоже похожа на старательно изготовленный макет. От ворот дорога спускается к кирпичному мосту. На нем бурлит движение, а посередине стоит человек, смотрящий прямо на зрителя. Река, чьи берега местами укреплены подпорными стенками, извивается между холмов и достигает озера невдалеке от отвесной скалы, на которой высится замок. Другая дорога ведет из города прямо к озеру; на полпути — усадьба с постройками, вокруг кипит работа. По дальнему краю долины течет еще одна река, вскипающая близ озера порогами. Даль, на сколько хватает глаз, волнуется холмами. Ближе к городу встречаются кирпичные дома. Рядом с городскими воротами парит крылатая женская фигура, наготу которой не скрывает прозрачная вуаль. Вероятно, Амброджо придумал этот образ, вдохновясь римской «Победой», до сих пор хранящейся в Академии изящных искусств в Сиене[252]. В одной руке у нее виселица с казненным, в другой — свиток с надписью: «Пусть каждый ездит и трудится свободно и без страха, ибо коммуна находится под защитой этой дамы, отнявшей всякую силу у злых»[253]. Это Безопасность. Под ее протекцией и под покровительством Меркурия и Луны, изображенных в квадрифолиях над панорамой, люди пашут, жнут, молотят, веют, везут в город зерно, выезжают на соколиную и псовую охоту, рыбачат, пасут и ведут на продажу в город скот, возделывают виноградники.

Поразительный контраст с мертвой землей в портрете Гвидориччо да Фольяно в соседнем Зале Маппамондо — симптом того, что природы как таковой, как объективно данной, не зависящей от человека реальности, для Амброджо Лоренцетти не существует, так же как не существовало ее для Симоне Мартини. Природа в эту эпоху может быть представлена только как проекция определенных желаний человека во внешний мир.

«Плоды доброго правления» Амброджо Лоренцетти — тип изображения, ранее европейскому искусству незнакомый. В отличие от репрезентации священных образов (икона) и от изобразительного повествования («история»), художник в данном случае предлагает вниманию наблюдателя определенные, от века известные предметы, явления, действия без какой-либо сюжетной интриги. Лучше всего назвать такое изображение описанием. Описываемые объекты изымаются из времени, и это позволяет наблюдателю сосредоточиться на их неизменных свойствах и функциях — таких, какие закрепляются в понятиях об этих объектах. Изобразительные описания надо рассматривать долго, пристально. Никакой «истории» с самими объектами не происходит, но постепенное ознакомление с ними сопровождается событиями в душе самого зрителя: у него возникают различные чувства, соображения, догадки, он делает открытия. Итог этих событий — понимание того, что́ стоит за поверхностью объектов, что́ одновременно выражается и скрывается их внешним обликом.

Описания не случайно появляются позднее репрезентаций и повествований. Необходимой предпосылкой для возникновения описательного подхода искусства к действительности была францисканская философия Оккама с его пристальным вниманием ко всему индивидуальному и приоритетом чувственного опыта в познании. Недаром создателем нового типа изображения[254] оказался не кто иной, как Амброджо Лоренцетти, — близкий к францисканцам живописец, который, как сообщает Вазари, занимался литературой, «постоянно общался с людьми учеными» и «скорее напоминал дворянина и философа, чем художника»[255]. В духе второго канона Оккама он не дает ответа на вопрос, что такое «доброе правление», — он описывает его функционирование.

Лоренцетти, как и Оккам, умер от чумы. Незадолго до того, как он приступил к работе над панорамой «Плоды доброго правления», в другом тосканском городе — Пизе был создан грандиозный цикл фресок, который в наши дни воспринимается как самое зловещее в живописи XIV века, если не во всем мировом искусстве, напоминание о неизбежности смерти. Около 1336 года семидесятилетний флорентийский мастер Буонамико Буффальмакко написал на одной из стен беломраморной готической галереи, обрамляющей кладбище Кампосанто («Святое поле»), четыре фрески: первая слева — «Триумф смерти», правее «Страшный суд», далее «Ад», крайняя справа — сцены жизни анахоретов[256]. Разделенные узким орнаментальным бордюром, они примыкали друг к другу наподобие ковров, образуя живописное панно размером 6×35 метров. Программу росписи, исполненной на средства горожан, составили соперники францисканцев — монахи доминиканского монастыря Св. Екатерины[257].

О первоначальном виде этих росписей можно судить только по старым копиям и фотографиям: в 1944 году фрески почти полностью осыпались от попадания бомбы и от пожара, вызванного артобстрелом. Теперь они собраны на специальных щитах[258]. Под слоем живописи реставраторы обнаружили синопии — подготовительные рисунки красной «синопской» краской на грубой штукатурке, которые затем, из расчета дневной нормы работы, покрывали тонко тертой и тщательно выглаженной штукатуркой; на нее, пока она не успевала высохнуть, наносили роспись. Этот метод, издавна использовавшийся мозаичистами, господствовал в монументальной живописи до середины XV века.

Самая прославленная из фресок Кампосанто — «Триумф смерти». Ее синопии, выполненные с поразительным мастерством, относятся теперь к числу драгоценнейших экспонатов пизанского Музея синопий[259]. На стадии наброска Буффальмакко не был скован ни модой, ни необходимостью задерживать внимание на деталях, с легкостью запечатлевая только то, что виделось ему в воображении. Его рисунок, свободный от примет эпохи, кажется, сделан каким-то великим виртуозом XX столетия. И хотя, замазывая синопию штукатуркой и закрывая ее фресковой живописью, Буффальмакко не мог не считаться с условностями тогдашнего искусства и с требованиями заказчиков, — даже в таком намеренно стилизованном, приглаженном виде «Триумф смерти» поражает огромной жизненной силой, дерзкой откровенностью, жестокой иронией, тревожной и мрачной красотой, с какими выражена здесь идея обреченности людей на смерть.

Амброджо Лоренцетти. Окрестность Сиены. Фрагмент фрески «Плоды доброго правления» в Зале Девяти палаццо Пубблико в Сиене

Из ущелья в коричневато-охристых слоистых скалах с режущими глаз изломами выезжает блистательная кавалькада молодых кавалеров и дам в сопровождении конных и пеших слуг, с соколами и охотничьими собаками. Вдруг путь им преграждают три открытых гроба с трупами в разных стадиях разложения. Лошади, упрямясь, выгибают шеи, упираются, принюхиваются, собаки трусливо приникают к земле, обеспокоенная змея проскальзывает по одному из мертвецов. Передний всадник, сохраняя самообладание, оборачивается к компании и указывает на мертвецов. Другие зажимают носы, беззаботные, цветущие лица охвачены смятением, горечью, пристальным любопытством. Древний старик стоит над гробами с длинным развернутым свитком. Выехавшая вперед дама читает — и сокрушенно прижимает руку к груди. Каменистая тропа ведет наверх, к часовенке. Пристроившись на ступеньке, старик-отшельник читает книгу, другой стоит рядом, опираясь на костыли, третий доит козу, четвертый, помоложе, задумался, прильнув к склону холма. Еще выше — горка, из расселин которой вырываются языки пламени. Два бурых жирных демона с крыльями, как у летучих мышей, толкают в огонь нагих человечков. У подножия горки как ни в чем не бывало расположились заяц и олень. Эти тревожащие воображение картины написаны рукой нервной и твердой, придавшей формам, движениям, жестам, каждой детали ясность, жесткость, резкость.

Буонамико Буффальмакко. Фреска «Триумф смерти» на Кампосанто в Пизе. Ок. 1350. (прорись XIX в.)

Вздымающиеся, как волны, скалы посередине картины внезапно обрываются в низину. На фоне отвесного обрыва пара путти парит в воздухе, развернув большой свиток с надписью, адресованной зрителю, и тем самым веля ему перейти к середине фрески. Но тут внимание его надолго перехватывает группа отвратительных человеческих существ, копошащихся на дне жизни, под утесом, пригибающим их к земле. Нищие, прокаженные, калеки, слепцы выставляются напоказ с шокирующей откровенностью, какую потом можно будет встретить только в картинах Брейгеля, по соседству с грудой трупов, среди которых, если поискать, найдутся и папа, и кардинал, и епископ, и король, и королева. Под их телами погребен закованный в доспехи великан, рухнувший навзничь, не сняв шлема и не выпустив из рук щит и копье. Демон и ангел кидаются к мертвецам и вытягивают из их ртов души — обнаженных человечков. Над ними пролетает на крыльях летучей мыши сама виновница триумфа — огромная косматая, когтистая старуха Смерть. Замахнувшись широкой косой, она кричит, не слыша, что люди дна взывают к ней, протягивая ей свиток. В небе идет сражение за души умерших: грузно носятся вверх и вниз мощные демоны, вооруженные баграми, стремительно снуют похожие на ласточек ангелы с посохами-крестами. Демоны уносят добычу к огненной горке, ангелы улетают с душами к сонму праведников, толпящихся справа от Христа-судии в «Страшном суде».

Еще несколько шагов вправо — и, миновав смертельно опасные перипетии, зритель, как герой рыцарского романа, вдруг выходит на волшебный цветущий луг и видит картину, напоминающую и сюжетом своим, и блеклыми розовыми, синими, золотистыми, зеленоватыми тонами изысканную шпалеру. Прервав соколиную охоту, трое кавалеров и семь прекрасных дам собрались в благоуханной тени апельсиновой рощи, чтобы отдохнуть, услаждая себя музыкой и тихой беседой. В мире, где властвует Смерть, эта лужайка с рощицей кажется островком любви и безмятежного счастья. Молодые люди не замечают двух прелестных крылатых мальчиков с опрокинутыми факелами — гениев смерти[260], которые останавливают роковой выбор на кавалере с соколом и даме с собачкой. Именно к ним, а не к тем, кто призывает ее, спускается Смерть.

Авторы программы цикла проявили недюжинную гуманистическую эрудицию, соединив в «Триумфе смерти» мотивы, восходящие к разным литературным и религиозным традициям.

Кавалькада перед гробами — мотив из притчи о трех живых и трех мертвых, пришедшей в Европу в XI веке из арабской поэзии. Три короля наталкиваются во время охоты на открытые гробы с гниющими трупами своих предшественников, которые говорят живым: «Мы были как вы — вы будете как мы». Доминиканцы обратились к французскому варианту притчи, где эта сцена представлялась как видение отшельника. По итальянской традиции отшельник этот — Макарий Египетский. На его свитке — предостережение от гордыни и тщеславия[261].

Огненная горка — вход в чистилище, где души грешников должны подвергаться мукам, но не вечно, как в аду, а на протяжении некоторого срока, после которого у них появится шанс попасть в рай. Мотив этот был еще непривычен: догмат о чистилище был утвержден на I Лионском соборе в 1245 году.

Буонамико Буффальмакко. Фрагмент левой половины фрески «Триумф смерти» на Кампосанто в Пизе

Образ Смерти, представленной в таком виде впервые, восходит к античным источникам. Гораций писал о Смерти как о богине, парящей на темных крыльях; у Прозерпины, богини подземного царства, были длинные белокурые волосы; коса, атрибут бога земледелия Сатурна, означает в руках Смерти жатву, укорачивающую человеческие жизни.

Компания кавалеров и дам на усыпанной цветами лужайке под сенью апельсиновой рощи — это «сад любви», образ земного рая, восходящий к описаниям «блаженной обители» в «Буколиках» и Элизиума в VI книге «Энеиды» Вергилия[262] и окончательно сформировавшийся в куртуазной литературе. Любовь в куртуазных «садах любви» — не сексуальная практика, а нравственное просветление[263].

На большом свитке, развернутом ангелами в центре фрески, написано:

Не защитят здесь никакие латы —

Ученый, храбрый, знатный и богатый,

Никто ударов Смерти не снесет.

Воззвание людей дна, оставленное Смертью без внимания, — тоже в стихах:

Мы радостей земных навек лишились!

О Смерть, ты всех недугов облегченье;

Последнее пошли нам утешенье[264].

Рифмованные изречения в «Триумфе смерти», большинство которых стерлось уже ко временам Вазари, — одна из особенностей искусства накануне и после «черной смерти». Художественные образы наделялись все большей чувственной конкретностью и индивидуальностью, а оперировавшая ими богословская мысль тяготела к категориям и идеям высокой степени обобщенности. Приходилось вводить в изображение надписи, которые помогали зрителю восходить умом от конкретного к абстрактному. Рифмы облегчали запоминание сентенций.

Разлагающиеся трупы; люди, почти утратившие человеческий облик, но тщетно призывающие смерть; ошеломляющие контрасты, возникающие из непосредственного соседства этих леденящих кровь образов с картинами созерцательной жизни отшельников-аскетов и райского блаженства других «отшельников», ушедших из мира в «сад любви», — такого рода мотивы и приемы характерны для доминиканской проповеди того времени. Минуя сознание, всегда являющееся помехой для внушения, и воздействуя непосредственно с помощью таких сильных средств на чувства, она легко достигала цели — массового покаяния в преддверии грядущего Страшного суда.

Однако то, что нам известно о личности Буонамико Буффальмакко, заставляет задуматься, не воспользовался ли он запрограммированным доминиканцами тоном мрачного пророчества всего лишь как притворной личиной, которую он напустил на себя, на самом деле ни на йоту не принимая назидания заказчиков. Боккаччо в «Декамероне» посвятил шуткам и проделкам Буффальмакко — этого «верзилы и здоровилы», беспечного гуляки и выпивохи, «изрядного забавника» и насмешника, но в то же время человека «толкового и здравомыслящего» — несколько новелл, где тот выступает в числе «чемпионов находчивости»[265], живописцев-оригиналов, стилизовавших свою жизнь под непрерывный праздник, так что, глядя на них, можно было подумать, будто «у них нет иных забот и хлопот, кроме как повеселиться». Этот образ подхватил в своих новеллах Саккетти, за ним — Вазари. Последний из анекдотов, рассказанных о Буонамико Вазари, — о том, как художник, написав фреской Богоматерь с Младенцем на руках и не получив от заказчика денег, превратил Младенца в медвежонка, а когда отчаявшийся заказчик упросил его вернуть Младенцу человеческий облик, пообещав расплатиться, Буонамико «любезно согласился и незамедлительно получил и за первую, и за вторую работу; а ведь достаточно было мокрой губки, чтобы исправить все дело»[266]. Этой истории можно верить, потому что, в отличие от простодушного скряги-заказчика и даже от Вазари, за давностью лет утратившего чувство символического контекста, Буффальмакко выступает здесь хитроумным знатоком библейских иносказательных образов, не рискующим навлечь на себя обвинение в кощунстве: сравнение разгневанного Бога с медведицей встречается в Ветхом Завете («…буду аки медведица раздробляя»); медвежонок — редко встречающийся символ девства Марии[267].

Давно уже было замечено — причем безотносительно Буффальмакко, чье авторство тогда не принимали всерьез, — что картина «Страшный суд» на Кампосанто исполнена в несколько гротескном духе, как если бы живописец воспринимал это событие с усмешкой[268]. Вопрос не в том, верил ли он в могущество смерти и неизбежность Страшного суда. Конечно верил, как верили все его современники. Его ирония целила в спекулировавших на этой вере проповедников, которые запугивали людей, не жалея красок на описание грозящих грешникам кар, к тому же из ханжества и популистских соображений не гнушались изображать первыми жертвами гнева Божьего цвет человечества — людей из высших слоев общества. В гибеллинской Пизе, известной своими проимператорскими, антипапскими настроениями (именно сюда в 1328 году бежал из Авиньона Оккам под покровительство Людвига Баварского)[269], оппозиция к поддерживаемой Авиньоном идеологии и практической деятельности доминиканцев имела особенно благодатную почву.

В рамках данной ему программы Буффальмакко был волен распределять конкретные мотивы по-своему. И вот что он сделал. Последнее звено цикла (сцены жизни анахоретов) кончается тем же, чем начинается первое («Триумф смерти»), — гробом, стоящим на переднем плане в отшельнической пустыне. Тем самым весь цикл мысленно замыкается в круг, как если бы мы, вырезав его репродукцию и склеив конец с началом, превратили бы ее в кольцо. В месте соединения оказываются святоши, отцы-пустынники. Слева у них ад, справа — огненная горка чистилища, а сами они едва ли не на каждом шагу подвергаются всевозможным искушениям.

Как и предусмотрено программой, смерть спешит не к аскетам и отверженным, а к прекрасным дамам и господам, и именно им, богатым и счастливым, преграждают путь отверстые гробы с мертвецами. Но художник знает, что смерть — это не финал, а переход из земной жизни в вечность. Он располагает куртуазное общество в непосредственном соседстве с праведниками «Страшного суда». Достоинство христианской души вознаграждается ее бессмертием, а не продолжительностью земной жизни. Души беспечных аристократов угоднее Богу, нежели души тех, кто стремится заручиться его милостью в первую очередь, — таков иронический подтекст фресок Буффальмакко.

Уж не эта ли изысканная компания в «саду любви», которой старый флорентийский насмешник пообещал вечное блаженство в награду за блаженство в жизни земной, навела на фабулу «Декамерона» Боккаччо, никогда не забывавшего лучшие годы своей юности, проведенные при пышном дворе Роберта Неаполитанского, друга и покровителя Петрарки?[270] Как и Буффальмакко, чья фреска после «черной смерти» стала восприниматься как пророчество, Боккаччо составил компанию молодых людей, покинувших Флоренцию во время чумы, из семи родовитых красивых девушек, страшившихся «пуще смерти дурного общества», и троих юношей и переселил их в земной рай. Можно при желании раздать их имена тем, кто собрался у апельсиновой рощи в «Триумфе смерти», — и тогда нетрудно вообразить, что кто-то из них произносит имя Буонамико.

Последний гений Треченто

Джотто повествовал о трагическом пути воплотившегося Христа и подражавшего ему св. Франциска, адресуясь прежде всего к бодрствующему разуму зрителя, к его логике. Амброджо Лоренцетти описывал, как живет окружающий мир, опираясь на чувственно достоверные факты, которые наблюдатель мог проверить на собственном опыте. При очевидной разнице этих подходов к действительности их объединяла близость к францисканскому взгляду на мир, к францисканской интеллектуальной традиции.

Во второй половине Треченто их гуманное искусство утрачивает связь со злобой дня. Искусство прибирают к рукам попечители душ — доминиканцы. Если живописцам первой половины Треченто удавалось сохранять равновесие между разумом и верой, то теперь оно нарушается в пользу веры. Божественная сфера возвышается за счет принижения сферы индивидуально-человеческой. Внушать становится важнее, нежели повествовать и познавать.

В церковной живописи этого периода различались три манеры обращения с сюжетом и зрителем. Две из них определялись пропагандистской тактикой доминиканского ордена, оказывавшего наибольшее влияние на искусство в третьей четверти XIV века, когда главным в Италии центром доминиканцев стал флорентийский монастырь Санта-Мария Новелла.

Можно было брать зрителя на испуг, разворачивая кошмарные зрелища в духе пизанского «Триумфа смерти». Такие картины сродни мистическим видениям. Как мистик должен предельно напрячь средства словесного выражения, чтобы убедить окружающих в подлинности своих откровений, зачастую с потрясающей яркостью обнажавших страдальческую сторону жизни Христа, Марии и святых, — так должен был действовать и художник, если он хотел задеть за живое людей, которым привычно было видеть страшное в жизни. Создаваемые им зрелища должны были ужасать сильнее самой жизни.

Но можно было завораживать зрителя, вводить его в гипнотический транс, воздействуя на подсознание (разумеется, не зная этого термина) с помощью особых свойств художественной формы — нарочитой симметрии, стройных рядов и повторов, иератических застылых поз, широко отверстых сверлящих глаз, — короче, всего того, что превращало человеческую фигуру, человеческое лицо, жест, нимб, складки одежды в равноценные элементы плоского, безликого, бездушного, безупречно выделанного, изумительно красочного орнамента. Эта манера складывалась скорее в подражании иным искусствам, чем в стремлении к жизненной правде. Очевидно сходство с витражами, со шпалерами, а если говорить о собственно живописных прецедентах, то в таких приемах видны хорошо усвоенные, но особым образом трансформированные уроки сиенской школы.

Обеими этими манерами одинаково умело пользовались флорентийские мастера Андреа Орканья[271], его брат Нардо да Чьоне[272] и Андреа Буонайути[273], лучшие работы которых выполнены в 1350–1360-х годах для церкви Санта-Мария Новелла. В какой бы манере они ни работали, цель была одна: вытеснить из религиозного опыта все индивидуальное и субъективное и стройными рядами привести людей к покаянию. Ставка делалась не на жизненный опыт, а на художественное воображение, превосходившее все, что только могла дать действительность, как в выпячивании мрачной изнанки жизни, так и в возведении души в блаженный гипнотический транс.

Третья манера никак не была связана с двумя первыми. Она возникла в последней четверти века на севере Италии, где господствовала горделивая феодальная знать, превыше всего ставившая свои личные интересы и удовлетворявшая их, не дожидаясь чьей бы то ни было милости или благословения. Доминиканских святош там не жаловали. Заказчикам и мастерам там и после «черной смерти» хватало трезвости, чтобы всему индивидуально-человеческому, пусть даже в неприглядных его аспектах, отдавать предпочтение перед всеобщим; чтобы все естественное и правдоподобное ценить выше чудесного. Художники Северной Италии доверяли своему обыденному жизненному опыту и предполагали наличие такового у зрителя.

Около 1370 года Франческо I да Каррара пригласил к себе в Падую веронского живописца Альтикьеро, чтобы украсить дворец фресковым циклом портретов знаменитых людей древности. Затею эту придумал старый Петрарка, которому герцог оказывал покровительство и гостеприимство[274]. Завершив эту работу (до нас не дошедшую), Альтикьеро приступил к росписи капеллы Сан-Феличе[275], находящейся в правой части трансепта базилики дель Санто — главной святыни на пути паломников из-за Альп в Рим, в которой и по сей день хранятся мощи святого патрона всей Италии, виднейшего сподвижника Франциска Ассизского — св. Антония Падуанского.

Среди фресок капеллы Сан-Феличе центральное место занимает колоссальная, высотой в восемь метров, «Голгофа», над которой Альтикьеро трудился с 1376 по 1379 год. Это своего рода триптих, написанный на стене, разделенной на три равные части колоннами, на которые опираются стрельчатые арки свода капеллы.

До Альтикьеро Голгофу изображали в виде каменного бугорка на ровном месте, такого маленького, что его приходилось обнажать, раздвигая толпу в стороны. Ченнини, подводя итоги художественной практики живописцев Треченто, пояснял, как надо изображать горный ландшафт: «Возьми большие камни, грубые и неотесанные, и рисуй их с натуры, придавая им светотень, как позволяют условия»[276]. Нарисованную таким способом горку в пизанском «Триумфе смерти» Вазари назвал «высочайшей горой»[277] — и мы, вопреки непосредственному впечатлению, соглашаемся с ним, потому что видим в этой горке не изображение горы, а ее знак. В «голгофах» до Альтикьеро каменный бугорок присутствовал как знак Голгофы. Следуя византийской традиции, в его основании изображали черное отверстие с черепом Адама.

Фреска Альтикьеро поражает в первую очередь отсутствием Голгофы. Горой громоздится толпа, под которой угадывается обширная плавная покатость «черепа» (так переводится арамейское слово «голгофа»). Живописец впервые отказывается от символического способа изображения священного ландшафта и ставит людей на склоны горы, которая потому и представляется реальной, что ее не видно под густой толпой. С точки зрения искусства, использовавшего язык символов, это рискованный парадокс, но тем, кто стремился к исторической правде, к оккамовскому доверию к факту, это решение должно было представляться как нельзя более естественным. Было бы неверно объяснять выдумку Альтикьеро только желанием показать обширность Голгофы или многолюдность толпы или только заботой о том, как бы получше вписать картину в трехчастное архитектурное обрамление, в боковых пролетах которого верхняя часть стены занята окнами, что само собой могло навести его на мысль распределить людскую массу по склонам горы. Гениальное решение — всегда решение сразу нескольких задач, которые художник посредственный не догадывается свести воедино.

Решив изобразить у подножия распятий большую толпу, Альтикьеро усложнил себе задачу. Толпа всегда хаотична, но изображающая толпу картина производит должное впечатление, только если художник ухитрится, как бы и не борясь с беспорядком, помочь зрителю разобраться в людской массе, дав зрению определенные точки опоры, членения, связи. Так и в жизни: если смотреть на толпу не равнодушно, а заинтересованно и участливо — а именно такими представлялись Альтикьеро посетители капеллы, — то перестаешь видеть толпу целиком, потому что переводишь взгляд от группы к группе, следя за развитием событий и только за теми людьми, которые тебя интересуют. Умелая группировка действующих лиц — залог убедительности в изображении толпы.

Заняв задний план всадниками, впереди поместив группу женщин, склонившихся над потерявшей сознание Девой Марией, а промежуточный план заполнив стоящими фигурами, Альтикьеро ненасильственно расслоил толпу в пространстве. Подняв точку зрения на уровень стоп Христа, он в пределах каждого пространственного слоя избежал изокефалии — однообразного расположения голов по горизонтали. Пространственный эффект усилен распятиями, высящимися, как ребра трехгранной призмы, а также несколькими фигурами первого плана, глядящими на Христа, оборотившись спиной к зрителю. Поразительный прозаизм, какого до Альтикьеро никто бы себе не позволил, — показать на первом плане под распятием великолепный круп коня, — конечно, не жест эпатажа. Всадник на этом коне, как и другой, находящийся под злым разбойником, сшивает слои пространства диагональными стежками и создает впечатление медленного коловращения по часовой стрелке.

Альтикьеро. Левая часть фрески «Голгофа» в капелле Санта-Феличе базилики дель Санто в Падуе. 1376–1379

Чтобы передняя кромка земли не была ровной, как столешница, Альтикьеро приманивает взгляд в левой части триптиха зарешеченной аркой моста и принюхивающейся к этой полости собачкой, а в правой части заставляет вглядываться в пещеру Гроба Господня. Наверху в боковых частях оставалось бы много пустоты, если бы остроумный Альтикьеро не заполнил их дальними планами: слева — великолепным видом выдержанного в романском стиле Иерусалима, связанного с местом действия выдвинутыми в средний план воротами; справа — кулисами скал и стенами другого города на далеком холме.

Казнь кончилась. Голова Христа свешивается на грудь, душу доброго разбойника принимает ангел, душу злого тянет вниз демон. Толпа толчется на месте, потихоньку шевелится. В выражении чувств люди у Альтикьеро сдержанны, но ведут они себя по-разному. В левой части фрески исполнители казни, осыпаемые вопросами тех, кто не успел еще взойти на Голгофу, деловито возвращаются в Иерусалим. Их лестница нацелена на табличку «I. N. R. I.»[278] над распятием Христа, а копье — на рану в его боку. Близкие ко Христу выражают скорбь без слез. Жалостливая женщина утирает глаза, другая, отойдя в сторону, сморкается. В правой части стражники разыгрывают в кости его одежды, заставляя проезжающих мимо любителей азартных игр забыть, ради чего они сюда направились. Ни одного повторяющегося лица, жеста, ракурса. Однообразное кишение и гул.

Альтикьеро часто сближают с Джотто, благо капелла дель Арена находится в четверти часа ходьбы от базилики дель Санто. О Джотто заставляет вспомнить не только то, что все изображение у Альтикьеро будто светится на фоне темного неба, и не только такие величественные, по-античному широко задрапированные фигуры, как мужчина, стоящий спиной к зрителю рядом с крупом коня и поднявший взгляд к Христу, или святая в левой части, грациозным движением поддерживающая другую, обессилевшую от горя. Еще более близкими друг другу покажутся эти два мастера, если рассматривать их фрески на фоне повсеместно распространявшегося в последней четверти века искусства «интернациональной готики». Тогда Альтикьеро и вовсе можно будет принять за верного последователя Джотто.

Но гораздо большее разъединяет Альтикьеро и Джотто. Главное различие — в отношении к изображаемому событию. Джотто подчеркивал сценический характер своих «историй». Выстраивая их наподобие мизансцен, он был предельно лаконичен, сосредоточивая внимание наблюдателя на моментах, выявляющих взаимоотношения и состояния персонажей, и добивался того, что каждая «история» запечатлевалась в памяти как формула определенной психической и нравственной ситуации. Пластическая форма его «историй» спокойна, она тяготеет к непрерывному рельефному фризу, но само по себе действие, напротив, импульсивно и драматично.

Альтикьеро же на первый взгляд относится к событию как репортер, изображая его как факт, совершающийся у нас на глазах. Событие — фрагмент жизни. Альтикьеро не анализирует и не оценивает этот фрагмент, не выявляет ни причин, ни закономерностей и не выражает ни чувств, ни мыслей по поводу происходящего. Кажется, он всего лишь сообщает информацию: не знаю, мол, что вы об этом подумаете, но выглядело оно точно так, как я показал. Такая «история» не похожа и на изобразительное описание в духе «Плодов доброго правления» Лоренцетти: там принципиально важно было изъять объект из времени, чтобы изучать его постоянные, существенные свойства, Альтикьеро же интересуется только данным моментом и показывает его так, будто событие вовсе не разрывает рутину жизни. Все у него так прозаично, как если бы Голгофа находилась близ Падуи и падуанцам было бы привычно видеть за городскими воротами людей, распятых на крестах.

Но на самом деле его «Голгофа» — плод богатейшего художественного воображения, которое выстраивает из вымысла и из огромного материала жизненных наблюдений «историю», виртуозно подделанную под фрагмент жизни. Информация должна быть абсолютно точна. Художественный эквивалент точности — разнообразие лиц, нарядов, вещей, архитектуры, а также нарочито банальных житейских мотивов. Не менее важная гарантия точности — цвет. Альтикьеро первым отказался от принятой в то время локальной раскраски фигур и предметов в немногие яркие контрастные цвета и от передачи светотени путем дозировки белил. Благодаря живописи оттенками — желтовато-коричневыми, лиловыми, розовыми, светло-зелеными — у него впервые становятся ощутимы материальные свойства предметов. Изысканность и пряная острота цветовых сочетаний выдают наслаждение, какое доставляла живопись этому великому колористу, желавшему, чтобы его принимали за сухого хрониста.

Едва ли Альтикьеро был безразличен к тому, как оценит его работу в базилике дель Санто авторитарный правитель Падуи. В демонстративном бесстрастии, с каким он изобразил смерть Спасителя, видна особая позиция, избранная им, чтобы потрафить вкусу своего просвещенного покровителя, — намеренное подражание жесткому, лапидарному языку древнеримских анналистов. Альтикьеро не проповедник. Он не хочет ни травмировать психику зрителя, ни убаюкивать его сознание. Он предлагает наблюдателю отнестись к изображенному событию так, как велят тому здравый смысл и благочестие. В признании за зрителем права на индивидуальное понимание «истории» проявляются суверенная воля художника и его уважение к зрителю. Но несмотря на все достоинства живописи Альтикьеро, начавшаяся около 1380 года мода на «интернациональную готику» сделала его искусство таким же ненужным, как и живопись Джотто.

Последние десятилетия XIV века были временем странствующих художников. Меценатство государей и знати манило их высокими заработками и побуждало переходить от двора к двору. Благодаря личным контактам между придворными мастерами формировалась особая профессиональная атмосфера, в которой различия в происхождении и школе сглаживались под влиянием наиболее одаренных или модных художников. В результате обмена художественными идеями между Авиньоном, Парижем, Дижоном, Кёльном, Прагой, Неаполем, Миланом, Лондоном выработалось искусство «интернациональной готики»[279] — воплощение мечты о прекрасном, окрашенной «ностальгией по тому времени, когда человечество еще не впало в искушение реалистически изображать действительность»[280].

«Интернациональная готика» была весьма гибкой системой условных форм, чем-то вроде койне́ — общего языка, образовавшегося на основе смешения ряда родственных диалектов и заменяющего их все. В ней легко уживались разностильные элементы, в том числе и антикизирующие. Поскольку этот художественный пошиб распространился повсюду, где были центры придворной культуры, его иногда называют «придворным искусством рубежа XIV–XV веков»[281]. Но не надо думать, что, зародившись в придворной среде, это искусство в ней и замкнулось. Оно расцветало везде, где высоко котировались ценности куртуазной культуры. Городские республики, перерождавшиеся в олигархии, оказались не менее благодатной почвой для «интернациональной готики».

Специфическая атмосфера этого искусства настолько способствовала индивидуализации творчества, что на рубеже веков Ченнино Ченнини осмелился подбодрить собратьев по ремеслу, хотевших работать по-своему: «Если природа тебя хоть немного одарила фантазией, ты выработаешь собственную манеру, и она может быть только хорошей, так как и разум, и рука твоя, привыкнув срывать цветы, не сорвут тернии»[282]. А другой флорентиец, Филиппо Виллани, в 1404 году первым включил в жизнеописания граждан, прославивших родной город, сведения о живописцах, вписав представителей этой плебейской, по тогдашним представлениям, профессии в один ряд со знаменитыми государственными деятелями, воинами, юристами, врачами. Стараясь оправдать этот смелый жест, мессер Филиппо сослался на якобы широко распространенное мнение о высоком интеллектуальном достоинстве труда художников. Дескать, они «ничем не уступают тем, кто сделался мастером в области свободных искусств; последние владеют правилами, свойственными литературе, благодаря учебе и познанию, в то время как первые лишь благодаря величию своего гения и надежности памяти постигают то, что затем они выражают в своем искусстве»[283]. На самом деле это еще вовсе не апелляция к лестному для художников общественному мнению — таковое еще не сложилось, — а первая попытка создать такое мнение, найдя для него разумное основание. Как бы то ни было, в наше время атрибуция тому или иному мастеру какого-нибудь произведения, созданного около 1400 года, представляется задачей куда более разумной, нежели атрибуции того, что создавалось веком ранее.

В искусстве «интернациональной готики» родились новые отрасли искусства, отвечавшие потребностям придворных кругов и неподконтрольные Церкви: календарные циклы миниатюр и фресок с изображениями жизни в различные времена года на фоне обширных ландшафтов, шпалеры, станковые портреты[284]. В двух последних север опережал Италию, где шпалер не изготовляли (иногда подражая им в живописи) и портрета как особого жанра не знали. Зато в календарных циклах Амброджо Лоренцетти давно обеспечил приоритет итальянцам.

В это же время у мастеров Северной Италии рисунок впервые стал самостоятельным видом искусства. Начав зарисовывать с натуры животных и растения в альбомы образцов для живописи, для гербариев и всяческих трактатов, они к концу XIV века достигли такого совершенства, что рисунки уже можно было коллекционировать как свободные от практического назначения шедевры. То, что наивысший уровень имитационного искусства был достигнут рисовальщиками именно в изображении «низших» предметов, лишний раз подтверждает, что отход от натуры в высоких жанрах — в алтарной живописи и в монументальных «историях» — был обусловлен художественным тактом и вкусом, а вовсе не недостатком мастерства.

В алтарной и настенной живописи итальянские мастера, все больше увлекавшиеся завораживающей красотой линейных ритмов, к концу XIV века далеко ушли от пространственной определенности, от статичных телесных форм, которыми прежде их искусство отличалось от готического. У Микелино да Безоццо[285], Лоренцо Монако[286], Стефано да Верона[287] уже почти нет покоящихся фигур. Они перенесли акцент с телесной определенности предметов на их изменчивость. Только изменчивое признавалось теперь по-настоящему живым[288]. Прекрасное стали видеть не в самой форме, а в одухотворяющем преображении формы[289], потому что куртуазный идеал прекрасного вполне раскрывался не в объективном созерцании, а в возвышающем душу эстетическом переживании. В моду вошло все бестелесное, миловидное, изящное, элегантное, богато украшенное в деталях, охваченное грациозной игрой пламенеющих линий и радужных райских красок[290]. В результате «к концу XIV столетия искусство Италии оказалось таким же чуждым Античности, как и северное искусство; и, только начав сначала, так сказать с нуля, настоящий Ренессанс мог вступить в свои права»[291].

Кватроченто

На протяжении всей эпохи Возрождения Италия была разделена на множество государств. Жители страны осознавали себя флорентийцами, венецианцами, генуэзцами и т. д. в большей степени, чем итальянцами. Характерный пример: в конце 1550-х годов Бенвенуто Челлини вспоминал, как в Риме в 1523 году он поссорился с одним местным задирой, который, проходя мимо обедавших флорентийцев — живописцев, ваятелей, золотых дел мастеров, «наговорил всяких поносных слов о флорентийской нации»[292]. Сиенцев он бранил за то, что они «не исполняют долга перед проезжими иностранцами», причисляя к последним самого себя[293]. Патриотизм выражался в местных мифах. Например, флорентийцы верили, что их город построен в подражание Риму, и показывали возле церкви Санта-Кроче следы «Кулизея» и терм[294]. Венецианцы связывали свою свободу с тем, что их город основан на неприступном острове беженцами из мест, завоеванных варварами[295].

Самое большое из итальянских государств, Неаполитанское королевство, до 1442 года принадлежало Анжуйскому дому и было отнято у анжуйцев Альфонсо V Арагонским, на которого Италия с ее памятниками античной словесности и искусства произвела столь сильное впечатление, что он отдал Арагон брату, чтобы попытаться добыть неаполитанскую корону. Едва ли это удалось бы ему без дружбы с могущественными землевладельцами-баронами, только и знавшими, что похваляться знатностью, понимаемой ими как право на праздность, и глубоко враждебными какому бы то ни было гражданскому порядку. Альфонсо был человеком прямым, рассудительным, воинственным, гордым, мечтавшим о славе римских императоров. Любил, чтобы ему читали древних, затевал диспуты и «разговор о науках», будучи убежден, что «король необразованный — это осел коронованный»[296]. Чтения эти не отменялись даже во время походов. Быть расточительным, особенно в вознаграждении гуманистов, он считал добродетелью, за что они прозвали его Альфонсо Великодушным. Превратив Неаполь в один из центров ренессансной культуры, Альфонсо разорился и был вынужден добывать деньги, обложив своих подданных тяжелейшими налогами. Живые должны были платить ему налоги даже за умерших[297].

Его сын Ферранте, правивший с 1458 года, удержал власть благодаря незаурядным политическим способностям, вероломству и жестокости, с какой он истреблял друзей своего отца — баронов, иначе они уничтожили бы его самого. Воспитанник знаменитого гуманиста Лоренцо Валлы, он щедро покровительствовал искусствам и наукам. Расходы покрывал монопольной торговлей зерновым хлебом и маслом, насильственными займами, конфискациями имущества, продажей духовных мест и званий, контрибуциями с духовных имений и корпораций. Знаменита была его коллекция набальзамированных и одетых по моде трупов убитых и казненных им врагов[298]. После его смерти никто в Неаполе не хотел поддерживать арагонцев. Королевство вскоре стало легкой добычей французов.

Вторым по величине стало к середине века Церковное государство (так называется у Макиавелли Папская область). Его возродил после распада, вызванного Авиньонским пленением, папа Мартин V — в миру Оддоне Колонна, избранный Констанцским собором в 1417 году. Когда он сел на престол в Риме, там оставалось семнадцать тысяч жителей. Город состоял из развалин, монастырей, пораженных лихорадкой кварталов бедноты и огромных пустырей, на которых разыгрывались дикие распри Колонна и Орсини[299]. Крестьяне с округи сгоняли сюда на продажу скот. Ни промыслов, ни торговых связей, ни банков[300]. Рим кишел грабителями, жившими за счет паломников, стекавшихся сюда за отпущением грехов. Мартин V решил вернуть этому захолустью статус столицы католического мира. Он заложил основы непотизма — начал отдавать родственникам церковные земли в наследственное владение и концентрировать в их руках управление государством; положил конец городскому самоуправлению римлян и учредил охранную службу, независимую от влиятельных местных кланов. Бунты и разбой в Риме прекратились, хлеб подешевел, жизнь стала сносной. Мартин V приступил к восстановлению римских укреплений, церквей, мостов. Он первым пригласил в Рим художников — Мазолино, Джентиле да Фабриано, Мазаччо.

Его сменил в 1431 году Евгений IV, которому пришлось уйти с головой в борьбу против Колонна и против Базельского собора, пытавшегося отнять у пап власть. В 1434 году римляне изгнали его. Пока его легат Вителлески наводил порядок в Риме, папе, переезжавшему из города в город, удалось переключить энергию Собора на подготовку унии с Греческой церковью. Собор перенесли в Феррару, затем на полгода во Флоренцию, где в 1439 году и была провозглашена уния. Строгий аскет, не порывавший связей с монастырской средой, Евгений IV вместе с тем выступил преемником Мартина V в покровительстве художникам[301]. Вернувшись в 1443 году в Рим, вновь погрузившийся в мерзость запустения Евгений IV, стремясь подчеркнуть преемственность между Римом императоров и Римом пап, приступил к реставрации античных памятников. Преемственность получилась не только идеологическая, но и материальная, ибо на известку жгли древние мраморы.

Италия ок. 1460 г.

В 1447 году папой избрали Николая V — друга флорентийских гуманистов и Козимо Медичи, которого папа сразу назначил своим казначеем. Николай V раздавал церковные должности и бенефиции гуманистам, которые переводили Аристотеля, исторические сочинения и труды Отцов Церкви для его библиотеки. Его агенты по всей Европе разыскивали рукописи, а в скриптории скрипели перья десятков копиистов. Вместе с Альберти он вынашивал планы перепланировки Рима, восстанавливал его укрепления, реконструировал Капитолий, возвел Ватиканский дворец, начал перестраивать базилику Св. Петра. Страсть к строительству обернулась вандализмом по отношению к антикам. За год вывозилось до 2500 возов травертина из Колизея, от Санта-Мария Нуова, с Форума, из Большого цирка, с Авентинского холма. Николая V побуждала к постройкам жажда славы и убеждение, что великолепие Рима послужит авторитету папства. Юбилейный, 1450 год он отпраздновал с небывалым размахом. Приношения отовсюду стекались в банк Медичи. Ради выгоды для Папской области Николай V под маской посредника поддерживал итальянские междоусобицы. В 1453 году послы византийского императора тщетно просили его о помощи против турок. Когда Константинополь пал, папа-гуманист был доволен: наконец-то Греция переселяется в Италию! Светских государей эта весть обеспокоила сильнее. Миром между Миланом и Венецией, инициированным Франческо Сфорца при поддержке Козимо Медичи, междоусобицы были прекращены. Папа объявил крестовый поход. Милан, Венеция, Флоренция и Неаполь решили двинуться на турок сообща. Николай V устроил по этому поводу празднества в Риме и умер. В это время там было уже сорок тысяч жителей[302].

Ярчайшей личностью на Базельском соборе был представитель оппозиционных епископов сиенский аристократ Энео Сильвио Пикколомини — блестящий оратор, поклонник античной литературы, адепт нравственных идей древних. В 1442 году император Фридрих III короновал его лаврами поэта и предложил ему место секретаря. До того как в 1458 году стать папой под именем Пия II, Энео Сильвио зарекомендовал себя в качестве биографа, теоретика воспитания, прославился как топограф, историограф-эрудит и непревзойденный стилист. Его описания Европы и Азии — самые замечательные сочинения в этом жанре после Античности[303]. Став папой, этот недавний волокита и карьерист только и делал, что пытался отобрать Романью у рода Малатеста и разрабатывал проект всеобщей коалиции против турок[304]. Не имея времени на серьезные ученые занятия, он работал над автобиографическими «Записками». Он живо описывает христианские и античные памятники, чудеса природы, города и области, происшествия из своей жизни, политические ситуации, не скрывая ни своих амбиций и промахов, ни неприглядных сторон церковной жизни. Пий II не любил жить в Риме и не интересовался римскими древностями. Запретив разрушать без папского дозволения античные развалины, он сам велел брать травертин для своих построек из Колизея, Капитолия и других сооружений. Колизей пострадал при нем больше, чем за предшествовавшее тысячелетие. Выступив в поход против турок и не дождавшись обещанного всеми государями содействия, Пий II скончался в Анконе на берегу Адриатики.

В 1471 году папой стал Сикст IV, человек низкого происхождения, бешеного темперамента, мужественный, ученый, жадный, тщеславный, деспотичный, жестокий и развратный[305]. «Этот папа, — писал Макиавелли, — был первым, показавшим… каким образом многое, считавшееся до того времени неблаговидным, может благодаря папской власти обрести вид законности»[306]. Из городка в Лигурии, где он родился, Сикст IV извлекал любимцев и племянников, осыпал их милостями и богатствами, а они обеспечивали ему контроль над Папской областью. Гноя закупленное задешево зерно, он держал римлян в голоде и спекулировал на хлебе. Продавал кому угодно церковные должности, звания, награды, почести. Под угрозой закрытия церквей и отлучения церковнослужителей требовал от каждого из них уплаты выкупа в жесткие сроки. Уволив в конце учебного года профессоров Римского университета, он присвоил причитавшиеся им деньги и ответил осмелившемуся протестовать ректору: «Эти деньги мы только обещали уплатить, но не имели никакого намерения выплачивать их»[307]. Сикст IV мечтал уничтожить Медичи и подарить Флоренцию Джироламо Риарио. Заговор, организованный им при поддержке Ферранте Неаполитанского, провалился. Тогда он устремил все силы на Феррару. Проиграв и эту ставку, где его противниками были венецианцы, Сикст IV умер с досады, один, молча, отвернувшись к стене и не принимая пищи[308]. Его стяжательство проявилось и в пополнении библиотеки Николая V, и в собирании антиков. Он не только построил и украсил Сикстинскую капеллу, но и основал ее хор, положивший начало музыкальной славе Рима. При нем Рим стал соперником Флоренции в привлекательности для гуманистов[309]. По совету Ферранте Сикст IV приказал снести в Риме все башенные выступы, портики, балконы и расширить улицы, чтобы было удобнее вести уличные бои, в случае если народ восстанет. Народ ограничивался паскинами: «Прелюбодеи, сводники, блудницы и доносчики, стекайтесь в Рим скорей, здесь вы будете богаты»; «Губитель города, небес позор, насильник мальчиков, прелюбодей и вор»[310].

В 1484 году конклав избрал папой Иннокентия VIII. Благожелательный и миролюбивый папа пекся только о богатстве своей семьи. Он придумал новый способ обогащения: убийцы и грабители сговаривались с папскими чиновниками, сколько и за какое предстоящее преступление они заплатят, и, совершив преступление, платили деньги, не подвергаясь судебному преследованию. Рим наполнился разгуливавшими на свободе убийцами[311]. А вот генерала ордена августинцев папа заключил в тюрьму за то, что тот сказал о нем: «В потемках избран, в потемках жил, в потемках и умрет». Раздув свой секретариат, Иннокентий VIII выручил от продажи новых мест ровно столько средств, сколько ушло у него на постройку Бельведера. Преподавателям университета он велел платить налоги с содержания, которого они не получали; они повиновались, но так и оставались без жалованья. Зато на площади Св. Петра появился исключительной красоты фонтан. Еще один источник обогащения был открыт буллой против крещеных испанских и португальских евреев, которые бежали от преследований в Италию[312].

После смерти этого папы в 1492 году появилась паскина: «Не ищите больше сладострастия, обжорства, скупости и низости — все эти грехи заперты в гробу Иннокентия VIII»[313]. Но грехи не покидали папский престол. Блестящий администратор, вице-канцлер курии испанец Родриго де Борджа купил выбор в папы и стал Александром VI. Во властолюбии, стяжательстве, распутстве он проявил сильный и необузданный характер. Несмотря на обязательность безбрачия, открыто признал своих детей, покровительствовал им и прижил еще нескольких, уже будучи папой. Разделавшись в Риме с партиями Орсини и Колонна, он принялся за методичное устранение непокорных вассалов Церкви в Папской области. В средствах он был неразборчив. Едва ли был назначен хоть один кардинал, не заплативший ему за это крупной суммы. Три кардинала были им отравлены. Никто не злоупотреблял индульгенциями так, как он. На деньги от их продажи он нанимал войска для своего сына Чезаре. Политика Борджа была нацелена на создание могущественного светского государства в Средней Италии. Все их противники бежали или погибли. Чезаре Борджа, величайший душегуб и предатель, считавший притворство, обман, измену своим правом, долгом и доблестью, однако же, обращал на себя надежды лучших людей Италии. Видя в нем будущего объединителя Италии, они восхищались им, желали ему успеха, содействовали ему[314]. Неизвестно, как сложилась бы история в XVI веке, если бы в один прекрасный день 1503 года отец и сын не отравились одновременно, выпив по ошибке вина, приготовленного ими для одного богатого кардинала. Александр VI умер, Чезаре выжил, бежал из Рима и, возглавив отряд наемников[315], погиб в мелкой стычке в Испании.

По размеру третьим, но по богатству, мощи и стабильности первым среди итальянских государств стояла олигархическая Венецианская республика[316] — «августейший град Венеция, ныне единственная обитель свободы, единственное прибежище чести, единственная гавань для тех, чьей жажде спокойной жизни угрожают повсюду тираны, бури войн и постоянных потрясений, град, обильный золотом, но еще более славой, сильный своим могуществом, но еще более добродетелью, прочный своими мраморными фундаментами, но еще более того гражданским согласием, защищенный солеными волнами, но еще более мудростью своих Советов». Так писал в 1362 году гость республики — Петрарка[317]. Ровно через сто лет граждане Венеции постановили именовать ее Serenissima — «Светлейшая», «Спокойнейшая».

Баснословное богатство Венеции основывалось на морской торговле с Востоком, в которой венецианцы, победив в 1381 году Геную и утвердив свою гегемонию в Средиземном море, не знали конкуренции, на доходах от заморских колоний и на изготовлении предметов роскоши — бархата, стекла, зеркал. Турецкая экспансия, открытие в 1492 году Америки и в 1497–1499 годах морского пути в Ост-Индию — все эти удары скажутся на торговом могуществе Венеции в XVI столетии, но и они не подорвут накопленного веками благосостояния ее граждан.

Гарантами непобедимости Республики св. Марка были не только ее мощный флот и искусная внешняя политика, но и патриотизм граждан, их ответственность, умение ставить общественные интересы выше личных. «Прежде всего мы венецианцы, а потом уж христиане» — эта поговорка помогает понять как то, что за границей каждый из них был добровольным шпионом своего правительства, так и изумлявшую современников религиозную терпимость венецианцев. Их праздники, приуроченные к церковному календарю, в первую очередь утверждали государственную доктрину, которую нынешние исследователи именуют «венецианским мифом». Великая историческая миссия Венеции как одной из трех, наряду с империей и папством, главных мировых сил и представление о Венеции как об идеальном государстве, оплоте гражданских свобод, — две основные идеи «венецианского мифа»[318]. Держались венецианцы гордо и презрительно. Вся Италия им завидовала и ненавидела их, стремилась их уничтожить — и не могла их одолеть.

Стабильность Светлейшей обеспечивалась безупречно налаженным государственным механизмом. Его основой был Большой совет, в состав которого входили только представители могущественного торгового патрициата (нобили — 1400–1600 человек). Законодательный орган (сенат, насчитывавший 300–400 человек, чьи решения и постановления утверждались Большим советом) и органы исполнительной власти (дож, главы посольских миссий, адмирал, губернаторы, канцлеры провинций) формировались только из членов Большого совета. Из сенаторов образовывалась Коллегия, а из нее — судебный трибунал, Кваранция. Над Кваранцией стоял Малый совет, а на вершине пирамиды — могущественный Совет Десяти[319].

За невмешательство во властные структуры и в политику тем сословиям, которые не входили в список членов Большого совета, — купечеству, чиновникам, врачам, адвокатам, ремесленникам — обеспечивался уровень жизни, какой в других странах им бы и не снился. Светлейшая выплачивала пенсии даже наследникам умерших. Поэтому венецианец не бегал от властей. Не теряя достоинства, являлся он в суд, уверенный в справедливости судей и зная, что, даже если его вина будет доказана, республика позаботится о его семье.

Другой гарант венецианской стабильности — тотальный надзор. Осведомители получали пожизненную пенсию. Но работы у них было немного: большие торговые предприятия, путешествия, частые войны с турками, а у нобилей непосредственное участие в управлении государством уничтожили в венецианском обществе праздность — почву политического вольнодумия. Сами венецианцы осознавали стабильность как главное преимущество своего государства над всеми другими и полагали, что они достигли ее благодаря совершенству своей конституции и умению поддерживать общественное согласие.

Возрождение в Венеции запаздывало, потому что венецианцы были слишком практичны и современны, чтобы упиваться изящной словесностью и классической древностью. До последней четверти XV века гуманизм занимал в их жизни скромное место.

Четвертым по обширности было герцогство Миланское. Богатство Милана — города, обремененного тяжелыми податями, без сильных гильдий, без гражданских свобод, — зиждилось на производстве мануфактуры, доспехов и оружия[320]. До 1447 года здесь правила династия Висконти. Последним из них был герцог Филиппо Мария — человек незаурядный, которого страх потерять власть превратил в жалкого деспота, годами не выезжавшего из замка в город и ежечасно ждавшего измены, яда, убийства[321]. После его смерти настало смутное время аристократической республики. Через три года народ, уставший от свар нобилей и истощенный осадой, которую вел зять покойного герцога кондотьер Франческо Сфорца, открыл перед последним ворота.

Непобедимый Франческо был живым воплощением человеческого идеала Кватроченто. Воин, проведший бо́льшую часть жизни в походах, он верил в собственный здравый смысл и своим возвышением был обязан только себе. Он был милостив, великодушен и красноречив. Солдаты его обожали. Его слава и авторитет были таковы, что, случалось, неприятельское войско при виде его слагало оружие и, обнажив головы, преклонялось перед ним как перед «отцом всякого воинства». Когда он въехал в Милан, толпа не дала ему сойти с коня и на руках донесла до собора. Лейб-медикам, астрологам, шпионам, шутам и смазливым пажам, окружавшим трон его предшественника, пришлось искать пропитание в других местах. Став герцогом, он вел только оборонительные войны. Он не интересовался наукой и искусством, но дружеский пример Козимо Медичи заставил его приглашать гуманистов в воспитатели своих детей и поощрять строительство[322].

Между 1460 и 1464 годом служивший в Милане флорентиец Антонио Филарете, ювелир и архитектор, спроектировал новую столицу герцогства — Сфорцинду. Звездообразный план города был рассчитан на удобство маневрирования войск. Думая о живописцах, какие были бы достойны украсить Сфорцинду, Антонио назвал представителей флорентийской школы — Мазолино, Мазаччо, Фра Анджелико, Доменико Венециано, Андреа дель Кастаньо, Паоло Уччелло и двух нидерландцев — Яна Ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена. Североитальянским знаменитостям — Якопо Беллини, Пизанелло, Скварчоне, даже Мантенье — доступ в этот идеальный мир был закрыт[323]. Облеченный в форму романа проект Филарете читал герцогу вслух. Когда он дошел до расчетов, согласно которым предстояло окружить новый город стенами за восемь — десять дней, для чего требовалось 103 200 рабочих, которых предлагалось разбить на небольшие изолированные отряды, держа при этом войска наготове, герцог прервал чтеца. «Такого множества людей еще никто не держал в страхе и повиновении. Люди в таком числе не уважают ни своего повелителя, ни Мадонну», — сказал он[324].

Потомки Франческо Сфорца не унаследовали ни его доблести, ни мудрости, ни счастья. Его старшего сына Галеаццо Марию в 1476 году закололи в церкви молодые аристократы, начитавшиеся у Саллюстия о заговоре Катилины и вообразившие себя освободителями отечества от тирана. Один из них, будучи схвачен, воскликнул, когда с него сдирали кожу: «Смерть горька, но слава вечна!»[325] Регентом при малолетнем сыне Галеаццо Марии был объявлен брат Галеаццо — Лодовико Моро. В 1494 году он поднес племяннику яд и стал герцогом. «Мне никогда не приходилось видеть более прекрасного и более богатого края, и если бы герцог довольствовался 500 тысячами дукатов в год, то его подданные жили бы в безмерном довольстве, а он в полной безопасности; но он, как настоящий тиран, взимает 650 или 700 тысяч дукатов, и поэтому народ только и ждет что смены сеньора», — писал Филипп де Коммин. И далее: «Сеньор Лодовико — человек чрезвычайно мудрый, но весьма опасливый и нерешительный, особенно когда испытывает страх»[326]. Герцог хвастался, что папа Александр VI — его духовник, император Максимилиан I — его кондотьер, Венеция — его камергер, а французский король — мальчик на побегушках. Он любил развлекаться, слушая музыку, шутки придворных и любуясь феерическими спектаклями. Архитекторы получали от него заказы на большие работы в Павии и в Милане. Он пользовался репутацией щедрого и искушенного покровителя искусств. На аудиенциях герцог был огражден от посетителей решеткой, так что им следовало говорить громко, чтобы он их слышал[327]. Герцогство ускользнуло от Лодовико, запутавшегося в интригах с «мальчиками на побегушках». В 1499 году Людовик XII покончил с правлением Сфорца. Остаток жизни Лодовико Моро провел в тюрьме во Франции.

Флорентийская республика — главный центр искусства в XV столетии — была лишь пятой по величине среди итальянских государств. Но она занимала первое место в Европе по объему банковских операций. Флорентийские банки обеспечивали ссуды под проценты, инвестировали крупное производство сукна и шелка, питали торговлю, выдавали кредиты ремесленникам[328]. Облик Флоренции оставался в первой трети Кватроченто таким же, как в XIII–XIV веках. С мягких холмов, окружающих город амфитеатром, открывалось грозное зрелище — две с половиной сотни башен высотой от двадцати до пятидесяти метров, сжатых кольцом двенадцатиметровых стен. Купол собора Санта-Мария дель Фьоре не был еще возведен[329]. Над лесом башен высились колокольни собора, доминиканской и францисканской церквей Санта-Мария Новелла и Санта-Кроче и гордая башня палаццо Синьории. У ее подножия слышалось рычание двух десятков львов, содержавшихся позади палаццо для всеобщего обозрения как знак мощи коммуны, а сверху доносился звон колоколов, у каждого из которых был свой голос и свое назначение: Львиный колокол призывал к утренней и вечерней молитве и отмечал победы флорентийских войск, три других сообщали о начале работы различных правительственных учреждений, остальные возвещали закрытие магазинов на обеденный перерыв, звонили при пожарах, при совершении бракосочетаний[330].

XV век начался для флорентийцев скверно. «В 1400 году был сильный мор в городе и в окрестностях; только в самой (Флоренции) от него умирало по 300–400 человек в день; этот год называли годом Белых, поскольку множество мужчин и женщин всех состояний облачались в белые льняные одежды и устраивали длинные процессии по 40, по 50 и по 60 тысяч (человек), и это продолжалось многие месяцы и распространялось почти на всю Италию»[331]. В течение тридцати лет независимость Флоренции трижды висела на волоске: окруженная миланскими войсками, она спаслась только благодаря внезапной смерти герцога Джангалеаццо Висконти, затем флорентийцы избавились от катастрофы, успев отравить неаполитанского короля, а в очередной войне с Миланом смогли избежать поражения только благодаря венецианцам. В 1433 году закончилась позорным миром попытка завоевать Лукку. Это возбудило сильное недовольство низов политикой управлявших городом Альбицци.

Кумиром недовольных был банкир Козимо Медичи. Ринальдо дельи Альбицци решил его казнить. Козимо, пренебрегая советами и мольбами близких, по первому вызову явился в палаццо Синьории. Он был уверен, что, опасаясь мятежа, власти не лишат его жизни. Его изгнали в Падую и тем только подняли его авторитет народного заступника, пожертвовавшего собой ради спасения гражданского согласия. Дела Альбицци шли все хуже, и он вместе со всеми сторонниками был отправлен в изгнание. В 1434 году Козимо вернулся в родной город. Формально Флоренция оставалась республикой, на деле власть принадлежала Козимо Медичи, хотя он, несмотря на свою популярность, не стал занимать официальные должности[332].

Проницательный в выборе партнеров, дальновидный во вложении средств, он с равным успехом превращал в источники обогащения торговлю, промышленность, банковский капитал и не терпел, чтобы деньги лежали без движения. Не было во Флоренции сколько-нибудь именитого гражданина, которому он не ссудил бы значительной суммы. Поставив их всех в финансовую зависимость от себя, он без труда проводил на выборах в Синьорию своих ставленников. Задолго до 1465 года, когда на плите над могилой Козимо в церкви Сан-Лоренцо высекли надпись «Отец Отечества», он стал «отцом» города в мафиозном смысле слова[333]. Его уважали «тощие люди» и «средние», «жирные люди» и родовая знать. Он был отзывчив к друзьям, милосерден к бедным, мудр в советах, быстр в действиях, держался на равных даже с самыми простыми людьми, любил задавать вопросы, вникать в детали, похваливать. С противниками расправлялся по возможности без кровопролития — изгоняя их или разоряя индивидуально назначаемыми налогами. Принципом его внешней политики было поддержание равновесия сил[334].

Флоренция усилиями архитекторов Брунеллески и Микелоццо начала приобретать ренессансные черты. Почти все их постройки, в отличие от сооружений XIII–XIV веков, возводились не на общественные средства, а на деньги Козимо. Его предшественникам, опасавшимся вызвать зависть к своему богатству, показалась бы безумной затея построить в городе собственный дворец. А он понял, что богатство и авторитет, воплощенные в великолепной архитектуре, будут восприниматься соотечественниками с гордостью как символы процветания и стабильности Флоренции. Возводя палаццо Медичи на Виа Ларга, он закладывал основы ренессансного меценатства. С середины века началась бурная перестройка Флоренции[335].

Козимо был не чужд латыни и греческого языка, был осведомлен в классической литературе, приобретал ценные рукописи, заказывал переписчикам копии. В 1441 году он открыл при доминиканском монастыре Сан-Марко первую публичную библиотеку. Две другие создал при фамильной церкви Сан-Лоренцо (Лауренциана) и в основанном им Фьезоланском аббатстве[336].

Во время Собора 1439 года на флорентийцев произвел сильное впечатление девяностолетний греческий богослов и философ Гемист Плифон, с юношеским пылом рассуждавший о «платоновских таинствах». Конечно, и Козимо слушал его. За два года до смерти Козимо оказал покровительство молодому философу Марсилио Фичино, заинтересовавшему его идеей примирения древнеязыческой мудрости с христианством на почве неоплатонизма. Козимо подарил ему тома Платона и имение в Кареджи близ своего собственного, чтобы чаще видеться с Марсилио. Тот принялся переводить мудрецов, которых считал предшественниками Платона, — Орфея, Гермеса Трисмегиста, Пифагора, Зороастра. В общении гуманиста с его покровителем родилась мысль о создании Платоновской академии. Старый Козимо распознал в Фичино мыслителя, который отчасти определит духовный облик эпохи и поможет семье Медичи сыграть престижную роль покровителей Академии[337].

В 1469 году народ признал правителем Флоренции двадцатилетнего внука Козимо — Лоренцо. Гуманисты были от него без ума. «Паллада наделила его мудростью, Юнона — силой, Венера — привлекательностью, поэзией и музыкой», — писал Фичино[338]. «Сей муж обладает столь подвижным и живым умом, что кажется пригодным к любой деятельности; меня особенно в нем восхищает то, что, несмотря на постоянную чрезвычайную занятость государственными делами, он всегда и поговорит, и поразмыслит об ученых предметах», — подхватывал философ-аристократ Пико делла Мирандола[339]. Полициано особенно хвалил щедрость и великодушие своего патрона[340].

Был в жизни Лоренцо один страшный момент. Недовольство олигархов затянувшимся господством Медичи, раздуваемое Сикстом IV, прорвалось в 1478 году в заговоре банкиров Пацци. Лоренцо оказался на волос от гибели, его брат Джулиано был убит. Разъяренная толпа растерзала Пацци и их сторонников; их призыву к восстановлению республиканских свобод народ противопоставил клич: «Да здравствует Лоренцо, дающий нам хлеб!»[341] Папа в союзе с королем Ферранте двинул на Флоренцию войска, заявляя, что поднимают оружие не против флорентийцев, а против тирана Лоренцо[342]. Надежных полководцев у Лоренцо не оказалось, войско было слабое. Близился конец Флоренции. Тогда Лоренцо отправился в Неаполь к страшному Ферранте. Он убедил врага в преимуществах всеобщего мира в Италии, и они заключили соглашение о дружбе. Возвращение Лоренцо Флоренция приняла с восторгом: он вернул ей мир, подвергая опасности свою жизнь.

Лоренцо не обладал дедовским гением финансиста, и в торговле ему не везло. Он прекратил торговые дела и стал скупать земли. Образовались владения, которые по доходности и великолепию воздвигнутых там построек достойны были скорее государя, чем частного лица. С его легкой руки участие в турнирах, на которые он не жалел денег, и бегство из города на лоно природы стали новым стилем жизни верхушки флорентийского патрициата, подражавшего обычаям северной аристократии. Эта антиурбанистическая мода совпала с пиком строительной лихорадки в самом городе, когда, по свидетельству современника, «люди были помешаны на строительстве до такой степени, что не хватало мастеров и материалов»[343]. К концу правления Лоренцо Флоренция приобрела уже более привычный нам ренессансный облик.

Под маской благоразумного, уважаемого всей Италией государственного деятеля, без чьего мнения не решался ни один важный политический вопрос, скрывался поклонник Горация, который желал бы всю жизнь наслаждаться коллекциями антиков, поэзией, общением с остроумными гуманистами, красивыми женщинами и веселыми детьми. У него был вкус к маленьким драгоценным вещицам — ювелирным изделиям, античным бронзовым статуэткам, вазам, кубкам, геммам. Жизнь в городском палаццо на Виа Ларга еще не отлилась в те тяжеловесно-церемониальные формы, которые стали нормой монархических дворов только в следующем столетии[344]. «Веселей лови мгновенье! Кто ж за завтра поручится?» — звучал по всей Флоренции припев сочиненной им карнавальной песни. Эта песенка выражала господствовавшее умонастроение.

Умирая, Лоренцо просил, но не получил благословения у фра Джироламо Савонаролы, приора доминиканского монастыря Сан-Марко, чьи проповеди вот уже два года будоражили Флоренцию. «Вся ваша свинская жизнь, — говорил фра Джироламо флорентийцам, — проходит на постели, в сплетнях, в прогулках, в оргиях и разврате»[345]. Утверждая, что Бог открыл ему близящиеся кары, он призывал к покаянию и к отречению от мирских благ, произносил жгучие инвективы против тирании Медичи и внушал слушателям, будто они сами отмечены Богом для установления Царства Божьего на земле. Взывая к обновлению Церкви в духе первохристианского бескорыстия и кротости, он захлебывался от ярости при имени Александра VI, за что тот тоже возненавидел его. Он пророчил пришествие французского короля, избранного Богом, чтобы мечом очистить Церковь и изгнать тиранов из Италии[346]. Когда Карл VIII приблизился к Флоренции, Пьеро Медичи, сыну Лоренцо, не оставалось ничего лучшего, как заключить с Карлом мир, откупившись контрибуцией. Едва Карл двинулся на Рим, флорентийцы изгнали Пьеро, восстановили республику и избрали Большой совет в составе более тысячи человек. Большинство в Совете принадлежало верным Савонароле «плаксам», как презрительно окрестили их приверженцы олигархии и друзья Медичи.

В борьбе за власть фра Джироламо перешел к диктатуре. Город кишел его шпионами и доносчиками. Организованная им ватага мальчишек врывалась в дома и экспроприировала предметы «суеты». В последний день карнавала их добычу свозили на площадь Санта-Кроче, где уже высилась ступенчатая пирамида. На две верхние ступени ставили картины; на третью складывали лютни, арфы, шахматные доски, карты; четвертую отводили модным платьям, украшениям, духам, косметике, зеркалам, вуалям, парикам; пятую уставляли драгоценными манускриптами, в том числе сочинениями Петрарки и Боккаччо; у основания клали маски, фальшивые бороды, маскарадные костюмы. И все это сжигали под пение, звуки труб и звон колоколов, а затем кружились в танце с оливковыми ветвями[347].

Отсутствие спроса на предметы роскоши лишило работы художников и ремесленников-прикладников. Профранцузская ориентация привела республику к политической и экономической изоляции. Начался голод. Популярность пророка стала падать, олигархи вытеснили «плакс» из управления[348]. В 1498 году Александр VI отлучил от церкви Савонаролу и потребовал его ареста. За неповиновение папа грозил Флоренции интердиктом. Отлучение ожидало всякого, кто осмелился бы говорить с фра Джироламо или слушать его. Синьория запретила Савонароле проповедовать, он укрылся в своем монастыре. Толпа, для которой он стал козлом отпущения, взяла монастырь штурмом, и он был схвачен. Подвергнув его пыткам, было уже нетрудно составить обвинение в ереси. Савонаролу повесили, его тело сожгли на площади Санта-Кроче, а пепел бросили в Арно[349].

Золотая середина

В XIV веке главной функцией искусства стало изобразительное повествование — создание «историй». Осуществлялась она по преимуществу в монументальных росписях и алтарных картинах с библейскими сюжетами. В скульптуре доля «историй» была гораздо меньшей. Это было вызвано в первую очередь принципиальным отличием скульптурного изображения от изображения плоского.

В круглой скульптуре пластический образ живет в границах своего тела. У него нет ни своего конкретного места действия, ни обстоятельств места и времени, благодаря которым он мог бы включиться в «историю», ни среды, в которой были бы запечатлены последствия, результаты, следы его жизни. А в произведении живописи персонаж представлен в среде, в которой он занимает определенное место и где есть место для других персонажей. Из его взаимодействия с ними складывается «история». Куда бы мы ни перенесли плоское изображение, персонаж всюду носит с собой свое место, свою среду и остается включенным в раз и навсегда заданное художником время действия[350].

Правда, существуют в скульптуре и многофигурные композиции. Но в них редко бывает более двух-трех фигур, они трудны в исполнении и потому редки. И как бы ни была сложна такая группа — возьмем, к примеру, «Лаокоона», — «история» в ней предстает в отвлеченном виде, без среды, вне конкретных обстоятельств места и времени. «История» в таком случае уже не «история», а «описание» действия или состояния. Рассказывать о «Лаокооне» можно много, но в нем самом рассказа нет. Рассказ получится, только если вспомнить при виде «Лаокоона» эпизод из «Энеиды».

Филиппо Брунеллески. Жертвоприношение Авраама. Бронза, позолота. 1401–1402

Единственный вид скульптуры, который выводит пластический образ из одиночества и способен включить его в «историю», — это рельеф. Именно к рельефу испокон веков, с палетки фараона Нармера[351], прибегали скульпторы, когда перед ними вставала задача изобразительного повествования. Но XIV век оказался неблагоприятным для решения этой задачи средствами рельефа. Окрепшее доверие к индивидуальному зрительному опыту заставляло художников-повествователей заботиться о насыщении изобразительного рассказа массой конкретных подробностей, на которые прежде в религиозном искусстве налагался запрет. Возможности скульпторов не соответствовали новым критериям убедительности. Как писал Вазари, «скульпторы… не справлялись с многочисленными трудностями искусства… и были статуи всегда только круглыми, и круглыми дураками были глупые умом и грубые скульпторы»[352]. Даже живопись Джотто не отвечала новым нормам правдоподобия: она казалась слишком лапидарной, напоминающей рельеф.

К исходу Треченто первенство в изображении «историй» принадлежало живописцам «интернационально-готического» направления. Чтобы завоевать статус повествователей, скульпторам надо было научиться работать с немыслимой в прежние времена тонкостью. Эту проблему можно было решить не столько усовершенствованием мастерства в уже освоенных техниках, сколько радикальными нововведениями в арсенале технических средств. Решение пришло со стороны — от ювелира, переквалифицировавшегося в изготовителя рельефов из бронзы[353] и соединившего в себе дар рассказчика, безупречное владение приемами «интернациональной готики» и такое виртуозное мастерство в отделке, когда работа, по словам Вазари, «казалась вылитой не из бронзы и отполированной не железом, а дыханием»[354]. Речь идет о Лоренцо Гиберти.

Тяжелая война с Миланом, в которую Флоренция была вынуждена вступить в 1401 году, не помешала Синьории позаботиться о сооружении новых северных дверей баптистерия. Поскольку у города могло не хватать средств для ремонта и украшения крупнейших городских святынь — ведь источниками городского бюджета были только налоги, штрафы и конфискованное имущество, — то постоянным попечителем над баптистерием и заказчиком всех необходимых работ выступал по поручению городского правления цех торговцев сукном — Калимала[355].

Лоренцо Гиберти. Жертвоприношение Авраама. Бронза, позолота. 1401–1402

Как и восточные двери, изготовленные в 1330-х годах Андреа Пизано[356], северные решено было украсить 28 рельефами, заключенными в квадрифолии размером 53×43 сантиметра. Чтобы найти достойного исполнителя, Калимала устроила конкурс на тему «Жертвоприношение Авраама» (Быт. 22: 2–13). Как правило, в этом случае изображались две отдельные сцены — само жертвоприношение и ожидающие Авраама слуги[357]. Соединив обе сцены в одну, конкурсная комиссия ждала от соискателей проявления изобретательности и всестороннего мастерства: в сложную фигуру квадрифолия надо было вписать Авраама и лежащего на жертвеннике нагого Исаака; ангела, взывающего с неба, и барана, запутавшегося в чаще рогами; гору, слуг и осла. Из семи конкурсных работ до нас дошли две, выполненные никому тогда не известными молодыми ювелирами Филиппо Брунеллески и Лоренцо Гиберти.

Рельеф Брунеллески вызывает в памяти пронзительные видения в духе мистической поэзии спиритуала конца XIII века Якопоне да Тоди, писавшего на народном итальянском языке[358], и их пластические эквиваленты в рельефах Джованни Пизано[359] на кафедре Сант-Андреа в Пистойе, где Филиппо работал перед тем, как принять участие в конкурсе. Брунеллески не рассказывает о событии — он всецело сосредоточен на мысли о последнем, страшном мгновении человеческого жертвоприношения. Люди, животные, даже ангел охвачены страданием, судорожным напряжением, мучительным беспокойством. Огромный Авраам, ринувшись на Исаака, хватает его за шею и большим пальцем задирает подбородок мальчика. Ног Авраама не видно, складки не поспевают за порывистым движением, он трогается с места как гора. Конец плаща цепляется за дерево, тянет его назад, от этого порыв набирает еще бо́льшую мощь. Из жертвенника уже вырываются язычки огня, острие ножа приставлено к шее Исаака, корчащегося и кричащего от боли. Беспрекословно подчиняясь Богу, Авраам не смотрит на обреченного сына — твердым взором встречает он влетающего в последний миг ангела, которому приходится вступить в физическое противоборство с Авраамом. Баран, которому в этот момент вздумалось чесаться, подставляет Аврааму свою шею. Страдают и слуги: один, напоминающий известную античную скульптуру, силится вытащить занозу, другой спешит утолить жажду. Осел мучительно тянется к воде. Скорченным фигурам тесно, они выпирают из рамы и заслоняют ее. Эмоциональная резкость сцены только усиливается оттого, что заключена она в изящный, нарядный квадрифолий, предназначенный для украшения дверей, а не для возбуждения острых переживаний.

Не чувствуя себя уверенно в литейном деле, Брунеллески смонтировал рельеф из множества отдельных деталей. В их расположении он проявил себя не рассказчиком «истории», которому было бы важно выразить пространственными отношениями временну́ю последовательность событий, но зодчим, которого заботит вневременной архитектонический эффект. Авраам, стоящий словно на подмостках, образует с Исааком и бараном треугольную группу, вписанную, как во фронтон, в верхнюю половину ромба. Слуги с ослом замкнуты горизонталью в свою симметричную группу. Рука ангела, ребро жертвенника, нога осла расположены на средней оси. Лепестки квадрифолия заполнены, массы уравновешены. Об иллюзии пространства не может быть и речи. Просветы между фигурами — не пустота и не воздух, а бронзовая доска, как она есть.

Гиберти, в отличие от Брунеллески, ведет обстоятельный и неторопливый рассказ, растянутый в пространстве и во времени, и, не бравируя жестокостью происходящего, выдерживает ту меру изящества и достоинства, которую итальянцы называли gentilezza. Его интонация напоминает беседы, которым предавались участники гуманистического кружка, собиравшегося около 1390 года на вилле дель Парадизе в садах Антонио дельи Альберти, богатого и утонченно образованного купца-аристократа. Эти люди считали своим патриотическим долгом облагородить тосканское народное наречие[360], а Лоренцо был полон желания облагородить пластический язык флорентийской скульптуры — намерение тем более актуальное, что в конкурсе участвовали и мастера из Сиены.

Прекрасный образ Исаака, возможно, навеян античной статуей одного из сыновей Ниобеи, безвинно гибнущего от стрел Аполлона[361]. Это первый в ренессансном искусстве безупречно воспроизведенный античный торс. Просвещенные современники Гиберти, такие как входивший в жюри Палла Строцци, современным называли искусство «интернациональной готики»[362], тогда как античная пластика, поклонником которой Гиберти был уже в те годы, воспринималась как что-то еще более свежее, или, говоря нынешним языком, актуальное. Этот Исаак не просто юный сын Авраама. Он сама олицетворенная юность. Его античная красота, гордо поднятая голова — вызов Возрождения средневековой красоте, воплощенной в элегантной фигуре Авраама. Герой «истории» Филиппо — суровый патриарх, избранник Яхве. Герой Лоренцо — прекрасный юноша, само имя которого означает «милость Бога». Лоренцо не спешит разжечь под Исааком огонь. Важнее сбросить на землю его одежду, о которой Филиппо забыл.

В фигуре Авраама, который у Брунеллески был представлен в состоянии невменяемости, здесь не чувствуется ни аффекта, ни мощи. Рука, охватывающая Исаака, почти не видна, так что кажется, будто он и не прикасается к своей жертве. Назидательно изогнувшись в такт округлостям квадрифолия, он будто не жертву кровавую приносит, а урезонивает юного строптивца, который держит голову так, словно совершает подвиг. Поскольку Авраам пребывает у Гиберти в здравом уме, ангелу не приходится удерживать его; достаточно указать на овна, который в своей кроткой грации столь же далек от неистово чешущегося барана у Филиппо, как героический Исаак далек от Исаака, уравненного Филиппо с жертвенным животным. Неторопливо течет тихая беседа слуг, отвлекающая внимание зрителя от осла, которому Лоренцо придал забавную мину.

Гиберти не трагик. Зато у него превосходное чутье декоратора, подсказывающее, что, где и когда уместно. Изящные, сверкающие позолотой квадрифолии на дверях не место для трагедий. Входящим в баптистерий скульптор хочет доставлять только удовольствие. «Дух мой был весьма расположен к живописи», — вспоминал он об этой поре своей жизни[363]. В своем рельефе он распределил массы по диагоналям: на одной из них — фигуры слуг, Авраама с Исааком, ангела, на другой — баран, склон горы, одежды Исаака. Пространство становится единым и непрерывным, пустоты воспринимаются как воздух. Гиберти обнаруживает отличное знакомство с изделиями современных французских ювелиров[364]: он тонко отделывает волосы, листву, орнаменты на жертвеннике и одеждах, изображает на скале крохотную ящерицу. Рельефы, с предельной убедительностью воспроизводящие аксессуары и среду, теперь принято называть живописными.

В рельефе Брунеллески столкнулись противоположные тенденции, которые он не захотел примирить: драматизация «истории», исключающая заботу об украшении предмета, — и отношение к «истории» исключительно как к материалу для архитектурного декора. Смысловой и декоративный планы существуют здесь порознь, заставляя зрителя испытывать напряжение от неразрешенного парадокса. Открытая противоречивость — в духе радикальных художественных исканий XX века, поэтому в наше время рельеф Брунеллески ценится выше. Гиберти же, напротив, нашел золотую середину между требованиями осмысленности и чувственной прелести изображения.

Мнения экспертов разделились. Сколь ни выразительной получилась сцена жертвоприношения у Филиппо, все-таки воспитанный на «интернациональной готике» и затронутый гуманистическим духом вкус склонял жюри в пользу Лоренцо. Немаловажным преимуществом его рельефа оказалось и то, что Лоренцо сумел отлить его почти целиком (сделав отдельно только фигуру Исаака с частью скалы за его спиной), благодаря чему сберег семь килограммов бронзы; в пересчете на 28 рельефов это сулило огромную экономию. Но цельность рельефа воспринималась жюри не только как экономическое преимущество. Отлив рельеф целиком, Лоренцо убедительно показал, что эта техника, в отличие от монтажа деталей на доске, заставляет скульптора создавать более плавные градации объемов и пространственных слоев и тем самым обеспечивает оптимальные условия для изобразительного повествования[365].

В 1403 году контракт на выполнение дверей был заключен на имя отчима Лоренцо, поскольку сам победитель по молодости лет не был еще аттестован и не имел юридического права выполнять самостоятельные заказы[366]. Темой был избран Новый Завет. Над этим заказом Гиберти с помощниками работал до 1424 года.

Он понимал, что посетители баптистерия не смогут разглядывать «истории» так, как это было возможно с конкурсными рельефами. Ведь некоторые из них должны были находиться выше четырех метров, другие — у самой земли. Это заставило его позаботиться о ясности восприятия. Образцами могли служить рельефы Андреа Пизано, которого Гиберти очень ценил, и конкурсный рельеф Брунеллески. Не решившись отливать рельефы этих дверей целиком, Лоренцо выполнял фон и фигуры по отдельности. Он придал «историям» как можно больше стройности, ритмической ясности, не избегая и симметричных схем, как в «Преображении», «Бичевании», «Распятии». Фон рельефа — та же плоскость, на которую наложен квадрифолий. «Истории» распознаются легко и в то же время, подобно картинкам-вставкам в узоре тисненой обивки, не нарушают общего орнаментального порядка.

Успех Гиберти в работе над северными дверями был так велик, что едва был закончен этот труд, как Калимала заключила со скульптором контракт на выполнение еще одних дверей, с «историями» из Ветхого Завета, чтобы заменить ими двери работы Пизано, которые перенесли с восточного входа на южный. Заказчики предоставили Лоренцо полную свободу и не жалели расходов, желая только, чтобы новые двери «получились самыми превосходными, самыми красивыми и самыми богатыми». Много учеников трудилось под руководством Гиберти, среди них Донателло, Паоло Уччелло, Лука делла Роббиа, Беноццо Гоццоли, Антонио Поллайоло. К концу 1430-х годов была завершена отливка рельефов, после чего много лет ушло на создание обрамления и на отделку. Двери, которые Лоренцо считал самой необыкновенной из всех своих работ[367], были установлены в 1452 году.

«Истории» представлены здесь не в квадрифолиях, а в больших (80×80 сантиметров) квадратных филенках с массивным обрамлением, утопленным в проеме портала. Изящный готический декор уступил место классически ясной конструкции. Исчезла плоскость, на которую в прежних дверях накладывались квадрифолии. Золоченая филенка похожа больше на полный света проем, чем на металлическую доску. В ней помещается множество фигур, а в промежутках и над ними можно лепить не горки, а настоящие горы, не условные построечки, а большие архитектурные сооружения, можно ставить высокие деревья и оставлять много места для неба. Пространство «историй» разрастается вширь, ввысь, вдаль — лишь бы хватало мастерства для передачи дальних планов тончайшими градациями рельефа. Мастерства Лоренцо было не занимать: как ювелир-виртуоз, он любил доводить изделие до таких тонкостей, которые незаметны глазу и обнаруживаются только прикосновением руки[368]. Все располагало к тому, чтобы вернуться к обстоятельной повествовательности конкурсного «Жертвоприношения Авраама» и сделать следующий шаг — превратить «живописный» рельеф в рельефную «живопись». Значит, надо было вернуться и к технике отливки рельефа целиком.

Но было бы жаль не воспользоваться родовым преимуществом скульптуры над живописью — не позволить наблюдателю осматривать фигуры с разных сторон. Хотя у Гиберти просцениумы «историй» не превращены в горизонтальные полочки с консолями, как делал Андреа Пизано, все-таки рельефы здесь заметно выступают из обрамления нижней кромкой, на которой размещаются объемные фигуры переднего плана. Как в действительности, дальнее дано только глазам, а ближнее можно и потрогать. Насколько сильно действует эта натуралистическая провокация, видно по отполированным бесчисленными прикосновениями фигурам переднего плана на копии этих дверей, установленной на входе в Казанский собор в Санкт-Петербурге. Чтобы рельефы не вызывали такую примитивную реакцию, Лоренцо украсил арочные и круглые ниши обрамления более крупными и объемистыми фигурами пророков, сивилл и библейских героев. Рядом с непревзойденными по своей жизненности головами «истории» кажутся удаленными, а их персонажи не такими уж телесными. «Истории» у него — картины, а не макеты. К аналогичному приему прибегнет потом Микеланджело в росписи потолка Сикстинской капеллы.

Лоренцо Гиберти. «Райские врата» баптистерия во Флоренции. Бронза, позолота. 1425–1452

«Истории» разворачиваются от верхнего яруса к нижнему, в каждом ярусе — от левой створки дверей к правой. В десяти рельефах представлено тридцать семь эпизодов, поэтому некоторые персонажи появляются по нескольку раз в одном и том же рельефе. Это дает повод говорить о неизжитой архаике в изобразительном повествовании Гиберти[369]. Упрек некорректен, так как мастер не сам определял, кого и сколько раз он изобразит. Он был обязан следовать программе, утвержденной заказчиками. В первом ярусе слева изображена история Адама и Евы, справа — история Каина и Авеля. Во втором ярусе слева — история Ноя, справа — история Авраама. В третьем на левой створке — история Иакова и Исава, на правой — история Иосифа Египетского. В четвертом ярусе слева показан Моисей, получающий скрижали, справа — падение Иерихона. В пятом слева — Давид и Голиаф, справа — царь Соломон, встречающий царицу Савскую.

В некоторых рельефах насчитывается более ста фигур со множеством аксессуаров, в конкретном окружении. Такие сложные картины не отличались бы внятностью, даже если бы они были изготовлены в низком рельефе из матового материала. В действительности их восприятие еще более затруднено, во-первых, разнообразием пластических градаций от исчезающе тонкого барельефа до сильно выступающих фигур, отбрасывающих на соседние участки рельефа резкие искажающие тени. Во-вторых, тем, что некоторые рельефы находятся на четырехметровой высоте, другие, наоборот, внизу. Если хочешь разглядеть подробности, приходится приблизиться настолько, что формы искажаются сильными ракурсами; желая избегнуть ракурсов, отходишь на такое расстояние, с которого детали становятся неразличимы. Но самое сильное препятствие для прочтения «историй» создано сплошной позолотой, превращающей рельефы, особенно под лучами солнца, в дробящие форму зеркала.

Можно только посочувствовать искусствоведам, упрекающим Гиберти в невнятице, — ведь у современников его двери вызвали всеобщее восхищение. Ясное и строгое повествование показалось бы им бедным и скучным. А им хотелось великолепия, зримого воплощения успехов, достигнутых под принципатом Козимо Медичи. Сверкание и глубокие тени крупных, темпераментно и широко вылепленных пластических масс в сочетании с мелкой световой рябью на листве, доспехах, архитектурных деталях — это зрелище, подобное вспененным волнам лучезарного моря, доставляет неописуемое наслаждение. Недаром Микеланджело на вопрос, красивы ли эти двери, ответил: «Они так прекрасны, что достойны были бы стать вратами рая»[370]. С тех пор их называли «Райскими вратами».

Чтобы снять с Гиберти обвинение в непонимании «законов классического рельефа»[371], надо разглядывать рельефы «Райских врат» по отдельности — как если бы они висели на стене наподобие станковых картин. Особенно хороша «История Иакова и Исава» (Быт. 27: 1–41). Вместе с расположенной рядом «Историей Иосифа Египетского» она находится на самом удобном для зрителя уровне. Как раз под ними, на уровне глаз подошедшего к дверям человека, выгравирована надпись: «Лоренцо Чоне ди Гиберти / Чудесным искусством создано». Там, где надпись прерывается, на стыке дверных створок, выглядывают из ниш две лысые головы — сам Лоренцо и его отчим, учитель и воспитатель, ювелир Бартолуччо Гиберти[372].

Мастер описал этот рельеф так: «[Изображено,] как у Исаака родятся Исав и Иаков; как он посылает Исава на охоту, и как мать учит Иакова, и как тот приносит ему жареного козленка, а шкуру его обернул вокруг шеи и говорит, что он заслужил благословение Исаака. И как Исаак, ощупав его шею и найдя ее мохнатой, дает ему свое благословение»[373]. Любивший себя похвалить Гиберти ни словом не упомянул об архитектуре, в которой представлена эта «история». Следовательно, владение перспективой было для него не проблемой, как это зачастую представляется историками искусства, а элементарным техническим навыком, которым он не считал нужным гордиться. Проблемой было повествование.

А между тем первое, на что по справедливости обратил внимание Вазари, описывая этот рельеф, — величайшее искусство в изображении здания[374]. Восхитительно легкая постройка наполняет рельеф воздухом и придает расположению действующих лиц определенность, с какой расставляются фигуры на шахматной доске. Без ущерба для пространственной иллюзии фигуры можно было бы убрать с доски. Еще большей похвалы заслуживает эффект, которого Лоренцо достиг, изъяв правую ячейку здания. Этим приемом он оживляет жесткую структуру и соединяет слои пространства, параллельные картинной плоскости, диагональным ходом — от женщин, стоящих слева, к фигурке Исава, удаляющегося вправо. Зритель непроизвольно провожает его взглядом, и, воспользовавшись этой уловкой, Лоренцо помещает над Исавом завязку действия — Божие откровение беременной Ревекке, дающее ей уверенность в благоприятном исходе обмана: «Два различных народа произойдут из утробы твоей; один народ сделается сильнее другого, и больший будет служить меньшему» (Быт. 25: 23). Уход Исава подсказывает Ревекке, что пора действовать. Поэтому ее разговор с Иаковом показан как раз под эпизодом откровения — между сценкой, в которой Исаак посылает Исава на охоту, и моментом ухода Исава из дома.

Лоренцо Гиберти. История Иакова и Исава. Фрагмент «Райских врат» баптистерия во Флоренции. Между 1425 и 1437

Последствия выведены на передний план и развиваются справа налево тремя фазами. Каждая фаза — напротив одного из трех нефов здания. Справа зона обмана: Ревекка наблюдает, как наученный ею Иаков исполняет свою роль, а вдали, в напоминание, показан ее разговор с Иаковом. Посередине зона попранной справедливости: Исав возвращается с охоты, обман раскрыт, а в глубине видны Исаак и Исав, не подозревающие, какую ловушку подстроит им Ревекка. Слева женский мир: беззаботно судачащие хеттеянки — две из них жены Исава, две другие могли бы стать женами Иакова — служат связующим звеном между зрителем и домом Исаака, а вдали под приподнятым пологом лежит Ревекка-роженица. Круг замкнут; историю можно повторить.

Мастер золотых дел и золотой середины, Гиберти стал законодателем флорентийского вкуса в скульптуре, который из аристократического скоро стал всеобщим. При жизни изящное и гармоничное искусство Лоренцо было популярнее произведений его младшего современника — мятущегося, многоликого в своем творчестве Донателло, непредсказуемого, как Протей.

Протей

Учеником и приятелем Брунеллески, когда тот работал в Пистойе, был пятнадцатилетний флорентиец Донато ди Никколо, прозванный уменьшительным именем Донателло. Однажды, подравшись, он ранил другого ученика и был приговорен к большому штрафу. Боясь мести, раненый юноша бежал в Феррару. Донателло явился к маркизу Феррары, который разрешил ему убить юношу. Но когда Донателло встретился с ним лицом к лицу, юноша рассмеялся, и это сохранило ему жизнь. Когда маркиз спросил Донателло, прикончил ли он свою жертву, тот ответил: «Нет, черт возьми, потому что он засмеялся надо мной, а я над ним»[375]. Таково первое дошедшее до нас свидетельство о великом Донателло.

«Что совокупным опытом скульптуре / Другие дали — дал один Донато», — написано на его надгробии[376]. В творчестве Донателло выражается его беспокойный, гордый, вспыльчивый, мятежный, необузданный нрав. Трудно поверить, что один и тот же мастер создал такие разнородные произведения, как «Св. Марк» и «Св. Георгий» в нишах Орсанмикеле, бронзовый «Давид», статуи пророков на колокольне собора, кантория Флорентийского собора, алтарь базилики дель Санто в Падуе, памятник Гаттамелате, «Кающаяся Мария Магдалина». Кажется, дух противоречия постоянно побуждал его действовать наперекор традиции, моде, выдающимся произведениям других мастеров и даже своим собственным творениям. Было бы одинаково неверно называть его готиком, классиком, христианином, натуралистом[377]. Что же ренессансного в стихии по имени Донателло? Лишь безграничное своеволие, напряженное любопытство к антикам и несколько работ среднего периода в классическом стиле. Бо́льшая часть его произведений — совершенно индивидуальный художественный феномен, ни на что иное не похожий, ни в какой стиль не вписывающийся.

Еще в 1340 году флорентийская церковь Орсанмикеле была отдана Синьорией цехам. В 1406 году Синьория постановила, что цехи, желающие поместить в ее наружных нишах статуи своих святых покровителей, должны осуществить это в течение десяти лет, иначе ниши передаются другим цехам[378]. Никто не хотел выглядеть хуже других, статуи заказывались лучшим мастерам.

Молодой Донато прославился исполненной для льнопрядильщиков мраморной статуей св. Марка, в которой воскресил излюбленную в античной скульптуре непринужденную позу с опорой на одну ногу и слегка отставленной другой, мастерски выразив этот мотив складками одежды. «Фигура эта была выполнена Донато с таким расчетом, — рассказывает Вазари, — что, пока она стояла на земле, люди непонимающие не могли оценить ее достоинства, и консулы этого цеха решили не пускать ее в работу; однако Донато попросил все же разрешения поднять ее на место (подножие всех статуй Орсанмикеле — на двухметровой высоте. — А. С.), утверждая, что он хочет им показать, что если он над нею еще поработает, то получится уже не прежняя, а совершенно новая фигура. Так и поступили. Донато же запаковал ее на две недели, а затем, не делая никаких исправлений, открыл ее и привел всех в восхищение»[379].

Донателло. Св. Марк. Статуя для ниши церкви Орсанмикеле во Флоренции. 1411–1413

Около 1415 года Донато получил заказ на исполнение мраморной статуи св. Георгия для цеха оружейников. На этот раз надо было изобразить не мудреца, а воина, способного совершить подвиг благодаря личной доблести. В Средние века воинскую доблесть этого подвижника во Христе не связывали с представлением о мужественной силе. Донателло же решил показать, что верность, отвага и разум вовсе не обязательно даются ценой умерщвления плоти. Ими может обладать и цветущая юность[380]. Он задумал соединить вещи, казалось бы, несовместимые: фигура должна стоять прочно, как скала, и в то же время не быть инертной, излучать целенаправленную энергию. «Св. Георгий» не должен иметь ничего общего ни со «Св. Марком» самого Донателло, ни с только что поставленным в нишу цеха Калимала колоссальным бронзовым «Св. Иоанном Крестителем» работы Гиберти.

С поразительной свободой отбросив столь восхитившую флорентийцев античную постановку фигуры, Донато ставит св. Георгия в позу, невозможную в классической скульптуре, но давно знакомую готике[381]: герой набирается сил у земли, упираясь в нее расставленными ногами. Живот слегка выпячен, плечи отведены назад. Это поза самоуверенного стража. Но если бы св. Георгий стоял фронтально и был столь же самодостаточен, как Гибертиев св. Иоанн, то получился бы не преисполненный доблести воин, а тупой истукан.

Донателло. Св. Георгий. Статуя для ниши церкви Орсанмикеле во Флоренции. 1415–1417

Тут приходит на помощь «Св. Марк» с его разнонаправленными плечевым поясом и головой, с опущенной правой рукой. Левая сторона корпуса св. Георгия немного выступает вперед, рука приподнята, а правая, разящая рука опущена и окутана тенью ниши. Кисть, однако, подобрана, и пальцы сжимаются, — возможно, св. Георгий держал меч или копье. Правая сторона фигуры наполняется потенциальной угрозой. Небольшая голова на гордой шее, не терпящей прикосновения плаща, повернута в противоположную сторону. Твердый взгляд устремлен на дракона, которого он готов поразить. Глаза расширены, брови нахмурены, наморщенный лоб окаймлен клокочущими локонами. «Голова его выражает красоту юности, смелость и доблесть в оружии, некий гордый и грозный порыв и изумительное движение, оживляющее камень изнутри»[382], — вдохновенно писал Вазари. На левое плечо наброшен плащ. Единственный античный мотив статуи, он ассоциируется не с тканью, а с мрамором античных изваяний. Герой прикрыт каменным плащом, как панцирем. Фигура зажата между плащом и щитом. Щит — ее третья опора, сводящая к острию вес торса. Ощутимо и обратное устремление: из острия щита, воткнутого наподобие наконечника исполинского копья в постамент, фигура растет вверх, а ноги ей нужны только для большей устойчивости и анатомической правды, но не они главная опора статуи. Правый контур щита подхвачен контуром плаща, нижние края щита параллельны голеням, образуя с ними очертания буквы «М». Фигура нерасторжимо слита со щитом. «Св. Георгий — щит Флоренции» — так можно было бы назвать эту статую.

Воин, готовый к борьбе и подвигу, должен был найти себе равноценный противовес в мире Донателло. Чистой противоположностью св. Георгию будет не женская, а мужская фигура — статуя юноши, преисполненного не силы и целеустремленности, а изящества и неги, юноши непременно нагого. Обнаженная фигура, в отличие от задрапированной, требует кругового осмотра, потому что живое тело по самой своей природе не может быть незавершенным, тогда как у драпировок, создаваемых фантазией скульптора, собственной завершенной формы не бывает, их достаточно видеть спереди, а каковы они на обратной стороне статуи — это никому не интересно. Задрапированной фигуре не противопоказано жить ни в рельефе, ни в нише, а вот фигура обнаженная непременно хочет стать круглой и притом свободно стоящей скульптурой. Работая над статуями, не выступающими за лицевую плоскость ниш, Донателло стремился наделить их энергией выхода вовне; теперь же, захваченный мыслью об обнаженной фигуре, он представлял ее замкнутой в себе. Статуя как бы ненароком должна заставить людей кружить вокруг нее.

Кого она будет изображать? Для сюжетов из языческой мифологии время еще не настало. Выбирать дозволялось только из библейских персонажей. Безмятежный образ, вырисовывавшийся в воображении Донателло, не мог быть связан с идеями неисполненного долга или предстоящего подвига. Напряжение, опасность, борьба — все это надо оставить позади. Даже если герой прошел через такие испытания, пусть победа будет не личной заслугой, но чудом, Божьим даром, благодатью. Только тогда Донато сможет всецело сосредоточиться на пластическом выражении блаженного покоя. Так он подошел вплотную к идее бронзового «Давида». Оставалось найти повод для создания такой статуи.

Заманчиво вообразить разговор, какой мог произойти между Козимо Медичи и его другом-скульптором около 1424 года[383], — разговор о Давиде, сразившем Голиафа, как об аллегории удач маленькой и никогда не умевшей воевать Флорентийской республики в почти непрерывной борьбе против могущественного Милана. Эти удачи всегда доставались ей каким-то чудом, произволением свыше. Возможно, сам Донато подсказал Козимо идею колонны с бронзовым юношей наверху для украшения двора дома Медичи на Виа Ларга.

Но как скульптор, живший в XV веке, мог осмелиться изобразить нагим библейского героя? Ответ дает в Библии сам Давид. Отказавшись от шлема, брони и меча, данных ему Саулом, он говорит Голиафу: «Ты идешь против меня с мечом и копьем и щитом, а я иду против тебя во имя Господа» (1 Цар. 17: 45). Нагота Давида — знак того, что он совершил чудо без каких бы то ни было мирских преимуществ или гарантий и даже не личной доблестью, но исключительно помощью Бога; это обнажение его богоизбранности. Вероятно, Козимо не возражал против того, чтобы Давид был наг, а большего Донателло и не требовалось. Что бы ни думал о Давиде хитроумный и дальновидный Козимо, для Донателло аллегория была не более чем поводом, позволившим ему приступить к созданию первой с классических времен бронзовой обнаженной фигуры.

Он очень далеко ушел от героического жанра, создав шедевр декоративной скульптуры. Не зная величины «Давида», легко принять его за кабинетную статуэтку — вещицу для эстетов. Между тем высота статуи соответствует росту пятнадцатилетнего подростка, каким и был Давид, когда победил Голиафа. Сверкая, словно умащен благовониями, он не просто наг, а раздет, «нарядно обнажен» — на нем оставлены только элегантная, увитая лаврами шляпка и драгоценные, тончайшей работы узорчатые поножи. Это не пастушок из «золотого века», привыкший в первозданной простоте ходить в чем мать родила, а персонаж обдуманного эротического спектакля. Завороженный собственной прелестью, как Нарцисс, он и другим предлагает разглядывать эти ленивые гибкие члены, при круговом обзоре волнообразно колеблющиеся в такт друг другу, — чего только стоят пухлые ягодицы в рифме с женственно выпуклым животом! Этот прелестный развращенный мальчишка из римских оргий попирает голову не то чтобы великана, а просто взрослого воина. Неотразимый красавчик торжествует над поверженным мужем. В его победе нет ничего героического. Донателло изображает убийство с наслаждением, превращая его в эстетический акт, в художество. А может быть, и в метафору неразделенной любви: Полициано записал несколько анекдотов, намекающих на гомосексуальные наклонности Донателло[384].

