Макс Фриш

Триптих

САНТА-КРУС

Пьеса-романс

@Перевод Ю. Архипова

Действующие лица

Эльвира, женщина 35 лет Виола, ее дочь

Барон, ее муж Пелегрин, бродячий певец

Хозяин трактира Доктор

Крестьяне-арендаторы

Матросы

Могильщики

Мужчина, малаец, зеваки, фигуры

Действие пьесы продолжается семь дней и семнадцать лет

ПРОЛОГ

В трактире.

По одну сторону сидят крестьяне — молчаливо и скучно играют в карты. По другую, ближе к переднему плану, — доктор и Пелегрин, который, сидя на столе, бренчит на гитаре и вполголоса напевает.

Пелегрин. Явайская песня… ее всегда пели матросы, эти загорелые дьяволы с глазами кошек, когда мы валялись на палубе и не могли заснуть от жары! Семь недель мы плыли вдоль Африки, бочки адски воняли, а над морем, словно фонарь, подвешенный к мачте, висел серебряный гонг — полумесяц… И вот в такие ночи они ее пели, в те безветренные ночи… (Снова поет.)

Доктор. Жозефина!

Входит мужчина, отряхивая пальто от снега.

Мужчина. Ну и снег идет!.. Доктор, а там на кладбище опять кого-то хоронят. Пришли с пением, с ладаном, гроб впереди, все как полагается, и — вот вам крест! — не могу найти могилу, такой снег идет. (Садится.) Мне вишневую.

Доктор. И нам, Жозефина, еще бутылочку!

Пелегрин. Она любила меня…

Доктор. Кто?

Пелегрин. Возможно, я повел себя, как подлец, тогда, семнадцать лет назад, и все-таки, милый доктор, поверьте, как верят в чудо — безрассудно, вопреки всему: она любила меня!

Доктор. Кто?

Пелегрин. У меня не было другой возможности снова увидеть ее, нужна была посудина — любая, какая найдется, и мы захватили первую попавшуюся, где-то около Марокко. Бедные французы! Они были пьяны вдребезги, и мы побросали их за борт, всю команду: буль, буль, буль! Мы замазали герб, распустили паруса… и тринадцать недель я мчался к ней.

Доктор. К кому?

Пелегрин. Меня смех разбирает, как вспомню ее отца. «Моя дочь, говорит, сокровище, вы недостойны даже взглянуть на нее, бродяги!» «А где она?» — спрашиваю. «Не твое дело, — рычит он, — она помолвлена».

Доктор. Помолвлена?

Пелегрин. С одним аристократом, бароном!

Доктор. Да-а?

Пелегрин. Да-а… В ту же ночь на моем корабле, в моей каюте она лежала в моих объятиях.

Доктор. Кто?

Пелегрин. Эльвира. Чудесная девушка.

Доктор. Эльвира? Наша баронесса? Госпожа из замка?

Пелегрин. Тсс, тихо!

Хозяйка приносит еще одну бутылку.

Хозяйка. Господа, эта бутылка у меня последняя.

Доктор. Нашего друга замучила жажда.

Хозяйка. Вижу.

Доктор. Наш друг, должен вам сказать, объездил весь свет, он видел больше, чем может присниться всем Жозефинам…

Хозяйка. Откуда вам знать, что мне может присниться?

Доктор. Он скитался по свету, пока не схватил лихорадку.

Хозяйка. Лихорадку?

Доктор. Вы только представьте: целый год ему нельзя было пить. А сегодня мы празднуем его выздоровление.

Хозяйка. Поздравляю… (Наполняет стаканы.) Если вы и вправду выздоровели.

Пелегрин. Еще бы не вправду!

Хозяйка. Будем надеяться, что так, господин. Обычно он такой болтун, наш доктор, жалеет людей и поэтому лжет им.

Пелегрин. Не сомневайтесь, мадам, на сей раз он ни капельки не солгал.

Хозяйка. Почему вы так уверены?

Пелегрин. Почему! Да потому, что это не его диагноз, я сам ему сказал, что здоров.

Хозяйка. Ну, тогда…

Пелегрин. Здоровее, чем когда-либо.

Хозяйка. Дай Бог. (Присаживается.) А то всяко бывало, знаете ли. Тут вот и пьют и веселятся иной раз, празднуют выздоровление, а потом, глядишь, везут его через месяц на кладбище, выздоровевшего-то… Ну да что там, я ведь это так просто, вы не подумайте… И все это из одной любви к людям, понимаете; повозится он со своими больными, а там и пожалеет их, добрая душа: отчего же, говорит, не повеселиться напоследок?

Пелегрин. Не сомневайтесь, мадам…

Хозяйка. Знаю уж, знаю!

Пелегрин. Через месяц, говорите?

Хозяйка. Ой, да вы не подумайте чего, Христа ради!..