Хрупкие пальчики небрежно держат огромный меч Голиафа, которым отсечена его голова. Упругое крыло шлема Голиафа плотно облегает изнанку ляжки мальчика, поднимаясь жесткими перьями до промежности. Благодаря тому что Давид как будто бы может пошатывать ногой голову Голиафа, возникает тактильная ассоциация с щекочущим, оцарапывающим нежную кожу прикосновением — последним трепетом жизни Голиафа. Лицо Давида под щегольски надвинутой шляпкой асимметрично: справа оно пустое, ленивое, по-детски бессмысленное; слева — торжествующе жестокое, холодное, взрослое.

Донато сделал то, что хотел. Как Медичи используют «Давида» в своей идеологии, его не волновало. Но и они не заботились о соответствии идеологической риторики содержанию художественного образа. Недавно обнаружена латинская надпись тех времен, когда статуя стояла посреди двора палаццо Медичи в качестве навершия фонтана:

Побеждает тот, кто защищает родину.

Всемогущий Бог сокрушает лютого врага.

Смотри! Мальчик одолел великого тирана.

К победе, граждане![385]

«Великий тиран» здесь — герцог Миланский. Но когда флорентийцы, изгнав Пьеро Медичи, в 1495 году перенесли «Давида» из палаццо Медичи на площадь Синьории, тиранами стали сами Медичи, а родиной — республика. Тираны и тираноборцы в равной мере обладали вкусом к изящному, наделяя произведение искусства сугубо ситуативным аллегорическим смыслом. В этом отношении они не делали разницы между героическим св. Георгием и изнеженным Давидом.

В творчестве же Донато «Давид» — решительная антитеза не только «Св. Георгию», но и мраморным статуям ветхозаветных пророков для ниш соборной кампанилы, над которыми он трудился почти двадцать лет, начиная с 1416 года, по заказу попечителей собора — цеха шерстяников Лана. Лица пророков поражают резкой индивидуальностью, даже уродливостью. Это объясняется отнюдь не реалистическими устремлениями скульптора: ведь в самой жизни, в человеческой толпе пропорция безобразия не так уж велика. Не было у него и особенного пристрастия к характерному и безобразному: в те же годы он создал замечательные образы безличной красоты — сладостной («Давид») и холодной («Благовещение Кавальканти»), Пророки безобразны, потому что Донато не хотел, чтобы их путали друг с другом. Ведь они стоят на двадцатиметровой высоте. В таких условиях персонажи с правильными чертами казались бы все на одно лицо. Донателло сделал акцент не на внутренне обусловленной оригинальности каждого лица, как действовал бы портретист, а на их разнообразии, складывающемся из взаимных различий. Физиономия каждого пророка — это уникальная коллекция черт, подобранных так, что в ней как будто бы выражается определенный характер. Портретист, воспроизводя черты конкретного человека, может попробовать понять и выразить его характер, который бывает сложным, неопределенным. У Донателло же, напротив, сами собой получились определенные физиогномические типы, в которых флорентийцы «узнавали» знаменитых современников.

Донателло. Давид. Ок. 1425

Донателло. Статуя пророка («Дзукконе») для ниши кампанилы Санта-Мария дель Фьоре. Между 1427 и 1435

«Самой редкостной и прекрасной» из всех работ Донато флорентийцы считали уродливейшего из пророков, изваянного в начале 1430-х годов для второй слева ниши западного фасада кампанилы. За тыквообразную голову этого пророка прозвали Дзукконе (Тыква). Сам Донато любил говорить при случае: «Клянусь моим Дзукконе». Работая над Дзукконе, Донато приговаривал, обращаясь к нему: «Говори же, говори, чтоб ты лопнул!»[386] Эта легенда отражает общераспространенное в то время убеждение, что хороша та статуя, которой недостает лишь дыхания и речи, дабы выглядеть «живой»[387]. Но в настойчивом требовании Донателло к Дзукконе содержится нечто большее, нежели желание придать статуе как можно больше живости. Он стремился прорвать замкнутость скульптурной формы, заставить современников поверить, что каменный пророк действительно способен «глаголом жечь сердца людей». Для этого надо было наделить его большей устремленностью вперед, чем у св. Георгия, ожидающего нападения дракона.

Дзукконе не похож на традиционное изображение библейского пророка в виде благообразного бородатого старца в восточном одеянии, со свитком в руке. Работа над ним совпала по времени с поездкой Донато в Рим. Возможно, статуя какого-нибудь пожилого римского оратора с коротко стриженной головой, суровым лицом, в длинной тоге навела не любившего подчиняться традициям Донателло на мысль о пророке, которого ему предстояло изваять[388]. Но римляне изображали ораторов, покорявших аудиторию только словом, выраженным в жесте, тогда как фигура оставалась в преисполненной достоинства неподвижности. И никакие наблюдения над натурой тоже не могли помочь Донателло в решении его задачи, потому что устремленный вперед живой человек — это не статуя. Изваянию можно придать лишь видимость движения, и средства для этого должны быть особенные, созданные воображением.

Как и другие фигуры, которыми Донато населил кампанилу, Дзукконе несет на себе необыкновенно массивные беспокойные драпировки. Тело и одежда ведут себя в этих статуях независимо друг от друга. Это не похоже ни на неоаттических нимф и менад, чьи тела утопают, как в завихрениях струй, в прозрачных развевающихся покровах (мотив, который пленит Боттичелли)[389]; ни на одежды готических статуй, которые вовсе не знали жизни тела, независимой от драпировок, так что форма тела в них тождественна форме одежд; ни, наконец, на одежды «Св. Марка», созданного самим Донателло, впервые в этой статуе подчинившим драпировки телу — заставившим их, скрывая тело, так ясно выражать его строение и позу, что наблюдатель как бы видит тело сквозь плотные складки.

Снова Донато делает неожиданный поворот, не желая эксплуатировать им же самим найденный и всех восхитивший прием. Обособив жизнь драпировок от жизни тела, он оставляет телу, как манекену, функцию физического носителя того смысла, выражением которого становятся складки ткани. Это решение не покажется таким уж странным, если вспомнить проявленную им в истории со статуей св. Марка феноменальную способность предвосхищения того, как будет выглядеть скульптура на предназначенном для нее месте. Он заранее представил себе, что будут видеть на кампаниле люди, подходящие к собору. Чтобы увидеть пророков в удобном ракурсе, надо остановиться в нескольких десятках шагов от ее подножия. На таком расстоянии фигура в общем узнаваема, но увидеть выражение лица, глаз, рта невозможно. В отличие от движущегося человека, характер и настроение которого раскрываются в походке, неподвижное каменное тело при взгляде издали тоже не может быть достаточно выразительным. Донателло понял, что у статуи, находящейся на высоте в двадцать метров, самым сильным, если не единственным средством выразительности являются драпировки.

Они вообще дают и скульпторам, и живописцам больше выразительных возможностей, нежели формы и положения голого тела. В конечном счете разнообразие поз и жестов ограниченно — с чем, между прочим, не считаются те искусствоведы, которые хотят видеть в схожих позах и жестах, изображенных разными художниками, только заимствования. Кроме того, градации размеров человеческого тела и его членов заключены в ограниченном диапазоне величин. Формы же драпировок можно разнообразить бесконечно — от самых мягких до металлически жестких, от орнаментально упорядоченных до совершенно хаотических. Беспредельно и разнообразие величин — от мельчайших складочек, тоньше которых бывают только пряди волос и морщины, до огромных полотнищ, которые развеваются вокруг фигуры, как знамена, и вздуваются, как паруса, в несколько раз увеличивая занимаемый ею объем. Не касаясь здесь возможностей использования драпировок для колористических эффектов, заметим лишь, что с помощью тканей можно сделать фигуру грациозной или неловкой; можно придать ей величавость, ради которой иначе пришлось бы раздуть ей мышцы; можно обобщить или раздробить падающий на нее поток света; можно создать и вовсе не обусловленные анатомическим строением контуры, грани и другие элементы формы, благодаря которым произведение приобретет необходимую структурную связность и упорядоченность.

Огромная, расширяющаяся книзу хламида каменной тяжестью давит на плечо Дзукконе — но он ее преодолевает, вырастает из инертной массы, продирается вверх с усилием, выраженным натужным наклоном головы. У него хватает силы приподнять плечо и подать его вперед. Каменная масса приобретает инерцию и заставляет его сделать шаг. Колыхание складок внизу — след предыдущих шагов. Дзукконе не стоит на месте — он идет к тем, кому самим Богом обречен пророчествовать. Идти ему очень тяжело. Но само страдание становится выражением его пророческой миссии. Во что бы то ни стало он сообщит людям данное ему божественное откровение.

Опыт обособления оболочки статуи от ее тела пригодился Донато при создании в 1433–1438 годах кантории — трибуны для певчих, размещавшейся под органом над дверью южной ризницы собора Санта-Мария дель Фьоре. Спаренные столбики, членящие фигурный фриз, встречаются на римских и раннехристианских саркофагах. Пышный декор консолей и горизонтальных тяг характерен для римского зодчества поздней Империи. Путто — привычный персонаж эллинистического и римского искусства. Но Донателло делает вещь, невозможную ни в классическом, ни в готическом искусстве и оставшуюся уникальной в искусстве ренессансном.

Тема кантории — ликование Небес во славу Девы Марии. Как заставить ликовать камень? Изобразить хоровод самозабвенно пляшущих ангелочков? Да, но плотное, тяжелое, жесткое каменное обрамление сковало бы их свободу. И вот Донато превращает скульптурную декорацию параллелепипеда кантории в полупрозрачную оболочку, сотканную из светотени, которая играет в каменной резьбе, из мерцания и бликов бесчисленных крапинок золотой пасты на выгнутых и вогнутых поверхностях, из вставок цветного мрамора, наконец, из бешеного мелькания маленьких ручек, ножек и готовых сорваться туник. Варварски живописный «покров», наброшенный на каменный блок, существует словно бы сам по себе — так, как драпировки пророков кампанилы живут отдельно от их тел.

Маленькая золотая колоннада нужна Донато не только для светотеневой игры. Мысленно убрав ее, можно убедиться, что хоровод остановится, как моментальный снимок. А в соотнесении с неподвижными столбиками путти приходят в движение, то скрываются, то выскакивают из-за столбиков, и сто́ит наблюдателю ступить в сторону, как смещение хоровода и колоннады относительно друг друга становится уже не воображаемым, а буквальным. Если представить столбики расставленными равномерно, то на них перейдет роль ритмических ударов. Донателло сделал иначе: в хороводе ударные доли — в широких интервалах колоннады, в каждом из них есть главный путто, представленный в эффектной позе на переднем плане. А в колоннаде ударные доли — это узкие интервалы. Они, однако, тоже принадлежат самому хороводу. Благодаря такому приему танец не просто вьется лентой вдоль поверхности кантории — он становится пружинистым и энергичным, зритель слышит топот ног в такт дудкам и тамбуринам. Ритм превратил толпу в многоглавое, многорукое, многоногое существо, в котором нет уже ни «я», ни «ты», а есть только одержимое прекрасное оргиастическое «мы». Кажется, эти крепкие ребятишки славят своей разнузданной пляской не Деву Марию, а Венеру.

Донателло. Кантория собора Санта-Мария дель Фьоре. 1433–1438

Путто проник в скульптуру Проторенессанса в XII веке. Но только с легкой руки Донато он так расплодился, что Кватроченто иногда называют «веком путто». Пристрастие художников Кватроченто к этому «толстому голому ребенку», чаще всего «с двумя крыльями на мясистых частях плеч»[390], вызвано отнюдь не радостью жизни — ведь этот пришелец с античных саркофагов и погребальных урн, со стен раннехристианских катакомб не утратил близкого родства с сыновьями Ночи — Гипносом и Танатосом, олицетворениями сна и смерти. Популярность путто легче объяснить тем, что на нем можно было ставить художественные эксперименты, далеко выходившие за рамки дозволенного при изображении зрелых человеческих фигур. Он вполне земной, но умеет летать; голенький, но без эротизма; мал, но всемогущ; невинен, но опасен, ибо несет с собой любовь или смерть. Он, таким образом, невероятен, но правдоподобен. Целиком принадлежит сфере воображаемого и, следовательно, не подлежит суждениям достоверности. Поэтому его можно было, не вызывая нарекания Церкви, изображать обнаженным в любых движениях и позах, особенно таких, где нет ни покоя, ни весомости, и в сколь угодно опасных ракурсах, в каких никто не отважился бы изобразить взрослые человеческие фигуры, если только не хотел быть обвиненным в непристойности. Можно было включать путто в компании его братцев, разворачивая череду пластических вариаций, одновременно телесных и орнаментальных. Вот почему серьезные репрезентативные сцены и «истории» часто оживлялись движением маленьких телец и трепетом крылышек.

Слава Донато разнеслась далеко за пределы Тосканы. В 1443 году он принял приглашение попечительства базилики дель Санто в Падуе возглавить работы по скульптурному украшению хора этого храма. К Донателло было приставлено пять падуанских мастеров, не считая литейщика и позолотчиков, и четверо помощников и учеников. В ходе работ было решено воздвигнуть новый алтарь на месте старого, что и было выполнено к 1450 году. Впоследствии алтарь неоднократно переделывали; нынешняя композиция составлена в 1895 году. Ученые, по-разному реконструирующие первоначальный облик алтаря, сходятся в том, что за престолом на мраморном подиуме высотой два метра стояли семь сохранившихся поныне бронзовых статуй: посередине «Мадонна», словно бы только что поднявшаяся с трона, чтобы показать Младенца посетителям, по правую руку от нее — «Св. Франциск», по левую — «Св. Антоний Падуанский», далее по сторонам еще две пары святых. Над всей группой высилась на колоннах мраморная сень. Подиум украшали золоченые бронзовые барельефы с «историями» из Жития св. Антония, тоже сохранившиеся. В свое время это был самый большой алтарь Европы: его габариты вместе с подиумом достигали 5,5×5,5 метра.

Статуя Мадонны имеет высоту 159 сантиметров, фигуры св. Франциска и св. Антония («меньших братьев») и впрямь маленькие — 145 сантиметров, статуи св. Даниила и св. Юстины — по 154 сантиметра, св. Людовика Тулузского и св. Проздоцима — по 163 сантиметра. Такая последовательность величин наводит на предположение, что фигуры были выстроены не шеренгой, а дугой: бо́льшие — ближе к передней кромке, меньшие — дальше от нее. Возникало впечатление, будто они беседуют между собой или вместе погружены в раздумье о Христе и Деве Марии. Такого рода изображение соприсутствия библейских персонажей и святых называется «священным собеседованием»[391]. Эффект перспективы усиливался убыванием величин статуй, поэтому пространство под сенью казалось глубже, чем оно есть на самом деле. Среди скульпторов — предшественников и современников Донателло к таким обманам зрения никто еще не прибегал.

Его увлечение иллюзорными эффектами проявилось и в барельефах с изображениями чудес св. Антония. Три из четырех представленных деяний святого произошли в церквах. «История» в просторном помещении — непростое задание для художника-иллюзиониста. Элементарная задача построения перспективы осложняется в этом случае взаимоисключающими художественными требованиями: нельзя дать персонажам и их взаимодействиям затеряться в пространстве и в то же время интерьер должен являть собой внушительное зрелище, красивое не только само по себе, но и в качестве декоративной основы всего изображения. Как это трудно, видно по рельефам Гиберти. Уж на что он был виртуоз, однако в интерьерных «историях» всегда отодвигал архитектуру вглубь, изображая вместо объемлющего «историю» интерьера приятную на вид постройку, целиком охватываемую взглядом со стороны.

Соперничество Донато с Гиберти в изображении «историй» в интерьерах началось давно, около 1425 года, в сиенском баптистерии, где на гранях крещальной купели оказались рядом рельеф Гиберти «Св. Иоанн Креститель, обличающий Ирода» и барельеф Донателло «Пир Ирода». Уже тогда Донателло проявил поразительную способность рассказывать в очень плоском рельефе «историю», от начала до конца протекающую в помещениях. Но пиршественный зал дворца Ирода там невелик. Смелую попытку раздвинуть пространство «истории» Донателло предпринял в одном из медальонов из цветного стукко, которыми он, к великому негодованию своего друга Брунеллески, украсил паруса Старой сакристии Сан-Лоренцо во Флоренции. Этот барельеф, «Воскрешение Друзианы», сам по себе превосходен, но будь он монохромным, разглядеть, что там происходит, было бы очень трудно. Чудеса св. Антония дали новый толчок мечте Донателло изобразить «историю», происходящую в большом интерьере, исключительно пластическими средствами, не прибегая к помощи цвета.

Донателло. Чудо с ослом. Рельеф главного алтаря базилики дель Санто в Падуе. Между 1446 и 1448

Вероятно, первым из барельефов, украшающих алтарь в Санто, можно считать «Чудо с ослом». Жители города Римини не верили в таинство пресуществления. Один из них ввел в церковь во время литургии осла, перед тем три дня не кормленного. В тот момент, когда Антоний проходил мимо со Святыми Дарами, злоумышленник велел своему слуге дать ослу пук соломы. Осел, не обращая внимания на корм, благоговейно преклонил колени перед причастием.

В глазах современников Донато была большой странностью примененная им при изображении этой истории «лягушачья» перспектива: ведь высота, на которой находился барельеф, не так велика, чтобы на него приходилось смотреть снизу вверх; представить себе какую-то яму, из которой должен глядеть зритель, — нелепо. Но здравый смысл смирялся с этой странностью, как только посетители переводили взгляд на статуи, стоящие на подиуме выше уровня их глаз. А кое-кто из тех, кто бывал во Флоренции и заходил в церковь Санта-Мария Новелла, могли припомнить удивительную фреску Мазаччо, изобразившего Троицу и поклоняющихся ей гонфалоньера Ленци и его жену так, как и должны выглядеть фигуры, находящиеся в нише и перед ней на высоте около двух метров. Падуанцы могли сравнить эти свои впечатления с тем, как выглядели бы на подмостках актеры, разыгрывавшие миракль о чуде с ослом, — и тогда им становилось понятно: знаменитый флорентиец представил перед ними не само чудо в его сиюминутной подлинности, а «живую картину» чуда, подобно тому как давным-давно другой флорентиец, Джотто, изобразил на стенах падуанской капеллы дель Арена не сами библейские события, а воспоминания о них.

В таком случае нелепо было бы упрекать Донато за то, что место действия больше похоже на древнеримскую базилику Максенция, нежели на церковь в Римини. Современники восхищались придуманной им декорацией[392]. Именно благодаря ракурсу снизу вверх, у которого оказалось большое будущее в монументальной живописи (сцены из Жития св. Иакова, исполненные Мантеньей в падуанской церкви Эремитани, его же плафон в мантуанском дворце маркизов Гонзага, плафоны Корреджо в пармских храмах, наконец, плафоны XVII и XVIII веков)[393], Донателло удалось вместить в небольшой барельеф обширный интерьер. Наблюдатель не видит основания замыкающей стены — ему кажется, что своды уводят взгляд очень далеко и что стена эта очень высока. Под величественными сводами, украшенными гениями славы, частное событие религиозной жизни небольшого средневекового города приобретает общехристианское историческое значение.

Три равных пролета нужны были Донато, чтобы на фоне мерного повтора показать необыкновенное возбуждение свидетелей чуда. Две встречные волны движения разбиваются об опоры среднего пролета. Как всплески, возвышаются фигуры мужчин, влезших на пьедесталы опор, чтобы получше увидеть происходящее. И вдруг суматоха сменяется напряженной пустотой вокруг чудотворца. Впервые появившемуся здесь мотиву любопытствующих, взобравшихся повыше, тоже предстояла долгая жизнь («Изгнание Илиодора из храма» Рафаэля, «Чудо св. Марка» Тинторетто, луврский «Брак в Кане» и «Пир в доме Левия» Веронезе)[394]. Показав только самый момент чуда и мгновенные эмоциональные реакции, Донателло положил начало и той теме, которая через полстолетия приведет к «Тайной вечере» Леонардо да Винчи.

Донателло. Чудо с ослом. Фрагмент

Вазари подчеркивал, что Донато «по праву присвоена степень первого, кто сумел должным образом использовать применение барельефа для изображения историй»[395]. Можно, однако, спросить, что могли разглядеть в этой и других обильно позолоченных барельефных «историях» Донателло обычные посетители базилики, приходившие сюда отнюдь не с искусствоведческими целями. Что́ они могли увидеть в сумраке храма при трепещущем свете свечей, из толпы, с расстояния в десятки шагов, если и при наилучшем освещении, созданном профессиональными фотографами, «история» представляется весьма сумбурным зрелищем, разобраться в котором нелегко? Падуанские барельефы Донателло — сокровищница художественных открытий, почти недоступных восприятию в той среде, для которой они предназначены.

В 1443 году, когда Донато приехал в Падую, там скончался венецианский кондотьер Эразмо да Нарни по прозвищу Гаттамелата. Его похоронили в базилике дель Санто. Правительство Венеции приняло беспрецедентное решение: воздвигнуть рядом с базиликой конный монумент в честь наемного военачальника. До сих пор наибольшая почесть, какой мог удостоиться кондотьер, — быть изображенным на фреске или в виде статуи в каком-нибудь общественном интерьере, в подавляющем большинстве случаев посмертно, в храме, над местом захоронения. Даже властителям вот уже девятьсот лет, после Теодориха, не ставили в Италии конных памятников, если только это не было надгробие. Принято видеть в решении венецианцев воздействие гуманистических идей — воздаяние чести человеку низкого происхождения, возвысившемуся благодаря свой доблести. Но не ближе ли к истине оценить это решение как дальновидную идеологическую акцию? Паломникам, стекавшимся со всей Европы к базилике дель Санто, имя Гаттамелаты не говорило ничего, но какова мощь и щедрость Венецианской республики — это каждому должно было быть ясно с первого взгляда на монумент.

В 1447 году сын кондотьера предложил заказ Донато. Тот взялся за необычную задачу с энтузиазмом. Несмотря на трудность отливки колосса, статуя была готова менее чем через год; одновременно соорудили постамент. Но поднять статую на постамент Донателло не позволял до 1453 года, пока на основании экспертизы, подтвердившей «великое мастерство и выразительную силу» коня и всадника, ему не выплатили удовлетворивший его гонорар — 1650 дукатов[396].

Хотя гробница Гаттамелаты находится в базилике, Донато понимал, что памятник не мог быть воспринят современниками иначе как надгробие, — ведь иного опыта отношения к конному монументу у них не было. Поэтому он создал образ, приличествующий кенотафу, говорящий скорее о посмертном упокоении героя, нежели о его деяниях. Всякий, кто видит Гаттамелату, должен чувствовать разрыв, отделяющий мертвого от живых. Этим памятник Гаттамелаты принципиально отличается от статуи Марка Аврелия — различие, бросающееся в глаза тем резче, что Донателло облачил своего героя в полуантичные доспехи, украшенные фигурками путти и крылатой головой. Марк Аврелий чуть склоняется с седла, обращаясь к подданным. Гаттамелата, напротив, замкнут в себе, окружающая жизнь для него не существует, он один в целом мире. Он покоится в седле так безучастно, в положении его рук так мало жизни, что даже очень смирный конь кажется по контрасту с ним полным энергии. Фигура Гаттамелаты заставляет вспомнить о манекенах усопших, которые, бывало, везли в седле в похоронных процессиях.

Донателло. Конная статуя Гаттамелаты в Падуе. 1447–1453

Вместо того чтобы попытаться изобразить лицо дряхлого старика, каким умер Гаттамелата, Донато придал ему облик человека средних лет. До появления фотографий, сделанных в упор, оттенки его выражения были не видны: разглядывать лицо, вознесенное на высоту более десяти метров, можно, лишь отойдя от памятника по меньшей мере еще на столько же. К тому же обращенное на север лицо кондотьера почти все время находится в тени и смотреть на него спереди приходится против слепящего света. Но оно и само по себе мрачно. Хотя есть в нем и мужество, все же непредвзятый взгляд прежде всего улавливает в лице Гаттамелаты усталую покорность предопределению свыше. Только при взгляде слева, откуда его фотографируют редко, Гаттамелата выглядит немного живее.

Первое, на что обратил внимание Вазари, описывая памятник, — «храп и дрожь коня»[397]. Пожалуй, и самого Донато этот конь, напоминающий эллинистических коней с фасада базилики Сан-Марко в Венеции, занимал сильнее, нежели всадник. Когда смотришь на него, стоя лицом к входу в базилику, поражает и восхищает его мощь, выраженная и огромным ростом — по сравнению с ним конь Марка Аврелия мал, как пони; и спокойной поступью — копыта находятся на равных интервалах и прижаты к основанию; и обобщенной гладкой моделировкой — мускулатура хорошо видна только под дождем, когда бронза блестит. Конь не идет, а красуется, как на манеже, словно в тот момент, когда он ставит копыто на шар (искусное сокрытие неуверенности в устойчивости и прочности скульптуры на трех опорах), ему сказано: «Замри!» — и он слушается. В первую очередь благодаря этому великолепному животному создается образ спокойного величия, на который и рассчитывали венецианцы, приняв решение поставить конный памятник Гаттамелате.

Донателло. Кающаяся Мария Магдалина. Фрагмент. Между 1453 и 1455

Постамент сделан таким высоким, чтобы статуя виднелась силуэтом на фоне неба над крышами зданий, окаймляющих площадь дель Санто. Это делает героя совершенно недоступным. На восточной стороне постамента изображены отворенные двери, над ними рельеф: пара безмятежных путти с двумя кошками, сидящими на плечах панциря. А двери западной стороны закрыты, путти понурились. Мертвые не возвращаются к живым. Отделенный от постамента беломраморной плитой, конь повисает в воздухе, воспаряет в небеса, в потусторонний мир. Этот мотив сближает Гаттамелату с Гвидориччо да Фольяно, о котором, кстати, существует версия, что он тоже изображен посмертно, — в таком случае не рукой Симоне Мартини[398].

Памятник поставлен в двадцати шагах по диагонали от северо-западного угла базилики. Поэтому при основных ракурсах — сбоку и спереди — он не проецируется на громаду собора и не теряется рядом с ней. Благодаря такой постановке он не попадает и на оси улиц, ведущих к входу в базилику. Памятник открывается внезапно с расстояния метров в пятьдесят — достаточно короткого, чтобы можно было хотя бы обобщенно воспринять тип лица героя, и достаточно большого, чтобы памятник вмещался в поле зрения целиком. Таким образом, Донателло не только выступил родоначальником монумента нового типа, но и преподал урок включения монументальной скульптуры в пространство площади.

Когда Донато завершил в Падуе заказанные ему работы, падуанцы не хотели отпускать его на родину. Он же уверял их, что «охотно возвращается в свое отечество, чтобы его там постоянно осуждали, но что осуждение это толкает его на работу, а следовательно, и приносит ему еще бо́льшую славу»[399]. Он всегда шел вперед, не заботясь о том, поспевает ли кто за ним. А его соотечественники приостановились в найденной Гиберти точке равновесия между «интернациональной готикой» и античной классикой. Они хотели жить комфортно и красиво. Им нравилось искусство, украшающее их самих, их вещи и дома, их площади и общественные здания, их церкви, алтари и надгробия, — искусство, всюду дарящее легкое удовольствие и говорящее всем и каждому об их материальном благополучии и интеллектуальной свободе. Не отворачиваясь от «интернациональной готики», они хорошо относились и к творчеству тех мастеров, кто, не мучаясь художественными проблемами, понемногу включал в свою продукцию все бо́льшую дозу прямо или косвенно цитируемых античных мотивов. Это льстило самолюбию просвещенных потребителей искусства, желавших видеть себя преемниками славы Древнего Рима и, как им иногда казалось, приближавшихся к осуществлению мечты Петрарки о возвращении «золотого века»:

Благие души, доблести подруги,

Заселят мир: он станет золотым,

Античными творениями полным[400].

Когда-то и сам Донато, одновременно с Гиберти, прививал флорентийцам вкус к изящно антикизированному искусству такими своими вещами, как «Благовещение Кавальканти», кантория, «Амур-Атис». Незадолго до его возвращения из Падуи Гиберти открыл наконец «Райские врата» — идеальное воплощение нового, но давно уже знакомого и широко распространившегося вкуса. У Донателло, который за годы жизни в Падуе сблизился, кажется, с францисканцами крайне аскетического толка, вид Гибертиевых Адама и Евы, идеализированных до полного сглаживания индивидуальности, мог вызвать разлитие желчи. «Лоренцо постарался сделать тела их настолько прекрасными, насколько только мог, желая показать, что подобно тому, как человеческие тела, выйдя из рук Господа, были самыми прекрасными фигурами, когда-либо им созданными, так и эти фигуры, вышедшие из рук художника, должны были превзойти все остальные, созданные им в других работах», — писал Вазари[401].

Первый же заказ, выполненный Донато по возвращении, — «Кающаяся Мария Магдалина» для баптистерия — был вызовом всей гедонистической Флоренции. Достаточно перевести взгляд с этой большой деревянной статуи на Еву «Райских врат», чтобы ощутить пропасть между тем, чего теперь ждали флорентийцы от скульпторов, и тем, что предложил им Донателло. У Магдалины иссохшее лицо мумии с глазами, будто только что отверстыми после гробового сна, со щербатым ртом, судорожно ловящим воздух; невероятно густые волосы покрывают ее как власяница; тонкие упругие ноги легко несут статное тело; сильные молодые руки с чуткими длинными пальцами складываются в молитве, как нервюры готического свода. Каждый из этих мотивов, взятый сам по себе, вполне обыкновенен, но их соединение в одном человеке невозможно. Магдалина стара и молода, бессильна и полна энергии, она пребывает в состоянии мистической экзальтации и быстро идет вперед. Безобразно или прекрасно это фантастическое существо? Ответ зависит от того, каковы те, кто смотрит на нее. Бывшим своим сластолюбивым клиентам она могла бы внушать лишь ужас и отвращение, напоминая им о неизбежности конца. Но сестрам и братьям во Христе она близка и понятна парадоксальностью своего существования.

Как и ожидал старый Донато, его истовое религиозное, глубоко субъективное искусство не пришлось по вкусу новому поколению соотечественников. Но напрасно уверял он своих поклонников-падуанцев, что это «принесет ему еще бо́льшую славу». Козимо Медичи оставался одним из немногих, кто еще понимал Донателло. Мастер умер через два года после смерти своего покровителя, никому не нужный. «Похоронили его в церкви Сан-Лоренцо рядом с могилой Козимо, согласно его собственному распоряжению, с тем чтобы после смерти он так же близок был к телу своего друга, как при жизни всегда был ему близок духом»[402]. Только к 1480-м годам популярность Гиберти падает, и на первое место выдвигается Донателло.

«Будете, как боги…»

Соперником Брунеллески и Гиберти в 1401 году был сиенский скульптор Якопо делла Кверча. Его конкурсный рельеф не сохранился. Но соотечественники так гордились своим Якопо, что неоднократно избирали его членом правительства, возможно надеясь, что хотя бы должностные обязанности заставят непоседливого мастера подольше бывать в родном городе, где у него всегда было много начатых и брошенных работ, ибо он выполнял большие заказы в других городах и постоянно разъезжал в поисках подходящего камня. Но удержать Якопо в Сиене не удавалось даже угрозами судом и штрафом. Тем не менее выдающемуся мастеру прощали и необязательность, и необузданный нрав, и даже мошенничество[403]. За три года до смерти, в 1435 году, он был возведен в рыцарское достоинство и назначен попечителем собора.

Чтобы увидеть крупнейшую из многочисленных работ Якопо, надо побывать в Болонье. Там в 1425–1438 годах он по договору с попечителями церкви Сан-Петронио[404] украсил вместе с помощниками главный портал этого грандиозного здания, превышающего размерами Флорентийский собор. Лучшая часть декоративного ансамбля — высеченные Якопо собственноручно из очень твердого истрийского камня барельефы с «историями» из Ветхого Завета, размещенные на пилястрах по сторонам от входа. Самые прославленные барельефы — слева. Они выполнены в 1430–1434 годах и иллюстрируют историю прародителей от сотворения Адама до жизни Адама и Евы, изгнанных из рая.

Якопо делла Кверча. Сотворение Адама. Рельеф главного портала церкви Сан-Петронио в Болонье. 1430–1434

В этих барельефах не чувствуется противопоставления фигур и пустот, столь важного для флорентийских виртуозов «живописного» рельефа. Тела и несущая плоскость одинаково плотны. У фигур как будто нет полного объема: невысоко выступая из плоскости, они живут лишь лицевой поверхностью, словно порождены таинственной жизнью самого камня. Обстановка событий не интересовала скульптора: ведь активное начало жизни проявляется в действующих лицах, а не в обстановке. Микеланджело, которому доводилось работать в Болонье, восхищался этими барельефами[405]: из всех его предшественников один лишь Якопо был так же, как он, всецело сосредоточен на человеческих фигурах, и лишь одному делла Кверча, как потом Микеланджело, удалось воплотить в камне те зыбкие состояния между покоем и движением, которые невольно воспринимаются зрителем как пробуждение души в недрах материи.

В «Сотворении Адама» Бог не крупнее Адама, но кажется огромным благодаря тяжелым мягким одеждам. Толчок его отставленной ноги завершается творящим жестом, но плечи поворачиваются почти фронтально, затрудняя свободу этого жеста, и в результате сложения противоборствующих сил жест, устремляющийся к Адаму, наделяется поистине сверхчеловеческой мощью. Пробуждение первочеловека к жизни выражено чередой форм: вытянутая нога — подобранная нога — растопыренная рука — поднятый с первобытной улыбкой взор — взъерошенные волосы. Пока что только голова и рука Адама выступают из бесформенной массы, «из праха земного» (Быт. 2: 7). Сотворение человека показано, таким образом, не как момент, но как процесс. Собственно человеческое в Адаме не только его тело, но и его способность радоваться Богу, стремиться к Богу. Дерево жизни приветствует Адама и помогает нам вообразить его поднявшимся во весь рост.

Якопо делла Кверча. Сотворение Евы. Рельеф главного портала церкви Сан-Петронио в Болонье. 1430–1434

Сотворение Евы тоже показано как процесс одушевления плоти. Плавные, как бы дремлющие линии ее тела приводят взгляд к раскрывающейся ладони и развевающимся волосам. Ева похожа на распускающийся цветок. Если сравнить ее с Евой на «Райских вратах» Гиберти, то становится очевидно, что у флорентийского мастера Ева не живая женщина, а прекрасная статуя, которую несут ангелы. Здесь же Ева оживает перед своим творцом, как Галатея перед Пигмалионом.

Даже в сцене грехопадения, которую художники обычно использовали для демонстрации мастерства в изображении пейзажа и животных, Якопо ограничился одним условным изображением дерева. Прародителей, как правило, показывали стоящими, часто симметрично, у древа познания добра и зла, почти en face к зрителю, без сколько-нибудь заметного движения в сторону. Такая схема не соответствовала драматичности момента и не позволяла развернуть «историю» во времени, от причины к следствию. Якопо не посчитался с традицией, дал толчок действию слева направо, выделил две фазы «истории»: сначала Ева разговаривает со змеем наедине, потом появляется Адам. Необычно и то, что Якопо изобразил прародителей с закрытыми глазами, символизируя их духовную слепоту. Змей, «хитрее всех зверей полевых», проел дерево насквозь. Он обещает Еве: «Откроются глаза ваши». Она заворожена. Ее тело колеблется в такт извивам и словам змея. Волна блаженства поднимается от ее согнутой ноги, переходит с дальнего плеча на ближнее, на руку, робко касающуюся плода, и, замыкая петлеобразное движение, достигает другой руки, одновременно ласкающей и отталкивающей змея. Неровности фона слева от ее фигуры — ритмические отголоски этого колебания; они подобны лаконичным штрихам, какими опытный рисовальщик превращает пустоту вокруг фигуры в напряженное поле между ее контуром и краем листа. У Евы и Адама почти одна и та же поза, одинаковые контуры ног и бедер. Этим подчеркнута разница в их отношении к искушению. В отличие от Евы, Адам раздираем борьбой желания и благоразумия. Он хочет, но не может уйти, словно прилип к дереву. Рука его перечит Еве и в то же время готова взять плод познания, на лице гримаса большого напряжения. Другая рука уже готова прикрыть срам: «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги» (Быт. 3: 7).

Якопо делла Кверча. Грехопадение. Рельеф главного портала церкви Сан-Петронио в Болонье. 1430–1434

В «Изгнании из рая» Якопо, утвердив ноги херувима у опор райских врат, превратил врата в обрамление херувима. Ему в них тесно, благодаря чему чувствуется его сверхъестественная сила. Вывернутое вперед крыло подобно лучам огненного взгляда и вызывает в памяти «пламенный меч обращающийся», поставленный Богом у Эдемского сада (Быт. 3: 24). Адам сопротивляется и прикрывает глаза локтем от слепящего излучения. Перспективными линиями врат сила херувима сходится на прародителях клином, который выталкивает их вон. Однако движение строптивцев растянуто во времени: их ноги делают как бы два последовательных шага. Ева, будто бы стыдливо прикрывая наготу, прелести свои выставляет напоказ. Ее плечо частично закрыто обрамлением, но правая нога выступает из-за рамы вперед. Таким соотношением планов, в действительности невозможным, движение прародителей затруднено, их сопротивление херувиму возрастает. Вместе с тем этим приемом сведена на нет пространственная иллюзия: вместо того чтобы, подобно флорентийцам, создавать видимость проема, Якопо укрепляет плоскость барельефа.

Якопо делла Кверча. Изгнание из рая. Рельеф главного портала церкви Сан-Петронио в Болонье. 1430–1434

До Якопо никто еще не наделял прародителей титанической мощью. Но это не противоречит тексту Библии. Змей пророчил: «Будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт. 3: 5). Когда же прародители поддались искушению, Бог сказал: «Адам стал как один из Нас, зная добро и зло» (Быт. 3: 22). Глядя на Адама и Еву у входа в Сан-Петронио, понимаешь, что значат слова Библии: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт. 1: 27). В рамках изящного, какими ограничивали искусство Гиберти и его последователи, героям Якопо делла Кверча было бы тесно. Неудивительно, что флорентийцы не дали ему ни одного заказа. В истории скульптуры Кватроченто Якопо остался одинок.

Незамеченный переворот

В 1423 году на стене над входом в монастырь кармелитов во Флоренции появилась так называемая «Сагра» — фреска в память о только что состоявшемся освящении монастырской церкви Санта-Мария дель Кармине. В «Сагре» флорентийцы видели самих себя — «бесчисленное множество граждан в плащах и с капюшонами, которые следуют за процессией, и в их числе Филиппо Брунеллески в деревянных сандалиях, Донателло». Фигуры были размещены по пяти-шести в ряд, пропорционально уменьшаясь с удалением от переднего плана и стоя «всей ступней на одной и той же поверхности»[406]. Удивляло прежде всего не сходство «Сагры» с живыми впечатлениями, а то, что автор осмелился перенести эти впечатления в живопись, словно не ведая, что дело художника не копировать жизнь, а создавать у зрителей впечатление отрыва от земли, устремленности к небу. Малоизвестный молодой художник Томмазо, сын мессера Джованни из горной деревушки близ Вальдарно, что между Флоренцией и Ареццо, решительно опустил своих современников на землю.

Говорили, этому Мазаччо покровительствовал Брунеллески, который в шутку или ради эксперимента подбил впечатлительного юношу применить к изображению процессии перспективу, будто то были не живые люди, а поставленные рядами столбы. Головы оказались на высоте горизонта, а ступни, голени, у иных даже колени Мазаччо не стал скрывать одеждами, чтобы было видно, что чем дальше стоит человек, тем выше на картине его стопы. На стелющейся вдаль плоскости земли, исчерченной горизонтальными тенями, — лес ног, овеваемый воздухом. Такие фигуры легко было представить движущимися и в то же время не терявшими почвы под ногами. Возникала поразительная иллюзия реальности: наблюдатель невольно соотносил телесность фигур с ощущением собственного веса и незаметно втягивался в изображение не только зрительно, но и всем телом.

Однако большинство флорентийцев восприняло тогда опыт Мазаччо не так восторженно, как Вазари спустя полтораста лет. В тот год у всех них стоял перед глазами последний триумф «интернациональной готики» — «Поклонение волхвов», исполненное самым знаменитым в тогдашней Италии живописцем Джентиле да Фабриано[407] по заказу Паллы Строцци для фамильной капеллы в церкви Санта-Тринита. Джентиле обворожил флорентийцев грациозной Девой Марией и миловидными кокетливыми повитухами, трогательным Младенцем, благородными волхвами и их блистательной свитой, богатыми одеждами и драгоценными украшениями, изысканными красками и линиями, необъятной вселенной с горами, долами и городами под золотым небосводом, заполнив этим великолепием всю картину с полным пренебрежением к тому, как должны бы были соотноситься размеры фигур в перспективе. Рядом с этим сказочным, ослепительным зрелищем эксперимент диковатого молодого провинциала из Вальдарно казался не более чем забавным курьезом. Никто тогда не относился всерьез к последствиям применения линейной перспективы в живописи.

Алтарные образа, над которыми Мазаччо работал в 1424–1426 годах, — «Св. Анна сам-треть» из церкви Сант-Амброджо, где он, помогая своему старшему компаньону Мазолино да Паникале[408], написал Деву Марию, Младенца и среднего ангела справа, и полиптих из монастырской церкви дель Кармине в Пизе[409] — были решительным вызовом «интернациональной готике»[410].

Джентиле да Фабриано. Поклонение волхвов. 1423

У большинства живописцев «интернациональной готики» место действия — аккомпанемент к «истории»; само по себе, без персонажей, оно не существует. Их живопись не знает ни голубого неба, ни светлого дня. Небо в ней золотое или почти черное, земля — в потемках. Выражение «свет падает» по отношению к ней неприменимо, так как невозможно указать, откуда и куда он «падает». Фигуры, формы ландшафта словно раскалены; таинственный всепроникающий свет блуждает на них, как на тлеющих угольях. Этот внутренний свет — того же божественного происхождения, что и золото небес. Фигуры не отбрасывают теней даже в ночных сценах с ярким источником света. Едва ли не первое отступление от этого правила — тень склонившейся над Младенцем Девы Марии в «Рождестве» Джентиле да Фабриано в пределле «Поклонение волхвов».

Мазолино, Мазаччо. Св. Анна сам-треть. Ок. 1424

Мазаччо же создает иллюзию совместного присутствия персонажей в едином и непрерывном мире, который нетрудно вообразить пустым, существующим самостоятельно до и после «истории». Правда, отсутствием голубого неба и дневного света его живопись на первый взгляд не так уж далека от «интернациональной готики». Но за этим поверхностным сходством кроется кардинальное различие. Мир «интернациональной готики» надо мыслить изначально божественно светлым, он затемнен лишь в силу несовершенства материи. У Мазаччо же такого первичного и всеобъемлющего света нет. Его мир изначально темен, как сцена закрытого театра. Он освещает сцену только на время постановки «истории». Лучи падают сбоку от невидимого, но, в принципе, вполне доступного источника, фигуры отбрасывают длинные тени.

Рядом с «интернационально-готическим» изяществом, изысканностью контуров, услаждающим взор узорочьем персонажи Мазаччо поражают простотой и увесистостью, как будто он не кистью писал эти фигуры на гладкой доске, а высекал их из блока шпунтом и троянкой. Диапазон их чувств не совпадает с эмоциональным настроем искусства «интернациональной готики». Нет в них ни сердечной теплоты, ни радости, они не проявляют симпатии или нежности друг к другу, не вызывают умиления у зрителя. Они замкнуты и сдержанны. Лишь изредка, как в фигуре Магдалины у подножия распятия в пизанском полиптихе, нестерпимое горе вдруг прорывает, сокрушает форму. Поскольку на внешние проявления чувств герои Мазаччо скупы, постольку бо́льшую роль играют у него условные приемы, с помощью которых он обозначает их взаимоотношения, показывает причины и следствия, отличает начало «истории» от конца, — короче, все то, что позволяет картине управлять вниманием зрителя.

Мазаччо. Поклонение волхвов. Центральная часть пределлы полиптиха монастырской церкви дель Кармине в Пизе. 1426

Интерьер капеллы Бранкаччи с фресками Мазолино, Мазаччо и Филиппино Липпи в церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции

Мазаччо обессмертил свое имя фресками, исполненными по заказу богатого флорентийского торговца шелком, крупного дипломата и политика Феличе Бранкаччи в фамильной капелле в церкви Санта-Мария дель Кармине. В то время капелла (7×5,4 метра в плане) была готической, освещалась небольшим окном в алтарной стене. Работу начал Мазолино. Расписав в 1424–1425 годах своды и люнеты (эти фрески были заменены новыми при перестройке капеллы в XVIII веке), он уехал из Флоренции. Вернувшись в 1427 году, он привлек к работе Мазаччо. Вероятно, не доведя работу до конца, художники отбыли в 1428 году в Рим, где Мазаччо вскоре умер[411].

Фрески расположены в два яруса и заключены в иллюзорный ордерный каркас: в углах коринфские пилястры, ярусы разделены карнизом с сухариками. Чтобы компенсировать перспективное сокращение, верхний ярус сделан на четверть метра выше нижнего[412]. В те же годы на другом берегу Арно Брунеллески завершал первую ордерную постройку Возрождения — маленькую Старую сакристию Сан-Лоренцо, углы которой он оформил точно такими же коринфскими пилястрами[413].

В верхнем ярусе под аркой входа справа находится «Грехопадение» Мазолино, слева — «Изгнание из рая» Мазаччо. Такое расположение противоречит привычке воспринимать эпизоды повествования слева направо. Зато движение прародителей сразу вовлекает посетителя внутрь капеллы[414]. Остальные фрески посвящены деяниям апостола Петра[415]. Вверху на правой стене — «Исцеление хромого и воскрешение Тавифы» Мазолино (дома на заднем плане, возможно, написал Мазаччо); на левой стене — «Чудо со статиром» Мазаччо. На алтарной стене справа — «Крещение неофитов» Мазаччо, слева — «Проповедь св. Петра трем тысячам» Мазолино. Внизу под «Крещением неофитов» Мазаччо написал «Раздачу милостыни и смерть Анании», под «Проповедью св. Петра» — «Исцеление тенью»[416]. Завершал росписи в 1481–1483 годах Филиппино Липпи[417]; руку Мазаччо можно узнать в некоторых фрагментах «Воскрешения сына антиохийского царя Теофила» и в «Проповеди св. Петра с кафедры» внизу на левой стене.

В «Изгнании из рая» Мазаччо, в отличие от Якопо делла Кверча, изобразил не богоподобных существ, а истинных прародителей грешного человеческого рода. Только через страдание, вину и стыд они и становятся людьми. В сравнении с ними Адам и Ева у Якопо всего лишь большие дети первобытной силы и красоты, не способные понять, за что Бог отнял у них блаженство.

По идее, свет в этой сцене может исходить только из рая. Мазаччо же осветил ее от окна капеллы. Уже Ченнини советовал учитывать в росписях интерьеров реальный источник света для придания выпуклости фигурам[418], но ему не приходило в голову, что можно включить в эту систему и падающие тени, как если бы фигуры заслоняли собой реальный свет. В «Изгнании из рая» Мазаччо свет, бьющий спереди, — это еще и метафора жгучего стыда: «И узнали они, что наги» (Быт. 3: 7). Прародители бредут как слепые. Но каков контраст характеров! Адам, опустив лицо, прижав ладони к глазам, прозревает духовно. Ева предается горю не раздумывая. Она едва переставляет ноги, сотрясаемая рыданиями, простоволосая, с раскрытым ртом, с рукой, прикрывающей срам, и другой, лежащей на сердце.

Мазаччо. Изгнание из рая. Фреска в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции. 1427–1428

Вместо того чтобы поставить херувима у врат рая, Мазаччо изобразил его летящим, подтвердив тем самым обреченность Адама и Евы на трудное земное существование. Остроугольное красное облако усиливает напор херувима, внушает впечатление, что он преследует прародителей, покорно ступающих по голой земле в неведомое будущее.

«Изгнание из рая» отделено небольшим перепадом в плоскости стены от «Чуда со статиром». Св. Матфей сообщает, что, когда апостолы пришли в Капернаум, собиратели дани на храм подошли к Петру и спросили его, согласен ли Христос уплатить пошлину за вход в город; Петр пошел в свой дом, где остановился Христос, и получил от Христа указание выловить в озере рыбу, во рту которой он найдет статир (Мф. 17: 24–27). Свершилось ли чудо, уплатил ли Петр пошлину, не сказано.

Интерьер капеллы Бранкаччи с фресками Мазолино, Мазаччо и Филиппино Липпи в церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции

Этот сюжет[419] на редкость неудобен для изображения. Следуя рассказу св. Матфея, надо представить четыре эпизода: апостолы и мытари у ворот Капернаума; Петр с Христом в доме; Петр на берегу озера; Петр с мытарем снова у входа в город. Одно и то же место у городской стены надо показать дважды. Еще того труднее — надо изобразить Христа говорящим с глазу на глаз с Петром то ли в дверях, то ли в оконном проеме, если не пойти на архаичный прием — устранить переднюю стенку дома. Картина разобьется на разнородные пространства. Чтобы Христос не затерялся в тени интерьера, надо сделать дом большим и выделить фигуру Христа символически — сделать ее выше других, окружить сиянием.

Все это не годилось для Мазаччо, стремившегося представить Христа главным героем «истории» — Учителем и истинным автором чуда, но не прибегая при этом ни к сценическим условностям, ни к символическим преувеличениям, — на то ведь оно и чудо, чтобы разрывать привычное течение жизни. Чтобы приблизиться к сути события, художник отклонился от буквы Священного Писания. «Чудо со статиром» похоже на алтарный триптих, главную часть которого занимает Христос с апостолами. Акцент в центре фрески препятствует инерции ее восприятия слева направо.

Схема размещения фресок в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции

1 — Мазолино. Призвание апостолов Андрея и Петра (?). Фреска утрачена

2 — Мазолино. Отречение Петра от Христа (?). Фреска утрачена

3 — Мазолино. Хождение по водам (?). Фреска утрачена

4 — Мазаччо. Изгнание из рая

5 — Мазаччо. Чудо со статиром

6 — Мазолино. Исцеление хромого и воскрешение Тавифы

9 — Мазолино. Грехопадение

10 — Филиппино Липпи. Св. Павел навещает св. Петра в темнице

11 — Мазаччо, Филиппино Липпи. Воскрешение сына антиохийского царя Теофила; проповедь св. Петра с кафедры

12 — Мазаччо. Исцеление тенью

13 — Мазаччо. Раздача милостыни и смерть Анании

14 — Филиппино Липпи. Осуждение и мученичество св. Петра

15 — Филиппино Липпи. Изведение св. Петра из темницы

16–19 — Мазолино. Евангелисты. Фрески утрачены

Мазаччо. Чудо со статиром. Фреска в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции. 1427–1428

Мазаччо. Чудо со статиром. Фреска в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции. 1427–1428. Фрагмент

Мазаччо энергично направляет наш взгляд вслед мытарю — к Христу, и мы забываем, что стоим перед каменной стеной. Иллюзия вхождения в картину поддержана линиями перспективы, намеченными привратной постройкой и обрамляющими пилястрами, включенными в пространство «истории», а также освещением со стороны окна и длинными падающими тенями. Именно здесь, в центре «истории», сосредоточена воля, творящая чудо: ведь и мытарь подчинен божественному провидению. Здесь завязь события. И только после того, как мы почувствуем себя рядом со Спасителем и апостолами, Мазаччо позволит нам бросить взгляд на «боковые створки» своего «триптиха» — влево, к Петру, вынимающему статир из рыбы, и вправо, к Петру, отдающему статир.

Мазаччо. Чудо со статиром. Фреска в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции. 1427–1428. Фрагмент

Апостолы являют твердость в вере, сплоченность, преданность Учителю. Прочно стоящие фигуры в широких тяжелых одеждах с крупными массивными складками резко выступают из мглы наподобие рельефа, выхваченного из темноты ярким боковым освещением. Они написаны большими массами яркого плотного цвета, без излюбленных современниками Мазаччо каллиграфических контуров и орнаментальных красот. Ученики полны энергии, готовой разрядиться по первому велению Учителя. Но они не были бы так сплочены, не будь вокруг них огромного пространства, какого не найти во всей живописи до Леонардо: с плавным переходом от переднего плана через средний (Петр с рыбой) к дальнему. Деревья и горы окутаны влажным воздухом, постройки на склонах гор мерцают из-за трепещущей листвы. Этот пейзаж, величавый и мрачный, как после Всемирного потопа[420], сродни героическому духу сподвижников Христа.

Готовность апостолов служить общему делу выражена не в ущерб индивидуальности каждого из них. Лица апостолов, в отличие от лица Христа (единственного, написанного в этой фреске Мазолино), очень характерные, напряженные, врезающиеся в память. Трижды появляется Петр — и всякий раз это новый человек. В центре видно, что он готов выполнить волю Учителя вопреки собственному разумению. Слева он весь во власти чуда, он спешит «достать деньги из внутренностей рыбы, с лицом, налившимся кровью оттого, что он наклонился»[421]. Справа Петр вручает статир мытарю с чувством собственного превосходства.

Две опасности подстерегали художника при расстановке фигур — хаос и монотонный порядок. Мазаччо избег обеих — расставил апостолов по форме греческой буквы ω[422] и сгруппировал ракурсы: слева и справа показал по три фигуры, обращенные к центру, а четвертые, с той и другой стороны, повернул вовне; Петра и мытаря поставил в зеркальной позиции по отношению друг к другу; за Христом показал еще двоих, глядящих в ту же сторону. Одиночкой остался Иоанн, но он здесь, как и в других «историях» из Деяний св. апостолов, не расстается с Петром. Апостолы стоят как столпы незримого храма, купол которого легко вообразить над их головами.

Мытарь только что подошел к ним, жестами обеих рук охватил всю «историю», соединил левую фазу действия с правой. Указывая на Христа, а взглядом обращаясь к Петру, он выражает мотив обращения одного лица ко второму по поводу третьего. По цепочке жестов, взоров и прикосновений взгляд наблюдателя следует к Петру, вынимающему статир из рыбы, а через указательный жест мытаря переходит к моменту уплаты пошлины. Здесь, в эпилоге повествования, арка над Петром возвышает его как будущего главу Церкви. Зарешеченное оконце темницы уплотняет стену и по контрасту с аркой наводит на мысль о насильственности светской власти — мотив, оказавшийся для Феличе Бранкаччи пророческим.

О чем, по существу, эта «история»? О том, что за время, которое прошло от врат рая до врат Капернаума, появилось могучее племя людей, единодушных вопреки их несходству друг с другом, — первохристианская община, прообраз Церкви, которая даст христианам возможность спасения, обретения вечного блаженства. О чуде как проявлении Божьей благодати, действующей волей человека. Наконец, о том, что коль скоро в искусстве возможна гармония «идеального» и «натурального», воплощенная в образах апостолов, то и в жизни можно достичь гармоничного единства небесного и земного начал.

Из всех апостолов один только св. Петр обладал способностью исцелять уверовавших собственной тенью. В Евангелии об этом упомянуто бегло: «Выносили больных на улицы и полагали на постелях и кроватях, дабы хотя тень проходящего Петра осенила кого из них» (Деян. 5: 15). Мазаччо изобразил «Исцеление тенью» — сюжет, словно специально для него избранный, — на алтарной стене слева у окна, которое и в этой «истории» является источником света.

Точка схода неожиданно вынесена далеко вправо за пределы изображения, на середину алтарной стены, куда сходятся и линии перспективы от фрески «Раздача милостыни и смерть Анании». Когда смотришь с середины капеллы, то возникает полная иллюзия, что дома выстроились стеной вдоль улицы, по которой идет св. Петр. Взяв, как и в других своих произведениях, горизонт на уровне глаз персонажей, Мазаччо не побоялся показать только нижнюю часть зданий, как оно и должно быть в действительности.

Мазаччо. Исцеление тенью. Фреска в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции. 1427–1428

Св. Петр идет, отрешенно глядя вперед, словно и не подозревая, какие удивительные события происходят с каждым его шагом[423]. Правая рука, которая могла бы машинально осенять страждущих крестным знамением, опущена. Он идет от храма, обозначенного коринфской колонной, зиянием портала и уходящей в небо колокольней. Ясно, что чудотворная сила его тени исходит не от него самого, а от Бога, к которому устремлена его мысль. В отличие от Симона-волхва, которому он противостоит в «истории», написанной Филиппино Липпи на правой стене капеллы, св. Петр — чудотворец милостью Божьей. Поэтому исцеляющая сила его тени распространяется только на тех, кто уверовал в Господа. И вот они ждут его на улице Иерусалима, которая, слава богу, так узка, что тень св. Петра осенит каждого.

Один за другим, по мере того как тень достигает их, калеки встают исцеленными. Тот, что в красном капуччо, с твердой решимостью примыкает к спутникам св. Петра. Второй благоговейно благодарит исцелителя. Третий привстает с колен, не подымая взора, и на лице его робко пробивается страдальческая улыбка человека, не смеющего поверить своему счастью. Самый поразительный — четвертый. С иссохшими ногами, похожий на огромную жабу, ждет он своей очереди, выпятив челюсть, скривив рот и сверкая бельмами широко раскрытых глаз. На его лице страшное напряжение слепца, прислушивающегося к шагам человека, от которого зависит его жизнь. Четыре лица — четыре стадии одухотворения, производимого тенью святого. Физическое исцеление надо понимать как залог исцеления духовного.

Росписями в капелле Бранкаччи Мазаччо предвосхитил теорию живописи Альберти[424], который мог видеть в них настолько полное воплощение своих принципов, что ему оставалось лишь почаще заглядывать в капеллу (благо статус папского секретаря давал ему такую привилегию), размышлять о своих впечатлениях и формулировать выводы, придавая им общеобязательный статус. Никакой другой живописец не демонстрировал так ярко необходимость художественного вымысла ради достижения правдоподобия. Не умел придать такую конкретность месту действия. Не давал более наглядных образцов того, как из различно освещенных поверхностей образуются выпуклые члены тел, из членов с помощью правильных пропорций и естественного расположения драпировок образуются как бы выступающие из картины фигуры, из фигур, согласованных по величине и по телодвижениям, образуется «история». Наконец, не было в то время другого живописца, который мог бы доставить такое удовольствие Альберти-архитектору, ценившему разнообразие, — не пестроту, как у «тех живописцев, которые, желая казаться щедрыми, не оставляют пустого места и этим вместо композиции сеют самое разнузданное смятение» (упрек Джентиле да Фабриано), а разнообразие «умеренное и полное достоинства»[425]. Строить теорию живописи на основе изучения росписей Мазаччо было тем более удобно и своевременно, что в 1434 году, когда Леон Баттиста прибыл в свите Евгения IV во Флоренцию[426], Мазаччо уже не было в живых, а искусство его усваивалось флорентийской публикой с трудом, тем более что до конфискации имущества Бранкаччи капелла не была доступна для широкой публики. Альберти проявил большую смелость, поставив в своем трактате Мазаччо вровень с Брунеллески, Донателло и Гиберти как единственного из современных живописцев, который в своем деле «не уступал кому бы то ни было из древних и прославленных мастеров»[427].

Опираясь на опыт Мазаччо во всем, что касается замысла и построения «истории», Альберти тем не менее резко расходился с ним в чувстве живописной формы. В этом он, как типичный гуманист Кватроченто, проявил себя, быть может не вполне искренне, приверженцем «интернационально-готического» стиля — ведь если бы он рекомендовал следовать лапидарной манере Мазаччо, то вряд ли его трактат был бы встречен сочувственно художниками и любителями искусства.

Нынче живопись Мазаччо представляется одним из ярчайших явлений в истории мирового искусства. Беспрецедентная монументальность его персонажей основана на обобщенности форм, широте очертаний, лаконизме жестов, ясности положения в пространстве. Среди них нет статистов, роль которых сводилась бы к заполнению пустот. Они тяжелы, стоят как вкопанные, ступают грузно. Их мощь готова прорваться лавой страстей сквозь камень форм. Они противостоят толпе и безразличны к природе, едва вышедшей из хаоса. Смысл «историй» Мазаччо уясняется главным образом через расположение фигур и жестикуляцию, предназначенную в первую очередь не для выражения состояний персонажей, а для управления поведением зрителя. Картина работает как безупречно налаженный механизм. Изобразительная риторика в действии — вот чему учились в капелле Бранкаччи поколения художников, назвав ее «капеллой Мазаччо»[428] после 1458 года, когда имущество несчастного Феличе было конфисковано[429] и его капеллу открыли для всеобщего обозрения. Они приходили сюда, чтобы «усвоить наставления и правила для хорошей работы»[430], то есть чтобы учиться приемам, пригодным для решения любых художественных задач.

Но для широкой публики искусство рано умершего Мазаччо надолго останется непродолжительным экстравагантным эпизодом. Даже в 1480-х годах, когда пришло более глубокое осознание переворота, совершенного в первой трети века тремя друзьями — Брунеллески, Донателло и Мазаччо, — о последнем сообщалось с холодком: «Хороший мастер композиции, строгий, без украшений, потому что заботился только о подражании действительности и об объемности фигур; знал перспективу лучше, чем кто-либо другой в то время, и работал с большой легкостью»[431]. Слишком уж резко нарушил Мазаччо привычную пропорцию «идеального» и «натурального» в пользу последнего. А его средства одухотворения образов, которые нынче кажутся столь убедительными, не совпадали со вкусом, господствовавшим во Флоренции и тем более в остальной Италии. Современникам не хватало в его живописи прелести, грации, а главное — заботы об их душевном комфорте и чувственном удовольствии. Душам возвышенным нужен был Фра Беато Анджелико, большинству тех, кто попроще, — фра Филиппо Липпи. Их искусство сыграет важную роль в подготовке массового вкуса к положительному усвоению творчества Мазаччо. Отныне главная задача флорентийских живописцев — найти третий путь между Джентиле да Фабриано и Мазаччо, используя при этом уроки Гиберти и Донателло.

Искушение перспективой

По мнению Джорджо Вазари, самым привлекательным и своевольным талантом из всех живописцев после Джотто мог бы быть ученик Гиберти, Паоло ди Доно, прозванный Уччелло (Птица), «если бы он над фигурами и животными потрудился столько же, сколько он положил трудов и потратил времени на вещи, связанные с перспективой, которые сами по себе и хитроумны, и прекрасны, однако всякий, кто занимается ими, не зная меры, тот тратит время, изнуряет свою природу, а талант свой загромождает трудностями и очень часто из плодоносного и легкого превращает его в бесплодный и трудный… не говоря о том, что он и сам весьма часто становится нелюдимым, странным, мрачным и бедным»[432].

Два редко совместимых дара уживались в этом художнике — тонкий формалистический ум, постоянно увлеченный исследованием перспективных задач, и отменное чувство цвета. До раздвоения личности Уччелло не дошел: у него не две разные, а одна, и притом легкоузнаваемая, манера. Но на вкус современников его живопись была чересчур экстравагантна. Никому не желая доставлять своим творчеством удовольствие, он обрек себя на одиночество и одичание, оставшись в стороне от главной линии флорентийского искусства. Его живопись оценили по достоинству лишь в начале XX века.

Этот робкий человек был смелым экспериментатором. Перспектива увлекала его не как средство имитации зрительных впечатлений, а как метод получения разнообразнейших проекций трехмерных тел. Необычные ракурсы завораживали его, словно в них проявлялась потаенная природа вещей. Уччелло действовал как естествоиспытатель, как исследователь гримас «натуры», сам становясь чудаком, магом, странным и таинственным, как завораживающая его природа. Перспектива в его картинах не углубляет, а сплющивает пространство, потому что промежутки уравниваются в плоскости с фигурами, как в орнаменте. В отличие от Мазаччо, выявлявшего противоположность между объемными фигурами и пустым пространством, Уччелло делал мир сплошь равноценным, без пустот.

Недаром в молодости он работал в Венеции над мозаиками базилики Сан-Марко. Донателло однажды сказал ему, что его «штуки надобны только тем, кто занимается интарсиями»[433]. Цвета своей живописной «интарсии» Уччелло подбирал, исходя не из условий правдоподобия, а из общего декоративного эффекта. В «историях» из Книги Бытия, которыми он украсил галерею Зеленого двора при церкви Санта-Мария Новелла, Уччелло написал фигуры «веронской землей» на фоне кирпично-красного неба; в «Потопе» над бурной коричневой пучиной, над терракотовым Ноевым ковчегом бьет из синей тучи розовая молния. На стенах монастырского двора Сан-Миньято аль Монте Уччелло расположил призрачные серо-зеленые фигуры Святых Отцов на фоне голубых полей, красных городских стен, нежно-розовых, лиловых, золотисто-охристых домов, громоздящихся друг на друга квадратами, ромбами и треугольниками, похожими на кубистические построения в живописи начала XX века[434]. Изображая доспехи, он наклеивал на доску фольгу, лошади у него бывают розовые и голубые, а вот неба, особенно голубого неба, Уччелло не любил, так как оно воспринималось бы провалом, разрушавшим плоскость его живописных «интарсий»; если уж оно у него не красное, то темно-зеленое, почти черное, ночное.

В 1436 году Уччелло поручили переписать в соборе Санта-Мария дель Фьоре сделанное сорока годами раньше, но уже осыпавшееся надгробное изображение сэра Джона Хоквуда, кондотьера-наемника из Англии. Заказчики не случайно остановили выбор на прославленном мастере перспективы: предстояло создать живописный конный монумент, который не уступал бы эффектностью настоящему памятнику под открытым небом.

Неподражаемый дар Уччелло-декоратора проявился в том, что «небо» он написал глубоким теплым вишнево-коричневым тоном. Благодаря этому нет впечатления провала в стене. Всадник, высоко поднятый на постамент с гербами и латинской надписью, увековечивающей имя Джованни Акуто, светится на этом бархатном фоне холодным силуэтом цвета позеленевшей меди[435]. Здесь нет и в помине сиенской повествовательности, некогда заставившей Симоне Мартини представить Гвидориччо да Фольяно на театре военных действий. Уччелло создал чисто репрезентативный образ, гуманистическую реплику на римскую статую Марка Аврелия, не столько портрет сэра Джона, сколько воплощение самой идеи величественного конного монумента — «медного всадника»[436]. В отличие от бесстрастного лица императора, иссохшее лицо старого джентльмена удачи оживлено жутковатой улыбкой, заставляющей вспомнить улыбку другого мертвого всадника — мраморного Кангранде II делла Скала на вершине шатра его усыпальницы в Вероне (после 1359 года): рыцарь надеется произвести хорошее впечатление на Деву Марию — заступницу в день Страшного суда.

Изощренный знаток перспективы выступает во всем блеске своего мастерства. Ни одна мелочь перспективного построения здесь не случайна. Копыта коня не были бы видны, если бы он стоял на оси постамента, но и стоять на краю ему не следовало бы — художник нарушает оптическую логику ради сохранения цельности силуэта коня. Линиями схода он заставляет наблюдателя встать не прямо против монумента, а левее, против заднего копыта коня; создается впечатление, что сэр Джон миновал роковую черту, после которой живым остается лишь провожать мертвого взглядом, и это подтверждается вечной тенью, легшей на лицо всадника. Однако его торс и голова слегка повернуты к зрителю, словно, удаляясь в потусторонний мир, Хоквуд все еще чувствует на себе прощальные взгляды. Неспроста Донато, работая в Падуе, вызывал туда своего закадычного друга Паоло[437]. Вероятно, они обсуждали на месте, как будет восприниматься статуя на высоком постаменте. Донателло остановился на варианте, апробированном Уччелло во фреске 1436 года. Сходен облик этих памятников, их размеры и даже то, что лица героев погружены в тень.

Паоло Уччелло. Памятник Джону Хоквуду. Фреска (переведена на холст) в соборе Санта-Мария дель Фьоре во Флоренции. 1436

Самое знаменитое произведение Паоло Уччелло — три больших панно темперой на дереве, изображающих битву при Сан-Романо. Созданные по заказу Козимо Медичи около 1456 года[438], они сначала предназначались для его приемной, а потом, вставленные в единое обрамление, украшали спальню его внука Лоренцо во дворце на Виа Ларга[439]. Случайно произошедшая 1 июня 1432 года мелкая стычка флорентийцев с сиенцами — тогдашними союзниками Милана — представлена как грандиозная победа флорентийского оружия[440].

Паоло Уччелло. Битва при Сан-Романо. Ок. 1456–1460

Слева висела картина, на которой показано, как кондотьер Никколо да Толентино (через два года он умрет в плену у Филиппо Марии Висконти)[441] днем атакует сиенцев (ныне она находится в лондонской Национальной галерее); справа — картина, на которой он ночью вместе с Микелотто да Котиньола устремляется на сиенцев с тыла (ныне в Лувре). Эти атаки направляли внимание наблюдателя к средней картине (ныне в галерее Уффици), изображающей, как в тот момент, когда часть флорентийского войска пронеслась вправо (всадники видны со спины), а другие продолжали напирать слева (их мы видим спереди), один из флорентийских рыцарей удачным ударом копья вышиб из седла предводителя сиенцев Бернардино делла Кьярда, решив тем самым исход боя. От отряда сиенцев остается лишь одинокий рыцарь у правого края лондонской картины и несколько всадников на картине в Уффици, пытающихся отбить ночную атаку справа — «из Лувра». Средний план скрыт листвой, в которой сияют апельсины, похожие на золотые шары в гербе Медичи, — намек на то, что род Медичи не уронит былую боевую славу Флорентийской республики[442].

Для Уччелло пропагандистский заказ был увлекательной возможностью представить все мыслимые ракурсы людских и лошадиных тел, исследовать стереометрию рыцарских лат, копий, арбалетов, фанфар, шлемов, султанов и тюрбанов и показать все это в меняющемся свете дня, вечера, ночи, чтобы создать декоративный ансамбль, который не уступал бы великолепием нидерландским шпалерам. Неудивительно, что один старый источник упоминает об этих панно как об изображениях джостры[443]. На картине в Уффици вечереет: свет гаснет, золотистые краски темнеют и начинают тускло фосфоресцировать. Копья флорентийцев веером разворачиваются на врага, копья сиенцев беспомощно торчат вверх. Коврики травы, валяющиеся копья, доспехи поверженных образуют перспективную сетку[444], сходящуюся в той точке, где за миг до победного удара флорентийского рыцаря находилась защищенная шлемом голова сиенского предводителя, а теперь открылся профиль другого сиенца, без шлема. Смещение точки удара вправо от центра картины и мгновенное «обнажение» человеческого лица — знаки рокового для сиенцев исхода боя.

Паоло Уччелло. Битва при Сан-Романо. Ок. 1456–1460

Уччелло интересовали не движения, а формы. Вероятно, он лепил в качестве подспорья маленькие фигурки лошадей[445]. Рыцари, упавшие вместе с конями, похожи на поверженные конные монументы, зарисованные в разнообразных ракурсах. Четкие контуры и определенность цвета каждой частицы превратили панно в подобие огромной интарсии. Время, как и все, что может изменять форму, застыло в миг рокового удара. Вдали, на фоне полей, наброшенных на холмы, как лоскутное одеяло, светлые силуэты человечков и зверьков сделаны, чтобы не потерялись из виду, несоразмерно большими, поэтому они кажутся не бегущими, а летящими в сумрачной пустоте.

Паоло Уччелло. Битва при Сан-Романо. Ок. 1456–1460

Земля устремляется к небесам

В 1984 году Католической церковью был официально причислен к лику блаженных скончавшийся в 1455 году доминиканский монах-живописец Джованни да Фьезоле, в миру Гвидо ди Пьетро[446]. Но Блаженным Ангельским братом (Фра Беато Анджелико) его именовали уже очень давно, с 1523 года. Знаменательно, что он удостоился такой чести по воле папы Адриана VI, уроженца голландского города Утрехта, воспитанника школы «братьев общей жизни» в центре «нового благочестия» Девентере, наставника Эразма Роттердамского и будущего императора Карла V. Адриан VI борьбой против симонии и непотизма и отказом от алчной политики своих предшественников на престоле Св. Петра навлек на себя такую ненависть Папской курии и римских граждан, что они прославляли как своего освободителя лечившего его врача, который, вероятно, и свел этого святошу в могилу. В глазах Адриана VI искусство фра Джованни было воплощением идей «нового благочестия», антитезой ренессансной культуре, которую богобоязненный голландец, мягко говоря, недолюбливал[447].

Но фра Джованни вовсе не был столь простодушен и сентиментален, чтобы, как утверждал вслед монастырской легенде Вазари, «всякий раз, как он писал Распятие, ланиты его обливались слезами»[448]. Подхваченный романтическими историками искусства миф о слезливом иноке, по наитию запечатлевавшем мистические видения, так же далек от реального фра Джованни, как и представление о нем как о келейном затворнике, якобы чуждавшемся всех мирских дел. Орден проповедников-доминиканцев поручал фра Джованни ответственные посты, требовавшие постоянных контактов с миром, сильной воли, большого житейского опыта, практической интуиции. В 1430-х годах он был викарием монастыря Сан-Доменико во Фьезоле, с 1443 года он казначей монастыря доминиканцев-обсервантов Сан-Марко во Флоренции, с 1450 года — настоятель своего родного монастыря во Фьезоле. Такие обязанности могли бы целиком поглотить время и силы менее одаренного человека. А фра Джованни «создал столько произведений, рассеянных по домам флорентийских граждан, что подчас диву даешься, как один человек, хотя бы в течение многих лет, мог столь безукоризненно справиться с такой работой»[449]. Несколько лет он провел в Риме, выполняя в Ватикане заказы Евгения IV и Николая V, и в Орвьето, начав расписывать в местном соборе капеллу Сан-Брицио.

Фра Джованни был соратником фра Антонина — викария монастыря Сан-Марко, а с 1446 года архиепископа Флорентийского, причисленного в 1523 году к лику святых. Как и фра Антонин, фра Джованни был другом Козимо Медичи[450], который однажды сказал, что республика погибла бы от войн, чумы и голода, но главным образом от постоянных заговоров граждан, если бы архиепископ Антонин не спасал ее своими молитвами. Столь же актуальным нравственным смыслом обладала и живопись фра Джованни.

Как истый доминиканец-интеллектуал, он стремился сделать свое искусство действенным орудием проповеди и медитативной практики — двух путей, ведущих к познанию Бога. И на том и на другом пути живопись могла приближать людей к Богу лишь в той мере, в какой художнику удавалось явить красоту мира и красоту человеческой души, преображенной сиянием божественного духа. Подобно архиепископу Антонину, который, ссылаясь на св. Фому Аквинского, приспосабливал старые идеи к новым запросам[451], фра Джованни вдохнул новую жизнь в этические и эстетические идеи «ангелического доктора».

Аквинат полагал, что «для красоты требуется троякое. Во-первых, цельность (integritas), или совершенство, ибо имеющее изъян безобразно. Во-вторых, соразмерность, или гармония (consonantia). И наконец, ясность (claritas)»[452]. В переводе на язык задач, которые ставил перед собой фра Джованни, это означало, что он должен подражать природе (стремиться к цельности), но не копировать ее бездумно, а исправлять (добиваться гармонии), сличая ее с тем «внутренним рисунком», который образуется в его фантазии, устремленной к божественным прообразам всего сущего, обладающим наибольшей ясностью. Фра Джованни осуществил эту программу, создав оригинальный синтез живописи «интернациональной готики» и Мазаччо.

Не случайно Вазари в перечне прославленных художников, которые упражнялись и учились в капелле Бранкаччи, первым назвал фра Джованни[453]. Чтобы новаторство вошло в традицию, непременно должен прийти тот, кто подхватит вызов новатора, но, в отличие от первопроходца, не останется белой вороной, добьется всеобщего признания. Для возникновения традиции этот счастливец не менее необходим, чем отвергнутый новатор. Гениально одаренный, но чудаковатый Уччелло на такую роль был непригоден. Она досталась двум монахам — доминиканцу фра Джованни, чей духовный авторитет был так высок, что папа предлагал ему архиепископскую кафедру, от которой тот отказался, поспособствовав назначению фра Антонина[454], и кармелиту фра Филиппо, о котором речь впереди.

Мазаччо привлекал фра Джованни своим беспрецедентным умением показать, что духовное и плотское начала могут сосуществовать в человеке не в ущерб одно другому — то есть являть воочию, что Бог сотворил человека по образу и подобию своему. Ему нравилась объективность, с какой Мазаччо изображал своих героев, их благородная сдержанность, чуждая чрезмерной душевной подвижности «интернационально-готических» персонажей, своей избыточностью обесценивавшей самое себя. Ему была близка склонность Мазаччо подыскивать для каждого события ясную пластическую формулу взаимодействия фигур в пространстве, которое само по себе трактовалось как закономерно устроенное «тело». Но живопись Мазаччо не устраивала фра Джованни неуютностью будто бы навеки забытых Богом пространств, тяжестью телесных форм, их непроницаемостью для света.

Фра Анджелико, «сладостный, и благочестивый, и много-украшенный»[455], наполнил пространство божественным светом. Но в отличие от средневековых мастеров, у этого верного последователя «ангелического доктора» не было опасения, как бы материальные формы не затемнили замысел Бога. Напротив, только благодаря перспективе[456], разумному размещению форм и их ясному освещению живописец может передать мир таким, каким он угоден Богу, не поступаясь при этом эмпирическим обликом вещей. На первом месте стоит у него божественная устроенность мира, а все событийное, сопряженное с несовершенством человеческого бытия не играет в его живописи существенной роли.

В 1433–1435 годах фра Джованни написал колоссальный триптих для конторы цеха льнопрядильщиков Линайуоли. Таких больших икон Мадонны не создавалось с конца XIII века. У Младенца, стоящего с прозрачным шаром в руке на коленях Девы Марии, пропорции взрослого — тип, восходящий к древним романским изображениям Христа-Логоса. Мадонна обрамлена аркой с изображением двенадцати музицирующих ангелов. На створках внутри — св. Иоанн Креститель и св. Иоанн Богослов, снаружи — св. Марк и св. Петр. Эти фигуры и размером, и характером пластики напоминают статуи святых, какие отливал Гиберти для ниш Орсанмикеле. В пределле — «Св. Петр, диктующий Евангелие св. Марку», «Поклонение волхвов», «Мученичество св. Марка». Возможно, важная роль св. Марка в этом алтаре — своего рода приветствие льнопрядильщиков Козимо Медичи, только что вернувшемуся во Флоренцию: со св. Марком ассоциировались святые покровители семьи Медичи — Косма и Дамиан. Триптих вставлен в мраморный киот, выполненный по модели Гиберти. На фронтоне высечена возвышающаяся над облаками полуфигура благословляющего Бога Отца. Он окружен символизирующей вечную жизнь мандорлой в виде морской раковины и держит книгу, на развороте которой начертаны греческие буквы α и ω — напоминание о гласе, услышанном Иоанном на Патмосе: «Я есмь Альфа и Омега, первый и последний» (Откр. 1: 10). Третья ипостась Святой Троицы, Святой Дух, парит над Марией в виде голубя на фоне усеянного звездами небосвода.

Этот грандиозный триумф бюргерского благочестия, перекликающийся своей архаизированной иконографией и торжественной интонацией с завершенным в 1432 году Гентским алтарем, флорентийские льнопрядильщики по контракту с фра Джованни обязывались оплатить «во столько, сколько, по его разумению, потребует эта работа». Оговаривалось, что художник должен использовать золото, бесценную в те времена ляпис-лазурь и серебро «самые красивые и наилучшего качества»[457]. Честолюбивые заказчики не скупились, пожелав иметь у себя образ Царицы Небесной, который не уступал бы великолепием «Величаниям Мадонны» Чимабуэ и Дуччо.

Фра Джованни позаботился прежде всего об эффекте открытия створок, которое происходило не часто, только по случаю собраний членов цеха в зале заседаний[458]. По ту сторону фигур св. Марка и св. Петра, тускло светящихся на иссиня-черном фоне, вдруг открывались озаренные со всех сторон золотом фигуры Мадонны и обоих Иоаннов. Казалось, божественные небеса врывались, как поток расплавленного металла, в просвет ночного неба. Этот световой удар снова вызывал в памяти апокалиптический образ — небо свивающееся как свиток. Еще во времена Джотто эпизод с исчезающим небом в 6-й главе Апокалипсиса ассоциировался с явлением «нового неба и новой земли» в главе 21-й.

Фра Беато Анджелико. Триптих Линайуоли. 1433–1435

Другой сюрприз, ожидающий тех, кто впервые присутствует при открытии створок, — то, что небесный чертог Мадонны оказывается приоткрыт как бы на малое время. Она сидит в нише, напоминающей королевские ложи во французских церквах, позади расшитого золотом полога, отделяющего Марию с Младенцем от земного мира, но сию минуту распахнутого. «Вечность есть мера пребывания, а время — мера движения», — учил Фома Аквинский[459]. Вот и у фра Джованни раскрытые створки алтаря и распахнутый полог — «мера движения», а в полости открывается вечное «пребывание» Мадонны. Чудо — это обнаружение вечного в разрыве времени, говорит он своей живописью.

Вместе с тем в триптихе Линайуоли впервые в итальянской живописи Царица Небесная представлена обитательницей уютного собственного пространства, связанного перспективой с внешним миром. Только благодаря этой связи и выполняет свою разграничительную функцию полог. Сильно выраженным объемом фигура Мадонны уподоблена статуе, укрывающейся в алтарной нише, а переливающиеся огнем краски создают впечатление, что статуя способна ожить. Чудесным образом Мадонна, не покидая небес, является здесь и сейчас «нам, гражданам Флоренции», в конторе Линайуоли на площади Сант-Андреа.

Самым крупным живописным заказом Козимо Медичи был новый алтарь монастырской церкви Сан-Марко, завершенный фра Джованни в 1440 или 1441 году. Хорошо сохранились только небольшие доски пределлы, среди которых центральное место занимало «Положение во гроб». Событийная сторона «истории» подчинена здесь пластической формуле печали, которая должна по замыслу фра Джованни внушать сострадание близким Христа и взывать к покаянию, не отвлекая мысли и чувства реальными подробностями события. Он не показывает ни того, как трудно нести тело Христа, ни переживаний его близких. Христос стоит на пелене, как на дорожке. Пелена, положенная по оси картины, и перечеркивающее эту ось зияние гробницы — метафора жизненного пути, прерванного смертью на кресте, и вместе с тем схема самого распятия. Мария и Иоанн не помогают Никодиму, — напротив, они отстраняются от Христа, целуя на прощание его руки. Чтобы насладиться живописью фра Джованни, надо присмотреться к тому, как написана пелена; увидеть на лице Иоанна рефлексы от желтого подбоя плаща; заметить, как художник защищает всех от страшного соприкосновения со смертью, поместив нимбы на фоне бездонного зияния гробницы; обратить внимание на то, что отнятый передний склон скалы мог бы объять, как куполом, всю группу. Фигуры Марии и Иоанна вместе с еще гибкими руками Христа образуют печальные волнистые линии, но их лица бесстрастны, они ведут себя ритуально. Тем самым фра Джованни переводит событие из житейского плана в вечность. Изумительно написанное сумрачное небо и тенистая роща справа созвучны формуле печали. Но пальма (символ победы Христа над смертью) и усыпанная цветочками лужайка, словно не ведающая о происходящем, напоминают, что жертва Христа не напрасна.

Для капеллы Строцци в церкви Санта-Тринита фра Джованни написал в 1443 году «Снятие со креста». Алтарный образ венчают три щипца, расписанные четвертью века раньше монахом-камальдулом Лоренцо Монако, выходцем из Сиены, возможно учителем фра Джованни. Они дают наглядное представление о том, что привлекало и что отталкивало фра Джованни в «интернациональной готике»: переняв праздничную цветовую гамму живописи Лоренцо, он отверг золотой фон и криволинейный ритм фигур и скал.

Перед распятием оставлен полукруг свободного пространства. Человек в красном (фра Алессио Строцци?)[460], опустившись на колени, предлагает всем, кто подходит к алтарю, мысленно примкнуть к невидимой части толпы, окружившей вершину Голгофы. Группировка фигур отвечает трехчастному навершию алтаря. Посередине происходит снятие с креста, главную роль здесь играет св. Иоанн. С ним связан человек в красном, находящийся в интервале между центральной группой и группой мужчин справа, беседующих о символах Страстей Господних. Женскую половину соединяет с центральной группой Мария Магдалина. Длинная волнистая линия объединяет изгибы тел Христа и Магдалины, завершаясь провисающей пеленой, над которой опустилась в молитве Дева Мария. Начинается оплакивание.

Фра Беато Анджелико. Положение во гроб. Центральная часть пределлы алтаря Сан-Марко. Между 1438 и 1440

Но ничего мучительного, надрывного нет в этой картине. Она поражает светлым настроением, неуместным на первый взгляд при изображении такого сюжета. Но ведь для фра Джованни искупление Христом первородного греха — истинное возрождение, весна обновленного мира. Его картина — не рассказ о снятии с креста, а проповедь о смысле этого события. Он распахивает мир вширь и вдаль, призывая любоваться свежестью и красотой вновь обретенного рая. По облакам угадывается сферичность небосвода, по прогибу абриса гор — сферичность Земли. Эта сфера — тот самый прозрачный шар, совершенное тело, созданное из света как из совершеннейшей субстанции, который фра Джованни любил изображать в качестве символа мироздания в руке младенца Христа[461]. Но теперь он предлагает любоваться этим шаром изнутри. Как проповедник, связывающий события Священной истории с жизнью своих современников, фра Джованни в надвратных башнях Иерусалима, «приготовленного как невеста, украшенная для мужа своего» (Откр. 21: 2), точно воспроизвел башни Флоренции[462]: пока Флоренцией правит Козимо Медичи, она отмечена Божьей благодатью.

Фра Беато Анджелико. Снятие со креста. 1443

В 1436 году Козимо добился от Евгения IV согласия на передачу общине Сан-Доменико руин монастыря Сан-Марко. Спустя два года Микелоццо, любимый архитектор Козимо, начал восстанавливать обитель на деньги своего покровителя. Фра Джованни вместе с помощниками, работавшими по его эскизам, и учениками, подражавшими его манере, создал здесь множество фресок, которые только с 1869 года были открыты для широкой публики. В каждой келье есть фреска со сценой из жизни Христа, имеющая, как и окно, полукруглое завершение. Окно — проем в земной мир; фреска — окно в мир духовный, предмет медитации обитателя кельи.

«Благовещение» в келье № 3 фра Джованни написал без помощников. Сцена представлена в интерьере, похожем на келью, в которой находится фреска. Это сходство подкреплено микелоццовской капителью, выглядывающей из-за крыла архангела Гавриила, — «визитной карточкой» монастыря Сан-Марко. Фра Джованни переносит благовещение из Назарета во флорентийскую обитель доминиканцев, предлагая живущему в келье монаху роль мистического свидетеля великого события. Благовещение созерцает и воскресший св. Петр Мученик — первый деятель ордена Св. Доминика, принявший мученическую смерть в 1252 году. Благодаря ему доминиканец XV столетия сознавал свою причастность к истории ордена и имел перед глазами высокий пример готовности жертвовать собой во имя Христа.

Архангел изображен в самой светлой части фрески, как если бы он сам был источником света. Изгиб его подола, спины и шеи повторяет линию, идущую от подиума через колонну к своду, а его крылья дают своду более надежную опору, нежели колонны. Свод, перекинутый от него к Деве Марии, наполнен эхом только что прозвучавших слов. Это не только архитектурная форма, но и траектория, по которой от архангела, хотя он и не совершает видимого движения в сторону Марии, излучается такая энергия, что для Марии это воздействие оказывается едва переносимым бременем. Ее поза так неловка, неустойчива, что Мария непременно упала бы, если бы на нее не был устремлен взгляд архангела, входящий в ее сердце и врезающийся в сгиб Библии, раскрытой, надо полагать, на пророчестве Исаии.

Этот же сюжет фра Джованни представил совершенно иначе на стене коридора северного дормитория, в проходном пространстве, посещаемом многими обитателями монастыря. Фреска написана на угловом простенке, от которого коридоры расходятся на запад и на юг. Простенок находится как раз против лестницы, по которой монахи поднимались в дормиторий. Привычным движением преклонив колено перед Девой Марией, инок удалялся в келью, чтобы провести остаток времени в молитве, ученых занятиях или в медитации[463]. С келейным вариантом это «Благовещение» сближает только сходство изображенной в нем галереи с архитектурой дворика Сан-Марко, переносящее евангельское событие в доминиканскую обитель.

Фра Беато Анджелико. Благовещение. Фреска в келье № 3 монастыря Сан-Марко во Флоренции. 1440–1441

Фра Беато Анджелико. Благовещение. Фреска в коридоре дормитория монастыря Сан-Марко во Флоренции. 1450

Хотя мотив двух арок идет от двухчастных «Благовещений», обычно разворачивавшихся на узкой кромке переднего плана вдоль плоскости стены, фра Джованни постарался создать впечатление проема в глубокое пространство. Помимо архитектурной перспективы, этому способствует обрамление, имитирующее камень (в репродукциях этой фрески, как правило, отсутствующее).

Архангел и Дева расположены на уходящей вглубь линии, между ними нет преграды. Но, не желая изображать спину и затылок небесного вестника, художник показывает его профиль, поворачивает его грудь и руки к зрителю, скрывает кончик крыла колонной, заставляет Гавриила коснуться нимбом другой колонны — и в результате инерция движения архангела угасает в плоскости стены, а Мария остается в словно бы ничем не потревоженном уединении. Это помогает творящим молитву сосредоточиться на Деве Марии, в какой-то степени войти в ее медитативное состояние и воспринимать сцену не извне, не вчуже, но скорее ее глазами.

Вокруг Марии тесно, видна ее аскетическая келья с зарешеченным оконцем (метафора девственности?), отделяющим обитательницу от рощи, подымающейся за изгородью. Эта солнечная роща, рай, который вернет людям тот, кто воплощается в сей момент в Марии, — лучший пейзажный фрагмент в итальянской живописи Кватроченто, написанный в технике, которую через 450 лет назовут пуантилизмом. А вестник прилетел к Деве из иного, просторного мира. Пересечения полуциркульных сводов образуют над ним как бы готические ребра — «эхо» его крыльев, перекликающееся с порывистым наклоном его фигуры.

Мария смотрит на Гавриила, но видит не только его. Проследив направление ее взгляда, тот, кто останавливается перед этой фреской впервые, обнаруживает у себя за спиной, по левую руку, «Поклонение распятому Христу», написанное на противоположной стене наискосок от «Благовещения». Провидческий взор Марии направлен к распятию, к св. Доминику, опустившемуся на колени у подножия распятия. Так и в духовном взоре доминиканцев, поднимавшихся по лестнице к «Благовещению», вставали образы распятого Христа и основателя их ордена.

Небеса нисходят на землю

Когда Мазолино с Мазаччо расписывали капеллу Бранкаччи, за их работой частенько наблюдал жизнерадостный молодой кармелит фра Филиппо Липпи, собиравшийся стать живописцем и уже успевший проявить себя «столь же ловким и находчивым в ручном труде, сколь тупым и плохо восприимчивым к изучению наук, почему он никогда и не испытал желания приложить к ним свой талант и с ними сдружиться»[464]. В будущем этому неучу суждено было стать любимым художником Козимо Медичи и во многом предугадать вкус флорентийских любителей живописи второй половины XV столетия.

Если фра Филиппо не был учеником Мазаччо в буквальном смысле, то уж во всяком случае отлично знал его фрески[465]. Пока был жив Мазаччо, фра Филиппо так удачно подражал ему, придавая фигурам округлость с помощью сильного бокового освещения и глубоких теней, что многим казалось, будто «дух Мазаччо вселился в тело фра Филиппо»[466]. Но на самом деле сентиментальный фра Филиппо предпочитал возвышенному и величавому веселое и приятное. Ему хотелось превращать знакомых хорошеньких женщин в мадонн, а их забавных ребятишек — в младенцев Иисуса и Иоанна или в ангелов. И еще он очень хотел, чтобы его картины радовали разнообразием впечатлений не меньше, чем сама жизнь.

Вскоре Мазаччо уехал в Рим и умер, и это освободило фра Филиппо от подражательства, помогло ему расширить свои возможности, не теряя приобретенного умения круглить форму сочной светотенью. Он увидел, что есть во Флоренции мастера, у которых можно научиться тому, чего ему не хватало в живописи Мазаччо. Прежде всего — Донато, который в кантории Санта-Мария дель Фьоре, в кафедре собора в Прато, в алтаре Кавальканти увлекся беспокойными, изменчивыми формами, орнаментальным заполнением пустот, сочетаниями различных материалов. Эти особенности новой манеры Донателло, вплоть до типажа детских лиц, вошли в живопись фра Филиппо. Но было очевидно, что Донателло оставался невосприимчив как раз к тем обыденным житейским впечатлениям и эмоциональным импульсам, которые фра Филиппо волновали больше всего: к укромной радости жизни в уютном доме, к грации и кокетству молодых прелестниц, к трогательной беспомощности младенцев и лукавству тех, кто постарше.

Что касается цвета, то фра Филиппо, работавшего красками весело и горячо, восхищали незамутненные, райски сладостные тона в живописи фра Джованни да Фьезоле. Но на его взгляд, слишком уж много светлой пустоты оставлял этот доминиканец вокруг фигур, отчего они оказывались изъятыми из жизни, застывшими в вечной тишине. Сравнение с Мазаччевым «Исцелением тенью», представленным на тесной улочке в капелле Бранкаччи, убеждало его в том, что Мазаччо исцелил тенью живопись, придав телесность фигурам и всему, что окружает людей в жизни. Фра Филиппо наводил на небесные краски фра Джованни плотную земную тень, не желая при этом жертвовать разнообразием, — и зачастую получал пестрые, грязноватые в тенях картины, перенасыщенные второстепенными персонажами и деталями.

В то время у молодых флорентийских художников было в обычае ездить на заработки в Северную Италию. Фра Филиппо в 1434 году отправился в Падую. Эта поездка оказалась чрезвычайно важной для обретения им самого себя. В Падуе ему довелось посмотреть какие-то нидерландские миниатюры или картины, в которых он увидел именно то, к чему тянулся сам. Иначе трудно было бы объяснить, почему по возвращении оттуда его искусство обогатилось мотивами, до тех пор незнакомыми итальянской живописи: темноватыми комнатами с пейзажем в боковом окошке; уютными двориками с тропинками в траве; стеклянными сосудами с водой.

Вскоре фра Филиппо совершенно очаровал флорентийских любителей искусства, потому что только его живопись гостеприимно раскрывала перед ними уютные, обжитые пространства, только она выражала теплоту обыденных человеческих отношений, хотя сюжеты ее и оставались главным образом библейскими. Наконец-то появился во Флоренции живописец, нашедший художественное выражение идеалам частного буржуазного благополучия, в действительности давно уже вытеснившим коммунальные добродетели. Своей «нежнейшей рукой»[467] он спустил небеса на землю, превратив ее в рай «здесь и теперь», а не в апокалиптической перспективе, как в «Снятии со креста» Фра Беато Анджелико. Как же было Козимо Медичи не полюбить душку фра Филиппо?

Это дитя природы было человеком «историческим»: о нем постоянно рассказывали всяческие истории, и не то важно, правдивы ли они, а то, что про других художников такого не сочиняли. То его, катавшегося на лодке, хватают мавры и обращают в рабство, но он освобождается, нарисовав углем на стене портрет своего хозяина. То он, запертый для работы в доме Козимо Медичи, побуждаемый «животным неистовством», спускается через окно на полосах, нарезанных из простынь, и много дней подряд предается блуду, и после его возвращения Козимо раскаивается, что держал его взаперти, и заявляет, что «редкостные таланты подобны небожителям, а не вьючным ослам». То, уже пятидесятилетним, влюбившись в хорошенькую монахиню монастыря Св. Маргариты в Прато, служившую ему моделью Девы Марии для главного алтаря этой обители, он похищает свою Лукрецию Бути «в тот самый день, когда она пошла смотреть на перенесение пояса Богоматери — чтимую реликвию этого города», и у нее рождается мальчик, известный в истории искусства как Филиппино Липпи[468]. То, наконец, вследствие чрезмерной склонности «к своим пресловутым блаженным амурам» он умирает, отравленный родственниками одной из своих любовниц[469].

Если легендарное бегство фра Филиппо из дома Козимо относится к 1459 году, когда он писал «Поклонение Младенцу» для семейной капеллы Медичи в палаццо на Виа Ларга, то эта картина — замечательный пример того, насколько несхожи бывают психическое состояние художника и настроение его персонажей. Ибо этот алтарный образ — самое одухотворенное произведение фра Филиппо. В настоящее время в капелле находится хорошая копия этой картины, сделанная в XV веке[470].

Согласно Псевдо-Бонавентуре, маленькие Иисус и Иоанн Креститель оказались вместе, когда Святое семейство по пути из Египта останавливалось у Елизаветы. Но поклонение Младенцу в лесной глуши, сопровождаемое явлением Бога Отца и Святого Духа, — сюжет не исторический, а мистический. Намерения заказчика и исполнителя можно понять, рассматривая этот алтарный образ вместе с «Шествием волхвов», написанным Беноццо Гоццоли на стенах капеллы в 1459–1460 годах.

Поклонение Младенцу — цель волхвов, но они еще не знают, какая трогательная картина откроется им в глубине леса. Путь к цели еще не сама цель, день будет длиться долго, прежде чем наступит ночь. Шум шествия, подобного праздничной процессии в день Богоявления, поможет глубже погрузиться в благодатную тишину ночного леса. Место действия, которое у Мазаччо получилось бы пустынным и холодным, а у фра Джованни было бы собранием стволов, веток, листьев, каменистых уступов, пучков травы и цветочков, — это место фра Филиппо представил как часть мира, в котором ничто не существует само по себе, в отрыве от целого. В его картине не деревья, а густой лес; не уступы, а горный склон; не струи, а стремительный ручей. Погруженный в темно-зеленую тьму, лес таинственно мерцает в блуждающих лучах света. Рядом с фреской Беноццо, похожей на драгоценную шпалеру, картина фра Филиппо — сама реальность совершающегося чуда.

В умении представить часть мира как целое фра Филиппо проявил себя даровитым подражателем нидерландских живописцев. От них идет и тип Мадонны, опустившейся перед Младенцем на колени[471]. Его картина изображает мистическое видение, открывшееся во время молитвы отшельнику — св. Бернарду Клервоскому[472]. Дева Мария, св. Иоанн Креститель, Бог Отец и сам Бернард окружают Младенца своего рода аркой, защищающей его и выражающей единство земной и небесных ипостасей триединого Бога. Следуя обычаю нидерландцев, фра Филиппо представил откровение, данное св. Бернарду свыше, с достоверностью, превосходящей обыкновенный зрительный опыт.

Надо воздать должное художественному чутью Козимо Медичи, его сыну Пьеро, курировавшему все живописные работы во дворце, и жене Пьеро Лукреции Торнабуони, для которой капелла главным образом и предназначалась[473]. Запечатлеть жизненные впечатления они пригласили Беноццо, а воссоздать мистический опыт предложили фра Филиппо. Поменять этих художников ролями значило бы разрушить замысел капеллы.

С 1452 года фра Филиппо расписывал, с длительными перерывами, алтарную апсиду собора в Прато. Слева от входа представлены «истории» из жизни св. Стефана, справа — из жизни св. Иоанна Крестителя, среди них «Пир Ирода». В серо-голубом сумраке просторного зала дворца Ирода фигура танцующей Саломеи кажется невесомой рядом с великаном-дворецким — так легка ее развевающаяся туника с длинными волнующимися лентами. Что бы ни послужило для нее прообразом — какая-нибудь античная мраморная менада или прелестная фигурка хеттеянки в «Истории Иакова и Исава» Гиберти, — Саломея фра Филиппо дала жизнь одному из самых действенных способов выявления одушевленности, который затем бесконечно варьировали живописцы итальянского Возрождения[474]. Можно быть уверенным, что фра Филиппо не читал Альберти. Но ничего более близкого советам теоретика по части изображения одежд до тех пор не появлялось.

Фра Филиппо Липпи. Поклонение Младенцу. Ок. 1459

Саломея изображена здесь трижды. Сначала в танце, затем принимающей на блюдо голову Предтечи, наконец, подносящей ее Иродиаде (возможно, написанной с Лукреции Бути). Это похоже на троекратное изображение св. Петра в «Чуде со статиром» Мазаччо, причем места, отведенные Саломее, так точно соответствуют местам, занимаемым у Мазаччо Петром, что трудно не заметить оглядку фра Филиппо на хорошо известный ему прецедент. Танцуя по наущению Иродиады (но в конечном счете осуществляя провидение Господне), Саломея получает невероятную награду — голову Предтечи, тогда как Петр, тоже повинуясь воле Господа, чудесным образом находит статир во рту рыбы. Возложение головы Иоанна на блюдо и подношение ее Иродиаде соответствуют изъятию статира из рыбы и передаче его мытарю. Роль показанной дважды Иродиады похожа на роль мытарей в «Чуде со статиром». Такого рода шутка была бы вполне в духе любившего повеселиться кармелита. Но ничто в тогдашней живописи не может сравниться с тем, как фра Филиппо выразил «изумление гостей и беспримерное их потрясение при виде отсеченной главы на блюде»[475].

Интерьер семейной капеллы Медичи с «Шествием волхвов» Беноццо Гоццоли в палаццо Медичи-Риккарди во Флоренции

Вероятно, и для написанной в Прато «Мадонны с Младенцем и ангелами» ему позировала Лукреция. Если Деву Марию и писали до фра Филиппо в профиль, то лишь в таких случаях, когда по логике сюжета ее вместе с теми, к кому она обращается, требовалось располагать параллельно плоскости картины. Таковы «Сретение», «Коронование Марии», «Благовещение», «Встреча Марии и Елизаветы», «Поклонение волхвов», иногда «Распятие». Но никто до него не писал в профиль Мадонну с Младенцем. Эту схему фра Филиппо взял не из живописи, а из рельефов Донателло, использовавшего ее неоднократно, начиная с «Мадонны Пацци». Каменное обрамление окна, нежная, не круглящая объемы светотень, кисти рук Христа и Марии, распластанные параллельно картинной плоскости, — во всем этом видно намеренное сближение картины с «живописными» рельефами, какими увлекался некогда Донателло. В его рельефах либо Мария держит Младенца на руках и тогда не может молиться, либо, напротив, руки ее сложены в молитве, и тогда Младенец сидит на подушке или в детском креслице, неизвестно каким образом поднятых к груди Марии.

Фра Филиппо Липпи. Пир Ирода. Фреска апсиды собора в Прато. Между 1460 и 1464

Фра Филиппо заменил креслице двумя мальчуганами, у одного из которых прилажены к рубашке короткие крылышки. Не мешая своей Марии-Лукреции молиться, он превратил икону в бытовую сценку. Выражение трагической любви к Богу заменено прославлением материнского счастья. Озорные физиономии «ангелов» не оставляют сомнения, что фра Филиппо был в восторге от своей выдумки. Они подносят младенца Филиппино матери как подарок, призывая запечатлевающего сценку отца выразить одобрение отлично сработанному первенцу. Усадив Марию у окна, фра Филиппо отделил уютный замкнутый мирок простых человеческих чувств от большого мира за окном, в котором не видно ни человечка. Образ Марии сблизился с профильными портретами дам, которых фра Филиппо первым стал писать в интерьере на фоне окна, за которым простирается далекий ландшафт. Только этого и недоставало его простодушным мадоннам, чтобы переселиться с небес в благополучные флорентийские дома.

Фра Филиппо Липпи. Мадонна с Младенцем и ангелами. Ок. 1465

Сцена преисполнена покоя и тишины, но если бы до нашего времени дошел только фрагмент с накидкой Марии, то можно было бы вообразить, будто на картине изображен бурный танец. Трепет легчайшей прозрачной ткани, словно взвихренной ветром, мотивирован всего лишь желанием художника избежать незыблемой, мертвящей важности, к какой могло бы прийти искусство, если бы оно опиралось только на большие идеи и на установленные научным путем закономерности[476].

«Он исполнял свои произведения с чудесной непосредственностью и добивался их цельности при величайшей законченности, — писал Вазари. — В его время его не превзошел никто»[477]. Умер фра Филиппо Липпи в Сполето, расписывая по просьбе местной коммуны капеллу в соборе Богоматери. Какова была его слава, видно из того, что Лоренцо Медичи ездил туда, чтобы затребовать тело художника для перенесения его на родину, в Санта-Мария дель Фьоре. Сполетцы упросили его оказать им милость — оставить у них прах фра Филиппо, чтобы прославить их город[478].

Свет святой Лючии

В 1438 году Пьеро Медичи, присутствуя на церковном Соборе в Ферраре, получил письмо из Перуджи от некоего Доменико ди Бартоломео, венецианского живописца, с просьбой рекомендовать его Козимо и посодействовать получению от него заказа на алтарный образ. Проситель уверял, что может делать «чудесные вещи, как фра Филиппо и фра Джованни»[479]. По сведениям Вазари, Пьеро пригласил Доменико во Флоренцию, узнав, что тот владел техникой масляной живописи, которой в Тоскане еще не знали[480]. На самом деле Доменико Венециано работал в смешанной технике, известной тосканским мастерам. Но они применяли масло только для придания большей яркости и прочности поверхности картин[481]. Доменико же систематически работал прозрачными лессировками. Это чрезвычайно замедляло дело, зато давало ему преимущества, которые он блестяще продемонстрировал в созданном около 1440 года алтарном образе для крохотной церковки Санта-Лючия деи Маньоли.

Картины типа «священное собеседование», к каковым относится алтарь св. Лючии, возникли, когда фигуры святых, стоящих по сторонам от трона Мадонны, стали изображать не на отдельных, расположенных в ряд досках полиптиха, а вместе, на одной доске, в едином воображаемом пространстве. Вероятно, первым на такое новшество решился Мазаччо в своем пизанском полиптихе[482]. В течение некоторого времени «священные собеседования» сохраняли память о происхождении от полиптихов в виде трех-, иногда пятичастных готических арочных обрамлений наподобие тех, в какие заключены «Поклонение волхвов» Джентиле да Фабриано и «Снятие со креста» Фра Анджелико. Напоминая поперечный разрез храма, такое обрамление великолепно вписывалось в церковный интерьер. Но, расчленяя верхнюю часть алтарного образа сверкающим позолотой рельефом, оно отвлекало внимание, спорило своей натуральной объемностью с глубиной изображенного пространства, изобличало его иллюзорность, обесценивало попытки живописца имитировать реальность и заставляло его подчинять этой жесткой инородной структуре единое непрерывное пространство «священного собеседования».

В алтаре св. Лючии борьба живописного пространства с расчлененным обрамлением завершилась триумфом живописи. Прямоугольным форматом Доменико поглотил готическое обрамление и преобразовал его в архитектурную декорацию, целиком принадлежащую пространству «священного собеседования». Группировка фигур теперь не подчиняется ритму обрамления, она является определяющим фактором в построении картины. Для усиления пространственной иллюзии Доменико расставил фигуры дугой, повторив ее гранями постройки позади Мадонны, за которой видна апельсиновая роща — символ рая и «золотого века», наступившего во Флоренции под принципатом Медичи.

Доменико подменил икону, по существу неотделимую от церковного пространства, станковой картиной с ее абстрактно-прямоугольной рамой, пригодной для любого интерьера. Это новшество он осуществил, однако, так деликатно, что инкрустации между арками кажутся принадлежащими плоскости картины, то есть находящимися, как в традиционном полиптихе, перед Мадонной. Не сразу обнаруживаешь, что аркада находится позади Мадонны.

Трудно сказать, пришел ли Доменико к новаторскому решению самостоятельно, или же ему было известно о каких-то нидерландских картинах типа написанной десятилетием раньше «Мадонны каноника ван дер Пале» Яна Ван Эйка. Как бы то ни было, по обе стороны от Альп задача была решена благодаря искусной имитации архитектурных форм, погруженных в световоздушную среду. Необходимой технической предпосылкой в обоих случаях оказалось владение эффектами масляной живописи.

Благодаря лессировкам цвет у Доменико даже в тенях живой, светоносный. Поэтому и светотень мягче, чем у флорентийских мастеров. В алтаре св. Лючии нет характерных для флорентийской живописи ярких локальных тонов и темных теней. Он весь выдержан в изысканных легких розовых, светло-зеленых, голубых, жемчужно-серых полутонах. Картина наполнена ясным прохладным светом. Доменико не освещал фигуры сбоку, как делал Мазаччо, а словно бы погружал их в эту световую среду, существовавшую до них. Можно мысленно убрать фигуры — останется не тьма, как у Мазаччо, а залитое светом пространство. Построить картину значило для Доменико не только наилучшим образом разместить фигуры в перспективной коробке, но и распределить на плоскости тщательно взвешенные массы цвета. Красный — это книжка св. Франциска, плащ св. Иоанна Крестителя, ковер под ногами Марии, подбой ризы св. Зиновия, розовый плащ св. Лючии; серый — ряса св. Франциска, подризник св. Зиновия и т. д. Картина Доменико не захватывает разнообразием движений тел и душ, к чему обычно стремились флорентийские мастера. Зритель наслаждается самим ее созерцанием[483]. Это сближает алтарь св. Лючии с нидерландской живописью. Но его перспективным построением подразумевается, что зритель созерцает «священное собеседование», преклонив колени. В отличие от нидерландских алтарных картин, перед алтарем св. Лючии чувствуешь себя зрителем в театре: на сцену тебя не пустят[484].

Доменико Венециано. Мадонна со святыми Франциском, Иоанном Крестителем, Зиновием и Лючией (алтарь св. Лючии). Ок. 1440

Доменико Венециано. Чудо св. Зиновия. Фрагмент пределлы алтаря св. Лючии

Одним из чудес, совершенных жившим на рубеже IV и V веков флорентийским епископом Зиновием, было воскрешение отрока из семейства Строцци, которого переехала повозка. Этот сюжет Доменико представил на одной из пяти картин пределлы алтаря св. Лючии. Верный своему стремлению свести на нет помехи, чинимые живописи резными обрамлениями, он заключил эту картинку в как бы объемную рамку, написанную на той же доске. Немного раньше этот фокус стал применять Ян Ван Эйк.

Лоренцо Гиберти в 1439 году в бронзовом рельефе на эту тему представил картину апофеоза: отрок показан дважды — мертвым и живым, рядом раскинувшая руки мать, которая сейчас сомкнет их в благодарственной молитве, по сторонам шпалерами теснится пышная толпа, вдали красивый город, роща, горы. Доменико, напротив, показал не чудо, а более драматичный момент, предшествующий воскрешению. Что оно свершится — знает зритель, но не действующие лица, на глазах у которых святой вступает в единоборство со смертью. Острота момента противопоставлена вневременному медитативному состоянию, царящему наверху, в «священном собеседовании». В отличие от размеренных вертикалей и горизонталей райского чертога, в котором восседает Мадонна, здесь, на городской улице, где нет ни теней, в которых можно было бы укрыться от палящего солнца, ни листочка, ни травинки, господствуют косые линии перспективы, сходящиеся к голове женщины, причитающей над телом мальчика. Остроносый профиль с раскрытым ртом, длинная шея, излом выставленного вперед колена, откинутые назад руки со скрюченными пальцами придают ей сходство с большой иссиня-черной птицей с белоснежным оперением вокруг головы. Ее силуэт, остро вырисовывающийся на фоне почти белой мостовой, кажется, только что отделился от группы женщин, одетых в такие же черные платья. Среди них выделяется статная и спокойная фигура в красном — вероятно, мать мальчика. Патрицианское достоинство не позволяет ей выражать горе под любопытствующими взглядами слева и справа. С таким же достоинством держится мужчина в красном на другой стороне улицы, хотя его руки выдают волнение, вызванное надеждой на мольбу св. Зиновия, — вероятно, это отец. Ритуальному кликушеству плакальщицы, не оставляющему сомнений, что мальчик мертв, всей ее гротескной фигуре, выражающей покорность смерти, противостоит фигура святого. Вертикальные края мантии поднимаются от головы мальчика к рукам епископа, с мольбой воздетым к виднеющейся вдали церкви и, через горные вершины, к Мадонне и святым, пребывающими над пределлой в «священном собеседовании». Каждая роль обрисована здесь с такой ясностью, что картинка Доменико могла бы послужить отличным руководством для актеров.

Вазари сообщает, что Доменико был «человек добрый и ласковый, любивший петь под музыку и играть на лютне». Флорентийцы «ухаживали за чужеземцем и осыпали его ласками»[485]. Однако его изысканное, обаятельное искусство не оказало заметного влияния на флорентийскую живопись, в которой всегда уделяли гораздо больше внимания линии и светотеневой пластичности, чем колориту и световоздушной среде.

Живопись хочет стать скульптурой

По преданию, Доменико Венециано был убит из зависти к его искусству флорентийским художником Андреа ди Бартоло, уроженцем деревушки близ Кастаньо. На самом деле Доменико умер позднее погибшего от чумы Андреа. Но нрава этот Андреа дель Кастаньо был «звериного», так что в те времена никто не сомневался в правдивости этой легенды. Андреа имел обыкновение тайно отмечать ногтем на работах художников подмеченные им ошибки, когда же кто-либо осмеливался критиковать его работы (говорили, например, что в них чувствуется рука дровосека), то он лез в драку и осыпал критиков оскорблениями. Обостренное чувство собственного превосходства возникло у него, вероятно, оттого, что он с младых ногтей обнаружил «величайшее понимание трудностей искусства, и главным образом рисунка», исключительно смело передавал движение фигур и с потрясающей силой рисовал головы. Колорит его вещей был жестковат и сух[486], но этот недостаток Андреа умел превратить в достоинство, стремясь к предельной ясности ритмического строения фигур. Если Донато в своих рельефах соревновался с живописцами, то Андреа имитацией выпуклых твердых форм, существующих у него как бы в безвоздушном пространстве, бросал вызов скульпторам, прежде всего Донателло.

В 1447 году, двадцати с небольшим лет от роду, этот сердитый молодой человек за три-четыре месяца расписал по заказу бенедиктинок флорентийского монастыря Санта-Аполлония (ныне Музей Андреа дель Кастаньо) только что перестроенную трапезную. Заказ был престижный: в эту обитель, протежируемую лично Евгением IV, шли девушки из патрицианской элиты. Традиционным сюжетом монастырских трапезных была Тайная вечеря, именно тот момент, когда Иоанн, припав к груди Иисуса, спрашивает, кого он имеет в виду, сказав о предателе, а Иисус в ответ, обмакнув кусок хлеба, подает его Иуде (Ин. 13: 21–30). Строгие заказчицы выбрали старинную схему изображения, исключающую какую бы то ни было неопределенность и недосказанность: Христос сидит посередине, за длинным столом, а Иуда один — напротив. Решено было, что Андреа представит Тайную вечерю в воображаемом помещении, расширяющем реальное пространство трапезной. Тогда фреска станет чем-то бо́льшим, нежели лишь украшением стены. Чтобы сестры-бенедиктинки не чревоугодничали, а думали о пище духовной, пусть их молчаливая трапеза проходит как бы в реальном присутствии Христа, над которым нависла тень предательства[487].

Над «Тайной вечерей» (на высоте шести метров) надо было разместить еще «Распятие», «Положение во гроб» и «Воскресение», разделенные окнами. Эти окна не позволяли трактовать верхнюю часть стены как единое иллюзорное пространство, поэтому не было смысла расчленять стену трапезной на ярусы архитектурными обрамлениями, как сделал Мазаччо в капелле Бранкаччи.

Верхние сцены[488] Андреа написал в холодной гамме, создав впечатление, что они видны в отдалении, на вершине Голгофы. А внизу на фоне темного склона он изобразил почти во всю ширь трапезной красивую светлую комнату, отделанную цветными мраморами, яшмой, агатом, порфиром в кирпично-вишневых, терракотовых, темно-малахитовых тонах. Узкие просветы, остававшиеся между боковыми стенами этой комнаты и углами самой трапезной, он перегородил иллюзорно написанными кирпичными простенками, наглухо отделив «Тайную вечерю» от верхних сцен. Изображенные без фиксированной точки зрения, верхние сцены парят призрачными видениями, подсвеченными снизу. А в «Тайной вечере», наоборот, все в высшей степени ясно и определенно. Линии безукоризненно вычерченной перспективы сходятся на средней оси под сложенными на столе руками св. Иоанна. Свет падает параллельно плоскости картины из двух окон, изображенных справа.

По логике вещей персонажи «Тайной вечери», находящиеся словно бы в самой трапезной и хорошо освещенные, должны отличаться от фигур верхних сцен большей жизненностью. У Андреа получилось как раз наоборот. Участники «Тайной вечери» застыли жуткими в своем неодушевленном жизнеподобии манекенами в витрине, залитой мертвенным зеленоватым светом. Не надо думать, что для Андреа это было досадной неожиданностью. Он достиг того, чего хотел. Присмотревшись к боковым стенкам, обнаруживаешь, что помещение «Тайной вечери» в плане — квадратное. Андреа виртуозно обыграл эффект сжатия пространственных планов, получающийся при перспективном изображении удаленных объектов. Перспектива, точнее, известная ее неадекватность живому зрительному опыту использована, как и в живописи Уччелло, не для усиления пространственной иллюзии, а для украшения стены орнаментом, полученным с помощью проекции трехмерной структуры на плоскость. Квадратные каменные панно за спиной апостолов, наборный фриз и шахматная клетка потолка и пола; плоская полоса скатерти, рассекающая фигуры апостолов, сидящих за столом равномерно, как в «тайных вечерях» романской эпохи, — все это делает изображение похожим на каменную мозаику.

Андреа дель Кастаньо. Фрески трапезной монастыря Санта-Аполлония во Флоренции. 1447

Нечеловеческим величием веет от огромных фигур с серовато-терракотовыми лицами и руками, словно вырезанных из камня, отполированных, мрачно сверкающих в скользящем освещении. Особенно страшен Иуда. Его фигура подавляет размером, мрачным силуэтом и отчужденно-профильным ракурсом сидящих напротив Христа и Иоанна.

Сравнение двух трапез — «Тайной вечери» Андреа и «Пира Ирода» фра Филиппо — как нельзя лучше помогает увидеть, насколько далек был Андреа от выражения чувств. Он жил, мыслил и творил в мире физических тел и взаимодействий. Лица апостолов разнообразны, но они не выражают ничего, кроме склонности Андреа шокировать зрителя характерными, часто вульгарными чертами, взятыми как бы из самой жизни. Жесты различны, но они распределены между апостолами произвольно, так что любой из них мог бы поменяться своим жестом с любым другим. Позы не совсем одинаковы, но они не выражают ни индивидуального отношения апостолов к пророчеству Христа, ни их взаимоотношений друг с другом; каждый из них существует сам по себе. Одержимый манией величия, Андреа стремился и своим персонажам придавать как можно больше величавости, а представление о величавом было сопряжено у него с устрашающей суровостью лиц, с иератической застылостью фигур или с царственной медлительностью жестов, с каменной твердостью тел или великолепием складок одежды. Поэтому носителем эмоционального начала являются у него не люди, а формальные компоненты картины — масса, колорит, ритм, орнамент. В «Тайной вечере» только каменные панно живо и разнообразно отзываются своим цветом и рисунком на слова Христа.

В отличие от живописи Доменико Венециано, искусство Андреа оказало сильное воздействие на флорентийских художников, потому что оно отвечало вкусу публики, желавшей видеть в живописи почти невозможное и все-таки достигнутое им сочетание дробного и пестрого орнаментального разнообразия, которое было введено во флорентийское искусство Джентиле да Фабриано, с монументальным размахом живописи Мазаччо.

Классицистический китч

Среди тех флорентийских скульпторов, кто по дарованию «не уступал кому бы то ни было из древних и прославленных мастеров», Альберти назвал, наряду с Донато и Гиберти, молодого Лу́ку делла Роббиа[489]. В то время ни Альберти, ни самому Луке не могло и во сне привидеться, что пройдет время и он превратится в настоящего фабриканта, производящего в своей мастерской в огромном количестве изделия совершенно нового типа — изготовленные из глазурованной глины рельефные тимпаны и фронтоны для украшения дверей и табернаклей, алтари, бюсты Мадонны и младенцев Иисуса и Иоанна, геральдические эмблемы, тондо и медальоны с Мадонной и Младенцем, которыми, к вящей славе их изобретателя, и по сей день изобилует Тоскана.

Начало вовсе не обещало такого бурного развития. Описывая ранний период творчества Луки, в молодости работавшего только с мрамором, Вазари больше всего хвалил его за чудесную чистоту отделки скульптур, которую он находил даже чрезмерной, пускаясь по этому поводу в рассуждения о том, что, дескать, редки таланты, «которые делают хорошо лишь не торопясь»[490]. Причин для исключительно тщательной работы с мрамором было у Луки по меньшей мере три. Во-первых, он был выучеником ювелира. Во-вторых, он глубже своих собратьев по ремеслу проникся восхищением перед классическими произведениями «с их очертаниями, мягкими, как сама плоть, и заимствованными от самых прекрасных живых образцов, в их особых положениях, развернутых не до конца, но все же частично намекающих на движение и являющих нашему взору грацию, грациозней которой не бывает», и возненавидел все тяжелое, чересчур характерное, резкие контрасты света и тени, «сухую, жесткую и угловатую манеру», которой, на его взгляд, злоупотребляли Донателло, Андреа дель Кастаньо и их последователи[491]. В-третьих, Лука не хуже, чем через сто с лишним лет Вазари, понимал, что «толпе больше нравится некое внешнее и видимое изящество»[492].

В какой-то момент ему стало ясно, что свою страсть к безупречно отделанным поверхностям, к тончайшим переходам тени, невидимым иначе как в ярком свете, он сделает вдвойне приятной толпе и полезной для себя, если предложит «внешнее и видимое изящество» не в бесплотной оболочке «интернациональной готики», а в чувственных формах, подражающих классической скульптуре. Но круглая скульптура даже в античном варианте казалась ему слишком телесной, контрастной в светах и тенях, слишком индивидуальной и замкнутой, слишком близкой к натуре. Лука любил работать в рельефе. Рельеф позволял в какой-то мере одухотворить, дематериализовать, уничтожить жесткость и тяжесть телесного[493]. Но при одном условии: если не пытаться соревноваться с живописью.

Эту программу Лука делла Роббиа осуществил в 1431–1438 годах в самом крупном своем произведении — кантории, располагавшейся под орга́ном над дверью северной ризницы Флорентийского собора, против кантории Донателло.

Для прямоугольного верхнего объема кантории Лука использовал римский саркофаг, укрепив его на собственноручно изготовленных консолях[494]. Хотя декор древнего саркофага заменен новым, в облике кантории прежде всего бросаются в глаза классические архитектурные черты. В широких опорах, на которых лежит сложный карниз, в мощных упругих волютах консолей, в гладких горизонтальных тягах с латинскими изречениями, напоминающими надписи на римских триумфальных арках, — во всем этом проявляется ясно сконструированное архитектурное целое. Чередование опор с почти квадратными рельефами напоминает дорический антаблемент с триглифами и метопами.

Но в отличие от античной архитектуры, где число пролетов между опорами главного фасада всегда нечетное, здесь нет среднего пролета, который был бы выделен осью симметрии. Эта схема не иерархична, ее элементы равноценны. Только этим и похожи друг на друга кантории Луки и Донато. Очевидно, попечителям собора было важно, чтобы между симметрично установленными певческими трибунами было выдержано хотя бы отдаленное сходство.

Отклонение от закона построения классической архитектурной формы было предопределено программой кантории — полным текстом 150-го псалма, вырезанным на кантории делла Роббиа тремя строками: «Хвалите Бога во святыне Его, хвалите Его на тверди силы Его. Хвалите Его по могуществу Его, хвалите Его по множеству величия Его. / Хвалите Его со звуком трубным, хвалите Его на псалтири и гуслях. Хвалите Его с тимпаном / и ликами, хвалите Его на струнах и органе. Хвалите Его на звучных кимвалах, хвалите Его на кимвалах громогласных. Все дышущее да хвалит Господа!» Хоровое начало, выраженное псалмом, могло найти пластический эквивалент только в цепочке образов, разворачивающейся равномерно, без различения главных и второстепенных звеньев. Будь метоп три или пять — внимание неизбежно останавливалось бы на сюжете средней из них и тем самым извращался бы дух псалма.

В десяти рельефах Лука изобразил игру на музыкальных инструментах, а также пение и танец («все дышущее»). Но чтобы кантория все-таки не выглядела куском фриза, который мог бы свободно продолжаться влево и вправо, мастер в крайних метопах вывел на передний план танцующие фигуры средней величины, тогда как в двух средних усадил впереди самых маленьких. Фигуры всех четырех метоп оказываются охваченными почти незаметной чашеобразной дугой, соединяющей трубача слева с флейтистом справа. В отличие от Донато, чья кантория опоясана хороводом путти как лентой, рельефы Луки — это отдельные картинки, каждая в своей раме, поэтому между ними не по одной, а по две пилястры. На углах же получается по паре дополнительных пилястр, создающих ощущение завершенности целого.

Стремясь подчинить скульптурный декор архитектурному целому и как можно четче выявить отличие скульптурных элементов от архитектурных, Лука трактует рельефы как сугубо декоративный мотив, заполняющий места, предписанные конструкцией. Ни воздуха позади фигур, ни пространства позади пилястр нет. Каждый рельеф плотно заполняет свою метопу; в каждом боковые фигуры обращены навстречу друг другу. Проявленное молодым скульптором уважение к архитектуре и отменный такт, с каким он включил сценки с детьми в конструкцию кантории, не могли не вызвать благодарный отклик в душе Альберти.

Лука делла Роббиа. Кантория собора Санта-Мария дель Фьоре. 1431–1438

Но именно благодаря совершенству синтеза архитектуры и скульптуры большинство флорентийцев, как можно заключить по тексту даже такого искушенного критика, каким был Вазари, не замечало архитектурной основы этого произведения. Их внимание целиком сосредоточивалось на рельефах, на этих восхитительных образцах мягкого классицизирующего стиля, который как нельзя лучше удовлетворял гедонистическим мечтаниям процветающей, гуманистически просвещенной элиты и подражавших ей средних слоев. Эта публика высоко оценила чувство меры, которым Лука был одарен, как никакой другой художник Кватроченто.

Издали в окружении спокойных плоских суховатых архитектурных форм рельефы, насыщенные контрастной светотенью, выглядят чем-то очень живым и подвижным. Подходишь ближе, чтобы рассмотреть фигуры, — рельеф успокаивается, в нем преобладают согласие и лад, тихое простодушие и проникновенность, но живое и подвижное не исчезает, только проявляется оно теперь иначе — в занятных нюансах поведения маленьких музыкантов, певцов и танцоров. «Можно различить, как напрягается горло певцов, как управляющие музыкой ударяют мальчиков в такт по плечу, словом, различные виды звука, пения, пляса и других удовольствий, предоставляемых приятностью музыки», — с наслаждением писал Вазари[495].

Лука первый — вероятно, раньше, чем фра Филиппо, — обратил внимание на то, что дети, в отличие от взрослых, бывают разного роста, и воспользовался этим, чтобы достичь в рельефах как бы само собой разумеющегося разнообразия. Возможно, эти различия надо понимать как знак того, что перед нами не ангелы, а мальчики и девочки[496], и тогда под ногами у них не облачка, а земля. Но кем бы они ни были «на самом деле» — флорентийскими ребятишками на облаках или бескрылыми ангелами на земле, — своей популярностью эти рельефы обязаны редкостному умению Луки делла Роббиа балансировать на безупречно отмеренной пропорции небесного и земного, идеального и реального, хорового и индивидуального, рационального и сентиментального.

Лука делла Роббиа. Мадонна с Младенцем. Фрагмент. Ок. 1455

Морально Лука был вполне удовлетворен: его художественная программа выдержала публичное испытание. Но, сопоставив выручку с затраченным временем, «он понял, что получил ничтожнейший заработок за огромнейшие труды», и решил «поискать другую, более плодотворную работу»[497]. Орудовать резцом быстрее он, гений безупречно отделанной формы, не мог. Но и покидать обнаруженную им нишу в художественной жизни Флоренции, которая до него была пуста, а теперь оказалась так нужна публике, было бы безумием. Следовательно, надо было найти недорогой и нетрудоемкий способ изготовления рельефов, удовлетворявших вкусу большинства любителей искусств. Массовым спросом теперь пользовалось все непритязательное, изящное, чисто отделанное, долговечное, совместимое с архитектурным окружением, способное вызывать благочестивое умиление и чем-то напоминать антики.

Лука делла Роббиа. Рельеф кантории собора Санта-Мария дель Фьоре

Откровение явилось Луке в виде пестрых рядов аптечной майоликовой посуды в госпитале Санта-Мария Нуова в 1441 году, когда он делал заказанную для госпитальной церкви Сант-Эджидио дарохранительницу. Его осенила мысль изготовлять рельефы из глазурованной глины. Глина дешева и пластична, после обжига тверда и, будучи покрыта глазурью, не боится сырости. Получаемая при повторном обжиге раскраска глиняного изделия не тускнеет. Вид аптечных полок навел предприимчивого Луку и на другую мысль: работая в этой дешевой технике, он сможет продавать вещи по доступной цене и таким образом перенести изысканность и выразительность своих барельефов на обыденные предметы[498]. Тогда от заказчиков отбоя не будет. Правда, и в этом деле есть свои трудности, связанные с качеством глины, с условиями обжига, а главное — с составом глазурей и красок. Но, освоив за год новую технику, Лука научился изготовлять рельеф из глазурованной глины в несколько раз быстрее, чем если бы работал резцом.

Его отменный вкус проявился в оригинальном пластическом и цветовом соотношении между самим рельефом и обрамлением, создававшимися вместе, как зеркало и бортики блюда. Огнеупорные краски давали довольно широкую цветовую гамму: белый, синий, зеленый, желтый, фиолетовый и черный тона. Менее изощренный мастер, подчиняясь господствовавшей тогда тенденции «живописного» рельефа, включал бы пластически сложные, многокрасочные изображения в простые рамы. Такой рельеф выглядел бы проемом в иной мир, устроенный так же, как и мир по эту сторону проема, и существующий совершенно независимо. В каком бы окружении ни разместить такой рельеф, везде он будет восприниматься как независимый кусочек другого мира. Лука же в большинстве случаев оставлял рельефные фигуры белыми на глубоком синем фоне. Обрамления, напротив, часто делал в виде изумляющих пышностью и красочностью гирлянд из разнообразных плодов и листьев, которые кажутся настоящими. Поблескивающие белые рельефы, отдаленно напоминавшие мраморные скульптуры под открытым небом, воспринимались как метафоры Античности. Изображение, таким образом, подавалось в откровенно остраненном, искусственном ключе, а обрамление — в предельно натуральном, напоминающем муляж. Белые с синим рельефы делла Роббиа, не скрывающие своей искусственности и отделенные от окружения живыми растительными формами, как нельзя лучше вписывались в не менее искусственный мир люнетов, тимпанов, фронтонов, ниш, куполов и каменных парусов.

Неподражаемая способность включиться в архитектурное окружение, особенно в новую архитектуру Брунеллески и Микелоццо с ее обширными, спокойными, глухими плоскостями[499], — это качество искусства Луки делла Роббиа было сразу по достоинству оценено разборчивыми заказчиками. Одним из первых был Пьеро Медичи. Разными фантазиями из глазурованной глины Лука покрыл полукруглый свод и пол кабинета во дворце Медичи. Облицовка (впоследствии, увы, сбитая) была выполнена так тщательно, что казалось, будто и свод, и пол сделаны из одного куска. Слава о работах Луки, писал Вазари, «распространилась не только по Италии, но и по всей Европе, и желающих получить их было столько, что флорентийские купцы наперебой завалили Луку заказами и с большой для него выгодой рассылали их по всему свету». Заказы поступали даже из Испании и Франции[500]. Во многих местах, где по климатическим условиям никакая фреска не уцелела бы и сотню лет, выполненные в мастерской делла Роббиа образа красуются как новые до сих пор.

Кажется, впервые в истории искусства рядом с фигурой художника замаячили тени пока еще безымянных торговцев-посредников, каковых в Новое время назовут французским словом «маршан». Но недаром Вазари упомянул только о выгоде для самого художника. Не таков был Лука, чтобы отдать посредникам инициативу в сбыте своей продукции. Он использовал их как своих агентов. Лет через сорок ситуация во Флоренции решительно изменится.

Наладив производство рельефов из глазурованной глины с большим размахом в годы, когда правление Козимо Медичи принесло благоденствие буржуазной Флоренции, Лука создал обширный художественный рынок. Его продукция была вне конкуренции. Последние тридцать лет жизни, с 1452 года, он работал исключительно в технике глазурованной глины. Это позволило ему первым из европейских художников перевести свое увлечение Античностью из сферы личного художественного поиска в область общедоступной моды. Его практика нанесла самый сильный удар пережиткам готики в искусстве Тосканы.

Найденные им формулы оловянной и свинцовой глазури, как и особенности технологии, были промышленным секретом. После смерти Луки делла Роббиа благополучие его племянника Андреа было обеспечено тем, что ему был передан секрет фирмы. Андреа развернул массовое производство изделий из глазурованной глины, соответственно с потерей художественной оригинальности и качества. При нем изготовлялись уже целые глиняные картины, повторявшие композиции таких модных живописцев, как Гирландайо и Лоренцо ди Креди[501].

Лука и продолжатели его дела из семейства делла Роббиа — предтечи творцов современной массовой культуры. Симптомами ее зарождения были отрасли искусства, специально приспособленные для массового потребления вне богослужебной практики и вне элитарной светской культуры, которые в XX веке стали называть китчем. Пионерами китча были ремесленники-прикладники — изготовители посуды и мебели, но более всех других — Лука делла Роббиа с его виртуозно сработанными в «классической манере» и вместе с тем недорогими, широкодоступными камерными глиняными вещами, в которых гармонично разрешались требования скульптуры, живописи и архитектуры. Чтобы возник спрос на такого рода продукцию, должно было появиться и утвердиться в жизни сословие с особым культом дома, семьи, комфорта. Должен был родиться и крепко встать на ноги буржуа.

По мере того как вещи, сработанные в «классической манере», становились все более доступными, привычными в обыденной жизни средних слоев, сама эта манера все прочнее ассоциировалась именно с их вкусами и ценностями, с их культурой. Бурная деятельность семейства делла Роббиа дала неожиданный побочный эффект: потеснив готику, они подняли ее в цене в глазах элиты, которая ни в коем случае не согласилась бы жить по моде буржуазного большинства. Похоже, что Альберти, раздумывая о том, как лучше всего рисовать одежды и волосы[502], это предчувствовал.

Ни верхушка флорентийского патрициата при Лоренцо Великолепном, ни придворные круги д’Эсте в Ферраре и Монтефельтро в Урбино, Сфорца в Милане и арагонских королей в Неаполе вовсе не спешили антикизировать украшавшее их жизнь искусство. С удовольствием коллекционируя антики, они тем не менее дышали не пылью веков, а острым воздухом Севера: старались не отставать от бургундской моды, скрупулезно следовали бургундскому куртуазному этикету, восхищались нидерландской музыкой, нидерландской алтарной живописью и портретами, украшали свои покои выписанными из Нидерландов шпалерами[503]. Они поддерживали художников, чья манера имела мало общего с «классической». В свою очередь, заметное во второй половине XV века охлаждение элиты к игре в возрождение древности не могло пройти бесследно для вкуса средних слоев, всегда старавшихся подражать верхам. Какую же манеру им лучше любить — «классическую» или нидерландскую? Эта дилемма стояла и перед художниками: они ведь тоже не могли похвастаться аристократическим происхождением.

Мир — это чистая видимость

Заглядывая в церковь при госпитале Санта-Мария Нуова, Лука делла Роббиа мог видеть трудившихся на ее хорах двух живописцев. Старшим был Доменико Венециано, с ним работал подмастерье Пьеро. К Доменико Флоренция оказалась в конечном счете неблагодарной, а вот его ученика она щедро одарила художественными впечатлениями. Память об увиденном как о том, чем, по его убеждению, не должна быть живопись, сопровождала его на протяжении долгого творческого пути.

Его родиной было селение Борго-Сан-Сеполькро («Городок Святого гроба»)[504], затерявшееся в долине верхнего Тибра, на границе Умбрии с Тосканой. Где бы ни доводилось Пьеро работать — в Перудже, Лорето, Флоренции, Ареццо, Монтерки, Ферраре, Урбино, Римини, Риме, он неизменно возвращался в Борго-Сан-Сеполькро и оставался там подолгу. Ему было необходимо периодически погружаться в провинциальную глушь. В родном городке прошли два последних десятилетия его жизни.

При упоминании имени Пьеро делла Франческа в памяти всплывают холмы, омытые сияющим воздухом, и бледно-голубое небо, отраженное зеркалами рек. Встают люди особой породы, не знающие страстей и безразличные к зрителю, погруженные, как в исполнение важного обряда, в те занятия, какие дал им художник, живущие медлительно, как природа, и выглядящие отрешенно даже в моменты убийства и гибели. В этом мире, будто только что проснувшемся к бытию и еще сохраняющем сонную свежесть первого утра, человек не спорит с природой, не научился использовать ее как фон для своей деятельности.

Как и Альберти, Пьеро, который мог общаться с ним во Флоренции в 1439 году[505], по-видимому, «любил все открытое и светлое» и ненавидел «шершавые и темные предметы»[506]. Он воплотил мечту Альберти о живописи, которая состояла бы из цветовых пятен «не слишком мелких, не слишком крупных, не слишком разногласных и бесформенных, не оторванных… от остального тела»[507]. Люди и все, что их окружает, — одежда, лошади, портики, залы, холмы, деревья, реки, долины — составлены у него из пропорционированных форм и светоносных тонов. Даже белый и черный выглядят не разрывами красочной гаммы, а полнозвучными цветами[508], потому что под чистым небом черное отливает синевой, а белое оттенено голубым. Тень у Пьеро — тоже цвет[509].

Рядом с картинами флорентийцев, напоминающими пестро раскрашенные и контрастно освещенные рельефы, сделанные с таким пониманием строения фигур и драпировок, что, кажется, и слепой мог бы воспринимать на ощупь их напряженные твердые формы, ирреальными видениями представляются произведения Пьеро, в которых местами видны грунт или штукатурка и просвечивающие красочные слои. Но это не та бестелесность, какую любили мастера «интернациональной готики». У Пьеро фигуры и вещи не истончены стремлением к изяществу, не плавятся в мистическом огне. Они естественны и полнокровны, однако воспринимаются как чистая видимость, потому что он писал их не для суждений практического рассудка, который обо всем спрашивает: «Из чего и как это сделано?», но исключительно для взгляда наблюдателя, четко отличающего ничем не озабоченное созерцание от познания, не желающего относиться к художественным произведениям как к наглядным учебным пособиям или руководствам к действию, смотрящего на все как бы издали[510] и умеющего наслаждаться образами мира, не утруждаясь вопросами о мироустройстве. Если флорентийцы полагали, что изображают мир таким, каков он есть, то Пьеро первым из живописцев сделал последовательные выводы из убеждения, что мир можно изобразить только таким, каким он представляется, ибо все видимое видимо не само по себе, а только благодаря свету, по-разному отражающемуся от различных поверхностей.

Но Пьеро вовсе не был праотцем импрессионизма. Его рассудок был достаточно далек от эмпирической действительности. Об этом свидетельствуют его трактаты — «О перспективе в живописи», в котором он впервые дал математическое обоснование перспективы, и «Книжечка о пяти правильных телах», где в духе Платона и Пифагора исследована проблема совершенных пропорций. Этими сочинениями, относящимися к числу немногих корректных и по нынешним критериям научных текстов, появившихся в Европе в XV веке, Пьеро делла Франческа в свое время и в XVI–XVII веках снискал гораздо больший авторитет, чем живописью. Они проливают свет на его художественный метод. Чистота форм в его живописи не имеет ничего общего ни с импрессионизмом, ни с практикуемым в академических школах методом удаления всего второстепенного и случайного. Пьеро не воспроизводил непосредственно данную видимость и не совершенствовал ее. Образ мира он выводил из умозрительных предпосылок[511]. «Лучший геометр своего времени»[512], он, в отличие от Альберти, видел в линейной перспективе не способ имитации трехмерного мира, а выражение разумности миропорядка[513]. Поэтому он настолько дорожил точным воплощением замысла, что первым стал применять картоны, с которых контурный рисунок «истории» переносился по частям на подготовленную к живописи поверхность[514].

Величайшее произведение Пьеро делла Франческа — росписи главной капеллы базилики Сан-Франческо в Ареццо, над которыми он с одним-двумя подмастерьями работал, с перерывами, в 1452–1465 годах. Францисканцы предложили владельцам капеллы, семейству купцов Баччи, сюжет, типичный для церквей своего ордена, — «Историю Животворящего Креста», народное сказание о дереве, из которого был сделан Крест Господень, изложенное в двух различных версиях Иаковом Ворагинским в «Золотой легенде».

Заказчиком и составителем программы росписей был гуманист Джованни Баччи. Он отобрал из сказания сюжеты, в которых очевидны намеки на актуальную после падения Константинополя идею Пия II о крестовом походе на Великого Турку. Исключив из программы такие эпизоды, как исцеление больных священным древом, появление его из воды, сколачивание голгофского креста, обращение Иуды в христианство, легенду о гвоздях распятия и многие другие[515], составитель дополнил ее отсутствующей в «Золотой легенде» сценой победы византийского императора Ираклия над персидским царем Хосровом II, который в 615 году, завоевав Ближний Восток, похитил из Иерусалима часть Животворящего Креста (другая часть хранилась в Константинополе). Как известно, Ираклий нашел крест, казнил отказавшегося принять крещение Хосрова и вернул реликвию в Иерусалим[516]. Еще один сюжет, дополняющий сказание о кресте, — «Благовещение». Не исключено, что мессер Джованни обсуждал программу росписей с Пьеро, у которого были свои соображения о том, какими «историями» было бы лучше всего украсить стены узкой высокой готической капеллы (7,5×7,7 метра при высоте 15 метров), своды которой были расписаны его предшественником, умершим в 1452 году.

Интерьер главной капеллы церкви Сан-Франческо в Ареццо с фресками Пьеро делла Франческа

Общее впечатление, которое остается в памяти после посещения капеллы, — торжественно-радостный покой, воздушная легкость. Благодаря не приглушенному тенями сине-голубому цвету, которым окрашены небо и река, одежды, латы и копья, стены капеллы словно раздвигаются, апсида кажется шире и ниже, алтарь светлее[517]. Без фресок капелла производила бы гнетущее впечатление.

Пьеро делла Франческа. Сновидение Константина. Фреска в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1462 и 1465

Цикл начинается «Историей Адама» — фреской в люнете правой стены. Умирающий Адам просит своего сына Сифа, тоже уже старика, раздобыть в Эдеме «масло жизни» от «древа милосердия». Вместо масла ангел вручает Сифу веточку древа познания добра и зла, которую он вкладывает в рот отцу. Выросшее из веточки могучее дерево перекликается ветвями с очертаниями арки люнета. Ниже изображена «История царицы Савской». По пути в Иерусалим царица, как и было предсказано ей, останавливается перед ручьем, через который переброшен брус, вытесанный из дерева, выросшего на могиле Адама и срубленного по приказу царя Соломона. Преклонив колена, она пророчит, что из этого дерева будет сделан крест, который положит конец царству Израиля. Царица Савская — префигурация Марии и Нового Завета; сцена ее поклонения древу близка иконографии поклонения Младенцу. Рядом на этой же фреске показана аудиенция во дворце Соломона, символизирующая связь Ветхого и Нового Заветов[518]. Чтобы воспрепятствовать свершению пророчества, Соломон велит закопать брус. Исполнение его воли — «Перенесение священного древа» — написано в простенке у окна по картону Пьеро флорентийцем Джованни да Пьямонте.

Хронологически за этой «историей», напоминающей евангельский эпизод несения креста[519], следует «Благовещение», изображенное, как ни странно, не на этой же стене, а слева от окна, внизу. Симметрично «Благовещению» в нижнем регистре справа от окна расположена фреска «Сновидение Константина», на которой показано, как перед решающей битвой с Максенцием (в 312 году) спящему Константину явился ангел, обещавший ему победу, если на щиты его воинов будет нанесена монограмма Христа — «ХР»[520]. Эта победа представлена рядом во всю ширину правой стены. Победителю придано сходство с византийским императором Иоанном VIII Палеологом. Отсюда снова надо перевести взгляд на левую стену, выше, к написанной по картону Пьеро «истории», изображающей, как у некоего Иуды, знавшего, где спрятан крест, выведывают тайну, едва не уморив его голодом в колодце. Он раскрывает тайну: кресты с Голгофы зарыты под храмом Венеры. Елена, мать Константина, велев разрушить этот храм, выкапывает три креста, на вид неотличимые один от другого. Устраивают испытание крестов: с согласия родителей только что умершего юноши подносят его тело к каждому кресту — и он воскресает при соприкосновении с Крестом Господним. Это показано на фреске «Обретение и испытание Животворящего Креста». Далее надо глядеть вниз, на изображенную Пьеро вместе с кем-то из помощников «Победу Ираклия над Хосровом». Справа на этой фреске показана казнь Хосрова. Наконец, вверху, в люнете напротив «Истории Адама», представлено «Воздвижение Креста Господня». Ираклий, с помпой въезжавший в Иерусалим, но остановленный ангелом, велевшим ему смирить гордыню, спешился, сорвал царские одежды и собственноручно внес крест в город.

Схема размещения фресок Пьеро делла Франческа в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо

1 — Пьеро делла Франческа. История Адама (Смерть Адама)

2 — Пьеро делла Франческа. История царицы Савской (Поклонение царицы Савской священному древу. Встреча царя Соломона с царицей Савской)

3 — Джованни да Пьямонте. Перенесение священного древа

4 — Пьеро делла Франческа. Благовещение

5 — Пьеро делла Франческа. Сновидение Константина

6 — Пьеро делла Франческа. Победа Константина над Максенцием

7 — Джованни да Пьямонте. Пытка Иуды

8 — Пьеро делла Франческа. Обретение и испытание Животворящего Креста

9 — Пьеро делла Франческа. Победа Ираклия над Хосровом

10 — Пьеро делла Франческа. Воздвижение Креста Господня

11–12 — Пьеро делла Франческа. Пророки

Непоследовательность в расположении «историй» — плата за смысловой параллелизм и декоративную уравновешенность фресок, расположенных друг против друга. Так, в простенках у окна внизу изображены два благовестия — Деве Марии и Константину. Над ними — «истории» с тайным закапыванием древа под землю и вытаскиванием хранителя тайны древа из подземелья. Эти четыре «истории» соотнесены друг с другом крест-накрест. В «Перенесении священного древа» и «Благовещении» главную роль играют диагонали: в первом случае это брус и противодействующая его тяжести сила работников Соломона, во втором — линии, сходящиеся под прямым углом от ангела и от Бога Отца к голове Марии; если мысленно продолжить брус вниз, то он укажет место, на котором стоит Мария. В другой паре «историй», соотнесенных крест-накрест, главные персонажи (Константин и Иуда) оказываются ниже второстепенных, стоящих по сторонам, и над ними воздвигнуты островерхие конструкции: над Константином — шатер, над Иудой — тренога.

Пьеро делла Франческа. Поклонение царицы Савской священному древу. Левая часть фрески «История царицы Савской» в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1455 и 1458

На боковых стенах на высоте 2,5 метра представлены друг против друга победы христианских императоров. Напряженность этих «историй», помимо прямого смысла событий, выражает и тектоническую их роль в декоре всей стены: это как бы цоколи для фресок, находящихся выше. «История царицы Савской» и «Обретение и испытание Животворящего Креста» тоже не случайно оказались друг против друга. И здесь, и там главная роль принадлежит харизматическим женщинам; и здесь, и там «история» имеет две фазы, так что обе царицы изображены дважды; в обеих «историях» происходит поклонение царицы священному древу или сделанному из него кресту, а рядом стоят великолепные здания. Различие стилей этих зданий — классический ордер в ветхозаветной «истории» и облицованный разноцветными мраморами «ренессансный» храм в «истории» из раннего Средневековья — приобретает значение только при таком расположении «историй», когда их хочется сравнивать между собой. Находящиеся в люнетах «История Адама» и «Воздвижение Креста Господня» подобны друг другу обширностью небес и высотой деревьев. Вертикальные оси боковых стен наглядно выявлены в люнетах стоящими почти посередине деревьями; ниже — границами свободного и застроенного пространств; в «Победе Константина над Максенцием» — долиной Тибра, и только «Победа Ираклия над Хосровом» не позволяет разглядеть эту ось[521].

Пьеро делла Франческа. Встреча царя Соломона с царицей Савской. Правая часть фрески «История царицы Савской» в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо

Скрепленный воображаемым каркасом горизонтальных, диагональных и вертикальных взаимосвязей, пронизывающих пространство капеллы, аретинский цикл фресок Пьеро не имеет аналогов в монументальной живописи Возрождения. Это не похоже ни на «ковровую» декорацию Гоццоли, ни на более поздние фрески Гирландайо, напоминающие, как язвительно заметил Леонардо, «мелочную лавку со своими ящичками, расписанными картинками»[522]. И Гоццоли, и Гирландайо, каждый по-своему, были озабочены только самими по себе «историями»[523]. Но подход Пьеро также не имеет ничего общего ни с экспериментами Мазаччо, Донателло, Уччелло и Андреа дель Кастаньо, ставивших во главу угла точку зрения зрителя, относительно которой они строили пространства своих «историй», ни с иллюзионистической живописью Мантеньи и Мелоццо да Форли, превращавших замкнутые коробки интерьеров в павильоны, из которых открывались виды на все стороны света и даже вверх.

Пьеро делла Франческа. Левая часть фрески «Победа Константина над Максенцием» в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1459 и 1462

Фрески Пьеро перекликаются через пространство капеллы поверх головы стоящего внизу наблюдателя, который созерцает их, отрешившись от своего конкретного положения в интерьере, не физическим, а духовным зрением, «имперсонально»[524]. В центре этого пространства не наблюдатель, а настоящее деревянное распятие, стоящее над алтарем. Смелость, с какой Пьеро нарушил повествовательную последовательность «историй», может показаться беспрецедентной. Но, как это часто бывает в истории искусства, радикальное новшество Пьеро уходит корнями в архаику. Имперсональный синтез живописи и храмового пространства — родовая черта византийского искусства. Этот принцип господствовал и в Италии до рубежа XIII и XIV веков, когда Джотто отважился пожертвовать иератической упорядоченностью храмового пространства ради внятности изобразительного повествования, адресованного чувству и разуму индивидуального зрителя.

Среди «прекрасных наблюдений и телодвижений, заслуживающих одобрения», в росписях аретинской базилики Вазари отметил «одежды служанок царицы Савской, выполненные в манере нежной и новой», «ордер коринфских колонн, божественно соразмерных», крестьянина, «который, опершись руками о заступ, с такой живостью внимает словам св. Елены, в то время как из земли выкапывают три креста, что лучше сделать невозможно». «Отлично сделан мертвец, воскресающий от прикосновения к кресту, равно как и радость св. Елены и восхищение окружающих, падающих на колени для молитвы. Но превыше всего проявились его (Пьеро. — А. С.) талант и искусство в том, как он написал ночь и ангела в ракурсе, который спускается головой вниз, неся знамение победы Константину, спящему в шатре под охраной слуги и нескольких вооруженных воинов, скрытых ночной тьмой, и освещает своим сиянием и шатер, и воинов, и все околичности с величайшим чувством меры»[525].

«Сновидение Константина», так восхищавшее Вазари, стоит особняком во всем цикле хотя бы уже в силу редкостного сюжета: художнику надо было выразить интимность состояния сна и сугубо личный характер видения, данного Богом только Константину и для других участников сцены оставшегося невидимым. В большом эпическом пространстве «истории» обретения и испытания Животворящего Креста надо было обособить малое пространство, в котором герой не обладает ни волей, ни властью, ни силой и именно поэтому оказывается наиболее пригоден для контакта с силой небесной. Обычная для Пьеро плоскостная манера живописи была бы здесь неуместна. Напротив, надо было всячески усилить пространственную иллюзию, но не распространять ее до самого горизонта, а ограничить входом в шатер. В жизни источник ненаправленного света сам собой высвечивает в темноте сферу с отчетливо различающимися слоями пространства. В картине эффект расслоения пространства с помощью света зависит от того, где находится источник света — вне или внутри изображаемой сцены. Пьеро расположил ангела так, что его сияние выхватывает из темноты промежуток между шатром и преторианцами. Их силуэты в тени — значит наблюдатель остается вне освещенного пространства, которое благодаря этому воспринимается целиком как обособленное от окружающего мира. Замкнутость пространства сна Пьеро усилил, поставив шатер на оси фрески и не оставив ни слева, ни справа ни малейшего зазора между шатром и краями фрески. Весь остальной мир погружен в ночную тьму. Но несмотря на яркость сияния, исходящего от ангела, было бы неверно сказать, глядя на эту фреску, что в тот момент стало «светло как днем». Вместо ровного серебристого солнечного света дневных сцен здесь — моментальная вспышка, озарившая шатер и стражу светом, который кажется теплым благодаря золотистым полостям шатра, красному покрывалу на спящем Константине и теплой темноте в шатре.

Пьеро делла Франческа. Обретение и испытание Животворящего Креста. Фреска в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1455 и 1458

Без фигуры слуги, сидящего у постели государя, в этой «истории» было бы два контрастных состояния — глубокий сон полководца и неусыпное бодрствование преторианцев — и, соответственно, два положения тел, которые складывались бы в схему почти геральдическую, отнестись к которой как к жизненному эпизоду было бы трудно. Фигура слуги все меняет. Усталая поза и задумчивый взгляд в лицо зрителю, белая одежда и безоружность характеризуют его не как воина, а как человека вообще. В мире власти и силы он, по крайней мере в этот момент, фигура посторонняя. Это всего лишь человек, раб Божий, равный перед Богом со своим земным господином, императором Константином. Этой фигурой Пьеро персонифицировал вечно бодрствующее начало, живущее в величественно спящем императоре, — его готовую принять Христа душу, которая сподобилась знамения о победе не за мужество, не за азарт, не за полководческий дар Константина, а только в силу Божественной благодати. Но и пластическая роль смиренного слуги очень важна. Он усиливает созданную расположением ангела и легионеров асимметрию, благодаря которой взор наблюдателя сам собой устремляется в более свободную часть картины, к лицу Константина. Но воин с палицей словно препятствует проникновению любопытствующего взгляда к персоне императора. А слуга так и притягивает к себе внимание, давая возможность зрителю как бы в обход стражника оказаться вдруг у постели Константина и медленно пройти взглядом по складкам постели к самому лицу императора.

По свидетельству Вазари, лучшей из всех работ Пьеро почитались, однако, не аретинские фрески, а «Воскресение Христа», написанное в 1458 году в палаццо Коммунале в Борго-Сан-Сеполькро[526]. Земляки Пьеро хотели выразить свою единодушную веру в мистическую связь между «Городком Святого гроба» и Гробом Господним. Почти не отклоняясь от иконографии «Воскресения» в алтарном полиптихе XIV века, находящемся в местном соборе, Пьеро придал сюжету невиданную торжественность[527]. Находящийся на оси симметрии Христос кажется непрерывно поднимающимся из гроба и словно бы на глазах вырастающим до сверхчеловеческой величины. Это впечатление, парадоксально сочетающееся с вневременной застылостью позы, с окаменевшим лицом Христа, с его сомнамбулическим взором, возникает благодаря искусно найденному соотношению земных и небесных тонов, сил тяжести и подъема, состояний сна и бодрствования.

Пьеро делла Франческа. Воскресение Христа. Фреска в палаццо Коммунале (ныне Городской музей) в Борго-Сан-Сеполькро. 1458

Группа стражников окрашена в глухие, поглощающие свет малахитово-зеленый, охристый с прозеленью, фиолетово-розовый тона, которыми выражено господство земного, материального начала. Контуры их спин и плеч, рук и ног очерчены непрерывными волнистыми линиями, перетекающими с одного воина на другого, как если бы этот клубок тел был одним существом. Можно охватить взглядом округлую спину воина в плаще, плечи его соседа и соскользнуть с левого плеча к дуге, очерчивающей бедро и спину правого воина, и т. д. Кажется, стражники тяжело ворочаются в беспробудном сне. Их инертно колышущаяся масса раздается посередине под тяжестью встающего Христа; копье отшатывается в сторону, тогда как древко знамени Христа упирается в землю почти вертикально. На дальнем плане в такт шевелению стражей попадает волнистый силуэт земли. По ее пепельной поверхности проходит еще одна волна.

Христос, как идол, выныривает из этих темных, сонно колышущихся волн на простор перламутрового неба. Саркофаг, стоящий фронтально и почти упирающийся карнизом в края фрески, служит ему надежной опорой. Нога твердо стоит на краю саркофага. Запястье прочно лежит на колене. Как след подъема уходят вниз из-под пальцев складки плаща. Торс Христа, словно выточенный из слоновой кости, с голубоватыми тенями, сродни холодному мрамору саркофага, но розовый плащ перекликается с коричневато-оранжевыми облачками, отражающими свет еще не поднявшегося над горизонтом солнца. Победа над смертью происходит на глазах у зрителей. Метафора воскресения — стоящий рядом молодой платан: его светлеющий в предрассветных сумерках ствол и не распустившаяся пока крона полны предчувствия весеннего пробуждения к жизни.

С 1465 года постоянным заказчиком Пьеро стало семейство Монтефельтро, синьоров Урбино. К этому периоду его творчества относится парный портрет графа Федерико II да Монтефельтро (с 1474 года — герцога) и его жены Баттисты Сфорца — племянницы Франческо Сфорца, чьими войсками в молодости командовал Федерико.

В наше время портрет такой привычный жанр искусства, что мы забываем об изначально заложенном в нем парадоксе, на котором основывается магическое воздействие портрета, совершенно не похожее на впечатление от живого человека. Портрет должен обладать принятыми в данной культуре признаками жизнеподобия, достаточными для установления его сходства с моделью. Но назначение портрета — не рассказывать о жизни человека, а обеспечивать его присутствие среди тех, кому нужен его портрет. Присутствие — не жизнь, но лишь противоположность отсутствию. Человек присутствующий, в отличие от живущего, отчужден не только от окружающей жизни, но и от самого себя. Парадокс портрета состоит, стало быть, в том, что эффект присутствия достигается путем отчуждения человека от жизни. Нормальный зритель, не являющийся ни искусствоведом, ни философом, не замечает этой хитрости. Отчуждение модели от жизни он воспринимает не как фундаментальное свойство жанра, а как свойство самой модели. Бездейственное присутствие кажется симптомом возвышения человека над окружающими людьми, выражением якобы присущей ему необычайной силы и властности. Бездействие модели как бы наполняет портрет энергией, которая в самом портрете ни на что не растрачивается. У этой энергии есть только один выход вовне — в воздействии на зрителя. В одной поэме, написанной в честь Федерико да Монтефельтро, его изображение обращается к нему самому:

Пьеро дал мне плоть и нервы,

А ты, государь, даровал мне божественную душу,

Поэтому я могу жить, говорить и двигаться[528].

Чем больше в портрете действия, тем менее способен он магически заменить собой реальное присутствие человека. Портрет с форсированным действием превращается, по сути, в произведение другого жанра, в изобразительное повествование, в котором модель оказывается лишь действующим лицом, функциональным элементом какого-то сюжета. Портрет-повествование переносит внимание на причины, обстоятельства, следствия изображенного действия, характеризуя модель только в представленном контексте. Тем самым он ограничивает свободу зрителя в восприятии модели, каковой тот обладает в полной мере, когда имеет дело с фактом чистого присутствия модели. Эффект крупного плана в кино, когда действующее лицо становится просто лицом, наполняющим своим присутствием весь экран, основан именно на временном освобождении зрителя от слишком узкой, принудительно-контекстуальной трактовки персонажа.

Из всевозможных ракурсов лица профиль позволяет показать наиболее характерные черты минимумом средств: верно передать чей-либо профиль нетрудно, даже не будучи художником, — достаточно обвести тень на стене. Одна из популярных античных легенд приписывала изобретение живописи девушке, запечатлевшей таким способом профиль возлюбленного[529]. Вместе с тем, в силу магической замены реального присутствия человека, поворот в профиль неизбежно воспринимается как знак отрешенности портретируемого от житейской суеты и сосредоточенности на чем-то более важном, нежели общение со зрителем.

Портреты-диптихи с профильными изображениями супругов происходят от семейных донаторских портретов на створках алтарей[530]. В живописи итальянского Возрождения, искавшей безотказно действовавших средств героизации, идеализации, прославления человека, портрет в профиль привился также и потому, что это был излюбленный сюжет античных медалей, монет, гемм. Во времена Пьеро делла Франческа эта форма портрета была господствующей. На оборотных сторонах портретов Федерико да Монтефельтро и Баттисты Сфорца Пьеро изобразил их триумфы[531]. Профиль героя на аверсе и изображение его триумфа на реверсе — типичные мотивы памятной медали. Торжественная форма портрета, находившегося в зале аудиенций Урбинского дворца[532], наводит на мысль, что он написан в честь какого-то важного события, а то, что на лицевой стороне диптиха граф представлен без атрибутов власти, говорит о прямом отношении этого события к семейной жизни Федерико и Баттисты.

Этот диптих — первый в истории искусства портрет с чисто пейзажным фоном. Взяв точку зрения, при которой головы, приподнятые над горизонтом, окружены небом, как два гигантских небесных тела, и применив прозрачные лессировки маслом, Пьеро создал впечатление, что воздух овевает силуэты со всех сторон. Граф и графиня изображены не на фоне пейзажа, а среди владений рода Монтефельтро. Отношение персонажей к природе впервые включено в концепцию портрета, чем подтверждается его магическое матримониальное значение. Три стихии — воздух, земля и вода — гармонично принимают четвертую, любовную огненную стихию, метафорически представленную алым цветом куртки и шапки графа, рубинами в ожерелье графини и отражением одежд Федерико в кулоне на груди Баттисты.

Уникальная особенность этого диптиха — нарушение традиционного для изображений Адама и Евы и для портретов всех прочих пар расположения мужа слева (по правую руку от Бога или Мадонны, невидимо глядящих из картины), а жены справа. Разумеется, это не ошибка. Федерико в молодости был ранен копьем на турнире и потерял правый глаз. Художник и заказчик, оба читавшие в подлиннике латинских авторов, нашли выход из положения, воспользовавшись античным прецедентом: древние изображали Антигона Одноглазого, полководца Александра Македонского, только с той стороны его лица, на которой не был выбит глаз[533]. Эта аллюзия была тем более уместной, что граф Федерико, с детства мечтавший сделаться новым Сципионом Африканским[534], выступал с равным успехом как в роли правителя маленького государства, так и в качестве кондотьера на службе у государей покрупнее. По свидетельству Макиавелли, Федерико считали лучшим после его тестя военачальником Италии[535].

Пьеро делла Франческа. Парный портрет Федерико да Монтефельтро Урбинского и его жены Баттисты Сфорца. 1472 и 1473

Пьеро делла Франческа. Триумфы Федерико да Монтефельтро Урбинского и Баттисты Сфорца (оборотная сторона их парного портрета)

Непременно надо было восстановить достоинство героя, оказавшегося на традиционно женской половине, — заставить разглядывать диптих не слева направо, как обычно, а справа налево. Для этого Пьеро нагрузил и без того массивный силуэт Федерико обширным головным убором и насытил его ярким красным цветом; направил свет справа, так что благородно-уродливый профиль, темнея, врезается в небо, тогда как смоль взъерошенных волос поглощает свет без единого рефлекса; наконец, написал внизу почти белое водное зеркало, которым решительно отслоил красный силуэт от фона. Федерико захватывает внимание зрителя и возносится над землей, благо голова его отделена на уровне горизонта белым краем рубашки. Он выступает на портрете столь же полновластным хозяином положения, как в своих владениях.

В портрете графини, напротив, сведено к минимуму все, что могло бы резать глаз и противопоставлять ее силуэт природному окружению. Вместо мажорной триады красного, черного и белого здесь доминируют золотисто-серые и жемчужно-белые тона, созвучные бледно-голубому небу и коричневато-зеленой поверхности земли. Гладкая голова синьоры Баттисты уподоблена «лучистой сфере, средоточию всевозможных добродетелей», как однажды назвал свою госпожу мажордом и придворный поэт Джованни Санти, отец Рафаэля[536]. «Лучистая сфера» высится на стройной шее, как наполненный до краев сосуд. Она принадлежит небу, а тело в черном платье с парчовым рукавом принадлежит земле с ее золотящимися вдали долинами. Свет, падая спереди, грозит растворить профиль Баттисты в воздухе, так что Пьеро, отступая от своей обычной манеры, прорисовал его темным контуром. Золотистые волосы не утяжеляют затылок; они объединены полупрозрачной тканью с небом и далекими холмами, так что в этом месте картина выглядит барельефом на голубом фоне. Ожерелье из жемчуга и камней соединяет небо и землю. Бусы спускаются на плоскую грудь Баттисты, как стелющиеся вдали по склону земли стены крепости, у которой есть свой «кулон» — замок с башней.

На оборотной стороне диптиха колесницы супругов движутся навстречу друг другу по ровной широкой террасе, находящейся высоко над расстилающимся за ней ландшафтом. Справа, за колесницей графини, терраса поворачивает вглубь, как если бы в диптихе был виден только небольшой отрезок крепостной стены, исполинским каменным кольцом охватывающей владения Монтефельтро Урбинских. Граф, как победоносный полководец, указывает жезлом на супругу. Шлем он держит на коленях, дабы дать стоящей на шаре Фортуне выполнить дело Виктории — увенчать его лаврами. На передке едет пестрая стайка девушек; Справедливость с мечом и весами, заглядевшееся в зеркало двуликое Благоразумие, Сила, переламывающая каменную колонну, и Умеренность. Парой победительных белых коней правит путто, стоящий на подставке, напоминающей рог изобилия. Другой путто, стоя на такой же подставке, правит парой идущих навстречу каурых единорогов, которые символизируют целомудрие синьоры, поглощенной чтением молитвенника. На запятках стоят Надежда в белых одеждах и монашенка Смирение, а на передке сидят Милосердие, держащее на коленях пеликана, кормящего птенцов своей кровью, и Вера с потиром, гостией и длинной церковной свечой. Достоинства потомства гарантируются союзом светских совершенств Федерико с благочестием Баттисты.

Подписи под реверсами портретов гласят: «Тот славен в блестящем триумфе, кого, равного высоким князьям, прославляет достойно вечная слава как держащего добродетелей скипетр» и «Та, которая в счастье придерживалась правил великого супруга, на устах всех людей, украшенная славой подвигов»[537]. О Федерико сказано в настоящем времени, а о его жене, которая умерла в 1472 году двадцати шести лет, в родах, дав жизнь девятому ребенку, долгожданному мальчику, — в прошедшем. Это многое ставит на свои места. На лицевой стороне диптиха супруги выглядят такими, какими и должны быть пятидесятилетний мужчина и двадцатишестилетняя женщина. На обороте Федерико представлен в стальных латах и с непокрытой головой, как и в написанном Пьеро в 1472–1474 годах по заказу графа «Алтаре Монтефельтро» — реквиеме в честь умершей жены. Фортуна приносит Федерико случайную и горькую радость, взор его потуплен. В аллегорическом сопровождении Баттисты подчеркнуты мотивы жертвенности, покорности судьбе, надежды на спасение в вечной жизни. Вероятно, диптих был заказан Федерико в память об ушедшей из жизни Баттисте и рождении Гвидобальдо, наследника урбинского престола[538].

Попытки историков искусства сделать из Пьеро делла Франческа ключевую фигуру в выстраиваемых ими картинах развития итальянской живописи второй половины XV века шиты белыми нитками. Чтобы связать его искусство с «почвой», без которой якобы не смог бы сформироваться этот феномен, указывали на пейзаж и климат Борго-Сан-Сеполькро, на архаические земледельческие мифы и на «коллективное бессознательное»; на греческую керамику и росписи этрусских гробниц[539]; на сиенскую и североитальянскую живопись; на флорентийцев Мазаччо и Уччелло, Фра Анджелико и Доменико Венециано[540]; наконец, на Яна Ван Эйка[541]. Забывали лишь о том, что у зерна есть генетическая программа.

Пьеро немного похож на Джотто. Он, как Джотто, помещает фигуры на переднем плане, но не отягощает их материальностью. Его краски звучат так же радостно. Он так же дает глазам отдохнуть в интервалах. Но Пьеро не относится к форме как к выражению движений души. Его «истории» не драматичны. Он не взволнован сам и не старается взволновать зрителя. Его земля и архитектура — не декорации, воздвигнутые на время спектакля. Они обладают собственной ценностью, сопоставимой со значимостью персонажей. Что еще важнее — ни те ни другие не существуют у него по отдельности. Они образуют универсум, обладающий тектоническим единством и пронизанный светом, в котором цвет нигде не теряет интенсивности.

Декоративными достоинствами живопись Пьеро наводит на сопоставления с сиенской школой, а невозмутимостью персонажей и обширностью окружающего мира может вызвать воспоминание об Альтикьеро. Но Пьеро далек от стремления сиенских мастеров заворожить зрителя изысканной красотой цвета и линии. И его не интересует протокольная правда происшествий, так увлекавшая мастера из Вероны. В отличие от художников Треченто, у Пьеро не бывает толпы — даже в хаосе битвы у каждого есть свой персональный противник. Он не стремится к предельному разнообразию лиц: персидский царь Хосров неотличим у него от Бога Отца.

Люди у Пьеро не уступают достоинством героям Мазаччо. Как и в «историях» Мазаччо, у него нет лишних фигур, для каждого персонажа найдено наилучшее расположение. Но Пьеро не наделяет их ни титанической мощью, ни бурным темпераментом, им не приходится сдерживать себя. Телесную тяжесть они преодолевают своей легкой гордой статью. Они живут не в первозданном мраке, а в мире, согретом солнцем и очеловеченном. Им не надо быть героями ни друг перед другом, ни перед толпой, ни перед природой. И нет у Пьеро, в отличие от Мазаччо, интеллектуальной требовательности к зрителю.

Как и Уччелло, Пьеро вместо типичной для флорентийской школы светотеневой пластичности выкладывает плоскость цветом, снимая противопоставление далекого и близкого, так что фигуры вместе с интервалами между ними образуют подобие мозаики. Как и Уччелло, Пьеро окрашивает постройки в голубые, синие, зеленые, коричнево-красные, яично-охристые цвета. Но Пьеро не фанатик метода. Он не соблюдает правила перспективы пунктуально. Средства не превращаются у него в цель. Он не странен, не таинственен, как не странна и не таинственна изображаемая им природа. Он не естествоиспытатель, не чудак и не маг. Он не боится света дня.

Не менее, чем Фра Анджелико, Пьеро светел, благожелателен к миру. Но он не проповедник. Его краски не горят райским блаженством, им достаточно солнечного света. Его мир свеж, но без интенсивно переживаемой возрожденности, потому что этот мир не знает ни упадка, ни возрождения, он вечно полноценен. Населяющие его люди не погружены в медитацию, не охвачены мистическим восторгом, не возносятся в эмпиреи, никого не учат, как себя вести.

Ближе всех был ему учитель, изысканный Доменико Венециано. Но Доменико, как и флорентийские мастера, по-видимому, верил, что при известном уровне мастерства живописец изображает мир таким, каков он есть. Поэтому ему была неведома объективная отстраненность его ученика от предмета изображения, он не владел спокойной эпической интонацией Пьеро.

Пьеро делла Франческа. Алтарь Монтефельтро. Ок. 1472–1474

Казалось бы, созерцательность, внимание к природе, чувство света, использование смешанной темперно-масляной техники — эти особенности сближают искусство Пьеро с нидерландской живописью, с которой он впервые столкнулся в Ферраре, где в 1449 году работал Рогир ван дер Вейден[542]. Но Пьеро не мистик. Он сохраняет дистанцию между изображением и наблюдателем и не скрывает, что изображает чистую видимость. Он не втягивает наблюдателя в путешествие по дальним планам картины, не испытывает остроту зрения. Его интересуют свет и цвет — но не тень, играющая в нидерландской живописи очень важную роль. Цвет у него не такой сочный, как в нидерландских картинах.

Не более убедительны попытки представить искусство Пьеро делла Франческа связующим звеном между школами Центральной Италии (и даже Южной Италии с Антонелло да Мессина) и Венеции (с Джованни Беллини) и указать на него как на основоположника «новой культуры, которая из Урбино распространится повсеместно и в начале Чинквеченто станет доминирующей в Риме, где на авансцену выступят Рафаэль и Браманте»[543]. Искусство Пьеро слишком своеобразно, чтобы такие яркие индивидуальности, как Антонелло из Мессины и венецианец Беллини могли бы чему-либо у него научиться, не изменив собственному призванию. Эти двое шли, каждый своим путем, к станковой картине, то есть к живописи, которая и сама по себе, и по характеру взаимоотношений со зрителем как нельзя более далека от высокоторжественного имперсонального стиля Пьеро. Умбрийцы Перуджино и Синьорелли, которых считают самыми значительными учениками Пьеро, якобы донесшими его стиль до Рима, рано отошли от него, не устояв перед соблазнами флорентийской «грации» и телесно-пространственного иллюзионизма[544]. Вазари, с благоговением вдыхавший атмосферу Высокого Возрождения, судил о Пьеро поверхностно, когда зачислил его в одну компанию с совершенно несовместимыми друг с другом Андреа дель Кастаньо, Джованни Беллини, Боттичелли, Мантеньей, Синьорелли на том основании, что все они, дескать, придерживались «некоей определенной сухой, жесткой и угловатой манеры»[545]. Но одно верно в этом суждении: «грациознейший Рафаэль» (хоть он и родился в Урбино) так же далек от Пьеро, как и от других столпов Кватроченто. Не может быть и речи о Пьеро как родоначальнике, пусть даже отдаленном, флорентийско-римского «классического искусства» XVI века[546].

Каменная живопись

В одно прекрасное утро, 23 сентября 1464 года, на озеро Гарда, вклинивающееся в альпийские предгорья, отправилась четверка друзей. Лакомясь фруктами, любуясь оливковыми, лавровыми, олеандровыми, пальмовыми, кипарисовыми рощами, переплывая на лодке от одного волшебного острова к другому, припоминая посвященные этому земному раю стихи Вергилия, Горация и Катулла, они нашли близ одной церкви заросшие терниями надписи «божественных» императоров Антонина и Адриана. На обратном пути, утолив жажду молодым вином, разгулявшиеся эпиграфисты разыграли в лодке карнавал: один, увенчанный лаврами, распевал песни и играл на лире, изображая императора, двое других были консулами, четвертый представил собой народ Рима. Игравший роль консула гуманист и типограф Феличе Феличано да Верона, по прозвищу Антикварио, заканчивал описание этой прогулки в своем археологическом дневнике пламенными молитвами благодарности, с которыми друзья, зайдя в церковь Пречистой Девы, обратились перед христианским алтарем к «верховному Громовержцу и его преславной матери» за то, что те просветили их сердца «мудростью и желанием посетить и обследовать места столь замечательные, узреть с такой ревностью… великие чудеса Древнего мира»[547].

Вторым «консулом» в лодке был Андреа Мантенья, придворный художник маркиза Лодовико III Гонзага, правителя Мантуи. Археологическая экскурсия живописца в компании гуманистов не случайно состоялась не во Флоренции, которую по инерции считают зачастую местом всех главных ренессансных инициатив, а на севере Италии. Очаги светской науки, какими были тамошние университеты, как и аристократический светский дух, господствовавший при североитальянских дворах и в олигархической Венеции, обеспечивали лучшие условия для совместных антикварных увлечений гуманистов и художников, чем бурная жизнь буржуазных тосканских городов, сотрясаемых политической борьбой и религиозными волнениями[548]. Однако до выхода на арену Мантеньи искусство Северной Италии находилось всецело под влиянием «интернациональной готики» и гораздо больше было связано с Францией и Германией, чем с Тосканой[549]. Даже работы Донателло в Падуе не повлияли на североитальянский вкус, пока не появился Андреа — художник, чьи творческие устремления потребовали усвоения уроков флорентийского мастера.

Мантенья сделал для итальянской живописи второй половины XV столетия то, что Донателло в первой половине века сделал для скульптуры: он возродил классическую античность. Речь идет не о возрождении античной живописи, которой в то время никто не знал, а о стиле, основанном на согласовании классических фигур, заимствованных из античной скульптуры, с архитектурным окружением в классическом духе[550]. Этот синтез был достигнут благодаря феноменальному дару воображения Мантеньи, чье знакомство с античным искусством ограничивалось небольшим количеством монет и медалей, немногими грубыми, даже вульгарными статуями и барельефами и несколькими древнеримскими арками и храмами[551].

Как и его спутники в прогулке по озеру Гарда, Андреа относился к «чудесам Древнего мира» не просто с любопытством прирожденного антиквара ко всему, что приподнимало завесу над прошлым. Антики манили его необыкновенными темами, декоративным богатством, новыми формальными мотивами. Монохромность античных фрагментов была ему по душе, потому что в своей живописи он стремился в первую очередь к пластической, светотеневой убедительности. Античные фрагменты, руины, обломки колонн и фризов, куски гирлянд, ваз и ожерелий, жертвенников — все эти разбитые и сломанные предметы позволяли видеть не только внешнюю форму, но и сам оформленный материал, тело камня, конструкцию предмета[552]. Но антики привлекали его не только как исследователя пластических форм. Захваченный встававшими в его воображении картинами римской древности, Андреа загорался мечтой вернуть к жизни героический и прекрасный мир древних с помощью магического искусства живописи.

Преклонение Андреа перед всем античным было столь глубоким, что он не испытывал потребности наделять свои художественные фантазии какой-либо иной степенью жизнеподобия и одушевленности, нежели та, которой обладают памятники античной скульптуры. Благородные мраморные обломки казались ему такими же живыми и одухотворенными, как и буквы классического латинского шрифта, в которых он вместе со своим другом Антикварио усматривал чудесное сходство с пропорциями человека[553]. С горделивым смирением, с верой едва ли не религиозной выполнял Андреа взятую на себя миссию паладина и медиума древности. Она сама, как бы вселившись в него, водила его кистью, методично и точно вырисовывавшей выпуклых каменных людей в каменных одеждах на каменных уступах земли под каменным небом среди каменных вещей, домов, рельефов, надписей[554]. Античность вставала перед его глазами в образах, созданных самой Античностью: мимо храмов, дворцов и триумфальных арок шествуют высокомерные и гордые старцы-сенаторы, статные и красивые воины, полные достоинства и грации матроны[555].

Роль медиума Античности подчинила себе его художественную натуру. За какой бы сюжет ни взялся Андреа, у него вместо живых и дышащих фигур получались за редкими исключениями статуи в античном духе, и он не старался этого избежать — напротив, гордился этим. «Андреа, — писал Вазари, — всегда придерживался того мнения, что хорошие античные статуи более совершенны и обладают более прекрасными частями, чем мы это видим в природе… Статуи казались ему более законченными и более точными в передаче мускулов, вен, жил и других деталей, которые природа часто не так ясно обнаруживает, прикрывая некоторые резкости нежностью и мягкостью плоти»[556].

Когда вся Италия уже писала картины маслом, он упорно продолжал работать темперой[557]: ему претила прозрачность лессировок, превращавших твердые формы фигур и предметов в тонкую игру света, в чистую видимость. Манера его письма была сухой, по существу графической: вместо мазка Андреа работал штрихом, вырисовывая кистью выпуклые формы[558]. Под конец жизни он с вызывающим упрямством начал писать маленькие картины на сюжеты из Ветхого Завета и древнеримской истории, имитируя в каменно-серой гризайли рельефы, словно бы подобранные во время археологических прогулок. Неудивительно, что Андреа Мантенья разделил с флорентийцем Антонио Поллайоло славу первых в Италии мастеров, всерьез занявшихся гравюрой на меди. Работа резцом по медной дощечке, требующая верного глаза и твердой руки, как нельзя лучше подходила для этого человека, привыкшего наносить острой кистью тонкие темперные штрихи, думая только о камне.

Первым произведением Андреа, в котором он объединил классическое окружение с классическими по стилю фигурами, были посвященные св. Иакову Старшему фрески в церкви августинцев-отшельников (дельи Эремитани) в Падуе — в сотне шагов от капеллы дель Арена. Фрески украшали северную стену погребальной капеллы богатых падуанцев Оветари, которая находится справа от главной апсиды церкви дельи Эремитани. Росписи были заказаны вдовой Антонио Оветари, завещавшего на это дело 700 дукатов. Распоряжения покойного Антонио были просты и не стесняли свободу исполнителей: посвятить фрески святым Иакову и Христофору (в честь которых капелла была освящена еще в 1306 году), поместить наверху в трех-четырех видных местах герб Оветари и, закончив работу как можно быстрее, отгородить капеллу железной решеткой[559]. Видеть эти росписи могли только очень немногие люди.

Андреа работал в капелле с 1448 года. В то время ему, уже полноправному мастеру, было всего лишь семнадцать лет. Его напарником был живописец и скульптор Никколо Пиццоло, который до этого помогал Донателло делать рельефы главного алтаря базилики дель Санто. В 1453 году задиристый Никколо погиб в драке, и Андреа один продолжил работу над циклом св. Иакова, закончив его в начале 1457 года. Фрески погибли от прямого попадания бомбы при воздушном налете в 1944 году, так что судить о них можно только по старым фотографиям.

Завершенная стрельчатой аркой стена шириной 7 метров и высотой 14 метров была разбита на три пары панно наподобие колоссального готического окна, переплетом которого служила как бы рельефная орнаментальная рама шириной 40 сантиметров. Сверху и с перекладины над средним ярусом свисали толстые гирлянды из листьев и плодов. Прикрепленные кольцами к гвоздям на раме, они отбрасывали на нее тени и частично заслоняли верхние части панно, убеждая наблюдателя в том, что они совершенно настоящие. В подтверждение этого на них резвились упитанные путти размером с полуторагодовалых ребятишек. Щит с гербом был вставлен в переплетение гирлянд над средним ярусом.

Не надо думать, будто эта пестрая декорация — только дань моде на античные декоративные мотивы и выражение любви Андреа и Никколо к земле и ее плодам[560]. Путти с гирляндами — мотив из культа усопших. Маленькие крылатые ангелы сопровождали на небо души умерших, а гирлянды — пережиток древнего обряда жертвоприношений начатков урожая на могилах, так до конца и не вытесненного христианским представлением о молитве как жертве, единственно угодной Богу. Вечно живая листва и плоды — то же, что искусственные цветы на современных могилах. Благодаря прелести юрких шаловливых крылатых младенцев и сочности гирлянд образ смерти, витавшей в капелле, не омрачал жизнь тех, кто приходил сюда почтить Оветари, ушедших в лучший мир[561].

Иллюзионистически изображенные атрибуты смерти заставляли посетителей относиться к «историям» св. Иакова как к иллюстрациям давно минувших событий, не претендующим на то, чтобы их принимали за свидетельские показания. Хотя Андреа и Никколо не могли видеть «Райские врата», которые заканчивал в это время Гиберти, примененный ими прием аналогичен противопоставлению очень высоких рельефов обрамления и более низких рельефов «историй». Хитрость заключается в том, что, понизив уровень требований к убедительности «историй», художнику легче произвести на зрителя сильное впечатление, чем если бы те же самые «истории» выступали в качестве эквивалента действительности.

По контрасту с пестрым натуралистическим обрамлением стиль «историй» о св. Иакове строг, суров, классичен. Иссиня-черное небо при свете дня, характерное вообще для живописи Андреа, вызывает в памяти грозовое небо «Голгофы» Альтикьеро[562]. Но у Андреа это не облака, а холодная бездна. Это высокогорное небо, увиденное словно с вершины Монблана, он местами покрывает плотной пеленой переливающихся перламутром облаков, и тогда «история» оказывается на фоне пронзительного контраста света и тьмы. Земля лишается атмосферы, все приобретает невероятную отчетливость, наблюдатель чувствует себя на поверхности планеты, напрямую соприкасающейся с космической бездной. «Истории» превращаются в эпизоды драмы вселенского размаха.

Андреа Мантенья. Фреска капеллы Оветари в церкви дельи Эремитани в Падуе. 1451 или 1454

Сюжеты слева направо и сверху вниз: «Крещение Гермогена», «Суд над св. Иаковом», «Шествие св. Иакова на казнь», «Мученичество св. Иакова»

Шесть «историй» св. Иакова разворачиваются попарно сверху вниз. Во всех шести создана, благодаря мастерскому применению перспективы, иллюзия глубокого пространства. В «Призвании апостолов Иакова и Иоанна» и «Проповеди св. Иакова», написанных в люнете в 1450 году, горизонт находится над головой персонажей. В «историях» среднего яруса — «Крещении Гермогена» и «Суде над св. Иаковом» (1451 или 1454 год) — горизонт приведен в соответствие с уровнем глаз персонажей. Внизу, в «Шествии св. Иакова на казнь» и «Мученичестве св. Иакова» (между 1454 и 1457 годом), Андреа применил «лягушачью» перспективу, за несколько лет до того испробованную Донателло в рельефе «Чудо с ослом». Она соответствует точке зрения посетителя капеллы: нижний край фресок находится над его головой. Получается, что чем выше расположена сцена, тем выше и точка зрения подразумеваемого наблюдателя.

Андреа Мантенья. Крещение Гермогена. Фреска капеллы Оветари в церкви дельи Эремитани в Падуе. Фрагмент

Это противоречие нормальному зрительному опыту вызвано желанием художника усилить драматический эффект повествования. В нижних «историях» св. Иаков приближается к своему смертному часу — и вот Андреа вплотную приближает его к передней кромке и заставляет смотреть на него снизу вверх, преклоняться перед самоотверженностью мученика за христианскую веру. Пространство капеллы будто бы перетекает в сцены шествия на казнь и мученичества, но именно поэтому их нижний край воспринимается как непреодолимый барьер между реальным и иллюзорным мирами. Гораздо легче представить себя внутри верхних «историй», где действие еще далеко от трагической развязки. Жизнь апостола обрывается на последней черте, отделяющей ее от жизни тех, кто находится в капелле, и дальше она продолжаться уже не может. Если бы палач отрубил св. Иакову голову, она упала бы на пол капеллы. Граница между героем и зрителем отделяет, таким образом, прижизненное бытие апостола от его посмертного бытия в памяти потомков. Гирлянды и путти наводили посетителей капеллы на помыслы о неминуемости собственной смерти, а перспектива «историй» заставляла острее пережить смерть святого. Два образа смерти, встречаясь в их сознании, давали нравственный стимул к подражанию жизни апостола.

Андреа Мантенья. Шествие св. Иакова на казнь. Фреска капеллы Оветари в церкви дельи Эремитани в Падуе. 1451 или 1454. Фрагмент

Самый впечатляющий образец созданного Андреа Мантеньей «классического стиля» — «Шествие св. Иакова на казнь». Это кульминация повествования об Иакове. Изображена заминка в шествии по улицам Иерусалима. При выходе из-под арки святой благословляет паралитика, повелевая ему встать на ноги и идти[563]. Далее процессия, обогнув угол арки, свернет на улицу, ведущую к месту казни.

Андреа сталкивает и доводит до предельного напряжения две силы — силу духа христианского святого и мощь императорского Рима, озабоченного стабильностью установленного порядка вещей. Подойдя к роковой черте, разделяющей жизнь и смерть, герой возвышается над зрителем — но и триумфальная арка, воплощающая незыблемость языческого миропорядка, вырастает, в отличие от арки в сцене суда, до исполинского размера, уже не вмещаясь в окоем, и легионеры выходят на авансцену, чтобы противопоставить христианскому подвижнику свою холеную грацию, спокойную властность, тяжелую самоуверенную красоту. Древний Рим у Мантеньи достоин восхищения, даже когда с точки зрения христианской он становится империей зла. Кажется, в душе художника не остается места для сочувствия св. Иакову. Но и великолепное презрение римлян, и лютая ненависть иудея в остроконечной шапке, готового растерзать св. Иакова своими руками, так что сами же римляне вынуждены защитить обреченного на смерть только затем, чтобы казнить его формально-законным порядком (на что указывают весы штандарта, раскачивающиеся на фоне черного неба), — весь этот мир силы, власти, закона, славы, равнодушия, злобы, сомкнувшийся вокруг апостола, говорит о его трагическом одиночестве красноречивее, чем если бы рядом с ним оказался хоть один сочувствующий человек. Подобно Альтикьеро, чьи росписи в капелле Сан-Феличе он знал так же хорошо, как и алтарь Донателло в базилике дель Санто, Андреа стилизовал свое изобразительное повествование под манеру современника св. Иакова и гордости падуанцев — Тита Ливия, давшего образцы монументальной идеализации Рима.

В «Мученичестве св. Иакова» вместе со смертью святого превращается в руины прекрасная и, казалось бы, вечная архитектура языческого Рима. Христианство подтачивает мощь империи. Читал или не читал Андреа Петрарку, последние семь лет жизни которого прошли близ Падуи, ясно, что этому художнику были близки если не мысли, то чувства родоначальника гуманизма, воспринимавшего эпоху, когда «имя Христа стало прославляться в Риме и ему стали поклоняться римские императоры», как начало «темного» времени, а эпоху республиканского и императорского Рима как время славы и света и убежденного в том, что «история есть не что иное, как прославление Рима»[564].

Вазари соглашался с критикой, какой подверг работу Андреа в капелле Оветари его бывший учитель Франческо Скварчоне[565]: «Это вещи плохие, ибо в них художник подражал античным мраморам, на которых нельзя в совершенстве научиться живописи, так как камни всегда сохраняют свойственную им твердость и никогда не имеют мягкой нежности тел и живых предметов, которые гнутся и совершают разные движения… Андреа гораздо лучше исполнил бы эти фигуры и они были бы более совершенны, если бы он их сделал цвета мрамора, а не такими пестрыми, ибо вещи эти кажутся не живыми, а скорее похожими на древние мраморные статуи»[566]. Но вряд ли «мягкая нежность» или, напротив, живопись гризайлью производили бы более сильное впечатление, чем то, что сделал Андреа. Он лучше своих критиков знал, что зрелище жизни, как бы окаменевающей на глазах, обладает гипнотической притягательностью. В упрек ему можно поставить лишь то, что он не всегда приноравливал свою манеру к характеру сюжета.

Героическая твердокаменная монументальность хороша была для занимавшего десятки квадратных метров повествования о жизненных перипетиях и трагическом конце св. Иакова. Но этого нельзя сказать о «священном собеседовании» главного алтаря базилики Сан-Дзено в Вероне, исполненного Андреа между 1456 и 1460 годом по заказу Грегорио Коррера, аббата монастыря Сан-Дзено. Гуманистически образованному заказчику, желавшему украсить алтарь чем-то в высшей степени современным, понравилась манера молодого, входившего в моду падуанского мастера, изображавшего величавые, похожие на статуи фигуры в пространстве, в которое, казалось, мог войти живой человек. Что, если предложить ему написать нечто вроде прославленного донателловского алтаря базилики дель Санто? Вещь получилась бы удивительная, при этом не надо было бы тратиться ни на бронзу, ни на работу литейщиков, ни на мрамор… Эта идея увлекла Андреа, любившего щегольнуть решением трудных технических задач. Охваченные азартом заказчик и исполнитель были далеки от сомнений, хорошо ли изображать небесное, мистически-созерцательное предстояние святых перед Девой Марией и Младенцем в той же напряженной манере, что и подвижническую жизнь христианского мученика. От Андреа не требовалось ничего другого, как воспроизвести темперой на досках те пластические и пространственные эффекты, в каких он набил руку за время работы в капелле Оветари. Трудность задачи заключалась в том, чтобы соединить их с обрамлением, похожим на сень, возведенную Донателло в дель Санто. Обрамление алтаря Сан-Дзено, изготовленное самим Андреа или по его указаниям, дошло до нас в подлинном виде[567].

До Мантеньи живописцы, стремясь превратить полиптих в цельную картину, отказывались расчленять алтарь опорами обрамления. Настал момент, когда Доменико Венециано втянул готическое обрамление внутрь картины, переработав его в иллюзорный архитектурный мотив. Андреа же сохранил традиционную схему триптиха, расчлененного обрамлением на отдельные доски. Эта схема имела и конструктивное оправдание: формат каждой из трех главных досок — 2,2×1,15 метра; такое большое живописное поле надо было укрепить жестким каркасом.

Андреа представил «священное собеседование» в открытом на все четыре стороны павильоне. Резное с позолотой обрамление алтаря, оформленное в виде коринфского портика с лучковым фронтоном, трактовано как лицевой фасад этого сооружения. Между колоннами видны пилоны трех других фасадов, виден кессонированный потолок. Горизонт взят с таким расчетом, чтобы создать иллюзию продолжения церковного нефа внутрь павильона. Это учтено и в ракурсах фигур, видимых снизу и расставленных кулисами, сходящимися вглубь по сторонам от стоящего впереди трона Мадонны.

Но есть одно принципиальное отличие. У Донателло в просветах между колоннами был виден интерьер базилики. Мантенья же попытался создать впечатление, что алтарь связан с церковным пространством только спереди, тогда как в глубине между пилонами виднеется иссиня-черное небо с жемчужными облаками и скрывающие горизонт кусты роз. Не то чтобы это противоречие ослабляло пространственную иллюзию — она прямо-таки изумительна. Но оттого что на самом деле алтарь окружен не пейзажем, а интерьером, иллюзия эта воспринимается не как сама реальность, а именно как удивительный обман зрения, ловкий фокус.

Алтарь Сан-Дзено похож на витрину, оформленную в виде комнаты, в окнах которой изображено небо с облаками. Это хорошо чувствуют фотографы и художники альбомов, дающие снимок этого алтаря на абстрактном черном или белом фоне, чтобы интерьер базилики не мешал зрителю восхищаться пространственным иллюзионом Мантеньи. Алтарь, восприятию которого мешает церковное пространство, — можно ли назвать это удачей художника?

Сходство с витриной усугублено «суховатой» и «несколько режущей» манерой Мантеньи[568]. Как бы ни были хороши фигуры сами по себе, особенно элегантный красавец Иоанн Креститель на переднем плане справа, — все они похожи не на живых людей, а на манекены в дорогих драпировках, с драгоценными вещественными атрибутами, удостоверяющими их личность. Мадонна всего лишь трехмерный объект, вещь, сработанная из того же материала, из какого сделаны павильон и трон. Одежды, не говоря уж об ананасах, винограде, горохе, грушах, землянике, лимонах, орехах, персиках, яблоках, о листве многочисленных пород деревьев и о зажженной стеклянной лампаде над Мадонной, — все эти околичности выглядят куда естественнее лица Девы Марии, ее бессмысленно вытаращенных глаз и представленной в контрапосте фигуры, вся живость которой сводится к хорошо рассчитанным отклонениям от симметрии трона.

Андреа Мантенья. Алтарь Сан-Дзено. Между 1456 и 1460

Впрочем, для современников Андреа было важно как раз то, что легко упустить из виду при сугубо искусствоведческом подходе к делу. Заботливо украшенное «витринное» пространство, нарядные манекены Девы Марии и святых, даже окно, специально прорубленное в стене древней церкви, чтобы осветить алтарную картину Мантеньи именно с той стороны, с какой он впустил свет в сцену «священного собеседования»[569], — все это характерно для отношения католиков к церковному искусству. Вчуже это поражает наивным натурализмом, но у тех, кто приходил молиться к алтарю Сан-Дзено, едва ли возникал эстетический протест. Церковное пространство не мешало им сосредоточиться в молитвах, обращенных к Деве Марии и святым.

Когда о падуанских фресках Андреа прослышали в Мантуе, старый маркиз Лодовико, этот страстный любитель и собиратель манускриптов, знаток Вергилия[570], развлекавшийся на досуге переводами греческой поэзии на латынь[571], понял, что Мантенья именно такой художник, какого ему хотелось бы иметь при себе до конца дней для украшения дворцовых покоев, оформления театральных представлений, организации праздничных городских зрелищ[572]. В 1456 году началась долгая история приглашений Андреа к мантуанскому двору и проволочек, искусно создаваемых художником, сообразившим, что поскольку конкурентов у него нет, то маркиз не пожалеет денег, лишь бы добиться его поступления на придворную службу. Маркиз и его жена Барбара Бранденбургская из рода Гогенцоллернов покорно соглашались на все отсрочки, от письма к письму предлагая Андреа все более выгодные условия. Только в 1460 году он соблаговолил-таки переехать в Мантую, где и прослужил трем поколениям Гонзага, вплоть до своей смерти в 1506 году, возглавляя дворцовую мастерскую, где по его эскизам делали картоны для шпалер, мастерили декорации, шили костюмы для праздничных процессий и театральных зрелищ, украшали миниатюрами манускрипты, изготовляли ювелирные изделия, расписные сундуки и скульптуры[573]. В 1467 году Мантенья получил за свои труды титул графа Палатинского[574].

Самая большая и прославленная работа Андреа в Мантуе — росписи камеры дельи Спози («брачного покоя»), опочивальни и временами приемной маркиза Лодовико, на парадном втором этаже северо-восточной башни замка Сан-Джорджо. Андреа работал здесь с сыновьями и помощниками между 1465 и 1474 годом.

Камера дельи Спози, построенная в 1393–1406 годах и названная так в 1462 году, после того как в ней была совершена помолвка наследника, Федерико Гонзага, с родственницей императора Фридриха III Маргаритой Баварской[575], представляет собой комнату размером 8,05×8,07 метра с тремя глухими люнетами на каждой стене, перекрытую довольно плоским сводом (высота в центре 6,93 метра). Стены изрезаны проемами, в расположении которых нет никакой системы. Главный вход — с западной стороны. На восток выходит асимметрично расположенное окно, опущенное до пола (вероятно, вид из него на зеркальную гладь Среднего озера Андреа запечатлел около 1464 года на картине «Успение Марии»[576]). В северной стене — огромный проем камина, не связанный с осями люнетов, а в глубокой нише на ее стыке с западной стеной — еще одно окно. Против него в южной стене есть меньшая дверь, рядом с ней — ниша. Это было довольно мрачное помещение.

Андреа предстояло украсить его сценами из жизни семейства Гонзага, которые в совокупности с аллегорически осмысленными античными мотивами должны были прославлять маркиза Лодовико как правителя, воплощающего собственной персоной удивительное согласие всяческих похвальных качеств. Не исключено, что в основу программы росписей был положен панегирик императору Траяну Плиния Младшего[577], который, в частности, затрагивал вечно актуальную тему совместимости доблестей семьянина и общественного деятеля в человеке, облеченном властью: «Тот в общественной деятельности не смог сохранить доброй славы, сложившейся за ним на основании его семейной жизни; другой, наоборот, в кругу своей семьи запятнал славу, приобретенную на общественном поприще: не было еще до сих пор человека, у которого его доблести не затмевались бы от близкого соседства с какими-нибудь пороками»[578]. Для Плиния Младшего первым таким человеком был Траян, для авторов программы камеры дельи Спози — маркиз Лодовико.

Создать ритмически ясную декорацию с приятными пропорциями в помещении с расположенными где попало проемами — задача чрезвычайно трудная. Счастливая идея пришла Андреа в голову, когда он заметил, что в конструкции камеры дельи Спози есть отдаленное сходство с павильоном, придуманным им для алтаря Сан-Дзено[579]: здесь со всех сторон по три люнета, а там — по три пролета спереди и сзади. Почему бы не воспользоваться этой аналогией и не превратить камеру дельи Спози в такой же раскрытый на все стороны павильон, но на этот раз видимый не извне, а изнутри?

Пяты свода между люнетами Андреа решил для пущей убедительности отметить лепными консолями, а всю остальную архитектурную декорацию комнаты (за исключением лепных обрамлений дверей и камина) выполнить средствами иллюзионистической живописи: поставить на как бы инкрустированный мрамором цоколь столбы, протянуть над консолями железный стержень и подвесить к нему на кольцах занавесы из кордовской, тисненной золотом кожи с малиновым или голубым шелковым подбоем. Оставляя их задернутыми или отодвинув в сторону, можно получить для «историй» столько места, сколько требуется программой. Решили разместить «истории» на западной и северной стенах, а с юга и востока закрыть пролеты между столбами занавесами. Комната разделилась по диагонали на две зоны — зрелищную (север и запад) и зрительскую (юг и восток) с раздельными входами, что делало ее удобной не только для аудиенций, но и для устройства зрелищ (в то время еще не было принято строить и оборудовать для этого специальные помещения)[580]. До возникновения этого ансамбля Мантеньи не было случая, чтобы живопись так активно программировала поведение людей в украшенном ею пространстве.

Интерьер камеры дельи Спози с фресками Андреа Мантеньи в замке Сан-Джорджо в Мантуе

Хотя историки искусства не перестают изощряться в гипотезах о том, какие события представлены на западной и северной стенах, все-таки для маркиза Лодовико, наверное, важен был не хроникальный аспект «историй», а то, кого и насколько похоже изобразил его придворный художник. В пользу этого предположения говорят два таких случая. Когда в Мантую в 1471 году приехали послы дружественного Милана, их провели для развлечения в не завершенную еще камеру. Чтобы подтвердить исключительное мастерство Мантеньи-портретиста, Паола и Барберина, незамужние дочери маркиза, представленные в «истории» над камином, вышли к гостям, чтобы те могли оценить сходство; для заботливых родителей, как и для самих девушек, это был пристойный повод напомнить миланцам, что в Мантуе есть девушки на выданье. В 1474 году в комнате чествовали датского короля Христиана I, чей портрет вместе с портретом императора Фридриха III (пятью годами раньше тоже гостившего у маркиза Лодовико) Андреа в последнюю минуту вписал в правый компартимент западной стены[581]. Такой живой отклик на злобу дня едва ли был бы возможен, если бы фреска с самого начала посвящалась какому-то конкретному событию с определенным составом участников.