Пелегрин (смеется). Через месяц, мадам, я буду уже далеко в море! (Пьет.) В самом деле, доктор, на Кубе меня дожидается одна ферма, всеми забытая, опустевшая, выгоревшая ферма, я буду выращивать на ней фрукты: ананасы, персики, сливы, инжир, виноград! Корабль отходит через месяц. А через год, клянусь, я пришлю вам свой собственный кофе!

Хозяйка. Кофе?

Пелегрин. Все те недели, пока меня трепала лихорадка и я валялся больной и жалкий, я чувствовал себя, как в пожизненном заключении, и все добряки, приходившие меня утешать, понимали, что лгут, говоря, что я еще встану на ноги и отправлюсь куда захочу… Теперь уж все позади, а тогда, в те дни, я думал только об одном: выпить бы еще бутылку вина, выбраться бы еще раз к живым людям!..

Доктор. Да, вы часто говорили об этом.

Пелегрин. И вот…

Доктор. Бутылка еще не пуста…

Пелегрин. Вы только посмотрите на этих людей!

Доктор. Я вижу их.

Пелегрин. Почему они не живут?

Доктор. Что вы хотите этим сказать?

Пелегрин. Жизнь коротка. Они не знают этого? Почему они не поют? Почему не живут?..

Шум среди крестьян.

Первый. Поцелуй меня в задницу, понял?!

Второй. Завтра я пригоню быков…

Первый. Да не буду я их кормить, еще на ярмарке тебе сказал — не буду! Пригони их сам дьявол — не буду, и крышка!..

Третий. Весной, как начнем пахать, ты и сам им не нарадуешься.

Первый. Весной!

Третий. Барон хотел сделать, как лучше…

Первый. Хотел! Каждый не дурак покупать быков, коли есть деньги. А чтоб арендатор их кормил! Увижу барона, скажу ему прямо в лицо: хотеть и делать — не одно и то же, ваша милость!

Третий. Ты нам все только испортишь…

Первый. По козырю…

Продолжают играть молча, но с силой ударяя картами по столу.

Пелегрин. Что это за люди?

Хозяйка. Арендаторы.

Доктор. Связаны с замком.

Пелегрин. С замком?

Доктор. Как лошадь с повозкой.

Хозяйка. Целый месяц уж спорят из-за быков, которых им купил барон. Скоро до того дойдет, что самих быков будут спрашивать, как с ними поступить…

Пелегрин. Барон, вы говорите?

Хозяйка. Наш барон! — как здесь все говорят. Наш замок! А никто из нас в замке еще и не был, ни разу за всю свою жизнь.

Пелегрин. Почему же?

Хозяйка. Никого не пускают. Разве что арендаторов по праздникам, когда те являются со своими подношениями.

Пелегрин. Почему же туда никого не пускают? Хозяйка. Почему? А вот подите и спросите у них, коли хотите знать. Попробуйте, попробуйте, представляю себе, как барон вам обрадуется!

Пелегрин. А почему бы и нет?

Xозяйка. Он — человек порядка, не то что какой-нибудь бродячий певец…

Пелегрин. Как он, собственно, выглядит? Хозяйка. Барон?

Пелегрин. Похож на орла с трубкой, а? Доктор. В точности!

Хозяйка. Похож…

Пелегрин. А дети у него есть?

Доктор. Дочка.

Пелегрин. Ах, дочка…

Доктор. Вас это удивляет?

Хозяйка. Поговаривают, если угодно знать, что эта благородная детка на отца ни капельки не похожа… Я говорю только, что все кругом говорят, а по мне, баронесса тоже женщина и когда-то ведь была молодой, как вы думаете?

Пелегрин. А теперь она немолода?

Хозяйка. И ведь как спрашивает, будто ему обидно! Она тоже, должна вам сказать, немало по свету поездила…

Пелегрин. Если позволите, еще один вопрос.

Хозяйка. Какой?

Пелегрин. Как ее зовут?

Хозяйка. Кого?

Пелегрин. Мать, баронессу, госпожу, супругу, живущую в замке.

Хозяйка. А зачем вам это знать?

Пелегрин. Эльвира?

Xозяйка. О, да вы, как видно, в курсе дела!

Пелегрин. Что вы, просто угадал. (Ударяет по струнам.)

Среди женских имен

Лишь одним покорен…

Слышны приближающиеся шаги.

Хозяйка. Господи, кого же там еще несет? (Выходит.)

Доктор. Вас, кажется, что-то задело, мой друг?

Пелегрин. Я пойду в замок.

Доктор. Вы? Вы это серьезно?

Пелегрин. Я пойду в замок.

Доктор. И думаете, вас примут?