Как обычно, начали с росписи свода. В центре потолка Андреа поместил знаменитый «окулус» («око») — изображение круглого проема диаметром около 2,7 метра, открытого в голубое небо с веселыми облачками. «Окулус» огражден ажурной мраморной балюстрадой, освещенной, как и облака, с восточной стороны. Из-за балюстрады, на которой установлена кадка с апельсиновым деревцем и сидит павлин, выглядывают дамы и служанки. Вокруг резвятся путти. Свежее солнечное утро, цветущие молодые лица, любопытные взгляды, приветливые улыбки, перетянутые складочками ляжки путти — очаровательная картина, самая живая из дошедших до нас произведений Мантеньи. В ней нет ни малейшего следа беспокойства и напряжения фресок капеллы Оветари и алтаря Сан-Дзено. Живопись «окулуса» и всей камеры непринужденная, формы переданы широкими красочными пятнами[582].

Андреа Мантенья. «Окулус». Фреска на потолке камеры дельи Спози. Между 1465 и 1474

Введенные с шутливой интонацией мифологические мотивы превращали брачный покой под «окулусом» в своего рода «семейное святилище»[583]. Апельсин напоминал о золотом яблоке вечной молодости из сада Гесперид, которое богиня земли Гея подарила супруге Зевса Гере, охранительнице законных брачных уз, чьей птицей являлся павлин. Девять купидонов вносили в это назидание провокативную эротическую нотку. Один вот-вот бросит вниз яблоко — атрибут Венеры, другой держит венок, у третьего тростниковая дудочка, а в отверстие балюстрады высовывается вооруженная стрелой ручонка невидимого и, стало быть, действующего вслепую, как ему и положено, десятого купидона. Купидонов в «окулусе» столько же, сколько было детей у Лодовико и Барбары. Самому Андреа затея с «окулусом» так понравилась, что в своем «посвященном музам» доме, который он начал строить в 1476 году, он вместо обычного внутреннего дворика устроил круглый зал с окном в центре свода[584] — маленький пантеончик.

От распалубок в «брачном покое» перекинуты через потолок нервюры, написанные гризайлью так, что они кажутся лепными. Они образуют ромбическую сетку, в центре которой находится повернутый на 45 градусов квадрат, обрамляющий украшенный роскошным венком «окулус». Вокруг женского мирка, беспечно выглядывающего из «окулуса», господствуют блистательные мужские доблести. В восьми ромбах на золотом, как бы мозаичном фоне гризайльные путти держат медальоны в венках с якобы мраморными бюстами римских цезарей — гениев правителя Мантуи. В распалубках изображены в той же технике эпизоды из мифов об Орфее, Арионе, Периандре и Геракле, близкие к мотивам рельефов на античных саркофагах из собрания Гонзага[585]. В люнетах на фоне синего неба с голубыми облачками красуются гирлянды, ленты и медальоны с девизами и эмблемами Гонзага. Они образуют жизнерадостный переход к картинам на северной и западной стенах. В росписи иллюзорного архитектурного каркаса камеры дельи Спози особенно велика доля участия сыновей и помощников мастера[586].

На северной стене занавес отдернут, открывая взору над карнизом камина, на высоте 2,5 метра, маркиза Лодовико и его жену, детей, племянников и придворных, а также любимую карлицу и любимого пса Рубино[587], уютно расположившихся на террасе с деревцами в кадках за инкрустированной мрамором оградой в классическом стиле. Фигуры видны в таком ракурсе, как если бы тут и в самом деле была терраса. Под темно-синим небом нарядная группа, написанная не фреской, а более плотной темперой в красно-золотой гамме, кажется согретой отблеском огня в камине[588]. Справа, где карниз камина обрывается, Андреа изобразил на фоне занавеса уходящую вниз лестницу, на ней несколько молодых людей в красном и белом — геральдических цветах дома Гонзага[589]. Угол занавеса отведен в сторону, приоткрывая залитый светом двор с работающими там каменщиками.

Андреа Мантенья. Двор Гонзага. Фреска на северной стене камеры дельи Спози. Между 1465 и 1474

Даже если бы здесь было запечатлено какое-то определенное событие, то и в таком случае хроникальный момент отступал бы в глазах хозяев замка на второй план перед символическим смыслом. Мир и благополучие, гармония человеческих отношений — вот подлинная тема коллективного портрета в «семейном святилище», каковым стала камера дельи Спози для стареющих Лодовико и Барбары[590]. Здесь нет сюжетной завязки, которая сулила бы дальнейшее развитие событий. Действия персонажей — это квазидействия, создающие некое разнообразие типичных поз и жестов[591]. Они ведут себя примерно так, как статисты, образующие фон для главного действия, которого здесь, однако, нет. Для нынешних историков извлекать из этой сцены документальную информацию — интеллектуальное состязание друг с другом.

Первые утренние лучи бросают свет на западную стену, в пролетах которой открывается вид на разнообразный ландшафт. Слева за густыми апельсиновыми зарослями громоздятся причудливые скалистые образования с неприступными замками на них — мотивы, характерные для окрестностей Мантуи[592]. Справа уходят вдаль холмы с античным городом на вершине пологой горы — первый образец «классического» пейзажа в живописи Возрождения[593]. На этом фоне в левом компартименте изображена любимая лошадь маркиза и его охотничьи псы со слугами, а вдали, рядом с гигантским круглым отверстием в горе, едва заметный караван волхвов. Посередине, у входа в комнату, еще две собаки с псарями; над сандриком двери — стайка шалунов-путти. Передразнивая изображенного на распалубке Геракла, отрывающего от земли Антея, они держат в воздухе якобы бронзовый картуш с выгравированной на нем безупречной классической антиквой надписью: «Сиятельному Лодовико, второму маркизу Мантуанскому, государю превосходнейшему и в вере неколебимейшему, и сиятельной Барбаре, его супруге, женщине несравненной славы, их Андреа Мантенья, падуанец, закончил это скромное произведение в их честь в 1474 году»[594].

В правом компартименте западной стены на фоне панорамы города, в которой можно узнать Колизей и пирамиду Цестия, представлена встреча подагрического старика Лодовико Гонзага с его сыном Франческо, большим знатоком Античности, которого только что избрали кардиналом. Справа симметрично маркизу стоит престолонаследник Федерико Гонзага. Старший из мальчиков — брат Франческо и Федерико, протонотарий Лодовико. Самый маленький — Сиджисмондо, младший сын Федерико, в будущем кардинал. У ног деда стоит старший сын Федерико — Джанфранческо, будущий маркиз Мантуанский, знаменитый полководец. Между протонотарием Лодовико и Федерико Гонзага, чуть поодаль, стоит обращенный вправо человек с непокрытой головой — Фридрих III; рядом с ним, правее, человек в фиолетовом головном уборе — Христиан I Ольденбург.

Бросается в глаза неестественность поведения участников встречи: жесты и взгляды рассогласованы, каждый сам по себе. Дело не в недостатке мастерства — вспомним встречу св. Иакова с паралитиком в капелле Оветари, чтобы отбросить такой упрек. Атмосфера встречи разрушена потому, что задача Андреа заключалась не столько в изображении реальной жизненной сценки, сколько в создании группового портрета[595] или, точнее, группы портретов лиц, игравших важную роль во внешней политике мантуанского дома. Более живое поведение персонажей превратило бы фреску в повествование, которое ослабило бы эффект многозначительного присутствия изображенных персон. Сценка из дворцовой жизни на северной стене колористически и психологически теплее, чем написанная в серебристо-голубых тонах чопорная атмосфера встречи в широком пространстве внешнего мира на фоне реалий библейской и римской истории. Публичную и приватную стороны жизни Гонзага связывает носатый секретарь, вышедший из-за занавеса к маркизу, как из-за кулисы на сцену[596].

Бо́льшую часть времени камера дельи Спози была загромождена обширным ложем маркиза Лодовико под балдахином, подвешенным к крюку в «окулусе». Но слава ее была так велика, что, узнав о появившихся в ней портретах северных государей, Галеаццо Мария Сфорца, никогда не видевший камеру своими глазами, письменно выразил своему союзнику возмущение тем, что его портрета не оказалось в «самой прекрасной комнате в мире»[597]. Эпизодически кровать убирали, чтобы поразить того или иного почетного гостя чудом искусства, созданным Андреа Мантеньей. Вскоре после смерти синьора Лодовико камеру дельи Спози превратили в сокровищницу, ставшую одной из главных достопримечательностей Мантуи. В 1484 году здесь побывал Лоренцо Великолепный. В 1490-е годы многие знатные посетители Мантуи просили показать им прославленную камеру. Тогда здесь побывал Джованни Санти, который разнес славу Мантеньи по всей Умбрии[598].

Андреа Мантенья. Встреча маркиза Лодовико III Гонзага с сыном. Фреска на западной стене камеры дельи Спози. Между 1465 и 1474

В одном из писем начала XVI века рассказывается о театральном представлении, устроенном Андреа в зале мантуанского дворца: грот, аркады, зелень, стяги и «синий свод небес со звездами»[599]. Такого рода декорации, производившие сильное впечатление на современников (например, на Леонардо да Винчи в пору его работы при миланском дворе[600]), ему приходилось делать часто, но до нас дошло, и то не полностью, только одно произведение Мантеньи, служившее праздничной декорацией, — «Триумф Цезаря», девять панно средним размером 267×278 сантиметров, над которыми он начал работать около 1485 года[601]. Возможно, этот грандиозный цикл написан по личной просьбе молодого маркиза Джанфранческо II Гонзага, крутолобого и слегка негроидного внука старого Лодовико. Он не был почитателем искусства, этот глупый, но смелый воин, неутомимый охотник и страстный любитель лошадей, неизменно торжествовавший на всех конных состязаниях тогдашней Италии[602]. Гроты, аркады и зелень будут во вкусе его жены Изабеллы д’Эсте, свадьбу с которой они сыграют в 1490 году. Но вот «Триумф Цезаря» — хорошая работа для стареющего придворного художника, к которому маркиз с детства, по примеру деда и отца, относился с уважением.

Это была первая в истории искусства попытка точного воспроизведения римского триумфа. Но именно по этой причине Андреа изобразил не какое-то конкретное событие победоносной истории Рима, а собирательный образ всех римских триумфов, объединив в торжественной процессии все, что было ему известно об этом великолепном церемониале. Он проявил колоссальную эрудицию, прежде всего литературную: среди источников замечены тут и Тит Ливий, и Аппиан, и Иосиф Флавий, и Светоний, и Плутарх, и сочинения гуманистов — Маркановы (принимавшего участие в пикнике 1464 года на озере Гарда), Бьондо, Валтурио. Свою осведомленность в истории Древнего Рима Андреа соединил с превосходным знанием антиков, имевшихся тогда в Падуе, Венеции, Вероне и Мантуе. Но следов знакомства с древностями самого Рима в «Триумфе Цезаря» нет, хотя в 1488 году Андреа, прервав работу, более чем на год уехал в Рим[603]. Следовательно, «Триумф Цезаря» — произведение глубоко субъективное. Это воплощение давно теснившихся в воображении Андреа, давно прочувствованных и любовно выношенных образов любимой эпохи, отторгавших всякую новую, даже археологически достоверную информацию о Риме.

Известно, что Андреа намеревался написать ложные пилястры[604], — значит он был озабочен стыковкой панно, которые даже в тех случаях, когда между ними нет утраченных звеньев, разделяются небольшими зазорами; их-то и надо было прикрыть пилястрами. Из этого следует, что панно выставлялись все вместе, фризом. Судя по перспективным сокращениям, фриз должен был располагаться выше человеческого роста и восприниматься не единомоментно с какой-то одной точки зрения, а разворачиваться перед зрителями, которые сами шли параллельно фризу навстречу изображенной художником процессии. Чтобы сделать этот параллелизм как можно более внятным, Андреа даже триумфальную арку в панно с колесницей Цезаря развернул параллельно плоскости фриза[605]. Как это было уже в камере дельи Спози, живопись диктовала зрителям условия восприятия.

«Триумф Цезаря» с самого начала повергал в изумление всех, кто его видел. Не дожидаясь окончания работы, нетерпеливые хозяева мантуанского замка использовали панно для украшения дворов и помещений во время праздников, для театральных представлений и оформления приемов почетных гостей. Неудивительно, что панно приходилось многократно (и, увы, не всегда удачно) подновлять, так что судить о первоначальном качестве живописи «Триумфа Цезаря» невозможно.

Что особенно изумляло тех, кто, подобно герцогу Феррарскому Эрколе I д’Эсте, будущему тестю маркиза Джанфранческо, или юному герцогу Урбинскому Гвидобальдо да Монтефельтро, спешил в Мантую, чтобы посмотреть «Триумф Цезаря» еще до того, как он был закончен, — это неистощимая изобретательность Мантеньи. Вазари и шестьдесят лет спустя упивался ею с той же ненасытной алчностью, что и современники Мантеньи. «В этом произведении, — писал он, — можно видеть, как при помощи прекраснейшего размещения композиции в триумфальное шествие включены: красота и роскошное убранство колесницы; человек, который поносит триумфатора; родственники; курения, курильницы; жертвенные приношения; жрецы; быки, увенчанные для жертвы; пленники и добыча солдат; строй полков и слоны; доспехи, снятые с врагов; победные значки; города и крепости, олицетворяемые разными колесницами; бесчисленное количество трофеев на копьях; разного рода шлемы и латы; убранства; украшения и сосуды без конца; в толпе зрителей — женщина, ведущая за руку ребенка, который занозил себе ногу, плачет и показывает ее матери изящным и весьма естественным движением»[606]. Всего лишь семьдесят фигур проходят перед глазами зрителя, а кажется, их вдесятеро больше. Но они не утомляют внимание благодаря бесчисленным вариациям поз, поворотов, жестов. И все-таки люди здесь всего лишь статисты, которые не знают ни торжества победителей, ни горя побежденных. Вещи, а не люди оказываются главными героями Андреа. Они индивидуальнее, характернее, выразительнее людей. Ритуальная процессия превращена антикварным воображением Мантеньи в переносной музей античной материальной культуры. Однако главная ценность «Триумфа Цезаря» заключается в том, что музей этот — воображаемый, предлагающий вместо археологически точной реконструкции Древнего Рима страну грез и мечтаний Андреа[607]. После смерти художника «Триумф Цезаря» был перенесен в его дом, который он еще в 1502 году продал маркизу[608]. Так и хочется вообразить «Триумф Цезаря» окаймляющим поверх голов посетителей знаменитый круглый зал Мантеньи с «окулусом» в центре.

На склоне лет Андреа создал поразительную картину, изображающую мертвого Христа, предназначив ее для установки в основании собственного надгробия в специальной капелле мантуанской церкви Сант-Андреа[609]. Спаситель лежит на каменной плите стопами к зрителю, его бедра и голени прикрыты плащаницей, стигмы омыты, осталась лишь капля крови у запястья. У изголовья каменный сосуд с благовониями, с другой стороны над ложем склонились оплакивающие Христа. Увидев эту картину хоть раз, невозможно ее забыть — столь необычен ракурс, в каком Мантенья представил Христа (в старину картину так и называли — «Ракурс»[610]), и вместе с тем столь естествен: ведь именно так и выглядело бы тело на смертном одре, если, подойдя почти вплотную, склониться перед ним. Андреа остался верен себе: его живопись управляет поведением наблюдателя, как сама жизнь.

Андреа Мантенья. Трубачи, быки и слоны. Фрагмент цикла «Триумф Цезаря». После 1484

Ракурс, в каком изображен здесь Христос, занимал Мантенью постоянно. То он имитировал вид снизу вверх, как в «окулусе» камеры дельи Спози, то показывал тело, лежащее стопами вперед, — так были изображены св. Христофор в «Перемещении тела св. Христофора» в капелле Оветари и Младенец в раннем «Поклонении пастухов», хранящемся в нью-йоркском музее Метрополитен. Но надо было отнестись к предмету изображения с вызывающей непредвзятостью, словно позабыв о веками соблюдавшихся условностях репрезентации божественного образа, чтобы показать усопшего Бога вот так, пятками вперед, как если бы это был тронутый тлением труп в морге.

Андреа Мантенья. Несущие ювелирные изделия, трофеи и короны. Фрагмент цикла «Триумф Цезаря». После 1484

Вывороченные плечи лежат, чуть ли не отделившись от корпуса. Плащаница образует на каменной плите барельеф и жесткими складками облегает ноги и чресла, создавая впечатление, что труп сросся с ложем в единый мертвый предмет, в гипсовую отливку. Окаменение тела — метафора смерти. Мантенья более последовательно, чем это было принято в живописи его времени, настаивает на том, что воплотившийся Господь умер как обыкновенный смертный человек.

Эта картина — бесстрашный опыт фиксации смерти, а не формальный эксперимент с перспективой. Но если уж кому-нибудь очень хочется увидеть в ней виртуозный перспективистский кунштюк, то надо заметить, что перспектива тут не прямая, а обратная. Если бы это было не так, то Христос, встав, оказался бы большеголовым уродом с маленькими детскими ножками. Инверсия нормальных пространственных соотношений, господствующих в материальном мире, использована Мантеньей как альтернатива смерти. Чем ближе взгляд наблюдателя к лицу Христа, тем более значительным, одухотворенным, парадоксально живым, способным к пробуждению становится его образ. Живопись Мантеньи управляет не только поведением, но и переживаниями тех, кто подходит к картине. Им дана возможность присоединиться к плачущим.

Андреа Мантенья. Мертвый Христос. После 1474

Существует мнение о неуместности этих персонажей в тесном пространстве и о том, что они добавлены позднее. Сторонники этого мнения, сами того не замечая, подчиняются замыслу Мантеньи, который хотел создать впечатление, что сначала у смертного одра не было ни души. Он поместил тело Христа посередине, как сделал бы это всякий, кому довелось бы зарисовывать с натуры умершего. «А потом, — как бы говорит Андреа зрителю, — близкие пришли проститься с ним». Но Христос остается в центре поля зрения, как это и произошло бы в действительности, если бы невидимый свидетель был всецело охвачен переживанием смерти Спасителя. Оплакивающие будто сами, помимо воли художника, вошли в картину и опустились на колени. Андреа заставляет поверить, что он не пытался внести в картину искусственный порядок, дав ситуации развиваться спонтанно.

Андреа Мантенья был единственным из мастеров Кватроченто, чье творчество уже при жизни стало известно по всей Италии. Вазари объяснял это тем, что Андреа «охотно резал на меди для получения отпечатков с изображением фигур, что поистине представляет исключительное удобство, благодаря которому весь мир мог увидеть» его произведения[611]. Продажа гравюр с оригиналов Мантеньи была делом выгодным: до нашего времени дошли документы тяжбы, которую ему пришлось затеять с одним из своих помощников, тайком распространявшим эти гравюры[612].

Писатели начала XVI века — Ариосто, Чезарине, Кастильоне, — словно сговорившись, ставили Мантенью в один ряд с Леонардо да Винчи[613]. В действительности его влияние на итальянское искусство последней трети XV — начала XVI века не соответствовало такой громкой славе. Только североитальянские художники часто вдохновлялись иллюзионистическими пространственными построениями алтаря Сан-Дзено и камеры дельи Спози, мотивами театральных декораций мантуанского мастера и некоторыми его экстравагантностями — кристально твердыми телами и драпировками, каменными ландшафтами, безвоздушными пространствами, особенно нравившимися в Ферраре. Сочетание широчайшей литературной известности его искусства с умеренной востребованностью в художественной практике объясняется тем, что слава Мантеньи создавалась потребителями искусства, влияние же его можно обнаружить только в самих художественных произведениях. Искусство Мантеньи, в котором гуманист и антиквар выступали на равных с живописцем, производило сильнейшее впечатление в придворных, гуманистически образованных кругах, разделявших его страсть к Античности. Поэтому имя его звучало чаще многих других. Но оказать мощное и плодотворное воздействие на художников его живопись не могла, будучи слишком личной в переживании Античности в целом и слишком археологичной в деталях.

Вазари оказался проницательнее писателей. В конце второго тома «Жизнеописаний», глядя снизу вверх на «прославленного Ариосто», он смиренно упомянул, что феррарский поэт назвал Мантенью в ряду самых знаменитых — Леонардо, Джованни Беллини, Себастьяно дель Пьомбо, Тициана, Рафаэля, Доссо и Баттисты Досси и Микеланджело[614]. Но в начале третьего тома, отбросив пиетет перед великим поэтом, мессер Джорджо включил Андреа в число художников, придерживавшихся «сухой, жесткой и угловатой манеры», противопоставив им зачинателей новой грациозной манеры — Леонардо, Джорджоне, фра Бартоломео и Рафаэля[615].

Воздушная живопись

Историки ренессансного искусства считают своим долгом опровергать живучее убеждение невежд, будто масляную живопись ввел в Италии в один прекрасный момент один прекрасный художник. В число невежд угодил и Джорджо Вазари, рассказавший в своих «Жизнеописаниях» такую историю.

Испокон веку художники признавали, что «живописи темперой не хватало некой мягкости и живости, которые, если бы только их удалось найти, придали бы больше изящества рисунку и бо́льшую красоту колориту и облегчили бы достижение большего единства в сочетании цветов». Однажды некий Иоанн из Брюгге (узнаёте Яна Ван Эйка?), занимавшийся алхимией и смешивавший разные масла для лаков, вскипятив льняное и ореховое масло с другими своими смесями, «получил лак, о котором давно мечтал и он, да, пожалуй, и все живописцы мира», «который, высохнув, не только не боялся вовсе воды, но и зажигал краски так ярко, что они блестели сами по себе без всякого лака, и еще более чудесным показалось ему то, что смешивались они бесконечно лучше темперы». Открытие это за пределы Фландрии не выходило, пока несколько торговавших там флорентийцев не послали неаполитанскому королю Альфонсо I картину, написанную маслом Иоанном, «которая красотой фигур и новоизобретенным колоритом королю весьма понравилась; и все живописцы, какие только были в том королевстве, собрались, чтобы взглянуть на нее, и все как один удостоили ее наивысших похвал», повествует Вазари, совсем уж сбиваясь на сказочный тон.

Как раз в это время некий Антонелло из Мессины, отменный живописец, отправившись по своим надобностям из Сицилии в Неаполь, услыхал о доске работы Иоанна из Брюгге. Он добился разрешения на нее взглянуть. Живость красок и цельность живописи произвели на него такое сильное впечатление, что, «отложив в сторону все другие дела и мысли, он отправился во Фландрию и, прибыв в Брюгге, близко подружился с означенным Иоанном и подарил ему много рисунков в итальянской манере и всяких других вещей. Поэтому, а также потому, что Антонелло был очень внимателен, а Иоанн уже стар, последний в конце концов согласился показать Антонелло, как он пишет маслом. Антонелло же не уехал из этих краев до тех пор, пока досконально не изучил тот способ живописи, о котором так мечтал. Недолгое время спустя Иоанн скончался (тут историки ловят мессера Джорджо на слове: Ян Ван Эйк умер в 1441 году, когда Антонелло да Мессина было лет десять. — А. С.), Антонелло же уехал из Фландрии, чтобы повидать свою родину и посвятить Италию в столь полезную, прекрасную и удобную тайну. Пробыв несколько месяцев в Мессине, он отправился в Венецию, где, будучи человеком весьма склонным к удовольствиям и весьма преданным Венере, решил поселиться навсегда и закончить свою жизнь там, где он нашел образ жизни, вполне соответствующий его вкусам. Приступив же к работе, он написал маслом тем способом, которому научился во Фландрии, много картин, рассеянных по домам дворян этого города, где благодаря новизне своего исполнения они стали очень высоко цениться»[616].

Нынче не принято верить этому рассказу. Считается, что для освоения нидерландской техники Антонелло вовсе не нужно было совершать далекое путешествие: в Неаполе, в доступном ему собрании Альфонсо I, имелись произведения Яна Ван Эйка, Петруса Кристуса, Рогира ван дер Вейдена. Но не надо забывать, что их техника была профессиональной тайной. Посмотрев их доски, можно было сколь угодно долго пробовать по-своему применять в живописи масло — к желанному результату это не приблизило бы ни на шаг. Чтобы точно воспроизводить их технические секреты — а на картинах Антонелло даже трещинки-кракелюры образовались со временем точно такие, как у нидерландцев[617], — надо было получить их из первых рук. Хотя в Италии смешанная техника с использованием масла давно была в ходу, все-таки живопись Ван Эйка оставалась отделена от бледных опытов итальянских экспериментаторов такой пропастью, что увидеть хотя бы одну нидерландскую доску было их заветной мечтой. Поэтому Антонелло да Мессина, в совершенстве освоивший технику Ван Эйка, с полным правом прославился как первооткрыватель техники масляной живописи в Италии, хотя учился он не у самого Яна, а скорее у его ученика Петруса Кристуса, в техническом отношении не уступавшего учителю.

В свое время Доменико Венециано и Пьеро делла Франческа, работая в смешанной технике с применением прозрачных лессировок, научились окутывать фигуры светоносным воздухом. Антонелло же расширил их завоевание в двух противоположных направлениях. С одной стороны, прохладный сумрак интерьера, приближенного к зрителю, стал у него таким же прозрачно-воздушным, какими у его предшественников могли быть только освещенные пространства. С другой — земная даль, уводящая взгляд к горизонту, наполнилась знойным маревом сицилийской сиесты. Его картины внушали состояния, знакомые любому человеку, когда в изнурительно жаркий день он ныряет в благодатную тень своей комнаты или, напротив, выходит из дому под палящие лучи. Оказалось, живопись способна вызывать ощущения температуры и с их помощью внушать зрителю определенное настроение. Окно в картинах Антонелло сделалось естественным источником света. Персонажи могли как бы невзначай оказаться на границе внутреннего и внешнего пространств, в прямых и отраженных потоках света.

От нидерландских живописцев Антонелло унаследовал не только манеру строить форму цветом, а не линией и тенью, но и любовь к глубоким перспективам. А предрасположенность к пирамидальным или коническим группировкам фигур, спокойно и важно присутствующих в пространстве, могла возникнуть у этого сына скульптора под воздействием впечатлений, далеких от нидерландских картин. Мессина — древняя греческая колония. Трудно найти художника менее похожего на Андреа Мантенью, чем Антонелло да Мессина, но в их живописи есть одна общая черта — зависимость формы от античной скульптуры. Только образцы у них были разного стиля. Фигуры у Антонелло лапидарны. От их голов, тяготеющих, как у Пьеро делла Франческа, к абстрактной красоте полузатененных овалов, украшенных чистыми и ясными выпуклостями глазных яблок под твердыми дугами бровей, веет греческой архаикой[618].

Около 1475 года[619] Антонелло написал загадочного «Св. Иеронима в келье». Создателя Вульгаты (перевода Библии на латынь, канонизированного Тридентским собором в 1545 году) обычно изображали крупным планом, пишущим в тесной келье, наполненной реквизитом ученого. Таким он был бы и у Антонелло, если бы сохранилась только средняя часть картины. Но художник превратил келью в деревянное сооружение, воздвигнутое на помосте в обширном мрачном готическом зале. Это вовсе не келья, а намеренно условное ее изображение, сценическая декорация «живой картины». Исполнитель роли Иеронима (вероятно, в облике святого представлен какой-то современник Антонелло[620]) снял туфли, поднялся по ступенькам, уселся в кресло и замер, задумавшись над книгой.

Несколько степеней реальности соприкасаются друг с другом в этой картине. Первая смысловая граница — каменный портал, напоминающий обрамления на переднем плане нидерландских картин, но выдержанный в стиле готических порталов некоторых неаполитанских церквей[621]. У порога две птицы. Как у нидерландцев, они означают нечто большее, чем просто изображения куропатки и павлина, которые могли бы порадовать своей точностью орнитолога. Согласно «Физиологу» — книге II–IV веков, символически связывавшей реальных и фантастических животных, растения и минералы с Христом, Сатаной, Церковью или человеком, куропатка означала тщетность усилий Сатаны завладеть хоть одной душой, последовавшей за Христом. Что касается павлина, то он с первых веков христианства был символом бессмертия[622]. Куропатка и павлин указывают, что изображенный в картине человек размышляет о предметах душеспасительных. Возвышенная идея подана на нидерландский манер, в нарочито бытовом ключе: рядом с павлином — латунная миска, наполнить которую зерном или водой мог бы только обитатель готического зала. Следовательно, бессмертие обретается по ту сторону портала.

Антонелло да Мессина. Св. Иероним в келье. Между 1456 и 1474

В торжественном готическом зале декорация, изображающая келью св. Иеронима, выглядит сооружением заведомо временным, непрочным, ненастоящим. Так Антонелло предлагает увидеть вторую границу: в области бессмертия кабинет Иеронима — это островок земной жизни, да и сам он мало чем отличается от книжников из окружения Альфонсо I, разве что широкополая красная шляпа и мантия указывают на высокий священнический сан. Но таинственным сумраком зала Иероним обособлен от окружающей жизни несравненно решительнее, чем если бы Антонелло, как это делали его предшественники, усадил его в тесную уютную келейку, где до любого предмета зритель, кажется, мог бы дотянуться рукой. В мрачном пространстве, по которому неслышной тенью рыщет лев, св. Иероним одинок. Человек земной, он всецело сосредоточен на переводе боговдохновенного Писания, и в этой своей роли он совершенно не от мира сего.

Третья граница — стена и окна, в которых наверху видна лишь бездонная глубь неба, а внизу расстилается за рекой далекая, как в перевернутом бинокле, равнина, переходящая в пологие холмы. Это окрестности Вифлеема, где Иероним в 386 году поселился в одной из основанных им иноческих обителей, чтобы провести там последние тридцать лет жизни, «всегда читая, всегда в книгах, не зная покоя ни днем ни ночью»[623]. Люди там не спеша идут по берегу, плывут на лодке, едут верхом по дорогам, перекрещивающимся у монастырских стен. Однако юркие ласточки в небе и на окнах — знак того, что Вифлеем за окнами надо представлять не только исторически, как место, где родился Спаситель, но и во внеисторической перспективе после второго пришествия Христа: там — райская обитель блаженных душ. Нежный свет вливается оттуда в зал, постепенно рассеиваясь в сумраке и смешиваясь справа со слабеющим земным светом, входящим через портал.

Ни одна деталь не существует здесь независимо от других, все они объединены тенями и световыми рефлексами. Полотенце отражает свет, отраженный от изразцового пола; его источник находится левее и выше зрителя. В правой части капеллы отраженный землей солнечный свет отражен вторично каменным сводом. Можно представить, каким резким был бы красный цвет плаща Иеронима у кого-нибудь из флорентийцев: ведь они не пытались гармонизировать колорит с помощью цветовых рефлексов. Антонелло же добился естественности цвета, не теряя его интенсивности.

Ускользающе тонкие градации света и тени делают ощутимым ход времени: ведь по мере движения солнца они должны непрерывно меняться. Это ощущение обостряется, когда замечаешь наполовину перевернутую Иеронимом страницу книги и настороженно приподнятую лапу льва. Оно становится еще более интенсивным благодаря снующим в воздухе ласточкам: миг — и какая-то из них исчезнет за стеной или присоединится к тем, что сидят на подоконнике. В потоке мелких перемен св. Иероним, с его прямой осанкой и чеканным, как на медали, профилем, определенно принадлежит вечности.

Самое известное в наши дни произведение Антонелло да Мессина — «Св. Себастьян», созданный в Венеции около 1476 года. Ростом своей популярности во второй половине XV века этот святой был обязан не только приписываемой ему роли защитника от чумы, но и тому, что он давал художникам повод изобразить красивое обнаженное тело, не преступая требований Церкви. Св. Себастьян у Антонелло — «христианский Аполлон». Его чистый спокойный силуэт и плотное сильное тело, составленное из обобщенных стереометрических форм, говорят о близости устремлений Антонелло к идеалу Пьеро делла Франческа, какие-то произведения которого могли попасться ему на глаза[624].

Будто лежа он стоит, высок,

Мощной волею уравновешен,

Словно мать кормящая нездешен,

И в себе замкнувшись, как венок…[625]

Лучше, чем Рильке, не скажешь об этом юноше, в чьем облике нет ни страдания, ни скованности. Если бы не дерево, не свисающая позади веревка, могло бы показаться, что он просто стоит задумавшись, покачиваясь корпусом в такт мыслям. Не случайно дерево изображено так, чтобы его было как можно меньше, а из пяти стрел (Мантенье и дюжины показалось бы мало) две теряются на теневой стороне корпуса Себастьяна; одна, угодив в бедро на границу света и тени, почти не дает падающей тени; две другие хоть и отбрасывают тени, но кажутся очень короткими. Антонелло не хотел ни живописать мучения Себастьяна, ни оттенять его духовное превосходство над палачами. Его задача была скромнее — написать на боковой створке алтарного образа[626] икону святого, чудесным образом неуязвимого для пронзивших его стрел.

Но эту иконописную задачу Антонелло решил нетрадиционными средствами. Убедительностью передачи человеческого тела и окружающей среды «Св. Себастьян» оставляет далеко позади даже картины таких мастеров иллюзионистической живописи, как Мантенья, Антонио Поллайоло, Мелоццо да Форли. Благодаря тончайшей игре полутонов Антонелло первому в итальянской живописи удалось передать мягкость и теплоту кожи, упругость мускулов, мерное дыхание обнаженного тела.

Но окружающая Себастьяна среда именно в силу совершенной оптической иллюзии кажется с точки зрения здравого смысла каким-то странным сновидением. Римская площадь, обстроенная домами с венецианскими трубами, вымощена мрамором, как пол зала. Горизонт взят чуть выше лежащего блока колонны — символа поверженного язычества. Так увидел бы эту сцену человек, который, лежа на площади, немного приподнял бы голову. Прямо из мраморной плиты поднимается дерево. К стволу пригвожден стрелами обнаженный юноша. Тщательно выполненная перспектива позволяет вычислить, что если бы наблюдатель поднялся и приблизился вплотную к Себастьяну, то головой своей он едва ли достиг бы нижней из стрел. Но невзирая на исполинский рост Себастьяна[627], его здесь не замечают, будто он фантастический человек-невидимка. Тяжелый жар сиесты разлит на площади. Солдат улегся в тени так давно, что она успела отойти в сторону и весь он уже под палящими лучами. Женщина с ребенком глядит мимо Себастьяна в пустоту. Молодой щеголь переговаривается с воином. Импозантные венецианские нобили чинно бредут в отдалении, приостанавливаются в беседе. На террасе, раскаленный парапет которой прикрыт коврами, молодые женщины выслушивают комплименты юношей. Все обыденно и невероятно.

Погруженная в сонную одурь городская площадь играет здесь ту же роль, что и сумрачная пустота вокруг св. Иеронима: это метафора взаимной отчужденности героя и всех тех, чья жизнь идет обычным путем. Хотя Антонелло и наводит на мысль о мучениях, какие должен испытывать человек, прибитый стрелами к стволу под беспощадным солнцем, — вдали, как мираж в пустыне, голубеет неподвижное водное зеркало, не способное дать ему ни капли воды, — мученик оказывается выше собственного страдания. Он видит духовным взором только Бога, губы его приоткрыты в молитве — и Бог, укрепляя его в вере, придает ему нечеловеческую стойкость. Расслабленная, казалось бы, фигура наделена такой силой, что невозможно представить св. Себастьяна рухнувшим на колени с вывороченными позади руками.

Несокрушимая стойкость героя выражена не физической его силой и не взором горе́, а строением всей картины. Линия парапета делит ее на два квадрата, и как раз на этой высоте находится точка наибольшего выгиба корпуса Себастьяна. Дуга тела, вертикаль дерева и горизонталь парапета образуют схему, похожую на боевой лук; линия парапета — стрела. Справа пространство свободнее, чем слева, где вертикали стен приближены к Себастьяну, как бы усиливая натяжение тетивы. Фигура, включенная во взаимодействие этих сил, сама собой стремится распрямиться. Одновременно эта схема воспринимается как атрибут мученичества св. Себастьяна.

В 1532 году венецианский патриций Маркантонио Микиэль видел в Венеции портреты работы Антонелло да Мессина: «Они изображены маслом, в три четверти и очень законченны. И есть в них огромная сила и живость, особенно в глазах»[628]. Столь сильное впечатление они производили благодаря, во-первых, эффекту присутствия модели и зрителя в едином пространстве; во-вторых, концентрации внимания на лице модели; в-третьих, ее ответному взгляду, заставляющему зрителя ощутить себя объектом пристального внимания.

Антонелло взял за образец тип портрета, изобретенный Яном Ван Эйком. На дощечке высотой около тридцати сантиметров человек изображался в трехчетвертном ракурсе, со взглядом, обращенным на зрителя. Зачастую нидерландский мастер показывал руки своей модели, вкладывая в них тот или иной атрибут, и отделял ее от зрителя искусной имитацией каменного парапета. Антонелло во всех своих портретах использовал одну и ту же схему: модель изображена погрудно в трехчетвертном повороте влево и освещена слева, рук не видно, внизу краешек парапета, к нему прикреплен капельками сургуча картеллино — смятая бумажка с датой и подписью: «Антонелло Мессинец меня изобразил».

Антонелло да Мессина. Св. Себастьян. Ок. 1476

На многих его портретах парапеты были впоследствии срезаны. Эти поправки искажают замысел художника. Портрет без парапета замыкает модель в условном пространстве картины, границы которого обозначены рамой. Парапет же, особенно с картеллино, прикрепленным самим художником, и подписью, озвучивающей обращение модели к зрителю, убеждает последнего в том, что пространство картины реально, доступно: он и сам мог бы что-нибудь написать на оставленной художником записке или взять ее с собой. Следовательно, реально и пространство модели: ведь парапет только там и нужен, где пространство реально по обе стороны. Как ни парадоксально, но парапет сближает зрителя с моделью именно по той причине, что ставит их по разные стороны в едином для них обоих пространстве. Эта ситуация была выгодна для Антонелло с его тонкой чувствительностью к изменениям световоздушной среды на переходах из одного пространства в другое.

В отличие от портрета в профиль, воспринимаемого как выражение силы, властности модели, ее высокомерно-невозмутимого возвышения над изменчивыми жизненными обстоятельствами, в которые погружен зритель, поворотом лица модели в три четверти художник отменяет неравноправие зрителя и модели, ставит их на одну доску. Но если при таком повороте взгляд обращен в ту же сторону, что и лицо, то модель остается сосредоточенной на чем-то своем — ей не до зрителя. Только тогда, когда лицо повернуто в сторону, а взгляд при этом брошен на зрителя, у последнего возникает впечатление непосредственного и непринужденного контакта с моделью. В этом и заключалось открытие Яна Ван Эйка, которому следовал Антонелло. Хотя новое в данном случае было хорошо забытым старым — такой взгляд знали и создатели фаюмских портретов, и иконописцы, показывавшие Мадонну, чье внимание раздваивается между Младенцем и теми, кто стоит перед иконой, — заслугой нидерландского художника было то, что он применил этот прием к светскому портрету.

При этом он писал портреты на черном фоне. Такой фон встречался и до Ван Эйка. Самый ранний сохранившийся образец — портрет эрцгерцога Рудольфа IV Габсбурга (около 1365 года) в Соборном и епархиальном музее в Вене. Его прототипом были нидерландские портреты донаторов на створках алтарных образов[629]. Но в таких случаях черный фон был невозможен. Вероятно, именно по этой причине в светских портретах он был первоначально зна́ком их жанровой самостоятельности, важным для зрителя указанием на то, что перед ним такое изображение человека, которое позволительно рассматривать, сосредоточив внимание только на его индивидуальном облике, вне связи этого человека с Мадонной или Христом.

В сознании, сформированном христианской традицией, черный фон вызывал еще и непроизвольную ассоциацию с отсутствием света, пустотой, отсутствием бытия — с «ничто». Лицо на черном фоне светоносно. Оно выхватывается светом из тьмы, знаменует победу света, воспринимается как концентрация бытия. Человек на черном фоне — как бы один в целом мире, в безбрежной пустоте, простирающейся и за рамой портрета. Весь его мир — в нем самом, в его облике. Светлый фон своим цветом или окружающими предметами зачастую говорит о модели больше, нежели сказано ею самою. А лицо на черном фоне говорит само за себя. Черный фон светского портрета — наилучшее оправдание неповторимой индивидуальности данного человека.

В портрете на светлом фоне художник, а за ним и зритель не может оставить без внимания силуэт волос, его отношение к цвету и предметному наполнению фона. На черном же фоне этот внешний силуэт уходит в тень, и внимание целиком сосредоточивается на светлой поверхности лица. Тогда живее ощущается гладкость или шероховатость кожи, ее мягкость или упругость, плотность или прозрачность, теплота или прохладность. Если фон портрета черный, то ярче кажется цвет глаз и губ. Художник соотносит эти цветовые акценты не с фоном, не с тем, что не принадлежит модели, а только с ее собственными атрибутами, с цветами головного убора, одежды, украшений. Гамма цветов характеризует модель как самодостаточный предмет.

В итальянской портретной живописи черный фон появился не ранее 1430 года — в профильных портретах, исполненных художниками круга Мазаччо и Уччелло. Ванэйковский тип изображения модели в трехчетвертном повороте на темном фоне дошел до Италии лишь к середине столетия. Но до Антонелло да Мессина даже в лучших итальянских портретах этого типа, например у Мантеньи в портрете кардинала Лодовико Медзароты, модель глядит вперед, что придает ей еще бо́льшую застылость, чем в профильном портрете, где такая нечеловеческая твердость взгляда как-никак оправдывается возвышенностью жанра. Антонелло следом за Яном Ван Эйком совершает около 1470 года переворот: модель не позволяет зрителю оставаться невидимкой, она отвечает взглядом на его взгляд.

Простота одежды и приватная манера держаться, свойственная моделям Антонелло, не должны вводить зрителя в заблуждение. Лишь знатные и богатые сеньоры, гордившиеся своей аристократической кровью и личной доблестью, могли позволить себе заказать художнику собственный портрет[630]. Их кажущаяся простота — это аристократическая снисходительность ко всем, кто уступает им благородством. Не может быть и речи о том, чтобы художнику было дозволено докучать этим важным персонам многочасовыми сеансами писания с натуры. Сделав натурную зарисовку, художник работал над портретом в мастерской, пользуясь ею, но в неменьшей степени доверяя памяти и воображению. На рентгеновских снимках видно, что сначала Антонелло изображал модель смотрящей в сторону, а затем смещал зрачки вправо[631], самим этим приемом имитируя вдруг брошенный в сторону взгляд.

Замечательный образец мастерства Антонелло-портретиста — портрет молодого человека, исполненный около 1475 года. Фон, как и в других его портретах, был когда-то темно-оливковым, но со временем почернел. Для полного представления об этом портрете надо добавить снизу сантиметра три — столько занимал срезанный край парапета с картеллино. Отношение сторон приближалось к 3:2. Такая пропорция нетипична для погрудных портретов, обычно тяготеющих к более спокойным отношениям 4:3 или 5:4. Вытянутый в высоту формат; звучный аккорд красной шапки, приглушенно-фиолетовой куртки и снежно-белой рубашки; надменно приподнятое бледное лицо; яркие сжатые губы; холодный пронизывающий взгляд — все это, воспринимаемое мгновенно, воздействует на нас с такой силой, что, кажется, и встреча с живым оригиналом не могла бы произвести более сильного впечатления.

Антонелло ввел в портрет едва заметное рассогласование между выражениями дальней и ближней половины лица. Дальняя, ярче освещенная, контрастно выделяющаяся на фоне часть лица с бликом, сверкнувшим на радужной оболочке, словно выглядывает из-за более спокойной ближней половины. Внимательно ощупывает этот человек зрителя своим холодно оценивающим взглядом, скептически поджав уголок рта. Кажется, он видит зрителя насквозь. Но ближняя сторона лица не участвует в этом объективном исследовании. Чуть приподнятая бровь, чуть опущенное веко, округляющая подбородок складка выражают удовлетворение достигнутым пониманием. С легкой иронией дает он понять зрителю, что тот для него совершенно прозрачен.

Было бы ошибкой считать этот портрет, как любой другой, исполненный Антонелло, образцом проникновения в душу человека. Суждение об Антонелло как о живописце-психологе возникает у нынешнего зрителя от безотчетного сближения его портретов с портретами Нового времени, в которых художники выявляют в человеке существенные черты характера, обычным взглядом улавливаемые смутно, тем самым проясняя, обогащая или даже опровергая сложившиеся ранее представления о нем. Но Антонелло не совершал, да и не мог совершать таких открытий, ибо для него, как и вообще для людей его времени, все о человеке было написано на его лице. Тогда еще не возникла характерная для Нового времени вера в существование некоего содержания души, в принципе не находящего выражения ни в мимике, ни в жестах; не появилась наука психология, исследующая область разрыва между душевными состояниями и их внешними проявлениями. Люди Раннего Возрождения, напротив, верили в полное соответствие внешнего и внутреннего человека. Даже проницательнейший Леонардо полагал, что «знаки лиц показывают отчасти природу людей, пороков их и сложения»[632] и что для передачи душевных состояний живописцу достаточно знать определенные изменения, которые претерпевают лицо, руки и весь человек[633]. Внешнее в человеке трактовалось как общеизвестный код внутреннего. Чтобы уметь пользоваться кодом, его надо не изучать, а знать. Психологии здесь не место. Это подход к человеку не психологический, а физиогномический и характерологический. Древнейшим и наиболее употребительным из характерологических кодов была принадлежность человека к одному из темпераментов — к сангвиникам, флегматикам, холерикам или меланхоликам. У сангвиника не могло быть ни цвета лица, ни выражения глаз меланхолика, воинам старались придать холерические черты, всем женщинам — флегматические[634].

У героев Антонелло нет никаких противоречий, никаких душевных проблем, ничего неисповедимого. Руководствуясь физиогномическим опытом, Антонелло не упускал ни одной такой индивидуальной черты, какая могла бы польстить модели в системе тогдашних представлений о симптомах добродетельных и порочных свойств души. Тем самым решалась и другая важнейшая задача портрета — выделить данный персонаж из общечеловеческого разнообразия. Судя по большому в сравнении с другими художниками того времени количеству сохранившихся портретов кисти Антонелло, заказчики были очень довольны его работой.

Антонелло да Мессина. Мужской портрет. Ок. 1475

Как сообщает Вазари, в Венеции «Антонелло до конца своей жизни пользовался любовью и лаской великолепных дворян этого города»[635]. Отсюда как будто следует, что художник оставался в Венеции до конца своих дней. Однако это не так. В 1476 году Антонелло вернулся в Мессину. Трудно сказать, сознавал ли он, сколь многим были обязаны ему художники и любители живописи далекого города на лагуне. Ведь он помог им понять, чего, собственно, они хотят от искусства, и тем самым дал импульс, какого недоставало для возникновения великолепной венецианской школы живописи. Эпитафия на могиле рано умершего Антонелло гласила: «Господину Всеблагому Великому. Антоний живописец, лучшее украшение своей Мессины и всей Сицилии, здесь земле предан. Не только за свои картины, отличавшиеся особой красотой и искусством, но и за блеск и долговечность, какие он первым придал италийской живописи смешением красок с маслом, высшим старанием художников прославлен он навсегда»[636].

Кинематографический инстинкт

Всем со школы памятна картинка: волчица кормит младенцев-близнецов Ромула и Рема. Отлитая из бронзы неведомым греком или этруском около 500 года до н. э., эта волчица находится в Капитолийских музеях — старейшем собрании античной скульптуры, основанном папой Сикстом IV. Только историки искусства знают, что Ромул и Рем почти на две тысячи лет моложе волчицы. Их сделал флорентийский скульптор Антонио Поллайоло, приехавший по рекомендации Лоренцо Великолепного[637] в Рим в 1484 году, когда после смерти Сикста IV встал вопрос о сооружении гробницы. Малыши, самозабвенно прильнувшие губами к набрякшим сосцам античной волчицы, — выразительный символ Возрождения!

У Антонио был брат, Пьеро, на девять лет моложе, тоже художник. Они получили прозвище Поллайоло потому, что были сыновьями торговца курами — поллайоло. Около 1460 года братья организовали мастерскую на Новом рынке. Пользуясь покровительством Медичи, они изготовляли алтарные образа, образки из эмали, парчовые литургические облачения, драгоценную церковную утварь, хоругви, цветное художественное стекло, украшения из драгоценных камней, золота, эмали, серебра, расписную мебель, медали, портреты, турнирное облачение[638]. В 1468 году Антонио вместе с Андреа Верроккьо и Сандро Боттичелли оформлял турнир, устроенный Лоренцо Медичи[639].

При Лоренцо Великолепном крупные универсальные мастерские стали характерным явлением художественной жизни. В отличие от предприятия делла Роббиа, удовлетворявшего массовый спрос средней публики, они ориентировались на вкус светской и церковной элиты, на запросы власти. В них культивировалось отношение к произведению искусства как к предмету роскоши либо как к общественно значимому символу. За дешевизной не гнались, материалы шли в ход благородные, дорогие. Качество продукции этих мастерских было высочайшим. Характер форм — изысканно-декоративный, скорее динамичный, чем мощный, действующий более контуром и ритмом, чем тектонически расчлененной массой. Имитация жизни — облегченная аристократической элегантностью. Импозантность — оживленная внутренним и внешним движением. Классицизм — умеренный, заимствующий от Античности не столько статуарные мотивы, сколько типы портрета и орнамента.

Можно называть эти мастерские художественными центрами, потому что в них сходило на нет старинное разделение ремесленных профессий по роду изготовляемых вещей. Мастера в них были универсалами, соединявшими в одном лице живописца и декоратора, ювелира и скульптора. Предпосылкой соединения профессий в лице одного мастера была не только многогранная одаренность некоторых из них, но и осознание того, что существуют общие основания всех художественных ремесел и что эти основания имеют рациональную, а не практически-опытную природу. Параллельно ремесленному опыту, всегда индивидуальному, передававшемуся из рук в руки, теперь входит в силу художественный метод, обязательный для многих[640]. Помимо профессиональных правил, обобщающих практический опыт ремесленников, этот метод вбирал в себя объективные знания, добытые вне ремесленной сферы. Ты теперь не мастер, если не знаешь, как устроено и как движется человеческое тело, как ведут себя драпировки в покое и в движении, если не владеешь перспективой, не имеешь представления о хороших пропорциях. Все это, однако, было нужно не для удвоения действительности средствами искусства. Жизнь настолько эстетизировалась, что, умирая, человек мог отказаться прикладываться к грубо сделанному распятию, требуя, чтобы ему поднесли изящное[641]. Главной задачей этих художественных центров — прообразов будущих академий[642] — было обустройство жизненной среды для разбогатевшей патрицианской элиты.

Братья Поллайоло, работая как скульпторы, живописцы, ювелиры и граверы, создали массу вещей под общей подписью, так что определить индивидуальный вклад каждого бывает затруднительно. Но есть и персональные работы, по которым видно, что Антонио был одареннее своего брата. На основании этого можно, например, заключить, что в «Мученичестве св. Себастьяна», созданном ими около 1475 года для капеллы Пуччи в церкви сервитов Сантиссима-Аннунциата, Пьеро взял на себя фигуру святого[643], которая по определению не должна была быть такой же выразительной, как фигуры палачей. Лучников и арбалетчиков, как и прекрасный вид долины Арно на дальнем плане позади фигуры св. Себастьяна, написал старший брат.

Ни в чем многосторонний талант Антонио не проявился так ярко, как в изображении обнаженного человеческого тела в моменты высшего физического и эмоционального напряжения. Его виртуозное владение такими мотивами обычно объясняют тем, что, по сообщению Вазари, Антонио «снимал кожу со многих людей, чтобы под ней разглядеть их анатомию, и был первым показавшим, как нужно находить мускулы, чтобы определить их форму и расположение в человеческой фигуре»[644]. Однако если бы наблюдений и зарисовок, сделанных во время препарирования трупов, было бы достаточно для последующего художественного воспроизведения движений живого тела, то тогда в искусстве Возрождения после Антонио Поллайоло нашлось бы немало художников, которые не уступали бы ему, потому что этот метод изучения пластической анатомии постепенно становился общим достоянием. Но ничего подобного не наблюдается. Искусство Антонио неповторимо.

Несомненно, сам Антонио, как и сообщивший о его опытах Вазари и многие другие художники Возрождения, верил, что, изучая мертвых, он научится изображать живых. В этой странной идее[645] проявляется вовсе не научная, как принято думать, а магическая установка сознания, родственная чрезвычайно популярной тогда некромантии: мертвые дают живым силу над другими живыми[646]. На самом же деле на основе добросовестного изучения вскрытых мускулов в лучшем случае можно составить атлас пластической анатомии. А правда анатомического атласа не та, что правда художественного образа.

Обнаженные у Антонио Поллайоло не имеют ничего общего с каменными манекенами в духе Андреа дель Кастаньо или Мантеньи. Они полны жизни и страсти. Антонио выбирал такие сюжеты, в которых решающее значение имеет аффект или крайнее напряжение сил, проявляемое людьми на границе жизни и смерти. Что бы ни думал сам Антонио о пользе сдирания кожи с трупов, такого рода наблюдения не могли дать плодотворный импульс его образам. Своим искусством он был обязан не черной магии и не науке, а особому дару.

Видимо, у Антонио была невероятно быстрая, прямо-таки звериная зрительная реакция. Моментальную игру контуров, выпуклостей, впадин стремительно движущегося тела, все то, что обычный человек воспринимает обобщенно, смазанно, Антонио мог представить с такой отчетливостью, как если бы перед ним прокручивали с нормальной скоростью кадры, отснятые вдвое быстрее. Но и этой удивительной физиологической аномалии было бы недостаточно для появления шедевров Антонио. Необходима была еще мгновенная координация зрения, воображения и руки.

Недаром этот мастер передачи моментальных физических состояний славился как виртуозный рисовальщик, умевший несколькими росчерками пера, на ходу меняя толщину, направление, протяженность, тон линии, получить энергичный контур, убедительно передающий строение и движение фигуры без помощи теней. В беглом наброске траектория и ритм движения рисующей руки должны быть непринужденными. Следовательно, линии наброска должны отвечать двум независимым друг от друга условиям: быть верными натуре и быть удобными для стремительных движений пера. Как в параллелограмме сил направление равнодействующей не совпадает с направлениями двух заданных сил, так линии наброска не могут и не должны совпадать буквально ни с требованиями зрения, контролирующего сходство с моделью, ни с траекториями механических движений руки. Строго говоря, в натуре никаких линий нет — есть только поверхности. Хороший набросок требует от художника опережающего воображения, в котором, собственно, и рождается эта самая равнодействующая — условный линейный образ модели, который рука точно укладывает на плоскость рисунка.

Антонио и Пьеро Поллайоло. Мученичество св. Себастьяна. Ок. 1475

Антонио обладал феноменальным зрением, ловкой рукой и ясным опережающим воображением. За какую бы работу он ни брался, он все делал по-своему, как если бы в искусстве не существовало никаких традиций, авторитетов или непреложных норм. На все эти препоны творческой свободе он, чье отношение к миру определялось безграничным и бесстрашным любопытством[647], посматривал с иронией.

Антонио Поллайоло. Геракл и Антей. Ок. 1475

Художник с такими дарованиями должен был с особенным удовольствием и блеском работать в малых формах — рисунке, гравюре, мелкой пластике — и предпочитать мрамору бронзу, потому что отливки делаются по легко и быстро создаваемым восковым моделям, запечатлевающим мгновенный творческий импульс, не говоря уж о том, что бронзовая скульптура может иметь сколь угодно сложный контур и тем самым передавать более широкий диапазон движений[648]. Как раз в это время у флорентийской элиты возник вкус к небольшим изысканным украшениям интерьера, которые приятно было бы повертеть в руках, переставить, включить в компанию с другими такого рода вещицами. Вошла в моду античная мелкая бронзовая пластика. Блестящая конъюнктура для Антонио! Не дожидаясь заказов, по собственной инициативе он делал восковые статуэтки на мифологические сюжеты, показывал их своим покровителям и, заслужив комплименты, отливал в бронзе, будучи уверен, что труд его окупится.

Бронзовая статуэтка «Геракл и Антей», отлитая Антонио для семейства Медичи около 1475 года, производила сильное впечатление даже на величайших художников: Леонардо да Винчи изучал эту группу, Микеланджело сделал с нее набросок, иллюстрирующий технику литья из бронзы.

Геракл считался покровителем Флоренции, воплощением гражданских добродетелей, идеалом мужской доблести. У Поллайоло что Геракл, что Антей оба из породы отъявленных скандалистов, в любую минуту готовых схватиться врукопашную с кем угодно. Оба большеголовые, носатые, косматые, худые, жилистые и свирепые. Об их причастности к античному мифу можно догадаться разве что по львиной шкуре Геракла и по наготе героев. В их низменном облике проявляется непосредственное, неэстетизированное, нередко юмористическое восприятие классического мифа, каким отличались от больших скульптур античная мелкая пластика и росписи ваз, неплохо знакомые Антонио[649].

Воля Геракла сосредоточена в его упрямом профиле, во взгляде, вперившемся в грудь Антея. Это смысловой центр группы. Физическое же его усилие выражено смертельным объятием и натужно распрямляющимися ногами. Антонио придал усилию Геракла такую незавершенность, благодаря которой наблюдатель (хочет он того или нет, знает или не знает, что Антей силен, только пока касается матери-земли) неизбежно, с наслаждением или ужасом, доводит дело до конца в своем воображении. В тот момент, когда ноги Геракла распрямятся, он задушит Антея и зазор между грудью Антея и лицом Геракла исчезнет. Этот просвет, оставленный в темном бронзовом окружении, — весь остаток жизни Антея.

Ноги Геракла расставлены на ширину основания. Отступить назад он не смог бы: земля позади сходится клином. Он стоит на краю, над пропастью. Даже если бы у него не хватило сил, Антей не нашел бы опоры под ногами. Он обречен.

Две написанные маслом дощечки, «Геракл и гидра» и «Геракл и Антей», служившие, вероятно, украшениями предметов обстановки, считаются собственноручными копиями Антонио с не дошедших до нашего времени холстов высотой около 2,5 метра, изготовленных им между 1460 и 1465 годом по заказу Пьеро Медичи для главного зала палаццо Медичи[650]. Эти «Подвиги Геракла» — знак моды на придворное искусство бургундцев. Когда составлялись проекты и сметы убранства интерьеров палаццо Медичи, до Флоренции дошло известие, что зал пресловутого «Праздника фазана» в Лилле был украшен шпалерами с изображением подвигов Геракла. Роскошный сюжет! Но заказывать в далеких Нидерландах большие ковры, а потом везти их через всю Европу было бы накладно и небезопасно. Зачем платить втридорога и рисковать, когда есть свой мастер, который изобразит подвиги Геракла не хуже ткачей Арраса? Все большие декоративные затеи Медичи в их дворце были ответами на вызов бургундцев. Отменный вкус проявил при этом Пьеро Медичи: трудно и представить, как скверно все получилось бы, если бы, скажем, «Битву при Сан-Романо» писал не Паоло Уччелло, а Беноццо Гоццоли, «Шествие волхвов» — не Беноццо, а Антонио Поллайоло, «Подвиги Геракла» — не Антонио, а Паоло.

«Геракл и Антей» соответствует оставленному Вазари описанию одного из трех «Подвигов Геракла» в палаццо Медичи: «Видно, с какой силой он сжимает Антея и напряжены все его мускулы и жилы, чтобы его задушить, а на лице этого Геркулеса мы видим, как он стиснул зубы в соответствии с остальными частями тела, которые вплоть до пальцев ног вздуваются от напряжения. Неменьшую наблюдательность проявил он [Поллайоло] и в Антее, который, стиснутый руками Геркулеса, слабеет и теряет всякую силу и, открыв рот, испускает дух»[651]. Очевидно, и статуэтка была вариантом той же «истории».

Антонио Поллайоло. Геракл и Антей. Ок. 1475

Антонио Поллайоло. Аполлон и Дафна. Ок. 1475

Построение группы в живописном и скульптурном вариантах «Геракла и Антея» почти одинаково. Отличие состоит главным образом в том, что в живописном исполнении группа выглядит гораздо плотнее, чем в скульптурном. Объясняется это тем, что, в отличие от бронзы, которая сама собой, независимо от строения формы выглядит вещественным сгустком, фигура, изображенная на плоскости, должна обладать особыми свойствами, удостоверяющими ее материальное отличие от фона, если только живописец не хочет трактовать изображение как орнамент, а Антонио явно этого не хотел.

Он любил показывать действие крупным планом на горе, от невидимого подножия которой простирается до горизонта панорама, всегда напоминающая у него долину родного Арно. Никто из флорентийских живописцев того времени не умел так гостеприимно расстилать перед зрителем ковер благословенной тосканской земли, создавая тем самым удивительный контраст между напряженным действием и безмятежным аккомпанементом. В «Геракле и Антее» излюбленное Антонио сопоставление переднего и дальнего планов, при отсутствии среднего, особенно эффектно: герои выглядят великанами хотя бы уже благодаря этой дали, где река кажется тоньше их рук, а мчащаяся борзая сгодилась бы кому-нибудь из них в качестве нагрудного амулета (чтобы показать, что дело происходит все-таки не в окрестностях Флоренции, а в Ливии, Антонио изобразил внизу африканскую антилопу).

Столь обширное пространство могло бы отнять мощь у фигур переднего плана, если бы художник не постарался предельно уплотнить и утяжелить их. Вот почему в живописном варианте он, снабдив борцов бугристой мускулатурой, взял такой ракурс, при котором Геракл, отчасти заслоняя Антея, сливается с ним в один силуэт, и, что особенно бросается в глаза при сравнении со статуэткой, деформировал фигуру несчастного Антея так, как если бы у него грудная клетка вырастала из бедер, а голова — из плеч. Эти деформации не только сжимают силуэт группы, но и передают сверхчеловеческую силу объятия Геракла и невыносимое страдание Антея.

Антонио, с его особенной чувствительностью ко всему неустойчивому, изменчивому, незавершенному в жизни телесных форм, были интересны и сюжеты сказочных превращений. Примером тому является дощечка «Аполлон и Дафна», тоже написанная маслом и служившая украшением сундука для приданого невесты. Сюжеты кассоне — своего рода послания женихам, воспевающие любовь и любовников[652], живописующие целомудрие героинь. Главное, что требовалось от расписывавших их мастеров, — непринужденность интонации. Но как показать превращение нимфы в дерево, сохранив эту непринужденность — не отняв у Дафны красоту, не дав ей врасти в землю?

Овидий описывал превращение как смену картин. Сначала — «легкого ветра мчится быстрее она»; в конце — «цепенеют тягостно члены». Сначала —

…огнями сверкают

Очи — подобие звезд; он рот ее видит, которым

Налюбоваться нельзя; превозносит и пальцы и руки,

Пясти, и выше локтей, и полунагие предплечья,

Думает: «Лучше еще, что сокрыто!»[653]

В конце —

Нежная девичья грудь корой окружается тонкой,

Волосы — в зелень листвы превращаются, руки же — в ветви;

Резвая раньше нога становится медленным корнем,

Скрыто листвою лицо…[654]

Поллайоло же должен был представить все разом. И вот он погружает передний план в глубокую мягкую бархатную тень, в которой едва различимы травинки, благо что живопись маслом позволяет делать даже самые темные тени прозрачными. Эта невиданная во всей тогдашней европейской живописи тень — «сумрак лесов», родная стихия Дафны. Предшественники Антонио выявляли форму с помощью резкого направленного освещения. А он работает с помощью зыбкой темноты, позволяющей сделать почти невидимым «медленный корень» лавра. Только черные руки-ветви видит зритель в изменившемся облике нимфы. Этого достаточно, чтобы сделать ее невесомой, оторвать от земли, продлить инерцию бега.

Тень переднего плана отбрасывает вдаль голубой небосвод с золотистыми облачками и сияющую солнцем, сверкающую извивами реки, тающую в воздухе долину. У темноты и света единая субстанция — воздух. Все овеяно воздухом в этой сцене, где поэт, сравнивая движение с легким ветром, говорит то о встречном дуновении, треплющем одежды, то об игривом воздухе, откидывающем кудри. И прелестная нога Дафны, из-под которой выглядывает нога Аполлона, и другая нога этого флорентийского щеголя и бездельника, и тесьма, слетевшая с ее разметавшихся волос, — все бежит светлыми волнами в темном воздухе, как след полета Дафны на распрямленных ветвях-крыльях.

У Овидия Дафна обращается к отцу: «Лик мой, молю, измени» — в тот самый момент, когда Аполлон чуть ли не приникает к шее беглянки. У Поллайоло же она смотрит на влюбленного бога сверху вниз. Руками в красных рукавах воспламененный желанием Аполлон тщетно обхватывает ее. С холодной победоносной улыбкой Дафна вырастает над ним все выше.

Широчайшей известностью у художников всей Европы пользовалась «Битва голых», выгравированная Поллайоло на меди около 1470–1475 годов. Единственная из его гравюр, дошедшая до нашего времени (сохранилось более сорока оттисков), она является первым значительным произведением, созданным в этой технике в Италии. «Битва голых» выделяется не только очень большим для гравюры на меди размером, но и тем, что именно на ней впервые в истории гравюры автор тщательно выгравировал свое полное имя: «Работа Антонио Поллайоло, флорентийца». Вероятно, Антонио гордился этой вещью. Вазари сообщал, что он сделал металлический барельеф с битвой обнаженных мужчин, гипсовый слепок с которого был во Флоренции у всех художников[655]. Возможно, этот барельеф был копией гравюры.

Десятеро голых представлены в кровавой схватке на фоне плотных зарослей, в которых различимы опутанные виноградной лозой оливковые деревья и высокие стебли сорго. Растения дают разгадку сюжета. Сорго на оливковом масле и вино — обычная диета гладиаторов. Бои гладиаторов происходили от древнего обычая: на поминках знатных патрициев рабов заставляли биться друг с другом насмерть. Этот сюжет, как и расстрел св. Себастьяна лучниками, послужил для Антонио предлогом для демонстрации сильных движений и разнообразных поз в разных ракурсах.

Заросли посередине немного выступают вперед, как если бы площадка, на которой идет бой, была частью поворотного круга. Вопреки такому плану, в принципе располагающему к изображению фигур в перспективе, они почти не различаются величиной. Антонио распределил их на листе равномерно, сведя к минимуму пересечения силуэтов и сгруппировав фигуры с таким расчетом, чтобы получилось пять пар и в то же время чтобы одна фигура была на оси листа. Эта фигура увенчивает треугольник, в нижних углах которого двое склонились с кинжалами над упавшими, а выше и ближе к середине еще двое в одной и той же зеркально отраженной позе взмахнули кривыми мечами, держа левой рукой цепь. Вне треугольника, охватывающего семь фигур, слева остаются лучник и человек с топором, справа они уравновешены еще одной фигурой с топором. На фоне резко выгравированного плотного узора ветвей и листвы мускулистые тела, обведенные равномерным волнистым контуром, светятся и переливаются нежными муаровыми полутенями, образованными тончайшими короткими косыми штрихами. Такое соотношение тонов сводит на нет и без того слабо выраженную глубину сцены. Зная по картинам Антонио, каким он был отменным мастером в создании пространственной иллюзии, остается признать, что здесь он добивался плоскостного декоративного эффекта. Лист, с точки зрения сюжета представляющий собой ряд не очень убедительно взаимосвязанных натурных этюдов, похож на шпалеру — сходство, особенно бросающееся в глаза при сравнении этого листа с гравюрами Мантеньи, напоминающими каменные рельефы. Если отправленный в Испанию барельеф был копией этой гравюры, то можно понять, почему Вазари назвал его «очень красивым».

Антонио Поллайоло. Битва голых. Ок. 1470–1475

Сооружение гробницы Сикста IV было заказано Антонио племянником папы графом Джироламо Риарио. Антонио закончил ее в 1492 году. Впоследствии гробницу реконструировали, установить ее первоначальный вид не представляется возможным[656]. Ясно, однако, что Антонио отказался от архитектурных эффектов, приличествующих надгробному памятнику главе католического мира[657], и предпочел средневековый тип гробницы с лежащей на саркофаге фигурой умершего[658].

Антонио Поллайоло. Гробница Сикста IV. 1484–1492

Первое, что поражает при виде этой гробницы тех, кто спустился в крипту собора Св. Петра, — это чудовищная тяжесть катафалка, распластанного на полу. Такое впечатление возникает благодаря его необъятной ширине и стенкам, прогибающимся словно от тяжести. Едва выступающее над ложем иссохшее тело старого Франческо делла Ровере никак не вяжется с общим впечатлением, производимым гробницей. Не тяжесть трупа и не печаль утраты выразил Антонио, но тяжесть власти, стяжательства, жестокости. Выползающие из-под углов катафалка львиные лапы — не только опоры его, но и метафора хищной воли Сикста IV. На этот раз Антонио заставил жить в предельном напряжении даже не живое существо, а бронзовую массу гробницы[659].

Покойник виден хорошо, но из-за большой ширины надгробной плиты зритель непременно остается на почтительной дистанции от него. Над плоским телом господствует темнеющий на подушках профиль покойника в высокой папской тиаре. Вот от этой-то непомерно массивной головы и исходит тяжесть неправедной власти. Труп Сикста IV, писал очевидец, «был черен и безобразен, с вздутой шеей, лик его был подобен лику дьявола»[660]. Использовав посмертную маску[661], Антонио отлил в бронзе именно такой лик.

А вот барельефы семи добродетелей в клеймах на верхней плоскости катафалка увидеть трудно. Зато, оторвав взгляд от профиля папы, подпадаешь под очарование десяти дев, персонифицирующих тривиум, квадривиум и присоединившихся к ним Теологию, Философию и Перспективу (!). Высоколобые, острогрудые, тонкочленные, они, в своих полупрозрачных хитонах, по-античному вольно полусидят-полулежат, подобно гетерам на пире. Разделенный акантовыми волютами вогнутый фон фокусирует за их спиной свет как рефлектор. При малейшем движении взгляда свет бежит по рельефам. Все зыблется и колеблется в якобы мертвой массе металла. Трепет жизни вокруг смерти.

Едва закончив гробницу Сикста IV, Антонио приступил к созданию гробницы его преемника, Иннокентия VIII, которую завершил в 1498 году. Вскоре после этого он скончался на чужбине, в Риме. «Жизнь он прожил счастливейшую, ибо при нем папы были богатыми, а город его достиг той вершины, на которой ценятся таланты», — писал Вазари[662].

Антонио Поллайоло первым коснулся ряда художественных задач, решением которых занимались после него Леонардо да Винчи и Микеланджело, хотя они и не были его учениками. Проявления внутренней жизни человека, выражение аффектов, использование анатомических штудий в искусстве, мгновенный графический набросок как компромисс творческой воли и верности натуре, построение пирамидальных уравновешенных человеческих групп, наложения и пересечения фигур, обеспечивающие слитность их общей массы, развертывание ландшафтных панорам без помощи архитектурных перспективных построений, применение тени как средства противопоставления переднего и дальнего планов и отбора необходимых и достаточных элементов изображения — вот неполный перечень тех интересов и художественных экспериментов Леонардо, в которых пионером был Поллайоло. Даже набросок конного монумента Франческо Сфорца, сделанный Антонио в 1489 году по предложению Лодовико Моро, не удовлетворенного работой Леонардо, работавшего тогда в Милане, демонстрирует поразительное заочное единомыслие Поллайоло и Леонардо[663]. Страстный интерес к обнаженной человеческой фигуре во всевозможных ее состояниях и ракурсах, использование эффектов незавершенного движения и подвижного равновесия фигур — в этом старый Антонио, сам того не ведая, оказался предтечей Микеланджело.

Скульптура вторгается в пространство

Мастерская братьев Поллайоло была вне конкуренции по ассортименту продукции. Но по масштабу художественного производства первое место держала находившаяся неподалеку, на том же Новом рынке, мастерская, во главе которой стоял Андреа дель Верроккьо. Она возникла на несколько лет позднее мастерской Поллайоло.

Похоже, что Андреа, ученик Донателло[664], еще в начале 1460-х годов успел обратить на себя внимание Козимо Медичи. Ему поручают украсить бронзовыми статуями фонтаны во дворике палаццо Медичи и на вилле Кареджи. После смерти Козимо его сын Пьеро заказывает Андреа плиту над могилой «Отца Отечества» в церкви Сан-Лоренцо — фамильном храме Медичи[665]. Не кому иному, как Верроккьо, попечители строительства собора Санта-Мария дель Фьоре поручают изготовить, согласно указаниям, оставленным Брунеллески, основание для креста — позолоченный бронзовый шар диаметром 2,5 метра. Это чудо с великим народным ликованием устанавливают на фонаре над куполом 27 мая 1471 года[666], когда в мастерской Верроккьо идет к концу работа над другим ответственнейшим заказом — гробницей Пьеро и Джованни Медичи. В 1478-м Лоренцо чудом избегает гибели от кинжалов Пацци — и вот по заказу его родственников и друзей Андреа изготовляет для дарения церквам три восковые, расписанные маслом фигуры Лоренцо в полный рост, одетые точь-в-точь, как был он одет, когда, раненный в горло и перевязанный, подходил к окну своего дома, чтобы показаться народу, сбежавшемуся посмотреть, жив ли он[667]. Кроме изготовления скульптур и картин для Медичи, Андреа с учениками и помощниками, которых требовалось тем больше, чем сложнее был заказ, оформлял праздники, турниры, торжественные приемы, делал костюмы, декоративные доспехи, флаги[668]. Особенно запомнились флорентийцам подготовленные им пышные торжества в честь визита Галеаццо Марии Сфорца в 1471 году, когда во время представления сошествия Святого Духа в церкви Сан-Спирито вспыхнул пожар и церковь сгорела[669]. Помимо прочих забот, Лоренцо доверил Андреа реставрацию римских скульптур, собранных во дворце Медичи[670], среди которых было множество портретных бюстов.

Хотя основой процветания мастерской Андреа был патронаж Медичи, его деятельность не ограничивалась только их интересами. Он не умел оставаться праздным и всегда занимался какой-нибудь работой, перемежая одну с другой, «дабы одно и то же не так ему надоедало». Серебряные церковные чаши, фигуры и рельефы для алтарей, пуговицы для священнических облачений, рельефные «истории» из бронзы, мрамора и терракоты, надгробия из камня и бронзы, бронзовые монументальные и декоративные статуи и статуэтки, мраморные и терракотовые бюсты, живописные алтарные образа, картоны для фресок, деревянные распятия, музыкальные инструменты, фигура мальчика на часах на Новом рынке, отбивавшего часы молотком, — чем только не занимался этот неутомимый труженик! Но самым сильным даром этого необыкновенно способного человека — ювелира, геометра, рисовальщика, живописца, музыканта, механика[671] — был все-таки дар скульптора, и с середины 1470-х годов Андреа посвятил себя почти исключительно этому искусству.

Когда после его смерти пришли в мастерскую этого пожизненного холостяка, чтобы составить опись имущества, унаследованного его учеником Лоренцо ди Креди, то увидели там обеденный стол и несколько кроватей, а вокруг дорогие ларцы, персидские курительные приборы, средневековую резьбу по дереву и женское рукоделие в причудливой компании с античными обломками[672], бронзовые и каменные заготовки, модель купола собора, глобус, лютню, что-то из Овидия, «Триумфы» Петрарки, собрание новелл Франко Саккетти[673] и тут же зрелище, напоминавшее ряды восковых изображений исцеленных частей тела, пылившихся на полках церквей, — руки, ноги, колени, кисти рук, ступни и торсы, отлитые из гипса по слепкам с членов тел его учеников, «дабы иметь возможность с большим удобством держать их перед собой и воспроизводить их», приставляя к вылепленным из воска или глины фигурам, предназначенным для отливки в бронзе. Андреа был едва ли не первым, кто начал вводить этот метод, придававший скульптурам необыкновенное жизнеподобие. Вазари замечает, что с легкой руки Андреа во Флоренции стали «без больших расходов делать слепки и с лиц умерших, и потому-то мы и видим в каждом флорентийском доме над каминами, входными дверями, окнами и карнизами бесчисленное множество таких портретов, сделанных настолько хорошо и настолько натурально, что кажутся живыми»[674].

В произведениях Верроккьо проявляется инженерное хитроумие, практицизм, принцип экономии сил, отношение к скульптуре как к вещи. У вещей нет метафизических тайн, они открыты в среду, для которой предназначены, и делаются так, чтобы пользоваться ими было легко. Скульптура у Верроккьо — это вещь, сделанная для обмана глаз. Следовательно, она не должна относиться к окружающему пространству как к чужеродной среде и пребывать в остолбенении, как жена Лота. Границы пластической формы должны стать зыбкими. Диктат над зрителем, которому раньше предписывалось занимать какую-то точку зрения как единственно правильную, должен быть смягчен. Как вещь для зрительного пользования, скульптура должна быть удобна для обозрения со всех сторон. Зритель хочет жизнеподобия? Отлично: в ход идут слепки с живых тел.

Андреа дель Верроккьо. Давид. Между 1462 и 1465

Но, противореча самому себе, Андреа в каждом своем жесте проявлял себя как артист, которому было бы слишком легко и скучно решать только практические задачи. Скульптура должна быть интереснее жизни. Ее вторжение в пространство должно восприниматься не только как покорное движение навстречу желаниям зрителя, но и как проявление избытка заложенной в ней энергии, самопроизвольно рвущейся вовне. Художественные идеи Верроккьо неожиданны, формы энергичны и элегантны, отделка безукоризненна.

«Давид», отлитый из бронзы, может быть, по заказу Козимо Медичи, — самая ранняя из сохранившихся фигуративных скульптур Андреа. Как и «Давид» Донателло, эта статуя служила навершием фонтана. Вода била из раны во лбу Голиафа[675].

Если бы Андреа даже очень захотел, он не мог бы, работая над своим «Давидом», не соревноваться мысленно с Донателло. Давид у Верроккьо — крепкий худенький паренек с торчащими ребрами и ключицами. То, что он младше донателловского Давида, видно не только по пропорциям и угловатости фигурки, но и по намеренно меньшей ее величине: Андреа предлагает рассматривать обе статуи в одном масштабе. Этот Давид — по плечо Давиду Донато. Поэтому его победа над великаном — не нелепая случайность, какой кажется она у Донато, но настоящее чудо.

В этой фигурке нет ни лени, ни изнеженности, нет ничего вакхически-эротичного, женственного. Давид не покачивается в мечтательной истоме, он стоит готовый к мгновенному действию. Здесь нет прельстительных S-образных изгибов, по которым мог бы скользить ласкающий взгляд. Это невозможно не только из-за иного сложения мальчика. Осматривая статую, взгляд то и дело натыкается на препятствия — края и граненые складки одежды, пальцы на пояснице (ср. с кистью руки донателловского Давида, лишь касающейся тела тыльной стороной ладони) — или срывается в пустоту с локтя, с подола, с острия кинжала. Мальчишеская резкость усилена натянутой как струна шейной мышцей, углами пояса и лямок, отвесными складками подола, уголками поножей. Статуя Донато — вся как медленно струящийся поток, а статуя Андреа расчерчена видимыми и подразумеваемыми диагоналями, придающими Давиду легкость и бодрость. Он ничего не таит, он открыт и наивен. Но и неприступен: задиристый локоть и кинжал, который не замыкает контур, окутывая фигуру невидимой оболочкой, как у Донато, а врезается в пространство, не сулят добра противнику. Под стать этой открытой повадке живой взор и открытый лоб. В лице детская радость и удивление перед совершившимся чудом. Можно ли не разделить с ним эти чувства?[676] Не сразу отдаешь себе отчет в том, что живость этого лица и убедительность выражения сильно выигрывают благодаря контрасту живой и мертвой голов.

Если видеть в том и другом «Давидах» только образцы декоративной пластики, то победа остается за Донателло. Но если искать образ, адекватный легенде из Первой книги Царств, то победителем надо признать Андреа.

Немногим позже «Давида», вероятно еще до 1465 года, на вилле Кареджи появился фонтан, украшенный бронзовой фигуркой путто, обнимающего маленького дельфина. При герцоге Козимо I, в 1557 году, «Путто с дельфином» перенесли на фонтан во дворе Микелоццо в палаццо Веккьо, который перестраивали тогда под герцогскую резиденцию[677].

Этого чудесного малыша называли иногда Купидоном. Извивающийся в струях воды дельфин увлекал гуманистическое воображение к запряженной дельфинами раковине, на которой мчалась к Кипру только что родившаяся богиня любви. В саду Платоновской академии этот образ был вполне уместен: понятие любви было одним из главных в учении Марсилио Фичино. Что бы ни значил этот сюжет для последователей Марсилио, Андреа видел в нем повод для создания фонтана античного типа и очередного заочного состязания с Донателло. В свое время тот отлил небольшую статую Амура-Атиса — озорного крылатого мальчика, который, смеясь, только что пустил стрелу в невидимую цель[678]. Донато стремился создать впечатление легкости и неустойчивости, и отчасти ему это удалось. Но Андреа превзошел его.

Андреа дель Верроккьо. Путто с дельфином. До 1465

Путто лишь на миг коснулся шара, чтобы в следующее мгновение, взмахнув свободной ножкой, вспорхнуть ввысь. Все его тельце трепещет в непрерывном движении. Дельфин, изогнувшись спиралью, извергал из пасти вертикальную струю. Падая вниз, вода рассыпалась бликами и брызгами, играющими на озорной физиономии и на толстеньком тельце. Чем крепче прижимает малыш дельфина, тем вернее тот выскользнет из его объятий. Мгновение — и оба, расставшись, исчезнут из глаз. Никогда еще скульптура не достигала такой невесомости и подвижности, никогда не вторгалась так весело и бурно в окружающее пространство, никогда не предоставляла такую свободу зрителям, которые на каждом шагу могли наслаждаться непрерывным изменением ракурсов.

Над гробницей Пьеро и Джованни Медичи в Старой сакристии церкви Сан-Лоренцо Андреа работал в 1470–1472 годах[679]. Заказчики отказались от распространенного типа роскошных гробниц с фигурой усопшего на саркофаге и Мадонной — небесной заступницей наверху. Ведь здесь в саркофаге покоились останки двух братьев[680] — не изображать же на крышке их обоих, умерших в разные годы! Но даже если бы гробница посвящалась кому-то одному, то Андреа едва ли решился бы следовать этой традиции, потому что гробница с фигурами очень сильно изменила бы облик сакристии. Постфактум ему было понятно возмущение строителя сакристии Брунеллески своевольным вмешательством Донато в ее оформление, которое привело к их ссоре[681]. Бережно отнесясь к архитектуре Брунеллески, Андреа остановился на схеме надгробия Онофрио Строцци в сакристии церкви Санта-Тринита, устроенного в 1421 году Никколо Ламберти, — мраморный саркофаг стоит на золоченых шарах в сквозном полукруглом проеме, обрамленном мраморными барельефами: на лицевой стороне — путти с гирляндами и лентами, а в толще проема — букеты в вазонах[682].

Андреа тоже установил саркофаг в арочном проеме[683] между сакристией, изначально служившей родовой усыпальницей Медичи, и капеллой Св. Даров, сделав его обозримым с двух сторон. От надгробия Строцци это решение отличается, в принципе, только очертаниями проема: он здесь не полукруглый, а в форме высокой, поднимающейся почти от самого пола арки, поэтому саркофаг расположен ниже, чем в Санта-Тринита. Лапидарный облик гробницы Андреа решил компенсировать роскошью материалов, некоторые из которых он уже использовал для украшения мраморной плиты над могилой Козимо. Этим, как и бронзовыми черепахами под мраморным постаментом, напоминающими об эмблеме Козимо с девизом «Поспешай медленно», подчеркивается династическая преемственность поколений Медичи.

Саркофаг из лиловато-красного порфира стоит на бронзовых львиных лапах, переходящих в побеги аканта. Имена Пьеро и Джованни с указанием их возраста вырезаны на круглых щитках из зеленого порфира в бронзовых венках. Карниз саркофага — из белого мрамора. Крышка украшена бронзовыми раковинами, листьями аканта и изображением бриллианта — эмблемой Пьеро Медичи[684]. Саркофаг обвязан бронзовыми канатами. Из них сплетена сеть, отделяющая сакристию от капеллы. Проем обрамлен барельефом из мраморных листьев и цветов, вырастающих из вазонов и держащих на месте замкового камня еще один бриллиант. Барельеф заключен в рамку из пьетра серены. Капелла мала и темна, поэтому в сакристии гробница вырисовывается на темном фоне, воспринимаемом, как и в надгробии Строцци, метафорой печали, а с противоположной стороны виден ее негатив.

Гробница выполнена с таким филигранным мастерством, что, не зная ее размеров, трудно поверить, что саркофаг длиннее двух метров. Он кажется драгоценным ларцом, который можно перенести в руках. Такую гробницу трудно назвать скульптурой. Скульптура, скорее, изображала бы и саркофаг, и лапы, и листву, и бриллиант, и канаты, и черепах, и вазоны из какого-то определенного материала. Андреа же составил инсталляцию, в которой мрамор есть мрамор и порфир есть порфир; листва на саркофаге, хоть она и бронзовая, сохраняет гибкость, упругость и темно-зеленый цвет; сеть действительно сплетена из канатов, даром что металлических; а лиственное обрамление пьет воду из вазонов. Все эти собранные вместе вещи не обособлены от окружения, как то подобало бы настоящей скульптуре, замкнутой в своем условном художественном существовании. Они словно бы хранят следы недавнего присутствия человека, приладившего их друг к другу. Это заставляет воспринимать гробницу, вопреки холодному совершенству ее исполнения, как предмет повседневной заботы живых об усопших. Рядом с бронзовым акантом хороши были бы живые цветы.

Бронзовая сеть превращает отверстие в стене в особое пространство, которое не принадлежит ни сакристии, ни капелле, а является средой, предназначенной для душ тех, чьи останки покоятся в саркофаге, подобно тому как затянутый паутиной просвет уже не просто воздух, а среда обитания паука. В отличие от глухой стены или пустой арки, проем, затянутый сетью, полупроницаем. Он манит недоступной глубиной и заставляет хорошо ощутить границу между «здесь» и «там», преодолимую только в воображении. Если бы сеть была сплетена из горизонтальных и вертикальных тяг, все стало бы тяжелым и грубым и темнота проема воспринималась бы как темница, проникать в которую опасно. Благодаря повороту сети на 45 градусов, воздух вокруг нее становится легким, поднимающимся вверх. Души умерших свободно перемещаются между усыпальницей и капеллой Св. Даров, связывая земную жизнь с небесной[685]. Пограничная область их бытия окаймлена сверху каменным небосводом, символически замещающим отсутствующее изображение небесной заступницы.

Тем временем на севере Италии вызревали события, которые обернулись для Андреа самой большой и последней из его работ. После того как Донателло в 1453 году поставил в Падуе своего Гаттамелату, идея нового конного монумента витала в воображении честолюбивых итальянских правителей и правительств, уязвленных тем, что богатая Венеция позволила себе оказать такую честь безродному наемнику. Но кто сравнится с Донато? В Милане сыновья Франческо Сфорца — герцог Галеаццо Мария, а потом Лодовико Моро, — желая, не без пропагандистских расчетов, увековечить память о своем непобедимом отце, были особенно озабочены этим вопросом[686]. Возможно, это придало решимости их соперникам-венецианцам в выполнении посмертной воли кондотьера Бартоломео Коллеони, умершего в 1476 году.

Андреа дель Верроккьо. Гробница Пьеро и Джованни Медичи в Старой сакристии церкви Сан-Лоренцо во Флоренции. 1470–1472

Этот мелкий князек из Бергамо, вассал Венеции, поставил сенат республики в затруднительное положение, завещав ей большую сумму наличными на сооружение конного памятника ему, Бартоломео, не иначе как на священном для каждого венецианца месте — перед базиликой Сан-Марко. Выполнить его прихоть значило бы насмеяться над памятью многих доблестных мужей, которые верно служили Серениссиме, не только не требуя таких посмертных почестей, но и при жизни не будучи столь жадными до денег, как этот ростовщик и величайший скупец, какого только видывал свет. Но отказаться от исполнения завещания было бы незаконно, а незаконных решений и действий правительство допустить не могло. Некоторые предлагали поставить памятник в Бергамо, но это значило бы нарушить волю кондотьера. Дело тянулось, пока в 1479 году не пришла кому-то на ум гениальная мысль: соорудить-таки памятник перед фасадом Сан-Марко, но не у базилики, а у Скуола ди Сан-Марко, рядом с церковью Санти-Джованни-э-Паоло — этим пантеоном венецианских нобилей, освященным в 1430 году. Вскоре объявили конкурс, пригласив к участию Андреа дель Верроккьо[687].

В 1481 году Андреа доставил в Венецию восковую модель коня в натуральную величину. Через два года он был признан победителем. Однако лишь в 1486 году поселился в Венеции и снял там мастерскую, чтобы вплотную заняться памятником. Но в 1488 году Андреа умер, успев выполнить «фигуру и лошадь только в глине» и получить из обещанных 1800 дукатов лишь 380. Лоренцо ди Креди, которому он завещал закончить работу, перевез прах учителя во Флоренцию. А в 1490 году венецианский сенат поручил отливку статуи местному скульптору Алессандро Леопарди, который спроектировал и постамент. Торжественное открытие монумента состоялось в 1496 году. Как видно из записи в дневнике одного из свидетелей, в Венеции автором этого «прекраснейшего произведения» считали Леопарди[688].

Андреа дель Верроккьо. Памятник Бартоломео Коллеони на площади Санти-Джованни-э-Паоло в Венеции. 1480–1496

Коллеони представлен в действии — полководцем, ведущим войска на запад, в сторону Милана. Памятник поставлен так, что открывается вдруг с расстояния в пятьдесят метров, идеального для одновременного восприятия целого и главных частей. С севера, от Скуола ди Сан-Марко, виден в спокойном ракурсе отчетливо вырисовывающийся над крышами силуэт всадника. Но с этой стороны он не освещен, детали не видны. Да и не к лицу этой статуе вид на фоне неба, так необходимый задумчивому Гаттамелате. Как и другие скульптуры Андреа, эта тоже не хочет терять связь с конкретным окружением. Скульптор исподволь заставляет наблюдателя рассматривать главным образом освещенную солнцем сторону памятника. Особенно хорош послеполуденный вид с юго-запада, когда Коллеони виден в динамичном ракурсе на фоне краснокирпичных стен и готических аркатур Санти-Джованни-э-Паоло, аккомпанирующих его движению. Церковь в таком соседстве похожа на крепость или рыцарский замок.

Все художественные средства Андреа сосредоточил на том, чтобы выразить неукротимое движение коня и мощь рыцаря. Недоброжелатели острили, что, мол, он вылепил коня с содранной шкурой[689]. Рассуждать так — значит не понимать, что игра мускулов нужна, чтобы скользящий свет создавал иллюзию подвижности коня. Интервалы между ногами коня неравномерны; очень широк шаг задних ног, толкающий его вперед. Переднее копыто занесено высоко над краем постамента, демонстрируя техническое превосходство Андреа над Донато. Из-за напряженных мускулов оно кажется поднимающимся. Еще сильнее нависает над краем голова коня. Секунда — и конь сойдет с пьедестала.

Фигура Коллеони по отношению к размеру коня крупнее, чем фигура Гаттамелаты: стремена ниже, голова выше. Силуэт расширен массивным панцирем и поворотом торса на прямых ногах, упертых в стремена. Энергия поворота сконцентрирована в руке, сжимающей жезл. Не теряя цели, рыцарь непреклонно смотрит вперед. Голова коня, напротив, повернута влево, развивая излюбленный Андреа динамичный мотив пересекающихся диагоналей. Конь и всадник сплочены воедино, как кентавр. Единая воля этого существа выражена ужасающей гримасой Коллеони. От встречи с его взглядом страшно окаменеть, как от взгляда Медузы. Однако такая встреча может происходить только на репродукциях. На самом деле трудно разглядеть лицо Коллеони, находящееся на высоте двенадцати метров. Назначение гримасы то же, что и не отличающихся благообразием лиц пророков Донато: сделать черты лица различимыми.

Сопоставляя монументы Донателло и Верроккьо, исследователи чаще отдают предпочтение первому, критикуя второй за чрезмерное напряжение формы, якобы приводящее к утрате пластического достоинства статуи[690]. В таком суждении проявляется нечувствительность к различиям жанров скульптуры. В отрешенности Гаттамелаты выражена важная для заказчиков и самого Донателло связь монумента с заупокойным культом. Вторжение же статуи Коллеони в окружающее пространство — это явление другого жанра, в котором ушедшего из жизни героя не противопоставляют живым людям, а, напротив, всячески подчеркивают его действенное присутствие в жизни. Перед Гаттамелатой надо испытывать стоическую печаль, перед Коллеони — трепет и гражданскую гордость. Оба скульптора безупречно справились со своими задачами. Обоим жанрам предстояла долгая жизнь в европейском искусстве. Театрализованная героика, впервые обретшая пластические формы в памятнике Коллеони, предопределила господствующий тип конного монумента от барокко до позднего романтизма, но XX век предпочитал в мемориальной скульптуре более сдержанные, замкнутые формы. Понятно, почему в XX веке ценили выше памятник Гаттамелате.

У современников репутация Андреа дель Верроккьо была очень высока. Никто из его предшественников не мог похвалиться такими учениками, как он. Самыми знаменитыми стали Леонардо и учитель Рафаэля — Перуджино. Через влияние Верроккьо прошел Боттичелли. Временами с ним сближался Гирландайо, чей ученик Микеланджело в молодости тоже испытал на себе воздействие стиля Верроккьо.

Интеллектуал или поэт?

В 1464 году к старому фра Филиппо Липпи явился кожевник Филипепи с просьбой принять в ученики его сына, девятнадцатилетнего Сандро. Отец был в отчаянии: хоть недоросль и просидел ряд лет в мастерской кума-ювелира по прозвищу Боттичелли (Бочонок), толку от него не было. Эта взбалмошная голова и в школе не поддавалась никакому обучению — ни чтению, ни письму, ни арифметике. И нельзя сказать, чтобы парень был туп. Что ему нравится, то дается легко. Но этого непоседу ничто не увлекает надолго. Разве только рисование — этим он может заниматься без устали. Сандро сам просил отвести его к почтенному фра Филиппо. Так описывает Вазари начало карьеры Алессандро Филипепи, за которым в окружении фра Филиппо закрепилось прозвище Боттичелли[691].

Старому мастеру достаточно было бросить взгляд на рисунки Сандро, чтобы «по когтю узнать льва». Кроме того, этот шалопай живо напомнил ему годы его собственной бурной юности. Он принял Сандро и полюбил его. Возможно, Сандро помогал ему расписывать собор в Прато[692]. Через три года, когда фра Филиппо уезжал в Сполето[693], ему уже нечему было учить Сандро — так быстро тот усвоил манеру учителя. После этого Боттичелли пару лет посещал мастерскую Верроккьо[694], прежде чем открыть около 1470 года собственную мастерскую в доме отца в квартале Оньисанти. В мастерской Сандро писали образа с Мадонной и библейские «истории», расписывали кассоне, изготовляли портреты.

В ту пору не определившаяся еще манера Боттичелли представляла собой странную смесь натуральных и твердых как камень форм, какие он научился писать у Верроккьо, с томной грацией, выражавшейся, как в фигуре Саломеи в Прато, взволнованно струящимися линиями. На людей искушенных такая живопись вряд ли производила сильное впечатление. Тем не менее в 1470 году, когда Пьеро Поллайоло получил заказ на изображения добродетелей для спинок кресел в зале трибунала Торгового суда, второй после Лоренцо Великолепного человек во Флоренции, мессер Томмазо Содерини[695], настоял на передаче заказа на «Аллегорию Силы» молодому мастеру. Этой поддержкой Сандро, скорее всего, был обязан своему дару портретиста. У него было удивительное умение придавать лицам моделей отсутствующее выражение, говорящее о сосредоточенности человека на предметах возвышенных.

Сандро Боттичелли. Поклонение волхвов. Ок. 1475

Косвенным доказательством того, что первоначально именно портреты создали ему репутацию и богатую клиентуру, является «Поклонение волхвов», написанное около 1475 года для частной капеллы в церкви Санта-Мария Новелла по заказу маклера цеха менял Гуаспарре ди Дзаноби дель Лама. Главное содержание этой «истории» — склонение «царей земных», людей роскошных и изощренных, перед детской простотой божества. Эта тема была очень популярна в среде флорентийского патрициата, так как лучше любой другой иллюстрировала божественное милосердие, которое ждет тех, кто, подобно могущественным царям, поклонившимся смиренному дитяти, жертвует частью своего богатства во славу Церкви[696]. Образы волхвов стали как бы геральдическими представителями Медичи[697] — покровителей и президентов «Братства королей-магов», устраивавшего во Флоренции на Богоявление праздничные шествия, послужившие прообразом для фрески Беноццо Гоццоли в их дворцовой капелле[698]. Эта-то фреска и навела заказчика, желавшего снискать не только милосердие Божье, но и благоволение Медичи, на счастливую мысль — заказать Боттичелли «Поклонение волхвов» как скрытый групповой портрет рода Медичи вкупе с теми выдающимися мужами, кто был обласкан нынешними правителями, — Лоренцо и Джулиано Медичи[699]. Для Сандро этот заказ был подарком фортуны: если картина удастся — патронаж Медичи ему обеспечен.

К сюжету «Поклонения волхвов» он обращался по меньшей мере в третий раз. Стремясь отойти от привычной фризообразной схемы, когда волхвы, двигаясь с одного края картины, достигают Святого семейства, ждущего их на противоположном конце, Сандро обдумывал варианты с расположением Мадонны в центре картины. Такая схема сближала сюжет со «священным собеседованием», в свою очередь восходящим к еще более торжественной древней схеме «маэста». В принципе, тут были возможны три варианта, и все три Сандро испытал. Первый — взять высокий горизонт и поместить Мадонну на некотором отдалении, так что передний план можно заполнить не заслоняющими ее фигурами. Такое решение он испробовал в тондо, написанном около 1473 года для Антонио Пуччи (ныне в Лондоне); недостаток этой схемы в том, что главные персонажи оказываются мелковаты. Второй вариант — взять горизонт на обыкновенной высоте и поместить Мадонну на возвышении — был подсказан «Коронованием Марии» Фра Анджелико (ныне в Лувре); при этом коленопреклоненные волхвы могли находиться впереди, не заслоняя Мадонну. Вариант третий — не поднимать ни горизонт, ни Мадонну и тем самым опустошить пространство перед ней, потому что в этом случае приходится располагать волхвов и свиту симметричными кулисами по сторонам от Святого семейства; при таком решении последовательностью рассказа можно пренебречь ради торжественности зрелища. Таким будет написанное в 1481–1482 годах «Поклонение волхвов», некогда находившееся в Эрмитаже[700].

«Поклонение волхвов» из Санта-Мария Новелла — компромиссный вариант, возникший на пути от первого варианта к третьему. Его главное преимущество в том, что, не теряя из виду Святое семейство, наблюдатель легко выделяет из толпы главных действующих лиц, которым можно придать индивидуальные черты. Такое решение позволило Сандро угодить заказчику и его патронам не в ущерб художественным намерениям. Оно ближе, чем два других варианта, к сцене литургической драмы: пейзаж почти полностью вытеснен декорацией руин; полуразрушенная римская аркада слева — лишь аксессуар, напоминающий о смене языческого мира власти и закона христианским миром милосердия[701].

«Особую выразительность мы видим в первом старце, который, целуя ноги Господа нашего и та́я от нежности, отменнейшим образом показывает, что он достиг цели длиннейшего своего путешествия. Фигура же этого царя представляет собой точный портрет Козимо Старшего Медичи, самый живой и самый схожий из всех дошедших до наших дней… — писал Вазари. — Невозможно и описать всю красоту, вложенную Сандро в изображение голов, повернутых в самых разнообразных положениях — то в фас, то в профиль, то вполуоборот, то, наконец, склоненных, а то еще как-нибудь иначе, — невозможно также описать и все разнообразие в выражениях лиц у юношей и у стариков со всеми отклонениями, по которым можно судить о совершенстве его мастерства, — ведь даже в свиты трех царей он внес столько отличительных черт, что легко понять, кто служит одному, а кто — другому. Поистине произведение это — величайшее чудо, и оно доведено до такого совершенства в колорите, рисунке и композиции, что каждый художник и поныне ему изумляется»[702].