Пелегрин. Еще раз выбраться к живым людям… А, вы имеете в виду это — ботинки, куртка? Она любила меня. Таким, как я есть. Почему бы нам не увидеться снова?.. Большего я не хочу… Только один раз, совсем недолго, мы побудем вдвоем, Эльвира и я. Я зажгу свечи. Я не стану ее целовать. Прошлое неприкосновенно. Не нужно ничего повторять. Я вижу — она жива. И мне довольно. А на следующий день я уеду.

Доктор. Именно так все и будет, именно так!

Пелегрин. Потом будь что будет, доктор, но это жизнь, еще раз жизнь…

Входят могильщики, ставят к стене лопаты.

Мужчина. Ну, господа могильщики, нашли вы ее наконец?

Длинный. А что мы должны были найти?

Мужчина. Могилу.

Коротыш. М-да, черт бы ее побрал, вырыли на целую сажень, могила получилась — прямо загляденье, лучше не бывает, уж мне-то можете поверить — я, почитай, их штук семьдесят накопал с тех пор, как…

Длинный. А как Они ее нашли?

Коротыш. Поп нашел.

Мужчина. Как?

Длинный. А очень просто, дорогой, очень просто…

Коротыш. Идет, книжечку свою в руках держит, ступил ногой в снег — и кувырк! вместе со всеми своими причиндалами.

Длинный. Эй, шнапсу, да покрепче…

Крестьяне, слышавшие историю, пересказывают ее другим.

Первый. Кто?

Второй. Поп!

Крестьяне смеются.

Хозяйка. Эй, да куда же это он? Эй, с гитарой, куда ты? (Бежит за уходящим Пелегрином.)

Длинный. Честно говоря, доктор, от вашего врачевания работы у нас не убавляется. Работа — доход, и доход честный. Иной раз полдня торчишь на морозе. А людям ведь все равно умирать, вот и приходили бы сюда за этим самым, ведь мы тем и живем, я говорю…

Возвращается хозяйка.

Хозяйка. Ну каков подлец! Так вот и убежал — с моей гитарой! Вам хорошо смеяться, гитара-то моя, не ваша!

Доктор. Да я вовсе не смеюсь.

Хозяйка. Так и убежал…

Доктор. Не беспокойтесь, Жозефина! Вернут вам вашу гитару.

Xозяйка. Да вы только так говорите.

Доктор. Ручаюсь вам.

Хозяйка. Но когда? Когда?

Доктор. Очень скоро.

Хозяйка. Каким же образом, хотела бы я знать?

Доктор. Он ее далеко не унесет, вашу гитару, не дальше, чем…

Хозяйка (замечает что-то на столе). А это что такое? А?

Доктор. Его плата — коралл.

Хозяйка. Коралл?

Длинный. Настоящий коралл?

Коротыш. Никогда еще не видел коралла.

Могильщики подходят ближе.

Ты когда-нибудь видел коралл?

Рассматривают коралл.

Доктор. Он хочет спеть серенаду в замке, понимаете?

Хозяйка. И он думает, его туда пустят?

Доктор. Да, он так думает.

Хозяйка. С моей-то гитарой! Да если он доберется хотя бы до челяди и его пустят на кухню, то и это уж будет немало!

Слышен. мотив явайской песни.

Доктор. Слышите? Вот так у него на душе, в книгах это называют эйфорией. Чудесное состояние, ему теперь все нипочем, он полон музыки, жизни — в нем ее больше, чем во всех нас, вместе взятых…

Хозяйка. И этот тоже?

Доктор. И этот.

Хозяйка. Через месяц?

Доктор. Через неделю.

Хозяйка крестится.

Длинный. Откуда они только ни приходят, а мы тем и живем, я говорю…

Xозяйка. Через неделю?

Доктор. Я ему почти завидую.

Хозяйка. Что он будет жить всего неделю?

Доктор. Нет, что он неделю будет — жить.

АКТ ПЕРВЫЙ

В замке.

Барон стоя набивает трубку. На столе, за которым сидит писарь, горят свечи. В выжидательной позе стоит конюх.

Барон. Вот и все, Курт, что я хотел тебе сказать. Дело совершенно ясное, не будем о нем больше говорить… Вон там твое жалованье.

Конюх. Ваша милость хотят-таки уволить меня?

Барон. Порядок прежде всего. (Зажигает трубку.) Порядок прежде всего. Восемь лет ты присматривал за моими лошадьми…

Конюх. Восемь С половиной.

Барон. И, как теперь выяснилось, каждый день, наполняя этот кисет, ты крал у меня горсть табаку — каждый день в течение восьми с половиной лет.

Конюх. Я очень сожалею об этом, ваша милость.

Барон. Я тоже, Курт.

Конюх. Я знаю, что не должен был этого делать. Хотя то была не горсть, как говорит ваша милость, а щепотка, всего одна щепотка — это ведь разница, ваша милость. Восемь с половиной лет — это, конечно, не пустяки, но…

Барон. Ты мне нравился. Ты был веселым парнем. Восемь лет ты распевал песни — в моем доме это удается не всякому. Постепенно здесь отвыкают петь. Все думают, раз я сам не пою, то и вообще терпеть этого не могу… Лошади у тебя всегда были в порядке, лучшего слуги я и желать не мог.

Конюх. Ваша милость часто так говорили.

Барон. Мне жаль увольнять тебя.

Конюх. А если я верну табак? Можно подсчитать, сколько это составит — восемь с половиной лет, каждый день по щепотке, я бы вернул тем же самым сортом!

Барон. Не в табаке дело, молодой человек.

Конюх. Зачем же меня увольнять, ваша милость, если дело не в табаке?

Барон. Порядок прежде всего. (Тем же тоном, что вначале.) Вон там твои деньги. Ночь можешь провести еще в доме, по завтра, повторяю, я не хотел бы тебя здесь встретить.

Конюх берет деньги и уходит.

Жаль, конечно. Но прости я его, так он подумает, я делаю это лишь потому, что не хочу искать нового конюха, и разве он будет не прав? Для меня и в самом деле так было бы удобнее, но ему это не пошло бы на пользу — он стал бы дерзок. Ему нужен господин, которого он будет уважать, сам себе он не может быть господином. (Писарю.) На чем мы остановились?

Писарь. «В-третьих, что касается двух быков, которых я купил, чтобы вы могли пахать на них весной и которых теперь, зимой, никто не хочет кормить…»

Барон. Советую вам собрать всю свою волю и разум, чтобы употребить их с пользой для дела. Я со своей стороны сделаю то же, чтобы не ухудшать наших отношеий. Послезавтра будет праздник, мы поговорим обо всем этом, когда вы придете в замок.

Писарь записывает.

Вот и все как будто. Или добавь еще: что до тревог и волнений по поводу ящура…

Писарь. «По поводу ящура…»

Барон…то если вы будете продолжать поить скотину шнапсом и ждать от этого Бог весть какого чуда, знайте, что шнапс ваш потерян даром! Чистите животных щеткой, как я распорядился, а шнапс лучше лакайте сами, только сначала чистите их щеткой. (Собирается уходить.) На сегодня все.

Писарь. А дневник?

Барон. Нет уж, уволь!

Писарь. За целую педелю ни одной записи, ваша милость.

Барон (садясь). Что может произойти у нас за неделю? Дни стали короче, забот навалило, как снега, ни выехать, ни поохотиться на зайцев. В воскресенье был очередной день рождения моей милой супруги. Ели утку, это было чудесно… Еще — уволил конюха… Еще — порядок прежде всего.

Писарь. «Порядок прежде всего».

Барон. Э, да ты записываешь?!

Писарь. «Что случилось с бароном за неделю». Барон. Замолчи!

Писарь. Я думал, вы всерьез говорите.

Барон. Впрочем, оставь. Но никому не читай этого, даже мне… И поторопись, тебя ждет свободный вечер… Время уже позднее.

Писарь собирает бумаги, кланяется и уходит.

Мне видится Страшный суд: подле Господа, произнесшего мое имя, стоит этот шалопай-писарь, звучат трубы, он читает: «Порядок прежде всего, порядок прежде всего…» Его слушают все ангелы, и я с челом, с которого еще не сошла смертельная бледность…

Входит слуга.

В чем дело?

Слуга. Я помешал вашей милости?

Барон. А, дрова принес, правильно сделал.

Слуга. Я подумал, раз на улице идет снег…

Барон. Да, он идет уже семь дней.

Слуга. И семь ночей. (Стоит с дровами в руках.) Семь дней и ночей все идет снег. А от снега растет тишина, все выше и выше. Снег падает на лес, на дороги, на каждый камень, и каждую ветку, и каждый столб. Одна только тишина да снег, вот уже семь дней и ночей. Куда ни посмотришь — везде снег. Даже на сосульках. Он и ручей запорошил, и все смолкло… (Задумчиво смотрит перед собой.) Ваша милость…

Барон. Да?

Слуга. Нашего колодца во дворе уже не видно…

Барон. Ты боишься?

Слуга. Боюсь? (Наклоняется и разводит огонь в камине.) Там внизу, на кухне, — мы все там сидим, на кухне, с последнего воскресенья никто не уходит в свою комнату — все говорят, что в комнатах холод и снег, он проникает сквозь кирпичи. Вот мы все и ютимся на кухне; ребятишки спят в корзинах для овощей, а мы болтаем до глубокой ночи. Йозеф говорит, никогда еще не было, чтобы снег шел так долго. Семь дней и ночей беспрерывно, ведь это что-нибудь да значит. Все так говорят, только этот новенький сидит на столе со своей гитарой и все посмеивается над нами… (Поворачивается.) Странный он человек, ваша милость!

Барон. Кто?