Вазари недаром упомянул о совершенстве композиции. Она служит здесь ключом к узнаванию действующих лиц. В центре — Святое семейство и волхвы: в черном с золотом одеянии — Козимо, в красном, спиной к наблюдателю, — Пьеро, в светло-зеленом — его брат Джованни. Все три портрета посмертные: отождествлять здравствующих лиц со священными персонажами не было принято. Свита делится на два крыла. Левое возглавляет импозантная фигура в лиловато-сизом плаще, левее старого Козимо. Это его внук Лоренцо Великолепный, которому Сандро очень польстил, отлично понимая, что именно Лоренцо, а не возглавляющий правое крыло Джулиано является истинным правителем Флоренции[703]. Многим исследователям хочется видеть в фигуре в желтом плаще у правого края картины автопортрет Боттичелли. Однако живописец Кватроченто не располагал такой свободой самоутверждения, как художники нашего времени[704].

«Поклонение волхвов» так понравилось Лоренцо и Джулиано, что заказы посыпались как из рога изобилия. Боттичелли стал работать портретистом и декоратором в доме Медичи. Сохранились упоминания о Палладе «в натуральную величину на гербе с пылающими факелами» и о знамени с Купидоном, привязанным к оливковому дереву, написанных для Джулиано Медичи к джостре 1475 года[705].

Обилие заказов автоматизирует работу. К концу 1470-х годов Сандро выработал свою манеру, которая сделала его модным художником. Основой ее был особого рода линейный рисунок. Он понял, что соперничать с Антонио Поллайоло в передаче жизни человеческого тела ему, Сандро, несмотря на исключительный дар рисовальщика, не под силу. Но можно придать рисунку неменьшую ценность, если, не стремясь к столь важному для Антонио равновесию между верностью натуре и инерцией рисующей руки, ослабить ответственность перед натурой в пользу наслаждения самим процессом рисования. Не лучше ли всякий раз относиться к натуре только как к поводу для создания очередного линейного экспромта? Не лучше ли, освободив зрение от напряженной работы надзирателя за правдивостью руки, позволить ему отдаваться ласкающим глаз линейным ритмам? Опережающее воображение у Сандро было развито не хуже, чем у Антонио. Но зачем так уж напрягаться, если можно направить эту способность в иное русло — не моделировать действительность, а предвосхищать то удовольствие, какое ты доставишь виртуозным рисунком и себе самому, и всем тем, кому нравится твое искусство?

Источниками этой нарциссической манеры, в которой Сандро выполнил самые знаменитые свои произведения, были и его виртуозность; и созвучная умонастроению заказчиков беспечность Сандро, желавшего жить и работать исключительно в свое удовольствие; и то, что среди заказов в пору выработки им своей манеры едва ли не преобладали работы декоративные; и отказ флорентийской элиты от классицизма делла Роббиа, выразившийся в тяготении к искусству нидерландца Рогира ван дер Вейдена и молодого Донателло; и пример незабвенной памяти фра Филиппо, всегда ставившего непосредственность исполнения выше каких-либо художественных доктрин; и, наконец, оказавшиеся теперь как нельзя более уместными рекомендации Леона Баттисты Альберти.

«Движения должны быть умеренными и нежными, доставляя смотрящему на них скорее удовольствие, чем удивление перед усилием, — писал Альберти. — Но раз мы требуем таких движений в одеждах, а одежды по природе своей тяжелы и постоянно ниспадают к земле, хорошо изображать на картине лики ветров… дующих из облаков, отчего одежды и развеваются по ветру. Этим будет достигнуто то преимущество, что тела, овеваемые с этой стороны ветром, будут под одеждой обнаруживать добрую часть своей наготы, а одежды, разбрасываемые ветром с другой стороны, будут мягко разлетаться по воздуху». О рисунке волос: «Пусть они закручиваются, как бы желая заплестись в узел, и пусть они развеваются по воздуху, подобно пламени, частью же пусть сплетаются друг с другом, как змеи, а частью — вздымаются в ту или иную сторону. Точно так же и ветви — пусть они поворачиваются то вверх, то вниз, то наружу, то внутрь или скручиваются наподобие веревок. Таким же образом можно сделать складки, ибо складки вырастают, как ветви из древесного ствола»[706]. Читая этот пассаж, написанный около 1435 года, трудно отделаться от впечатления, что Альберти сочинял его, глядя на «Рождение Венеры», которое появится на свет почти через полвека!

Итак, в основе манеры Боттичелли лежит линия[707]. Он хороший колорист, но цвет у него, при всем разнообразии в различных картинах — от изысканных тусклых тонов до очень сочных и контрастных, — всегда играет одну и ту же служебную роль: наполняя контуры форм, он помогает наблюдателю насладиться красотой линий. Фигуры отнюдь не плоские, и Сандро любил изображать их в движении, даже в бурном порыве, но это вовсе не движение живых людей, вызываемое их волей, приводящей в действие члены тела. Вместо этого художник вовлекает зрителя в игру контуров, струящихся волос и взвихренных или ниспадающих драпировок, которая воспринимается как художественный образ отвлеченного движения, захватывающего воображение вне связи с каким-либо конкретным предметом[708]. Возможно, он пришел к этому, читая Альберти или замечая, что некоторые линеарные формы в природе — струи воды, языки огня, ветви деревьев — обладают завораживающей силой, как однообразно гибкая мелодия. Драпировки у него падают не прямо, а волнообразно, как бы несколько раз подхваченные на своем пути. Их рисунок напоминает струи ручья, бегущего по каменистому ложу: струи задерживаются, завиваются около встретившегося камня и потом бегут дальше[709].

В картинах Боттичелли не ощущается сила земного тяготения. Его персонажи словно не по своей воле перемещаются в условиях невесомости, в среде, которую он редко когда считал нужным изображать правдоподобно. Чтобы удержать взгляд на плоскости, не давая ему искать глубины, чтобы всецело сосредоточить внимание на ритме, он, насколько возможно, упрощал задние планы[710]. О его привычке наскоро малевать фантастические, откровенно декоративные сценические задники и о презрении к таким мастерам, кто, как Антонио Поллайоло или Леонардо да Винчи (бок о бок с которым Сандро работал у Верроккьо), уделял огромное внимание пейзажному фону картин, известно из «Трактата о живописи» Леонардо: «Как говорил наш Боттичелли… достаточно бросить губку, наполненную различными красками, в стену, и она оставит на этой стене пятно, где будет виден красивый пейзаж». — «Если эти пятна и дадут тебе выдумку, — раздраженно замечал Леонардо, — то все же они не научат тебя закончить ни одной детали. И этот живописец делал чрезвычайно жалкие пейзажи»[711].

Высказывание Леонардо свидетельствует о том, что Сандро был отличным знатоком зрительской психологии. Зачем ему было всматриваться с нечеловеческим напряжением в жизнь тела или корпеть над пейзажем, если он знал, что и в звоне колоколов «можно расслышать, будто они говорят то, что тебе кажется»?[712] Единственное, что от него требовалось, — это умело подталкивать чувства и воображение зрителя к тому, чтобы он, зритель, видел в картине именно то, что хочет увидеть.

Современники из тех, что обеспечивали Боттичелли заказами, желали видеть в картинах меланхолию, потому что сами себя они, с легкой руки Марсилио Фичино, возлюбили как меланхоликов, людей необыкновенных возможностей в поэзии, философии и политике. Им передавалось нарциссическое упоение линиями, порождаемыми виртуозной рукой Сандро. Они полюбили эти колеблющиеся позы незаконченного, длящегося движения, длинные гибкие фигуры, едва касающиеся земли, их сплетения и изгибы. В гибких контурах, в отсутствующем выражении лиц, в вялых и легких, не требующих усилий перемещениях его персонажей они жадно ловили отражения собственного меланхолического темперамента.

Сандро так прославился, что в 1481 году Сикст IV, воспользовавшись примирением с Лоренцо Великолепным, пригласил Боттичелли вместе с другими художниками из Тосканы и Умбрии расписать только что выстроенную колоссальную капеллу при папском дворце в Ватикане и поставил его во главе работ[713]. Капелла возведена на месте руин Палатинской капеллы конца XIII столетия. Вход в нее — с востока. В продольных стенах пробито по шесть, в поперечных — по паре окон с люнетами; на распалубки опирается уплощенный цилиндрический свод. Размеры капеллы совпадают с указанными в Ветхом Завете размерами храма Соломона (40,9×13,4 метра), высота свода — 20,7 метра. Предназначенная для самых торжественных богослужений и для заседаний конклава, Сикстинская капелла служила вместе с тем бастионом дворца: над ее синим с золотыми звездами потолком размещались казарма и арсенал.

По сторонам от пилястр, в простенках между окнами, изображены в рост римские папы из раннего периода истории престола Св. Петра. Ниже окон стены разбиты на два яруса. Написанные гризайлью пилястры подхватывают шаг пилястр, находящихся между окнами, и делят ярусы продольных стен на шесть пролетов, а поперечных — на два. В верхнем ярусе, на высоте шести метров, написаны «истории» из жизни Моисея и Христа, размером 3,35×5,5 метра каждая. Роспись нижнего яруса имитирует занавесы, украшенные дубовыми листьями — эмблемой рода делла Ровере.

Замыслом Сикста IV, искушенного в теологии францисканца, было прославить основателей Ветхого и Нового Завета и утвердить авторитет папской власти[714]. «Истории» Моисея и Христа соотнесены попарно по принципу символического параллелизма: слева от входа — ветхозаветный цикл, справа — евангельский. Циклы Моисея и Христа начинались на западной стене, на месте ныне находящегося там «Страшного суда» Микеланджело, фресками Пьетро Перуджино «Нахождение Моисея» и «Рождество Христа». На продольных стенах первая пара — «Обрезание сына Моисея» и «Крещение», написанные Перуджино вместе с Пинтуриккьо[715]. Вторая пара — фрески Боттичелли «Моисей в Египте» и «Искушение Христа». Третья — «Переход через Чермное море» (Козимо Росселли[716] или фра Диаманте) и «Призвание первых апостолов» (Доменико и Бенедетто Гирландайо[717]). Четвертая — фрески «Моисей на горе Синай» и «Нагорная проповедь» работы Козимо Росселли с Пьеро ди Козимо[718]. Пятая — «Наказание Моисеем сыновей Аарона» (Боттичелли) и «Передача ключей апостолу Петру» (Перуджино). Шестая — «Последние дни Моисея» (Лука Синьорелли вместе с Бартоломео делла Гатта) и «Тайная вечеря» (Росселли). Над входом находятся испорченные в XVI веке фрески «Архангел Михаил, защищающий тело Моисея от дьявола» (Синьорелли) и «Воскресение и вознесение Христа» (Доменико Гирландайо). Эпизоды из жизни Моисея изображены не в хронологическом порядке, а так, чтобы они соответствовали жизни Христа[719]. В октябре 1483 года Сикст IV освятил капеллу в память Успения Девы Марии.

Масштабом изображений, высотой горизонта, цветовой гаммой «истории» так незначительно отличаются друг от друга, что специалисты спорят об авторстве некоторых из них[720]. Целостность ансамбля — заслуга руководителя. Опыт декоративных работ во дворце Медичи не прошел для Сандро даром. При взгляде вдоль стен фрески, написанные светлыми яркими красками с вкраплениями золотых точек и штрихов, кажутся шпалерами. Это впечатление не исчезает и при попытке рассматривать их по отдельности: ведь видеть их без ракурса удается только от противоположной стены, когда сосредоточиться на подробностях уже невозможно, так что они сливаются в декоративный узор. В те времена ни у кого не было опыта такого их рассматривания в изоляции от окружения, какой теперь имеем мы благодаря репродукциям. Описывая капеллу, посетители в XV–XVI столетиях упоминали о фресках реже и короче, чем об украшении ее пола мозаикой из белого и цветного мрамора, порфира и серпентина[721].

Интерьер Сикстинской капеллы в Ватикане. Вид от алтаря

И все-таки интересно посмотреть на самую удачную фреску Сандро, «Моисей в Египте», как на замечательный пример изобразительного повествования. Ему надо было представить события, изложенные в главах 2–12 Книги Исхода, — от встречи Моисея с дочерьми Иофора до Исхода евреев из Египта. Моисея пришлось показать семь раз. Чтобы зритель легко узнавал его, Сандро одел его в желтую тунику и коричневато-зеленый плащ. Эти цвета хорошо звучат в окружении зеленоватых, голубых, серых и черных тонов земли, неба, крон деревьев, оживленных лиловыми, розовыми, белыми пятнами одежд.

Труднее было обеспечить нужную последовательность восприятия событий. В этом Сандро проявил блестящую находчивость. Внимание зрителя первым делом устремляется к отмеченному красивой рощей колодцу. Вокруг него — пустынные каменистые холмы с чахлой растительностью; единственное деревце, находящееся в отдалении, засохло. Зритель входит в положение героя, спасающего свою жизнь от гнева фараона и надеющегося утолить жажду из источника. Сцена у колодца, соединяющая предшествовавшие события, изображенные справа, с последующими, которым отведена левая часть фрески, — пастораль, в которой мужественный и куртуазный Моисей подобен герою рыцарского романа. Может показаться, что прелестным, будто бы чисто светским мотивом случайного знакомства Моисея с будущей женой оттеснены на периферию события с исторической и религиозной точек зрения неизмеримо более важные, в которых Моисей выступает заступником своего народа перед египтянами и посредником перед Богом. Однако с теологической точки зрения Моисей предвосхищает здесь Христа как «доброго пастыря». Расположение такого мотива в центре вполне оправданно[722].

Более ранние события — убийство египтянина и появление свидетелей, заставляющее Моисея бежать в пустыню, — изображены справа, хотя зрителю было бы привычнее увидеть их слева. Так сделано потому, что предшествующее звено цикла находится не слева, а справа. Чтобы напомнить это зрителю, Сандро замкнул пространство портиком, символизирующим власть и могущество фараона. Резкие перспективные сокращения портика устремляются вослед Моисею, так же как войско фараона устремится в погоню за сынами Израиля.

В левой части фрески такого препятствия зрению не поставлено. Наверху изображено первое явление Бога Моисею, обязывающее его возглавить свой народ. Повинуясь голосу из горящего тернового куста, он снимает обувь, чтобы не осквернить святую землю горы Хорив, и выслушивает повеление Бога вывести евреев из Египта (Исх. 3). Из-за холма выходит их толпа во главе с Моисеем — первые из шестисот тысяч. Они идут ночью, поэтому правая часть «истории» темнее левой. «И понес народ тесто свое, прежде нежели оно вскисло; квашни их, завязанные в одеждах их, были на плечах их. И сделали сыны Израилевы по слову Моисея и просили у Египтян вещей серебряных и вещей золотых и одежд» (Исх. 12: 34–35). Моисей указывает вперед, на «Переход через Чермное море».

Получив от папы «порядочную сумму денег, которую он сразу же, пока был в Риме, промотал и растратил, ибо, по своему обыкновению, вел жизнь беспечную»[723], Сандро вернулся на родину и уже до самой смерти не покидал Флоренцию. Обстоятельства сложились так, что до прихода к власти Савонаролы, когда художественная жизнь в городе затихла, у Сандро не было серьезных соперников среди живописцев, работавших на элиту: его возвращение из Рима совпало с отбытием Леонардо в Милан; через два года братья Поллайоло отправились в Рим, как оказалось навсегда; еще через пару лет Верроккьо так же безвозвратно отбыл в Венецию; что же касается Доменико Гирландайо и Пьетро Перуджино, то они не конкурировали с Сандро, так как ориентировались на ту же публику, что и делла Роббиа. В середине 1480-х годов агент Лодовико Сфорца во Флоренции сообщал герцогу о Боттичелли как о первом из лучших флорентийских живописцев[724]. Хотя таких крупных заказов, как в Риме, у Сандро не было и за кисть он брался только по настроению, заработок его был высок[725].

Сандро Боттичелли. Моисей в Египте. Фреска Сикстинской капеллы в Ватикане. 1481–1482

Большинство светских заказов было связано со свадебными обрядами, имевшими в жизни патрицианской верхушки важнейшее значение. Помещение для молодоженов приготавливалось в доме жениха[726]. Главным предметом обстановки, впечатляющим символом их материального благосостояния и готовности продлить род была кровать — монументальное сооружение более двух метров в ширину и в длину, с высокой спинкой у изголовья, украшенной резьбой, интарсией или живописью. Весьма скромный образец такого ложа можно видеть в спальне св. Елизаветы на фреске Доменико Гирландайо «Рождество Иоанна Крестителя» в церкви Санта-Мария Новелла. Тематика украшений была та же, что у стоявших вдоль стен кассоне, у шпалер и настенных живописных панно: исторические или мифологические «истории», иллюстрирующие мужские и женские доблести и всевозможные стороны любви — от платонической до откровенно сексуальной. Никого не смущало, что те и другие часто соседствовали друг с другом: полнота охвата темы ценилась выше единства жанра. Венера как владычица мира, возгорание страсти, плодовитость супругов, война полов, власть женщин над мужчинами, сексуальное непотребство, куртуазные доблести — неполный перечень тем искусства, обслуживавшего интимную жизнь элиты.

Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. 1482–1483

Толпа мифологических божеств и героев вторгалась в эту сферу искусства. До 1460-х годов они сильно смахивали на одетых по замысловатой бургундской моде дам и кавалеров, с павлиньей напыщенностью[727] расхаживавших под канториями Донателло и Луки делла Роббиа, будто они и слыхом не слыхивали о каком-то там античном искусстве. Следом за Антонио Поллайоло Боттичелли стал одним из тех флорентийских новаторов, кто, опережая в светских сюжетах «Триумф Цезаря» Мантеньи, осмелился противопоставить современной моде облик всех этих Гераклов и Аполлонов, Энеев и Дидон, Сципионов и Александров, Венер и Психей, Парисов и Елен, ор и менад[728]. Хотя и с большим отставанием от Петрарки, эти художники осознали, что современность отделена от Античности непроходимой пропастью. Но в отличие от Мантеньи, флорентийские живописцы последней трети Кватроченто не увлекались археологической достоверностью своих фантазий. Они использовали древнее искусство примерно так же, как опытный винодел использует высококачественный бродильный фермент старых вин для улучшения букета обыкновенных сортов. Изображая античных персонажей, они настолько свободно обращались с благородным ферментом Античности, что уловить его облагораживающее воздействие в их произведениях бывает трудно[729]. Но еще труднее не заметить в них резкого противопоставления образов древности формам современной жизни.

Схема первоначальной композиции «Рождения Венеры» Сандро Боттичелли

Среди разнообразных вещей, выполненных Сандро по возвращении из Рима, Вазари называет «много картин в ореховых рамах в виде бордюра и шпалер, со многими весьма живыми и прекрасными фигурами» в одной из комнат в доме Джованни Веспуччи[730]. Можно хотя бы приблизительно представить эти утраченные картины по аналогии с фризом, украшающим спальню св. Анны в «Рождестве Марии» Гирландайо в церкви Санта-Мария Новелла. Для свадьбы Джаноццо Пуччи, сына Антонио, Сандро изобразил «живописью изящной и красивой» новеллу Боккаччо о Настаджо дельи Онести на четырех панелях, украсивших кассоне. Упомянуты Вазари и «всякие тондо и много обнаженных женщин» для разных домов Флоренции. В качестве примера он привел две картины. «Одна из них — это рождающаяся Венера с ветерками и ветрами, помогающими ей вступить на землю вместе с амурами, другую же Венеру осыпают цветами Грации, возвещая появление Весны: обе они выполнены с грацией и выразительностью»[731]. Тут смутно угадываются два самых знаменитых ныне произведения Боттичелли — «Рождение Венеры» и «Весна». Похоже, что мессер Джорджо своими глазами их не видел.

Эти произведения не были станковыми картинами в строгом смысле слова. Правильнее называть их декоративными панно. «Рождение Венеры», написанное в 1482–1483 годах, красовалось над камином на вилле Кастелло[732], а созданная между 1485 и 1487 годом «Весна»[733] висела, как можно заключить из инвентарной описи имущества младшей линии Медичи, над гигантской кроватью, стоявшей на первом этаже в нынешнем палаццо Кавур[734]. Владельцем дворца, как и виллы Кастелло, был юный покровитель Сандро, троюродный брат Лоренцо Великолепного — Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи. В момент возвращения Сандро из Рима этому тонкому эстету, другу Анджело Полициано[735] и одному из образованнейших людей своего времени, было двадцать лет.

В инвентарных описях виллы Кастелло «Рождение Венеры» значилось как «Венера в море, стоящая на раковине». Картине очень повредило то, что ее некогда укоротили примерно на полметра по вертикали и на четверть метра по горизонтали, особенно много убрав сверху и слева[736]. Мысленно дополнив утраченные полосы холста, получим такое соотношение фигур и окружающего пространства, как если бы мы отошли на пару шагов и увидели зрелище, отличающееся от нынешнего прежде всего обилием воздуха над Венерой и позади летящих Зефира и его супруги Флоры. Отделившись от краев картины, они окажутся в свободном полете, а роща, вместо того чтобы низко сгибаться над орой Весной, поднимет в радостном приветствии свои стройные стволы и упругие ветви. Фигуры приобретут поистине кватрочентистское изящество, и картина станет настолько плоской, что можно не сомневаться: причиной ее безжалостного купирования было желание придать ей монументальность и пространственную глубину. Ведь фигуры переднего плана, не вмещающиеся в раму, непременно тяжелеют и отталкивают фон вглубь.

Вопреки возникающему нынче впечатлению, будто Венера заключена в арку, образованную более или менее симметричными массами по сторонам[737], Сандро не намеревался придавать «истории» такую напыщенность. Ось симметрии, проходящая нынче через кончик большого пальца стопы богини, прежде совпадала с тем местом, где ее острая пята упирается в бугорок раковины. Вся ее фигура оказывалась заметно правее этой оси, и зритель видел, что богиня скользит не на него, а вправо, к берегу. Вместо нынешнего эффекта присутствия как бы на расстоянии вытянутой руки и связанного с этим ощущения чуть ли не принудительного участия в мифическом действе Сандро предлагал зрителю беззаботно любоваться зрелищем, отстраненным и замкнутым в его гармонической завершенности. Было совершенно ясно, что изображено здесь не рождение Венеры, как полагал Вазари, а ее прибытие на остров Кипр.

Сандро Боттичелли. Весна. Между 1485 и 1487

Приход на землю богини любовного наслаждения и страдания представлен в тусклых холодных тонах, превосходно гармонирующих с протяжными линиями боттичеллиевского рисунка. Это Венера меланхоликов, презирающих грубый секс. Не случайно прототипом ее фигуры послужил какой-то из вариантов античной статуи Венеры Пудики (Стыдливой). Но как преобразована красота и даже самый смысл позы классической Афродиты, чья стыдливость по-настоящему трогательна, потому что она стесняется своей полнокровной чувственной прелести! Венера Боттичелли прекрасна не телом, а контуром тела. Она не стоит на раковине, а вырастает из нее. Невозможно приписывать ей какие-либо человеческие чувства. Она прикрывает тело не потому, что стыдится, но лишь потому, что таков знак Стыдливой, ее атрибут, подобный атрибутам, по каким в Средние века различали святых. Не покоряющую женственность античной Венеры, а зыбкий природный фантом изобразил Сандро. Горизонт посередине слегка прогибается — отсюда впечатление, что мифическое событие происходит в похожем на раковину обширном амфитеатре мира, верхний край которого находится выше глаз зрителя. Зрелище приобретает вселенский масштаб.

Но внушать чересчур серьезное отношение к этой «истории» не входило в планы Лоренцо ди Пьерфранческо. В своем полном формате очень плоская и вовсе не такая тесная и напряженная, как теперь, мерцавшая потускневшими со временем блестками золота, передававшими свет на стволах деревьев, дуновение Зефира и Флоры и разбросанными по траве, листьям, цветам, камышу, на краях раковины, на одеянии оры, на пеплосе в ее руках, на волосах, на крыльях, эта картина была очень похожа на шпалеру. Вероятно, она и заказана была в подражание «Подвигам Геракла» Поллайоло как замена нидерландской шпалере: Лоренцо ди Пьерфранческо решительно во всем соперничал со старшими Медичи. Этим объясняется, почему «Рождение Венеры» написано на холсте. Холст, как и шпалеру, легко сворачивать, переносить, хранить и снова разворачивать в любом указанном владельцем месте.

Сплетающиеся в любовном порыве Зефир и Флора гонят прочь богиню, которой они и обязаны пробуждением взаимного влечения. Такая меланхоличная, как она есть, такая царственная, какой станет, когда фрейлина-ора накинет на нее нетленный пурпур, она им не нужна — пусть властвует на земле, над людьми. Зефир злится, подружка азартно поддерживает его. Венера несет в мир любовь, оставаясь сама не от мира сего, не замечая ни их глупых усилий, ни проворной заботливости оры[738]. Отрешенностью во взоре и робкой, неуверенной позой, напоминающей наклон скользящего над морем паруса, своим безразличием, даже покорностью чьим бы то ни было усилиям она, всемогущая, противопоставлена и бурному полету Зефира и его возлюбленной, и легкому бегу оры, и водной ряби, образованной бесчисленным повторением инициала богини — V, и даже пламенному струению собственных волос. В полном согласии с ней только медленный дождь роз, падающих в море с уст Флоры, богини весны и цветения. Роза — цветок Венеры, появившийся из капель крови ее оскопленного отца — Урана.

Не надо думать, будто Лоренцо ди Пьерфранческо поручил Сандро проиллюстрировать какой-то определенный миф о Венере[739]. Мотивы из гомеровских гимнов соединяются с описанием выхода Венеры на берег в «Стансах для джостры» Полициано, прославляющих джостру 1475 года. Перед читателем «Стансов» предстает дворец Венеры, украшенный рельефом[740]:

Эгеем бурным колыбель чрез лоно

Фетиды поплыла средь пенных вод.

Создание иного небосклона,

Лицом с людьми несхожая, встает

В прелестной позе, глядя оживленно,

В ней девственница юная. Влечет

Зефир влюбленный раковину к брегу,

И небеса их радуются бегу.

Сказали б: море истинное тут.

И раковина с пеной — как живые,

И видно — блеск глаза богини льют;

Пред ней с улыбкой небо и стихии.

Там в белом оры берегом идут,

Им ветер треплет волосы златые.

Как вышла из воды, ты видеть мог,

Она, рукой придерживая правой

Свои власы, другой прикрыв сосок,

У ног святых ее цветы и травы

Покрыли свежей зеленью песок[741].

Большинство историков искусства склонны видеть Боттичелли полноправным гражданином элитарной «республики ученых», поднимать его кругозор и интеллект едва ли не на уровень Марсилио Фичино и видеть в «Рождении Венеры» и в других мифологических «историях» Сандро воплощение умопомрачительно сложных неоплатонических доктрин[742]. Однако, в отличие от современных историков искусства, люди Кватроченто, ставившие умственную деятельность и словесность несравненно выше художества, не нуждались в интеллектуализации живописного ремесла. А если уж говорить о круге идей покровителя Боттичелли, то, хотя Лоренцо ди Пьерфранческо и был воспитанником Фичино[743], эпикурейство Лукреция привлекало его — возможно, в пику Лоренцо Великолепному — больше, чем фичиновский неоплатонизм[744]. Неудивительно, что в заказанных им иллюстрациях к «Божественной комедии» Сандро избегал излюбленных символов неоплатоников[745]. С удовольствием упоминая друг друга в своих сочинениях и письмах, гуманисты круга Фичино ни разу не обмолвились о Боттичелли — самой заметной в то время фигуре флорентийской художественной школы, хоть он и работал главным образом по заказам Медичи. Как интеллектуал или эрудит он для них не существовал. Философская и филологическая эзотерика вовсе не торопилась перейти из рукописей на стены апартаментов: это было бы профанацией мысли и слова, безвкусицей.

«Рождение Венеры» было прежде всего не очень дорогим украшением стены — иначе с ним не обошлись бы столь варварски. Такой предмет никого не должен был утомлять чрезмерной идейной нагрузкой. Зато он, несомненно, побуждал высоколобое и весьма куртуазное общество к ассоциативной игре, особенно в присутствии дам. И тут уж не было предела эрудиции, остроумию и глубокомыслию. Чем шире тема, заданная картиной, тем многообразнее семантическое наполнение, которое она принимает на себя без сопротивления, без натяжек. Тема «Рождения Венеры» — из самых широких: любовь все способна собою соединить. Тема любви — универсальный код, позволяющий с равным успехом мыслить и говорить о микро— и макрокосме. Разнообразие, блеск и необязательность опровергающих одна другую нынешних интерпретаций мифологических произведений Боттичелли вполне в духе тех игр, какими пятьсот лет назад развлекались, поглядывая на его панно, флорентийские краснобаи.

«Единственным их умственным занятием, — желчно писал Макиавелли о повадках флорентийской золотой молодежи времен Лоренцо Великолепного, — стало появление в роскошных одеждах и состязание в красноречии и остроумии, причем тот, кто в этих словесных соревнованиях превосходил других, считался самым мудрым и наиболее достойным уважения»[746]. Тема любви — бездна, наполнять которую словами им никогда не было скучно. Вдвойне приятно было состязаться перед такой картиной, где, соревнуясь в целомудренной прелести с Венерой Полициано, богиня любви впервые со времен Античности представала во весь рост совершенно обнаженной, если не считать «ленты, скромности знаки», стягивающие ее волосы. Не менее приятно и в наше время предаваться подобной умственной гимнастике — надо только не выдавать изящные и глубокомысленные догадки за тот единственно верный смысл, какой якобы вкладывался в такого рода произведения изначально. Разумнее признать, что такового смысла попросту не существовало, и, относясь к Сандро как к поэту, а не интеллектуалу, смириться со смысловой поливалентностью его мифологических картин.

Боттичелли плодотворно работал во всех жанрах религиозной живописи, на какие был спрос во Флоренции: писал большие алтарные картины и маленькие складни, библейские и житийные «истории». Их можно было видеть в церквах и монастырях, в общественных залах и частных домах. Он любил работать в круглом формате, каким в свое время не пренебрегал и фра Филиппо. У предшественников Сандро картины в форме тондо выглядят так, как если бы они были вырезаны из прямоугольных. Но его эта форма привлекала не только легкостью, с какой она вписывается в любое окружение, в отличие от прямоугольных картин, пропорции которых требуют согласования со всем, что находится вокруг. Как художнику, чье чувство линии было несовместимо с устойчивыми, застывшими в покое фигурами[747], круг был ему интересен своей внутренней динамикой, способствовавшей переходу от ортогональных пространственных построений к сферическим и как бы освобождавшей фигуры от тяжести.

В написанной между 1483 и 1485 годом «Мадонне дель Манификат», которую Вазари видел в церкви Сан-Франческо, «что за воротами Сан-Миньято»[748], Сандро показал, чем может стать тондо в руках художника, чувствительного к априорным свойствам картинного формата и не слишком озабоченного передачей объективных статических свойств мира. Эту картину надо видеть вместе с типичным для больших флорентийских тондо пышным резным золоченым обрамлением, чтобы вполне оценить красоту ее гладкой ясной живописи.

Сандро Боттичелли. Мадонна дель Манификат. Между 1483 и 1485

И до Боттичелли, и после него вплоть до 1520-х годов, когда заявили о себе маньеристы, флорентийцы ценили в картинах уравновешенность, устойчивость и телесность фигур, естественность и определенность поз, ловкость и свободу движений, легкость, с какой зритель мог выделить ядро действия и остановить на нем внимание. А в «Мадонне дель Манификат» все колеблется и кружится, ускользает от пристального взгляда и куда-то уклоняется. Золотое сияние Святого Духа смещено вправо, пейзаж наклонен в ту же сторону. Кажется, картина, как маятник, отклонилась влево от вертикальной оси, чтобы тотчас вернуться в исходное положение. Дугообразные контуры, подхватывая абрис тондо, вовлекают зрение в круговое движение. В середине, где было бы естественно видеть смысловой центр картины, — прорыв вглубь, образованный как бы под действием центробежной силы, прижимающей фигуры к краям круга. Картина похожа на отражение в выпуклом зеркале, на краю которого солнечным бликом сияет ореол Святого Духа.

«Мадонна дель Манификат» названа так по первому слову хвалебной песни Богу, вписываемой Марией в книгу: «Magnificat anima mea Dominum…» — «Величит душа моя Господа, и возрадовался дух мой о Боге, Спасителе моем, что призрел Он на смирение рабы Своей…» (Лк. 1: 46–55). Ее рука заслоняет продолжение: «Ибо отныне будут ублажать меня все роды; что сотворил мне величие Сильный». Младенец указывает средним пальчиком на humilita («смирение»), напоминая, что ублажение и величие, коими он вознаградит смирение Марии, будут стоить ей больших страданий. Мария печальна, хотя вместе с Младенцем держит гранат — символ его воскресения[749], а на левой странице видно начало молитвы, величающей ее самое: «Ave Maria…» Солнцеподобный блик на каменной арке наводит на мысль о метафизической небесной тверди, отделяющей Царицу Небесную от земли, виднеющейся вдали под обыкновенным голубым небом. Голубовато-серым цветом арка напоминает изображение радуги, на которой восседает Христос-судия в мозаике XIII века на куполе Флорентийского баптистерия[750].

Мария устало глядит то ли на Младенца, то ли в рукопись, но только не на чернильницу, куда ей надо окунуть перо, едва не падающее из ее руки[751]. Младенец словно не знает, предпочесть ли ему книгу или гранат. Бескрылые ангелы-пажи только делают вид, что держат корону: она сама собой парит в воздухе. Все глядят мимо зрителя, отчего картина замыкается в себе, как собеседник, избегающий встречаться с вами взглядом.

Большая картина написана с тонкостью миниатюры из тех, что могли бы украсить рукопись Марии с ее безупречным романским (излюбленным гуманистами!) минускулом. Сотканная из золотых нитей корона, золотая бахрома вуали, рассыпающаяся в воздухе язычками огня, золотое шитье одежд заставляют вспомнить, что Сандро учился на ювелира. Световые рефлексы на лицах изумительно нежны, но и они перестают казаться чудом рядом с газовой накидкой Марии — поводом для того, чтобы показать ее волосы сквозь один, сквозь два, сквозь три слоя полупрозрачной ткани.

Несмотря на долгий путь, пройденный Сандро с того момента, как он расстался с фра Филиппо, в «Мадонне дель Манификат» заметны уроки учителя. Тонкие, как дым, вуали, вьющиеся локоны, фрагмент резьбы кресла, каменная рама с далеким, не претендующим на правдивость ландшафтом — все это мотивы фра-Филипповой «Мадонны с Младенцем и ангелами», перепеваемые теперь в манере более аристократической, чем у самого фра Филиппо, и с такой формальной изощренностью, рядом с которой картина учителя представляется наивно-благочестивой. Трудно отнестись к «Мадонне дель Манификат» как к предмету религиозного культа. Такая вещь воспринималась в первую очередь как изысканное украшение интерьера. Этого и хотели от Сандро его заказчики как из светской, так и из церковной среды.

Но вот зазвучали пламенные обличения и пророчества фра Джироламо Савонаролы, запылали костры с «суетой». Вопреки утверждению Вазари, будто Сандро сделался «плаксой», охватившая флорентийцев массовая истерия отречения от мирских благ вряд ли была ему по душе. Брат Сандро, будучи убежденным приверженцем Савонаролы, не мог не потребовать от художника подписать послание к папе в защиту монаха, однако подписи Сандро там нет. Письмо Микеланджело, адресованное Боттичелли в 1496 году, с просьбой передать его Медичи, — свидетельство того, что Сандро оставался им близок[752]. Если и правда то, что он будто бы собственноручно возложил на костер какие-то свои произведения, это можно объяснить опасением репрессий. Но события 1492–1498 годов сильно отразились на его живописи. Она стала более возбужденной и резкой, более властной по отношению к зрителю.

Работая в эти годы над «Оплакиванием Христа», которое во времена Вазари находилось во флорентийской церкви Санта-Мария Маджоре[753], Сандро не стремился ни к достоверному изложению обстоятельств, ни к выражению душевных состояний персонажей. И то и другое предоставляло бы зрителю возможность всматриваться в подробности и складывать общее впечатление из частных наблюдений, осмысление которых наедине с собой могло бы далеко увести его от простой и непреложной истины изображенного момента: Спаситель умер.

Сандро хотел, чтобы не обстоятельства или лица, а сама картина, взятая целиком, действовала мгновенно, как вопль отчаяния, потрясающий человека еще до того, как он успеет вникнуть в подробности. Такой подход можно назвать символическим, возвращающим к средневековому искусству, а если искать более конкретных и близких аналогий, то он сродни некоторым произведениям Фра Анджелико и Рогира ван дер Вейдена. Но о настоящей средневековой символике у Сандро не может быть и речи. Вместо того чтобы изъясняться с помощью всем известных, тысячи раз повторенных, каноном закрепленных изобразительных смысловых единиц (подобий, символов, знаков), которые средневековый мастер не изобретал сам, как не изобретают люди слова языка, — вместо этого Сандро искал формулу скорби, полагаясь только на силу своего воображения, своего знания зрительской психологии, своих художественных средств. То, что он искал именно неотразимо действующую формулу, а не фактическую правду о событии, подтверждается немыслимым для средневекового мастера обстоятельством: Сандро работал одновременно над двумя вариантами «Оплакивания» — в вертикальном и горизонтальном форматах.

Как Фра Анджелико в «Положении во гроб», Боттичелли в «Оплакивании Христа» из Санта-Мария Маджоре перечеркнул черным прямоугольником гробницы ясно выраженную ось симметрии и получил схему египетского креста, на коем был распят Христос. Силу скорби он выразил пронзительным цветовым аккордом. Черные, белые, красные тона заключены между желтым одеянием Иосифа Аримафейского и темно-синим, простирающимся на всю нижнюю часть картины мафорием Девы Марии, как между полюсами горя кричащего и горя безмолвного. Безысходность скорби выражена ритмом поднимающихся и падающих линий. От лица Марии Магдалины, склонившейся к стопам Христа, через изломы его тела и изгибы пелены, через лик Христа, лица двух Марий и Иоанна Богослова тянется вверх, к Иосифу, «застывший орнамент отчаяния и скорби»[754]. Женское лицо, оставшееся в стороне от S-образной линии, скрыто, чтобы не отвлекать взгляд от движения вверх. Достигнув фигуры Иосифа, завершающего фразу немым воплем недоумения, обращенным к Богу Отцу: «Как попустил Ты, Господи?» — взгляд падает вдоль бессильно повисших рук Иоанна и Девы Марии, чтобы снова подниматься вверх, как Сизиф, вкатывающий на гору свой камень.

Как-то раз Сандро в шутку назвал еретиком одного из своих друзей за то, что тот, якобы едва умея читать, толковал Данте[755]. Себя он, разумеется, считал достойным такого глубокомысленного занятия. Еще до отъезда в Рим он сделал рисунки к «Аду», которые очень грубо выгравировал Баччо Бальдини для первого печатного издания «Комедии» (наименование «Божественная», данное ей Боккаччо, утвердилось за нею только в XVI веке[756]). Около 1492 года Лоренцо ди Пьерфранческо предложил Сандро сделать иллюстрации к рукописному экземпляру поэмы Данте.

На больших (32×47 сантиметров) листах высококачественного пергамента Сандро делал тончайшие, почти невидимые наброски серебряным карандашом, затем проходился по ним пером, черными или коричневыми чернилами. Из ста песен «Комедии» он проиллюстрировал 97, до нас дошло 96 листов. Только три из них раскрашены темперой[757]. Рисунки сделаны без теней — это говорит в пользу гипотезы, что предполагалось раскрасить их все.

Книга была задумана так, что, открыв ее, вы видели на одной стороне разворота полный текст песни, на другой иллюстрацию на всю страницу, на ее обороте снова текст и т. д. Такое обособление изображения от текста резко отличалось от средневековой традиции, когда множество отдельных эпизодов иллюстрировалось отдельными маленькими картинками, включенными в текст или расположенными на полях. У Боттичелли каждой песни соответствует просторное поле листа, по которому действующие лица, показанные по нескольку раз, перемещаются, как актеры по сцене. Часто на краю листа показан предыдущий круг ада или чистилища[758].

Если рассматривать рисунки от страницы к странице, не обращаясь к тексту, то возникает образ непрерывного путешествия Данте через ад, чистилище и рай. От поэмы Данте это повествование отличается прежде всего тем, что в нем отсутствует тема личной судьбы поэта, которая в «Божественной комедии» главенствует надо всем[759]. Так получилось потому, что художник не решился отождествить свое ви́дение загробного мира с ви́дением Данте: ведь тогда пришлось бы самого Данте не показывать. Вместо этого Сандро сотни раз, от одного листа к другому, рисовал одну и ту же фигурку, похожую на марионетку, — не самого Данте, а безошибочно узнаваемый знак его присутствия, и рядом с ним другую фигурку — знак Вергилия. Дантово «я очутился», «я вошел», «я сбился», «я увидал», «я утратил» — все это утратило в иллюстрациях личную окраску и превратилось во впечатления кого-то третьего, наблюдающего со стороны за Данте с Вергилием и с любопытством, свойственным путешественнику по экзотическим странам, зарисовывающего их видения. Большой и сложный внутренний мир Данте, заставлявший первых читателей поэмы называть ее просто «Il Dante» («Дант»)[760], этот гордый мир сжался до маленькой куколки, иногда теряющейся в огромном внешнем мире загробных видений. Но и эти грандиозные, величаво-трагические видения истаяли в тонкой, чувствительной, трепещуще-хрупкой графике Сандро[761]. Он перевел «Божественную комедию» в иной жанр, литературным аналогом которого являлись популярные средневековые поэтические рассказы о «хождениях» в загробный мир[762].

Сандро Боттичелли. Оплакивание Христа. Ок. 1500

Было бы нелепо ставить эту смену жанра ему в упрек. Лоренцо ди Пьерфранческо был слишком взыскательным заказчиком, чтобы предоставить на усмотрение иллюстратора такие важные вопросы: показывать или не показывать Данте, приводить или не приводить иллюстрации в соответствие с жанром текста? Никому из современников Боттичелли, за исключением одного художника, о котором речь пойдет впереди, не приходило в голову упрекнуть Сандро за то, что характер повествования при этом радикально изменился. Еще с довазариевского времени сохранилось свидетельство о его иллюстрациях как об «удивительных произведениях»[763], и это понятно: бесконечно интересно было разглядывать чудеса загробного мира, показанные Сандро с величайшей изобретательностью и легкостью.

Сандро Боттичелли. Рисунок к I песне «Рая» «Божественной комедии» Данте. Между 1492 и 1497

Но все сказанное относится только к первым двум кантикам — «Аду» и «Чистилищу». В последней кантике («Рай») путеводительницей Данте становится Беатриче. Все драматическое и страшное остается позади. Поэт переходит к пространным теологическим размышлениям, чередующимся с лирическими грезами. Это освободило воображение и руку Боттичелли от необходимости воспроизводить конкретные картины потустороннего мира и позволило ему сосредоточиться на передаче гармоничного движения, в котором все внешнее является лишь выражением стремления Дантовой души к блаженству и ее вознесения к метафизическим небесам. Величайший художник линии, Боттичелли, кажется, был создан для иллюстрирования именно таких тем. Рядом с Беатриче фигура Данте гораздо крупнее, чем в иллюстрациях к предыдущим кантикам. Это уже не просто многократно повторяющийся знак присутствия, но образ живого человека, претерпевающего метаморфозы души, запечатленные в ритме линий. Здесь Сандро словно бы вспоминает, что латинское слово illustrare означает не «рассказывать», а «прояснять»[764].

В начале I песни «Рая» Данте умоляет Аполлона помочь ему в продолжении его труда и видит атрибут бога — солнце; появляется Беатриче, Данте слышит музыку сфер и видит огромное сияние; Беатриче объясняет, что он возносится по воле Бога. Не считаясь с традицией изображать Данте и Беатриче стоящими на земле[765], Сандро сконцентрировал внимание на вознесении. Сохраняя пересечения и наложения, которые невозможно было предусмотреть заранее, рисунок сам поясняет историю своего возникновения, и это становится сюжетом в известной степени независимым от текста. Сначала на чистом листе вырастает молодая роща. Порыв ветра клонит гибкие прутики вправо. Поток Эвнои, отливающий металлическим блеском, охватывает середину рощи. Изгибу реки вторит край земли. Горизонтальным концентрическим кольцам противопоставлено кольцо вертикальное — аура Бога. Таков космос на границе земного и небесного рая. Рисунок мог бы и остаться таким. Но роща создана для появления Беатриче и Данте: деревца под аурой опущены, остается немного свободного места. Куда будут направлены возносящиеся фигуры? Разумеется, по диагонали, противоположной направлению ветра. Они поднимаются медленно, продлевая блаженство полета. Их очертания так нежны, что даже в сравнении с трепетными веточками они кажутся бесплотными.

Возможен ли более убедительный образ вознесения к блаженству в метафизическом пространстве? Но этот рисунок выполняет еще и роль заставки ко всем остальным иллюстрациям «Рая»: форма круга — фигуры, признанной св. Августином наиболее совершенной, — будет в разных вариантах проходить из листа в лист до самого конца «Комедии»[766].

Искусство Боттичелли слишком своеобразно, чтобы его продолжали ценить с уходом из жизни тех людей, идей и пристрастий, в кругу которых оно расцвело. Первым симптомом скорого забвения была возникшая в 1480-е годы устойчивая мода на «сладкий стиль» Перуджино[767]. Сандро остался в стороне и от тенденции к новой монументальности, представленной молодым Леонардо, затем Микеланджело. В последний раз о старомодном Боттичелли вспомнили в 1504 году, когда надо было создать комиссию по выбору места для микеланджеловского «Давида». Затем его прочно забыли. Лучшее тому свидетельство — нетвердые знания Вазари о его мифологических картинах и полное молчание об иллюстрациях к Данте. Вазари явно затруднялся в определении роли Боттичелли в стройной схеме эволюции искусства от Чимабуэ до Микеланджело[768]. Уолтер Пейтер, первым вновь почувствовавший неповторимое очарование искусства Боттичелли, писал о нем в 1870 году как о «сравнительно малоизвестном художнике, живописце второго ранга, чье имя едва упоминалось в XVIII столетии»[769]. Еще и через тридцать лет после него Бернард Бернсон, начиная очерк о Боттичелли, чувствовал неловкость перед читателем: «Некрасивый и непривлекательный в своем творчестве художник, часто неправильный в рисунке и редко приятный по колориту, с болезненными образами и мучительно взвинченными чувствами… Почему же искусство Боттичелли так непреодолимо, что и сейчас мы не знаем, как относиться к нему: преклоняться перед ним или ненавидеть его?»[770] Похоже, что подобная неопределенность отношения будет сопровождать художника всегда. В классиках Сандро не бывать.

Борьба с архитектурой

Как ни странно, в росписях Сикстинской капеллы не участвовал придворный художник Сикста IV, который уже в то время прославился как непревзойденный мастер ракурсов и перспективист, а ныне считается самым сильным живописным темпераментом во всем искусстве Кватроченто, предвосхитившим и колористические опыты молодого Тициана, и гармонию композиций Рафаэля, и иллюзионистические шедевры Корреджо, — короче, ближе всех своих современников подошедшим к живописи Высокого Возрождения. Речь идет о Мелоццо дельи Амброджи из городка Форли, близ Равенны, более известном как Мелоццо да Форли.

Вероятно, папа или кто-то из его племянников заняли Мелоццо другими заказами. Известно, например, что он много работал во дворце графа Джироламо Риарио, стоявшем на площади Санти-Апостоли. Когда его сиятельство бывал в Риме, то, зная, что народ платит ему ненавистью за алчность, разврат и жестокость, предпочитал не покидать своего дворца, денно и нощно охраняемого сильнейшей стражей. Наибольшее расстояние, какое ему приходилось иногда пройти под конвоем в величайшем страхе за свою жизнь, — до дворца папы[771]. Как только папа умер, множество вооруженных людей прибежало ко дворцу графа, надеясь там его встретить. Но они не нашли его. Тогда они разграбили и разнесли все, что только было во дворце[772]. Работы Мелоццо да Форли погибли.

Может быть, Сикст IV не стал включать Мелоццо в бригаду, расписывавшую капеллу, потому, что на фреске в папской библиотеке, изображая ее основание Сикстом IV, художник представил папу вместе с графом Джироламо и другими непотами как раз накануне их решительных действий по организации заговора Пацци во Флоренции. Папа понимал, что приехавшему из Флоренции Боттичелли, который как раз в то же время по заказу Лоренцо Великолепного изобразил рядом с дворцом Синьории повешенных заговорщиков, будет трудно сработаться с Мелоццо.

Богатейшая по собранию греческих и латинских рукописей библиотека была основана буллой Сикста IV от 15 июня 1475 года. Хранителем папа назначил гуманиста Бартоломео Сакки по прозвищу Платина. В настоящее время помещение, где находилась посвятительная фреска Мелоццо, не существует. Судя по описанию, сделанному в XVIII веке, она была написана на торцовой стене длинного зала (23×9,5 метра) на высоте около полутора метров от пола. Продольные стены зала были расчленены пилястрами, на них опирались арки, обрамлявшие слева окна, а справа иллюзионистически написанный ландшафт. Грандиозная архитектурная перспектива, созданная Мелоццо, продолжала архитектуру зала. Серебристый свет, льющийся на фреске слева, совпадал со светом из окон, отражавшимся в воздушной голубизне пейзажей на противоположной стене зала[773].

Неизвестно, сопровождалось ли назначение Платины какой-либо церемонией. Но если церемония имела-таки место, то вряд ли она выглядела так, как представлена на фреске. Здесь нет действия, и это нельзя ставить художнику в вину. Его задачей было не изображение события, свидетелем которого он не был, а прославление папского гуманизма. Смысл происходящего был бы непонятен без сопроводительной латинской надписи, на которую указывает Платина, но всякому, кто видит эту фреску, и без надписи ясно, что эти люди собрались перед троном первосвященника по какой-то важной причине. Мелоццо придал этой «истории» сходство с «Посвящением св. Лаврентия в диаконы», написанным Фра Анджелико в капелле Николая V — папы-гуманиста, положившего начало собранию рукописей библиотеки Сикста IV. Это сходство указывает на преемственность гуманистической деятельности пап, на торжественность события, происходящего в величественном храме знания, предвосхищающем архитектуру «Афинской школы» Рафаэля, и на значительность события для Платины, получающего под свое попечительство такое сокровище.

В молодости Мелоццо работал в Урбино у графа Федерико II да Монтефельтро, где общался с опытнейшими мастерами — Пьеро делла Франческа и нидерландцем Юстусом ван Гентом, украшавшим кабинеты дворцов в Урбино и Губбио воображаемыми портретами знаменитостей всех времен и аллегориями свободных искусств и писавшим самого графа[774].

Живопись Пьеро притягивала Мелоццо светлым колоритом, воздушностью, простыми очертаниями фигур, высокоторжественной немотой персонажей и умением включить их в такое пространство, которое возвышает, героизирует их. Чтобы оценить мастерство Мелоццо в передаче света и воздуха, вообразим линейную прорись его фрески. Все фигуры и перспективные линии сохранятся, но рисунок окажется таким же орнаментально-плоским, как «Тайная вечеря» Андреа дель Кастаньо. У Мелоццо, как и у Пьеро, иллюзия пространственной глубины достигнута не только умением вычертить перспективу, но и цветом, чистыми, легкими, светящимися жемчужным блеском тонами — сиреневым, вишневым, зеленым, — распределенными большими массами в розовато-сером с золотом интерьере. Замечательная его находка — пара окон, в которых виднеется бездонное голубое небо. Мысленно закроем их — воздух сразу покажется тусклым, тяжелым.

Мелоццо да Форли. Основание Ватиканской библиотеки Сикстом IV. Фреска, первоначально находившаяся в Ватиканской библиотеке. 1475–1477

Верхнюю половину фрески Мелоццо, как и Пьеро в «Алтаре Монтефельтро», занял великолепной классической архитектурной декорацией. Но фигуры выглядели здесь значительнее, чем в картине Пьеро, благодаря тому что они были включены в перспективу библиотечного зала, как актеры, расположившиеся у края сцены под порталом, образованным пилонами с орнаментом из дубовых ветвей. Словно бы поднялся занавес, открыв данную папой аудиенцию[775].

А вот к человеческой индивидуальности Мелоццо относился не так, как Пьеро, изображавший людей в типичных амплуа: воин, святой, простолюдин, мать, царица, придворная дама. Мелоццо было по душе внимание нидерландца Юстуса к неповторимым чертам каждой человеческой особи. Но, не желая рисковать местом придворного живописца, он выявлял в каждом лице то, что составляет достоинство этого человека.

Твердый профиль Сикста IV обращен к стоящему на коленях Платине с торжественной неподвижностью[776], какая встречается только на медалях[777] в честь властителей и героев. Он обращен влево, а не вправо, как сделал Фра Анджелико, изображая Сикста II в «Посвящении св. Лаврентия». Там папа милостиво склоняется к Лаврентию, вручая ему потир. Здесь же основатель библиотеки не выглядит инициатором события. Оно словно бы осуществляется волей Провидения, а Сиксту IV достаточно лишь присутствовать при этом на престоле Св. Петра, спокойно положив ладони на шары трона. Его бездействие сковывает остальных. Они тоже ничего не делают, лишь присутствуя при свершении высшей воли. Торжественное безмолвие нарушено только «говорящими» руками. Руки левой пары спрятаны, у Платины высунута из рукава только одна рука, у остальных персонажей видны обе руки. Тихое оживление словно бы возрастает слева направо и обрывается, сталкиваясь с каменным профилем папы. Создается впечатление, что, сам оставаясь неподвижен, он помимо своей воли движет всем остальным миром. Этот профиль многое мог подсказать Антонио Поллайоло, когда тот приехал в Рим, чтобы отлить бронзовую гробницу Сикста IV.

Головы папы и непотов охвачены плавной дугой. Сплачивая их, эта линия отдается как эхом в арках и тем самым связывает их с величественной архитектурой так же прочно, как связана с троном фигура папы. Единственный человек, чье присутствие не выглядит здесь естественным, — Платина, слуга этих господ. Но в сравнении с ним, коленопреклоненным, непоты всего лишь статисты. Его фигура выделена и шириной силуэта, и тем, что только его облачение свешивается с края сцены, приближая его к посетителям зала. Платина указывает на среднюю точку просцениума, а на дальнем плане в ту же точку целит зеленая колонна, к которой стянута вся архитектурная декорация. От этой точки клином расходятся линии рукава Платины и контур облачения папы. Это придает жесту Платины энергию. Он словно бы утверждает: «Быть по сему здесь и сейчас».

Лицо гуманиста выделяется своей открытостью среди напряженных замкнутых лиц папской камарильи. В таком окружении открытость — уже смелость. Платина действительно был не из робких. В молодости служил солдатом у Франческо Сфорца. Перебравшись в Рим, купил при Пие II должность аббревиатора — регистратора папских грамот. Когда Павел II стал сокращать секретариат, Платина, опасаясь лишиться дохода, смело выступил от имени коллег с памфлетом, угрожая папе созывом Вселенского собора. Его посадили в тюрьму и подвергли пыткам, обвинив в приверженности язычеству. Выпустили, когда он едва мог стоять на ногах. Сикст IV вернул ему должность аббревиатора, сделал хранителем библиотеки и поручил составить жизнеописания пап[778].

Фигура слева, в вишневом кафтане и с золотой цепью на груди, — римский префект Джованни делла Ровере. Добрый дядюшка Сикст сделал его владетелем Сенигаллии, что дало ему право жениться на дочери Федерико II да Монтефельтро и стать родоначальником дома будущих герцогов Урбинских[779]. Перед ним стоит статный молодой красавец в сиреневом кафтане, тоже с золотой цепью. Это граф Джироламо Риарио. В 1480 году Сикст IV подарил ему родной город Мелоццо — Форли. О характере этого бывшего приказчика в лавчонке, торговавшей пряностями, целебными травами и амулетами, а теперь главнокомандующего папскими войсками, можно судить по такому эпизоду. В 1482 году его солдаты стояли лагерем на Латеранском холме. Граф с другими синьорами поселился в древней церкви Сан-Джованни ин Латерано. Они убивали время, беспрестанно играя в алтаре в карты, лото и кости. Выступив в поход, они оставили церкви Латеранскую и Санта-Мария Маджоре, как и другие места, где они проживали, полными нечистот, так что из-за зловония туда редко кто заходил[780]. В 1488 году в Форли графа Риарио убили наемники, от которых он требовал уплаты налогов, не платя им жалованья. Труп выбросили из окна и проволокли за волосы по земле[781].

Могучая фигура в пурпуровой мантии — кардинал Джулиано делла Ровере. Поставив его посередине на фоне колонны, Мелоццо словно предвидел, что через много лет старый Джулиано станет папой-воителем Юлием II. За троном Сикста IV стоит Рафаэлло Риарио, племянник графа Джироламо. В 1477 году, когда ему было шестнадцать лет, папа сделал его кардиналом. Через год заговорщики во Флоренции воспользовались его прибытием в собор для нападения на Лоренцо и Джулиано Медичи, верно рассчитав, что в этот момент братья непременно будут присутствовать там[782]. Флорентийцы едва не повесили Рафаэлло, но, поразмыслив, что он еще слишком молод, вскоре выпустили его из темницы[783].

Их снисходительность обернулась во благо Мелоццо: около 1480 года он по заказу кардинала Рафаэлло написал самую прославленную свою фреску — «Вознесение Христа» в конхе апсиды древней базилики Санти-Апостоли в Риме. «Фигура Христа изображена в ракурсе столь удачном, что кажется, будто она проникает через свод, и таковы же ангелы, кружащиеся на фоне воздуха в разных положениях», — писал Вазари[784]. В 1711 году фреску сбили по указанию Климента XI, решившего придать церкви более современный вид. Сохранилась фигура Христа, окруженного сонмом маленьких ангелов, и несколько прекрасных больших ангелов, воспевающих Спасителя, аккомпанируя себе на разных инструментах. По фрагментам и старинным описаниям можно понять, что Мелоццо следовал иконографической схеме V–VI веков: апостолы, выстроившиеся в ряд, а над ними — Христос, парящий в облаках. Но в раннехристианской живописи вознесение изображалось словно бы прямо перед глазами у зрителя, чем подчеркивалась его несовместимость с нормальным жизненным опытом. Мелоццо же, заставив рассматривать вознесение снизу вверх, перенес его в область физически объяснимых явлений. Если за несколько лет до того Мантенья, вырезав «окулус» в плафоне камеры дельи Спози, тем самым лишь подчеркнул каменную толщу свода, то Мелоццо, наоборот, вовсе уничтожил свод, наполнив конху парящими в воздухе фигурами[785].

Чрезмерное увлечение иллюзионистическими затеями грозило Мелоццо разрывом с возвышенным стилем Пьеро делла Франческа, утратой поэтичности и пластических достоинств живописи. Так оно и получилось[786]. После смерти Сикста IV Мелоццо отправился в Лорето, где его ждал заказ на роспись потолка ризницы знаменитой паломнической церкви Св. Иакова. Там он снова бросил вызов архитектуре, вознамерившись решить еще более сложную задачу — создать на плоском потолке видимость прорезанного окнами купола, на фоне которого разместить пророков и ангелов. Получилась виртуозная и эффектная, но мертвая орнаментальная композиция, в которой фигуры похожи на большие куклы, посаженные на карниз и подвешенные на невидимых нитях. Этот ловкий фокус удивлял современников, но не вызывал у них желания следовать примеру Мелоццо. Они понимали, что выйти из тупика, в который он сам себя завел, можно было бы, научившись передавать порыв, заставляющий фигуры сниматься с места, и наделять их энергией самостоятельного полета. Но никто из живописцев не был еще готов к решению таких задач.

Благочестивые мечтания

В середине 1460-х годов в умбрийском городе Перудже, прославленном своей кровавой историей[787], жил один художник, человек бывалый, который на вопрос своего ученика, где лучше всего живется живописцам, отвечал: во Флоренции. Потому что там «многие порицают многое» и никто не удовлетворяется посредственными произведениями. Это вынуждает тебя постоянно развивать свой талант и вкус, во всем быть внимательным и расторопным и уметь зарабатывать деньги, тем более что на доходы с земельных угодий там не проживешь. Но чтобы флорентийцы тебя признали, этого еще мало. Дух Флоренции порождает такое честолюбие, что тебе придется, не останавливаясь на достигнутом, постоянно утверждать свое превосходство над другими мастерами — иначе тебе достанется сполна злословия и неблагодарности. Ибо Флоренция со своими художниками делает то же, что время со своими творениями: создав их, оно постепенно разрушает и уничтожает их. Зато там ты сможешь достичь такого совершенства, что, уехав оттуда, будешь торговать высоким качеством своих произведений и именем флорентийской школы, как торгуют доктора именем своего университета[788].

На слушавшего этот монолог юного Пьетро из бедной семьи Ваннуччи последний довод производил сильнейшее впечатление: о деньгах, какие платили докторам местного университета, живописцы могли только мечтать. Рассуждения учителя оказались пророческими. Вскоре Пьетро покинул Перуджу и, вероятно после недолгого ученичества у Пьеро делла Франческа, перебрался во Флоренцию, в мастерскую Андреа дель Верроккьо[789], где получил прозвище Перуджино — Перуджинец. Ему суждено было пройти весь путь, описанный учителем: завоевать капризную флорентийскую публику, стать знаменитым, быть замеченным папой, разбогатеть, увидеть, как его затмевает слава Микеланджело, сделаться среди молодых художников посмешищем, покинуть Флоренцию в поисках менее искушенных зрителей и до конца долгой жизни (он переживет Леонардо и Рафаэля) разъезжать по городам Италии, повсюду оставаясь желанным и очень дорогостоящим художником. Ибо кто же не знал, что Перуджино — это флорентийская школа!

Познакомившись с искусством Пьеро делла Франческа, молодой перуджинец на себе почувствовал, как благодарно отзывается душа на такую живопись, которая позволяет погрузиться в созерцание простых спокойных фигур, ясных ритмов и гармонических цветовых аккордов. Только эти качества, близкие его собственному художественному темпераменту, он и ценил у Пьеро. Он не понимал, почему Пьеро не использовал свое мастерство для завоевания популярности. Умозрительные предпосылки искусства Пьеро делла Франческа он не захотел бы, да и не смог бы понять. Ученость Пьеро имела, на его взгляд, мало общего с ремеслом художника. Но это не мешало ему искренне преклоняться перед искусством учителя. Это напоминает отношение фра Филиппо к Мазаччо: от замкнутого на своих проблемах предшественника практичный ученик заимствовал только то, что можно с выгодой пустить в оборот.

Оказавшись около 1472 года в обучении у Верроккьо, Пьетро воспринимает флорентийскую художественную жизнь через призму наставлений своего прежнего перуджинского учителя. Он пробует почву, далеко отходя от того, что так нравилось ему у Пьеро делла Франческа: пишет на стене у камальдулов св. Иеронима — иссохшего старца с очами, устремленными на распятие, до того истощенного, что он казался анатомированным трупом. Устрашающая, вызывающая сострадание фигура, написанная с честным прозаическим мастерством, какому учил Верроккьо, получает высокую оценку флорентийцев[790]. Но Пьетро понимает: во Флоренции в такой манере могут работать многие. А вот багаж, привезенный от Пьеро, если распорядиться им с умом, поможет ему занять уникальное положение.

В море флорентийской художественной продукции его привлекают изделия мастерской делла Роббиа. Вот кто сумел поставить себя так, что колебания вкуса не влияют на спрос. В чем секрет успеха? В обожаемом публикой внешнем изяществе, которое достигается благодаря заимствованиям из античной пластики. Пьетро — человек весьма мало верующий[791], но именно по этой причине он ясно видит, что люди любят искусство, уводящее их от жизни в благочестивые мечтания и восстанавливающее, хотя бы иллюзорно, гармонию жизни, причем потребность в таком искусстве тем больше, чем сложнее жизнь.

Итак, чтобы завоевать публику, ему надо выработать новую манеру, подлаженную под массовый спрос. Пространственные членения плоскости в духе Пьеро делла Франческа он использует в качестве канвы для весьма выпуклых фигур, ненавязчиво демонстрирующих свое родство с антиками. Там, где позволит сюжет, он отдаст предпочтение уравновешенным симметричным схемам. Фигуры он наделит тихой грацией, какая пленяет публику в майоликовых мадоннах делла Роббиа. Пейзажный или архитектурный фон будет исподволь участвовать в ритмической организации картины и создавать аккомпанемент, созвучный настроению благочестивой медитации. Краски должны быть нежны и прозрачны, поэтому Пьетро откажется от привычной флорентийцам темперы и освоит, по примеру Пьеро делла Франческа, северную технику живописи маслом[792].

Последовательность и трудолюбие принесли свои плоды: через несколько лет у перуджинца была уже такая репутация, что Сикст IV в 1478 году пригласил его в Рим. Первые (несохранившиеся) работы Пьетро в Риме понравились папе. Когда заключался договор с художниками, прибывшими расписывать капеллу Сикста, то самую большую часть заказа получил Пьетро. Три фрески он писал единолично, еще две с помощью своего земляка Пинтуриккьо; кисти Пьетро принадлежал и ныне утраченный алтарный образ «Успение Марии», на котором был изображен коленопреклоненный Сикст IV[793]. То, что алтарную стену капеллы с двумя прилегающими к ней фресками на продольных стенах было доверено оформить не кому иному, как Пьетро, наводит исследователей на мысль, что и общее руководство работами, вопреки патриотической версии Вазари, осуществлял Перуджино, а не Боттичелли[794].

В 1535–1536 годах папа Павел III и презиравший перуджинца Микеланджело пожертвовали «Нахождением Моисея» и «Рождеством Христа» ради «Страшного суда», так что из работ Пьетро в капелле (не считая «историй», написанных вместе с Пинтуриккьо) сохранилась только фреска «Передача ключей апостолу Петру» на правой от входа стене. Но именно ее большинство знатоков считает лучшей из всех картин сикстинского фриза.

На вопрос Иисуса к ученикам, за кого они почитают его, Петр ответил: «Ты — Христос, Сын Бога Живого». Тогда Иисус сказал: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах» (Мф. 16: 13–19). С раннехристианских времен этот сюжет связывался с очень важной для католической догматики идеей передачи Христом св. Петру, первому епископу Рима, абсолютного права отпускать людям или удерживать за ними грехи, то есть с темой власти папы как наместника Бога на земле. Над фреской Перуджино — латинская надпись: «Иисус Христос законодатель». Именно этот смысл, а не какие-либо конкретные события должен был запечатлеть художник. В отличие от задачи, стоявшей перед Боттичелли, которому во фреске «Моисей в Египте» пришлось объединить несколько весьма драматичных эпизодов из жизни героя, у Перуджино вся «история» концентрируется вокруг акта передачи ключей, символизирующего traditio legis («передачу власти»). Его задача была близка к той, что решал Мелоццо, когда писал «Основание Ватиканской библиотеки». Вот одна из причин того, что эта фреска так удалась Пьетро: он любил и умел строить «истории», не имеющие развития во времени. Справиться с задачей, стоявшей перед Боттичелли, ему было бы труднее.

Висящий отвесно серебряный ключ немного смещен от оси картины влево — Петру приходится сделать движение более требовательное, нежели Иисусу, который не спешит вручать второй, золотой ключ. Сразу видно, кто тут дает ключи и кто их берет. Серебряный ключ, похожий на замерший маятник («время остановилось»[795]), указывает на открытую дверь. Золотой купол уходит за край фрески, поэтому кажется, будто здание спущено с неба. Восьмигранным объемом оно напоминает баптистерий, а купол делает его похожим на перевернутую крещальную купель с ее восемью гранями, соответствующими четырем темпераментам человека, его уму, душе и сердцу и новому качеству, которое приобретает человек, заново рождающийся через крещение[796]. Это здание — христианский храм, символ Церкви как врат в Царство Небесное, ключи которого Христос вручает Петру.

Христос стоит левее оси картины. Следовательно, потусторонний наблюдатель, положением которого определяется символически-ценностное соотношение левой и правой сторон «истории», находится против зрителя, в глубине, за храмом. В таком случае пейзаж вдали не земной, а райский: им обозначено Царство Небесное. Хотя Пьетро славился своими пейзажными фонами, здесь он предпочел свести эффект пейзажа к минимуму — уделить ему места не более, чем нужно, чтобы он был понятным знаком. Пейзаж не отвлекает наблюдателя от простых и ясных членений архитектурного фона.

Триумфальные арки по сторонам — счастливое совпадение пристрастия Пьетро к симметричным схемам с политическим хитроумием Сикста IV. Обе они как две капли воды похожи на празднично украшенную арку Константина и тем самым вводят в сознание зрителя побочные темы, сопряженные с темой законности папской власти. Это и «Константинов дар» — к тому времени изобличенная в подложности грамота, обосновывающая притязания пап на светскую власть над западной частью Римской империи; и позднеримский императорский ритуал вручения диптихов вновь назначенным консулам, к которому восходит традиция изображения «Передачи ключей», сравнивающая Христа с императором, а св. Петра с консулом[797].

Перуджино единственный из всех, кто работал тогда в Сикстинской капелле, воспользовался тем, что формат фрески можно разделить на три равные горизонтальные полосы по пять квадратов в каждой или на пять равных столбцов по три квадрата. Храм вставлен в средний столбец и воспринимается поэтому как пространственная мера мира. Внизу в этом столбце только главные персонажи: Христос, св. Петр, св. Иоанн. Ширине храма равны просветы между ним и триумфальными арками, а также расстояния от просветов до краев фрески. Шов между плитами мрамора над головой св. Петра проведен по верхней границе нижней полосы; пятами арок портиков храма и замковыми камнями триумфальных арок отмечена нижняя граница верхней полосы. Горизонт взят на такой высоте, что остается зазор между головами фигур переднего плана и основаниями зданий. В этот зазор вставлены фигурки среднего плана, которые все вместе воспринимаются как образ движения, оживляющего пустоту. Там по-прежнему длится время и происходят какие-то события[798].

К стоящим впереди апостолам Пьетро, не побоявшись нарушить торжественность священнодействия, присоединил несколько вполне современных фигур. Без них было бы невозможно расположить апостолов компактно, но так, чтобы заполнить до краев весь передний план. Подтверждая своим важным видом значительность события, эти дополнительные персонажи лично удостоверяют его подлинность. Среди них и сам Пьетро — пятый справа[799]. Ради того чтобы создать из фигур подобие рельефного фриза, Пьетро пожертвовал куда более естественным кругообразным расположением толпы свидетелей. Получилась встреча двух процессий. Не зная сюжета фрески, можно было бы подумать, что на ней запечатлен акт сдачи крепости: высокомерный Христос отнюдь не так милостиво, как Амбросио Спинола в «Сдаче Бреды» Веласкеса, принимает ключи от Петра, выступающего в роли Юстина Нассауского.

Фигура Христа — единственная, не соприкасающаяся с другими. Четыре пары стоят за ним, как колонны на осях, перпендикулярных картинной плоскости. Пьетро умело разнообразит ракурсы фигур, цвета и складки одежд, жесты, наклоны голов, так что апостолы, кажется, медленно двигаются вперед, тихо беседуя друг с другом. Буквальная симметрия была бы мертва, поэтому группа Петра построена иначе. Чтобы не было зияния над опустившимся на колено Петром, художник поставил за ним Иоанна; ряд из трех стоящих позади Петра апостолов немного развернулся к зрителю, образовав более сильное противодействие взгляду, чем пары, стоящие слева. Пьетро интуитивно учел закон восприятия, согласно которому нами более активно осознается то, что расположено в правой части изображения[800]. Оставалось достроить группу Петра так, чтобы заполнить фреску до края, постепенно сводя плотность толпы на нет: три — три — два — два — один. Приемы оживления и объединения фигур в этой группе еще тоньше, чем слева: чего стоит хотя бы восхитительный ряд рук первых трех апостолов. Позаботился Пьетро и о ритмической перекличке обеих групп: слева и справа ближе всех к наблюдателю стоят пары фигур, зеркально отражающиеся друг в друге, — бородач, изображенный в три четверти со спины, и прекрасный юноша со склоненной головой.

Пьетро Перуджино. Передача ключей апостолу Петру. Фреска Сикстинской капеллы в Ватикане. 1481–1482

Распределение фигур, при котором здания, фигурки среднего плана и большие передние фигуры образуют непересекающиеся ряды, делает пространство просторным и легко обозримым. Но перспектива при этом сжимается, ряды располагаются как бы один над другим. Стремясь в расположении фигур не столько к правдоподобию, сколько к орнаментальной красоте[801], Перуджино завораживает зрителя своим фигурным орнаментом, и тот не замечает искусственности, даже нелепости в построении сцены.

Заработав в Риме «огромнейшую сумму денег», Пьетро вернулся во Флоренцию, и в течение немногих лет «работами его были заполнены не только Флоренция и Италия, но и Франция, Испания и многие другие страны, куда их посылали. И так как работы эти приобрели известность и ценность величайшую, их начали закупать купцы и рассылать за границу в разные страны с большой для себя пользой и выгодой»[802]. Вазари почти дословно повторяет собственное описание успеха Луки делла Роббиа. Но, говоря о Луке, он упомянул только о выгоде художника[803], описывая же триумфы Пьетро, ставит на первое место выгоду купцов: «Бернардино деи Росси, флорентийский гражданин, заказал ему св. Себастьяна для отправки во Францию; они сошлись на цене в сто скуди золотом, а потом Бернардино продал эту же самую работу французскому королю за четыреста золотых дукатов»[804]. Искусство становилось процветающей отраслью коммерции.

Пьетро «так всегда был завален работой, что очень часто писал одно и то же, и вся наука его искусства свелась к манере, так что он всем фигурам придавал одинаковое выражение лица»[805]. Но рядом с работами его современников — Гирландайо, Боттичелли, Филиппино Липпи[806], Синьорелли и других работавших во Флоренции художников позднего Кватроченто — его манера казалась такой непосредственной, в его алтарной живописи, благодаря применению масла, было столько света, она так ласкала взор «нежным единством колорита», что «народ как сумасшедший сбегался посмотреть на эту новую и более живую красоту, так как ему казалось, что лучше этого, бесспорно, уже никогда и никто не сможет сделать», иронизировал post factum Вазари. Выходца из Перуджи широкая публика воспринимала как родоначальника новой манеры, первым преодолевшего «сухую, жесткую и угловатую манеру»[807]: ведь сделанных для элиты маленьких шедевров Антонио Поллайоло почти никто не видел, а Леонардо до отъезда в Милан оставался в тени.

Вызывавшие столь бурный восторг картины Перуджино производились в мастерской, где культивировался метод, который в сравнении с универсальной деятельностью «академий» Поллайоло и Верроккьо был пережитком средневековой ремесленной практики. Все у Пьетро было подчинено принципу максимального эффекта при минимальной затрате сил и времени. Ученики заготовляли сделанные друг с друга наброски, которые мастер использовал в качестве чернового материала для выработки поз. Он соединял эту голову с тем телом, это тело с той головой, повторял позу, зеркально отражал ее. Снабжая фигуры теми или иными атрибутами, он путем элементарных перестановок порождал алтарные картины с кроткими простодушными мадоннами и пухленькими младенцами и со святыми, задрапированными в хламиды с мягкими тяжелыми складками. Святые медитируют, застыв в красивых античных позах, на фоне умиротворенных вечерних далей с одинокими ажурными деревцами; фигуры, почти неизменно расположенные близ картинной плоскости, часто отделены от пейзажа просторным симметричным портиком, открытым вдаль.

Одна из бесконечной вереницы таких картин — «Мадонна с Младенцем и святыми Иоанном Крестителем и Себастьяном», написанная Перуджино для фамильной капеллы Сальвиати в церкви Сан-Доменико во Фьезоле. Как бы отлитая в бронзе латинская надпись в картуше на основании трона Марии звучит гордо: «Изобразил Петрус Перуджинец. 1493».

Казалось бы, архитектурная декорация избыточна: без нее не изменились бы ни сюжет, ни настроение «истории». Разве что отдельные приемы Пьетро выступили бы отчетливее. Было бы заметнее, что для выражения беззащитности Младенца и смирения Марии он разобщил их и со зрителем, и друг с другом, направив взгляды в разные стороны, будто Мадонна вовсе не Царица Небесная, а всего лишь девушка, которой взгрустнулось. Выявились бы две пары: Мария с Себастьяном, склонившиеся друг к другу, и Христос с Иоанном, чье указание на младенца Христа равносильно его пророчеству: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1: 29). Резче бросалась бы в глаза жесткая полоса, проходящая от рук Иоанна к стрелам Себастьяна и пронизывающая наискосок фигурку Младенца, отчего его откинутая в противоположную сторону головка кажется утомленно поникшей, а не просто с любопытством обращенной к Иоанну.

Но появляется портик — и все эти слишком заметные связи вытесняются иными, придающими «истории» гармоническое единство. Свод портика возвышает Мадонну. Но почему бы не оставить над ней хоть немного неба? Потому что тогда наблюдатель не ощутил бы глубину портика, не увидел бы пересечение ребер свода, вторящих наклонам голов персонажей, не смог бы совместить линию задней арки с глазами Марии: фигуры остались бы сами по себе, портик — сам по себе. Столбы портика расположены так, что кажется, не они, а Иоанн с Себастьяном поддерживают своими головами арку, как бы упирающуюся в верхний край картины. Зритель не умом, а глазами видит, что святые — опора для верующих в возможность спасения во Христе. Дополнив эту арку до полной окружности, получим уровень сиденья Марии, тогда как задняя арка, опирающаяся на посох Иоанна и на плечо Себастьяна, будучи продолжена вниз, коснулась бы горизонта, как гигантское небесное светило. Узкие просветы по краям говорят о необозримости мира красноречивее, чем если бы за фигурами расстилался ничем не прерываемый пейзаж.

У Перуджино есть еще несколько шедевров, какими мог бы гордиться любой мастер того времени. Но все они варьируют одно и то же состояние благочестивой медитации, окрашенной сладкой грустью. Будучи уверен, что только этого от него и ждут, он, похоже, позабыл предупреждения своего старого учителя о необходимости постоянного возвышения над самим собой. Ему казалось, что он нашел-таки в душах ветреных флорентийцев такую струну, на которой можно играть без конца. В его «каменных мозгах»[808] не укладывалось, что и лучшие вещи набивают оскомину и начинают раздражать, когда их повторяют без меры. Сказалась натура провинциального богомаза, который, овладев современным художественным языком и постигнув все хитрости ремесла, работал, по сути, так, будто на дворе стоял не канун шестнадцатого, а четырнадцатый век.

Пьетро Перуджино. Мадонна с Младенцем и святыми Иоанном Крестителем и Себастьяном. 1493

Неминуемый конфликт с флорентийской художественной средой застал Перуджино врасплох. Убедившись, что Микеланджело затмевает его славу, писал Вазари, «он колкими словами стал оскорблять всех, кто работал на совесть. И за это, помимо всяких дерзостей со стороны художников, он заслужил, что Микеланджело при всех сказал ему, что он в искусстве тупица». Суд, к которому апеллировал Пьетро, не поддержал его. «Друзья говорили ему, что он себя, видимо, не утруждал и что он разучился хорошо работать либо из-за скупости, либо чтобы не терять времени. Пьетро отвечал на это: „Ведь я написал те фигуры, которые вы раньше хвалили и которые вам бесконечно нравились. А если они теперь вам не нравятся и вы их не хвалите, что же я могу сделать?“ Однако те продолжали больно его колоть и сонетами, и публичными оскорблениями»[809]. Он поступил умно, покинув Флоренцию в 1505 году. Там его забыли так же быстро, как и Боттичелли. Но не в пример непрактичному Сандро у Пьетро осталось в этом неблагодарном городе несколько купленных и построенных на собственные деньги доходных домов[810].

Урбинский художник и поэт Джованни Санти, отец учившегося у Перуджино Рафаэля, в своей рифмованной хронике, завершенной 1494 годом, вспоминал о «двух юношах, равных по возрасту и пылкости, — Леонардо да Винчи и Перуджино»[811]. Через десять лет мантуанский агент, контролировавший во Флоренции исполнение Перуджино картины на тему «Битва Любви с Целомудрием», заказанной ему маркизой Изабеллой д’Эсте, доносил своей госпоже: «Я не встречал никого, кому так много было бы дано от искусства…» — и раздраженно добавлял: «…и так мало от природы»[812]. Вазари был уже убежден, что Перуджино не заслуживал восторгов, какими одарила его флорентийская публика в лучшую его пору[813]. На протяжении XVII и XVIII веков высказывать похвалы Перуджино было опасно для репутации знатока искусства[814], и лишь в начале XIX столетия о нем всерьез заговорили романтически настроенные художники, по недоразумению находившие в его живописи плоды высокого религиозного вдохновения[815], а в конце того же столетия Генрих Вёльфлин увидел в Перуджино художника, ближе других мастеров Кватроченто подошедшего к идеальному стилю «классического искусства» XVI века[816]. Неменьшей заслугой Перуджино надо признать то, что именно он, благодаря непрестанным разъездам по всей Италии, подготовил почву для повсеместного усвоения идеального стиля Рафаэля и других мастеров Высокого Возрождения.

Анатомический театр

В «Передаче ключей апостолу Петру» вторым справа стоит, гордо вскинув красивый профиль, человек лет тридцати. Этот же человек, постаревший, но все такой же стройный, стоит бок о бок с молодым Фра Анджелико в «Истории Антихриста» в капелле Мадонна ди Сан-Брицио собора в Орвьето. Это живописец Лука д’Эджидио ди маэстро Вентура деи Синьорелли, один из самых уважаемых граждан Кортоны — городка на границе Тосканы и Умбрии, близ Ареццо. Аретинец Вазари вспоминал, что восьмилетним мальчиком, в 1519 году, он видел этого художника в доме своего отца: «Добрый старик, такой весь изящный и чистенький». Завершая его жизнеописание, Вазари не преминул заметить: «Жил он постоянно скорее как господин и почтенный дворянин, чем как художник. <…> Жил в роскоши и любил хорошо одеваться»[817]. Очевидно, Синьорелли, с его чистоплотностью, любовью к роскоши и тщательностью в одежде, очень уж выделялся среди собратьев по профессии.

Синьорелли был приятелем Перуджино и вместе с ним участвовал в росписях Сикстинской капеллы. Его «истории» — «Последние дни Моисея» и «Защита тела Моисея» — почитались «лучшими среди многих остальных»[818]. Он дописал и перуджиновскую «Передачу ключей»[819]. В юности, может быть одновременно с Перуджино, он учился у Пьеро делла Франческа. Но в отличие от бережливого приятеля, который умело пользовался уроками мастера для завоевания места на флорентийском художественном рынке, Лука не был расчетлив. Да он и дарованиями не был похож на Перуджино. Страсть изображать нагое человеческое тело соединялась в нем с сильным мрачным воображением, слабое чувство цвета компенсировалось талантом рисовальщика.

После того как он, следом за Перуджино, перебрался во Флоренцию, самым близким из флорентийских художников показался ему Антонио Поллайоло. Но Лука не обладал универсальностью дарований Антонио, в чьем искусстве его привлекало лишь мастерство в изображении обнаженных тел. Вскоре, однако, выяснилось, что и в этой области у них больше различий, чем сходств. Воображение Луки не довольствовалось ролью посредника между зрением и рукой, как то было у Поллайоло. Но и наслаждаться, как Боттичелли, красотой ласкающих взгляд линий он не умел. Он не был ни эмпириком-экспериментатором, ни декоративистом.

Как и Сандро, Лука благоговел перед Данте. С пристрастием рассматривал он изуродованные Бальдини рисунки Боттичелли в вышедшем в 1481 году издании «Ада»: ведь «Ад» — его любимая кантика! Уж если бы ему предложили иллюстрировать «Комедию», то он не осматривал бы потусторонний мир со стороны и не изображал бы самого Данте. Воображение поэта представлялось ему таким близким его собственному, что он не побоялся бы отождествиться с Данте. Он увлек бы зрителей в недра ада. Он населил бы свои картины неисчислимыми толпами обнаженных грешников, вместил бы в них все корчащееся в мучениях человечество. Но разве можно решать такую задачу на листах пергамента, в книге, место которой на столе в кабинете эстета? Луке понадобились бы не листы, а стены. Вроде той, в капелле Строцци в церкви Санта-Мария Новелла, где в старину, около 1360 года, написал свой ужасающий «Ад» Нардо да Чьоне.

На фоне фантазий, теснившихся в голове Синьорелли, искусство Поллайоло оказалось очень уж камерным, изысканным, декоративным; ни к чему была Луке и чувствительность Антонио к таким тонкостям, как тень, смягчающая контуры на переднем плане, или дымка, скрадывающая тосканские дали. А главное — слишком пристальным, слишком задерживающимся на частностях казалось ему внимание Антонио к строению и движениям человеческого тела. Воображение Луки не занимали ни титанические усилия героев, ни их чудесные превращения. Обыкновенно в людях он видел лишь плоть, проклятую Богом из-за первородного греха и жаждущую избавления, «двуногих без перьев»[820] мужского и женского пола, знающих только два физических состояния: покой или напряжение — и три чувства: страх, злобу, удовольствие.

К чему такому художнику анатомическая правда? Как у средневековых мастеров, его воображение порождало фигуры, соответствующие не жизненным впечатлениям, а идеям. Хотя Лука выражал свои идеи общепонятным пластическим языком, какому учили Поллайоло и Верроккьо, воображение явно господствовало у него над знаниями, полученными опытным путем. Анатомия Синьорелли — не хирургическая, а художественная. Его воображение работало как у античных мастеров, умевших изображать правдоподобно даже невозможное — кентавров, сатиров, сирен. Пример древних освобождал его от ответственности перед натурой. Твердо зная, что живая небылица убеждает сильнее невыразительной правды, Лука строил фигуры не изнутри, не из аналитического знания об их действительном строении и движении, а извне, исходя из синтетического представления о пластике человеческого тела. Не будучи ваятелем, он тем не менее мыслил массами и поверхностями. Тени были для него тем, чем являются шпунт и троянка в руках скульптора.

Луке повезло: ему довелось воплотить свои фантазии с грандиозным размахом, о каком он мечтал с юности. Еще в 1447 году Фра Анджелико с помощью Беноццо Гоццоли начал расписывать в соборе в Орвьето капеллу Мадонна ди Сан-Брицио[821]. Построенная около 1408 года позднеготическая капелла (в плане 14,4×11,8 метра, высотой 13,9 метра) перекрыта двумя крестовыми сводами, образующими на боковых стенах по паре полукруглых люнетов. Темой фресок был избран Страшный суд. После того как флорентийские мастера написали на распалубке над алтарной стеной Христа-судию в окружении ангелов, а на правой распалубке — пророков, работа была прервана.

Приближался 1500 год, многие верующие ожидали наступления конца света и Страшного суда. Это побудило каноников собора в Орвьето поспешить с завершением росписей капеллы. В 1499 году, после того как им пришлось отказаться от услуг Перуджино, запросившего слишком высокую плату[822], на эту работу пригласили Синьорелли, чьи произведения тоже ценились в то время очень высоко[823]. До наступления рокового 1500 года он успел дополнить роспись свода группами апостолов, ангелов с орудиями Страстей Господних и трубящими ангелами; а на ближнем к входу своде представил мучеников, патриархов, Отцов Церкви и святых дев. Был подписан контракт на роспись стен.

Не убирая лесов, Лука приступил к циклу фресок, предвосхищающих страшные и чудесные события, которые могли разразиться с часу на час. Можно представить, с каким волнением начал он выполнять заказ, который мог оказаться последним. Так обращаются к Богу с предсмертной молитвой. Но не появился в небе престол с сидящим на нем Судией. Не предстали пред Богом мертвые, и не была раскрыта Книга жизни. Море не отдало мертвых, и смерть и ад не отдали мертвых, которые были в них, и не судим был каждый по делам своим. Труд, к которому Лука приступал как к делу, от которого зависело, удостоится ли он вечного блаженства, оказался лишь очередным заказом. Работа так затянулась, что никто теперь толком не знает, когда же он ее закончил. Датировки колеблются от 1502 до 1506 года.

И все-таки память о Дантовых видениях и душеспасительный порыв помогли ему создать произведение, поразившее современников. «Он изобразил все истории о конце мира с выдумкой причудливой и прихотливой: ангелов, демонов, крушения, землетрясения, пожары, чудеса Антихриста и много тому подобных вещей, и, сверх того, нагих людей, всякие ракурсы и много прекрасных фигур, вообразив себе ужас этого последнего и страшного дня. Этим он ободрил всех работавших после него, для которых трудности этой манеры уже казались легкими», — писал Вазари[824].

Интерьер капеллы Мадонна ди Сан-Брицио с фресками Луки Синьорелли «Последние дни человечества» в соборе Орвьето

Мотивы росписей Синьорелли почерпнуты из Апокалипсиса, апокрифических Евангелий, «Золотой легенды» Иакова Ворагинского, «Откровений» св. Бригитты, «Божественной комедии»[825]. Вокруг арки входа Лука изобразил предзнаменования конца света — землетрясение, корабли, выброшенные бурей на вершины гор, затмение, кровавый дождь, пожар. На алтарной стене изображены рай и ад. К раю слева примыкают «Избранные», к аду справа — «Осужденные». В ближней к входу половине капеллы изображены промежуточные события: слева — «История Антихриста», справа — «Воскресение из мертвых».

Большие «истории» написаны под сводами в тимпанах, отделенных от нижней части стен живописным карнизом. Под выступающие пяты сводов Лука подвел ложные готические столбики, якобы стоящие у края карниза, а за столбиками написал пилоны, перебросив между ними украшенные бронзовыми розетками арки. Под сводами капеллы возникли иллюзорные сценические площадки, такие же ровные, как в перуджиновской «Передаче ключей апостолу Петру». Но пространство у Синьорелли всего лишь вместилище для фигур. Ни чередования параллельных планов, ни далей у него нет. Миновав фигуры, редко расставленные впереди, взгляд упирается в густую толпу.

Только в «Истории Антихриста» дальний план открыт, потому что точка зрения приподнята и фигуры сгруппированы по идущим вглубь косым линиям. Здесь вовсе нет нагих фигур, и если в прочих эпизодах все молоды, как в день Страшного суда, то в этой сцене встречаются люди разных возрастов. Все это говорит об особом значении «Истории Антихриста»: перед нами пролог к последним дням человечества.

Пришествие Антихриста — сюжет из Второго послания апостола Павла к фессалоникийцам. Св. Павел предсказывает, что «день Христов» не придет, пока «не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога»; пришествие «беззаконника» будет «по действию Сатаны» сопровождаться «знамениями и чудесами ложными» и «неправедным обольщением» (2 Фес. 2: 2–12). Сюжет этот издавна связывали с 11-й главой Апокалипсиса, где говорится о двух пророках в Иерусалиме: выходящий из бездны Зверь (с ним-то и отождествляли Антихриста) убьет их, но они воскреснут и взойдут на небо (Откр. 11: 2–12).

Св. Павел говорит не об открывшемся ему мистическом видении, а о событиях, которые произойдут в не завершенной еще истории человечества. Это позволило Синьорелли перекинуть мостик от современности туда, где времени уже не будет. Апокалиптическими свидетелями он представил ни много ни мало самого себя и живописца-монаха Фра Анджелико[826]. Находясь в левом ближнем к входу углу капеллы, художники созерцают последние события истории человечества, предлагая посетителям капеллы перенять у них эту роль. Современникам Луки было нетрудно последовать этому предложению, ибо в Орвьето, сохранявшем верность папе в борьбе против Савонаролы, всякому было ясно, что фреска создана под не остывшим еще впечатлением от проповедей Савонаролы, его диктатуры, поставившей Флоренцию на грань гражданской войны, наконец, гибели Савонаролы, воспринятой всеми его противниками как доказательство, что дело его было сатанинским, явлением Антихриста.

Лука Синьорелли. История Антихриста. Фреска капеллы Мадонна ди Сан-Брицио собора в Орвьето. Между 1499 и 1506

Человек, стоящий над толпой горожан, воинов и доминиканских монахов, как кумир на пьедестале, напоминает лицом Христа, но с несвойственным Спасителю важным и мрачным выражением. Это Антихрист. Его словами и жестами руководит невидимый даже монахам Сатана. Пустота в середине сцены вносит ощущение разлада в поведение людей, роящихся вокруг. Ложные чудеса, лживые толкования Писания, смятение в умах, казни, присвоение чужих богатств, запустение храма, наконец, падение Антихриста… Флорентийские события переосмыслены здесь художником, который не хотел отрекаться от ценностей гуманистической культуры, прочно связанных в его сознании с кругом Медичи. Своим напарником в свидетельстве о бесчинствах Антихриста, Савонаролы, он представил Фра Анджелико не только потому, что тот некогда трудился в капелле Мадонна ди Сан-Брицио. Ведь блаженный Фра Анджелико был в свое время монахом того же монастыря Сан-Марко, в котором обосновался лжепророк фра Джироламо[827].

Фреска Синьорелли — скорее монументальные штриховые рисунки, нежели живопись. Тела нарисованы охрой на фоне просвечивающей белой штукатурки[828]. При взгляде издали штрихи сливаются, тела приобретают скульптурную выпуклость. Внизу белесая земля, вверху пепельное или золотистое, как в «Избранных», небо. Сухая, жесткая живопись Луки не дает чувственного наслаждения. Но ведь и тема у него не из таких, от которых ждешь удовольствия. В капелле Мадонна ди Сан-Брицио ему удалось превратить свое неразвитое чувство цвета в преимущество: наблюдатель захвачен не декоративными достоинствами росписей, каковых здесь нет, но только тем, что́ показывает художник.

Лука Синьорелли. Осужденные. Фреска капеллы Мадонна ди Сан-Брицио собора в Орвьето. Между 1499 и 1506

Самая эффектная «история» — «Осужденные». Тела, нарисованные с невиданной энергией, с неистощимой изобретательностью в изображении движений и ракурсов, с утрированной мускулатурой, сбиты в такой тесный клубок, что, кажется, и без помощи пособников Сатаны несчастные передавят друг друга или задохнутся прежде, чем их пожрет адский огонь. Особенно удались Луке черти. Это не звероподобные уроды, какими изображали чертей начиная с романской эпохи. Он следовал древним образцам византийского или каролингского искусства, где Сатана представлен похожим на античного сатира. Черти Синьорелли отличаются от людей, прежде всего могучим сложением. Они орудуют в толпе со сноровкой опытных насильников и заправских палачей, проявляя превосходство самоуверенной и разнузданной силы над слабыми, каковое, увы, способно опьянять только людей. Поэтому их действия убедительны, как ни в каком ином изображении ада до Синьорелли. Их сходство с людьми утрировано цветом: фигуры и лица переливаются оттенками серых, пурпурных, зеленоватых тонов разлагающейся плоти[829]. Над кишащей, стонущей, ревущей массой людей и демонов невозмутимо стоят на облаках закованные в сталь крылатые надзиратели, готовые обрушить меч на любого, кто попытается вырваться из кромешного ада[830].

Для каждой фигуры Лука нашел выразительный, иногда даже поразительный ракурс и особенное движение. Но в отличие от героев Поллайоло, у них нет внутренней потенциальной подвижности. Даже те из них, что изображены в момент сильнейшего физического напряжения или свободного падения, похожи на зарисовки скульптора. К тому же Синьорелли не был умелым повествователем и не ведал, что такое ритм, увязывающий воедино движение множества фигур. Он полагал, что от него не требуется ничего большего, как собрать фигуры в гигантский коллаж, — и эффект охваченной ужасом толпы возникает сам собой. Вместо этого получился анатомический театр, огромная витрина с выставленными на всеобщее обозрение телами: смотрите, кто, как и кого здесь терзает.

Нижний пояс капеллы разделен ложными пилястрами на равные части. В каждой из них в окружении безудержных гротесков, где копошатся какие-то серые чудовища, душащие и пожирающие друг друга, вьются побеги и бьются в мучительных конвульсиях звери, написан портрет одного из знаменитых поэтов древности от Гомера до Данте. Вокруг квадратных портретов расположено по четыре круглых медальона. На левой стене, под «Избранными», помещены портреты Вергилия и Данте; в медальонах вокруг них изображены гризайлью на фоне ночного неба сцены из «Чистилища» Данте. Справа, под «Осужденными», находятся портреты Гомера и Овидия, а в медальонах — нисхождение Орфея в Аид, освобождение Андромеды и другие инфернальные мифологические сюжеты, близкие к тематике христианского чистилища. Вероятно, такая же система аналогий была применена и в плохо сохранившейся росписи стен под «Историей Антихриста» и «Воскресением из мертвых». Посредством отсылки к дантовскому «Чистилищу» — этому «царству странников» — Синьорелли, в духе учения Фичино, примирял христианство с древнеязыческой мудростью, тем самым возвращая ценность всему, что пытался отрицать Савонарола[831].

«Я не удивляюсь, — писал Вазари, — что работы Луки постоянно получали высшее одобрение Микеланджело и кое-что в его божественном Страшном суде в папской капелле осторожно им заимствовано из выдумок Луки, как, например, ангелы, демоны, расположение небес и другие вещи, в которых Микеланджело подражал приемам Луки, как это, впрочем, может видеть каждый»[832]. Вероятно, фрески Луки в Орвьето произвели сильное впечатление и на Рафаэля, когда тот направлялся из Флоренции в Рим, чтобы приступить там к росписям станц. Однако сам Синьорелли, видевший во время посещений Рима в 1508 и 1513 годах работы Микеланджело и Рафаэля, был слишком стар, чтобы вступать в соревнование с ними. Возглавляя мастерскую в родной Кортоне, окруженный многочисленными учениками, участие которых видно в подавляющем большинстве его поздних работ, он и в XVI веке оставался уважаемым в провинции кватрочентистом флорентийской закалки.

Любимец Серениссимы

Посол французского короля Карла VIII Филипп де Коммин, прибывший в роковом для Италии 1494 году в Венецию, был поражен видом этого города. Множество колоколен и богатых красивых монастырей, окруженных прекрасными садами; обилие домов, построенных на воде; люди, передвигающиеся не иначе как на лодках; большие красивые церкви, стоящие словно бы прямо на море; шелка и дорогие сукна в одежде венецианских дворян; алая атласная обивка бортов лодок и ковры под ногами; Большой канал со скользящими по нему галерами и тяжелыми грузовыми судами, пришвартованными возле очень больших и высоких домов, построенных из хорошего камня и красиво расписанных, с фасадами из белого и серпентинного мрамора и порфира; Дворец дожей, сверкающий белым истрийским камнем, розовым и желтоватым мрамором и позолотой, и базилика Сан-Марко при нем, «самая красивая и богатая в мире», «вся из мозаики», — все это снова проходило в его памяти, когда он работал над своими мемуарами. «Это самый великолепный город, какой я только видел», — писал изъездивший Европу старый дипломат[833].

Сделав свой город самым прекрасным в мире, венецианцы устраивали в честь него празднества, напоминавшие торжественные религиозные обряды. Организация шествий и зрелищ на набережных и каналах была непреложной обязанностью правительства. Церемонии с дожем и сенаторами во главе, облаченными в пышные одеяния, вызывали в гражданах республики гордость за свое государство, удовлетворяли страсть к роскоши и красоте. Венецианцам мало было участвовать в празднествах — они желали видеть это великолепие запечатленным навеки кистью живописцев. Правительство поощряло патриотическое рвение: разумеется, высшая цель искусства — демонстрировать преимущества венецианского правления, венецианской политики, венецианского образа жизни. В большинстве венецианских картин этого времени запечатлены события, прославляющие Серениссиму[834].

Полнее всего эта живопись была представлена циклом монументальных панно (каждое около 6,8×6,5 метра) в грандиозном (54×25 метров, высотой 15,4 метра) Зале Большого совета Дворца дожей. Цикл был создан в 1474 — начале 1480-х годов Джентиле Беллини, Альвизе Виварини[835] и братом Джентиле, Джованни, взамен осыпавшихся фресок 1365–1415 годов, последние из которых были написаны Джентиле да Фабриано и его любимым учеником Антонио Пизанелло[836]. Влажный воздух «царицы лагун» противопоказан технике фрески. Поэтому новые большие панно были написаны в технике, изобретенной Якопо Беллини, отцом Джентиле и Джованни, — на холстах, наклеенных на стену. Устояв против сырости, все эти картины погибли от огня во время пожара 1577 года. Теперь о них можно судить по описанию Джорджо Вазари.

Правительство Венеции, сообщает он, поручило лучшим живописцам республики украсить Зал Большого совета такими «историями», «на которых было бы изображено все великолепие их чудесного родного города, его торжества, его военные подвиги, походы и тому подобное, достойное быть представленным в живописи на память потомкам, с тем чтобы к пользе и наслаждению, получаемым от этих „историй“ при чтении, добавлялось и удовольствие для глаза, а также в равной степени и для ума от лицезрения портретов стольких знаменитых синьоров, написанных опытнейшей рукой, и изображения доблестных деяний стольких благородных мужей, достойнейших вечной славы и вечной памяти»[837].

Состав сюжетов был примерно тот же, что и в осыпавшихся фресках: цикл был посвящен победоносной морской экспедиции венецианцев против императора Священной Римской империи Фридриха I Барбароссы и примирению императора с папой Александром III в Венеции в 1177 году. На самом деле Фридрих был вынужден искать примирения, будучи разгромлен при Леньяно объединенным войском городов Ломбардской лиги, участницей которой была и Венеция[838]. Но составители программы цикла предпочитали не напоминать о том, что бо́льшая часть лавров победы при Леньяно принадлежала миланским и брешианским рыцарям и ополченцам других городов. Акцент был сделан на первом вступлении Венеции в сферу континентальной политики, создавшем принципиально важный прецедент для венецианской дипломатии на все последующие времена — извлекать выгоду, сохраняя нейтралитет между союзниками и противниками папы[839].

Шесть «историй» принадлежали кисти Джентиле Беллини. В первой из них Александр III со свитой из многочисленных прелатов дарил дожу Себастьяну Дзиани[840], сопровождаемому многими сенаторами, большую свечу, предназначенную для выноса в торжественных процессиях. Этот акт был изображен на фоне базилики Сан-Марко. На второй картине Фридрих Барбаросса милостиво принимал венецианских послов, а затем, разгневанный, собирался на войну «на фоне прекраснейших перспектив и бесчисленного множества портретов с натуры, выполненных с отменнейшим изяществом при наличии огромного количества фигур». На следующей картине папа на площади Сан-Марко воодушевлял дожа и венецианских синьоров к тому, чтобы они снарядили и отправили в бой против императора тридцать галер. В другой картине на фоне длинной процессии дворян перед Сан-Марко и Дворцом дожей папа благословлял облаченного в доспехи дожа, отправляющегося в поход во главе войска. Затем было представлено морское сражение. «Джентиле изобразил в этой вещи большое число вовлеченных в битву галер, сражающихся солдат, суда, правильно уменьшающиеся в перспективе, прекрасный боевой строй, ярость, усилия, оборону, раненых солдат, воду, рассекаемую галерами, бушующие волны и все виды морского вооружения». В следующей «истории» папа ласково встречал дожа-триумфатора и передавал ему золотое кольцо для обручения с морем, учреждая обряд венчания дожа с морем в знак «подлинной и вечной власти над ним», с тех пор ежегодно совершавшийся в День Вознесения Марии. Здесь были изображены Оттон, сын Фридриха, на коленях перед папой и позади дожа много солдат в доспехах, а за папой много кардиналов и придворных; видны были и кормы галер[841].

Две следующие «истории» написал Альвизе Виварини. Александр III и венецианцы отпускали Оттона к отцу для заключения мира, а рядом на фоне «прекраснейшей перспективы зданий» была изображена радостная встреча Фридриха и Оттона, сопровождаемого многочисленными венецианскими дворянами[842].

В 1479–1480 годах в отсутствие Джентиле Беллини, командированного правительством в Константинополь, не завершенная им часть заказа была передана его брату. В первой из четырех написанных им «историй» Джованни изобразил, как император, прибыв в базилику Сан-Марко, целует туфлю папы. Далее папа, служащий мессу на ступенях, ведущих в хор Марко, с императором и дожем по сторонам и в окружении многих кардиналов и дворян, давал полное и вечное отпущение грехов тем, кто будет посещать этот храм в День Вознесения Господня. На следующей «истории» папа вручал дожу зонт. «На последней истории, написанной там Джованни, мы видим прибытие папы Александра с императором и дожем в Рим, где у ворот духовенство и римский народ подносят ему восемь разноцветных знамен и восемь серебряных труб, которые он передает дожу как знак отличия для него и его преемников. Здесь Джованни изобразил в перспективе в некотором отдалении Рим с большим количеством лошадей, бесчисленными пехотинцами и со множеством знамен и другими знаками ликования над замком Св. Ангела»[843]. Над историческими картинами располагалась галерея воображаемых портретов дожей Венеции начиная с 804 года[844].

Неспроста Вазари уделил так много внимания «историям», украшавшим Зал Большого совета в далекой Венеции. Сам работая по государственным заказам над циклами исторических панно палаццо Веккьо во Флоренции, в палаццо Канчеллерия в Риме, он, как никто другой, мог оценить по достоинству работы венецианских мастеров, почти за сто лет до него первыми решавших сходные задачи. В сделанном незадолго до гибели этих работ и тем более драгоценном их описании, обязанном своим появлением личной заинтересованности Вазари, слышится отголосок изумления, какое испытывал всякий чужестранец, видя в Зале Большого совета то, что называется теперь исторической живописью, групповым портретом, видом города, батальной живописью, мариной. Для конца XV века это были новые жанры живописи.

И написано все это было, насколько можно судить по восторженной интонации Вазари, в торжественном и оптимистическом тоне — широко, пышно, шумно, ярко и в высшей степени конкретно. «Великолепие чудесного города», «удовольствие для глаза» — не случайно Вазари роняет такие слова. Как бы ни старались венецианские мастера сделать свои «истории» внятными, все-таки в колоссальном интерьере живописные панно, населенные сотнями фигур, воспринимались, по крайней мере в первый момент, как украшение стены, наподобие больших ковров. Глаз, ищущий в живописи удовольствие — а именно таким был глаз венецианцев, привычных к жизненным удобствам, покою и роскоши[845], — видел в этих панно продолжение традиции византийской мозаики, ковром покрывшей своды и стены базилики Сан-Марко, традиции местных каменщиков, украшавших Дворец дожей и дворцы нобилей великолепными орнаментами из мрамора и позолоченной резьбы. Свободные от отвлеченных научных проблем, не обремененные гуманистической эрудицией, не охваченные археологической горячкой, не испытывавшие мистического восторга ни перед христианским, ни перед античными богами, здравомыслящие венецианские живописцы, даже выполняя государственную идеологическую программу, не забывали, что живопись прежде всего должна давать наслаждение глазу — пусть это будет какой-нибудь цветной аккорд на стене в нюансах, напоминающих игру отраженного водой света на мраморных фасадах[846].

Другим источником, помогающим составить хотя бы косвенное представление о живописи Зала Большого совета, являются картины цикла «История реликвии», написанные в 1494–1500 годах Джентиле Беллини и Витторе Карпаччо для Зала собраний Скуола Гранде ди Сан-Джованни Эванджелиста. Скуолами называли религиозно-филантропические братства горожан. Скуола Св. Иоанна Евангелиста была одной из четырех старших скуол. Они были очень богаты и пользовались большим влиянием в общественной жизни города, объединяя около десятой доли взрослого мужского населения Венеции всех сословий — от нобилей до рабочих верфей и чесальщиков шерсти. Старшие скуолы финансировали важные государственные программы и неизменно участвовали в официальных праздничных церемониях. Их важнейшей идеологической функцией была манифестация социальной гармонии Серениссимы. К концу XV века скуолы, наряду с государством и Церковью, стали крупнейшими заказчиками архитектурных, скульптурных, живописных работ[847]. Лучшие венецианские художники украшали стены и потолки просторных залов собраний циклами «историй», прославлявших в назидание верующим святых — покровителей братств. Часто изображались пышные празднества, процессии и всенародно происшедшие чудеса.

Первый документально зафиксированный цикл такого рода, состоявший из восемнадцати композиций на темы жизни Девы Марии и Христа, был написан в 1465 году для братства Св. Иоанна Богослова Якопо Беллини с сыновьями[848]. Ни от этих, ни от других монументальных работ Якопо ничего не осталось. Сохранившиеся алтарные образа говорят о нем как о заурядном живописце. Но дошедшие до нашего времени два альбома рисунков, выполненных им в 1430–1440-х годах, впервые вводили в ренессансное искусство новые, специфически венецианские темы.

В то время рисунки не рассматривались как самостоятельный вид искусства. Они выполняли служебные функции. В альбомах образцов, переходивших от учителя к ученику, от отца к сыну, из одной мастерской в другую, фиксировались традиционные композиционные схемы, фигуры в различных позах и одеждах, образцы орнамента. Другой род служебной графики — предлагаемые заказчикам эскизы алтарных образов, дарохранительниц, прочих трудоемких и дорогостоящих вещей. Третий вид — наброски, в которых художник искал решение той или иной задачи.

В альбомах Якопо Беллини, рисовавшего по грунтованному пергаменту серебряным или свинцовым штифтом и прорабатывавшего рисунок пером с чернилами, есть и упражнения в перспективе, и зарисовки антиков, и наброски живых фигур. Их качество неодинаково, тем более что, кроме самого мастера, к этим листам, видимо, прикладывали руку и его сыновья или другие ученики[849]. Поразительна сохранность этих больших, аккуратно переплетенных листов, — очевидно, ими очень дорожили. Но еще удивительнее то, что среди обычных упражнений и заготовок в альбомах Якопо есть множество чрезвычайно тщательно исполненных «историй» — совершенно законченных графических картин на библейские сюжеты и изображений святых в обширных ландшафтах или архитектурных пространствах.

Степень завершенности этих «историй», не имеющих даже отдаленных аналогий в живописи того времени, убеждает в том, что Якопо выполнял рисунки не для того, чтобы потом использовать их в алтарных образах или в монументальных росписях. У них не было никакого служебного значения. Они были ценны для него сами по себе[850]. Альбом раскрывался — и человек, не связанный ни чтением параллельного текста, ни условностями поведения в церкви, добровольно и в никем не нарушаемом одиночестве погружался в созерцание «историй». Чистое созерцание, смысл которого заключается в получении сугубо личных впечатлений от зрелища, — такова первая венецианская тема, введенная Якопо в искусство.

С этой темой связана вторая: его рисунки превращали зрителя в любознательного странника. Сам по себе сюжет, как правило, занимает в листе немного места. Узнать сюжет, опознать хотя бы главных персонажей становилось непростой задачей. Зритель словно бы издали, заранее не зная, что́ ему откроется, приближался к евангельским и житийным сценам, которые в прежнем искусстве привык видеть вблизи. Между ним и целью воображаемого движения разворачивались панорамы гор, долин, рек, городов, грандиозных построек. Каждый новый лист — прежде всего новое место. Надо остановиться и внимательно осмотреться вокруг. Место действия полностью заместило собой само действие. Назовем вторую венецианскую тему Якопо Беллини «паломничеством к святым местам», не забывая, что для его соотечественников во всем мире не было места священнее Венеции.

Якопо Беллини. Несение креста. Между 1430 и 1450

Благодаря пристальному разглядыванию «святых мест» возникало впечатление необыкновенной достоверности рисунков, ничуть не ослабляемое сказочностью ландшафтов и архитектуры Вифлеема, Иерусалима и всей Святой земли: ведь в представлении тех, кто там не бывал, Святая земля и не должна быть похожа ни на что привычное, соответствующее обыденному опыту. В рисунках Якопо видно влияние обожаемого им учителя — Джентиле да Фабриано. Таким мог бы получиться альбом путевых впечатлений у кого-нибудь из участников процессии, тянущейся по далеким холмам «Поклонения волхвов» Джентиле да Фабриано.

Но рисовал в этом альбоме не блистательный мастер «интернациональной готики», а художник, близко общавшийся с Мантеньей в пору работы Андреа в Падуе. Якопо передал молодому падуанскому мастеру свою любовь к вводным эпизодам, к фантастическим пейзажам с вьющимися дорогами и коническими горами, на вершине которых поднимаются башни замков и стены сказочных городов[851]. Но и сам Якопо поддался воздействию мощной художественной натуры Андреа, и это сказалось в его рисунках — в широком размахе пространств, охватываемых эпически отстраненным взглядом. Даль не заслоняется ни кулисами скал, ни фигурами; земля не превращается в шпалерный фон: горизонт невысок, пространство расслаивается на ясно различающиеся планы; передний план не отделяется резким перепадом масштаба от дальних. Все это было и у его сверстника Мазаччо. Но в отличие от флорентийского реформатора, Якопо не питал интереса ни к структуре пространственных тел, ни к героизму титанических личностей, ни к индивидуализированным драматическим переживаниям. Его так воодушевляло разнообразие мира и зрелище человеческой толпы, что библейские и агиографические сюжеты превращались у него в коллекцию экзотических впечатлений. Широта кругозора и благожелательное спокойствие взгляда — третья венецианская тема, введенная в искусство Якопо.

Своего старшего сына Якопо Беллини в память об учителе назвал Джентиле. В тот самый день, когда венецианцы, встретив Филиппа де Коммина, подарили ему чудесную прогулку по Большому каналу, французский дипломат, имей он интерес к искусству, мог бы попросить показать ему, как «живописец республики» Джентиле Беллини приступает к циклу картин для Скуола Гранде ди Сан-Джованни Эванджелиста.

Джентиле Беллини был уже стар. Пятнадцать лет минуло с того времени, как император Фридрих III даровал ему титул графа Палатинского и правительство республики поручило ему отправиться к Великому Турке, султану Мехмеду II Фатиху, покорителю Константинополя, в ответ на просьбу того прислать ему искусного портретиста. Портрет султана, называвшего себя Кайзери Рум («Римский цезарь»), так удался, что «Господин двух земель и двух морей» пожаловал Джентиле золотую цепь на шею и титул бея и вручил ему составленное в самых теплых выражениях рекомендательное письмо к яснейшему сенату и светлейшей Синьории Венеции[852]. А Джентиле подарил султану восхитивший того альбом рисунков на пергаменте, переданный ему матерью после смерти отца[853].

И вот теперь братство Св. Иоанна заказало Джентиле цикл «История реликвии». В 1369 году канцлер королевства Кипр Филипп де Мезьер подарил этому братству чудотворную частицу Животворящего Креста, полученную им от патриарха Константинопольского. В течение долгого времени братство ради воспитания в народе благоговейного отношения к этой святыне регулярно демонстрировало в процессиях реликварий с частицей креста. Но в 1458 году было решено, что благочестие народное возросло в достаточной степени, поэтому крест в дальнейшем не должен обесцениваться вынесением его из стен братства. Серия картин, над которой работал Джентиле, предназначалась для того, чтобы заменить публичную демонстрацию самой святыни наглядным повествованием о ее чудотворной силе. Такая задача могла быть решена удовлетворительно только при условии скрупулезно точной передачи всех обстоятельств «истории». Благодаря изображенным чудесам приходившие поклониться Животворящему Кресту могли, даже не увидав самой святыни, проникнуться благоговением и, уходя, не оставить братство без пожертвований.

В колоссальной картине «Процессия на площади Сан-Марко», написанной в 1496 году, Джентиле изобразил чудо, свершившееся на праздник Тела Господня 25 апреля 1444 года. Некоему Якопо деи Салису, купцу из Брешии, шедшему в процессии за Крестом (фигура в красном), сообщили, что его маленький сын только что разбил голову. Упав на колени, несчастный отец взмолился, чтобы мальчик выжил, поклявшись до конца дней своих почитать Животворящий Крест. Вернувшись домой, Якопо нашел мальчика живым и невредимым[854]. Посетителям братства Св. Иоанна внушалась мысль, что для свершения чуда нет необходимости прикасаться к святыне — достаточно истовой веры. Следовательно, подобного эффекта можно достичь, обратившись к помощи Креста и через картину.

При необходимости можно было бы восстановить по картине Джентиле не только застройку площади Сан-Марко в конце XV века, но и воссоздать в подробностях византийские мозаики XIII века на западном фасаде храма. Тем не менее ясности, с какой она построена, мог бы позавидовать и сам Перуджино. При сравнении с сохранившимся эскизом видно, что достигнута эта ясность путем целенаправленного упорядочивания первоначального замысла.

Ось симметрии картины совпадает с осью портала Сан-Марко. Сюда же приходится точка схода линий перспективы. Этим утверждается главенство базилики Сан-Марко во всем венецианском мире. Осознание соборности этого мира не оставляет места индивидуальной драме: Якопо деи Салис так же спокоен и важен, как и все другие участники процессии. По высоте храм занимает ровно половину картины. Значит, в основе всего построения лежит крест — такого же рода скрытая метафора, как и невидимый лук в «Св. Себастьяне» Антонелло да Мессина.

Джентиле Беллини. Процессия на площади Сан-Марко. 1496

Поначалу этот мир кажется исключительно мужским. Потом различаешь близ Сан-Марко несколько женских фигур. Как ни странно, ни одна из женщин не обращает внимания на грандиозную процессию. Но, приглядевшись внимательнее, вдруг обнаруживаешь множество их в затененной лоджии Старых прокураций. Сами оставаясь почти невидимыми, они поглощены зрелищем процессии. В лоджии они оказались не потому, что не могли бы при желании присутствовать на площади. Просто оттуда удобнее наблюдать, ничего не упуская из виду. Женщины в лоджии — просто зрительницы. Они смотрят с той же высоты, что и реальный зритель, которому, таким образом, тоже вменяется роль простого зрителя, любознательного зеваки. Так Джентиле вводит в живопись две темы, незнакомые живописи Тосканы и Умбрии: во-первых, светскую жизнь, текущую параллельно религиозной, и, во-вторых, публичный церемониал не как нечто общеобязательное, но как спектакль, в котором каждый волен выбрать амплуа действующего лица или зрителя.

Венецианец из венецианцев

7 февраля 1506 года немецкий художник Альбрехт Дюрер писал из Венеции в Нюрнберг своему другу, «достопочтенному и мудрому господину Виллибальду Пиркгеймеру»: «Джамбеллино очень хвалил меня в присутствии многих господ. Ему хотелось иметь что-нибудь из моих работ, и он сам приходил ко мне и просил меня, чтобы я ему что-нибудь сделал, он же хорошо мне заплатит. Все говорят мне, какой это достойный человек, и я тоже к нему расположен». Очевидно, Альбрехт чрезвычайно гордился расположением этого человека: «Он очень стар и все еще лучший в живописи»[855].

Джамбеллино — так ласково венецианцы называли своего любимца Джованни Беллини. Из письма Дюрера ясно, что Джамбеллино, которому было тогда под восемьдесят, деятелен («очень хвалил», «сам приходил»), не чванлив, отзывчив к свежему, новому в искусстве («просил меня» — а ведь Дюрер во внуки ему годился), богат («хорошо мне заплатит»), пользуется неоспоримым моральным авторитетом среди коллег, и уж если сам Дюрер считает, что Джамбеллино «лучший в живописи», значит действительно лучший.

Неутомимый труженик[856], Джованни Беллини обладал удивительной восприимчивостью ко всему живому, существенному, плодотворному, что происходило в искусстве вокруг него. Едва ли найдется во всей живописи Возрождения другой художник, в чьих работах исследователи находили бы отражение воздействий столь многочисленных и разнородных источников. Начав творить в византийском и готическом духе, он в молодости испытывал влияние своего отца и художников из семьи Виварини, перенимал у нидерландских мастеров их внимательное и бережное отношение к малейшим деталям в изображении природы[857], изучал в Падуе рельефы Донателло в Санто и антики в мастерской Скварчоне, испытал сильнейшее увлечение живописью Мантеньи. В зрелую пору вошел в плодотворное соприкосновение с искусством Пьеро делла Франческа и Антонелло да Мессина. В старости Джамбеллино усвоил дух живописи своего ученика Джорджоне, но не остался равнодушен и к «Празднику четок» — картине, которой Дюрер в 1506 году поразил своих друзей и недоброжелателей в Венеции.

Но искусство Джамбеллино ни в коей мере нельзя назвать эклектичным. Его увлечения были выражением непрерывного внутреннего духовного становления. Он отзывался только на те внешние стимулы, которые соответствовали его собственным поискам в искусстве. Поэтому ему не приходилось прилаживать друг к другу находки разных мастеров. Оставаясь самим собой, он синтезировал их на основе своего мощного, жизнелюбивого, гармоничного художественного темперамента. Как и его современник Боттичелли, Джамбеллино был художником поэтического склада. Но ему неведом был боттичеллиевский нарциссизм, поэтому не знал он и сопутствующих самоупоению жестоких разочарований, депрессий, экзальтированных покаянных порывов. Умея видеть и выражать красоту мира, он предпочитал ее красоте художественных фантазий. В его ясном и спокойном искусстве больше душевной теплоты, сосредоточенного созерцания, благоговения, чем у Боттичелли.

Две темы, соединяясь созвучно, проходят сквозь все творчество Джованни Беллини — Мадонна и природа, о которой всегда сладостно мечталось[858] на островах Венеции, чрезвычайно плотно застроенных каменными домами.

Большинство «мадонн» Джамбеллино — небольшие картины, заказывавшиеся частными лицами не столько из благочестивых побуждений, сколько в соревновании друг с другом в собирании произведений искусства. Для дома требовались картины меньших размеров, чем те, что висели в Зале Большого совета или в скуолах, и, уж конечно, у частных коллекционеров не пользовались спросом изображения торжественных празднеств: их парадный характер мог бы создавать у владельца впечатление, будто у него в комнате постоянно играет духовой оркестр[859].

С этих-то «мадонн» и началось в Венеции частное коллекционирование[860]. На досках вертикального формата Джованни, следуя местной традиции, изображал Деву Марию за парапетом на фоне занавески, по сторонам от которой может быть виден пейзаж, как в мантеньевском алтаре в Сан-Дзено. Младенец, поддерживаемый Марией, стоит на парапете либо сидит на подушке или на коленях у матери. Со временем Джованни все более тяготел к необычному для изображения Мадонны горизонтальному формату. Сначала это оправдывалось размещением полуфигур святых по сторонам от Марии, так что получалось своего рода «священное собеседование». Вместо занавески Джованни иногда стал делать темный фон, создающий впечатление, что «собеседование» происходит в помещении, куда свет попадает только спереди, либо открывать позади фигур пейзажную панораму. В поздний период появились «мадонны» нового типа — в горизонтальном формате без парапета и без святых, на фоне обширного, залитого светом пейзажа.

Зная атрибуты, приписываемые Мадонне в церковных гимнах и хвалебных песнопениях, Джованни включал в пейзаж то церковь с высокой колокольней, то крепость с тянущимися к небу башнями, то реку или озеро, то сухую каменистую землю или цветущий луг, иногда ворота, колодец и т. д.[861] Но его пейзажи настолько цельны, они преисполнены такого блаженства и так хорошо дают ощутить напряженность глубокого сильного чувства, связывающего Марию с Христом, что незнание или забвение символики не делает картину менее выразительной. Главным в «мадоннах» Беллини оказываются не богословские значения, известные еще со Средних веков, а то драгоценное очистительное благоговейное состояние, какое они внушают зрителям XV или XXI века, как верующим, так и атеистам. Не поступаясь религиозным значением картин, Джамбеллино наделял их этим свойством, более всего ценимым в его искусстве венецианскими любителями живописи.

Джованни Беллини. Мадонна с грушей. Ок. 1485

Около 1485 года Джамбеллино написал «Мадонну с грушей». К этому времени перенятая им у Антонелло да Мессина техника живописи маслом, обеспечивающая прозрачность и тонкость переходов, а тем самым и более живой и сочный колорит, достигаемый лессировками, в сочетании с разнообразием приемов, с каким он использовал эту технику, помогла ему достичь той чувственной убедительности, какой, с его легкой руки, венецианская живопись отличалась среди прочих итальянских школ.

В XVI веке «Мадонну с грушей» передала в качестве приданого при вступлении в монастырь кармелиток в Бергамо сестра Лукреция Альярди[862]. Должно быть, инокиням казалось, что, молясь перед этой «Мадонной», они вдыхали благодатную утреннюю прохладу альпийского предгорья, виднеющегося в ней точно так, как видны далекие отроги Альп из стен их обители. Озерную гладь на картине можно было при желании принять за один из заливов озера Комо, которое и в самом деле остается по левую руку, когда глядишь из Бергамо на север. Все это было чудесным случайным совпадением: работая над картиной, Джованни не мог знать, куда она вскоре попадет. Написанный им пейзаж — это целый человеческий мир, в котором есть и равнина, и горы, и луг, и рощи, и родник, и большая вода, и замок с башнями, и город с церковью, и люди — сидящие, стоящие, идущие, выехавшие на охоту, плывущие на лодках. Но больше всего здесь неба с беспокойно сверкающим облаком, как бы продолжающим тень от головы Девы Марии, и нежнейшим, тающим в голубизне облачком со стороны Младенца.

В «мадоннах» Джамбеллино главный персонаж всегда Мать, а не Сын. Так и здесь. Ему надо было разместить лицо Девы Марии посередине, а чтобы избежать иератической взаимоотчужденности Марии и Младенца, обратить их друг к другу. Ведь если бы оба они были изображены анфас, то Мария отошла бы на второй план, а Христос, обращенный к зрителю, был бы вынужден его благословлять и таким образом стал бы главным персонажем. У Джованни взгляды Матери и Сына перекрещиваются в некой точке перед ними, так что зритель, не испытывая на себе гипнотическую силу их внушения, может свободно сравнивать их лица. Психологически глубже, сильнее, богаче оказывается задумчивое лицо Матери. Оно так и притягивает внимание к себе.

Чтобы поворот Девы Марии к Младенцу не казался случайным и мимолетным, она развернута к нему всем корпусом. Она вся — забота о нем. Благодаря этому становится естественной и ее поза у парапета: сидя вплотную к нему, ей приходится отвести колени в сторону. Груша своей округлой полнотой и нежностью соперничает с тельцем Младенца. Место для нее выбрано такое, чтобы взгляд зрителя, скользя по длинной прямой складке мафория от головы Марии или продолжая направление короткой жесткой складки у правого края картины, неизбежно попадал на этот сгусток солнечного света и тепла — символ Христовой любви.

Едва ли случайно граница между небом и землей делит пространство за парапетом пополам. Вместе с вертикальной складкой на занавеске она образует крест — предзнаменование Распятия. Хотя головы Девы Марии и Младенца находятся в небесной, а не земной зоне, Джамбеллино позаботился, чтобы зритель не забывал о связи Марии и Христа с землей, с человечеством, ради которого Господь воплотился. Это видно по ширине занавески: она отделяет Марию с Младенцем от неба, не давая ему коснуться их плеч, и в то же время оставляет достаточно места для пейзажа. Выступ мафория у колена Марии увеличивает ее силуэт и защищает Младенца.

Не желая поступиться декоративным достоинством картины, которому всегда угрожает чрезмерно убедительная пространственная иллюзия, Джамбеллино в нескольких местах привел к плоскости формы, принадлежащие разным пространственным слоям. Голова Марии — самая объемная часть картины. Головка Младенца, золотая на золотом фоне, не отрывается от занавеса. Опустив ножки, он, кажется, мог бы встать на парапет — однако ножка, спрятанная под мафорием, уведена в ту же плоскость, в которой соприкасается на груди Младенца его ручонка с рукой Марии. Оттого что выступ мафория справа срезан рамой, кусочек пейзажа под ним кажется приближенным к парапету.

«Мадонна с грушей» так понравилась самому Джамбеллино и венецианским любителям живописи, что стала прототипом многочисленных аналогичных мадонн. Но он был не из тех мастеров своего дела, которые, как Перуджино, готовы были всю жизнь виртуозно варьировать одни и те же удачные приемы. Вскоре появилась «Мадонна с деревцами» — картина, в которой Джованни Беллини, соединив византийскую иконную величавость с выражением сложных мыслей и чувств Девы Марии, создал один из самых проникновенных ее образов в искусстве Возрождения. На мраморном парапете художник, которому было тогда уже около шестидесяти, впервые поставил дату: 1487 год.

Пропорции этой доски такие же, как у «Мадонны с грушей», но силуэт Мадонны занимает здесь больше места. Она сильно возвышается над горизонтом, лицо ее видно немного снизу, положение фигуры почти фронтально. Зазор между корпусом и парапетом невелик, поэтому ясно, что Мадонна стоит выпрямившись во весь рост. Абрис мафория на ее голове таков, что если бы зрителю, не видевшему картину, был дан только этот абрис и было бы предложено самому врисовать в него лицо Мадонны, то, всего вероятнее, он представил бы ее лицо анфас. Эти особенности придают образу Девы Марии важность, надменность, надмирную возвышенность. Полоски неба и земли по сторонам занавески трудно назвать пейзажем: подробностей земной жизни, какими изобиловала «Мадонна с грушей», здесь нет. Скорее, это бордюры, украшающие парчовое полотнище, которым Джамбеллино придал орнаментальный вид, протянув в них зыбкие линии тонких высоких стволов, опушенных листвой.

Но все эти черты, приближающие картину к заботливо украшенной иконе, Джамбеллино использует для того, чтобы, создавая у наблюдателя инерцию такого восприятия, одновременно вводить иного рода мотивы, препятствующие первому впечатлению. Самое неожиданное для всякого, кому знакома традиция изображения мадонн, — это не поддающееся простому объяснению поведение Марии. Как ни странно, она здесь отстраняется от своего Младенца: всем корпусом чуть подавшись вправо, она, вопреки симметричному абрису мафория, наклонила голову и слегка повернула лицо к правому краю картины. Но это движение завершается брошенным искоса, как бы исподтишка, быстрым пристальным взглядом на Младенца. Взгляд этот таков, словно Мария пытается посмотреть на своего сына чужими глазами, не вполне понимая его, но именно потому с тем большей гордостью. Эта гордость им как недостижимо высшим существом выражена вертикалью ее прекрасной шеи и восходящим по ней сверкающим потоком полупрозрачных складок платка — метафорой чувств, теснящихся в ее груди и скрываемых непроницаемо-надменным лицом. В положении корпуса Марии, в сильно круглящейся складке ее правого рукава еще не замерло ее порывистое движение, словно она, поспешив подхватить его, не осмелилась дать волю чувствам, не решилась прильнуть к нему, будто ее ласка могла бы оказаться слишком бурной.

Джованни Беллини. Мадонна с деревцами. 1487

Сложность обуревающих ее чувств воспринимается особенно остро благодаря младенческой безучастности Христа. Он стоит столбиком, словно не замечая Марию, спокойный и задумчивый, и его бессознательная подвижность выражена лишь слегка пританцовывающим движением стоп, которому вторят молодые трогательные деревца: чуть выше — чуть ниже. Единственный знак того, что он все-таки благодарен ей, — это как бы бессознательное прикосновение его пальчиков к пальцам Марии. Кажется, что если здесь Мать и ее Сын все-таки вместе, то лишь благодаря неиссякаемой силе материнской любви. Такими сложными, но жизненно убедительными, многим матерям знакомыми эмоциями никто до Джамбеллино не наделял Мадонну.

Самая загадочная картина Джованни Беллини — «Священная аллегория», созданная около 1500 года. Возможно, это та самая доска, которую Джамбеллино, не любивший работать по чужим указаниям, написал по своему усмотрению для знаменитой меценатки — мантуанской маркизы Изабеллы д’Эсте, заказавшей ему «Рождество»[863].

Изображена венецианская терраса, выстланная разноцветными мраморными плитами, с дверью, открытой на берег реки или озера. На противоположном берегу скалистые горы, крохотный городок, дальше — замок. В темнеющем водном зеркале местами угадываются смутные отражения скал, построек, фигур. Небо наполовину затянуто мягкими облаками. На террасе на мраморном троне сидит женщина, темно-синий плащ и красное платье которой наводят на мысль о Деве Марии. Голова ее опущена, руки сложены в молитве. Слева от нее — склонившая голову женщина в золотом венце. Справа, ближе к зрителю, — другая женщина, высокая и стройная, застыла в воздухе, не касаясь пола террасы. За мраморной балюстрадой два старца. Похожий на св. Павла грозит мечом удаляющемуся человеку в халате и тюрбане. Другой, похожий на св. Петра или св. Иосифа, творит молитву, склонив лицо с опущенными глазами к младенцам, играющим вокруг апельсинового дерева, растущего в большой красивой вазе. Один из них обхватил ствол, как бы желая его потрясти, двое других собирают упавшие на мрамор золотистые плоды и отдают их четвертому, сидящему на подушке. Если это младенец Христос, то именно к нему обращена молитва Девы Марии[864]. Правее стоят св. Иов с молитвенно сложенными руками и пронзенный стрелами св. Себастьян. Между ближним и дальним берегами в озеро вклинивается мыс. У самой воды, в пещере, пастух, рядом козы и овцы. От высящегося на берегу креста, огражденного каменной стенкой и плетнем, спускается по вырубленным в скале ступенькам отшельник (Антоний Великий?). В тени под обрывом его ждет кентавр, чье отражение хорошо видно в воде. Вдали женщина беседует со стариком, по дороге кто-то гонит осла, человек идет с посохом через плечо.

Джованни Беллини. Священная аллегория. Ок. 1500

Терраса выглядит на фоне пейзажа идеалом абстрактного стереометрического совершенства, но и пейзаж ясен в своем строении. Линия ближнего берега натянута как струна. Вода гладка и тверда, как лед. Гряды скал с их прямыми острыми ребрами и нависающими карнизами, с квадратной пещерой и каменной лестницей, словно высеченные по чьему-то разумному плану, подобны руинам древнего, заброшенного скального селения. Городок на дальнем берегу составлен из каменных кубиков. Если единственная видимая там дверь — вход в часовню, которому положено быть с западной стороны, то солнце светит в этой картине с севера, где его в действительности не может быть. Следовательно, свет этот, как бывает в картинах старых нидерландцев, не натуральный, а сверхъестественный — свет божественный, замаскированный под свет дня[865]. В ровном свете вечности, дробящемся множеством золотисто-охристых граней или вдруг исчезающем в почти черных тенях, все делается кристаллическим, все оказывается равнодоступным для глаз, как бы далеко ни находился предмет. Сколь ни искусен был Джамбеллино в линейной и в цветовой перспективе, все-таки этот плотно написанный пейзаж легко представить, по аналогии с полом террасы, как каменную мозаику, поставленную на линии ближнего берега вертикально, как задник за сценой. Абстрактной конструкции террасы художник придал магическую достоверность, а вот пейзаж изобразил, почему-то не стремясь к такой иллюзии. Все эти странности придают картине завораживающую силу, притупляют чувство времени, погружают в бездеятельное созерцание, препятствуют попыткам ума уяснить и без того сложный замысел произведения[866].

В городке под увенчанной замком горой незаметно течет обыкновенная жизнь. Судя по тому, что на мысе отшельников (пастух, кентавр, старец) находится могила с крестом, а на ближнем берегу видно несколько засохших прутиков, границей между средним и ближним планами является смерть. Ближний берег — «тот свет». Путь сюда с берега жизни лежит через кладбище.

Линия золотого сечения (по принципу которого выстроена композиция картины), проходящая между повернувшимися спиной друг к другу старцами, стоящими за балюстрадой, делит видение загробного мира на две части, в каждой из которых своя мизансцена, свой сюжет. В левой части трон под пышным балдахином и балюстрада напоминают обстановку суда над св. Иаковом во фреске Мантеньи в Падуе. Похоже, что и в картине Джамбеллино решается чья-то участь. На роль подсудимой может претендовать только статная блондинка в белом саване под черным покрывалом, застывшая в воздухе наподобие ожившего изваяния покойницы. Венценосная особа по другую сторону трона — может быть, Справедливость, компетентно и беспристрастно свидетельствующая об умершей. Центр правой части — деревце, стоящее на пересечении осей террасы. Вокруг него простор и покой. Апельсиновое дерево — символ рая, не случайно апельсин в руках у сидящего на подушке Младенца приходится точно на среднюю ось картины. Вкусить райского блаженства дано лишь невинным. О трудности его обретения напоминают многострадальный Иов, сподобившийся блаженства после тягчайших испытаний, и мученик Себастьян. Не изображено ли в «Аллегории» Джамбеллино заступничество Девы Марии перед Христом, в присутствии Справедливости, за некую рабу Господню?[867] Но кого может ждать подобное разбирательство? Не тех, кто толпой входит в рай в Судный день. Остаются те, чьи души могут удостоиться райского блаженства, лишь пройдя через муки чистилища.

Помимо множества «мадонн» для частных лиц, Джованни Беллини создал ряд больших алтарных картин типа «священное собеседование». Самая совершенная из них — «Мадонна с Младенцем и святыми» — написана в 1505 году для небольшой венецианской церкви Сан-Дзаккария, над алтарем которой она находится и поныне. Огромная картина, архитектура которой соразмерна интерьеру церкви, создает полную иллюзию проема в стене с выходом под пристроенную снаружи экседру, открывающуюся в идиллический весенний пейзаж. Этот прием аналогичен принятому в венецианской живописи обычаю изображать мадонн на фоне драгоценной занавески, спущенной с небес, с той разницей, что небольшие картины не дают повода сравнивать их пейзаж с реальным окружением вне стен церкви. Заметнее родство примененного Джамбеллино приема с идеей, осуществленной Мантеньей в камере дельи Спози. Но если написанный Андреа пейзаж, вполне совместимый с видами из окон на окрестности мантуанского замка, убеждает наблюдателя в своей достоверности, то Джамбеллино в алтарном образе Сан-Дзаккария, напротив, решительно настаивает на мистическом характере своего вроде бы земного пейзажа: ведь на самом деле в проеме в стене церкви могла бы быть видна только плотная венецианская каменная застройка. Остается признать, что «священное собеседование» происходит у Джамбеллино в метафизическом сакральном пространстве. В этой картине есть персонаж из традиционных венецианских «мадонн»: занавеску в них зачастую поддерживают ангелы — и вот теперь один из них, освобожденный от этой обязанности, примостился у подножия трона, чтобы исполнить протяжную мелодию на виоле да браччо.

Джованни Беллини. Алтарь Сан-Дзаккария. 1505

Что изумляет при первом взгляде на эту картину еще до того, как успеваешь вникнуть в ее сюжет, — это чудесное слияние теплого золотистого воздуха церковного интерьера, поднимающегося к тающим в мягкой тени сводам, с прохладным влажным перламутровым воздухом пасмурного дня, спускающимся к земле в просветах между реальными и мнимыми пилястрами. Из смешения потоков земного и небесного воздуха образуется ласкающее глаз розоватое мерцание. Окутывая всю картину, оно сгущается до пульсирующего красного сияния в одеждах Девы Марии и св. Иеронима[868] и определяет собой сердечную, интимно-родственную интонацию этого заупокойного образа, написанного в память о Пьетро Каппелло, представителе одной из самых родовитых патрицианских семей Венеции[869]. Создать настроение одним только состоянием воздушной среды — такого еще не знала в то время европейская живопись. Неудивительно, что по прошествии многих лет, в середине XVII века, Карло Ридольфи в «Чудесах искусства, или Жизнеописании наиболее знаменитых художников Венеции» писал, что эта картина издавна «считалась одним из самых прекрасных и изысканных произведений» Джамбеллино[870].

Джованни Беллини. Обнаженная перед зеркалом. 1515

Дева Мария, не превышая ростом великомучениц Екатерину и Лючию, возвышается только благодаря высоте трона. Лицо ее печально. Она словно забыла о том, что к ней устремлены взоры уповающих на ее защиту и покровительство прихожан, которых она может обнадежить, осчастливить малейшим проявлением внимания к ним. Ее отрешенность объясняется тем, что ею владеет мысль о Младенце. Машинально она подставила руку под его притопывающую ножку, а он, кротко совершая крестное знамение, не отпускает ее безымянный палец. Печаль Мадонны зритель, сам того не замечая, переносит на Пьетро Каппелло.

Чтобы ступени трона не резали глаза, они прикрыты сверху одеждами Марии, а на нижней примостился музицирующий ангел. Позой и положением рук он перекликается с Марией. Его взгляд, единственный обращенный из картины к зрителю[871], призывает прислушаться к мелодии, подобающей настроению Марии. Но печаль преодолевается восходящими потоками складок: коричневый плащ св. Петра, золотисто-желтый — ангела, зеленый — св. Лючии. Прекраснейший из них, голубой мафорий Марии, поднимается выше всех, к стопам Младенца. Взоры Марии и Младенца обращены навстречу ему, словно завороженные его бурной красотой. Завершающее созвучие — красно-белое одеяние св. Иеронима. Всецело уйдя в Библию, он обретает утешение, какого нет еще у св. Петра, сосредоточенного на своей миссии привратника рая.

Закончив алтарь Сан-Дзаккария, старый Джамбеллино не знал, что открыл в венецианской живописи эпоху Высокого Возрождения, которая окажется в его родном городе гораздо более длительной, чем во Флоренции и в Риме.

Через несколько дней после визита Джамбеллино к Дюреру в дневнике одного почтенного венецианца появилась запись о смерти Джентиле Беллини с примечанием: «Остался его брат Дзуан Белин, самый превосходный живописец Италии»[872]. Джамбеллино пережил Джентиле на десять лет, даже в самые последние свои годы не утрачивая свежести письма, чему примером может служить «Обнаженная перед зеркалом» 1515 года. Быть может, именно эту картину имел в виду Вазари, упомянув о том, что ‹‹Джованни написал для мессера Пьетро Бембо перед отъездом того к папе Льву X портрет одной его возлюбленной столь живо, что, подобно тому как Симон-сиенец заслужил себе прославление от первого флорентийского Петрарки, так и Джованни — от второго венецианского Петрарки в его стихах, как, например, в сонете:

О, образ мой небесный и столь чистый…››[873].

«Симон-сиенец» — Симоне Мартини, а «венецианский Петрарка» — Пьетро Бембо, венецианский патриций, историк, автор знаменитых, посвященных Лукреции Борджа «Азоланских бесед» — диалогов на итальянском языке в прозе и стихах, родоначальник поэзии петраркизма, культивировавший стиль Петрарки и гамму его любовных чувств, дополняя ее неоплатоническими идеями[874]. Лукреция, герцогиня Феррары, была предметом стилизованной страсти Пьетро, ближайшего ее друга. Их пылкая переписка вводила в искушение историков, незнакомых с особенностями неоплатонического лексикона, считать их любовниками[875]. Вазари подметил сходство поэтических отзывов Петрарки и Бембо: первого — на портрет Лауры работы Симоне Мартини, второго — на упомянутый портрет работы Джамбеллино. Заманчиво увидеть в «Обнаженной перед зеркалом» идеализированный портрет, вернее, аллегорическую картину, изображающую Лукрецию Борджа как «новую Лауру» или как неоплатоническую Афродиту Уранию — «мировую душу», эманацию божественной красоты.

В отличие от своего брата Джентиле и шурина Андреа Мантеньи, каждый из которых по-своему был до конца жизни верен однажды найденной манере, Джамбеллино на протяжении шестидесятилетнего творческого пути не утрачивал способности искать и находить оригинальные и убедительные решения самых современных задач живописи. Не порывая при этом с традицией (в чем его отличие от другого великого новатора — Донателло), он непрерывно переплавлял все ее возможности в новое качество[876]. В его картинах венецианская живопись прошла огромный путь от первых неловких, скованных шагов, какие она делала без опоры на византийские каноны, до той степени индивидуальной творческой свободы, человечности, развития художественного вкуса, когда на смену старому Джамбеллино смогли прийти его гениальные ученики Джорджоне и Тициан[877]. Как это ни удивительно, но творчество Джованни Беллини — единственное звено, которым Тициан, работавший над своими последними вещами на закате Возрождения, отделен от зачинателя венецианского ренессансного искусства Якопо Беллини, начинавшего когда-то учеником Джентиле да Фабриано.

Урбанистическая лирика

«Жил-был в Бретани христианнейший король по имени Нотус, или Маурус, и была у него дочь по имени Урсула, столь добродетельная, мудрая и прекрасная, что слава о ней распространилась повсюду»[878] — так начинается в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского печальная история паломничества и гибели св. Урсулы и одиннадцати тысяч дев. В ответ на сватовство Эрея, сына языческого короля Англии, Урсула выставляет условие: она выйдет замуж, если жених примет крещение и снарядит ее в паломничество в Рим вместе с десятью компаньонками, причем каждая из них возьмет с собой по тысяче дев. Жених вместе с девушками отправляется в Рим, чтобы принять крещение от папы. Они плывут вверх по Рейну, с высадкой в Кёльне, а от Базеля продолжают путь через Альпы. В Риме папа Кириак крестит Эрея, благословляет их всех и вместе с кардиналами сопровождает на обратном пути. Кёльн оказывается осажден гуннами. Они убивают Эрея и после безуспешной попытки овладеть спутницами Урсулы умерщвляют их, как и Святых Отцов, на глазах у осажденных, хладнокровно наблюдающих из-за стен города. Урсулу, отказавшуюся стать женой Аттилы, расстреливают его лучники.

В 1488 году венецианское братство Св. Урсулы заказало молодому художнику Витторе Карпаччо цикл картин на эту тему для украшения оратория Св. Урсулы при монастыре Санти-Джованни-э-Паоло. Возможно, столь ответственный заказ малоизвестный живописец получил благодаря покровительству братьев Беллини, тесно связанных с влиятельной патрицианской семьей Лоредан, состоявшей в этом братстве[879]. Работа была завершена во второй половине 1490-х годов. Витторе написал восемь «историй» (высотой 2,8 метра и шириной от 2,5 до 6 метров) и алтарный образ «Апофеоз св. Урсулы».

В оратории размером примерно 17×7 метров «истории» разместили фризом на высоте около двух метров, отделив их одну от другой пилястрами, наподобие «историй» Сикстинской капеллы. Повествование начиналось от алтаря, располагавшегося на торцовой стене. По правую руку, если стоять лицом к алтарю, находились три «истории»: «Приезд английских послов к королю Бретани», «Отъезд английских послов» и «Возвращение послов в Англию». Стену напротив алтаря занимала самая большая «история» — «Прощание с родителями и отъезд нареченных». Далее, по левую руку, следовали еще четыре «истории»: «Встреча паломников с Кириаком», «Сон св. Урсулы», «Прибытие в Кёльн» и, наконец, «Мученичество св. Урсулы»[880].

Как раз в то время, когда Витторе Карпаччо раздумывал над своей темой, далеко на севере, в Брюгге, Ганс Мемлинг украсил циклом маленьких картин раку св. Урсулы. Нидерландский мастер начал с высадки паломниц в Кёльне по пути в Рим, показав в этой картинке и сон Урсулы, в котором ангел предсказал ей мученический конец. Для Мемлинга смысл повести заключался в самоотверженном религиозном порыве Урсулы: ради того чтобы поклониться святыням Рима и получить причастие от папы, она, подобно раннехристианским мученикам за веру, бесстрашно идет навстречу смерти. Желая создать картину длительного путешествия и быть точным в описании паломнического маршрута, Мемлинг дважды — на пути паломниц в Рим и обратно — показал Базель.

Карпаччо же две из трех стен оратория занял событиями, предшествовавшими паломничеству. Этот затянувшийся пролог, написанный позднее «историй» левой стены, воскрешает к жизни самую недостоверную часть легенды, которую Мемлинг вовсе не удостоил вниманием. Ведь Маурус и Эрей — фигуры мифические, в отличие от папы Кириака (Сириция); в каких именно местах по ту и другую сторону Ла-Манша находились резиденции бретонского и британского королей, у Иакова Ворагинского не узнать, тогда как Кёльн и Базель — действительно важные вехи на пути пилигримов в Рим и обратно.

Сказка о сватовстве Эрея дала Карпаччо повод порадовать соотечественников столь любезными их сердцам картинами венецианской жизни. Хотя, в отличие от Джентиле Беллини, он и не показал конкретных достопримечательностей родного города, зато так мастерски включил действие в декорации, построенные из подлинных архитектурных мотивов Пьетро Ломбардо[881], что все в этих зеленоватых, точно видимых сквозь морскую воду картинах[882] так и дышит атмосферой и ритмом жизни «царицы лагун».

Только переведя взгляд на левую стену, зритель расставался наконец с Венецией, чтобы вдруг увидеть Урсулу с женихом и спутницами уже в Риме, сподобившимися благословения папы. Растягивать размеренную длительность путешествия — не в стиле Витторе. Чем дольше медлил он перед отплытием дев, тем быстрее, без остановки в Базеле, спешит к их гибели. От заключительной сцены Рим отделен у него только вещим сном Урсулы и картиной прибытия в Кёльн.

Витторе Карпаччо. Сон св. Урсулы. 1495

Витторе Карпаччо. Приезд английских послов к королю Бретани. Вторая половина 1490-х

Живопись Витторе так полно ответила ожиданиям заказчиков, что он стал самым популярным живописцем венецианских скуол. По его «историям» можно составить вернейшее представление если не о самой Венеции, то о том, какими венецианцы хотели себя видеть.

Зачин «Истории св. Урсулы» — «Приезд английских послов к королю Бретани» — написан во второй половине 1490-х годов. Бо́льшую часть занимает картина приема послов; справа на возвышении открыта дверь в комнату, где отец Урсулы выслушивает ее условия. Сразу напрашивается сравнение двух амплуа короля — официального и семейного. На аудиенции он, показанный почти в профиль, непроницаем, сидит прямо, словно аршин проглотив, и берет английскую грамоту, даже не удостоив посла взглядом. В опочивальне своей дочери он облокотился, пригорюнившись, и зритель сразу видит, как лестно было ему выслушать привезенное англичанами предложение там, за стеной, означающей небольшой промежуток времени.

Прием происходит в лоджии, широко открытой на город и гавань: власть одинаково охотно демонстрирует себя как подданным, так и всем тем, кто когда-либо обратится во времена короля Мауруса из будущего. Карпаччо проявляет характерную для венецианцев способность воспринимать события под знаком истории. Впрочем, местопребывание творцов истории не сливается вполне ни с пространством зрителя, от которого лоджия отделена узким каналом, ни с городской эспланадой — там граница обозначена уступом и перилами, так что пройти к королю можно только слева, миновав великолепную гулкую аркаду и свернув на длинный церемониальный путь к трону. Во всей итальянской живописи XV века не найти такого изощренного понимания придворного этикета. Чем выше поднимаются послы по ступеням к трону, тем ниже склоняются перед Его Величеством. Те, что оказались в проемах арок, ведущих к трону, застыли, подобострастно пожирая короля глазами. Какой контраст со скучающими минами бретонских вельмож! Только один из них выслушивает послов с благосклонным вниманием.

На ближнем берегу кое-где пробиваются сухонькие былинки, а из-под лоджии открывается своего рода «аллегория доброго правления» — вид богатого и красивого приморского города, в котором есть и огражденный сад с плотной сочной зеленью. Витторе опять предлагает сравнивать: в мире зрителя создания рук человеческих не защищены от непредусмотренного воздействия природы; там же, где правит король Маурус, неукоснительно соблюдается порядок, установленный человеческой волей. В это упорядоченное бытие английское посольство вторгается как толчок, приложенный со стороны к телу, сохранявшему до этого равномерное прямолинейное движение. Траектория движения изменится.

Из опочивальни Урсулы нет выхода в лоджию. Но с пространством зрителя она гостеприимно связана лестницей, перекинутой через канал. На ступеньке сидит, задумчиво глядя перед собой, горбунья-нянька с клюкой. Благодаря этой посреднице, вошедшей в картину, чтобы отдохнуть в уголке, семейная сторона истории Урсулы становится зрителю близкой, как собственная жизнь. На парадной набережной нет ни одной женской фигуры, а во внутреннем покое дворца король оказывается в окружении дочери, ее нянюшки и Девы Марии, глядящей на него с иконы. Кто из деятелей братства не жил этой двойной жизнью — в сфере государственных или общественных интересов и расчетов и в уютном женском мирке?

Если кто и провидит здесь несчастье — так это погруженная в раздумье няня. Лицом на нее похож молодой человек, стоящий, повернув голову точно в таком же ракурсе, по ту сторону лоджии под флагштоком, к которому сведены линии перспективы. Как раз под этим человеком, напоминающим портрет Карпаччо, гравированный во втором издании «Жизнеописаний» Вазари, находится картеллино с надписью: «Витторе Карпаччо, венецианец, сделал». Вероятно, перед нами автопортрет художника. В таком случае в образе няни Витторе изобразил свою мать. Этим мотивом он усиливал и без того ощутимую личную, лирическую интонацию, с какой повествовал об истории, случившейся в одном благородном и богатом венецианском семействе, то бишь в частной жизни бретонского королевского дома.

На фоне суеты в лоджии выделяется группа молодых щеголей, которым будто бы и дела нет до всего происходящего у них за спиной. Их праздная рассеянность ассоциируется скорее с вольным простором лагуны, нежели с церемониальностью приема. Недаром там, где они стоят, Витторе удвоил ширину проема лоджии, открыв прелестный кадр: гондола, тихо скользящая по сонной голубой глади лагуны, нежно-малиновое трико гребца и такая же куртка пассажира, их длинные золотистые волосы, розовые кирпичные стены вдали и белый тугой накренившийся парус. Впрочем, гондола держит курс на колокольню, а отсюда, из лоджии, взор молодого денди с ниспадающей на плечи золотой гривой когда-то был обращен прямо на «Апофеоз св. Урсулы», располагавшийся на смежной стене оратория. Прижатая к сердцу рука и склоненная голова — знаки того, что венецианская вальяжность не исключает благочестия.

Почти незаметный жест человека в красном, стоящего ближе всех к зрителю в левом углу картины (вероятно, ему был поручен надзор за исполнением цикла)[883], еще раз связывает начало легенды о св. Урсуле с ее апофеозом. Все, чему надлежит произойти далее, истолковано как действие божественного провидения, ведущего участников «истории» к апофеозу св. Урсулы. Поскольку же Витторе погрузил легенду в венецианскую жизнь, этот жест укреплял посетителей оратория в их надежде на неизменное покровительство святой девы.

Считается, что около 1492 года Карпаччо мог побывать в Риме и видеть фрески Сикстинской капеллы — в частности, «Передачу ключей апостолу Петру» Перуджино[884]. Достаточно мельком представить картину Витторе рядом с этим образцовым произведением среднеитальянской живописи, чтобы на фоне сходства увидеть разницу. Венецианский живописец не побоялся опустить точку зрения так, что фигурки дальнего плана вклинились между теми, кто находится впереди, а эти последние немного заслоняют своими головами основания расположенных вдали построек. Левее и правее флагштока, близ фокуса перспективы, появились фигуры среднего плана. Здесь же бросил якорь корабль англичан. За его корпусом через секунду скроется парусная лодка, и тогда за ней откроется пустой морской горизонт — оттуда прибыло посольство. Былинки внизу принадлежат не воображаемому пространству картины, а ближайшему окружению зрителя. Витторе связывает самое близкое с самым далеким не геометрически, как делал это Пьетро, а с помощью цепочки будто бы случайных и мимолетных конкретных мотивов, имитирующих подлинные жизненные впечатления. Его картина заставляет зрителя, не стоя на месте, расхаживать вдоль берега канала, то есть непроизвольно подражать поведению дальних фигурок и тем самым отождествлять себя с жителями изображенного города.

Смешно было бы требовать от Перуджино, изображавшего мистическое событие в виртуальном пространстве, столь же активного вовлечения зрителя в «историю», как в изображаемых Карпаччо эпизодах житийной легенды, или, напротив, упрекать Карпаччо в недостаточном отмежевании давнишних легендарных событий от венецианской современности. Каждый из них превосходно справился со своей задачей. Но Перуджино и сцены из жизни св. Бернардина писал в таком же стиле, как «Передачу ключей апостолу Петру», а Карпаччо, в свою очередь, тоже не изменил манеру, когда от жития св. Урсулы перешел к изображению ее апофеоза. Поэтому сопоставление «Приезда послов» Карпаччо с сикстинской фреской Перуджино имеет-таки смысл, если хочешь ясно увидеть то новое, что привнесла в искусство Кватроченто венецианская живопись.

У Перуджино событие происходит словно бы в безвоздушном пространстве, в котором живому человеку было бы нечем дышать. У Карпаччо же все окутано солнечной и влажной атмосферой южного приморского города. Какими резкими кажутся грани одежд перуджиновских апостолов! Рядом с персонажами венецианского мастера их фигуры напоминают раскрашенные скульптуры, тогда как Карпаччо показывает не строение взятых по отдельности фигур и предметов, а то, как они выглядят в условиях определенного освещения. Он добился ощущения подлинности и цельности изображенного мира, глубоко продумав дозировку цвета на плоскости картины и позаботившись о падающих тенях[885], подчеркивающих взаимосвязь всех явлений жизни: об этом свидетельствуют и полоски тени от ограды портика, и тени на обивке за спиной бретонских вельмож, и тень, без которой было бы почти невозможно увидеть отворенную дверь опочивальни Урсулы.

В той или иной степени живописные эффекты, какими блистательно владел Карпаччо, были предвосхищены в знакомых ему произведениях старых нидерландских мастеров и соотечественников — Пьеро делла Франческа, Антонелло да Мессина, Джованни Беллини. Но есть в его искусстве одна сугубо личная особенность — пристальное внимание ко всевозможным социальным амплуа, в каких выступают люди в различных жизненных положениях. Витторе подхватил и разработал эту тему, впервые затронутую Джентиле Беллини, передавшим различное отношение публики к процессии на площади Сан-Марко. До «Истории св. Урсулы» никогда еще в европейской живописи событие не представало так отчетливо дифференцированным на официальную и частную, праздничную и обыденную, светскую и благочестивую, деятельную и досужую манеры поведения. Такое внимание к стилю жизни других людей обещало, что вскоре венецианцы и на самих себя научатся смотреть со стороны, четко разделяя различные сферы своей жизни. Сформируется необходимая предпосылка для возникновения культуры частной жизни, без которой не возник бы спрос на новый вид живописи — на камерную станковую картину.

Библиография

Составляя настоящую библиографию, автор исходил из предположения, что у читателя может возникнуть потребность в углубленном изучении искусства Италии XIV–XV веков. Не претендуя ни на всесторонний охват темы, ни на библиографическую полноту в каждом из разделов, автор выбирал из необъятной литературы о Возрождении труды наиболее авторитетных ученых, появившиеся или переизданные главным образом в течение последних двадцати — тридцати лет. Обратившись к ним, читатель составит представление как о современном состоянии, так и об историографии того или иного вопроса.

ИСТОЧНИКИ И ДОКУМЕНТЫ

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи // Альберти Л.-Б. Десять книг о зодчестве: В 2 т. М., 1935. Т. 2.

Большая легенда (Житие св. Франциска Ассизского), составленная св. Бонавентурой из Баньореджо // Истоки францисканства. Assisi, 1996.

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих: В 5 т. М., 1993–1994. Т. 1–3.

Гиберти Л. Commentarii. М., 1938.

Инфессура С., Бурхард И. Дневники. М., 1939.

Макьявелли Н. История Флоренции. М., 1987.

Мастера искусства об искусстве: В 7 т. М., 1966. Т. 1, 2.

Памятники мировой эстетической мысли: В 5 т. Т. 1: Античность. Средние века. Возрождение. М., 1962.

Протоевангелие Иакова (История Иакова о рождении Марии) // Апокрифы древних христиан. СПб., 1992.

Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век). М., 1985.

Филипп де Коммин. Мемуары. М., 1986.

Челлини Б. Жизнь Бенвенуто Челлини. СПб., 1998.

Ченнини Ч. Книга об искусстве, или Трактат о живописи. Практическое руководство. СПб., 2008.

Эстетика Ренессанса: В 2 т. М., 1981.

СПРАВОЧНИКИ, ЭНЦИКЛОПЕДИИ

Холл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. М., 1996.

Христианство. Энциклопедический словарь: В 3 т. М., 1993–1995.

Эстон М. Ренессанс. М., 1997.

Encyclopaedia of World Art: In 17 vols. New York, 1959–1987.

Sachs H., Badstübner E., Neumann H. Christliche Ikonographie in Stichworten. Leipzig, 1980.

The Dictionary of Art: In 34 vols / Ed. by J. Turner. London; New York, 1996.

The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance / Ed. by J. R. Hale. London, 1992.

ИСТОРИЧЕСКИЙ И ПОЛИТИЧЕСКИЙ ФОН

Буркхардт Я. Культура Италии в эпоху Возрождения. Опыт. М., 2001.

Грановский Т. Н. Лекции по истории Средневековья. М., 1987.

Гуревич А. Я., Харитонович Д. Э. История Средних веков. М., 1995.

Дажина В. Д. Портретная иконография Медичи: от республики к монархии // Культура Возрождения и власть. М., 1999.

Опыт тысячелетия. Средние века и эпоха Возрождения: быт, нравы, идеалы. М., 1996.

Тэн И. Философия искусства. М., 1996.

Хледовски К. Феррарский двор. Глава 5 // Итальянский сборник. От древности до XXI века. № 10. 2007. СПб., 2007.

Art and Politics in Late Medieval and Early Renaissance Italy, 1250–1500 / Ed. by С. M. Rosenberg. London, 1990.

Art and Politics in Renaissance Italy / Ed. by C. Holmes. Oxford, 1993.

Burke P. The Italian Renaissance: Culture and Society in Italy. Cambridge, 1987.

Goldthwaite R. A. The Building of Renaissance Florence. An Economic and Social History. Baltimore; London, 1981.

Goldthwaite R. A. Wealth and the Demand for Art in Italy, 1300–1600. Baltimore, 1993.

Hay D., Law J. Italy in the Age of the Renaissance 1380–1530. London, 1989.

Kristeller P. Renaissance Thought and the Arts. New York, 1980.

The Renaissance in National Context / Eds. by R. Porter, M. Teich. Cambridge, 1992.

Welch E. Art and Society in Italy 1350–1500. Oxford, 1997.

ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ

Аверинцев С. С. Античный риторический идеал и культура Возрождения // Античное наследие в культуре Возрождения. М., 1984.

Алпатов М. В. Художественные проблемы итальянского Возрождения. М., 1976.

Андреев М. Л. Культура Возрождения // История мировой культуры. Наследие Запада. Античность — Средневековье — Возрождение. М., 1998.

Баксандалл М. Живопись и опыт в Италии XV века: введение в социальную историю живописного стиля. М., 2021.

Баткин Л. М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М., 1989.

Баткин Л. М. Итальянское Возрождение. Проблемы и люди. М., 1995.

Бицилли П. М. Место Ренессанса в истории культуры. СПб., 1996.

Вёльфлин Г. Классическое искусство. Введение в изучение итальянского Возрождения. СПб., 1912.

Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. М., 1986.

Гращенков В. Н. О принципах и системе периодизации искусства Возрождения // Типология и периодизация культуры Возрождения. М., 1978.

Данилова И. Е. О категории времени в живописи Средних веков и Раннего Возрождения // Данилова И. Е. «Исполнилась полнота времен…». Размышления об искусстве. Статьи, этюды, заметки. М., 2004.

Данилова И. Е. От Средних веков к Возрождению. Сложение художественной системы картины кватроченто. М., 1975.

История культуры стран Западной Европы в эпоху Возрождения. М., 1999.

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы» в искусстве Запада. М., 1998.

Ренессанс: образ и место в истории культуры. М., 1987.

Соколов М. Мистерия соседства. К метаморфологии искусства Возрождения. М., 1999.

Франкастель П. Фигура и место. Визуальный порядок в эпоху Кватроченто. СПб., 2005.

Шастель А. Искусство и гуманизм во Флоренции времен Лоренцо Великолепного. Очерки об искусстве Ренессанса и неоплатоническом гуманизме. М.; СПб., 2001.

Ackerman J. S. Distance Points: Essays in Theory of Renaissance Art and Architecture. Cambridge, Mass., 1991.

Brown A. The Renaissance. London, 1988.

Burke P. Die Renaissance. Frankfurt am Main, 1997.

Chastel A. The Renaissance: Essays in Interpretation. London, 1982.

Ferguson W. The Renaissance in Historical Thought: Five Centuries of Interpretation. New York, 1970.

Huizinga J. Das Problem der Renaissance. Berlin, 1991.

Klotz H. Der Stil des Neuen. Die europäische Renaissance. Stuttgart, 1997.

Kaufmann T. D. The Mastery of Nature: Aspects of Art, Science, and Humanism in the Renaissance. Princeton, 1993.

Levey M. Early Renaissance. Harmondsworth, 1991.

РАБОТЫ ОБЗОРНОГО ХАРАКТЕРА

Арган Дж. К. История итальянского искусства: В 2 т. Т. 1: Античность. Средние века. Раннее Возрождение. М., 1990.

Бенуа А. История живописи всех времен и народов. СПб., 1912.

Бенуа А. Путеводитель по картинной галерее Императорского Эрмитажа. М., 1997.

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. XIII–XVI века: Курс лекций по истории изобразительного искусства и архитектуры: В 2 т. М., 1977.

Дворжак М. История итальянского искусства в эпоху Возрождения: Курс лекций: В 2 т. Т. 1: XIV и XV столетия. М., 1978.

Дзуффи С. Возрождение. XV век: Кватроченто. М., 2008.

История искусства зарубежных стран. Средние века, Возрождение. М., 1982.

Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения: В 3 т. Т. 1: Искусство Проторенессанса. М., 1956; Т. 2: Искусство треченто. М., 1959; Т. 3: Начало раннего Возрождения в итальянском искусстве. Архитектура. Скульптура. Живопись. Трактаты. М., 1979.

Мартиндейл Э. Готика. М., 2001.

Пешке И. Монументальная живопись эпохи Джотто в Италии. 1280–1400. М., 2003.

Прокопп М. Итальянская живопись XIV века. Будапешт, 1988.

Смирнова И. А. Искусство Италии конца XIII–XV веков. М., 1988.

Смирнова И. А. Монументальная живопись итальянского Возрождения. М., 1987.

Beck J. Н. Italian Renaissance Painting. Köln, 1999.

Bomford D., Dunkerton J., Gordon D., Roy A. Italian Painting before 1400. London, 1989.

Die Kunst der italienischen Renaissance. Architektur, Skulptur, Malerei, Zeichnung / Hrsg. von R. Toman. Köln, 1994.

Hale J. Italian renaissance painting from Masaccio to Titian. Oxford; New York, 1977.

Hall J. History of Ideas and Images in Italian Art. London, 1983.

Hartt F. History of Italian Renaissance Art: Painting, Sculpture, Architecture. London, 1994.

Murray P. and L. The art of the Renaissance. London; New York, 1993.

Olson R. J. M. Italian Renaissance Sculpture. London, 1992.

Pope-Hennessy J. An Introduction to Italian Sculpture: In 2 vols I: Italian Gothic Sculpture. II: Italian Renaissance Sculpture. Oxford, 1986.

Roettgen S. Italian Frescoes. The Early Renaissance. 1400–1470. New York; London; Paris, 1996.

Roettgen S. Italian Frescoes. The Flowering of the Renaissance. 1470–1510. New York; London; Paris, 1996.

Wundram M. Painting of the Renaissance. London; New York, 1997.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ШКОЛЫ

Алпатов М. В. О венецианской живописи треченто и византийской традиции // Алпатов М. В. Этюды по всеобщей истории искусств. М., 1979.

Бернсон Б. Живописцы итальянского Возрождения. М., 1965.

Вайль П. Картины Италии // Вайль П. Слово в пути. М., 2010.

Канева Л., Чекки А., Натали А. Уффици: Путеводитель и каталог картинной галереи / Вступ. ст. Лучано Берти. М., 1997.

Кустодиева Т. К. Сны готики и Ренессанса. Сиенская живопись XIV — первой половины XVI века. Каталог выставки. СПб., 2002.

Лазарев В. Н. Старые итальянские мастера. М., 1972.

Лонги Р. Пятьсот лет существования венецианской живописи // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. М., 1984.

Муратов П. П. Образы Италии. М., 1994.

Никитюк О. Д. Художественные музеи Венеции. М., 1979.

Рёскин Д. Прогулки по Флоренции. Заметки о христианском искусстве для английских путешественников. СПб., 2007.

Смирнова И. А. Цикл росписей в зале Большого Совета Дворца Дожей. К вопросу об историческом месте искусства венецианского треченто // Искусство и культура Италии эпохи Возрождения и Просвещения. М., 1997.

Ames-Lewis F. Drawing in Early Renaissance Florence. New Haven; London, 1981.

Borsook E. The Mural Painters of Tuscany: From Cimabue to Andrea del Sarto. Oxford, 1980.

Brown D. A. et al. Bellini, Giorgione, Tizian and the Renaissance of Venezian Painting. Washington, 2006.

Humfrey P. The Altarpiece in Renaissance Venice. Yale, 1993.

Humfrey P. Painting in Renaissance Venice. Yale, 1995.

Huse N., Wolters W. The Art of Renaissance Venice: Architecture, Sculpture and Painting, 1460–1590. Chicago, 1990.

Lemaître A. J., Lessing E. Florence and the Renaissance. Paris, 1993.

Meiss M. Painting in Florence and Siena after the Black Death. The Arts, Religion, and Society in the Mid-Fourteenth Century. Princeton, 1978.

Os H. van. Sinese Altarpieces 1215–1460: In 2 vols. Groningen. Vol. 1, 1984; vol. 2, 1990.

Paolieri A. Paolo Uccello, Domenico Veneziano, Andrea del Castagno. Firenze, 1991.

ОРГАНИЗАЦИЯ ТРУДА. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ТЕХНИКА

Головин В. П. Мир художника раннего итальянского Возрождения. М., 2003.

Либман М. Я. Художник и его взаимоотношения с городскими властями в эпоху Возрождения // Культура Возрождения и власть. М., 1999.

Романчук А. В. Эмансипация художников в итальянском обществе эпохи позднего Треченто // Итальянский сборник. От древности до XXI века. № 6. 2002. СПб., 2002.

Bomford D., Dunkerton J., Gordon D., Roy A. Art in the Making. Italian Painting before 1400. London, 1989.

Cole B. The Renaissance Artist at Work: From Pisano to Titian. London, 1983.

Gombrich E. H. Neue Entdeckungen an Wandgemälden // Gombrich E. H. Kunst und Kritik. Stuttgart, 1993.

Gregori М., Paolucci A., Luuchinat C. A. Maestri e botteghe. Pittura a Firenze alla fine del Quattrocento. Florence, 1992.

Hall M. Color and Meaning: Practice and Theory in Renaissance Painting. Cambridge, 1992.

Thomas A. The Painters Practice in Renaissance Tuscany. Cambridge, 1995.

Wackernagel M. The World of the Florentine Renaissance Artist. Projects and Patrons, Workshop and Art Market. Princeton, 1981.

ПАТРОНАЖ

Cole A. Virtue and Magnificence: Art of the Italian Renaissance Courts. London, 1995.

Israëls M. Sassetta, Fra Angelico and their patrons S. Domenico, Cortona // The Burlington Magazine, 145 (2003).

Kempers B. Painting, Power and Patronage. The Rise of the Professional Artist in Renaissance Italy. London, 1992.

Patronage, Art and Society in Renaissance Italy / Ed. by F. W. Kent, P. Simons, J. C. Eade. Oxford, 1987.

Patronage in the Renaissance / Eds. by G. Lytle, S. Orgel. Princeton, 1981.

Warnke M. The court Artist. On the Ancestry of the modern Artist. Cambridge. 1993.

ДРУГИЕ СПЕЦИАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ

Алпатов М. В. История и легенда в живописи итальянского Возрождения // Алпатов М. В. Этюды по истории западноевропейского искусства. М., 1963.

Базен Ж. История истории искусства от Вазари до наших дней. М., 1995.

Бёрк П. Язык и идентичность в Италии начала Нового времени // Новое литературное обозрение. 1999. № 2 (36).

Варбург А. Великое переселение образов. Исследование по истории и психологии возрождения Античности. СПб., 2008.

Виолле-ле-Дюк Э. Э. Жизнь и развлечения в Средние века. СПб., 1997.

Виппер Б. Проблема и развитие натюрморта. (Жизнь вещей). Казань. 1922.

Гилберт К., Кун Г. История эстетики. М., 1960.

Головин В. П. Образ художника в новеллах итальянского Возрождения: Опыт анализа социальной психологии // Вопросы искусствознания. VIII (1/96).

Головин В. П. Скульптура и живопись итальянского Возрождения. Влияния и взаимосвязь. М., 1985.

Гомбрих Э. Г. Амбивалентность классической традиции: психология культуры Аби Варбурга // Новое литературное обозрение. 1999. № 5 (39).

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи раннего Возрождения: В 2 т. М., 1996.

Гращенков В. Н. Флорентийская монументальная живопись раннего Возрождения и театр // Советское искусствознание 21. М., 1986.

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. Раннее Возрождение. М., 1970.

Данилова И. Е. Мир внутри и вне стен. Интерьер и пейзаж в европейской живописи XV–XX веков. М., 1999.

Данилова И. Е. Об интерпретации архитектуры в рельефах Гиберти и Донателло // Данилова И. Е. «Исполнилась полнота времен…». Размышления об искусстве. Статьи, этюды, заметки. М., 2004.

Данилова И. Е. Тема природы в итальянской живописи Кватроченто // Данилова И. Е. «Исполнилась полнота времен…». Размышления об искусстве. Статьи, этюды, заметки. М., 2004.

Дживелегов А. К. Творцы итальянского Возрождения: В 2 кн. М., 1998. Кн. 1.

Жебар Э. Мистическая Италия. Томск, 1997.

Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб., 1997.

Козлова С. И. Образ «Ада» Данте в трактовке итальянских художников XIV в. // Культура и искусство западноевропейского Средневековья. М., 1981.

Кудрявцев О. Ф. Меценатство как политика и как призвание: Козимо Медичи и флорентийская Платоновская академия // Культура Возрождения и власть. М., 1999.

Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978.

Никогосян М. Н. Копии с античных произведений искусства в итальянском рисунке первой половины XV в. // Античное наследие в культуре Возрождения. М., 1984.

Панофски Э. Idea. К истории понятия в теориях искусства от античности до классицизма. СПб., 1999.

Панофский Э. Смысл и толкование изобразительного искусства. СПб., 1999.

Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней: В 3 т. Т. 2: Средневековье (от Библейского послания до Макиавелли). СПб., 1995.

Ренессанс. Барокко. Классицизм. Проблема стилей в западноевропейском искусстве. М., 1966.

Рыков А. В. К вопросу об историческом значении искусства Кватроченто (Боттичелли и Мантенья) // Искусствознание 2010. № 3–4.

Синюков В. Д. Тема «Триумфа смерти». К вопросу о соотношении символа и аллегории в искусстве позднего европейского Средневековья и итальянского треченто // Искусство и культура Италии эпохи Возрождения и Просвещения. М., 1997.

Сонина Т. В. Портрет и образ Данте в искусстве Флоренции XIV–XV веков // Итальянский сборник. От древности до XXI века. № 6. 2002. СПб., 2002.

Тарасова М. С. К вопросу о системе праздничного убранства итальянского палаццо // Искусство и культура Италии эпохи Возрождения и Просвещения. М., 1997.

Тарасова М. С. «Этот дворец, полный чудес». Резиденция ренессансного нобиля в восприятии современников // Культура Возрождения и власть. М., 1999.

Февр Л. Как Жюль Мишле открыл Возрождение / Февр Л. Бои за историю. М., 1991.

Фойгт Г. Возрождение классической древности, или Первый век гуманизма: В 2 т. М., 1884–1885.

The Altarpiece in the Renaissance / Ed. by P. Humfrey, M. Kemp. Cambridge, 1990.

Andrews L. Story and Space in Renaissance Art. The Rebirth of Continuous Narrative. Cambridge, 1998.

Barkan L. Unearthing the Past: Archeology and Aesthetics in the Making of Renaissance Culture. New Haven; London, 1999.

Baskins C. L. Cassone Painting. Humanism and Gender in Early Modern Italy. Cambridge Studies in New Art History and Criticism. New York; London, 1998.

Bätschmann O. Bild — Text: Problematische Beziehungen // Kunstgeschichte — aber wie? Berlin, 1989.

Baxandall M. Giotto and Orators. Humanist Observers of Painting in Italy and the Discovery of Pictorial Composition, 1350–1450. Oxford, 1986.

Beck J., Daley M. Art Restoration: The Culture, the Business and the Scandal. New York; London, 1995.

Belting H. The New Role of Narrative in Public Painting of the Trecento: «Historia» and Allegory // Pictorial Narrative in Antiquity and the Middle Ages / Ed. by H. L. Kessler & M. S. Simpson (Studies in the History of Art 16). Washington, 1985.

Belting H., Blume D. Malerei und Stadtkultur in der Dantezeit. Hirmer Verlag, 1998.

Bober P. P., Rubinstein R. Renaissance Artists and Antique Sculpture: A Handbook of Sources. London; New York, 1986.

Gombrich E. H. The Heritage of Apelles. Studies in the Art of the Renaissance III. Oxford; New York, 1976.

Gombrich E. H. Norm and Form: Studies in the Art of the Renaissance I. London, 1966.

Gombrich E. H. Symbolic Images. Studies in the Art of the Renaissance II. London, 1972.

Haskell F., Peneny N. Taste and the Antique. London; New Haven, 1981.

Hughes G. Renaissance Cassoni. Masterpieces of Early Italian Art: Painted Marriage Chests 1440–1550. London, 1997.

Kemp M. Behind the Picture. Art and Evidence in the Italian Renaissance. Yale, 1997.

Lewine C. F. The Sistine Chapel Walls and the Roman Liturgy. University Park, Penn., 1993.

Martindale A. The Rise of the Artist in the Middle Ages an Early Renaissance. London; New York, 1972.

Mulrine J. R. Italian Renaissance Festivals and their European Influence. Lewiston, 1992.

Panofsky E. Grabplastik. Vier Vorlesungen über ihren Bedeutungswandel von Alt-Ägypten bis Bernini / Hrsg. von H. W. Janson mit einer Vorbemerkung von M. Warnke. Köln, 1993.

Pöchat G. Theater und bildende Kunst im Mittelalter und in der Renaissance in Italien. Graz, 1990.

Schultz B. Art and Anatomy in Renaissance Italy. Ann Arbor, 1985.

Seznec J. The Survival of the Pagan Gods. The Mythological Tradition and Its Place in Renaissance Humanism and Art. Princeton, 1994.

Sherman J. «Only Connect…» Art and the Spectator in the Italian Renaissance. Princeton, 1992.

Starn R., Partridge L. Arts of Power: Three Halls of State in Italy, 1300–1600. Berkeley; Los Angeles, 1992.

Stoichita V. I. A Short History of the Shadow. London, 1997.

Strauß E. Koloritgeschichtliche Untersuchungen zur Malerei seit Giotto und andere Studien / Hrsg. von L. Dittmann. München, 1983.

Strong R. Art and Power. Renaissance Festivals, 1450–1650. Suffolk, 1984.

Summers D. The Judgement of Sense. Renaissance Naturalism and the Rise of Aesthetics. Cambridge, 1987.

Weiss R. The Renaissance Discovery of Classical Antiquity. Oxford, 1988.

White J. The Birth and Rebirth of pictorial Space. Cambridge, 1987.

ДЖОТТО

Беллози Л. Джотто. М., 1996.

Вольф Н. Джотто ди Бондоне. 1267–1337. Возрождение живописи. М., 2007.

Данилова И. Е. Джотто. М., 1970.

Лонги Р. Пространство у Джотто // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. М., 1984.

Тартуфери А. Джотто. М., 2011.

Belting Н. Die Oberkirche von San Francesco in Assisi. Ihre Dekoration als Aufgabe und die Genese einer neuen Wandmalerei. Berlin, 1977.

Bistoletti S. D. Giotto. Catalogo completo dei dipinti. Firenze, 1989.

Giotto. Grundlegung der neuzeitlichen Kunst. Mittenwald; Stuttgart, 1981.

Giotto / Hrsg. von E. und H. Trost. Berlin, 1964

Giotto: The Arena Chapel Frescoes / Ed. by J. H. Stubblebine. London, 1969.

Gosebruch M. Giotto und die Entwicklung des neuzeitlichen Kunstbewuβtseins. Köln, 1962.

Hetzer Th. Giotto und die Elemente der abendländischen Malerei // Hetzer Th. Aufsätze und Vorträge: In 2 Bd. Leipzig, 1957. Bd. 1.

Imdahl M. Giotto. Arenafresken. Ikonographie, Ikonologie, Ikonik. München, 1988.

Smart A. The Assisi Problem and the Art of Giotto. Oxford, 1971.

Tomei A. Giotto. L’architettura. Firenze, 1998.

ДУЧЧО ДИ БУОНИНСЕНЬЯ

Назарова О. А. «Маэста» Дуччо ди Буонинсенья в контексте итальянской алтарной живописи // Новая Европа. Международное обозрение культуры и религии. № 20. М., 2008.

Bellosi L. Duccio. La Maestà. Paris, 1999.

Christiansen K. Duccio and the Origins of Western Paintings // The Metropolitan of Art Bulletin, Summer 2008.

Edwards M. D. Duccio’s «Entry into Jerusalem»: A new Interpretation // Studies in Iconography. 25 (2004).

Freuler G. Duccio alle origini della pittura senese // Kunstchronik, 57 (2004). Nr. 12.

Stubblebine J. H. Duccio di Buoninsegna and his school. Firence, 1979.

White J. Duccio. Cambridge, 1979.

СИМОНЕ МАРТИНИ

Яннелла Ч. Симоне Мартини. М., 1996.

Gozzoli М. С. L’Opera completa di Simone Martini. Milano, 1970.

Martindale A. Simone Martini. Oxford, 1988.

Moran G. An investigation regarding the equestrian portrait of Guidoriccio da Fogliano in the Siena Palazzo Pubblico // Paragone. 1977. № 333.

АМБРОДЖО ЛОРЕНЦЕТТИ

Borsook E. Ambrodgio Lorenzetti. Firenze, 1966.

Feldges-Henning U. The Pictorial Programme of the Sala della Pace: a New Interpretation // Journal of the Warburg and Courtauld Institute. 1972. № 35.

Rowley G. Ambrogio Lorenzetti. Princeton, 1958.

БУОНАМИКО БУФФАЛЬМАККО

Bellosi L. Buffalmacco e il Trionfo della Morte. Turin, 1974.

Camposanto Monumentale di Pisa. Affreschi e sinopie: Catalogo della Mostra. Pisa, 1960.

АЛЬТИКЬЕРО

Лонги P. Выставка в Вероне (Альтикьеро, Стефано, Пизанелло) // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. М., 1984.

Bobisut D., Gumiero Salomoni L. Altichiero da Zevio. Padova, 2002.

Plant M. Portraits and Politics in late Trecento Padua: Altichiero’s Frescoes in the S. Felice Chapel, S. Antonio // The Art Bulletin. 1981. № 63.

«ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНАЯ ГОТИКА»

Гезе У. Готическая скульптура во Франции, Италии, Германии и Англии // Готика. Архитектура. Скульптура. Живопись. Köln, 2000.

Клуккерт Э. Готическая живопись // Готика. Архитектура. Скульптура. Живопись. Köln, 2000.

Либман М. Западноевропейское искусство около 1400 года и проблема так называемой интернациональной готики // Современное искусствознание Запада о классическом искусстве XIII–XVII вв. М., 1977.

Майская М. И. Пизанелло. М., 1981.

Никогосян М. Н. О художественном идеале интернациональной готики // Культура и искусство западноевропейского Средневековья. М., 1981.

Эрши А. Живопись интернациональной готики. Будапешт, 1986.

Bialostocki J. Late Gothik: Disagreements about the Concept // The Journal of the British Archaeological Association. XXIX. 1966.

Bialostocki J. Spätmittelalter und Beginnende Neuzeit. Berlin, 1972 (Propyläen Kunstgeschichte. Bd. 7).

Castelfranchi Vegas L. Die internationale Gotik in Italien. Dresden, 1966.

Pächt O. Die Gotik der Zeit um 1400 als gesamteuropäische Kunstsprache // Europäische Kunst um 1400. Wien, 1962.

ФИЛИППО БРУНЕЛЛЕСКИ

Данилова И. Е. Брунеллески и Флоренция. Творческая личность в контексте ренессансной культуры. М., 1991.

Battisti Е. Filippo Brunelleschi. Milano, 1981.

Capretti E. Brunelleschi. Firenze, 2003.

ЛОРЕНЦО ГИБЕРТИ

Krautheimer R. Lorenzo Ghiberti. Princeton, 1982.

Perrig A. Lorenzo Ghiberti. Die Paradiesestür. Warum ein Künstler den Rahmen sprengt. Frankfurt am Main, 1987.

ДОНАТЕЛЛО

Либман М. Я. Донателло. М., 1962.

Beck J. Jacopo della Quercia and Donatello: Networking in the Quattrocento // Source Notes in the History of Art. 1987. № 6.

Janson H. W. The Sculpture of Donatello: In 2 vols. Princeton, 1957.

Sachs H. Donatello. Berlin, 1981.

Sperling С. M. Donatello’s Bronze David and the Demands of Medici Politics // The Burlington Magazine. 1992. № 134.

Wirtz R. C. Donatello. Colonia, 1998.

ЯКОПО ДЕЛЛА КВЕРЧА

Либман М. Я. Якопо делла Кверча. М., 1960.

Beck J. Jacopo della Quercia. New York, 1991.

Seymour Ch. Jacopo della Quercia. London, 1973.

МАЗАЧЧО

Дзери Ф. Мазаччо. Троица. М., 2002.

Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. Л., 1975.

Лонги Р. Фрески церкви дель Кармине, Мазаччо и Данте // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. М., 1984.

Aiken Andrews J. The Perspective Construction of Masaccios Trinity Fresco and Medieval Astronomical Graphics // Artibus et Historiae. 1995. № 31/16.

Baldini U. Masaccio. Florence, 1990.

Berti L. Masaccio. Florence, 1988.

Casazza O. Masaccio and the Brancacci Chapel. New York, 1993.

Huber F. Das Trinitätfresko von Masaccio und Filippo Brunelleschi in Santa Maria Novella zu Florenz. München, 1990.

Jacobsen W. Die Konstruction der Perspektive bei Masaccio und Masolino in der Brancaccikapelle // Marburger Jahrbuch für Kunstwissenschaft. 1986. Nr. 21.

Joannides P. Masaccio and Masolino: A Complete Catalogue. New York; London, 1993.

Longhi R. Masolino and Masaccio // Longhi R. Three Studies. New York, 1995.

Spike J. T. Masaccio. New York, 1995.

ПАОЛО УЧЧЕЛЛО

Borsi F. and S. Paolo Uccello. New York; London, 1994.

Corsini D. Paolo Uccello. La Battaglia di San Romano. Firenze, 1998.

Joannides P. Paolo Uccello’s «Rout of San Romano»: A New Observation // The Burlington Magazine. 1989. № 131. 1992. № 134.

Minardi M. Paolo Uccello. Milano, 2004.

ФРА АНДЖЕЛИКО

Поуп-Хеннесси Дж. Фра Анджелико. М., 1996.

Bähr I. Zum Ursprünglichen Standort und zur Ikonographie des Dominikaner-Retabels von Giovanni di Paolo in den Uffizien // Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz, 46 (2002). Nr. 1.

Bering К. Fra Angelico: mittelalterlicher Mystiker oder Maler der Renaissance? // Die blaue Eule. Essen, 1984.

Castelfranchi L. L’Angelico e il De pictura dell’Alberti // Paragone 1985. Jan. — Mar. — May.

Hertz A. Fra Angelico. Freiburg, 1981 (Roma, 1983).

Hood W. Fra Angelico at San Marco. New Haven; London, 1993.

Lacas M. La chapelle Niccoline // Connaissance des Arts, Nr. 612 (januari 2004).

Miller J. I. Medici Patronage and the Iconography of Fra Angelico’s San Marco Altarpiece // Studies in Iconography. 1987. № 11.

Rubin P. Hierarchies of Vision: Fra Angelico’s «Coronation of the Virgin» from San Domenico, Fiesole // Oxford Art Journal. Nr. 2, 2004.

Spike J. Fra Angelico. New York, 1996.

Vigano A. Il volto dell’amore di Cristo nella pittura del Beato Angelico // Arte cristiana, 56 (2008). Nr. 847.

ФРА ФИЛИППО ЛИППИ

Фосси Г. Филиппо Липпи. М., 1997.

Ames-Lewis R. Fra Angelico, Fra Filippo Lippi and the early Medici // Ames-Lewis R. The Early Medici and their Artists. London, 1995.

Borsook E. Fra Filippo Lippi and the murals for Prato Cathedral // Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz. 1975. № 19/1.

Boskovits M. Fra Filippo Lippi, i carmelitani e il Rinascimento // Arte cristiana. 1986. 74/715. July — Aug.

Gardner von Teuffel C. Lorenzo Monaco, Filippo Lippi und Filippo Brunelleschi: die Erfindung der Renaissancepala // Zeilschrift für Kunstgeschichte. 1982. Nr. 45.

Ruda J. Fra Filippo Lippi: Life and Work, with a Complete Catalogue. New York; London, 1993.

БЕНОЦЦО ГОЦЦОЛИ

Cole-Ahl D. Benozzo Gozzoli. New Haven; London, 1996.

ДОМЕНИКО ВЕНЕЦИАНО

Beck J. H. Was Domenico Veneziano really Veneziano? // Art News. 1980. 79/10. Dec.

Wohl H. The Paintings of Domenico Veneziano c. 1410–1461: A Study in Florentine Art of the Early Renaissance. Oxford, 1980.

АНДРЕА ДЕЛЬ КАСТАНЬО

Barolsky P. The Significant Form of Castagno’s David // Source. 1989. № 8.

Berti L. Andrea del Castagno. Firenze, 1966.

Gilbert C. E. On Castagno’s Nine Famous Men and Women: Sword and Book as the Basis of Public Service // Life and Death in Fifteenth-Century Florence / Ed. by M. Tetel, R. Witt, R. Goffen. Durham, 1989.

Horster M. Andrea del Castagno. New York, 1980.

Joost-Gaugier C. L. Castagno’s Humanistic Program at Legnaia and its Possible Inventor // Zeitschrift für Kunstwissenschaft. 1982. Nr. 45.

Spencer J. R. Andrea del Castagno and His Patrons. Durham; London, 1991.

Wohl H. Castagno, Andrea del // Oxford Art Online. 2003.

ЛУКА ДЕЛЛА РОББИА

Пейтер У. Лука делла Роббиа // Пейтер У. Ренессанс. Очерки искусства и поэзии. М., 2006.

Gaeta Bertela G. Donatello i Della Robbia. Firenze, 1970.

Pope-Hennessy J. Luca della Robbia. London, 1980.

ПЬЕРО ДЕЛЛА ФРАНЧЕСКА

Алпатов М. В. Пьеро делла Франческа // Алпатов М. В. Этюды по истории западноевропейского искусства. М., 1963.

Алпатов М. В. Фрески Пьеро делла Франческа в Ареццо / Алпатов М. В. Этюды по всеобщей истории искусств. М., 1979.

Анджелини А. Пьеро делла Франческа. М., 1997.

Гинзбург К. Загадка Пьеро. Пьеро делла Франческа. М., 2019.

Лазарев В. Н. Пьеро делла Франческа. М., 1966.

Лонги Р. Пьеро делла Франческа // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. М., 1984.

Baldwin R. Politics, Nature, and the Dignity of Man in Piero della Francesca’s Portraits of Battista Sforza and Federico da Montefeltro // Source. 1987. № 6/3.

Bertelli C. Piero della Francesca. New Haven, 1992.

Daffra Е. Urbino e Piero della Francesca // Piero della Francesca e le corti italiane. Catalogo della mostra a cura di C. Bertelli e A. Paolucci (Arezzo, Museo Statale d’Arte Medievale e Moderna). Milano, 2007.

Gombrich E. H. Kenneth Clarks «Piero della Francesca» // Gombrich E. H. Kunst und Kritik. Stuttgart, 1993.

Lightbown R. W. Piero della Francesca. New York, 1992.

АНДРЕА МАНТЕНЬЯ

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья, художник североитальянского кватроченто. Л., 1961.

Камезаска Э. Мантенья. М., 1996.

Махо О. Г. Камера дельи Спози Андреа Мантеньи в мантуанском дворце: мир реальный и мир идеальный // Культура Возрождения и власть. М., 1999.

Николаева Н. В. Андреа Мантенья. М., 1980.

Greenstein J. Mantegna and Painting as Historical Narrative. Chicago, 1992.

Hauser A. Andrea Mantegnas «Pieta». Ein ikonoklastisches Andachtsbild // Zeitschrift für Kunstgeschichte. 2000. Nr. 4.

Hope C. The «Triumph of Caesar» // Renaissance Studies in honor of Craig Hugh Smyth. Firenze, 1986.

Lightbown R. Mantegna. Oxford, 1986.

Martindale A. The Triumphs of Caesar by Andrea Mantegna in the Collection of Her Majesty the Queen at Hampton Court. London, 1979.

Signorini R. Opus hoc tenue. Za Camera dipinta di Andrea Mantegna. Mantova, 1985.

Tietze-Conrat E. Mantegna: Paintings, Drawings. New York, 1955.

АНТОНЕЛЛО ДА МЕССИНА

Гращенков В. Н. Антонелло да Мессина и его портреты. М., 1981.

Antonello da Messina: atti del convegno di studi tenuto a Messina dal 29 novembre al 2 dicembre 1981. Messina, 1987.

Antonello, il teatro sacro, gli spazi, la donna: lettura delle immagini La Crocilissione di Sibiu, La Crocifissione di Londra, La Crocifissione di Anversa, San Gerolamo nello studio, Annunziata di Siracusa, L’Annunziata di Palermo. Antologia di scritti su Antonello di Riccardo Pacciani / Ed. by E. Battisti. Palermo, 1985.

Sciascia Santoro F. Antonello e l’Europa. Milano, 1986.

Wright J. Antonello da Messina: The Origins of His Style and Technique // Art History. 1980. № 3.

АНТОНИО ПОЛЛАЙОЛО

Angelini A. Considerazioni sull’attivitá di Antonio Pollaiolo horafo e maestro di disegno // Prospettiva 44, 1986.

Ettlinger L. D. Antonio and Piero Pollaiolo: Complete Edition with Critical Catalogue. Oxford; New York, 1978.

Galli A. Pollaiolo. New York, 2019.

Pope-Hennessy J. A Shocking Scene // Apollo. 1982. 115/241. March.

АНДРЕА ДЕЛЬ ВЕРРОККЬО

Андросов С. Андреа Верроккьо. 1435–1488. Л., 1984.

Перцов П. Статуя Коллеони // Перцов П. Венеция. М., 2007.

Bule S. et al. Verrocchio and Late Quattrocento Italian Sculpture. Florence, 1992.

Covi D. Verrocchio and Venice // Art Bulletin. 1983. № 65.

Seymour Ch. The Sculpture or Verrocchio. London, 1971.

САНДРО БОТТИЧЕЛЛИ

Боттичелли: Сборник материалов о творчестве. М., 1962.

Данилова И. Е. О Боттичелли // Данилова И. Е. «Исполнилась полнота времен…». Размышления об искусстве. Статьи, этюды, заметки. М., 2004.

Деймлинг Б. Боттичелли. М., 2007.

Дунаев Г. С. Сандро Боттичелли. М., 1977.

Кустодиева Т. К. Сандро Боттичелли. Л., 1971.

Пейтер У. Сандро Боттичелли // Пейтер У. Ренессанс. Очерки искусства и поэзии. М., 2006.

Рыков А. В. Об историческом значении творчества Боттичелли: понятие эстетической формы // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. Вып. 2. 2010.

Bredekamp Н. Botticelli. Primavera. Florenz als Garten der Venus. Frankfurt am Main, 1988.

Cheney L. Quattrocento Neoplatonism and Medici Humanism in Botticelli’s mythological Painting. New York; London, 1985.

Dempsey C. The Portrayal of Love: Botticelli’s «Primavera» and Humanist Culture at the Time of Lorenzo the Magnificent. Princeton, 1992.

Ettlinger L. D. and H. S. Botticelli. London, 1976.

Fermor S. Botticelli and the Medici // The Early Medici and their Artists / Ed. by F. Ames-Lewis. London, 1995.

Lightbown R. Botticelli. New York, 1989.

Parronchi A. Botticelli, fra Dante e Petrarca. Firenze, 1985.

МЕЛОЦЦО ДА ФОРЛИ

Clark N. Melozzo da Forli: Pictor Papalis. New York, 1990.

Schmarsow A. Melozzo da Forli: Ein Beitrag zur Kunst— und Kulturgeschichte Italiens im XV. Jahrhundert. Nordenstedt, 2019.

ПЬЕТРО ПЕРУДЖИНО

Элиасберг Н. Е. Перуджино. М., 1966.

Garibaldi V. Perugino. Firenze, 2004.

Scarpellini P. Perugino: L’opera completa. Milan, 1984.

Venturi L. et al. Il Perugino. Turin, 1955.

Wood J. M. Perugino and the Influence of Northern Art on Devotional Pictures in the Late Quattrocento // Konsthistorisk Tidskrift. 1989. № 58/1.

ЛУКА СИНЬОРЕЛЛИ

Carli E. Le Storie di San Benedetto a Monteoliveto Maggiore. Milano, 1980.

Nair J. Signorelli and Fra Angelico at Orvieto: Liturgy, Poetry and a Vision of the End Time. Aldershot, 2003.

Paolucci F. Luca Signorelli. Firenze, 2004.

Riess J. B. Luca Signorelli: the San Brizio Chapel, Orvieto, Great fresco cycles of the Renaissance, New York, 1995.

ЯКОПО БЕЛЛИНИ

Degenhart В., Schmitt A. Jacopo Bellini: The Louvre Album of Drawings. New York, 1984.

Eisler C. The Genius of Jacopo Bellini: The Complete Paintings and Drawings. New York, 1989.

ДЖЕНТИЛЕ БЕЛЛИНИ

Byam Shaw J. Gentile Bellini and Constantinople // Apollo. 1984. 120/269. July.

Collins H. F. Time, Space and Gentile Bellini’s The Miracle of the Cross at the Ponte San Lorenzo (portraits of Catherina Cornaro and Pietro Bembo) // Gazette des Beaux-Arts. 1982. № 100. Dec.

Meyer zur Capellen J. Gentile Bellini. Stuttgart, 1985.

ДЖОВАННИ БЕЛЛИНИ

Демидова М. А. «Паломничество души». К вопросу об иконографии Sacra Allegoria Джованни Беллини // Искусствознание 2017, № 4.

Оливари М. Джованни Беллини. М., 1998.

Перцов П. Джованни Беллини // Перцов П. Венеция. М., 2007.

Belting Н. Giovanni Bellini — Pietá. Ikone und Bilderzählung in der venezianischen Malerei. Frankfurt am Main, 1985.

Goffen R. Giovanni Bellini. New Haven; London, 1989.

Goffen R., Rosand D. Bellini’s altarpieces, inside and out // Source. 1985. № 5/1.

Hetzer Th. Giovanni Bellini // Hetzer Th. Aufsätze und Vorträge: In 2 Bd. Leipzig, 1957. Bd. l.

Land N. E. On the poetry of Giovanni Bellini’s Sacred Allegory // Artibus et historiae. 1984. № 5/10.

ВИТТОРЕ КАРПАЧЧО

Вайль П. На твердой воде. Виченца — Палладио, Венеция — Карпаччо // Вайль П. Гений места. М., 2008.

Валькановер Ф. Карпаччо. М., 1990.

Перцов П. Карпаччо // Перцов П. Карпаччо. М., 2007.

Смирнова И. А. Витторе Карпаччо. М., 1982.

Brown P. F. Venetian Narrative Painting in the Age of Carpaccio. New Haven; London, 1988.

Scirè G. N. Carpaccio. Pittore di storie. Catalogo della mostra. Venezia, 2004.

Sgarbi V. Carpaccio. New York, 1995.

Vårzaru S. Carpaccio. Bukarest, 1981.

Список иллюстраций

Принятые сокращения:

Д. — дерево

М. — масло

Т. — темпера

Все размеры указаны в сантиметрах.

Неизвестный художник. Вид Рима. Фреска в палаццо Дукале в Мантуе. XV в.

С. 15, 16. Делла Катена. Вид Флоренции. Ок. 1480.

Франческо Граначчи. Вступление Карла VIII во Флоренцию. 1494.

Неизвестный художник. Франческо Петрарка. Миниатюра. Середина XV в.

Симоне Мартини. Фронтиспис в рукописи Вергилия, принадлежавшей Франческо Петрарке. Ок. 1340.

Козимо Росселли. Фрагмент фрески «Чудо Святых Даров» в церкви Сан-Амброджо во Флоренции. 1485–1486.

«Предисловие флорентийца Марсилио Фичино в книге о жизни великодушного Лоренцо Медичи, спасителя Родины».

Никколо Фиорентино. Медаль с портретом Лоренцо Великолепного. Ок. 1480.

Неизвестный художник. «Гора знаний». Флорентийская миниатюра. Конец XV в.

Беноццо Гоццоли. Обучение св. Августина в школе. Фреска церкви Сант-Агостино в Сан-Джиминьяно. 1463–1467.

Бернардино Пинтуриккьо. Аллегория Арифметики. Фреска люнета в Зале Свободных искусств в апартаментах Борджа в Ватикане. 1492–1494.

Неизвестный художник. Рожденные под знаком Юпитера. Миниатюра из миланской рукописи «De sphaera». Ок. 1450–1460.

Неизвестный художник. Рожденные под знаком Венеры. Миниатюра из миланской рукописи «De sphaera». Ок. 1450–1460.

Неизвестный художник. Рожденные под знаком Меркурия. Миниатюра из миланской рукописи «De sphaera». Ок. 1450–1460.

Неизвестный художник. Рожденные под знаком Сатурна. Миниатюра из миланской рукописи «De sphaera». Ок. 1450–1460.

Мазо Финигуэрра. Парис и Елена. Иллюстрация к «Всемирной хронике». Ок. 1460. Рисунок пером.