Слуга. Да пришелец этот. Сидит на столе со своей гитарой и рассказывает всякие истории о племенах, которые ходят голые, отродясь не видели снега и не знают ни страха, ни забот, ни долгов, ни зубной боли. Говорит, есть такие. И еще есть горы, которые плюют в небо серой и дымом и раскаленными камнями, он сам это видел. А еще есть рыбы, которые могут летать по воздуху, коли у них есть охота; а еще, говорит, солнце, если смотреть на него со дна моря сквозь воду, кажется блестящими осколками зеленого стекла… У него в кармане есть коралл, ваша милость, мы сами видели.

Барон. Что за пришелец? Откуда он взялся?

Слуга. Отовсюду, так сказать. Сейчас рассказывал о Марокко, о Санта-Крусе…

Барон. О Санта-Крусе? (Встает.)

Слуга. Да. Он пришел в замок дней шесть назад. Мы его приняли за пьяного, он даже не мог толком сказать, чего ему здесь нужно. Уложили его на солому. А на другой день пошел снег… Как вы думаете, ваша милость, он когда-нибудь кончится?

Барон (подходит к глобусу). Когда-нибудь все кончится, Килиан.

Слуга. Все?

Барон. Даже заботы, долги, зубная боль, ящур, быки — все. Одевание, раздевание, еда, колодец во дворе. Когда-нибудь все это засыплет снегом. Акрополь, Библию… Наступит тишина, как будто ничего этого не было.

Слуга. Огонь разгорелся. Позвольте мне уйти на кухню, ваша милость.

Входит Эльвира.

Эльвира. Здесь теплее… Да, чтобы не забыть, Килиан, ужинать мы будем здесь.

Слуга. Как прикажете, ваша милость. (Уходит.)

Супруги остаются одни. Она, грея руки, сидит на корточках у камина; он все еще стоит около глобуса.

Эльвира. Здесь теплее. А там вода замерзает в вазах.

Барон. Санта-Крус…

Эльвира. О чем это ты?

Барон. О Санта-Крусе… Ты помнишь Санта-Крус?

Эльвира. Почему я должна о нем помнить?

Барон. В этом слове — незнакомые улицы и лазоревое небо, агавы и пальмы, мечети, мачты, море… Оно пахнет рыбой и тиной. Как сейчас, вижу белый как мел порт, будто все это было только вчера. И слышу голос того парня, как он сказал тогда в грязном кабачке: «Мы идем на Гавайи. Видите тот корабль с красным вымпелом? (Смеется.) Через пятнадцать минут мы уходим на Гавайские острова!»

Эльвира. Ты все еще жалеешь, что не поехал с ними? Что остался со мной?

Барон. Я часто вспоминаю о том парне.

Эльвира. Ты мне не ответил.

Барон. Добрался ли он до Гавайев. Я часто кручу этот шарик. Флорида, Куба, Ява… Может быть, теперь он на Яве.

Эльвира. Или погиб.

Барон. Нет, только не это.

Эльвира. От какой-нибудь эпидемии.

Барон. Нет-нет.

Эльвира. Или на войне. Или во время шторма па море, милостиво поглотившем его.

Барон. Нет и еще раз нет.

Эльвира. Почему ты так уверен?

Барон. Он жив, пока я живу.

Эльвира (с удивлением смотрит на него). Почему ты так думаешь?

Барон. Пока я живу, моя тоска с ним, он сделал из нее парус, несущий его по морям, а я вот сижу и даже не знаю, где он там с моей тоской. Пока я здесь работаю, он видит берега, порты, города, о которых я даже не слышал.

Эльвира. Ну и пусть себе видит!

Барон. Пусть…

Короткое молчание.

Эльвира. Послезавтра праздник. Ты подумал о том, как встретить людей? Может, дадим им горячего супа, а? Как ты считаешь?

Барон (не слушая). Иногда… Знаешь, чего я иногда хочу?

Эльвира. Отправиться на Гавайские острова;

Барон. Я хочу увидеть его еще раз, этого парня, который живет моей второй жизнью. И только. Хочу знать, как он жил все это время. Хочу услышать, чего я лишился. Хочу знать, какой могла быть моя жизнь. И только.

Эльвира. Что за химера!

Барон. Это не химера, а живая плоть, которая питается моими силами, тратит их, живет моей тоской, иначе разве я был бы таким усталым и постаревшим.

Эльвира. Разве ты такой?

Барон. Я слишком часто бываю таким.

Эльвира (шутя). Может, тот парень и есть бродячий певец, что сидит у нас внизу, на кухне, и развлекает дворню кораллами и гитарой? Горничная мне все уши прожужжала о нем. Может, это он?

Барон. Возможно.

Эльвира. Ну, с меня довольно! (Встает.) Хватит с меня горничной. Та только и говорит, что о рыбах, умеющих летать.

Короткое молчание.

Барон. Когда я вечерами сижу подле тебя и, допустим, читаю, — чего я, собственно, ищу в книге, как не его, живущего моей подлинной жизнью? И я бы теперь жил точно так же, поднимись я тогда на чужой корабль и выбери море, а не сушу, предпочти я неизвестность покою. Я ищу его, не могу не думать о нем, даже когда я радуюсь нашему счастью… нашему ребенку, земле. Когда я летом скачу на рассвете по полям или когда вечером над нашей рожью собирается гроза, Господи, я знаю, что счастлив!

Эльвира. Я тоже так думала.

Барон. И все-таки я не верю, что это — единственно возможная для меня жизнь. Понимаешь?

Эльвира. Что ты имеешь в виду?

Барон. Когда-то я не знал этих сомнений — когда все еще было впереди, когда ничего еще не свершилось, не было всех этих будней.

Эльвира. Ты больше не веришь в Бога.

Барон. Почему?

Эльвира. Мне так кажется. Отец писал мне как-то в письме: не бойся случайностей. Ты можешь выйти замуж за пирата или барона, и жизнь твоя может сложиться по-всякому, но ты всегда останешься Эльвирой… Я была смущена тогда, и в то же время это меня успокоило. Первой же случайностью, как ты помнишь, оказался барон, и я сказал «да»… Это было на Санта-Крусе.

Барон. Семнадцать лет назад… (Встает.) Мне, должно быть, пора переодеваться. Ужин подадут сюда, ты сказала?

Входит слуга, накрывает на стол.

Эльвира. Килиан…

Слуга. Ваша милость?

Эльвира. Принеси еще третий прибор.

Барон. Ты кого-нибудь ждешь?

Эльвира. И скажи тому бродяге, который сидит на кухне, что мы ждем его к ужину.

Слуга. Бродягу?

Эльвира. Мы приглашаем его.

Слуга. Как прикажете, ваша милость. (Уходит.)

Барон. Что это значит?

Эльвира. Разве ты не сказал, что хочешь увидеть его?

Барон. Ты с ума сошла!

Эльвира. Я надеялась доставить тебе удовольствие. Познакомимся наконец с твоей второй жизнью, как ты это называешь. Будет интересный ужин. (Садится за клавикорды.) В самом деле, дорогой мой супруг, что бы ты почувствовал, если б я, как и ты, стала предаваться воспоминаниям? Если бы я стала говорить о другой Эльвире, которая ведет мою вторую жизнь, может быть, более подлинную, где-нибудь далеко отсюда…

Барон. Говорят, женщины легче забывают.

Эльвира. Говорят. Но я не забыла. Его звали Пелегрином.

Короткое молчание.

Но женщина, видишь ли, не играет ни любовью, ни браком, ни верностью, ни человеком, за которым она пошла.

Барон. Разве я играю?

Эльвира. Что было то было; у того нет прав на настоящее, тому нет места в моих мыслях! Если женщина говорит: «Да, я иду с тобой», она так и поступает. А все остальное приносит в жертву, не думая ни о чем другом и ни в чем не раскаиваясь. Так и я — потому что я люблю тебя. И хочу, чтобы и мужчина, который для меня все, так же и во мне находил все.

Барон. Я верю тебе, Эльвира. Я понимаю тебя. (Целует ее.) И завидую такой верности. Видит Бог, я способен на нее на деле, но не в мыслях.

Возвращается слуга, ставит на стол третий прибор.

Барон уходит.

Эльвира. Ты пригласил его?

Слуга. Разумеется, ваша милость.

Эльвира. Он придет?

Слуга. Трудно сказать.

Эльвира. Как он будет смущен, бедняга!

Слуга. Вы думаете, ваша милость?

Эльвира. Чего только не думает о господах тот, кто сам не принадлежит к ним! (Играет на клавикордах.)

Слуга. Ваша милость…

Эльвира. Да?

Слуга. Нашего колодца во дворе уже не видно. (Поправляет приборы на столе.) Я думаю, гость будет сидеть здесь. Если он придет, потому как, прошу прощения, мне показалось, что он пьян.

Эльвира. Пьян?

Слуга. Не сильно, ваша милость, не до беспамятства. Но все-таки.

Эльвира. Все-таки? Сколько это все-таки?

Слуга. Я к тому еще говорю, чтобы вы не удивлялись, если я не подам венецианских бокалов…

Эльвира. Почему же?

Слуга. Этот парень, наш гость… у него такая привычка — как только выпьет стакан, так бросает его об пол.

Эльвира. Замечательно…

Слуга. Как угодно вашей милости.

Эльвира. Килиан!

Слуга. Да!

Эльвира. Я хочу, чтобы венецианские бокалы были на столе.

Слуга. Это наши лучшие, ваша милость, барон их больше всего любит, это память о его путешествии, о море…

Эльвира. Именно поэтому.

Никем не замеченный, входит Пелегрин. Эльвира продолжает играть, слуга занят посудой на столе.