Джорджо Вазари. Фейерверк в канун Дня св. Иоанна Крестителя на площади Синьории. Фреска в палаццо Веккьо во Флоренции. Ок. 1560.

Орацио Скрабелли. Морское сражение во дворе палаццо Питти в честь бракосочетания великого герцога Тосканского Фердинанда и принцессы Кристины Лотарингской. 1589. Гравюра на меди.

Джорджо Вазари. Сарацинская джостра на Виа Ларга. Фреска в палаццо Веккьо во Флоренции. Середина XVI в.

Неизвестный художник. Рыцарский турнир в Нижнем дворе Бельведера в Ватикане. 1565.

Аполлонио ди Джованни. Акробаты и борцы. Фрагмент. Середина XV в.

Неизвестный художник. Вид Венеции. 1704.

Сандро Боттичелли. Эпизод из новеллы о Настаджио дельи Онести из «Декамерона» Джованни Боккаччо. 1482–1483. 84×142.

Бернардино Пинтуриккьо. Помолвка императора Фридриха III и Элеоноры Португальской. Фрагмент фрески из цикла о жизни Пия II. Ок. 1505.

С. 54–55. Мастер кассоне Адимари. Свадебное шествие Адимари и Риказоли на площади Сан-Джованни во Флоренции. Ок. 1440.

Доменико Гирландайо. Рождество Марии. Фреска в хоре церкви Санта-Мария Новелла во Флоренции. 1486–1490.

Доменико ди Бартоло. Воспитание, образование, крещение и вступление в брак. Фреска в приюте Санта-Мария делла Скала в Сиене. Середина XV в.

Леон Баттиста Альберти. Автопортрет. 1430-е. Бронза.

Интерьер Верхней церкви Сан-Франческо в Ассизи. Снимок сделан до лета 1997 г., когда трансепт и апсида церкви были разрушены землетрясением.

Схема размещения фресок в Верхней церкви Сан-Франческо в Ассизи.

Джотто. Чудесное открытие источника. Фреска Верхней церкви Сан-Франческо в Ассизи. Между 1296 и 1303. 270×230.

Интерьер капеллы дель Арена в Падуе с фресками Джотто.

Схема размещения фресок Джотто в капелле дель Арена в Падуе.

Джотто. Страшный суд. Фреска в капелле дель Арена в Падуе. Между 1303 и 1305. 970×840.

Джотто. Воскрешение Лазаря. Фреска в капелле дель Арена в Падуе. Между 1303 и 1305. 185×200.

Джотто. Вход Господень в Иерусалим. Фреска в капелле дель Арена в Падуе. Между 1303 и 1305. 185×200.

С. 106, 107. Дуччо. Маэста. 1308–1311. Д., т. 214×412.

Дуччо. Вход Господень в Иерусалим. Фрагмент оборотной стороны «Маэсты». 103×54.

Дуччо. Страсти Христовы (оборотная сторона «Маэсты»).

С. 116, 117, 118. Симоне Мартини. Маэста. Фреска Зала Маппамондо в палаццо Пубблико в Сиене. 1315. 836×970.

Симоне Мартини. Кондотьер Гвидориччо да Фольяно. Фреска Зала Маппамондо в палаццо Пубблико в Сиене. 1328. 300×968.

Симоне Мартини. Благовещение. 1333. Д., т. 265×305.

С. 122–123. Амброджо Лоренцетти. Вид Сиены. Фрагмент фрески «Плоды доброго правления» в Зале Девяти палаццо Пубблико в Сиене. 1338–1340. Размер всей фрески 400×1440.

С. 126–127. Амброджо Лоренцетти. Окрестность Сиены. Фрагмент фрески «Плоды доброго правления» в Зале Девяти палаццо Пубблико в Сиене.

Буонамико Буффальмакко. Фреска «Триумф смерти» на Кампосанто в Пизе. Ок. 1350. (прорись XIX в.). Размер всей фрески 560×1497.

Буонамико Буффальмакко. Фрагмент левой половины фрески «Триумф смерти» на Кампосанто в Пизе.

Альтикьеро. Левая часть фрески «Голгофа» в капелле Санта-Феличе базилики дель Санто в Падуе. 1376–1379. Размер всей фрески 800×1500.

Италия ок. 1460 г.

Филиппо Брунеллески. Жертвоприношение Авраама. 1401–1402. Бронза, позолота. 53×43.

Лоренцо Гиберти. Жертвоприношение Авраама. 1401–1402. Бронза, позолота. 53×43.

Лоренцо Гиберти. «Райские врата» баптистерия во Флоренции. 1425–1452. Бронза, позолота. 530×300.

Лоренцо Гиберти. История Иакова и Исава. Фрагмент «Райских врат» баптистерия во Флоренции. Между 1425 и 1437. Бронза, позолота. 80×80.

С. 169 Донателло. Св. Марк. Статуя для ниши церкви Орсанмикеле во Флоренции. 1411–1413. Мрамор. Высота 230.

Донателло. Св. Георгий. Статуя для ниши церкви Орсанмикеле во Флоренции. 1415–1417. Мрамор. Высота 208.

Донателло. Давид. Ок. 1425. Бронза. Высота 158.

Донателло. Статуя пророка («Дзукконе») для ниши кампанилы Санта-Мария дель Фьоре. Между 1427 и 1435. Мрамор. Высота 195.

Донателло. Кантория собора Санта-Мария дель Фьоре. 1433–1438. Мрамор, золотая паста. Высота 345.

С. 180, 181. Донателло. Чудо с ослом. Рельеф главного алтаря базилики дель Санто в Падуе. Между 1446 и 1448. Бронза, позолота. 57×123.

Донателло. Конная статуя Гаттамелаты в Падуе. 1447–1453. Бронза, камень. Высота статуи 310, высота постамента 790.

Донателло. Кающаяся Мария Магдалина. Фрагмент. Между 1453 и 1455. Д., раскраска. Высота 188.

Якопо делла Кверча. Сотворение Адама. Рельеф главного портала церкви Сан-Петронио в Болонье. 1430–1434. Камень. 85×69.

Якопо делла Кверча. Сотворение Евы. Рельеф главного портала церкви Сан-Петронио в Болонье. 1430–1434. Камень. 85×69.

Якопо делла Кверча. Грехопадение. Рельеф главного портала церкви Сан-Петронио в Болонье. 1430–1434. Камень. 85×69.

Якопо делла Кверча. Изгнание из рая. Рельеф главного портала церкви Сан-Петронио в Болонье. 1430–1434. Камень. 85×69.

Джентиле да Фабриано. Поклонение волхвов. 1423. Д., т. 203×282.

Мазолино, Мазаччо. Св. Анна сам-треть. Ок. 1424. Д., т. 175×103.

Мазаччо. Поклонение волхвов. Центральная часть пределлы полиптиха монастырской церкви дель Кармине в Пизе. 1426. Д., т. 21×61.

С. 193, 195. Интерьер капеллы Бранкаччи с фресками Мазолино, Мазаччо и Филиппино Липпи в церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции.

Мазаччо. Изгнание из рая. Фреска в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции. 1427–1428. 208×88.

Схема размещения фресок в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции.

С. 196, 197. Мазаччо. Чудо со статиром. Фреска в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции. 1427–1428. 255×598.

Мазаччо. Исцеление тенью. Фреска в капелле Бранкаччи церкви Санта-Мария дель Кармине во Флоренции. 1427–1428. 232×162.

Паоло Уччелло. Памятник Джону Хоквуду. Фреска (переведена на холст) в соборе Санта-Мария дель Фьоре во Флоренции. 1436. 732×404 (без бордюра).

С. 205, 206, 207. Паоло Уччелло. Битва при Сан-Романо. Ок. 1456–1460. Д., т. 182×320.

Фра Беато Анджелико. Триптих Линайуоли. 1433–1435. Д., т. Живописное поле с пределлой 260×133; мраморный киот по эскизу Гиберти. 420×213.

Фра Беато Анджелико. Положение во гроб. Центральная часть пределлы алтаря Сан-Марко. Между 1438 и 1440. Д., т. 38×45.

Фра Беато Анджелико. Благовещение. Фреска в келье № 3 монастыря Сан-Марко во Флоренции. 1440–1441. 187×157.

Фра Беато Анджелико. Снятие со креста. 1443. Д., т. 176×185.

Фра Беато Анджелико. Благовещение. Фреска в коридоре дормитория монастыря Сан-Марко во Флоренции. 1450. 216×321.

Фра Филиппо Липпи. Поклонение Младенцу. Ок. 1459. Д., т. 129, 5×118,5.

Интерьер семейной капеллы Медичи с «Шествием волхвов» Беноццо Гоццоли в палаццо Медичи-Риккарди во Флоренции.

Фра Филиппо Липпи. Пир Ирода. Фреска апсиды собора в Прато. Между 1460 и 1464. 880×390.

Фра Филиппо Липпи. Мадонна с Младенцем и ангелами. Ок. 1465. Д., т. 92×63,5.

Доменико Венециано. Мадонна со святыми Франциском, Иоанном Крестителем, Зиновием и Лючией (алтарь св. Лючии). Ок. 1440. Д., т., м. 202×213.

Доменико Венециано. Чудо св. Зиновия. Фрагмент пределлы алтаря св. Лючии. Д., т., м.

Андреа дель Кастаньо. Фрески трапезной монастыря Санта-Аполлония во Флоренции. 1447. 920×980.

Лука делла Роббиа. Кантория собора Санта-Мария дель Фьоре. 1431–1438. Мрамор. Высота 328.

Лука делла Роббиа. Мадонна с Младенцем. Фрагмент. Ок. 1455. Глина, глазурь.

Лука делла Роббиа. Рельеф кантории собора Санта-Мария дель Фьоре.

Интерьер главной капеллы церкви Сан-Франческо в Ареццо с фресками Пьеро делла Франческа.

Пьеро делла Франческа. Сновидение Константина. Фреска в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1462 и 1465. 329×190.

Схема размещения фресок Пьеро делла Франческа в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо.

Пьеро делла Франческа. Поклонение царицы Савской священному древу. Левая часть фрески «История царицы Савской» в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1455 и 1458. Размер всей фрески 336×747.

Пьеро делла Франческа. Встреча царя Соломона с царицей Савской. Правая часть фрески «История царицы Савской» в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо.

Пьеро делла Франческа. Левая часть фрески «Победа Константина над Максенцием» в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1459 и 1462. Размер всей фрески 322×764.

Пьеро делла Франческа. Обретение и испытание Животворящего Креста. Фреска в главной капелле церкви Сан-Франческо в Ареццо. Между 1455 и 1458. 356×747.

Пьеро делла Франческа. Воскресение Христа. Фреска в палаццо Коммунале (ныне Городской музей) в Борго-Сан-Сеполькро. 1458. 225×200.

Пьеро делла Франческа. Парный портрет Федерико да Монтефельтро Урбинского и его жены Баттисты Сфорца. 1472 и 1473. Д., т., м. 47×33 каждый.

Пьеро делла Франческа. Триумфы Федерико да Монтефельтро Урбинского и Баттисты Сфорца (оборотная сторона их парного портрета).

Пьеро делла Франческа. Алтарь Монтефельтро. Ок. 1472–1474. Д., т., м. 248×170.

Андреа Мантенья. Крещение Гермогена. Фреска капеллы Оветари в церкви дельи Эремитани в Падуе. 1451 или 1454. 370×330.

Андреа Мантенья. Шествие св. Иакова на казнь. Фреска капеллы Оветари в церкви дельи Эремитани в Падуе. Между 1454 и 1457. 390×330.

Андреа Мантенья. Алтарь Сан-Дзено. Между 1456 и 1460. Д., т. 480×450, высота главных панелей 220. Верона, базилика Сан-Дзено.

Интерьер камеры дельи Спози с фресками Андреа Мантеньи в замке Сан-Джорджо в Мантуе.

Андреа Мантенья. «Окулус». Фреска на потолке камеры дельи Спози. Между 1465 и 1474. Диаметр 270.

Андреа Мантенья. Двор Гонзага. Фреска на северной стене камеры дельи Спози. Между 1465 и 1474. 370×570.

Андреа Мантенья. Встреча маркиза Лодовико III Гонзага с сыном. Фреска на западной стене камеры дельи Спози. Между 1465 и 1474. 360×210.

Андреа Мантенья. Трубачи, быки и слоны. Фрагмент цикла «Триумф Цезаря». После 1484. Холст с наклеенной бумагой, т., м. 267×278.

Андреа Мантенья. Несущие ювелирные изделия, трофеи и короны. Фрагмент цикла «Триумф Цезаря». После 1484. Холст с наклеенной бумагой, т., м. 267×278.

Андреа Мантенья. Мертвый Христос. После 1474. Д., т. 66×81.

Антонелло да Мессина. Св. Иероним в келье. Между 1456 и 1474. Д., м. 46×36,5.

Антонелло да Мессина. Св. Себастьян. Ок. 1476. X. (переведена с дерева), м. 171×85,5.

Антонелло да Мессина. Мужской портрет. Ок. 1475. Д., м. 35,5×25,5.

Антонио и Пьеро Поллайоло. Мученичество св. Себастьяна. Ок. 1475. Д., т. 292×203.

Антонио Поллайоло. Геракл и Антей. Ок. 1475. Бронза. Высота 45.

Антонио Поллайоло. Геракл и Антей. Ок. 1475. Д., м. 16×9,5.

Антонио Поллайоло. Аполлон и Дафна. Ок. 1475. Д., м. 29,5×20.

Антонио Поллайоло. Битва голых. Ок. 1470–1475. Гравюра на меди. 43×62.

Антонио Поллайоло. Гробница Сикста IV. 1484–1492. Бронза. Высота 95, длина 430, ширина 330.

Андреа дель Верроккьо. Давид. Между 1462 и 1465. Бронза. Высота 126.

Андреа дель Верроккьо. Путто с дельфином. До 1465. Бронза. Высота без постамента 67.

Андреа дель Верроккьо. Гробница Пьеро и Джованни Медичи в Старой сакристии церкви Сан-Лоренцо во Флоренции. 1470–1472. Мрамор, зеленый порфир, красный порфир, пьетра серена, бронза. Высота арки около 450, высота постамента 51, высота саркофага 114.

Андреа дель Верроккьо. Памятник Бартоломео Коллеони на площади Санти-Джованни-э-Паоло в Венеции. 1480–1496. Бронза, камень. Высота статуи 395, высота постамента 800.

Сандро Боттичелли. Поклонение волхвов. Ок. 1475. Д., т. 111×134.

Интерьер Сикстинской капеллы в Ватикане. Вид от алтаря.

Сандро Боттичелли. Моисей в Египте. Фреска Сикстинской капеллы в Ватикане. 1481–1482. 335×550.

Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. 1482–1483. X., т. 184, 5×285,5.

Схема первоначальной композиции «Рождения Венеры» Сандро Боттичелли.

Сандро Боттичелли. Весна. Между 1485 и 1487. Д., т. 203×314.

Сандро Боттичелли. Мадонна дель Манификат. Между 1483 и 1485. Д., т. Диаметр 118.

Сандро Боттичелли. Оплакивание Христа. Ок. 1500. Д., т. 107×71.

Сандро Боттичелли. Рисунок к I песне «Рая» «Божественной комедии» Данте. Между 1492 и 1497. Пергамент, серебряный карандаш, чернила. 32×47.

Мелоццо да Форли. Основание Ватиканской библиотеки Сикстом IV. Фреска, первоначально находившаяся в Ватиканской библиотеке. 1475–1477. 370×315. Переведена на холст.

Пьетро Перуджино. Передача ключей апостолу Петру. Фреска Сикстинской капеллы в Ватикане. 1481–1482. 335×550.

Пьетро Перуджино. Мадонна с Младенцем и святыми Иоанном Крестителем и Себастьяном. 1493. Д., м. 178×164.

Интерьер капеллы Мадонна ди Сан-Брицио с фресками Луки Синьорелли «Последние дни человечества» в соборе Орвьето.

Лука Синьорелли. История Антихриста. Фреска капеллы Мадонна ди Сан-Брицио собора в Орвьето. Между 1499 и 1506. 695×710.

Лука Синьорелли. Осужденные. Фреска капеллы Мадонна ди Сан-Брицио собора в Орвьето. Между 1499 и 1506. 695×710.

Якопо Беллини. Несение креста. Между 1430 и 1450. Пергамент, грунт, серебряный карандаш, перо, чернила. 29×42,7.

Джентиле Беллини. Процессия на площади Сан-Марко. 1496. X., м. 367×745.

Джованни Беллини. Мадонна с грушей. Ок. 1485. Д., м. 83×66.

Джованни Беллини. Мадонна с деревцами. 1487. Д., м. 74×58.

Джованни Беллини. Священная аллегория. Ок. 1500. Д., м. 73×119.

Джованни Беллини. Алтарь Сан-Дзаккария. 1505. X. (переведена с дерева), м. 402×273.

Джованни Беллини. Обнаженная перед зеркалом. 1515. Д., м. 62×79.

Витторе Карпаччо. Сон св. Урсулы. 1495. X., м. 274×267.

Витторе Карпаччо. Приезд английских послов к королю Бретани. Вторая половина 1490-х. X., м. 275×589.

Словарь терминов

Аллегория — передача отвлеченной идеи посредством чувственного образа.

Алтарный (заалтарный) образ — картина на сюжет Священного Писания или скульптура святого, стоящая на алтаре или за алтарем. До XIII в. священник во время богослужения стоял лицом к прихожанам за алтарем-престолом (mensa), покрытым свешивающейся спереди тканью либо расписанной пластиной. Когда после литургических реформ сложилась традиция ставить на алтарь реликварии[886], священнику пришлось стоять перед алтарем и служить мессу, повернувшись спиной к прихожанам. Со временем на основе реликвария выработался новый тип украшения алтаря — алтарный образ, часто в форме иконы-складня.

Антик — произведение античной скульптуры или его фрагмент (в оригинале или слепке).

Анфас — лицом к смотрящему; вид лица, предмета прямо спереди.

Апсида — перекрытое сводом полукруглое или многоугольное завершение нефа.

Архитектоника — художественное выражение закономерностей строения, присущих конструктивной системе здания; общий эстетический план построения художественного произведения, принципиальная взаимосвязь его частей.

Архитрав — главная балка перекрытия пролета или завершения стены.

Аура — в мистических учениях — сияние, излучаемое божественными существами и святыми, изображаемое в виде нимба.

Базилика — здание вытянутой прямоугольной формы, разделенное на несколько продольных нефов рядами столбов или колонн, — широко распространенный тип христианских храмов.

Баптистерий — здание центрической формы, предназначенное для совершения обряда крещения.

Барельеф — скульптурное изображение или орнамент, выступающее на плоской поверхности менее чем на половину объема изображенного предмета.

Булла — послание, распоряжение, издаваемое римскими папами.

Буффон — актер-комик, пользующийся приемами шутовства.

Викарий — помощник епископа по управлению епархией.

Витраж — картина или орнаментальная композиция (в окне, двери, нише), выполненная из стекла.

Волюта — архитектурно-декоративная деталь в виде крутого завитка; является составной частью капители ионического ордера, в архитектуре Ренессанса применялась также для оформления дверных и оконных обрамлений.

Вотивы — предметы, подносимые в храм и посвящаемые Богу.

Гвельфы — политическая группировка в Италии XII–XV вв., выступавшая на стороне папства против попыток германских императоров и их сторонников-гибеллинов утвердить господство на Апеннинском полуострове; в основном выражала интересы пополанов — торгово-ремесленных городских слоев, объединенных в цехи.

Гемма — резной камень с выпуклым (камея) или углубленным (инталия) изображением; геммы служили печатями, знаками собственности, амулетами, украшениями.

Гибеллины — политическая группировка в Италии XII–XV вв., поддерживавшая германских императоров в их борьбе с папством и его сторонниками-гвельфами за господство на Апеннинском полуострове; в основном выражала интересы нобилей.

Гильдия — объединение купцов, защищавшее интересы и цеховые привилегии своих членов.

Гонфалоньер справедливости — во Флоренции с 1289 г. глава городского управления.

Гостия — евхаристический пресный хлебец, облатка со знаком креста.

Готика — художественный стиль, преимущественно архитектурный, зародившийся ок. 1150 г. во Франции и распространившийся по всей Европе; термин «готический» впервые использован бельгийским иезуитом Каролом Скрибанием в описании здания антверпенской биржи (1531).

«Готика интернациональная» — художественный стиль, распространившийся в Европе ок. 1375–1425 гг., связанный с придворной жизнью и характеризующийся элегантной стилизацией, красочностью, включением натуралистических деталей.

Гризайль — живопись, выполненная оттенками одного цвета, обычно серого или коричневого.

Грунт — слой, покрывающий основу, на который наносят краски.

Гуманизм — общественное и литературное движение, противостоявшее схоластике и духовному господству Церкви, стремившееся к возрождению античного идеала красоты и человечности.

Дарохранительница — шкатулка в форме церковки, в которой хранятся Святые Дары — кусочки просфор для причащения.

Джостра — вид турнира, единоборство на копьях через разделяющий соперников барьер.

Диптих — двустворчатый складень с живописным или рельефным изображением на каждой створке.

Добродетели — семь главных добродетелей — четыре из античной этики и три последние из христианства: умеренность, стойкость, осмотрительность, справедливость, вера, надежда и милосердие.

Дож — выборный глава Венецианской республики, должность, существовавшая с 697 до 1797 г.

Доминиканцы — католический нищенствующий монашеский орден, основанный в 1215 г. знатным испанским каноником Домиником Гусманом (1170–1221) с целью «заботы о душах» и борьбы с ересью путем проповеди и поучения; санкционирован папой Иннокентием III в 1216 г.; с 1232 г. доминиканцы возглавляли инквизицию.

Донатор — даритель.

Дормиторий — помещение с кельями монахов.

Дукат (цехин) — в эпоху Возрождения золотая монета, выпускавшаяся в Венеции с 1284 г. и имевшая такой же вес, что и флорентийский флорин. В торговых операциях дукат в качестве самой высокопробной (ок. 3,5 г чистого золота) монеты имел преимущество перед флорентийским флорином (в XV в. за один дукат давали до двух флоринов) и получил распространение по всей Западной Европе. На дукатах чеканилось имя дожа, при котором они выпущены.

Евхаристия — причащение, главнейшее из христианских таинств, установленное самим Иисусом Христом во время Тайной вечери; по учению Римско-католической церкви (практически с XI в., хотя соответствующий догмат принят только в 1215 г.), в таинстве евхаристии при произнесении священником слов Христа: «Приимите, ядите, сие есть тело Мое» (Мф. 26: 26) — освящаемая гостия пресуществляется в тело Христа; вкусив гостию, христианин приобщается тела Христова.

Живопись масляная — способ живописи, при котором пигменты смешиваются с маслами, например льняным, ореховым, маковым; эта техника, впервые вполне освоенная нидерландским живописцем Ван Эйком, распространялась в Италии в 1460-х гг. и к концу XV в. окончательно вытеснила темперную живопись, так как позволяла достичь блеска в деталях, большей сочности красок и более тонких тональных оттенков.

«Жирный народ» (или «жирные люди») — наименование богатых горожан итальянских городов-коммун XIII–XV вв.

Задник — декорация на заднем плане сцены.

Замковый камень — верхний камень арки.

Золотое сечение — деление отрезка АС на две части таким образом, что бо́льшая его часть АВ относится к меньшей ВС так, как весь отрезок АС относится к АВ (то есть АВ: ВС = АС: АВ). Приблизительно это отношение равно 5/3, точнее, 8/5, 13/8 и т. д. Термин ввел Леонардо да Винчи.

Иконография — систематизация и описание изображений какого-либо сюжета или лица, истолкование их смысла, символики, атрибутов; строго установленная система изображения определенного сюжета или лица.

Интарсия — вид инкрустации на деревянных предметах (мебели и т. п.) из пластинок дерева других пород и цвета.

Камальдолийцы (камальдулы) — монашеский орден с крайне аскетическим уставом, основанный в начале XI в. св. Ромуальдом в Камальдоли, близ Ареццо, в Италии.

Кампанила — колокольня в итальянской архитектуре Средневековья и эпохи Возрождения; строилась в виде четырехгранной башни, которая, как правило, стояла отдельно от храма.

Канон — совокупность художественных приемов или правил, которые считаются обязательными в ту или иную эпоху, а также произведение, служащее нормативным образцом.

Каноник — член капитула.

Кантика — часть поэмы.

Кантория — трибуна для певцов или музыкантов, обычно в церкви.

Капелла — католическая часовня; небольшая церковь в замках и дворцах; церковный придел.

Капитель — венчающая часть колонны, столба или пилястры.

Капитул — совет из духовных лиц при епископе или кафедральном соборе, участвующий в управлении диоцезом (епархией); коллегия руководящих лиц в монашеских или духовно-рыцарских орденах.

Капуччо — головной убор с мягким верхом, откинутым в сторону.

Кардинал — в иерархии Католической церкви духовное лицо, следующее после папы римского, ступенью выше епископа; кардиналы назначаются папой, число их в XIII–XV вв. редко бывало более тридцати.

Кармелиты — католический монашеский орден нищенствующих отшельников-созерцателей, «братьев блаженной Девы Марии горы Кармель», основанный во второй половине XII в. в Палестине на горе Кармель во время Крестовых походов; в XIII в. преобразован по образцу орденов доминиканцев и францисканцев.

Карниз — горизонтальный выступ, завершающий стену здания или идущий над окнами или дверями.

Картон — подготовительный рисунок в натуральную величину для станковой живописи, шпалер, фресок; в последнем случае рисунок переводился на стену путем припудривания древесным углем маленьких отверстий, сделанных по контуру изображения.

Картуш — украшение в виде щита или не до конца развернутого свитка, на котором помещается герб либо эмблема, девиз и т. п.

Кассоне — большой деревянный сундук, обычно свадебный, для хранения белья, документов, драгоценностей; кассоне часто украшали резьбой, живописью, вставками из позолоченного или раскрашенного стукко.

Квадрифолий — четырехлистник, декоративная фигура в виде равноконечного креста с округлыми лопастями («листьями»), впервые встречающаяся в рельефном оформлении цоколя западного фасада собора в Амьене между 1220 и 1236 г.

Кватроченто — пятнадцатый век.

Кессон — углубление, обычно квадратной или многоугольной формы, на потолке или внутренней поверхности стены, свода.

Киот — рама для размещения предметов религиозного поклонения.

Китч — дешевая, но эффектная массовая продукция.

Классицистический — подражающий античным образцам.

Классический — согласно идущим от Ренессанса представлениям, античный и тем самым образцовый.

Колорит — общий характер сочетания цветов в многокрасочном произведении искусства.

Компартимент — отделение, отсек, секция, ячейка.

Композиция — построение, внутренняя структура произведения (подбор, группировка и последовательность изобразительных приемов, организующих идейно-художественное целое); произведение как определенное построение.

Кондотьер — в Италии предводитель наемного военного отряда XIV–XVI вв., находившегося на службе у какого-либо государя или папы римского.

Конклав — с 1274 г. совет кардиналов, собирающийся в Риме для избрания папы римского на одиннадцатый день после смерти его предшественника; с 1389 г. пап избирают только из числа кардиналов.

Конлокация — у Витрувия — распределение частей целого соответственно их природе.

Консоль — выступ в стене, поддерживающий карниз, балкон, скульптуру, вазу и т. п.

Контрапост — асимметричная поза, при которой одна часть тела уравновешена другой относительно средней оси; древнегреческие скульпторы создавали фигуры в контрапосте с опорой на одну ногу и поворотом бедер, уравновешенным противонаправленным поворотом торса.

Конха — полукупол, служащий для перекрытия полуцилиндрических частей (апсид, ниш и др.) зданий.

Кракелюр — трещина в красочном слое произведений живописи.

Креденца — поставец.

Крипта — часовня под храмом, служащая для погребения, часто место захоронения святого патрона храма.

Кулисы — плоские, мягкие, натянутые на рамы части театральной декорации, расположенные по бокам сцены.

Курия — центральная администрация Католической церкви.

Лак — раствор смол, применяемый для получения блестящих прозрачных покрытий.

Легат — титул высших дипломатических представителей Ватикана.

Лессировка — нанесение тонкого слоя прозрачной краски, через который просвечивают нижние слои высохшей непрозрачной (корпусной) краски, для усиления или ослабления цветового тона.

Линии схода — линии, в действительности параллельные друг другу и перпендикулярные плоскости изображения, которые в линейной перспективе сходятся в одну точку.

Литургия — христианское богослужение, во время которого совершается причащение.

Люнет — поле стены, ограниченное аркой и ее опорами, часто украшаемое живописными или скульптурными изображениями; отверстие в стене под распалубкой свода.

«Лягушачья» перспектива — показ фигур и предметов снизу, в сильном ракурсе.

Майолика — художественная керамика из цветной глины, покрытая непрозрачной глазурью.

Мандорла — сияние миндалевидной формы, окружающее священный персонаж.

Мафорий — широкий платок, покрывающий голову и плечи.

Маэста (ит. «величие», «величественность») — изображение Мадонны с Младенцем, сидящей на небесном троне в окружении святых и ангелов.

Метопа — в архитектуре прямоугольная, почти квадратная гладкая (иногда украшенная рельефом или живописью) плита; чередуясь с триглифами, метопы образуют фриз дорического ордера.

Миракль — жанр средневековой религиозно-назидательной стихотворной драмы, сюжет которой основан на «чуде», совершаемом каким-либо святым или Девой Марией.

Модель — человек, позирующий художнику.

Монохромный — одноцветный.

Некромантия — призвание духов умерших, сопровождаемое магическими действиями.

Неоплатонизм — философское направление, возникшее в Римской империи в III в., сочетавшее учение Платона с эллинистической мистикой.

Нервюра — выступающее и профилированное ребро готического свода.

Неф — продольная часть внутреннего пространства храма, обычно расчлененного колоннадой или аркадой на главную, более широкую и высокую часть и боковые части.

Нимб — изображение сияния вокруг головы Бога, ангелов, святых как символ божественности, святости.

Нобили — представители родовой знати, а также части патрициата, которую составляли выходцы из феодальных фамилий.

Ньелло — итальянская техника черни.

Обсерванты — католические монахи, особенно строго выполняющие устав своего ордена.

Олигархия — власть небольшой группы лиц, а также сама эта группа.

Ораторий — небольшая капелла.

Ордер — один из видов архитектурной композиции, состоящей из вертикальных несущих частей — опор в виде колонн, столбов или пилястр — и горизонтальных несомых частей — антаблемента, включающего архитрав, фриз и карниз.

Ортогональный — прямоугольный, образующий прямой угол.

Палаццо — дворец, особняк.

Папа — первоначально римский епископ, с V в. глава Католической церкви, избираемый пожизненно (с 1389 г. всегда из кардиналов) советом кардиналов — конклавом.

Паруса — элементы купольной конструкции в форме сферического треугольника, обеспечивающие переход от квадратного в плане подкупольного пространства к окружности купола или его барабана.

Паскина — пасквиль, сочинение, содержащее грубые, оскорбительные нападки.

Пастораль — изображение мирных, часто любовных сцен пастушеской жизни.

Патриции — высший, наиболее богатый, привилегированный слой городского населения (купцы, ростовщики, городские землевладельцы).

Патронаж — покровительство, осуществлявшееся в ренессансной Италии в трех формах: 1) в оплате художественных или литературных трудов согласно договору; 2) в целенаправленной финансовой поддержке чьей-либо карьеры, сулящей патрону выгоды; 3) в поддержке той или иной формы творческой или исследовательской деятельности ради нее самой.

Перспектива — изображение на поверхности картины, рисунка и т. п. предметов в соответствии с тем кажущимся изменением их величины, очертаний, четкости, которое обусловлено степенью отдаленности их от зрителя, от точки наблюдения; совокупность правил построения изображений трехмерных предметов на плоскости.

Пилоны — большие столбы, служащие опорой перекрытий либо стоящие по сторонам входов или въездов.

Пилястра — вертикальный выступ в стене в виде части встроенного в нее четырехгранного столба, обработанного в формах ордерной колонны, то есть имеющего базу, ствол и капитель.

Пинакль — декоративная башенка, увенчанная пирамидкой.

Пластика — искусство лепки, ваяние, скульптура; объемные, осязательные качества художественной формы в скульптуре и в изображении на плоскости.

Полиптих — многостворчатый складень.

Поножи — пластины, защищающие голени воина.

Портал — архитектурно обработанный вход в здание; проем над просцениумом, открывающий вид на сцену из зрительного зала.

Потир — сосуд (чаша на высокой ножке) для освящения вина и принятия причастия в таинстве евхаристии.

Пределла — живопись или резьба, располагающаяся под главными изображениями алтарного образа, образующая своего рода цоколь, длинный и узкий, со сценами, связанными с сюжетами основной части.

Прелат — звание, присваиваемое высокопоставленным духовным лицам в Католической церкви.

Префект — начальник городской полиции.

Префигурация — предзнаменование событий Нового Завета в персонажах и событиях Ветхого Завета; например, двенадцать пророков — префигурация двенадцати апостолов; префигурация играет важную роль в иконографии ренессансного искусства.

Принципат — форма правления, при которой сохранялись республиканские учреждения, но власть фактически принадлежала одному человеку, считавшемуся только первым среди равных (во Флоренции — среди глав семи «старших» цехов).

Приор — выборный глава купеческого или ремесленного цеха; настоятель небольшого мужского католического монастыря.

Просцениум — передняя, ближайшая к зрителям часть сцены.

Протонотарий — высшее должностное лицо в папской канцелярии.

Путто — навеянное античными прообразами изображение крылатого мальчика.

Пьяцца — площадь в городе.

Рака — устанавливаемый в церкви большой ларец (в виде саркофага, сундука или архитектурного сооружения) для хранения мощей святых.

Ракурс — перспективное сокращение частей изображенного на плоскости предмета.

Распалубка — небольшой свод, образованный двумя криволинейными ребрами, — например, между цилиндрическим сводом и врезанным в него проемом.

Реликварий — вместилище для хранения мощей святого; формы и размеры реликвариев — от сосудиков-ампул до крупных ларей.

«Рисунок внешний» — осуществленный художественный замысел.

«Рисунок внутренний» — художественная идея.

Сакристия — ризница, помещение для хранения церковных облачений и утвари.

Сандрик — небольшой горизонтальный профилированный выступ в стене над наличником проема (двери или окна).

Саркофаг — массивный гроб, небольшая гробница.

«Священное собеседование» — изображение библейских персонажей и святых, мистически соприсутствующих у трона Мадонны с Младенцем, вопреки разделявшим их в жизни временам и пространствам.

Сервиты — монашеский орден с августинским уставом, основанный в 1240 г. группой флорентийцев, посвятивших себя поклонению Деве Марии.

Сивилла — прорицательница.

Синопия — подготовительный рисунок для фрески, сделанный красным мелом, добывавшимся близ Синопа на Черном море.

Синьория — форма правления, при которой вся полнота гражданской и военной власти сосредоточивалась в руках единоличного правителя — синьора, тирана; в итальянских городах-коммунах орган городского самоуправления (приорат, коллегия приоров); в Венеции — управление при доже.

Складень — створчатая икона; может состоять из двух створок (диптих), трех (триптих), пяти и более (полиптих). Центральная часть (средник) складня прикрывается боковыми створками.

Скрипторий — помещение для переписки книг, обычно в монастыре.

Скуола — религиозно-филантропическое братство в Венеции.

Спиритуалы — крайне аскетическое течение во францисканстве.

Станковое искусство — род изобразительных искусств, произведения которых носят самостоятельный характер и не имеют прямого декоративного или утилитарного назначения.

Станца — комната, кабинет.

Статир — древнегреческая монета из золота, серебра или их сплава, равная четырем драхмам или двум дидрахмам.

Стигмы (стигматы) — в античном мире метки или клейма на теле рабов или преступников; у христиан — знаки на теле, подобные ранам распятого Христа.

Страсти Христовы — страдания Христа и их циклические изображения от Входа Господня в Иерусалим до Положения во гроб.

Стукко (стук, штюк) — искусственный мрамор, материал для лепных и отделочных работ в интерьере, штукатурка высокого качества.

Сухарики — декоративный пояс карниза, состоящий из консолей, имитирующих выступающие торцы балок.

Схизма — церковный раскол.

Табернакль — архитектурно оформленная ниша со статуей святого; дарохранительница в алтарной стене храма; открытая пристройка для размещения статуй.

Тектоника — то же, что архитектоника.

Темпера — краски, растертые на яичном желтке или на смеси клеевого раствора с маслом и разбавляемые водой.

Тиара — тройная корона папы римского.

Тимпан — древний ударный музыкальный инструмент, род медных тарелок или небольшой литавры; внутреннее поле фронтона; углубленная, обрамленная аркой часть стены над перемычкой двери или окна.

Тондо — картина или рельеф круглой формы.

Тонзура — выстриженное или выбритое место на макушке католических духовных лиц.

«Тощий народ» (или «тощие люди») — городская ремесленная беднота в итальянских коммунах XIII–XV вв.

Травертин — известковый туф, легкий пористый камень, используемый как строительный и декоративный материал.

Травея — в романских и готических церквах — пространственная ячейка нефа под одним крестовым, сомкнутым и т. п. сводом, ограниченная четырьмя опорами.

Трансепт — поперечный неф храма.

Треченто — четырнадцатый век.

Триглиф — в архитектуре прямоугольная, несколько вытянутая по вертикали плита с двумя целыми, а по краям половинными желобками; чередуясь с метопами, триглифы образуют фриз в дорическом ордере; обычно размещаются по осям колонн, интерколумниев и на концах фриза на углах здания.

Триптих — трехстворчатый складень.

Триумфальная арка — в христианском храме — арка, отделяющая алтарную часть от главного нефа.

Трофеи — орнаментальное украшение в виде военных доспехов.

Тяга — профилированный выступ, членящий стену по горизонтали, обрамляющий панно.

Филёнка — часть поля стены, пилястры или двери, обведенная рамкой или углубленная.

Флорин — золотая монета (ок. 3,5 г), выпускавшаяся во Флоренции с 1252 г. На одной ее стороне чеканилось изображение флорентийской лилии, на другой — фигура стоящего Иоанна Крестителя. Регулярность веса и изящество обеспечили флорину широкое распространение.

Фонарь — венчающая здание надстройка с проемами для освещения.

Францисканцы — первый католический нищенствующий монашеский орден «меньших братьев» (миноритов), основанный в 1206–1209 гг. Франциском Ассизским (1181/82–1226), с тем чтобы смирением и абсолютной бедностью способствовать очищению мира; санкционирован папой Гонорием III в 1223 г.

Фреска — живопись водяными красками по сырой штукатурке; произведение, выполненное в этой технике. Первоначально фреска выполнялась в три приема: 1) на сухую оштукатуренную поверхность (arriccio) наносился набросок композиции — синопия (sinopia); 2) часть, которую предполагалось расписать в течение дня (giornata), покрывалась поверх синопии тонким слоем штукатурки (intonaco), и, прежде чем intonaco успевал высохнуть, его расписывали впитывавшимися в него минеральными красками, разведенными на воде, — получался фрагмент «чистой» фрески (buon fresco); 3) высохший слой buon fresco прописывали в деталях красками, растертыми на каком-либо связующем веществе (животном или растительном клее, яичном белке или желтке, масле), — это называлось «живописью по сухому» (a secco). Позднее необходимость в выполнении синопий отпала благодаря применению картонов.

Фриз — длинная полоса стены с изображениями.

Фронтон — завершение фасада здания, портика, колоннады, ограниченное скатами крыши по бокам и карнизом у основания.

Хор (хоры) — примыкающее к алтарной апсиде пространство, предназначенное для духовенства и певчих; хор, нередко отделенный от нефа алтарной преградой, составлял вместе с апсидой самую священную часть храма, куда не допускались прихожане.

Церковные соборы — съезды (с середины III в.) высшего духовенства христианской Церкви для решения вопросов вероучения, церковного управления, дисциплины.

Цех — объединение городских ремесленников одной или родственных специальностей для защиты от посягательств феодалов, купцов и городской знати, а также для сохранения монопольного положения в производстве и сбыте товаров.

Цоколь — нижняя часть наружной стены здания или сооружения, лежащая на фундаменте.

Чинквеченто — шестнадцатый век.

Шпалера — настенный ковер без ворса или обивочная ткань с сюжетными или пейзажными изображениями, выполненными ручным способом.

Штифт — стержень со свинцовым или серебряным острием для рисования.

Щипец — верхняя остроугольная часть стены, не отделенная карнизом (в отличие от фронтона).

Экседра — полукруглая ниша.

Эмблема — условное изображение какого-либо понятия, идеи.

Эффигия — изображение, замещающее отсутствующий оригинал.

Персоналии

В настоящий перечень включены только те персоны, годы жизни которых приходятся на период 1300–1600 гг.

Адриан VI (Адриан Флорензон Бойенс; 1459–1523), папа римский с 1522 207

Акуто Джованни см. Хоквуд Джон

Александр VI (Родриго де Борджа; 1431–1503), папа римский с 1492 56, 148, 152, 156, 157

Альберти Антонио дельи (1358–1415), флорентийский меценат 160

Альберти Леон Баттиста (1404–1472), архитектор, гуманист, теоретик искусства; работал в Риме, во Флоренции, в Римини, Мантуе, Ферраре 36, 40, 68–72, 97, 146, 200, 201, 221, 232, 235, 239, 241, 242, 323, 324, 404, 408, 421, 424, 425, 426, 433, 441, 459

Альбицци, флорентийский род 153

Альбицци Ринальдо дельи, флорентийский политический лидер в 1417–1434 153

Альст Питер Кук ван (1502–1550), нидерландский живописец, график, теоретик архитектуры; работал в Антверпене 61

Альтикьеро (ок. 1330 — после 1390), веронский живописец; работал, кроме Вероны, в Падуе 134–138, 258, 264, 268, 414, 450, 460

Альфонс I Неаполитанский (Альфонсо V Арагонский; 1395–1458), король Арагона с 1416, Неаполя — с 1443 43, 143, 144, 286, 287, 289

Альярди Лукреция, монахиня монастыря кармелиток в Бергамо (начало XVI в.) 380

Анджелико Беато Фра (фра Джованни да Фьезоле; ок. 1400–1455), приор доминиканского монастыря Сан-Марко во Флоренции; работал, кроме Флоренции, во Фьезоле, в Риме, Орвьето 151, 202, 207–216, 218–220, 225, 257, 258, 321, 339, 345, 347, 359, 361, 364, 365, 422, 452, 461

Андреа дель Кастаньо ди Бартоло (1423–1457), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Венеции и Риме 151, 229–231, 233, 247, 260, 300, 346, 422, 453, 461

Андреа дель Сарто (1486–1531), флорентийский живописец; в 1518–1519 работал во Франции 50, 51

Андреани Андреа, итальянский гравер конца XVI в. 429

Антонелло да Мессина (ок. 1430–1479), живописец родом из Мессины; работал, кроме Мессины, в Реджо-ди-Калабрия, Неаполе, Венеции 260, 286–297, 377, 378, 380, 396, 424, 430, 454, 463

Антонин св. (Антонио Пьероцци; 1389–1459), доминиканский богослов, архиепископ Флоренции с 1446 208, 209

Аполлонио ди Джованни, венецианский художник XV в. 48, 459

Аретино Пьетро (1492–1556), драматург, поэт, памфлетист; работал в Риме, Мантуе, Венеции 40

Ариосто Лодовико (1474–1533), феррарский поэт и драматург 40, 45, 285

Бальдини Баччо (ок. 1436–1487), флорентийский ювелир и гравер 340, 360

Банделло Маттео (ок. 1485–1561), итальянский новеллист и поэт; работал в Ферраре, Мантуе, в конце жизни — во Франции 40

Бандинелли Баччио (1488–1560), флорентийский скульптор 50

Барбара Бранденбургская, маркиза Мантуанская, жена Лодовико III Гонзага 272, 276–278

Барди, флорентийский род 75, 102

Барди Джованни, граф ди Вернио (1534–1612), флорентийский музыкант, писатель, ученый, меценат 53

Бартоломео фра (1472–1517), флорентийский живописец, монах-доминиканец монастыря Сан-Марко; работал, кроме Флоренции, в Риме, с 1514 — в монастыре Св. Магдалины в долине реки Муньоне 285

Баччи, аретинский род 242

Баччи Джованни, аретинский гуманист из окружения Федерико II да Монтефельтро 242, 243

Беллини Джентиле (ок. 1429–1507), венецианский живописец; работал, кроме Венеции, в Падуе и Константинополе (1479–1480) 24, 369–372, 375–377, 389–392, 397, 456, 464

Беллини Джованни (прозв. Джамбеллино; ок. 1430–1516), венецианский живописец; работал, кроме Венеции, в Падуе, Виченце, Пезаро 24, 260, 285, 369, 371, 378–391, 396, 440, 456, 464

Беллини Якопо (ок. 1400–1470), венецианский живописец и график; работал, кроме Венеции, в Вероне, Ферраре, Падуе 151, 372–375, 390, 439, 456, 464

Бембо Пьетро (1470–1547), венецианский поэт, теоретик литературы, историограф; работал, кроме Венеции, в Ферраре, Урбино, Риме; с 1539 кардинал 40, 389

Бенедикт XI (Никколо Боккасини; 1240–1304), папа римский с 1303 89, 410

Беолько Анджело (псевд. Рудзанте; ок. 1496–1542), падуанский актер и драматург 40

Берни Франческо (ок. 1497–1535), флорентийский поэт 40

Бибиена (Бернардо Довизи да Бибиена; 1470–1520), флорентийский драматург, дипломат Льва X, кардинал 40

Боккаччо Джованни (1313–1375), флорентийский писатель, гуманист; юные годы (1327–1340) провел в Неаполе 20, 21, 36, 40, 51, 66, 76, 78, 101, 103, 130, 132, 156, 331, 340, 400, 408–411, 413, 459

Бонифаций VIII (Бенедикт Каэтани; ок. 1235–1303), папа римский с 1294 75, 82, 89

Боргини Винченцо, флорентийский гуманист (середина XVI в.) 52, 53

Борджа, испано-итальянский род, выходцы из Арагона 27, 458

Борджа Лукреция де (1480–1519), дочь Родриго де Борджа; жена Джованни Сфорца, графа Пезаро (1492–1497), Альфонсо, герцога Бишелья (1498–1500), Альфонсо I д’Эсте, герцога Феррарского (с 1501) 57, 389

Борджа Родриго де см. Александр VI

Борджа Чезаре де (ок. 1475–1507), сын Родриго де Борджа; кардинал Валенсийский (1493–1498), с 1499 командующий папскими войсками, герцог Валентино (1499–1501), герцог Романьи (1501–1503) 57, 148

Боттичелли Сандро (Алессандро Филипепи; 1445–1510), флорентийский живописец и график; работал, кроме Флоренции, в Пизе и Риме 51, 174, 260, 319–344, 352, 353, 356, 359, 360, 379, 433–437, 447, 455, 459, 463, 464

Боярдо Маттео Мария, граф Скандиано (1441–1494), феррарский поэт 40

Браманте Донато (ок. 1444–1514), урбинский живописец и архитектор; работал в Бергамо, Милане, Риме 260

Бранкаччи Феличе, флорентийский купец, дипломат, политик (первая половина XV в.) 193–197, 199, 200, 201, 209, 217, 218, 230, 420, 421, 461

Браччолини Поджо (1380–1459), флорентийский гуманист, государственный деятель; работал, кроме Флоренции, в Риме, много путешествовал по Европе 15, 19, 34

Брейгель Питер Старший (1525/30–1569), нидерландский живописец и график; работал в Антверпене, в Италии (1551–1552), с 1563 в Брюсселе 61, 128

Брудерлам Мельхиор (ок. 1360 — ок. 1409), нидерландский живописец, уроженец Ипра; работал в Дижоне 58

Брунеллески Филиппо (1377–1446), флорентийский архитектор, инженер, скульптор; работал, кроме Флоренции, в Риме 13, 32, 37, 154, 159–162, 168, 186, 189, 190, 193, 200, 201, 238, 310, 314, 401, 404, 416–418, 423, 433, 451, 460

Бруно Джордано (1548–1600), итальянский философ и поэт; после 1576 работал в Северной Италии, Швейцарии, во Франции, в Англии, Германии, снова в Северной Италии 40

Буонайути Андреа (Андреа да Фиренце; ум. 1377), флорентийский живописец 133, 413

Буонталенти Бернардо (1531–1608), флорентийский архитектор, живописец, театральный художник, инженер 53, 55

Бурбон Карл (1490–1527), герцог, с 1515 коннетабль Франции, с 1523 на службе у императора Карла V 38

Бути Лукреция, монахиня монастыря Св. Маргариты в Прато, ставшая женой фра Филиппо Липпи 219, 221–223, 423

Буффальмакко Буонамико (Буонамико ди Кристофано; 1262–1340), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Прато, Ареццо, Пизе, Кортоне, в Марке, Перудже 125, 126, 128–132, 412, 413, 450, 460

Бьондо Флавио (1392–1463), римский гуманист-историограф, археолог и топограф, папский дипломат 280

Вазари Джорджо (1511–1574), флорентийский живописец, архитектор, коллекционер рисунков, историк искусства; работал, кроме Флоренции, в Риме 7, 23, 29–31, 34, 37, 40, 43, 45, 49, 52, 53, 86, 102, 105, 125, 130, 131, 134, 158, 166, 169, 170, 183, 185, 190, 202, 208, 209, 224, 228, 233, 236, 238, 248–250, 260, 262, 268, 281, 285, 286, 297, 299, 303, 306, 307, 309, 311, 319, 322, 331, 333, 337–339, 343, 349, 352, 355, 356, 358–360, 362, 368, 369, 371, 389, 394, 402–405, 410–413, 417–434, 436–441, 458, 459

Валла Лоренцо (1405/07–1457), гуманист, философ, филолог, текстолог; работал в Павии, Неаполе, Риме 144

Валтурио Роберто (1405–1475), гуманист, историк и теоретик военного дела; работал в Риме и Римини 280

Валуа, французская королевская династия (1328–1589) 46, 49

Ван Эйк Ян (1390/1400–1441), нидерландский живописец; работал в Гааге, Брюгге, Лилле, Турне, Генте 151, 226, 228, 257, 286, 287, 293–295, 406, 427

Вейден Рогир ван дер (1399/1400–1464), нидерландский живописец; работал в Турне, с первой половины 1430-х — в Брюсселе; в 1450 посетил Италию 24, 151, 259, 287, 323, 339, 424

Вендрамин, венецианский род 39

Веронезе Паоло (Паоло Кальяри; 1528–1588), живописец родом из Вероны; с 1553 работал в Венеции 46, 182

Верроккьо Андреа дель (1435–1488), флорентийский скульптор, живописец, ювелир; работал, кроме Флоренции, в Пистойе, с 1486 — в Венеции 310–319, 324, 329, 350, 351, 356, 361, 402, 455, 463

Веспуччи Джованни, флорентийский патриций (вторая половина XV в.) 331

Виварини, семья венецианских художников 378

Виварини Альвизе (1446–1505), венецианский живописец школы Мурано 369, 370, 439

Виллани Филиппо (ум. ок. 1404), флорентийский хронист 139

Висконти, правящий род в Милане, герцоги с 1395 150

Висконти Джангалеаццо (1385–1402), герцог Милана с 1395, герцог Ломбардии с 1397 153, 420

Висконти Филиппо Мария (1392–1447), граф Павии, правитель Милана с 1412 150, 205, 420

Вителлески да Корнето Джованни (ум. 1440), епископ Реканати с 1431, затем правитель Марки, патриарх Алессандрийский и архиепископ Флорентийский с 1435, кардинал с 1437 144

Габсбурги, австрийская правящая династия, с 1282 — герцогская, с 1453 — эрцгерцогская; императоры Священной Римской империи (постоянно 1437–1806, кроме 1742–1748); короли Чехии и Венгрии (1526–1918) и Испании (1516–1700) 46

Гатта Бартоломео делла (1448 — ок. 1502), умбрийский живописец и архитектор 326

Гаттамелата (Эразмо да Нарни; 1370–1443), кондотьер на службе у Флорентийской республики и у папы, с 1434 у Венецианской республики 168, 182–184, 316–318

Гварини Джован Баттиста (1538–1612), феррарский поэт и драматург 40

Гвидориччо да Фольяно (ум. 1328), сиенский кондотьер 114, 118, 119, 124, 184, 204, 459

Гвиччардини Франческо (1483–1540), флорентийский историк и государственный деятель; 1511–1513 — посол Флорентийской республики в Испании, 1515 — член флорентийской Синьории; губернатор Модены (1516), Реджо (1517), Пармы (1519), сохранил эти должности до назначения президентом Романьи (1524); канцлер Климента VII (1526), представитель папы во Флоренции (1530), затем советник Алессандро Медичи и Козимо I 14, 16, 39, 399, 400

Генрих II Валуа (1519–1559), король Франции с 1547 63

Генрих III Валуа (1551–1589), герцог Анжуйский, король Речи Посполитой (1572–1574), король Франции с 1574 46

Гиберти Бартолуччо, флорентийский ювелир; отчим Лоренцо Гиберти 166

Гиберти Лоренцо (1378–1455), флорентийский скульптор, ювелир, архитектор, живописец, писатель по вопросам искусства; работал, кроме Флоренции, в Венеции, Риме, Пезаро 121, 158–169, 179, 185, 186, 188, 189, 200, 202, 210, 221, 228, 232, 264, 411, 418, 441, 451, 460

Гирландайо Бенедетто (1458–1497), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Риме 326, 434

Гирландайо Доменико (1449–1494), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Сан-Джиминьяно и Риме 56, 239, 247, 319, 326, 329, 331, 356, 434, 459

Гогенцоллерны, династия бранденбургских курфюрстов 272

Гонзага, правящий род в Мантуе, синьоры с 1328, маркизы с 1433, герцоги с 1531 181, 272, 276, 277, 279

Гонзага Барберина, дочь Лодовико III Гонзага 274

Гонзага Джанфранческо II (1466–1519), старший сын Федерико I Гонзага, правитель Мантуи с 1484 279, 281

Гонзага Лодовико III (1412–1478), правитель Мантуи с 1444 261, 271, 273, 274, 276–279, 463

Гонзага Лодовико Младший (р. 1458), младший сын Лодовико III Гонзага, папский протонотарий 278

Гонзага Паола, младшая дочь Лодовико III Гонзага 274

Гонзага Сиджисмондо (р. 1469), младший сын Федерико I Гонзага, кардинал 278

Гонзага Федерико I (ум. 1484), старший сын Лодовико III Гонзага, правитель Мантуи с 1478 272, 278

Гонзага Франческо (ум. 1483), сын Лодовико III Гонзага, кардинал с 1461 278

Гоццоли Беноццо (1420–1497), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Риме, Орвьето, Монтефалько, Сан-Джиминьяно, Пизе 25, 163, 220, 222, 247, 303, 321, 361, 453, 458, 461

Граначчи Франческо (1477–1548), флорентийский живописец 51, 17, 458

Гримани, венецианский род 39

Гуаспарре ди Дзаноби дель Лама, флорентийский ростовщик из окружения Медичи (вторая половина XV в.) 320

Гус Гуго ван дер (1420/25–1483), нидерландский живописец; работал в Генте, Брюгге, умер монахом августинского монастыря близ Брюсселя 60, 424

Данте Алигьери (1265–1321), флорентийский поэт, мыслитель, политический деятель; с 1302 — в изгнании, последние годы жизни провел в Равенне 53, 75, 340–343, 360, 362, 367, 410, 413, 421, 422, 436, 447, 451, 464

Джентиле да Фабриано (ок. 1370–1427), живописец родом из Фабриано в Марке; работал в Венеции, Брешии, во Флоренции, в Сиене, Орвьето, Риме 144, 190–192, 200, 202, 225, 232, 369, 374, 375, 390, 420, 460

Джованни да Пьямонте, флорентийский живописец (середина XV в.) 244, 245

Джованни да Фьезоле см. Анджелико Беато Фра

Джованни ди Муро делла Марка фра, генерал ордена францисканцев (конец XIII в.) 81, 82

Джовио Паоло (1483–1552), епископ Ночерский, историк, биограф, коллекционер гравированных портретов; работал в Комо, Риме, во Флоренции 29

Джорджоне (Джорджо да Кастельфранко; ок. 1478–1510), венецианский живописец 40, 285, 378, 390, 439

Джотто ди Бондоне (1267/77–1337), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Ассизи, Риме, Падуе, Неаполе 20, 21, 81, 82, 84, 87–91, 93–105, 111–113, 119, 132, 137, 138, 158, 180, 202, 211, 248, 257, 407, 410, 411, 444, 449, 459

Диаманте фра, флорентийский живописец, помощник фра Филиппо Липпи в Прато и Сполето; работал, кроме того, в Риме 326

Доменико Венециано ди Бартоломео (ок. 1405–1461), живописец; работал, возможно, в Венеции, затем в Умбрии и во Флоренции 151, 224–229, 232, 240, 257, 258, 269, 287, 453, 459, 461

Донателло (Донато ди Никколо; ок. 1386–1466), флорентийский скульптор; работал, кроме Флоренции, в Пизе, Прато, Сиене, Лукке, Риме, Падуе 14, 33, 34, 163, 168, 169–186, 189, 200–204, 218, 229, 232–234, 247, 261, 263, 268–270, 310, 312–314, 316, 318, 323, 378, 390, 432, 451, 460

Донди Джованни (ум. 1389), астроном, механик, врач, поэт, археолог-эпиграфист 79, 80

Досси Баттиста (ум. 1548), феррарский живописец 285

Досси Доссо (ок. 1479–1542), феррарский живописец 285

Дуччо ди Буонинсенья (ок. 1255–1319), сиенский живописец 105–113, 115–117, 210, 411, 449, 459

Дюрер Альбрехт (1471–1528), немецкий график, живописец, теоретик искусства; работал в Нюрнберге, дважды (1494–1495 и 1505–1507) посетил Венецию 60, 378, 389, 406, 408, 440

Евгений IV (Габриэле Кондульмер; ок. 1383–1447), папа римский с 1431 144, 145, 200, 208, 214, 229

Изабелла Арагонская (ум. 1524), дочь Альфонса, герцога Калабрийского, с 1490 жена Джангалеаццо Сфорца 48

Изабелла Баварская (1371–1435), дочь герцога Ингольштадтского Стефана II, с 1389 жена короля Франции Карла VI Безумного 62

Иннокентий VIII (Джанбаттиста Чибо; 1432–1492), папа римский с 1484 56, 147, 148, 309

Иоанн VIII Палеолог (1390–1448), византийский император с 1425 46, 245

Иоанна Австрийская, жена Франческо Медичи с 1565, мать Марии Медичи, королевы Франции 52, 53

Каваллини Пьетро (ок. 1250 — ок. 1330), римский живописец, мозаичист; работал, кроме Рима, в Неаполе 81, 409

Каппелло Пьетро, венецианский патриций 387, 388

Карл V Габсбург (Карл I Испанский; 1500–1558), король Испании (1516–1556), император Священной Римской империи (1519–1556) 51, 52, 60, 61, 62, 207, 406

Карл VI Валуа (Карл Безумный; 1368–1422), король Франции с 1380 62

Карл VIII Валуа (1470–1498), король Франции с 1483 13, 17, 48, 156, 368, 458

Карл Смелый Валуа (1433–1477), граф Шароле, герцог Бургундский с 1467 13, 17, 59, 60

Каро Аннибале (1507–1566), римский гуманист, поэт, драматург 29

Карпаччо Витторе (ок. 1460–1526), венецианский живописец; работал, кроме Венеции, в Бергамо, Кадоре, Истрии 372, 391–397, 439, 440, 456, 464

Каррара Франческо I да (1325–1388), синьор Падуи с 1350 104, 134

Кастильоне Бальдассаре (1478–1529), граф, писатель, дипломат при мантуанском и урбинском дворах, с 1524 папский нунций в Испании 26, 40, 285

Кастракани Каструччо (1281–1328), итальянский кондотьер во Фландрии, затем на службе у делла Скала в Вероне, у Венецианской республики; с 1316 синьор Лукки, с 1327 герцог Луккский 43, 118

Катена делла, флорентийский художник XV в. 15, 16, 458

Кверча Якопо делла (ок. 1374–1438), сиенский скульптор; работал, кроме Сиены, в Лукке и Болонье 186–189, 194, 451, 460

Климент VII (Джулио Медичи; 1478–1534), сын Джулиано Медичи Старшего, папский вице-канцлер с 1517, фактический правитель Флоренции в 1519–1523; папа римский с 1523 51

Коллеони Бартоломео (1400–1476), аристократ из Бергамо, кондотьер, с 1431 на службе у Венецианской республики 316–318, 455, 463

Колонна, римский род 75, 144, 148

Колонна Виттория (1490–1547), маркиза Пескара, поэтесса 40

Колонна Шиарра, комендант Пенестрины — города, уничтоженного по решению Бонифация VIII 75

Коммин Филипп де (1447–1511), фламандский дворянин, доверенный советник Карла Смелого, с 1472 на службе у Людовика XI; дипломат, политический деятель, историк 107, 152, 368, 375, 411, 416, 417, 439, 441

Контарини, венецианский род 39

Корнаро, венецианский род 39

Корреджо (Антонио Аллегри; 1494–1534), пармский живописец 181, 344

Коррер Грегорио, аббат монастыря Сан-Дзено в Вероне (середина XV в.) 269

Кристина Лотарингская, жена великого герцога Тосканского Фердинанда I с 1589 44, 53, 54, 459

Кристус Петрус (ок. 1410–1476), нидерландский живописец; работал в Брюгге 287

Кьярда Бернардино делла, предводитель сиенцев в бою при Сан-Романо в 1432 205

Лаваль Жанна де, возлюбленная, а с 1453 — морганатическая жена Рене I Анжуйского 62

Ламберти Никколо ди Пьеро (ок. 1370–1451), флорентийский скульптор и архитектор; работал, кроме Флоренции, в Риме, Прато, Венеции, Болонье 314

Лаура де Нов (1308–1348), авиньонская дама, воспетая в стихах Петрарки 114, 389, 390

Лев X (Джованни Медичи Младший; 1475–1521), сын Лоренцо Великолепного, кардинал с 1489, папа римский с 1513 50, 51, 57, 389

Ленци Лоренцо ди Пьеро (ум. 1442), в 1413 и 1428 консул флорентийского цеха шелкоделов, в 1425 гонфалоньер справедливости 180

Леонардо да Винчи (1452–1519), флорентийский ученый, художник, инженер; работал, кроме Флоренции, в Милане, Риме, с 1517 — в Клу, близ королевского замка Амбуаз (Франция) 14, 23, 38, 40, 48, 49, 67, 182, 247, 279, 285, 296, 302, 309, 319, 324, 325, 328, 343, 350, 356, 359, 398, 401, 402, 404, 416, 425, 426, 428, 430, 432, 434

Леопарди Алессандро (ум. 1522/23), венецианский скульптор, бронзолитейщик 317

Липпи Филиппино (ок. 1457–1504), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Риме и Прато 193, 195, 219, 434, 438, 461

Липпи Филиппо фра (ок. 1406–1469), монах-кармелит флорентийского монастыря Кармине, живописец; работал, кроме Флоренции, в Падуе, Прато, Пистойе, Перудже, Сполето 194, 199, 202, 209, 217–224, 231, 236, 319, 323, 336, 338, 351, 356, 423, 424, 452, 461

Ломбардо Пьетро (ок. 1435–1515), венецианский архитектор и скульптор 392

Лоредан, венецианский род 391

Лоренцетти Амброджо (ок. 1290–1348), сиенский живописец; работал, кроме Сиены, во Флоренции 121, 123–125, 127, 132, 137, 140, 411, 412, 450, 460

Лоренцо Великолепный см. Медичи Лоренцо Великолепный

Лоренцо ди Креди (1459–1537), флорентийский живописец 239, 311, 317

Лоренцо Монако (ок. 1370–1425), монах-камальдул флорентийского монастыря дельи Анджели, родом из Сиены, живописец 140, 212, 414

Лупи Бонифацио, маркиз, дипломат при каррарском дворе конца XV — начала XVI в. 413

Людвиг IV Баварский (1287–1347), король Римский с 1314, император Священной Римской империи с 1328 77, 131

Людовик XI Валуа (1423–1483), король Франции с 1461 13

Людовик XII Валуа (1462–1515), король Франции с 1498 49, 152

Людовик Тулузский св., старший брат короля Роберта Неаполитанского (дом Анжу), францисканский монах-спиритуал, затем архиепископ Тулузский; канонизирован в 1317 114, 179

Мазаччо (Томмазо ди сер Джованни ди Симоне Кассаи; 1401–1428), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Пизе и Риме 144, 151, 180, 190–203, 209, 217, 218, 220, 221, 225, 227, 230, 232, 247, 257, 258, 295, 351, 375, 420, 423, 451, 461

Мазолино да Паникале (1383–1440?), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Эмполи, в Венгрии, в Риме, Тоди, Кастильоне-Олона (севернее Милана) 144, 151, 191, 193, 194, 195, 197, 217, 420, 461

Мазуччо Салернитано (Томазо Гвардати; 1410?–1475?), неаполитанский писатель родом из Салерно 40

Макиавелли Никколо (1469–1527), флорентийский государственный деятель, мыслитель, писатель 39, 40, 144, 147, 254, 336, 400, 405, 415, 416, 420, 422, 425, 432, 436, 441

Максимилиан I Габсбург (1459–1519), король Римский с 1486, эрцгерцог Австрийский с 1490, император Священной Римской империи (официально имел право называться только «выборным императором», так как не был коронован папой) с 1493 152

Малатеста, правящий род в Римини 146

Малатеста Сиджисмондо Пандольфо (1417–1468), правитель Римини с 1432, кондотьер 68, 114

Мантенья Андреа (1431–1506), живописец, график; работал в Падуе, Ферраре, Вероне, Венеции, с 1460 — в Мантуе с выездами во Флоренцию, в Пизу и Рим 63, 151, 181, 248, 260–264, 266–274, 276–285, 288, 291, 295, 300, 307, 330, 349, 375, 378, 385, 386, 390, 427–429, 447, 454, 462, 463

Маргарита Австрийская (1522–1586), дочь Карла V, с 1536 жена Алессандро Медичи, с 1538 жена Оттавио Фарнезе, герцога Пармского; в 1559–1567 наместница испанского короля Филиппа II в Нидерландах 52

Маргарита Баварская, жена Федерико I Гонзага 272

Маргарита Йоркская (1446–1503), сестра королей Англии Эдуарда IV и Ричарда III, герцогиня Бургундская, третья жена Карла Смелого 60

Мария Венгерская (1505–1558), сестра Карла V, с 1522 жена короля Людовика II Венгерского; после его смерти, с 1530, регентша Нидерландов 62

Марканова Джованни, падуанский эпиграфист (вторая половина XV в.) 280

Мартин V (Оддоне Колонна; 1368–1431), папа римский с 1417 144, 145, 420, 421

Мартини Симоне (ок. 1282 — ок. 1344), сиенский живописец; работал, кроме Сиены, в Неаполе, Ассизи, с 1340 — в Авиньоне 20, 104, 105, 113–121, 124, 184, 203, 389, 411, 449, 458, 459

Марчелло, венецианский род 39

Маттео де Пасти (1420 — ок. 1468), архитектор, скульптор, медальер; работал в Вероне, Римини, Константинополе 68

Медзарота Лодовико (Скампари Лодовико; 1402–1465), архиепископ Флоренции, патриарх Аквилейский, епископ Болоньи, с 1440 кардинал, командующий папскими войсками, канцлер Римского университета 295

Медичи, правящий род во Флоренции 15, 46, 50, 56, 63, 147, 154–156, 172, 173, 205, 210, 219, 222, 298, 302, 303, 310, 314, 320–322, 326, 332, 334, 335, 339, 365, 402, 435, 442, 461

Медичи Алессандро (ок. 1510–1537), сын Лоренцо Медичи Младшего; в 1530 назначен Карлом V правителем Флоренции; герцог Флорентийский с 1532 52

Медичи Джованни Младший см. Лев X

Медичи Джованни Старший (1424–1463), сын Козимо Старшего 310, 314, 316, 322, 463

Медичи Джулиано Младший (1479–1516), сын Лоренцо Великолепного, герцог Немурский; с 1512 соправитель Флоренции с Лоренцо Медичи Младшим 57

Медичи Джулиано Старший (1453–1478), сын Пьеро иль Готтозо, с 1469 соправитель Флоренции с Лоренцо Великолепным 48, 57, 155, 321, 322, 348, 416, 432

Медичи Екатерина (1519–1589), дочь Лоренцо Медичи Младшего; с 1547 королева Франции, жена Генриха II 46

Медичи Козимо I (1519–1574), сын Джованни делле Банде Нере; герцог Флорентийский в 1537–1569, великий герцог Тосканский с 1569 31, 52, 313, 432

Медичи Козимо Старший (1389–1464), политический деятель, фактический правитель Флоренции с 1434 63, 145, 146, 151, 153–155, 166, 171, 172, 186, 204, 208, 210, 212, 214, 217, 219, 220, 224, 238, 310, 312, 314, 322, 416, 421, 447

Медичи Лоренцо Великолепный (1449–1492), сын Пьеро иль Готтозо, правитель Флоренции с 1469, поэт 20, 21, 23, 40, 46, 47, 57, 155, 156, 205, 224, 239, 279, 298, 310, 319, 321, 322, 325, 332, 335, 336, 344, 348, 416, 432, 433, 435, 458

Медичи Лоренцо ди Пьерфранческо (1463–1503), внук младшего брата Козимо Старшего — Лоренцо; меценат 332, 334, 335, 340, 341, 435

Медичи Лоренцо Младший (1492–1519), внук Лоренцо Великолепного, герцог Урбинский, с 1512 соправитель Флоренции с Джулиано Медичи Младшим 57

Медичи Пьеро ди Козимо (иль Готтозо; 1414/16–1469), правитель Флоренции с 1464 63, 220, 224, 238, 303, 310, 314–316, 322, 326, 463

Медичи Пьеро Младший (1472–1503), сын Лоренцо Великолепного, правитель Флоренции в 1492–1494 156, 173

Медичи Фердинанд I (1549–1609), сын Козимо I, кардинал, с 1587 великий герцог Тосканский 44, 53–55, 459

Медичи Франческо (1541–1587), сын Козимо I, великий герцог Тосканский с 1574 52, 53

Мезьер Филипп де (ок. 1327–1405), французский поэт, публицист, проповедник, политик; в 1359–1369 канцлер короля Кипра Петра I Лузиньяна, в 1373–1380 советник короля Франции Карла V и наставник его сына, будущего Карла VI 376

Мелоццо да Форли (Мелоццо дельи Амброджи; 1438–1494), живописец родом из Форли; работал, кроме Форли, в Риме, Урбино, Лорето, Анконе 248, 291, 344–349, 352, 437, 455, 464

Мемлинг Ганс (ок. 1440–1494), нидерландский живописец родом из Зелингенштадта, близ Ашаффенбурга (Майнцское епископство); работал с 1465 в Брюгге 391

Мемми Липпо (ок. 1317–1356), сиенский живописец; работал, кроме Сиены, в Сан-Джиминьяно и Авиньоне 119

Мехмед II Фатих (Великий Турка; 1432–1481), турецкий султан в 1444 и с 1451 375

Микеланджело Буонарроти (1475–1564), флорентийский скульптор, живописец, архитектор, поэт; работал, кроме Флоренции, в Болонье и Риме 14, 24, 28, 34, 38, 40, 118, 165, 166, 187, 285, 302, 309, 319, 326, 339, 343, 350, 352, 358, 368, 417, 433

Микелино да Безоццо (ок. 1370–1445), ломбардский живописец и архитектор 140, 414

Микелотто да Котиньола, флорентийский кондотьер (первая половина XV в.) 205

Микелоццо ди Бартоломео (1396–1472), флорентийский архитектор и скульптор; работал, кроме Флоренции, в Неаполе, Монтепульчано, Прато, Венеции, а также в Далмации 32, 154, 238, 313

Микиэль Маркантонио (1484–1552), венецианский историк искусства, гуманист, коллекционер 292

Мольца Франческо Мария (1489–1544), римский поэт 29

Монтефельтро, правящий род в Урбино 239, 252, 254, 255

Монтефельтро Гвидобальдо да (1472–1508), сын Федерико II да Монтефельтро, правитель Урбино с 1482 257, 281

Монтефельтро Федерико II да (1422–1482), кондотьер, синьор Урбино с 1444, герцог с 1474 252–255, 257, 345, 348, 426, 462

Монтефьоре Джентиле Партино де, францисканский монах, кардинал Сан-Мартино аи Монти, близкий к королям из дома Анжу в Неаполе и в Венгрии (первая четверть XIV в.) 114, 115

Моро Лодовико см. Сфорца Лодовико

Мульчер Ганс (ок. 1400–1467), немецкий скульптор и живописец; с 1427 работал в Ульме 24

Нардо да Чьоне (ок. 1300–1365), флорентийский живописец 133, 361, 413

Николай V (Томмазо Парентучелли; 1397–1455), папа римский с 1447 145–147, 208, 345

Оветари, падуанский род 263, 264, 268, 269, 275, 278, 282

Оветари Антонио (ум. ок. 1448), владелец капеллы в падуанской церкви Святых Иакова и Филиппа, принадлежавшей монахам-эремитам (церковь дельи Эремитани) 263, 265–267

Оккам Уильям (ок. 1285–1349), оксфордский францисканец; богослов, логик, физик, политический деятель; работал в Авиньоне, Пизе, Мюнхене, Монако 77, 125, 131

Орканья Андреа (ок. 1320–1386), флорентийский живописец и скульптор 133, 413

Орсини, римский род 75, 144, 148

Орсини Клариче, жена Лоренцо Медичи Великолепного с 1469 47

Павел II (Пьетро Барбо; 1417–1471), папа римский с 1464 55, 348

Павел III (Алессандро Фарнезе; 1468–1549), папа римский с 1534 28, 352

Пассаванти Якопо (ум. 1357), приор доминиканского флорентийского монастыря Санта-Мария Новелла, проповедник, писатель 78, 79

Пацци, флорентийский род 155, 310, 344

Пачоли Лука (ок. 1445 — после 1509), итальянский математик, теолог-францисканец 404

Перуджино Пьетро (Пьетро Ваннуччи; 1452–1523), умбрийский живописец; работал в Перудже, во Флоренции, в Читта-делла-Пьеве, Венеции, Кремоне, Павии, Фано, Пизе, Сиене, Орвьето, Риме, Спелло 260, 319, 326, 329, 343, 350–360, 362, 376, 395, 396, 434, 439, 455, 464

Перуцци, флорентийский род 75

Петрарка Франческо (1304–1374), поэт и гуманист родом из Ареццо; работал в Авиньоне, Воклюзе (близ Авиньона), Милане, Венеции, Аркве (близ Падуи) 18, 19, 20, 32, 40, 63, 79, 103, 104, 114, 115, 134, 149, 156, 185, 268, 311, 330, 389, 399, 411, 458

Пизанелло Антонио (1395–1455), живописец, рисовальщик, медальер; работал в Вероне, Мантуе, Ферраре, Венеции, Милане, Павии, Риме, Неаполе 151, 369, 414, 439, 450

Пизано Андреа (ок. 1290–1348), пизанский скульптор и архитектор; работал, кроме Пизы, в Орвьето, с 1330 — во Флоренции 159, 162–164, 417

Пизано Джованни (ок. 1250 — после 1317), пизанский скульптор и архитектор; работал, кроме Пизы, в Сиене, Пистойе 418

Пий II (Энео Сильвио Пикколомини; 1405–1464), сиенский гуманист, поэт, драматург, секретарь имперской канцелярии Фридриха III (1442–1446), историограф, топограф, папа римский с 1458 53, 68, 146, 147, 242, 348, 459

Пикколомини Энео Сильвио см. Пий II

Пико делла Мирандола Джованни (1463–1494), граф, гуманист, философ; работал во Флоренции 20, 416

Пинтуриккьо (Бернардино ди Бетто ди Бьяджо; 1454–1513), умбрийский живописец; работал в Риме, Перудже, Орвьето, Сполето, Спелло, Сиене 27, 53, 326, 352, 434, 458, 459

Пиркгеймер Виллибальд (1470–1530), немецкий гуманист, историограф, математик, астроном; работал в Нюрнберге 378

Пиццоло Никколо (1420–1453), падуанский живописец, скульптор 263, 264

Платина (Бартоломео Сакки; 1421–1481), гуманист родом из Ломбардии; работал в Риме; историограф, биограф, библиофил, с 1475 хранитель Ватиканской библиотеки 345, 347, 348

Плифон Гемист Георгий (1355–1452), византийский философ и политический деятель 154

Полициано Анджело (1454–1494), флорентийский поэт, гуманист, родом из Монтепульчано; работал, кроме Флоренции, в Мантуе 20, 19, 40, 172, 332, 334, 336, 416

Поллайоло Антонио (1431–1498), флорентийский живописец, скульптор, график, ювелир; с 1484 работал в Риме 163, 263, 291, 298–310, 323, 324, 329, 330, 347, 356, 360, 361, 367, 404, 431, 454, 463

Поллайоло Пьеро (1443–1496), флорентийский живописец; с 1484 работал в Риме 298, 299, 310, 319, 329

Понтано Джованни (Джовиано; 1422–1503), гуманист, дипломат, поэт родом из Тосканы; с 1447 работал в Неаполе 40

Понтормо Якопо (1494–1557), флорентийский живописец 50, 51

Порта Джамбаттиста делла (ок. 1535–1615), неаполитанский драматург, естествоиспытатель, натурфилософ, знаток натуральной магии 40

Пульчи Луиджи (1432–1484), флорентийский поэт 40

Пуччи Антонио (ум. ок. 1485), флорентийский политический и военный деятель 321, 331

Пуччи Джаноццо, сын Антонио Пуччи 51, 331

Пьеро делла Франческа (1415/20–1492), живописец родом из Борго-Сан-Сеполькро; работал также в Перудже, Лорето, во Флоренции, в Ареццо, Монтерки, Ферраре, Римини, Урбино, Риме 37, 240–260, 287, 288, 291, 345–347, 349–352, 360, 378, 396, 404, 420, 425, 426, 430, 438, 453, 462

Пьеро ди Козимо (1462–1521), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Риме 49, 50, 434

Рафаэль Санти (1483–1520), живописец и архитектор родом из Урбино, сын Джованни Санти; работал в Перудже, во Флоренции, с 1508 — в Риме 14, 27, 37, 38, 181, 255, 260, 285, 319, 344, 345, 350, 359, 368, 437

Рене I Анжуйский («Добрый король Рене»; 1409–1480), герцог Анжуйский и Лотарингский, граф Прованский, титулярный король Иерусалима, король Сицилии (1415–1438) и Неаполя (1435–1442); покровитель искусств, прозаик, поэт 43, 62

Риарио Джироламо (1443–1488), племянник Сикста IV, граф, главнокомандующий папскими войсками, правитель Имолы (с 1473) и Форли (с 1480) 147, 307, 344, 348

Риарио Пьетро (1445–1474), племянник Сикста IV, монах-францисканец, с 1471 кардинал 56

Риарио Рафаэлло (Рафаэлло Санзони; 1461–1521), племянник Джироламо Риарио, с 1477 кардинал Санто-Джорджо 348, 349

Роббиа делла, семья скульпторов флорентийской школы 239, 298, 351

Роббиа Андреа делла (1434–1525), флорентийский скульптор 239

Роббиа Лука делла (1400–1482), флорентийский скульптор 163, 232–240, 323, 330, 356, 425, 453, 462

Роберт Неаполитанский (Роберт Анжуйский; 1278–1343), младший брат св. Людовика Тулузского, король Неаполя с 1309, поэт 114, 115

Ровере Джованни делла (1457–1501), племянник Сикста IV, правитель Сенигаллии 348

Ровере Джулиано делла см. Юлий II

Ровере Франческо делла см. Сикст IV

Росселли Козимо (1439–1507), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Риме 20, 326, 434, 458

Росси Бернардино деи, флорентийский купец (конец XV в.) 356

Россо Фьорентино (1495–1540), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Вольтерре, Риме, Перудже, Борго-Сан-Сеполькро, Читта-ди-Кастелло, Ареццо, с 1530 — во Франции 51

Рудольф IV Габсбург (Рудольф Австрийский; ум. 1365), эрцгерцог с 1358 294

Ручеллаи Джованни (1475–1525), поэт, драматург 40

Савонарола Джироламо фра (1452–1498), монах-доминиканец родом из Феррары; в 1482–1485 проповедовал во Флоренции, куда переселился окончательно в 1490, приор монастыря Сан-Марко с 1491; с 1494 глава профранцузской партии и политический лидер во Флоренции 13, 156, 157, 328, 338, 339, 364, 365, 368, 417

Саккетти Франко (ок. 1333–1400), флорентийский новеллист и поэт 40, 131, 311

Салис Якопо деи, брешианский купец (середина XV в.) 376, 377

Саннадзаро Якопо (1457–1530), неаполитанский поэт 40

Санти Джованни (ок. 1435–1494), мажордом урбинского двора, живописец и поэт, отец Рафаэля 255, 359, 437

Себастьяно дель Пьомбо (1485–1547), венецианский живописец; с 1510 работал в Риме; в 1531, приняв духовный сан, стал хранителем печати (piombo) курии 285

Сикст IV (Франческо делла Ровере; 1414–1484), папа римский с 1471 48, 56, 147, 155, 297, 298, 307–309, 325, 326, 344–349, 352, 353, 437, 463

Синьорелли Лука (ок. 1445–1523), умбрийский живописец родом из Кортоны; работал в Читта-ди-Кастелло, во Флоренции, в Лорето, Риме, Перудже, Губбио, Монтеоливето-Маджоре, Орвьето, Сиене, после 1509 в Кортоне 260, 326, 356, 360–368, 456, 464

Скала Кангранде II делла (1332–1359), правитель Вероны с 1352 204

Скварчоне Франческо (1397–1468), падуанский живописец, антиквар 151, 268, 378, 428

Скрабелли Орацио, итальянский гравер XVI в. 44, 459

Скрибаний Карол, бельгийский иезуит XVI в. 466

Скровеньи Энрико дельи, падуанский банкир и политик (первая половина XIV в.) 89, 91, 92, 410

Содерини Томмазо, флорентийский государственный деятель (середина XV в.) 319

Стампа Гаспара (1523–1554), венецианская поэтесса и певица 40

Стефано да Верона (Стефано да Дзевио; ок. 1374–1451), веронский живописец 140, 414, 450

Страпарола Джанфранческо (ок. 1490–1557), венецианский новеллист 40

Строцци, флорентийский род 15, 212, 227, 314, 315, 361

Строцци Алессио фра, монах-доминиканец, с 1426 приор церкви Санта-Мария Новелла во Флоренции, живописец, знаток архитектуры, теоретик перспективы 212

Строцци Онофрио (ум. 1421), отец Паллы Строцци 314

Строцци Палла (1373–1462), глава банкирского дома Строцци, общественный деятель, гуманист, меценат; в 1434 осужден на вечное изгнание из Флоренции, жил в Падуе 161, 421

Сфорца, правящий род в Милане 152, 190, 239

Сфорца Баттиста (1446–1472), племянница Франческо Сфорца, жена Федерико II да Монтефельтро 252, 254, 255, 256, 426, 462

Сфорца Галеаццо Мария (1444–1476), сын Франческо I, герцог Миланский с 1466 48, 151, 152, 279, 310, 316

Сфорца Джангалеаццо Мария (1469–1494), сын Галеаццо Марии, герцог Миланский с 1476 48

Сфорца Джованни, граф Котиньолы, владетель Пезаро, в 1492–1497 муж Лукреции Борджа 57

Сфорца Лодовико (прозв. Моро; 1451–1508), сын Франческо I, фактический правитель Милана с 1479, герцог в 1494–1499 48, 152, 309, 316, 329

Сфорца Франческо I (1401–1466), кондотьер, герцог Миланский с 1450 146, 151, 252, 309, 316, 348

Тассо Торквато (1544–1595), поэт, прозаик, драматург, теоретик литературы; работал в Урбино, Ферраре, Риме 40

Тинторетто Якопо (1518–1594), венецианский живописец 46, 181

Тициан (Тициано Вечеллио; конец 1480-х — 1576), венецианский живописец; работал, кроме Венеции, в Падуе, Болонье, Риме, Аугсбурге (Германия) 24, 285, 344, 390

Толентино Никколо да (ум. 1435), флорентийский кондотьер 205, 422

Торнабуони Лукреция (ум. 1482), с 1440 жена Пьеро ди Козимо Медичи, поэтесса 220

Триссино Джан Джорджо (прозв. Антикварио; 1478–1550), драматург и поэт, грамматик, теоретик литературы родом из Виченцы 40

Уччелло Паоло (Паоло ди Доно; 1397–1475), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Венеции и Падуе 151, 163, 202–206, 207, 209, 230, 247, 257, 258, 295, 303, 452, 461

Фарнезе Алессандро (1520–1589), кардинал, меценат 29

Феличано да Верона Феличе (1433 — ок. 1480), веронский гуманист, типограф 261

Фердинанд Арагонский (Фердинанд II Католик; 1452–1516), король Сицилии с 1468, Арагона с 1474, Кастилии (1479–1504, с 1504 регент Кастилии), Неаполя с 1504 51

Ферранте Неаполитанский (Фердинанд I; 1423–1494), побочный сын Альфонса I, король Неаполя с 1458 48, 144, 147, 155

Филарете Антонио (ок. 1400–1469), флорентийский ювелир, архитектор, скульптор; работал, кроме Флоренции, в Риме и Милане 151

Филипепи Мариано, флорентийский кожевник, отец Сандро Боттичелли 319

Филипп II Габсбург (1527–1598), сын Карла V, правитель Неаполя и Сицилии (с 1554), Нидерландов (с 1555), Милана (с 1556); король Испании с 1556 61, 62

Филипп II Смелый Валуа (1342–1404), брат короля Франции Карла V, с 1363 герцог Бургундский, в 1382–1392 управлял Францией за безумного Карла VI; в 1384, после смерти тестя, графа Фландрского, присоединил к бургундским владениям нидерландские графства Фландрию, Артуа, Ретель, Невер 58

Филипп Добрый Валуа (1396–1467), герцог Бургундский с 1419 58, 60

Фиорентино Никколо, флорентийский скульптор, медальер XV в. 23, 458

Фиренцуола Аньоло (1493–1543), флорентийский писатель 40

Фичино Марсилио (1433–1499), флорентийский гуманист, философ, глава Платоновской академии 20–23, 64, 154, 155, 313, 325, 335, 416, 435, 458

Фоленго Теофило (1491–1544), монах-бенедиктинец, поэт; жил в монастырях Брешии, Мантуи, Падуи; в 1525–1530 — беглый монах, затем отшельник близ Сорренто, с 1534 снова в бенедиктинском ордене 40

Форезе да Рабатта, флорентийский юрист времен Джотто 21

Франциск I Валуа (1494–1547), король Франции с 1515 27, 34, 67

Фридрих III Габсбург (1415–1493), германский король с 1440, император Священной Римской империи с 1452 53, 146, 272, 274, 278, 375, 459

Хоквуд Джон (Джованни Акуто; ум. 1394), кондотьер родом из Англии, с 1377 на службе у Флорентийский республики 203, 204, 461

Христиан I Ольденбург (1426–1481), король Дании с 1448, Норвегии с 1450, Швеции (1457–1464, 1465–1467) 274, 278

Чезарине Чезаре, итальянский комментатор Витрувия (первая четверть XVI в.) 285

Челлини Бенвенуто (1500–1571), флорентийский ювелир, скульптор, писатель; работал, кроме Флоренции, в Риме, Венеции, Мантуе, во Франции 24, 27, 34, 40, 66, 143, 401–403, 414, 421, 441

Ченнини Ченнино (ок. 1370 — ок. 1440), флорентийский живописец, автор трактата о живописи 64–66, 70, 134, 139, 194, 406, 413, 414, 421

Чимабуэ (до 1251–1302), флорентийский живописец; работал, кроме Флоренции, в Риме, Ассизи, Пизе 81, 102, 105, 210, 343, 409, 414, 428, 430, 444, 449, 450

Эдуард IV Йорк (1442–1483), король Англии с 1461 60

Элеонора Арагонская, дочь Ферранте I Неаполитанского, с 1473 жена Эрколе I д’Эсте 56

Элеонора Португальская, жена короля Фридриха III Габсбурга 53, 459

Эразм Роттердамский (1469–1536), гуманист, филолог, писатель, родом из Роттердама (Голландия); работал в Италии, Англии, Брабанте, Швейцарии, Германии 207

Эсте д’, правящий род в Ферраре и Модене 239

Эсте Альфонсо I д’ (1476–1534), сын Эрколе I, герцог Феррарский с 1505 57

Эсте Альфонсо II д’ (1533–1597), герцог Феррарский с 1559 46

Эсте Борсо д’ (1413–1471), правитель Феррары с 1450, герцог Модены и Реджо с 1452, герцог Феррарский с 1471 43

Эсте Изабелла д’ (1474–1539), дочь Эрколе I, с 1490 жена Джанфранческо II Гонзага 279, 359, 383, 427

Эсте Эрколе I д’ (1431–1505), единокровный брат Борсо, герцог Феррары с 1471 45, 56, 281

Юлий II (Джулиано делла Ровере; 1443–1513), племянник Сикста IV, кардинал Сан-Пьетро ин Винколи с 1471, папа римский с 1503 24, 33, 348

Юстус ван Гент (Йос ван Вассенхове; 1435/40 — ок. 1480), нидерландский живописец; работал в Антверпене и Генте, после 1470 — в Урбино 345, 347, 437

Якопоне да Тоди (ок. 1230–1306), францисканец-спиритуал родом из Сполето, поэт 159

Примечания

1

Слово renaissance («возрождение») — французский перевод итальянского rinascità.

2

Соколов М. Вечный Ренессанс. М., 1999; Соколов М. Мистерия соседства: К метаморфологии искусства Возрождения. М., 1999; Haskins Ch. Н. The Renaissance of the 12-th Century. Cleveland; New York, 1964; Toynbee A. A Study of History. Bd. 9. Oxford, 1954.

3

Андреев M. Л. Культура Возрождения // История мировой культуры. Наследие Запада. Античность — Средневековье — Возрождение. М., 1998.

4

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М., 1965; Баткин Л. М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления. М., 1990.

5

Аверинцев С. С. Античный риторический идеал и культура Возрождения // Античное наследие в культуре Возрождения. М., 1984.

6

Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978.

7

Huizinga J. Das Problem der Renaissance. Berlin, 1991.

8

Renaissance // The Oxford Dictionary. 1933 (см.: Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы» в искусстве Запада. М., 1998. С. 10).

9

Дворжак М. История итальянского искусства в эпоху Возрождения: В 2 т. Т. 1: XIV и XV столетия. М., 1978.

10

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла; Он же. Сумерки идолов, или Как философствуют молотом // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М., 1998. Т. 2.

11

Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: М., 1961. Т. 20.; Antal F. Florentine Painting and its Social Background. The Bourgeois Republic before Cosimo de’Medici’s Advent to Power: XIV and Early XV Centuries. London, 1974.

12

О принципиальной неопределенности понятия «Возрождение» см.: Hauser A. The social History of Art. T. 2. Renaissance. Mannerism. Baroque. London; New York, 1951; Burke P. Die Renaissance. Frankfurt am Main, 1987.

13

Хёйзинга Й. Осень Средневековья: Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. М., 1988. С. 34.

14

Для историков искусства всегда будет оставаться актуальной проблема, на которой заострил внимание Р. Барт: «Особость произведения в известной мере противоречит истории; художественное произведение по сути своей парадоксально, оно есть одновременно и знамение истории, и сопротивление ей. Этот-то фундаментальный парадокс и проявляется, с большей или меньшей наглядностью, в наших историях литературы; все прекрасно чувствуют, что произведение от нас ускользает, что оно есть нечто иное, чем история произведения, сумма его источников, влияний или образцов; что произведение представляет собой твердое и неразложимое ядро, погруженное в неопределенную массу событий, условий, коллективных ментальностей; вот почему мы до сих пор располагаем не историей литературы, а лишь историей литераторов» (Барт Р. Избр. работы: Семиотика. Поэтика. М., 1989. С. 211).

15

Ср.: «Настоящий перелом произошел не ранее XVIII века, Новое время началось с Просвещения, с идеи прогресса и с промышленного переворота. <…> Неверно считать историческим рубежом между Средневековьем и Новым временем XV век, когда ряд факторов действительно проявился с полной зрелостью, но не возникло ничего совершенно нового» (Hauser A. Op. cit. Р. 3). «Сегодня я настаивал бы на расширении временны́х рамок, на „долгом“ Средневековье, охватывающем эпоху, начинающуюся со II–III столетия поздней Античности… и не завершающуюся Ренессансом (XV–XVI вв.), связь которого с Новым временем, на мой взгляд, преувеличена. Средневековье длилось, по существу, до XVIII века, постепенно изживая себя перед лицом Французской революции, промышленного переворота XIX века и великих перемен века двадцатого» (Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 5–6). «X и XVIII вв. были временем главного перелома в истории европейского общества… столетия между 1000 и 1800 гг. характеризуются скорее своей стабильностью, чем изменениями» (Грин В. Периодизация в европейской и мировой истории // Время мира. Вып. 2: Структуры истории. Новосибирск, 2001. С. 75). ВОЗРОЖДЕНИЕ ДРЕВНОСТИ?

16

Февр Л. Как Жюль Мишле открыл Возрождение // Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 379–385.

17

Там же. С. 385.

18

Фельдштейн М. С. Комментарии в кн.: Гвиччардини Ф. Соч. М.; Л., 1934. С. 527, примеч. 11.

19

Буркхардт Я. Культура Италии в эпоху Возрождения: Опыт. М., 2001. С. 381; Махов А. Е. Буркхардт — критик истории и историк «духа» // Буркхардт Я. Указ. соч. С. 475–510.

20

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 14–101.

21

Термин «гражданский гуманизм» ввел в литературу о Возрождении Г. Барон, обозначив им республиканское направление в политической мысли флорентийских гуманистов первой половины XV века, позднее вытесненное монархической идеологией (см.: Baron Н. The Crisis of the Early Italian Renaissance: Civic Humanism and Republican Liberty in an Age of Classicism and Tyranny: In 2 vols. Princeton, 1955).

22

Цит. по: Гарэн Э. Рождение гуманизма: от Франческо Петрарки до Колюччо Салютати // Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. М., 1986. С. 55–56.

23

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 103–126.

24

Замечание Н. Я. Берковского в письме М. В. Алпатову от 2 июля 1960 года (Новое литературное обозрение. 1997. № 25. С. 165).

25

Цит. по: Дживелегов А. К. Предисловие в кн.: Гвиччардини Ф. Указ. соч. С. 51.

26

Февр Л. Указ. соч. С. 384.

27

Ср.: Андреев М. Л. Указ. соч. С. 330.

28

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 128.

29

Burke P. Die Renaissance in Italien… S. 16.

30

Выражение П. Валери.

31

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 128.

32

Цит. по: Фойгт Г. Возрождение классической древности, или Первый век гуманизма: В 2 т. М., 1884. Т. 1. С. 93.

33

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 18.

34

Цит. по: Гарэн Э. Гражданская жизнь // Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. С. 108, примеч. 46.

35

Боккаччо Дж. Декамерон. День 6-й, новелла 5.

36

В средневековых университетах различались «старшие» факультеты (медицинский, юридический, богословский) и общеобязательный подготовительный к «старшим» факультет «свободных искусств», унаследованный от соборных школ и выпускавший магистров свободных искусств. Тривиум (грамматика, риторика, диалектика) был начальной ступенью — отсюда современное слово «тривиальный»; за ним следовал квадривиум (геометрия, арифметика, астрономия, музыка). Понятие «искусства» в средневековом смысле слова восходит по меньшей мере к римскому философу-стоику, воспитателю Нерона Сенеке Младшему (I в. н. э.). Схема семи «свободных искусств» составлена пергамским врачом-философом Галеном (II в. н. э.), чьи сочинения пользовались в Европе огромным авторитетом вплоть до XVI века. На тривиум и квадривиум их разделил грамматик-неоплатоник Марциан Капелла (1-я пол. V в.) в своем аллегорическом трактате «О бракосочетании Меркурия и Филологии»: Меркурий празднует свою свадьбу с Филологией и по этому случаю дарит ей своих прислужниц — семь «искусств». Создатель раннесредневекового учебного канона Кассиодор (VI в.) связал семь «благородных наук», необходимых для всестороннего толкования Священного Писания, с образом из Притчей Соломоновых: «Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его…» (Притч. 9: 1). В середине XII века Иоанн Солсберийский писал: «Свободные искусства так называются в связи с тем, что они требуют для человека свободы духа». Мистическое число 7 оставалось и в эпоху Возрождения непреодолимым препятствием для введения живописи в число «свободных искусств».

37

Либман М. Я. Художник и его взаимоотношения с городскими властями в эпоху Возрождения // Культура Возрождения и власть. М., 1999. С. 146.

38

Головин В. П. Профессиональные объединения художников в Италии XIII–XVI веков // Искусство и культура Италии эпохи Возрождения и Просвещения. М., 1997. С. 46.

39

Там же. С. 43, 46.

40

Следы этого сближения видны в тексте Леонардо да Винчи: «При занятиях природными наблюдениями свет наиболее радует созерцателей… Оттого всем преданиям и учениям человеческим должна быть предпочитаема перспектива, где лучистая линия усложнена [разнообразными] видами доказательств… Положения ее, раскинутые вширь, сожму я в краткость заключений… если удостоит господь, свет всякой вещи, просветить меня, трактующего о свете» (Леонардо да Винчи. Избр. произведения: В 2 т. М., 1995. Т. 1. С. 178).

41

Термин «гармоническая пропорциональность» ввел в архитектуру Брунеллески в 1403–1405 годах.

42

Панофски Э. Idea. К истории понятия в теориях искусства от античности до классицизма. СПб., 1999. С. 89–91; 112–113, примеч. 59; 188, примеч. 283.

43

Burke P. Die Renaissance in Italien. Sozialgeschichte einer Kultur zwischen Tradition und Erfindung. Berlin, 1984. S. 81; Головин В. Образ художника в новеллах итальянского Возрождения: Опыт анализа социальной психологии // Вопросы искусствознания. 1996. № 1 (VIII). С. 297–305.

44

См. данные Э. Цильзеля (Зубов В. П. Комментарии в кн.: Леонардо да Винчи. Указ. соч. Т. 1. С. 294).

45

Panofsky Е., Saxl F. Dürer «Melencolia I»: Eine quellen und typenge-schichtliche Untersuhung. Studien der Bibliothek Warburg 2. Leipzig; Berlin, 1923.

46

Wittkower R. and M. Born under Saturn. The Character and Conduct of Artists. London, 1963.

47

Conti A. Die Entwicklung des Künstlers // Italienische Kunst. Eine neue Sicht auf ihre Geschichte. In 2 Bd. Berlin, 1987. Bd. 1. S. 96–97, 149–150, 157.

48

Burke P. Die Renaissance in Italien… S. 81.

49

Леонардо да Винчи. Указ. соч. Т. 2. С. 53–84; см. также: Губер А. А. Комментарии к соответствующим фрагментам Леонардо (Там же. С. 278–282).

50

Зубов В. Леонардо-ученый // Леонардо да Винчи. Т. 1. С. 31.

51

Головин В. «Tutto di sua mano»… С. 174; ср.: Фойгт Г. Указ. соч. Т. 2. С. 42, 46.

52

Burke P. Die Renaissance in Italien… S. 85–104; Андросов С. Андреа Верроккьо. 1435–1488. Л., 1984. С. 20–21.

53

Либман М. Я. Указ. соч. С. 147–148; Гезе У. Готическая скульптура во Франции, Италии, Германии и Англии // Готика: Архитектура. Скульптура. Живопись. Köln, 2000. С. 357.

54

Челлини Б. Жизнь Бенвенуто Челлини. СПб., 1988. Кн. I, гл. LXI.

55

Warnke М. The court Artist. On the Ancestry of the modern Artist. Cambridge, 1993. P. XIV.

56

Burke P. Guilds // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. London, 1992. P. 166.

57

Характерный пример: в 1496 году, через восемь лет после смерти Андреа Верроккьо, его брат представил в комиссию, занимавшуюся учетом имущества изгнанных из Флоренции Медичи — покровителей Андреа, счет на пятнадцать недооплаченных ими произведений (Список Томмазо Верроккьо // Андросов С. Указ. соч. С. 167–168).

58

Warnke М. Op. cit. P. XIV; 9; Welch Е. Op. cit. Р. 119–123.

59

Гаспаров М. Л. Катулл, или Изобретатель чувства // Гаспаров М. Л. Избр. статьи. М., 1995. С. 376–381.

60

Баткин Л. М. Леонардо да Винчи… С. 141.