Килиан, а какой он, наш гость?

Слуга. Какой?

Эльвира. Опиши его! У него бородища, да? А волосы, наверное, закрывают воротник, словно парикмахеры все повымерли?

Слуга. У него нет воротника.

Эльвира. В детстве я однажды видела такого бродягу, он придерживал бороду и вытирал рукой следы от супа на губах — фу!

Слуга. У него нет бороды, у нашего гостя.

Эльвира. Жаль.

Слуга. И все-таки ваша милость будут удивлены.

Эльвира. А ботинки? Какие у него ботинки? Ты видел те, которые остались от цыган и теперь валяются в пруду?

Слуга. Примерно такие же и у него.

Эльвира. Бедняга! Надо дать ему какие-нибудь получше, потом.

Слуга. Это было бы великодушно со стороны вашей милости.

Эльвира. Но только потом! Понимаешь, барон хочет познакомиться с ним, с таким, как он есть… Он пьян, ты сказал?

Слуга. Боюсь, этот ужин доставит мало радости вашей милости.

Эльвира. Напротив!

Слуга. Он совершенно нищий, я думаю.

Эльвира. О, я не такова, чтобы не выносить присутствия бедных людей.

Слуга. Я хочу сказать, ему нечего терять. Такие люди имеют обыкновение говорить правду…

Эльвира. Какую правду?

Слуга. Какую им заблагорассудится. Совсем нетрудно, ваша милость, быть смелым, когда дошел до точки.

Эльвира. Я ценю правду.

Слуга. Даже когда она неприлична? Он, видимо, немало повидал на своем веку.

Эльвира. Например?

Слуга. И в тюрьме сидел.

Эльвира. В тюрьме?

Слуга. Тут замешана женщина, я думаю…

Эльвира. Он был в тюрьме, ты говоришь?

Слуга. Он так сказал.

Эльвира. Замечательно!

Слуга. Его хотели повесить, я думаю.

Эльвира. Замечательно, просто замечательно.

Слуга. Что же здесь замечательного, ваша милость?

Эльвира. Что? (Снова поворачивается к клавикордам.) А то, что человек, который недоволен своей судьбой, на этом примере сможет кое-чему научиться, — вот что. (Трогает клавикорды.)

Слуга (хочет уйти, но замечает в дверях гостя). Гость, ваша милость. (Уходит.)

Эльвира. А! Разве уже был гонг… (Поворачивается, чтобы идти навстречу гостю, но останавливается, увидев его.)

Пелегрин. Добрый вечер, Эльвира.

Эльвира. Пелегрин?!

Пелегрин. Я приглашен на ужин, если не ошибаюсь.

Эльвира. Пелегрин…

Молчание.

Пелегрин. Не пугайся, Эльвира, я скоро уйду, у меня не много времени.

Молчание.

Вы прекрасно живете, я всегда так и думал… Вот только это полено… мне кажется, лучше задвинуть его подальше в камин, ты позволишь?.. (Берет кочергу.) Ты удивлена, Эльвира, что я появился здесь, в этих невероятных местах… Я был болен, у меня была лихорадка, такая, что казалось, будто черти тянут из меня жилы. И вот я снова здоров. Бывает же: здоровее, чем когда-либо!.. (Выпрямляется.) На Кубе меня дожидается одна ферма, всеми забытая, опустевшая, выгоревшая ферма. Я буду выращивать на ней фрукты: ананасы, персики, сливы, инжир, виноград. Корабль отходит через месяц, а через год, Эльвира, я пришлю вам свой собственный кофе!

Эльвира, стоявшая до сих пор молча и неподвижно, как статуя, вдруг поворачивается, подбирает юбку и решительно устремляется прочь.

Куда же ты? Я не хотел тебя пугать… Ага, а вот и ваша дочка. (Останавливается перед фотографией.) Ты похожа немного на мать. Глаза, как у серны. Может быть, она теперь плачет от гнева, твоя мать, — я напомнил ей о вещах, о которых тебе вовсе не следует знать, умнее от этого не станешь, а главное — жизнь коротка, вот в чем вся штука. (Оглядывается кругом.) А, книги… (Берет одну из них в руки.) Когда-нибудь, не знаю только когда, я все вас прочту, о вы, чудесные соты, со следами воска на страницах, на которых оседает разум столетий.

Появляется барон; он явно озадачен появлением своего гостя, который, ничуть не смущаясь, продолжает листать книгу.

Барон. Желаю здравствовать.

Пелегрин. И вам того же… Ваша милость тоже, по-видимому, любитель гравюр? У вас прелестное собрание.

Барон. Жена появится сию минуту.

Пелегрин. Вы думаете?

Барон. Мне сказали, что вы уже около недели в нашем доме, вас задержал снег.

Пелегрин. И снег тоже.

Барон. У нас редко бывает столько снега.