61

Челлини Б. Указ. соч. Кн. II, гл. XXII. Именно идеальный образ придворного живописца имел в виду Леонардо да Винчи, когда противопоставлял скульптору, трудящемуся «в поте лица своего», в пыли и грязи, живописца, который «с великим удобством восседает перед своим творением, хорошо одетый, и движет свою легчайшую кисть с чарующими красками, украшенный той одеждой, которая ему нравится. И жилище его полно чарующих картин и чисто. Часто его работу сопровождает музыка или чтение разнообразных и хороших произведений, которые можно слушать с великим удовольствием, без того, чтобы примешивался стук молотков или другой какой шум» (Зубов В. П. Леонардо да Винчи. 1452–1519. М.; Л., 1961. С. 323–325).

62

Челлини Б. Указ. соч. Кн. II, гл. XXIII.

63

Там же. Гл. XXII.

64

«К концу Кватроченто искусство городского среднего слоя и романтически-рыцарственное придворное искусство настолько тесно переплелись между собой, что даже изначально буржуазное искусство Флоренции приобрело более или менее придворные черты» (Hauser A. Op. cit. P. 17). См. также: Warnke М. Op. cit. P. XIV.

65

Головин В. П. Профессиональные объединения… С. 48. Наиболее осторожную обобщающую оценку положения художников в ренессансной Италии дает П. Бёрк: «Есть сведения, что статус художников… был высок, но есть основания и для противоположного мнения… В терминах современной социологии их можно назвать „лицами неопределенного положения“. У кого-то из них был высокий статус, у других — нет. По одним критериям статус художника можно считать высоким, по другим — низким. Случалось, что аристократы и государи дарили ему свое расположение, но бывало и так, что на него не обращали внимания. Статус художника… в Италии был выше, чем где бы то ни было в Европе, причем самым высоким он был во Флоренции. В 1540 году он был выше, чем в 1420-м» (Burke P. Die Renaissance in Italien… S. 80).

66

Базен Ж. История истории искусств от Вазари до наших дней. М., 1995. С. 29.

67

Там же. С. 26–27; Головин В. П. Профессиональные объединения… С. 48–50.

68

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 257, примеч. 12.

69

«Кажется, никогда больше изобразительное искусство не занимало такого места в духовной жизни Европы, как в Средние века» (Нессельштраус Ц. Г. Искусство раннего Средневековья. СПб., 2000. С. 9).

70

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 22, 145–148.

71

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 131; Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 13.

72

Челлини Б. Указ. соч. Кн. I, гл. XXVII.

73

Barkan L. Unearthing the Past: Archeology and Aesthetics in the Making of Renaissance Culture. New Haven; London, 1999. P. 1–2.

74

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 20.

75

Burke P. Die Renaissance in Italien… S. 23.

76

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих: В 5 т. М., 1993. Т. 2. С. 247.

77

Челлини Б. Указ. соч. Кн. II, гл. XXXVII, XLI.

78

Панофский Э. История теории человеческих пропорций как отражение истории стилей // Панофский Э. Смысл и толкование изобразительного искусства: Статьи по истории искусства. СПб., 1999. С. 100–102; Йейтс Ф. Искусство памяти. СПб., 1997. С. 320.

79

Ясное различение произведений живописи, предназначенных для молитвы, и изобразительных повествований на библейские темы встречается уже у епископа Гийома Дюрана (1230–1296).

80

В данном случае я использую термин «икона» в широком смысле, подразумевая любое (независимо от техники исполнения, размера, местоположения) изображение Христа, Марии и святых, имевшее священный характер и служившее предметом религиозного чествования в качестве образа, возводившего мысль и чувство молящихся к изображаемому (см.: Окунев Н. А. Иконы // Христианство. Энциклопедический словарь: В 2 т. М., 1993. Т. 1. С. 599); ср.: Данилова И. Е. О композиции картины кватроченто // Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. М., 1984. С. 52–64. О различиях алтарного образа и иконы см.: Бельтинг X. Образ и культ. История образа до эпохи искусства. М., 2002. С. 444–456, 494–503.

81

Смирнова И. А. Монументальная живопись итальянского Возрождения. М., 1987. С. 18–19; Смирнова И. А. Принципы объединения монументальной живописи и архитектуры в искусстве итальянского Возрождения // Художественные модели мироздания. Взаимодействие искусств в истории мировой культуры: В 2 кн. М., 1997. Кн. 1. С. 121.

82

Burke P. Die Renaissance in Italien… S. 285.

83

Bätschmann O. Bild — Text: Problematische Beziehungen // Kunst-geschichte — aber wie? Zehn Themen und Beispiele. Berlin, 1989. S. 39–43.

84

Стремление к обстоятельному изображению библейских событий, охватившее начиная со второй половины XIII века искусство по обе стороны от Альп (Pictorial Narrative in Antiquity and the Middle Ages / Ed. by H. L. Kessler and M. S. Simpson (Studies in the History of Art 16). Washington, 1985; Belting H. Die Oberkirche von San Francesco in Assisi. Ihre Dekoration als Aufgabe und die Genese einer neuen Wandmalerei. Berlin, 1977; Bryson N. Word and Image. French Painting of the Ancien Regime. Cambridge; London, 1981; Kemp W. Sermo corporeus. Die Erzählung der mittelalterlichen Glasfenster. München, 1987; Kautzsch R. Die groβen Erzähler in der deutschen Plastik des Mittelalters // Form und Inhalt. Festschrift Otto Schmitt. Stuttgart, 1951), иногда объясняют желанием набожных мирян видеть евангельские сцены в подробностях (Клуккерт Э. Готическая живопись // Готика: Архитектура. Скульптура. Живопись. Köln, 2000. С. 386). Такое объяснение, отводящее искусству роль пассивного приспособления к массовой потребности, представляется принципиально неверным. Художникам не приходилось ждать, когда у мирян возникнет желание видеть, «как оно было на самом деле»: то, что имя Фомы Неверующего стало нарицательным, говорит об извечной и постоянной распространенности такой психической установки. Инициатива принадлежит здесь не набожной толпе, а францисканцам, воспользовавшимся этой особенностью массового сознания для наглядной проповеди средствами изобразительного искусства.

85

Данилова И. Е. О сюжетной и композиционной роли жеста в живописи Средних веков и Возрождения // Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. С. 74, примеч. 28, 29, 33.

86

Смирнова И. А. Принципы объединения… С. 121–122.

87

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 20–22.

88

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи // Мастера искусства об искусстве: В 7 т. Т. 2: Эпоха Возрождения. М., 1966. С. 49–50.

89

Филострат. Картины. М., 1936.

90

Леонардо да Винчи. Указ. соч. Т. 1. С. 53, 178; Т. 2. С. 96, 104, 109–110. Леонардо в Милане подружился с францисканским теологом и математиком Лукой Пачоли. Пачоли был земляком и учеником Пьеро делла Франческа. Пьеро в юности получил первые уроки перспективы у Альберти. Альберти обязан своим опытом в перспективе Брунеллески.

91

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 148–154.

92

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 262, 521.

93

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 187–196.

94

См., например, выполненную Антонио Поллайоло роспись виллы Ла Галлина в Арчетри, близ Флоренции (Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. Раннее Возрождение. М., 1970. С. 37–38; Beck J. Н. Italian Renaissance Painting. Köln, 1999. P. 293–295).

95

Warburg A. Italienische Kunst und internationale Astrologie im Palazzo Schifanoja zu Ferrara // Warburg A. Gesammelte Schriften. Leipzig; Berlin, 1932. Bd. 2. S. 461–481; Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 47–49, 72–84, 87–88, 91–92, 99–100.

96

Welch Е. Op. cit. P. 133, 135, 167, 180, 205, 207, 301. ПОГИБШЕЕ ИСКУССТВО

97

Strong R. Art and Power. Renaissance Festivals 1450–1650. Suffolk, 1984. P. 22, 74.

98

Ibid. P. 43, 50.

99

Данилова И. E. Итальянская монументальная живопись. С. 228, примеч. 1.

100

Strong R. Op. cit. P. 22.

101

Ibid. P. 44.

102

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 1. С. 416–417, 438, 451, 518; Т. 2. С. 119, 244–245; Буркхардт Я. Указ. соч. С. 23–24, 146.

103

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 289.

104

Там же. С. 285–286.

105

Тарасова М. С. К вопросу о системе праздничного убранства итальянского палаццо // Искусство и культура Италии эпохи Возрождения и Просвещения. М., 1997. С. 157.

106

Андреев М. Л. Указ. соч. С. 386–387.

107

Strong R. Op. cit. P. 28.

108

Андреев М. Л. Указ. соч. С. 393.

109

Strong R. Op. cit. P. 52.

110

На «Буцентавре» дож в сопровождении знати раз в год отправлялся совершать обряд обручения Венеции с Адриатическим морем — опускание в море кольца. «Судно — сплошное украшение, нельзя даже сказать — покрыто украшениями, сплошная золоченая резьба; ни на что больше оно не пригодно. Это настоящая дароносица, служащая для того, чтобы показывать народу его правителей в самом великолепном виде. Мы знаем: народ, который так охотно украшает свои шляпы, любит видеть и своих начальников пышными и нарядными. Это парадное судно — настоящая музейная редкость, показывающая, чем были венецианцы и чем они себя воображали», — записал Гёте, увидев в 1786 году последний «Буцентавр», который через одиннадцать лет был сожжен Наполеоном (Гёте. Собр. соч.: В 13 т. М., 1935. Т. 11. С. 91).

111

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 292.

112

Strong R. Op. cit. P. 6.

113

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 278.

114

Шастель А. Искусство и гуманизм во Флоренции времен Лоренцо Великолепного. Очерки об искусстве Ренессанса и неоплатоническом гуманизме. М.; СПб., 2001. С. 194, 239.

115

Strong R. Op. cit. P. 52, 65, 127.

116

Макьявелли H. История Флоренции. Кн. VIII, гл. XXXVI.

117

Тарасова М. С. К вопросу о системе праздничного убранства… С. 157.

118

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. VII, гл. XXI.

119

Шастель А. Указ. соч. С. 195.

120

Уоллэйс Р. Мир Леонардо. 1452–1519. М., 1997. С. 55–56.

121

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 3. С. 26.

122

Strong R. Op. cit. P. 37, 45; Буркхардт Я. Указ. соч. С. 289.

123

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 293–294.

124

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 3. С. 74–76.

125

Тэн И. Философия искусства. М., 1996. С. 110–112.

126

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 290–291.

127

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 3. С. 443, 772–773.

128

Strong R. Op. cit. P. 79.

129

Ibid. P. 76.

130

Дажина В. Д. Портретная иконография Медичи: от республики к монархии // Культура Возрождения и власть. М., 1999. С. 131.

131

Strong R. Op. cit. P. 130–131.

132

Ibid. P. 134.

133

Ibid. P. 27, 36.

134

Burke P. Festivals // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. London, 1992. P. 133.

135

Strong R. Op. cit. P. 137–140.

136

Инфессура С. Дневники о современных римских делах // Инфессура С., Бурхард И. Дневники. М., 1939. С. 55; Бурхард И. Дневник о римских городских делах // Там же. С. 345.

137

Инфессура С. Указ. соч. С. 57–59.

138

Там же. С. 131.

139

Там же. С. 137.

140

Там же. С. 139.

141

Бурхард И. Указ. соч. С. 215.

142

Тарасова М. С. К вопросу о системе праздничного убранства… С. 160, примеч. 38.

143

Хёйзинга Й. Указ. соч. С. 278–280.

144

Тэн И. Указ. соч. С. 151–153.

145

Меланхтон Ф. Рассказ Дюрера о торжественном въезде в Антверпен императора Карла V 23 октября 1520 года // Дюрер А. Трактаты. Дневники. Письма. СПб., 2000. С. 583–584.

146

Хёйзинга Й. Указ. соч. С. 347.

147

Успенский Б. А. Композиция Гентского алтаря Ван Эйка в семиотическом освещении (Божественная и человеческая перспектива) // Успенский Б. А. Семиотика искусства. М., 1995. С. 304–305.

148

Хёйзинга Й. Указ. соч. С. 27, 285–286.

149

Виолле-ле-Дюк Э. Э. Жизнь и развлечения в Средние века. СПб., 1997. С. 220–223.

150

Strong R. Op. cit. P. 87–88.

151

Ibid. P. 88–90.

152

Ibid. P. 90–93.

153

Хёйзинга Й. Указ. соч. С. 290.

154

Там же. С. 90.

155

Strong R. Op. cit. P. 47.

156

Тарасова М. С. К вопросу о системе праздничного убранства… С. 152–154.

157

Тарасова М. С. «Этот дворец, полный чудес». Резиденция ренессансного нобиля в восприятии современников // Культура Возрождения и власть. С. 103.

158

По мнению А. Хаузера, эпоха Возрождения в политическом отношении представляла собой переходную фазу от времени расцвета городских демократий (кон. XIII — 1-я пол. XIV в.) к абсолютизму Нового времени (Hauser A. Op. cit. Р. 16–17).

159

Strong R. Op. cit. P. 23–27.

160

Warnke M. Op. cit. P. XIV–XV, 8. ГЛАВНЫЙ ПАРАДОКС

161

Ченнини Ч. Книга об искусстве, или Трактат о живописи. Гл. I. Цит. по: Мастера искусства об искусстве: В 7 т. Т. 1: Средние века. М., 1965. С. 252.

162

Филострат Младший. О картинах. Цит. по: Памятники мировой эстетической мысли: В 5 т. Т. 1: Античность. Средние века. Возрождение. М., 1962. С. 218, 219.

163

Февр Л. Иконография и проповедь христианства // Февр Л. Бои за историю. С. 406–408, 413. Принятием догмата о пресуществлении (то есть о максимально полном, конкретном, телесном «сверх-присутствии» Христа в облатке) Католическая церковь раз и навсегда утвердила как непреложную истину, что это чудо происходит только во время таинства евхаристии при произнесении священником слов Христа: «Приимите, ядите, сие есть тело Мое» (Мф. 26: 26). Никакой иной предмет, пусть даже освященное и сколь угодно жизнеподобное изваяние Христа, не обеспечивает его действительного присутствия, обнажая сущностный разрыв между изображением и изображаемым: статуя Христа — не сам Христос, но лишь «точка приложения» обращенных к нему молитв. Догмат о пресуществлении положил конец магическому отношению к статуям Христа и святых как к потенциально живым существам и тем самым освободил католиков от боязни впасть в грех идолопоклонства. Отдаленным последствием стала возможность отношения к изваяниям как к произведениям искусства. «После 1215 года… люди научаются приручать изображения, начиная с изображений языческих. Одним из результатов этого исторического поворота стал возврат к иллюзии в скульптуре и живописи. Без этого расколдования мира изображений не было бы ни Арнольфо ди Камбио, ни Никколо Пизано, ни Джотто» (Гинзбург К. Репрезентация: слово, идея, вещь // Новое литературное обозрение. 1998. № 33. С. 16–17).

164

Гуревич А. Я. О новых проблемах изучения средневековой культуры // Культура и искусство западноевропейского Средневековья. М., 1981. С. 8.

165

Данилова И. Е. О роли иконографических и композиционных формул в итальянской живописи кватроченто // Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. С. 36–37.

166

Челлини Б. Указ. соч. Кн. II, гл. II.

167

Базен Ж. Указ. соч. С. 15.

168

Челлини Б. Указ. соч. Кн. II, гл. II.

169

Цит. по: Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 142.

170

«Всегда оставалась опасность, что верующий перестанет отличать изображение от собственно святого или Бога. Поэтому создатели религиозных статуй вынуждены были опираться на культ священных реликвий. Уже в эпоху Оттонов переносные статуи стали использоваться как хранилища для реликвий. В значительной мере это позволяло владельцам священных изображений избежать обвинений в идолопоклонничестве, ибо считалось, что в реликвии присутствует вся личность святого. На смену ранним реликвариям, которые выполнялись в форме соответствующей части тела (так называемым говорящим реликвариям), постепенно пришли бюсты и фигуры святых в полный рост. Первоначально реликвии, включавшиеся в них, оставались на виду как доказательство аутентичности образа, но затем их стали скрывать внутри статуй» (Гезе У. Указ. соч. С. 350). К началу XIII века все чаще высказывавшиеся сомнения в подлинности реликвий могли бы отнять у европейской статуарной пластики право на существование. Догмат о пресуществлении был принят вовремя.

171

Гинзбург К. Указ. соч. С. 6–15.

172

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 704–705.; Гращенков В. Н. Флорентийская монументальная живопись раннего Возрождения и театр // Советское искусствознание 21. М., 1986. С. 259–261.

173

«Среди великих и выдающихся художников никогда не было портретиста», — говорится в «Диалогах о живописи» Виченте Кардучо, умершего в 1638 году. Джованни Пьетро Беллори (ок. 1616–1690) особенно пренебрежительно отзывался о «делателях портретов» (Панофски Э. Idea. К истории понятия в теориях искусства от античности до классицизма. С. 115–116, примеч. 63; С. 184, примеч. 259).

174

Лозинский С. Г. «Дневники» Инфессуры и Бурхарда как памятники итальянского Возрождения // Инфессура С., Бурхард И. Дневники. С. 15.

175

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи Раннего Возрождения: В 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 85; Т. 2. Табл. 44, 184.

176

Панофский Э. Альбрехт Дюрер и классическая античность // Панофский Э. Смысл и толкование изобразительного искусства: Статьи по истории искусства. С. 291.

177

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи. С. 49.

178

Там же. С. 37.

179

Лебедева Г. К истокам понятия: композиция как «правописание» (orthographia) архитектуры // Архитектура мира. Материалы конференции «Запад — Восток: искусство композиции в истории архитектуры». М., 1996. Вып. 5. С. 273.

180

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи. С. 49.

181

Данилова И. Е. Альберти о композиции в живописи // Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. С. 43–44, 50, примеч. 16. ТРЕЧЕНТО

182

Инфессура С. Указ. соч. С. 34.

183

Лозинский С. Г. Указ. соч. С. 6.

184

Гуревич А. Я., Харитонович Д. Э. История Средних веков. М., 1995. С. 203, 204.

185

Ле Гофф Ж. Указ. соч. С. 104.

186

Боккаччо Дж. Декамерон. День 1-й, вступление; см. также: Дюби Ж. Европа в Средние века. Смоленск, 1994. С. 218–221.

187

Лосев А. Ф. Указ. соч. С. 125–126.

188

Гуревич А. Я., Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 218–219.

189

Там же. С. 215–216.

190

Duby G. Foundations of a New Humanism. 1280–1440. Geneva, 1966. P. 120–122.

191

Бицилли П. М. Св. Франциск Ассизский и проблема Ренессанса // Бицилли П. М. Место Ренессанса в истории культуры. СПб., 1996. С. 175–178.

192

Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней: В 3 т. Т. 2: Средневековье (От Библейского послания до Макиавелли). СПб., 1995. С. 179–187.

193

Котляревский С. А. Францисканский орден // Христианство. Энциклопедический словарь: В 3 т. М., 1995. Т. 3. С. 150–152; Карсавин Доминик и доминиканцы // Там же. М., 1993. Т. 1. С. 484–486.

194

Степанов А. В. Две формы чувственности в генезисе городской среды // Культура и искусство западноевропейского Средневековья. М., 1981. С. 151–158.

195

Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения: В 3 т. Т. 2: Искусство треченто. М., 1959. С. 90.

196

Ле Гофф Ж. Указ. соч. С. 335; Pächt О. Die Gotik der Zeit um 1400 als gesamteuropäische Kunstsprache // Europäische Kunst um 1400. Wien, 1962. S. 57–58.

197

Ле Гофф Ж. Указ. соч. С. 333–336.

198

Боккаччо Дж. Декамерон. День 1-й, вступление.

199

Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 2. С. 25–27, 79.

200

Duby G. Op. cit. P. 122.

201

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 1. С. 11.

202

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 12.

203

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 146.

204

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 184–185. НЕТ ПРОРОКА…

205

О Чимабуэ см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. XIII–XVI века: В 2 т. М., 1977. Т. 1. С. 45–46; Лонги Р. Суждение о дученто // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. М., 1984. С. 16–19; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 1: Искусство Проторенессанса. М., 1956. С. 158–160; Gosebruch М. Giotto und die Entwicklung des neuzeitlichen Kunstbewutseins. Köln, 1962. S. 85; Арган Дж. К. История итальянского искусства: В 2 т. Т. 1.: Античность. Средние века. Раннее Возрождение. М., 1990. С. 157–159.

206

О Пьетро Каваллини см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 43–44; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 1. С. 104–110; Gosebruch М. Op. cit. S. 80–83; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 159–160.

207

Я сознательно не касаюсь здесь дискуссии об авторстве и о литературных источниках цикла. См.: Базен Ж. Указ. соч. С. 226–231.

208

Belting H. The New Role of Narrative in Public Painting of the Trecento: «Historia» and Allegory // Pictorial Narrative in Antiquity and the Middle Ages. (Studies in the History of Art 16). Washington, 1985. P. 152.

209

Этим сравнением Ф. Викхоф пояснил специфику средневековых иллюстративных циклов, состоявших не из отдельных картин, а из панорамных изображений, следовавших in kontinuirlich непрерывному развертыванию текста (Die wiener Genesis. Beilage zum XV. u. XVI Bde des «Jahrbuches der kunsthistorischen Sammlungen des allerhöchsten Kaiserhauses» / Hrsg. W. R. von Hartel, F. Wickhoff. Prag; Wien; Leipzig, 1895. S. 6).

210

Цит. по: Каплун А. И. Пути развития итальянской архитектуры в XV–XVI вв. // Всеобщая история архитектуры: В 12 т. Т. 5: Архитектура Западной Европы XV–XVI веков. Эпоха Возрождения. М., 1967. С. 39.

211

Gosebruch М. Op. cit. S. 95–96.

212

Большая легенда (Житие св. Франциска Ассизского), составленная св. Бонавентурой из Баньореджо // Истоки францисканства. Assisi, 1996. С. 554.

213

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 314.

214

Большая легенда… С. 590–591.

215

Наблюдение Т. Дубко.

216

Большая легенда… С. 551.

217

Получив от Бенедикта XI разрешение именоваться единоличным владельцем капеллы, Скровеньи нанял так называемого контролера — теолога из расположенной неподалеку обители францисканцев, дабы тот проследил за точностью отображения на фресках библейских сцен, а также за тем, чтобы Джотто учел все его пожелания. Для росписей по частным заказам такая практика станет типичной (Клуккерт Э. Указ. соч. С. 392).

218

Смирнова И. А. Монументальная живопись… С. 116; Bistoletti S. D. Giotto. Catalogo completo dei dipinti. Firenze, 1989. P. 63.

219

Мнение X. Зедльмайра.

220

Bistoletti S. D. Op. cit. P. 63–64.

221

Лонги P. Пространство у Джотто // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. С. 24–28.

222

Другое объяснение дает И. Е. Данилова: первое предвестие грядущей смерти Христа предшествует первому предвестию его рождения как аллегория смерти и последующего возвращения Христа к жизни, то есть его воскресения (Данилова И. Е. Джотто. М., 1970. С. 15).

223

Данте А. Божественная комедия. Рай, XXXIII, 1.

224

На существенное различие двух новых форм, двух принципов изобразительного повествования, представленных около 1300 года легендой св. Франциска в Ассизи и фресками капеллы дель Арена, обратил внимание X. Бельтинг (Belting Н. Op. cit. Р. 152).

225

На этом сходстве особенно настаивал П. А. Флоренский (Флоренский П. Обратная перспектива // Флоренский П. Иконостас. Избранные труды по искусству. СПб., 1993. С. 212–214), ссылаясь на А. Н. Бенуа (Бенуа А. История живописи всех времен. СПб., 1912. Ч. I, вып. I. С. 107–108).

226

Боккаччо Дж. Декамерон. День 6-й, новелла 5.

227

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 334.

228

Большая легенда… С. 653.

229

Не исключено, что улыбка «Мадонны Оньисанти» — адресованная знатокам античной словесности аллюзия на известное изобретение Полигнота: по сообщению Плиния Старшего (Естественная история, XXXV, 58), этот живописец был первым, кто «начал представлять приоткрытый рот, зубы в нем, изображать лицо отличным от старинной скованности образом» (цит. по: Шастель А. Указ. соч. С. 85). Джотто, таким образом, мог стать в глазах современников «вторым Полигнотом».

230

Боккаччо Дж. Декамерон. День 6-й, новелла 5.

231

Цит. по: Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 192, примеч. 32.

232

Там же. С. 16.

233

Баткин Л. М. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности. М., 1989. С. 32–40. КОЛОКОЛА СЛАВЯТ ЖИВОПИСЬ

234

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 196–197.

235

Муратов П. П. Образы Италии. М., 1994. С. 194.

236

Такую же сумму обещали Микеланджело за фреску «Битва при Кашине», и столько же стоила роспись потолка Сикстинской капеллы (Головин В. «Tutto di sua mano»… С. 174).

237

Инфессура С. Указ. соч. С. 68.

238

Филипп де Коммин. Мемуары. М., 1986. Кн. VIII, гл. II.

239

Во времена Дуччо господствовало убеждение, что византийская живопись донесла без искажений иконографию и стиль раннехристианского искусства, поэтому в Сиене за соблюдением византийских канонов присматривали городские власти (Клуккерт Э. Указ. соч. С. 388).

240

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 106. ЖИВОПИСЕЦ-РЫЦАРЬ

241

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 440.

242

Яннелла Ч. Симоне Мартини. М., 1996. С. 4.

243

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 441.

244

Цит. по: Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 432.

245

Петрарка Ф. Сонет LXXVII (перев. А. М. Эфроса). Цит. по: Панофски Э. Idea. К истории понятия в теориях искусства от античности до классицизма. С. 144.

246

Яннелла Ч. Указ. соч. С. 78.

247

Pächt О. Op. cit. S. 54.

248

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 440.

249

Яннелла Ч. Указ. соч. С. 10.

250

Там же. С. 13. ТРИУМФЫ ЖИЗНИ И СМЕРТИ

251

Гиберти Л. Commentarii. М., 1938. II, гл. 11–13.

252

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 132. В столь же прозрачном одеянии — фигура Мира в расположенной рядом «Аллегории доброго правления» Амброджо Лоренцетти. Возможно, он, как и Джотто, отважился вступить в заочное соревнование с Полигнотом — мастером писать прозрачные одежды (ср.: Шастель А. Указ. соч. С. 85).

253

Нессельштраус Ц. Г. Искусство Проторенессанса // История искусства зарубежных стран: Средние века, Возрождение. М., 1982. С. 179.

254

Недостаточное внимание к принципиальному различию между задачами изобразительного повествования и описания затрудняет понимание истинных намерений и метода художника. Так, И. А. Смирнова рассматривает «Плоды доброго правления» Лоренцетти как особого рода повествование, только тем якобы отличающееся от повествований, разбитых по средневековой традиции на отдельные эпизоды, что здесь эпизоды соединены в картину, напоминающую свиток или шпалеру. Будучи заключено в «пространственный ящик», «повествование» приобрело бы у Лоренцетти чрезмерную иллюзорную глубину, из-за чего было бы ослаблено «образное начало», так как человеческие фигуры превратились бы в стаффаж (Смирнова И. А. Принципы объединения… 124–125). На наш взгляд, Лоренцетти именно к тому и стремился, чтобы фигуры стали стаффажем, так как люди у него — не герои повествования, а живые частицы описываемого им сиенского мира. Благодаря этой особенности «Плоды доброго правления» стали прототипом для панорам в многочисленных календарных циклах XIV–XV веков, изображавших занятия людей, рожденных под различными планетами и знаками зодиака (Pächt О. Op. cit. S. 59).

255

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 419.

256

После длившейся десятилетиями дискуссии Л. Беллози удалось доказать, что автором знаменитого цикла был Буффальмакко (Bellosi L. Buffalmacco e il Trionfo della Morte. Turin, 1974. P. 38 ff. См. также: Toscano B. Geschichte der Kunst und Formen des religiösen Lebens // Italienische Kunst. Eine neue Sicht auf ihre Geschhichte. In 2 Bd. Berlin, 1987. Bd. 1. S. 347–349; Прокопп М. Итальянская живопись XIV века. Будапешт, 1988. С. 39).

257

Синюков В. Д. Тема «Триумфа Смерти». К вопросу о соотношении символа и аллегории в искусстве позднего европейского Средневековья и итальянского треченто // Искусство и культура Италии эпохи Возрождения и Просвещения. М., 1997. С. 31.

258

В настоящее время фрески перенесены из галереи в специально отведенный для них зал: на короткой стене против входа размещен «Страшный суд», на продольных стенах — слева «Триумф смерти», справа «Ад» и «Анахореты».

259

Открыт в 1979 году.

260

Как и путти со свитком, гении смерти скопированы с римского саркофага, который до сих пор стоит в галерее Кампосанты (Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 130).

261

Синюков В. Д. Указ. соч. С. 31–33.

262

Вергилий. Буколики. Эклога IX, 40–42; Энеида. Кн. VI, 638–639, 656–659, 673–675.

263

Ср.: Соколов М. Н. Бытовые образы в западноевропейской живописи XV–XVII веков. Реальность и символика. М., 1994. С. 242–243.

264

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 468.

265

Хлодовский Р. О жизни Джованни Боккаччо, о его творчестве и о том, как сделан «Декамерон» // Боккаччо Дж. Декамерон. Кишинев, 1977. С. 5.

266

Боккаччо Дж. Декамерон. День 8-й, новеллы 3, 6, 9; день 9-й, новелла 5; Саккетти Ф. Новеллы. CXCI, CXCII, CLXI, CLXX; Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 393–408.

267

Sachs Н., Badstübner Е., Neumann Н. Christliche Ikonographie in Stichworten. Leipzig, 1980. S. 51.

268

Longhi R. La mostra del Trecento bolognese // Paragone. 1950. Vol. 5. P. 12 f., 32 ff.

269

Реале Дж., Антисери Д. Указ. соч. С. 180.

270

По требованию отца Боккаччо пришлось вернуться во Флоренцию в 1340 году, как раз в год смерти Буффальмакко. Флорентийцам часто доводилось бывать в Пизе. ПОСЛЕДНИЙ ГЕНИЙ ТРЕЧЕНТО

271

Об Андреа Орканье см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 42–43, 83; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 2. С. 142–144, 195–196; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 184–185; Прокопп М. Указ. соч. С. 41–42.

272

О Нардо да Чьоне см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 83–84; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 2. С. 196–197; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 185; Козлова С. И. Образ «Ада» Данте в трактовке итальянских художников XIV в. // Культура и искусство западноевропейского Средневековья. С. 268–276.

273

Об Андреа Буонайути см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 84; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 2. С. 79–81, 194–195; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 185; Прокопп М. Указ. соч. С. 43–44.

274

Прокопп М. Указ. соч. С. 49.

275

Первоначально капелла была освящена в честь апостола Иакова Старшего. В 1503 году, когда в нее перенесли останки св. Феликса, ее переименовали в честь этого святого. Заказчиком росписи капеллы выступил маркиз Бонифацио Лупи — важная персона при дворе Каррары, дипломат и финансист, человек высокой культуры, покровитель искусств (Bobisut D., Gumiero Salomoni L. Altichiero da Zevio. Padova, 2002. P. 16).

276

Ченнини Ч. Книга об искусстве, или Трактат о живописи. М., 1933. Гл. LXXXVIII.

277

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 1. С. 468.

278

Латинская аббревиатура слов «Иисус Назареянин, царь Иудейский».

279

Pächt О. Op. cit. S. 52–65. Термин «интернациональная готика» пущен в научный обиход одновременно (в середине 1890-х гг.) и независимо друг от друга Л. Куражо в Париже и Ю. фон Шлоссером в Вене.

280

Цитирую это остроумное замечание Р. Краутхаймера по кн.: Эрши А. Живопись интернациональной готики. Будапешт, 1986. С. 21.

281

Термин предложен Я. Бялостоцким.

282

Ченнини Ч. Указ. соч. Гл. XXVII.

283

Цит. по: Базен Ж. Указ. соч. С. 12–13.

284

Pächt О. Op. cit. S. 56–60.

285

О Микелино да Безоццо см.: Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 2. С. 257; Castelfranchi Vegas L. Die internationale Gotik in Italien. Dresden, 1966. S. 25–27; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 194.

286

О Лоренцо Монако см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 176–178; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 2. С. 204–210; Murray P. and L. The Art of the Renaissance. London, 1963. P. 22–24; Castelfranchi Vegas L. Op. cit. S. 55–57; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 213; Beck J. Н. Op. cit. Р. 47–49; Gardner von Teuffel С. Lorenzo Monaco, Filippo Lippi und Filippo Brunelleschi: die Erfindung der Renaissancepala // Zeitschrift für Kunstgeschichte. 1982. Nr. 45.

287

О Стефано да Верона см.: Лонги Р. Выставка в Вероне (Альтикьеро, Стефано, Пизанелло) // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. С. 32–34; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3: Начало раннего Возрождения в итальянском искусстве. Архитектура. Скульптура. Живопись. Трактаты. М., 1979. С. 166–167; Castelfranchi Vegas L. Op. cit. S. 32; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 194–195.

288

Pächt О. Op. cit. S. 60.

289

Арган Дж. К. Указ. соч. С. 192.

290

Лонги Р. Пьеро делла Франческа // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. С. 43.

291

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 142. КВАТРОЧЕНТО

292

Челлини Б. Указ. соч. Кн. I, гл. XXVI.

293

Там же. Кн. II, гл. IV.

294

Там же. Кн. I, гл. II.

295

Бёрк П. Язык и идентичность в Италии начала Нового времени // НЛО. 1999. № 2 (36). С. 10–11.

296

Гарэн Э. Указ. соч. С. 84.

297

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 37, 155.

298

Там же. С. 37–38.

299

Муратов П. П. Указ. соч. С. 244.

300

Hale J. R. Rome // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 282.

301

Лазарев В. H. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 114.

302

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 1. С. 374; Т. 2. С. 48–53, 56–59, 64–65, 130, 138–139; Буркхардт Я. Указ. соч. С. 133, 137–138, 139–140; Larner J. Nicholas V // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 225–226.

303

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 2. С. 207–208; Буркхардт Я. Указ. соч. С. 133–134, 163; Hale J. R. Pius II // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 254–255.

304

Макьявелли H. История Флоренции. М., 1987. Кн. VII, гл. IV.

305

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 85–86.

306

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. VII, гл. XXII.

307

Инфессура С. Указ. соч. С. 87–90.

308

Муратов П. П. Указ. соч. С. 244, 246.

309

Hale J. R. Sixtus IV // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 302–303.

310

Инфессура С. Указ. соч. С. 90. Интересно происхождение слова «паскина», от которого идет современное «пасквиль». В XV веке папу, кардиналов, прелатов и других господ папского двора одевал портной Паскино. Острый на язык, он нередко прохаживался по адресу того или иного прелата. Его остроты передавались из уст в уста. Высокопоставленные клиенты ценили работу Паскино, к тому же считали зазорным для себя показывать, что они задеты его насмешками. Безнаказанностью Паскино стали пользоваться другие насмешники и остряки, которые, во избежание наказания, приписывали ему свои насмешки и уколы по адресу папского двора. После его смерти римляне перенесли имя Паскино на обломок античной скульптуры, который стоял у стены его мастерской, а в конце XV века прикрепили тот самый обломок к углу дворца Орсини. На этот мрамор папские чиновники клеили иногда приказы и распоряжения. Рядом остряки стали приклеивать политические эпиграммы на злобу дня, главным образом против пап; их стали называть паскинами или паскинадами (Лозинский С. Г. Комментарии в кн.: Инфессура С., Бурхард И. Дневники. С. 148–149, примеч. 36).

311

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 86–88.

312

Инфессура С. Указ. соч. С. 100–135.

313

Цит. по: Лозинский С. Г. Комментарии в кн.: Инфессура С., Бурхард И. Дневники. С. 150, примеч. 37.

314

Грановский Т. Н. Лекции по истории Средневековья. М., 1987. С. 39–40; Буркхардт Я. Указ. соч. С. 88–91; Chambers D. S. Alexander VI // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 22–23.

315

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 89–93; Hook J. Borgia, Cesare // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 54–55.

316

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 56–66; Hale J. R. Venice // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 328–330.

317

Цит. по: Смирнова И. А. Цикл росписей в зале Большого Совета Дворца Дожей. К вопросу об историческом месте искусства венецианского треченто // Искусство и культура Италии эпохи Возрождения и Просвещения. М., 1997. С. 19.

318

Hale J. R. Myth of Venice // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 220; Смирнова И. А. Цикл росписей в зале Большого Совета… С. 18.

319

Там же. С. 17.

320

Chambers D. S. Milan // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 214–215.

321

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 1. С. 460–462; Буркхардт Я. Указ. соч. С. 39; Larner J. Visconti, Filippo Maria // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 339–340.

322

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 1. С. 475–476; Буркхардт Я. Указ. соч. С. 40; Chambers D. S. Sforza, Francesco // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 299–300.

323

Beck J. H. Op. cit. P. 174–175.

324

Цит. по: Лозинский С. Г. «Дневники» Инфессуры и Бурхарда как памятники итальянского Возрождения / Инфессура С., Бурхард И. Дневники. С. 10–11.

325

Цит. по: Буркхардт Я. Указ. соч. С. 40–41, 46, 53–54.

326

Филипп де Коммин. Указ. соч. Кн. VII, гл. III.

327

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 41–42; Chambers D. S. Sforza, Lodovico // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 300–301.

328

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 66–72; Hale J. R. Florence // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 135–137.

329

До освящения в 1436 году именем Санта-Мария дель Фьоре (св. Мария с лилией — символ Флоренции) собор назывался церковью Санта-Репарата.

330

Данилова И. Е. Брунеллески и Флоренция. Творческая личность в контексте ренессансной культуры. М., 1991. С. 17–29, 256, примеч. 17.

331

Цит. по: Данилова И. Е. Брунеллески и Флоренция. С. 64.

332

Краснова И. А. Идея гражданского единства и власть во Флоренции XIV–XV вв. // Культура Возрождения и власть. С. 23–24.

333

Hale J. R. Op. cit. P. 136–137.

334

Idem. Medici, Cosimo de // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 207–208; Гуревич А. Я., Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 241; Брагина Л. М. Проблемы власти в творчестве Франческо Гвиччардини // Культура Возрождения и власть. С. 57–58.

335

Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 15–18.

336

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 1. С. 368, 372–374.

337

Кудрявцев О. Ф. Меценатство как политика и как призвание: Козимо Медичи и флорентийская Платоновская академия // Культура Возрождения и власть. С. 37–48. Платоновская академия была вольным содружеством лиц, собиравшихся для ученых бесед на вилле Фичино в Кареджи. День рождения Платона отмечали пиршеством, сопровождаемым застольными философскими собеседованиями. Диспуты перемежались декламацией стихов и игрой на музыкальных инструментах. Высшими патронами Академии титуловались Лоренцо и Джулиано Медичи (Зубов В. П. Леонардо да Винчи. 1452–1519. С. 9).

338

Фичино М. Паллада, Юнона и Венера обозначают созерцательную жизнь, активную жизнь и жизнь, проводимую в наслаждениях // Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век). М., 1985. С. 220.

339

Пико делла Мирандола Дж. О Сущем и Едином к Анджело Полициано // Там же. С. 263.

340

Полициано А. Анджело Полициано приветствует Якопо Антикварио // Там же. С. 239.

341

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. VIII, гл. I–IX.

342

Ринуччини А. Диалог о свободе // Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения (XV век). С. 176.

343

Запись из дневника Ландуччи за 1489 год цит. по: Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. Раннее Возрождение. М., 1970. С. 100.

344

Hale J. R. Medici, Lorenzo de // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 208–209.

345

Цит. по: Тэн И. Указ. соч. С. 89.

346

Филипп де Коммин. Указ. соч. Кн. VIII, гл. III.

347

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 331–332. Античные реминисценции так глубоко вошли в память и в обычаи людей позднего Кватроченто, что даже эти грандиозные акции, нацеленные на искоренение светских, полуязыческих элементов культуры, устраивались с оглядкой на античные прецеденты. Я. Буркхардт видел в этих аутодафе подобие погребальных костров, на которых сжигали трупы римских императоров. Другой исторический прецедент того же рода, известный Савонароле и его образованным современникам, — погребальный костер, сооруженный в Вавилоне в 323 году до н. э. для Гефестиона, ближайшего друга Александра: на пяти лежавших одна на другой террасах высилось украшенное картинами и статуями здание костра высотой двести футов; все блестело золотом и пурпуром, на вершине стояли изваяния сирен, из которых звучали погребальные хоры в честь умершего (Дройзен И. История эллинизма: В 3 т. Ростов-на-Дону, 1995. Т. 1. С. 542–543).

348

Брагина Л. М. Проблема власти… С. 61–62.

349

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 327–332. ЗОЛОТАЯ СЕРЕДИНА

350

Зиммель Г. Микеланджело // Зиммель Г. Избранное: В 2 т. Т. 1: Философия культуры. М., 1996. С. 417.

351

Древнеегипетский каменный рельеф начала III тысячелетия до н. э., прославляющий победу Нармера, фараона Верхнего Египта, над Нижним Египтом.

352

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 268.

353

К середине XV века ювелир, кроме владения техниками бронзового литья и обработки металла, должен был хорошо рисовать, знать перспективу и геометрию, уметь обрабатывать камни, изготовлять мозаики, эмали, ньелло. Произведения скульпторов, начинавших свою деятельность ювелирами, выполнены, за редким исключением, в бронзе. А те скульпторы, которые учились у каменотесов или ваятелей в мраморе, обычно продолжали работать в этой технике (Андросов С. Указ. соч. С. 32–33).

354

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 117.

355

Либман М. Я. Указ. соч. С. 148–150.

356

Об Андреа Пизано см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 38–41; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 2. С. 136–138; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 153; Гезе У. Указ. соч. С. 328–329.

357

Данилова И. Е. Брунеллески и Флоренция. С. 65.

358

Аверинцев С. С. Комментарии в кн.: Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 407, примеч. 6.

359

О Джованни Пизано см.: Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 15, 34–35; Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 31–37; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 1. С. 94–101; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 151–153; Гезе У. Указ. соч. С. 325–326.

360

Веселовский А. Н. Вилла Альберти. Новые материалы для характеристики литературного и общественного перелома в итальянской жизни XIV–XV столетий // Веселовский А. Н. Собр. соч. (не завершено). СПб., 1908. Т. 3.

361

Алпатов М. В. Художественные проблемы итальянского Возрождения. М., 1976. С. 103.

362

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 21.

363

Гиберти Л. Commentarii. II, гл. 19.

364

Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 121.

365

Данилова И. Е. Брунеллески и Флоренция. С. 74.

366

Там же. С. 64.

367

Гиберти Л. Commentarii. II, гл. 22.

368

«В ней было очень много тонкостей, которые глаз не разбирал ни при сильном, ни при умеренном свете, и только рука, прикасаясь, находила их», — восхищается Гиберти мастерством исполнения античной статуи, найденной при раскопках. Почти буквально теми же словами он хвалит еще одну античную статую (Гиберти Л. Commentarii. III). Вероятно, и в своей собственной работе он хотел достичь подобной тонкости.

369

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 127.

370

Цит. по: Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 135.

371

Алпатов М. В. Указ. соч. С. 104–105.

372

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 137.

373

Гиберти Л. Commentarii. II, гл. 22.

374

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 133. ПРОТЕЙ

375

Цит. по: Данилова И. Е. Брунеллески и Флоренция. С. 262, примеч. 30.

376

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 265.

377

Дживелегов А. К. Начало итальянского Возрождения // Дживелегов А. К. Творцы итальянского Возрождения.: В 2 кн. М., 1998. Кн. 1. С. 118.

378

Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 92.

379

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 243.

380

Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 68–69.

381

Там же. С. 69.

382

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 243.

383

Новейшие исследования сдвигают принятую в отечественном искусствоведении датировку «Давида» с первой половины 1430-х годов на десятилетие раньше (Sperling С. М. Donatellos Bronze David and the Demands of Medici Politics // Burlington Magazine. 1992. № 134. P. 218–224).

384

Sachs H. Donatello. Berlin, 1981. S. 10. «Beau garçon sans merci» («безжалостный красавчик») — эпитет из гомосексуалистского лексикона, которым X. Янсон остроумно охарактеризовал донателловского Давида (Janson Н. W. The Sculpture of Donatello. Princeton, 1957. P. 78).

385

Welch E. Op. cit. P. 211.

386

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 244.

387

Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 92.

388

Янсон X., Янсон Э. Основы истории искусств. СПб., 1997. С. 219–220.

389

Гомбрих Э. Г. Амбивалентность классической традиции: психология культуры Аби Варбурга // Новое литературное обозрение. 1999. № 39. С. 11.

390

Это шуточное определение, данное одним из героев У. Коллинза, цитирует Э. Панофский (Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 129–131).

391

В. Э. Маркова отмечает, что в источниках эпохи Возрождения выражение «sacra conversazione» не встречается. Оно введено в обиход Дж. А. Кроу и Дж. Б. Кавальказелле. Но уже св. Павел в Послании к филиппийцам (3: 20) пишет: «Nostro conversatio in caelis est». «Nostro conversatio» в русском Евангелии переведено как «наше жительство». Речь идет о сообществе непорочных и праведных, объединенных ожиданием Христа. Это и есть смысл изображений типа «sacra conversazione», хотя «conversazione» было бы точнее перевести не как «собеседование», а именно как «сообщество» (Маркова В. Э. Тема «sacra conversazione» в творчестве Лоренцо Лотто // Культура Возрождения и религиозная жизнь эпохи. М., 1997. С. 183).

392

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 247.

393

Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 102.

394

Там же. С. 103.

395

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 239.

396

Sachs Н. Op. cit. S. 12.

397

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 247.

398

Moran G. An Investigation regarding the equestrian Portrait of Guidoriccio da Fogliano in the Siena Palazzo Pubblico // Paragone. 1977. Vol. 333. P. 273–275.

399

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 248.

400

Перев. А. М. Эфроса. Цит. по: Гарэн Э. Осознание начала новой эпохи // Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. С. 34.

401

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 131.

402

Там же. С. 264. «БУДЕТЕ, КАК БОГИ…»

403

Либман М. Я. Указ. соч. С. 146.

404

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 23.

405

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 123; Т. 2. С. 126.

406

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 170, 176.

407

О Джентиле да Фабриано см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 169–171; Murray P. and L. Op. cit. P. 24–25, 28; Castelfranchi Vegas L. Op. cit. S. 49–50, 58–60; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 195–196, 213; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 1. С. 167–174; Beck J. Н. Op. cit. Р. 41–47.

408

О Мазолино см.: Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 47–48; Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 180–186; Murray P. and L. Op. cit. P. 53–56; Castelfranchi Vegas L. Op. cit. S. 60; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 217–218, 231–232; Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. Л., 1975. С. 94–96, 99–100; Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 143–153; Beck J. Н. Op. cit. Р. 34, 37, 50–62. Сюжет «Св. Анна сам-треть» стал популярен во Флоренции после того, как в День св. Анны в 1343 году выступление флорентийских чесальщиков шерсти завершилось изменением конституции в пользу «младших» цехов.

409

Доски пизанского полиптиха разрознены по различным музеям.

410

Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. С. 100–101.

411

Такую гипотетическую хронологию росписей капеллы Бранкаччи предлагает Дж. Бек (Beck J. Н. Op. cit. Р. 50, 125).

412

Ibid. Р. 126.

413

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. Раннее Возрождение. С. 100; Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. С. 117.

414

Beck J. Н. Op. cit. Р. 126.

415

Фантастично предположение Т. П. Знамеровской, что деяния св. Петра в этих фресках символизируют «роль папы Мартина V, оказавшего такое воздействие на Джан Галеаццо, которое привело к мирному завершению в 1404 году первой миланской войны, отвратив в тот момент страшную угрозу от Флоренции» (Знамеровская Т. П. Указ. соч. С. 137). На самом деле Джангалеаццо Висконти умер в 1402 году; Мартин V, чей понтификат начался в 1417 году, помог Флоренции в войне 1422–1428 годов против герцога Филиппо Мария: в 1426 году в Ферраре был заключен мир при посредничестве папского легата Никколо Альбергати, кардинала Санта-Кроче (Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. IV, гл. III–XV). В. Н. Лазарев полагал, что тема росписей была злободневна после Констанцского собора, где оспаривались власть и права пап — преемников св. Петра, первого римского епископа. «Петр считался основателем церквей в Иерусалиме, Антиохии и Риме, а из Иерусалима происходил орден кармелитов, которому принадлежала церковь Санта-Мария дель Кармине» (Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 157).

416

«Исцеление тенью» Мазаччо написал за десять дней; «Чудо со статиром» — за двадцать восемь дней, причем фон был написан за три дня, а на отдельные головы было затрачено по целому дню (Welch Е. Op. cit. Р. 67; Смирнова И. Е. Монументальная живопись… С. 186).

417

Длительный перерыв в росписях связан с трагическим переломом в жизни Бранкаччи. Зять и единомышленник Паллы Строцци, виднейшего противника Козимо Медичи, он в 1435 году был на десять лет заточен в тюрьму, после чего в 1458 году был вновь объявлен мятежником с конфискацией всего имущества (Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 156; Welch Е. Ор. cit. Р. 202–204).

418

Ченнини Ч. Указ. соч. Гл. IX; Stoichita V. I. A Short History of the Shadow. London, 1997. P. 58–59.

419

Т. П. Знамеровская, вслед за П. Меллером, связывала «Чудо со статиром» в капелле Бранкаччи с введением во Флоренции в 1427 году подоходного налога (Meller P. La Capella Brancacci. Problemi rittratistici e iconografici // Acropoli. 1961/1962. № 1. P. 186–227, 273–312; Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. С. 137). Дж. Бек сближает «Чудо со статиром» с заповедью Христа «отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Лк. 20: 25) и полагает, что эта фреска, как и весь цикл, «выражает желание папы Мартина V возложить на кармелитов заботу об установлении согласия между церковной и светской властями» (Beck J. Н. Op. cit. Р. 128).

420

Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 45.

421

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 176.

422

Ср.: у Б. Р. Виппера — «Христос окружен кольцом фигур» (Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 190); у В. Н. Лазарева — «Он размещает их по овалу, в центре которого находится Христос» (Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 159).

423

«Фреску эту можно было бы назвать „Неосознанное чудо“», — заметил М. Дворжак (Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 52).

424

Beck J. Н. Op. cit. Р. 129.

425

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи. С. 34, 36–42.

426

Дискуссионным остается вопрос: не мог ли Альберти побывать во Флоренции еще в 1428 году?

427

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи. С. 19.

428

Челлини Б. Указ. соч. Кн. I, гл. XIII.

429

Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 156.

430

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 177.

431

Характеристика из «Комментариев» К. Ландино к «Божественной комедии» Данте цит. по: Данилова И. Е. Искусство и зритель в Италии XV века. К постановке вопроса // Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. С. 214. ИСКУШЕНИЕ ПЕРСПЕКТИВОЙ

432

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 95.

433

Там же. С. 97.

434

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. Раннее Возрождение. С. 123.

435

Бордюр добавлен позднее.

436

Beck J. Н. Op. cit. Р. 87.

437

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 106. «Закадычный друг» — выражение Вазари (Там же. С. 97).

438

Эта общепринятая датировка основана на том, что изображенный на лондонском панно кондотьер Никколо да Толентино был в 1456 году прославлен памятником-фреской, написанной Андреа дель Кастаньо на стене собора Санта-Мария дель Фьоре. По стилистическим признакам ничто не мешает отнести «Битву при Сан-Романо» к концу 1440-х годов (Beck J. Н. Op. cit. Р. 87–90).

439

Welch Е. Op. cit. Р. 301; Beck J. H. Op. cit. P. 87–89.

440

Макиавелли в «Истории Флоренции» не счел нужным упоминать об этом событии.

441

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. V, гл. III.

442

Ср.: «Он помещает арену битвы среди апельсиновых деревьев, потому что апельсиновое дерево его занимает как самостоятельная пластическая проблема» (Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 192).

443

Beck J. Н. Op. cit. Р. 90.

444

Ibid.

445

Ibid. ЗЕМЛЯ УСТРЕМЛЯЕТСЯ К НЕБЕСАМ

446

Welch Е. Op. cit. Р. 87.

447

Буркхардт Я. Указ. соч. С. 97, 121–122; Hook J. Adrian VI // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 17.

448

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 339–340.

449

Там же. С. 332–333.

450

Beck J. Н. Op. cit. Р. 70.

451

Гарян Э. Гражданская жизнь. С. 91.

452

Цит. по: Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 163.

453

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 177.

454

Поуп-Хеннесси Дж. Фра Анджелико. М., 1996. С. 3.

455

Характеристика из комментариев К. Ландино к «Божественной комедии» Данте цит. по: Данилова И. Е. Искусство и зритель в Италии XV века. С. 214–215.

456

Перспектива у Фра Анджелико как реформатора доминиканской живописи отнюдь не сводилась к прикладной задаче воспроизведения трехмерного пространства на плоскости. В споре между сторонниками теорий «интромиссии» («впускания») и «экстрамиссии» («испускания») он, следуя св. Фоме Аквинскому, должен был придерживаться первой из этих доктрин: человеческий глаз способен что-либо видеть не в силу собственного светового излучения, но лишь благодаря божественному свету, который преобразует в видения души все, что проецируется на сетчатку (Клуккерт Э. Указ. соч. С. 439).

457

Цит. по: Поуп-Хеннесси Дж. Указ. соч. С. 15.

458

Welch Е. Op. cit. Р. 135.

459

Цит. по: Данилова И. Е. О категории времени в живописи кватроченто // Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. С. 89, примеч. 24.

460

Поуп-Хеннесси Дж. Указ. соч. С. 53.

461

Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 233.

462

Данилова И. Е. Флоренция времен Брунеллески // Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. С. 116, 127, примеч. 7.

463

Welch Е. Op. cit. Р. 175. НЕБЕСА НИСХОДЯТ НА ЗЕМЛЮ

464

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 409.

465

Дж. Вазари сообщает, что фра Филиппо усваивал уроки Мазаччо самоучкой (Там же. С. 410); Дж. Бек допускает, что он был учеником Мазаччо (Beck J. Н. Op. cit. Р. 130).

466

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 410.

467

Там же. С. 414.

468

Филиппино родился около 1457 года; монашеские обеты были сняты с Филиппо и Лукреции в 1461 году, когда они вступили в брак, о заключении которого фра Филиппо, по словам Вазари, «нисколько не заботился» (Там же. С. 419).

469

Там же. С. 410–413, 419.

470

Копию приписывают Нери ди Биччи (Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 225, примеч. 2) или Псевдо-Пьерфранческо Фьорентино (Picture Gallery Berlin. Staatliche Museen Preubisher Kulturbesitz. Catalogue of Paintings. 13 th — 18 th Century. Berlin-Dahlem, 1978. P. 234).

471

Этот мотив, появившийся в мистической литературе XIV века, особенно выразительно описан между 1370 и 1373 годом в «Откровениях» св. Бригитты Шведской: «Когда пришло время ей родить, сняла она свою обувь и белый плащ, сняла свое покрывало, и ее золотистые волосы упали ей на плечи. Тогда она приготовила пеленки и положила их рядом с собой. Когда все было готово, она опустилась на колени и стала молиться. Пока она так молилась, воздев руки, Младенец неожиданно родился в таком ярком сиянии, что оно полностью поглотило слабый свет свечи Иосифа» (цит по: Холл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. М., 1996. С. 484).

472

Picture Gallery Berlin. P. 233. В таком случае топор в левом углу картины может быть намеком на славящий Христа гимн св. Бернарда «Строитель мира и руководитель мастерской» (Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 200). По другой версии, этот отшельник — канонизированный в 1042 году св. Ромуальд, основатель конгрегации аскетов в Камальдоли, принявших устав св. Бенедикта (Rowlands Е. W. Fra Filippo (di Tommaso) Lippi // The Dictionary of Art: In 34 vols / Ed. by J. Turner. London; New York, 1996. Vol. 19. P. 443). Тогда топор у пня — известная в византийском и западноевропейском средневековом искусстве аллюзия на проповедь св. Иоанна Крестителя: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь» (Мф. 3: 10; Лк. 3: 9). В подтверждение этого назидания в лесу виднеются другие пни и поваленные деревья. Соответственно, власяница на маленьком Иоанне — облачение будущего проповедника покаяния. Щегол на переднем плане — символ Страстей Господних, а едва различимый у правого края картины, в глубине, аист со змеей в клюве символизирует победу Христа над злом (Picture Gallery Berlin. P. 233–234).

473

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 136.

474

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 154–155.

475

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 415.

476

Э. Панофский объясняет моду на такого рода «подвижные околичности» («bewegtes Beiwerk» — термин А. Варбурга), распространившуюся в итальянском искусстве начиная с 1450–1460-х годов, соревнованием с нидерландскими мастерами: их умению передавать свет, цвет, фактуру предметов итальянцы противопоставили острое ви́дение пластической формы, линейного рисунка, органической функциональности движения; их благочестивости и душевной чувствительности — акцент на языческом компоненте классического искусства (Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 154–155). Такое объяснение представляется нам слишком интеллектуализирующим живопись фра Филиппо.

477

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 413, 416.

478

Там же. С. 419. СВЕТ СВЯТОЙ ЛЮЧИИ

479

Murray P. and L. Op. cit. P. 104.

480

Вазари Дж. Указ. соч. С. 439, 448. Даже после того, как в 1449 году Флоренцию посетил нидерландский мастер Рогир ван дер Вейден, во флорентийских боттегах не торопились переходить на продемонстрированную им живопись маслом. Положение стало постепенно меняться, когда в 1478 году во Флоренцию привезли и через несколько лет выставили на всеобщее обозрение алтарь Портинари работы Гуго ван дер Гуса. К этому времени Антонелло да Мессина на юге Италии и венецианцы на севере уже полностью перешли на новую технику. Но лишь на рубеже XV–XVI веков масляная живопись распространилась в Италии повсеместно.

481

Panofsky Е. Early Netherlandish Painting. Its Origins and Character: In 2 vols. Cambridge (Mass.), 1953. Vol. 1. P. 152–153.

482

См. реконструкцию Дж. Шермана в кн.: Лазарев В. Н. Происхождение итальянского Возрождения. Т. 3. С. 154–155.

483

Murray P. and L. Op. cit. P. 106.

484

Янсон X., Янсон Э. Указ. соч. С. 231.

485

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 448, 439. ЖИВОПИСЬ ХОЧЕТ СТАТЬ СКУЛЬПТУРОЙ

486

Там же. С. 437, 439.

487

Welch Е. Op. cit. Р. 179–180.

488

В настоящее время эти фрески, сильно пострадавшие от сырости, сняты со стены, благодаря чему можно видеть синопии. КЛАССИЦИСТИЧЕСКИЙ КИТЧ

489

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи. С. 19.

490

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 72–74.

491

Там же. Т. 3. С. 8.

492

Там же. Т. 2. С. 74.

493

Патер В. Лука делла Роббиа // Патер В. Ренессанс: Очерки искусства и поэзии. М., 1912. С. 50–54.

494

Lemaître A. J., Lessing Е. Florence and the Renaissance. Paris, 1993. P. 111.

495

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 73.

496

Вазари всех их называет мальчиками.

497

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 74–75.

498

Патер В. Лука делла Роббиа. С. 54–55.

499

Дворжак М. Указ. соч. Т. 2. С. 109.

500

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 75–76.

501

Lemaître А. J., Lessing Е. Op. cit. Р. 116.

502

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи. С. 44–45.

503

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 149–150, 154; Гомбрих Э. Г. Указ. соч. С. 14; Лазарев В. Н. Пьеро делла Франческа. М., 1966. С. 12–13. МИР — ЭТО ЧИСТАЯ ВИДИМОСТЬ

504

Городок, принадлежавший Церковному государству, перешел под контроль Флоренции в 1440 году в результате битвы с миланским войском при Ангиари (Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. V, гл. XXXIII) — той самой, которую прославит своим картоном Леонардо да Винчи.

505

Лазарев В. П. Пьеро делла Франческа. М., 1966. С. 7; Анджелини А. Пьеро делла Франческа. М., 1997. С. 3–4.

506

Альберти Л.-Б. Десять книг о зодчестве: В 2 т. М., 1935. Т. 1. С. 155.

507

Там же. С. 185.

508

Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 69.

509

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 155.

510

Там же. С. 157.

511

Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 68.

512

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 324.

513

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 157.

514

White J. Piero della Francesca // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 250.

515

Алпатов М. В. Фрески Пьеро делла Франческа в Ареццо // Алпатов М. В. Этюды по всеобщей истории искусств. М., 1979. С. 24.

516

Wundram М. Painting of the Renaissance. London; New York, 1997. P. 30.

517

Данилова И. E. Итальянская монументальная живопись. С. 154–155.

518

Beck J. Н. Op. cit. P. 158.

519

Ibid. P. 156.

520

Нессельштраус Ц. Г. Искусство раннего Средневековья. С. 87–88, примеч. 42.

521

М. В. Алпатов выдвинул гипотезу, стилизованную под средневековые умозрения об эпохах человечества: «Наверху в люнетах царят патриархальность потомства Адама и простота совлекшего с себя царские одежды Гераклия. Во втором ярусе — кипучая жизнь современных городов и княжеских дворов. Наконец, внизу — блеск и слава империи с ее непобедимым регулярным войском. <…> Фрески на стене с окном посередине (за исключением „Благовещения“) соответствуют этому делению: наверху ветхозаветные пророки, во втором ярусе — горожане, внизу — император» (Алпатов М. В. Фрески Пьеро делла Франческа… С. 27). М. В. Алпатов не объяснил, зачем бы авторам программы понадобилось вести человечество к триумфу империи; закрыл глаза на то, что битва Константина с Максенцием была битвой двух императоров и что не Константин, а утонувший в Тибре Максенций был последним из них, стремившимся возродить величие Рима; упустил из виду религиозный смысл победы Константина: она далась ему благодаря вере в силу Высшего Божества (Краутхаймер Р. Три христианские столицы: Топография и политика. М.; СПб., 2000. С. 39–41), а не силой «непобедимого регулярного войска». Но бесспорна мысль М. В. Алпатова о том, что Пьеро позаботился о тектонической стройности цикла: на обеих стенах верхний ярус самый легкий; во втором ярусе — фигуры на фоне зданий; в нижнем — теснота. В новейших исследованиях подчеркивается смысловая связь цикла с литургией и с местными священными реликвиями (Beck J. Н. Op. cit. Р. 156).

522

Леонардо да Винчи. Указ. соч. Т. 2. С. 170.

523

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 133–135.

524

Бернсон Б. Живописцы итальянского Возрождения. М., 1965. С. 121–123.

525

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 318–319.

526

Там же. С. 318.

527

Gombrich Е. Н. Kenneth Clarks «Piero della Francesca» // Gombrich E. H. Kunst und Kritik. Stuttgart, 1993. S. 65.

528

Цит. по: Данилова И. E. Портрет в итальянской живописи кватроченто // Данилова И. Е. Искусство Средних веков и Возрождения. С. 205.

529

Плиний Старший. Натуральная история. XXXV, 14.

530

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 211.

531

Неоклассическое обрамление, в которое обе доски вставлены в XIX веке, расчленяет единый ландшафт этих триумфов резче, чем предусматривал Пьеро (Beck J. Н. Op. cit. Р. 159).

532

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 395, примеч. 78.

533

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи. Т. 2. С. 41.

534

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 1. С. 519.

535

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. VII, гл. XXXI.

536

Цит. по: Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 95.

537

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи. Т. 1. С. 216.

538

Gombrich Е. Н. Kenneth Clarks «Piero della Francesca». S. 60. Дж. Бек допускает, что портрет мог быть написан еще позже, так как в надписи под изображением триумфа Федерико приравнен к «высоким князьям», что едва ли могло бы произойти до 1474 года (Beck J. Н. Op. cit. Р. 159). О дискуссии вокруг датировки портрета см. у В. Н. Гращенкова, примыкающего к тем ученым, которые считают, что портрет написан еще при жизни Баттисты (Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 393, примеч. 65). С их точки зрения, надпись могла быть добавлена или изменена позднее.

539

Над этими гипотезами иронизирует Э. Гомбрих (Gombrich Е. Н. Kenneth Clarks «Piero della Francesca». S. 63–64).

540

Лонги P. Пьеро делла Франческа. С. 41–52.

541

Там же. С. 64; Анджелини А. Указ. соч. С. 3.

542

Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 257.

543

Там же. С. 254.

544

Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 110.

545

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 3. С. 8.

546

Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 111. КАМЕННАЯ ЖИВОПИСЬ

547

Хоментовская А. И. Итальянская гуманистическая эпитафия: ее судьба и проблематика. СПб., 1995. С. 22–23, 156.

548

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 152–153.

549

Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 286.

550

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 152.

551

Бернсон Б. Указ. соч. С. 156, 162–163.

552

Виппер Б. Проблема и развитие натюрморта. (Жизнь вещей). Казань, 1922. С. 127.

553

Хоментовская А. И. Указ. соч. С. 84–85; Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 146.

554

См. письмо Л. А. Бруни Н. Н. Пунину от 7 мая 1946 года (Пунин Н. Н. Дневники. Письма. М., 2000. С. 403).

555

Бернсон Б. Указ. соч. С. 156–157.

556

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 715–716.

557

Редкое исключение — луврская картина «Парнас», написанная в 1497 году маслом для кабинета («студиоло») Изабеллы д’Эсте.

558

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья, художник североитальянского кватроченто. Л., 1961. С. 29.

559

Welch Е. Op. cit. Р. 97, 100.

560

Ср.: «…их орнаменты уже типично ренессансные — сочные гирлянды фруктов и листьев. В них ярко выражаются и стремление воскресить античные декоративные формы, и любовь к земле, к ее плодам, к ее цветению» (Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья… С. 21).

561

Хоментовская А. И. Указ. соч. С. 165.

562

Существует мнение, что чернеющее небо — не изначальная особенность живописи Мантеньи, а результат обесцвечивания синей краски (индиго), которую он наносил на нижний, черный слой. Надо, однако, заметить, что сама эта техника нацелена на то, чтобы придать небу предельно плотный, темный тон. Если же Мантенья знал о нестойкости индиго (допускают же знатоки технологии живописи, что, например, Ян Ван Эйк заранее учитывал эффекты изменения красок во времени), то почернение неба — эффект запрограммированный.

563

Версия X. Янсона (Янсон X., Янсон Э. Указ. соч. С. 238).

564

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 13–14.

565

О Франческо Скварчоне см.: Бернсон Б. Указ. соч. С. 155; Муратов П. П. Указ. соч. С. 66; Лонги Р. Феррарская школа живописи // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. С. 146; Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 2. М., 1977. С. 32–33; Welch Е. Op. cit. Р. 88, 90–91; Beck J. Н. Op. cit. Р. 100–103.

566

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 715.

567

В 1797 году алтарь был увезен по приказу генерала Наполеона Бонапарта в Париж. Через восемнадцать лет он вернулся в Верону, но картины пределлы остались во Франции. Пришлось заменить их копиями.

568

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 716–717.

569

Beck J. Н. Op. cit. Р. 257, 259.

570

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 2. С. 496.

571

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья… С. 61.

572

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 162.

573

Там же. С. 232, примеч. 50; Камезаска Э. Мантенья. М., 1996. С. 54.

574

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья… С. 48, 58.

575

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 170, 235–236, примеч. 64.

576

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи. Т. 1. С. 177.

577

Там же. С. 179.

578

Гай Плиний Цецилий Секунд. Панегирик императору Траяну // Письма Плиния Младшего. Письма I–IX. М., 1984. С. 214.

579

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья… С. 83–84.

580

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 166.

581

Welch Е. Op. cit. Р. 295–296.

582

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 2. С. 38.

583

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 171.

584

Там же. С. 164, 176.

585

Махо О. Г. Камера дельи Спози Андреа Мантеньи в мантуанском дворце: мир реальный и мир идеальный // Культура Возрождения и власть. С. 98.

586

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 234, примеч. 60.

587

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 181.

588

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 168.

589

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 180.

590

Там же. С. 181.

591

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья… С. 86.

592

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 237, примеч. 69.

593

Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 290.

594

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 185.

595

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья… С. 86.

596

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 181.

597

Welch Е. Op. cit. Р. 296.

598

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 177–178.

599

Там же. С. 165.

600

Роспись Зала Осла в Кастелло Сфорцеско, выполненная Леонардо около 1498 года, перекликается с мотивами праздничных декораций Мантеньи и с декором камеры дельи Спози (Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 177).

601

Плохо сохранившиеся панно получили широкую известность благодаря гравюрам, выполненным в 1598–1599 годах Андреа Андреани.

602

Муратов П. П. Указ. соч. С. 495.

603

Камезаска Э. Указ. соч. С. 59.

604

Там же.

605

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья… С. 99.

606

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 717. А вот как описывал Гёте воспроизведенные у нас два эпизода: «5. Четыре слона, — передний весь на виду, три виднеются в перспективе. Цветы и корзины с фруктами на головах у слонов подобны венкам; на спинах у слонов высятся зажженные канделябры; красивые юноши одни легким движением подбрасывают ароматное дерево в пламя, другие ведут слонов, третьи заняты еще чем-то. 6. За медленно движущимися колоссальными животными начинается оживление: сейчас пронесут самую большую драгоценность, самую ценную добычу. Носильщики меняют направление: они идут позади слонов вглубь картины. Но что они несут? Должно быть, чистое золото, золотые монеты в небольших вазах и кувшинах. За ними шествует новая добыча, еще более ценная и замечательная; добыча дороже, чем все предыдущие. Перед нами оружие побежденных царей и героев; каждый воин несет его как свой личный трофей. Сколь сильны и могучи были побежденные! Носильщики почти не в силах поднять шест с висящим на нем грузом, они тащат его чуть ли не по земле, они даже приостанавливаются, чтобы передохнуть хоть минуту и со свежими силами нести свою ношу дальше» (Гёте И. В. «Триумф Юлия Цезаря» кисти Мантеньи // Гёте И. В. Собр. соч.: В 10 т. М., 1980. Т. 10. С. 245).

607

Бернсон Б. Указ. соч. С. 158. Гёте видел в «Триумфе Цезаря» особенно яркое проявление свойственного Мантенье раздвоения между идеальным, возвышенным образом Античности и непосредственной, индивидуальной естественностью в изображении людского разнообразия (Гёте И. В. Итальянская монументальная живопись… С. 241, 243–244).

608

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 237.

609

Дзуффи С. Итальянская живопись. М., 1997. С. 87.

610

Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья… С. 78.

611

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 727. В настоящее время вопрос о том, изготовлял ли Мантенья гравюры собственноручно, является предметом дискуссии (Koreny F. Venice and Drer // Renaissance Venice and the North. Crosscurrents in the Time of Bellini, Drer and Titian / Ed. by B. Aikema, B. L. Brown. Milan, 1999. P. 250).

612

Данилова И. E. Итальянская монументальная живопись. С. 179.

613

Там же. С. 176.

614

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 726–727.

615

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 3. С. 8–9. ВОЗДУШНАЯ ЖИВОПИСЬ

616

Вазари Дж. Т. 2. С. 380–384.

617

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 240.

618

Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 81, 88; Лонги Р. Пятьсот лет существования венецианской живописи // Лонги Р. От Чимабуэ до Моранди. С. 222.

619

К такой датировке склоняются авторы каталога: Aikema В., Brown B. L. Early Renaissance Painting and the Ars Nova of the Low Countries // Renaissance Venice and the North. Crosscurrents in the Time of Bellini, Drer and Titian / Ed. by B. Aikema, B. L. Brown. Milan, 1999. P. 214.

620

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 125; Aikema В., Brown В. L. Op. cit. Р. 216.

621

Idem.

622

Нессельштраус Ц. Г. Искусство раннего Средневековья… С. 32.

623

Барсов Н. И. Иероним // Христианство. Энциклопедический словарь: В 3 т. М., 1993. Т. 1. С. 584.

624

Wundram М. Op. cit. Р. 46.

625

Рильке Р.-М. Святой Себастьян (перев. К. Богатырева) // Рильке Р.-М. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М., 1971. С. 325.

626

Лазарев В. Н. Антонелло да Мессина // Лазарев В. Н. Старые итальянские мастера. М., 1972. С. 153.

627

Ср. противоположный вывод из очевидного факта разномасштабности фигуры св. Себастьяна и ее окружения: «Изображенная сцена происходит на площади с размерами (примерно) 4 на 14 метров. Остается только поразиться простым, но фантастически эффектным и эффективным приемам Антонелло, создавшим впечатление необычайного простора и размаха» (Павлов В. И. Фон в композиции картины Антонелло да Мессина «Святой Себастьян» // Итальянский сборник. От Возрождения до XX века. СПб., 1997. № 2. С. 95). Ошибка В. И. Павлова в том, что он измерил площадь, приняв за «обычный» рост св. Себастьяна, а не любого из остальных персонажей картины. Превратив таким способом площадь в маленькую площадку и населив ее лилипутами, исследователь, естественно, сам же изумился созданному художником впечатлению «необычайного простора и размаха». На наш взгляд, Антонелло к такому эффекту не стремился. Желая возвеличить своего героя, он по старинке решительно увеличил его рост.

628

Цит. по: Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 248.

629

Panofsky Е. Op. cit. Р. 170.

630

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 247.

631

Там же. С. 241.

632

Например, «те, у кого части лица сильно выступающие и глубокие, — люди зверские и гневные, с малым разумом; а те, у кого поперечные линии лба сильно прочерчены, — люди, богатые тайными и явными горестями» (Леонардо да Винчи. Указ. соч. Т. 1. С. 57).

633

«Движения должны быть вестниками движений души». «Фигуры должны быть сделаны так, чтобы зрители их могли с легкостью распознавать состояние их души по их позе» (Там же. Т. 2. С. 169–170, 172–175).

634

Кватрочентистская антропология основывалась, подобно средневековой медицине, на учении Аристотеля о том, что каждое воспринимаемое чувствами, осязаемое «простое тело» (таковых, по Аристотелю, четыре: огонь, воздух, вода и земля) представляет собой сочетание двух из четырех основных противоположных свойств: оно тепло или холодно, влажно или сухо (Аристотель. О возникновении и уничтожении. Кн. 2, гл. 2–4). Смесь тепла и сухости — огонь; наделенный этими качествами человек — холерик. Тепло и влажность — воздух; у человека это сангвинический темперамент. Холод и влажность — вода и флегматический темперамент. Холод и сухость — земля и меланхолический темперамент. Легко заметить, что в этой схеме сангвиники составляют полную противоположность меланхоликам, а холерики (что считалось нормой мужского темперамента) — столь же чистую противоположность флегматикам (норма женского темперамента).

635

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 384.

636

Там же. С. 385. КИНЕМАТОГРАФИЧЕСКИЙ ИНСТИНКТ

637

Welch Е. Op. cit. Р. 235.

638

Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 110.

639

Beck J. Н. Op. cit. Р. 290.

640

Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 111–113.

641

См. анекдот в кн.: Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 702–703.

642

Beck J. Н. Op. cit. Р. 174.

643

Murray P. and L. Op. cit. P. 210; Wundram M. Op. cit. P. 33.

644

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 648.

645

Вера в необходимость изучения препарированных трупов (а позднее — муляжей) для правильного изображения человеческого тела ярко характеризует не осознанную художниками Возрождения пропасть между их методом (закрепившимся в качестве одного из важнейших средств обучения в академиях и художественных школах Нового и Новейшего времени) и свободной от этого предрассудка практикой античных скульпторов. Любой художник академической выучки знает пластическую анатомию лучше Мирона, Фидия, Поликлета, не говоря уж о безымянных скульпторах готической эпохи.

646

См. выразительнейшее описание сеанса некромантии, устроенного в Колизее священником, «каковой был возвышеннейшего ума и отлично знал латинскую и греческую словесность»: Челлини Б. Указ. соч. Кн. I, гл. LXIV.

647

Муратов П. П. Указ. соч. С. 117.

648

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 154.

649

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 155.

650

В своем завещании Антонио Поллайоло упоминает три таких холста (Beck J. Н. Op. cit. Р. 290, 292).

651

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 647.

652

Такие сюжеты могли служить своего рода ритуальной компенсацией реального положения дел: большинство браков заключалось не по любви, а по политическому или экономическому расчету глав семей. Богато украшенные кассоне — знаки состоятельности семьи невесты. Заказывались они отцом, в редких случаях — женихом (Welch Е. Op. cit. Р. 282–286).

653

Овидий. Метаморфозы. I, 498–502 (перев. С. В. Шервинского).

654

Там же. 549–552.

655

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 655.

656

Murray P. and L. Op. cit. P. 210.

657

Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 110.

658

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 1. С. 161.

659

С. О. Андросов видит в этом надгробии нечто общее с бронзовой статуэткой (Андросов С. Указ. соч. С. 6).

660

Инфессура С. Указ. соч. С. 91.

661

Murray P. and L. Op. cit. P. 210.

662

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 655.

663

Chambers D. S. Sforza, Francesco // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 300. СКУЛЬПТУРА ВТОРГАЕТСЯ В ПРОСТРАНСТВО

664

Андросов С. Указ. соч. С. 7, 32–34.

665

Там же. С. 26–27.

666

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 695; Андросов С. Указ. соч. С. 41–42. Шар был разбит молнией в 1600 году.

667

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 704–705.

668

Уоллэйс Р. Указ. соч. С. 13.

669

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. VII, гл. XXVIII.

670

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 701.

671

Там же. С. 691–695, 701–705.

672

Патер В. Леонардо да Винчи // Патер В. Ренессанс: Очерки искусства и поэзии. М., 1912. С. 79.

673

Welch Е. Op. cit. Р. 85–86.

674

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 703–704.

675

Андросов С. Указ. соч. С. 37–40, 141. В 1476 году Лоренцо и Джулиано Медичи продали эту статую флорентийской Синьории за 150 флоринов.

676

Совершенно иначе трактует образ верроккьевского «Давида» С. О. Андросов: «Торжествуя победу, его герой как бы позирует перед восторженными зрителями, любуясь собою. Эта откровенность — главное, что отличает его от самоуглубленного, размышляющего Давида Донателло» (Там же. С. 37).

677

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 695; Андросов С. Указ. соч. С. 28–30, 142.

678

Другое понимание жеста Амура-Атиса — игра в кости — навело Э. Панофского на мысль, что бронзового путто Донателло следовало бы назвать «Время в образе игривого ребенка, мечущего кости» (Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 148).

679

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 693; Андросов С. Указ. соч. С. 44–48, 142–143.

680

После смерти Джулиано и Лоренцо Медичи их останки тоже были погребены в этом саркофаге. Если так было задумано с самого начала, то этим можно объяснить отказ от изображения фигур на саркофаге. «В 1559 г. их прах по указу великого герцога Козимо I был перенесен в Новую сакристию и помещен под статую мадонны с младенцем работы Микеланджело» (Андросов С. Указ. соч. С. 143).

681

Данилова И. Е. Брунеллески и Флоренция. С. 123.

682

Андросов С. Указ. соч. С. 48; Эстон М. Ренессанс. М., 1997. С. 100, ил. № 2.

683

Вероятно, этот проем существовал еще со времени Брунеллески (Андросов С. Указ. соч. С. 46, 143).

684

Welch Е. Op. cit. Р. 216.

685

Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 264.

686

Welch Е. Op. cit. Р. 233.

687

Ibid. Р. 272–273.

688

Андросов С. Указ. соч. С. 88–89.

689

Там же. С. 92–93.

690

Вёльфлин Г. Классическое искусство. СПб., 1912. С. 16, 148. ИНТЕЛЛЕКТУАЛ ИЛИ ПОЭТ?

691

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 661–662.

692

Кустодиева Т. К. Сандро Боттичелли. Л., 1971. С. 28.

693

Возможно, Боттичелли сопровождал учителя и в этой поездке (Beck J. Н. Op. cit. Р. 184).

694

Дунаев Г. С. Сандро Боттичелли. М., 1977. С. 209, примеч. 7.

695

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. VII, гл. XXIV.

696

Бенуа А. Путеводитель по картинной галерее Императорского Эрмитажа. М., 1997. С. 11; Lemaître A. J., Lessing Е. Op. cit. Р. 188.

697

Выражение X. Вооля цит. по: Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 127.

698

Дунаев Г. С. Указ. соч. С. 35.

699

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 127.

700

Ныне в Национальной галерее в Вашингтоне.

701

Lemaître A. J., Lessing Е. Op. cit. Р. 184.

702

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 664.

703

Т. К. Кустодиева полагает, что Лоренцо Великолепный — крайний слева юноша с мечом (Кустодиева Т. К. Указ. соч. С. 59). Такого же мнения Г. С. Дунаев (Дунаев Г. С. Указ. соч. С. 42) и В. Н. Гращенков (Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 127–128). Мне эта идентификация не представляется убедительной ни по возрасту юноши, ни по его месту в сцене поклонения. Мои предположения о том, кто есть кто в этой картине, совпадают с мнением Р. Лайтбауна (Lightbown R. Botticelli. New York, 1989. P. 90).

704

Ettlinger L. D. and H. S. Botticelli. London, 1976. P. 41.

705

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 662.

706

Альберти Л.-Б. Три книги о живописи. С. 44, 45.

707

А. Шастель задавался вопросом, не были ли предопределены творческий путь и отчасти идеи Боттичелли фигурой Апеллеса — идеального художника гуманистов. Искусство Боттичелли «отвечает двум главным характеристикам косского живописца. Апеллес — художник преимущественно изящный: „Главным в его искусстве была прелесть“ (Плиний Старший. Естественная история. XXIV, 79), а также мастер линии, тонкой и верной черты». По мнению исследователя, Боттичелли мог с бо́льшим правом, чем другие живописцы его времени, называться «вторым Апеллесом». Как бы в подтверждение своего превосходства Боттичелли воссоздал по литературным свидетельствам два главных произведения Апеллеса — «Афродиту Анадиомену» и «Клевету» (Шастель А. Указ. соч. С. 86).

708

Бернсон Б. Указ. соч. С. 88.

709

Наблюдение В. Ежакова.

710

Бернсон Б. Указ. соч. С. 88.

711

Леонардо да Винчи. Указ. соч. Т. 2. С. 91–92.

712

Там же.

713

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 664.

714

Кустодиева Т. К. Указ. соч. С. 31; Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 49.

715

О Бернардино Пинтуриккьо см.: Бернсон Б. Указ. соч. С. 129–131; Дворжак М. Указ. соч. С. 141; Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 2. С. 18, 61–63; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 283–284; Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 143–144, 147, 158–160, 172; Beck J. Н. Op. cit. Р. 226–231.

716

О Козимо Росселли см.: Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 226–227, примеч. 16; Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 146.

717

О Доменико и Бенедетто Гирландайо см.: Вёльфлин Г. Указ. соч. С. 5, 19–20; Бернсон Б. Указ. соч. С. 84; Дворжак М. Указ. соч. С. 127–128, 138; Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 2. С. 5–9; Murray P. and L. Op. cit. P. 252–254; Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 133, 140, 144–148; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 274–275; Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 146–157; Beck J. Н. Op. cit. Р. 296–305.

718

О Пьеро ди Козимо см.: Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 2. С. 27–29; Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 157–160; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 273–274; Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 295–296, 299–300; Beck J. Н. Op. cit. Р. 332–339.

719

Кустодиева Т. К. Указ. соч. С. 31.

720

Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 52.

721

Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись. С. 140–141.

722

Дунаев Г. С. Указ. соч. С. 105; Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 53.

723

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 665.

724

В донесении упомянуты, кроме Боттичелли, маститые Доменико Гирландайо и Пьетро Перуджино, а также молодой Филиппино Липпи — ученик Боттичелли (Шастель А. Указ. соч. С. 143).

725

Ibid. Р. 184; Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 669.

726

Welch Е. Op. cit. Р. 284.

727

Гомбрих Э. Г. Указ. соч. С. 14.

728

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 149–150, 154–155.

729

Бернсон Б. Указ. соч. С. 158–159.

730

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 663.

731

Там же.

732

Из сохранившихся картин Боттичелли только «Рождение Венеры» было написано на холсте. Ф. Харт обращает внимание на то, что эта техника использовалась тогда главным образом при изготовлении процессионных знамен, флагов, стягов (Hartt F. History of Italian Renaissance Art: Painting, Sculpture, Architecture. London, 1987. P. 333). На эту особенность указывает и Дж. Бек (Beck J. Н. Ор. cit. Р. 190).

733

Нам представляется убедительной аргументация X. Бредекампа, опровергающего ставшую общим местом гипотезу Э. Г. Гомбриха о том, что «Весна» первоначально предназначалась для украшения виллы Кастелло, приобретенной в 1477 году для Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи. По Гомбриху, картина была повешена там в назидание четырнадцатилетнему владельцу, которого его духовный наставник Марсилио Фичино призывал следовать не чувственной Венере, а неоплатонической «Venus-Humanitas». X. Бредекамп опроверг также и предположение Р. Лайтбауна о «Весне» как о подарке к состоявшейся в июле 1482 года свадьбе Лоренцо ди Пьерфранческо и Семирамиды Аппиани. Немецкий исследователь возвращает «Весну» к датировке, которой многие авторы придерживались до появления в 1945 году известной статьи Гомбриха (Gombrich Е. Botticellis Mythologies // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1945. Vol. VIII. P. 7–60; Bredekamp H. Botticelli. Primavera. Florenz als Garten der Venus. Frankfurt am Main, 1988. S. 19–32). Надо заметить, Гомбрих позднее оценивал свою работу 1945 года скептически.

734

Welch Е. Op. cit. Р. 298. Неудивительно, что движение персонажей «Весны» «находит аналоги в сценах шествий, празднеств, триумфов любви… которые чаще всего появлялись в декоративных росписях кассонов» (Сонина Т. В. «Весна» Боттичелли // Итальянский сборник. № 1: От Возрождения до XX века. СПб., 1996. С. 17–18).

735

Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. Р. 119.

736

Bredekamp Н. Op. cit. S. 27.

737

Дунаев Г. С. Указ. соч. С. 112.

738

Там же. С. 111.

739

Воронин С. И. Античный аспект иконологии картины Сандро Боттичелли «Рождение Венеры» // Проблемы развития зарубежного искусства. Материалы XI научной конференции в память профессора М. В. Доброклонского. СПб., 1998. С. 23–25.

740

Ettlinger L. D. and, Н. S. Op. cit. P. 135.

741

Цит. по: Кустодиева Т. К. Указ. соч. С. 40 (перев. Э. Эггермана).

742

Особенно настойчиво линию «снятия перегородок», отделявших интеллектуальную деятельность Платоновской академии от творчества художников, выполнявших заказы Медичи и их круга, проводил А. Шастель. Фичино и Боттичелли — главные персонажи опубликованной им в 1959 году блестящей работы «Искусство и гуманизм во Флоренции времен Лоренцо Великолепного». Позднейший известный нам пример такого подхода см.: Сонина Т. В. Указ. соч. С. 13–26. Если даже и признать, вслед за Э. Гомбрихом, А. Шастелем и их последователями, зависимость мифологических сюжетов у Боттичелли от идей Фичино, то трудно все-таки избавиться от недоумения, почему для неоплатоновской дидактики было избрано такое неадекватное, с точки зрения самого Платона, средство, как живопись, притом такая гедонистическая живопись. «Зрение и слух представляют ли людям какую-нибудь истину, как беспрестанно щебечут нам поэты?» — спрашивал Платон. Эти чувства неверны и неясны, поэтому душа мыслит лучше тогда, когда «ничто не беспокоит ее — ни слух, ни зрение, ни печаль, ни удовольствие», когда, «оставив тело и, сколько возможно, удалившись от общения с ним, она бывает совершенно одна, сама по себе» (Платон. Федон. 65b–67d).

743

Ettlinger L. D. and H. S. Op. cit. P. 119.

744

Bredekamp H. Op. cit. P. 62–63.

745

Дунаев Г. С. Указ. соч. С. 188–189.

746

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. VII, гл. XXVIII.

747

Бернсон Б. Указ. соч. С. 88; Муратов П. П. Указ. соч. С. 129.

748

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 665.

749

Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 84. Таково общеизвестное символическое значение граната (Холл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. М., 1996. С. 171; Sachs Н., Badstübner Е., Neumann Н. Op. cit. S. 157). Мнение Г. С. Дунаева, принимающего гранат за символ Страстей Христовых (Дунаев Г. С. Указ. соч. С. 149), необоснованно.

750

Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 84.

751

Наблюдение У. Пэйтера (Патер В. Сандро Боттичелли // Патер В. Ренессанс: Очерки искусства и поэзии. С. 45).

752

Дунаев Г. С. Указ. соч. С. 13.

753

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 663. Комментаторы русского издания «Жизнеописаний» считали «Оплакиванием» из церкви Санта-Мария Маджоре картину горизонтального формата, находящуюся ныне в Мюнхенской пинакотеке (Там же. С. 672, примеч. 4). Для нас авторитетнее мнение Л. и Э. Эттлинджер и Дж. Бека: Вазари видел в Санта-Мария Маджоре не мюнхенский, а миланский вариант «Оплакивания» (Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 94; Beck J. H. Op. cit. P. 197).

754

Виппер Б. P. Итальянский Ренессанс. Т. 2. С. 22.

755

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 669.

756

Лозинский М. Л. Данте Алигьери // Данте А. Божественная комедия. Ад. СПб., 2000. С. 43.

757

Кустодиева Т. К. Указ. соч. С. 99. Бо́льшая часть листов (88) находится в берлинском Кабинете гравюр, остальные — в Ватиканской библиотеке.

758

Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 180.

759

Лозинский М. Л. Указ. соч. С. 47.

760

Там же. С. 50.

761

Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 2. С. 21.

762

Лозинский М. Л. Указ. соч. С. 46.

763

Кустодиева Т. К. Указ. соч. С. 83.

764

В первую очередь именно к этим листам надо отнести слова А. Шастеля: «Здесь нет ни рационального перспективного порядка, ни каких бы то ни было „языческих“ соответствий: из произведения начисто изгнан античный дух, боги в нем утратили власть. „Данте“ Боттичелли нельзя назвать даже гуманистическим — такую свободу обрела в нем личная трактовка. В нем следует видеть одинокую победу лирического гения, ушедшего и от готической мелочности, и от конкретности Кватроченто, обратившегося к одной лишь вибрации линии и чистоте рисунка». Это суждение выводит иллюстрации Боттичелли за рамки неоплатоновских интерпретаций. Словно спохватившись, ученый через несколько строк добавляет: «Необходим был дар отрешения, той созерцательной чувствительности, которая „отбрасывает земное, оставляя его следы лишь в метафизике символов“. С этой точки зрения трактовка Боттичелли доводит до крайнего предела поэзию экстаза и ангелического визионерства, которую пропагандировал флорентийский неоплатонизм, но которой литераторы того времени при всем старании достичь не могли» (Шастель А. Указ. соч. С. 103). Выходит, Боттичелли — неоплатоник больше самих неоплатоников?

765

Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 195.

766

Там же.

767

Дунаев Г. С. Указ. соч. С. 195.

768

Ettlinger L. D. and Н. S. Op. cit. P. 203.

769

Патер В. Сандро Боттичелли. С. 39.

770

Бернсон Б. Указ. соч. С. 86. БОРЬБА С АРХИТЕКТУРОЙ

771

Инфессура С. Указ. соч. С. 81.

772

Там же. С. 91.

773

Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 186.

774

О Юстусе ван Генте см.: Никулин Н. Н. Золотой век нидерландской живописи. XV век. М., 1999. С. 162–163; Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс. Т. 2. С. 5, 66; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 281; Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 168–169, 321, 323. При урбинском дворе Мелоццо подружился с Джованни Санти, отцом Рафаэля (Beck J. Н. Op. cit. Р. 175).

775

Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 136.

776

Муратов П. П. Указ. соч. С. 247.

777

Возможно, медальеры — современники Мелоццо использовали созданный им портрет Сикста IV (Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 390, примеч. 261).

778

Фойгт Г. Указ. соч. Т. 2. С. 209–214.

779

Hale J. R. Della Rovere family // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 113.

780

Инфессура С. Указ. соч. С. 66–67.

781

Там же. С. 115.

782

Макьявелли Н. История Флоренции. Кн. VIII, гл. V.

783

Инфессура С. Указ. соч. С. 60.

784

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 480.

785

Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 136–137.

786

Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 109. БЛАГОЧЕСТИВЫЕ МЕЧТАНИЯ

787

Муратов П. П. Указ. соч. С. 390–403.

788

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 778–779.

789

Там же. С. 779.

790

Там же.

791

Там же. С. 792.

792

Там же. С. 783.

793

Там же. С. 785.

794

Ettlinger L. D. and H. S. Op. cit. P. 48.

795

Наблюдение О. Прасоловой.

796

Гилберт К., Кун Г. История эстетики. М., 1960. С. 153.

797

Sachs H., Badstübner Е., Neumann H. Op. cit. S. 149.

798

Сценку слева Дж. Бек определяет как уплату подати кесарю (Лк. 20: 20–25). Фигуру с нимбом в центре правой сценки он тоже отождествляет с Христом, не уточняя, однако, какой сюжет тут изображен (Beck J. H. Op. cit. P. 214). Нам представляется более вероятным, что это не Христос, а похожий на него св. Иаков Младший, «брат Господень» (Гал. 1: 19), первый епископ Иерусалимский, до смерти забитый камнями.

799

Beck J. H. Op. cit. Р. 214.

800

Арнхейм Р. Искусство и визуальное восприятие. М., 1974. С. 44.

801

Лонги Р. Пьеро делла Франческа. С. 110.

802

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 779, 780, 789.

803

Там же. С. 76.

804

Там же. С. 785.

805

Там же. С. 790.

806

О Филиппино Липпи см.: Вёльфлин Г. Указ соч. С. 5, 18–19, 155, 174; Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 132–133; Виппер Б. Р. Итальянский Ренессанс… Т. 2. С. 24–26; Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы»… С. 179–180; Murray P. and L. Op. cit. P. 220, 222; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 272–273; Данилова И. Е. Итальянская монументальная живопись… С. 148–150; Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи. Т. 1. С. 113–114, 157–158; Beck J. H. Op. cit. P. 198–207.

807

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 3. С. 8.

808

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 792.

809

Там же. С. 791.

810

Там же. С. 792.

811

Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 282.

812

Цит. по: Муратов П. П. Указ. соч. С. 497.

813

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 3. С. 8.

814

Базен Ж. Указ. соч. С. 56; Вёльфлин Г. Указ. соч. С. 59.

815

Бенуа А. Н. Путеводитель… С. 13; Он же. Мои воспоминания: В 5 кн. Кн. 1–3. М., 1993. С. 51.

816

Вёльфлин Г. Указ. соч. С. 59–60.

817

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 838–839.

818

Там же. С. 834.

819

Там же. С. 842.

820

Определение, приписываемое Аристотелю.

821

Название капеллы — от иконы Мадонны, подаренной жителям Орвьето св. Брисом, учеником Мартина Турского. В этой капелле хранились церковные реликвии в память чуда в Больсене (Смирнова И. А. Монументальная живопись… С. 330; Поуп-Хеннесси Дж. Указ. соч. С. 68).

822

Переговоры с Перуджино длились десять лет (Beck J. H. Op. cit. P. 214, 312).

823

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 831.

824

Там же. С. 834.

825

Смирнова И. А. Монументальная живопись… С. 330.

826

Вазари Дж. Указ. соч. С. 834, 842, примеч. 16.

827

Шастель А. Указ. соч. С. 104, 441.

828

Муратов П. П. Указ. соч. С. 423.

829

Murray P. and L. Op. cit. P. 249.

830

В описании этой фрески использованы некоторые наблюдения Л. Андреева.

831

Шастель А. Указ. соч. С. 104–105, 441.

832

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 834. ЛЮБИМЕЦ СЕРЕНИССИМЫ

833

Филипп де Коммин. Указ. соч. Кн. VII, гл. XVIII.

834

Бернсон Б. Указ. соч. С. 37.

835

Об Альвизе Виварини см.: Лонги Р. Пятьсот лет… С. 222.

836

Смирнова И. А. Цикл росписей… С. 22. О Пизанелло см.: Бернсон Б. Указ. соч. С. 149–152; Муратов П. П. Указ. соч. С. 112, 514–517; Дворжак М. Указ. соч. Т. 1. С. 45–46; Виппер Б. Р. Указ. соч. Т. 1. С. 171–174; Лонги Р. Выставка в Вероне… С. 34–36; Murray P. and L. Op. cit. P. 25, 27; Castelfranchi Vegas L. Op. cit. S. 33–35; Арган Дж. К. Указ. соч. Т. 1. С. 196–197; Майская М. И. Пизанелло. М., 1981; Гращенков В. Н. Портрет в итальянской живописи… Т. 1. С. 202–209, 345–347; Beck J. Н. Op. cit. Р. 92–99.

837

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 560–562, 566–567.

838

Гуревич А. Я., Харитонович Д. Э. Указ. соч. С. 118, 120.

839

Бернсон Б. Указ. соч. С. 38.

840

Смирнова И. А. Цикл росписей… С. 18.

841

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 561–562.

842

Там же. С. 562, 566.

843

Там же. С. 566, 567.

844

Смирнова И. А. Цикл росписей… С. 24.

845

Бернсон Б. Указ. соч. С. 35.

846

Патер В. Школа Джорджоне // Патер В. Ренессанс. С. 111.

847

Смирнова И. А. Цикл росписей… С. 17–18.

848

Она же. Витторе Карпаччо. М., 1982. С. 12.

849

Beck J. Н. Op. cit. Р. 104.

850

Welch Е. Op. cit. Р. 64–65.

851

Муратов П. П. Указ. соч. С. 68.

852

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 568–569.

853

Welch Е. Op. cit. Р. 64. В настоящее время этот альбом хранится в Лувре; другой альбом рисунков Якопо Беллини — в Британском музее.

854

Ibid. Р. 151–154.

855

Дюрер А. Трактаты. Дневники. Письма. СПб., 2000. С. 391.

856

Лонги Р. Пятьсот лет… С. 219.

857

Янсон X., Янсон Э. Основы истории искусств. СПб., 1997. С. 239.

858

Муратов П. П. Указ. соч. С. 10.

859

Бернсон Б. Указ. соч. С. 41.

860

Оливари М. Джованни Беллини. М., 1998. С. 4.

861

Там же. С. 31.

862

Там же.

863

Wundram М. Op. cit. Р. 51.

864

Hale J. Italian Renaissance Painting from Masaccio to Titian. Oxford; New York, 1977. P. 79.

865

Panofsky E. Early Netherlandish Painting… P. 145–148.

866

Как полагает Дж. Бек, «Священная аллегория» — из тех небольших поэтических венецианских картин, которые предназначались для интеллектуальных развлечений (Beck J. H. Op. cit. P. 277).

867

Новейшие истолкования картины именно в этом ключе: в ней усматривают аллегорию Милосердия (Ibid. Р. 278).

868

Hetzer Th. Giovanni Bellini // Hetzer Th. Aufsätze und Vortrage: In 2 Bd. Leipzig, 1957. Bd. 1. S. 32.

869

Оливари М. Указ. соч. С. 62.

870

Там же.

871

Hetzer Th. Op. cit. Bd. 1. S. 31.

872

Оливари М. Указ. соч. С. 62.

873

Вазари Дж. Указ. соч. Т. 2. С. 570.

874

Брагина Л. М. Культура Возрождения в Италии XVI в. // История культуры стран Западной Европы в эпоху Возрождения. М., 1999. С. 82.

875

Hook J. Borgia, Lucrezia // The Thames and Hudson Encyclopaedia of the Italian Renaissance. P. 55.

876

Оливари М. Указ. соч. С. 75–76.

877

Там же. С. 76 (со ссылкой на Б. Бернсона). УРБАНИСТИЧЕСКАЯ ЛИРИКА

878

Цит. по: Смирнова И. А. Витторе Карпаччо. С. 23.

879

Там же. С. 20.

880

Там же. С. 24. Точно в таком порядке эти картины в настоящее время выставлены в отдельном зале венецианской Галереи Академии.

881

Там же. С. 9.

882

Муратов П. П. Указ. соч. С. 13.

883

Валькановер Ф. Карпаччо. М., 1990. С. 28.

884

Смирнова И. А. Витторе Карпаччо. С. 19–20.

885

Лонги Р. Пятьсот лет… С. 225.

886

Курсивом выделены термины, на которые в словаре дано отдельное пояснение.

Content

Александр Степанов
Искусство эпохи Возрождения. Италия. XIV–XV века

Введение

Возрождение древности?

Погибшее искусство

Главный парадокс

Треченто

Нет пророка…

Колокола славят живопись

Живописец-рыцарь

Триумфы жизни и смерти

Последний гений Треченто

Кватроченто

Золотая середина

Протей

«Будете, как боги…»

Незамеченный переворот

Искушение перспективой

Земля устремляется к небесам

Небеса нисходят на землю

Свет святой Лючии

Живопись хочет стать скульптурой

Классицистический китч

Мир — это чистая видимость

Каменная живопись

Воздушная живопись

Кинематографический инстинкт

Скульптура вторгается в пространство

Интеллектуал или поэт?

Борьба с архитектурой

Благочестивые мечтания

Анатомический театр

Любимец Серениссимы

Венецианец из венецианцев

Урбанистическая лирика

Библиография

Список иллюстраций

Словарь терминов

Персоналии

Примечания