Пелегрин. Когда-то и я собирал… индейские головы, в Америке. Черт знает, как им это удается, но величиной они вот такие — с кулак, натуральные человеческие головы. Мертвые, конечно. Но безупречной сохранности — мясо, кожа, глаза, волосы, даже черты лица — только в уменьшенном размере. На ферме, где я тогда работал, у меня был целый набор таких голов, их можно было держать в руке, как клубни картофеля. Но однажды меня разозлили женщины, и я покидал в них все головы, так что ни одной не осталось. (Смеется.) Почему вы так смотрите на меня?

Барон. Мне кажется, мы уже где-то виделись…

Пелегрин. Правда?

Барон. Не знаю, помните ли вы меня…

Входит слуга.

Слуга. Ее милость просят ее извинить. У нее мигрень, она говорит, или что-то с желудком.

Барон. Спасибо.

Слуга уходит.

Сядем!

Пелегрин. Мне кажется, это было на Санта-Крусе… Спасибо… Это было на Санта-Крусе, в том проклятом кабачке, где у меня украли серебряный амулет!

Барон. Кто, я?

Пелегрин. Негры! Помните негра, который продавал устрицы? Я и сейчас утверждаю, что они воняли… Спасибо… Я ждал вас тогда на нашем корабле, вы ведь сказали, что поедете с нами? Корабль с красным вымпелом, помните?

Барон. Отлично помню.

Пелегрин. «Виола».

Барон. «Виола»?!

Пелегрин. Да, попутешествовали мы тогда! Под Мадагаскаром нас взяли французы и нацепили наручники. Девять недель мы сидели в тюрьме и грызли ногти, жрали плесень на стенах! К счастью, я заболел, остальных сослали на галеры. Ведь мы пираты! Меня должны были послать вслед за ними, но сначала отвезли в госпиталь. Больничная сестра дала мне свою кровь… Да, она закатала белый рукав, села и дала мне свою кровь. Потом я спрыгнул с мола и поплыл. Понимаете, я все плыл и плыл, а во мне была кровь той сестры, была лунная ночь, на рейде стояло голландское грузовое судно, и я уже слышал, как на нем поднимали якорь. Но простите.

Барон. За что же?

Пелегрин. Я все болтаю, не даю вам рта раскрыть.

Барон. Я слушаю…

Пелегрин. К тому же вы не едите. Это невежливо с моей стороны.

Барон. Я слушаю с интересом. Правда! Пусть вас не смущает мое любопытство к тому, что мне не удалось испытать в жизни.

Пелегрин. Давайте чокнемся!

Чокаются.

За вашу супругу!

Пьют.

Потом мы добрались до Гавайев…

Они собираются приступить к еде, но внезапно раздается музыка. Они прислушиваются, смотрят друг на друга, встают, не выпуская салфеток из рук, пытаются понять, откуда доносится музыка.

Барон. Что бы это значило?

Пелегрин. Музыка…

Барон. Откуда?

Пелегрин. Они всегда это пели, матросы, эти загорелые дьяволы с глазами кошек, когда мы ночами валялись на палубе и не могли уснуть от жары — в такие ночи, в те безветренные ночи…

Барон. Что бы это значило?

В дверях появляется юная девушка.

Виола. Отец…

Барон. Что случилось?

Виола. Не знаю.

Барон. Что-то случилось…

Виола. Мама плачет и не говорит почему.

Барон. Позвольте представить — наша дочь.

Пелегрин. Здравствуй.

Барон. Виола.

Пелегрин. Виола?

Сцена погружается в темноту, но музыка не смолкает. Пение матросов слышится все ближе и ближе.

АКТ ВТОРОЙ

Палуба.

Ночь. Кругом лежат матросы и поют известную по первому акту песню. Внезапно она обрывается.

Первый. Ветер заставляет себя ждать. Второй. Ветер не торопится…

Третий. Наши бочки адски воняют!

Первый. Месяц повис над морем, словно серебряный гонг.

Второй. А по-моему, он похож на фонарь, подвешенный к мачте…

Третий. Педро! Педро!

Первый. Он спит. Он и оков не чувствует, когда спит.

Третий. Педро, эй!

Педро. Не сплю я.

Третий. Что нового в стране небылиц, Педро?

Педро. Ведь вы не верите мне, ни одному моему слову, и все-таки заставляете меня рассказывать снова. Вы, злобный сброд, вы заковали меня, потому что я говорю правду!

Третий. Не шуми, приятель…

Педро. Кто заставил меня три ночи лежать на животе, чтобы я не видел звезд?

Третий. А не говори нам того, чего не бывает. Например: звезды поют. А кто это слышал? Ты все лжешь. Поэтому тебя и заковали.

Педро. Раз то, что я говорю, ложь, зачем же вы заставляете меня снова рассказывать? Зачем вы меня слушаете?

Первый. Затем, что нам скучно…

Педро. А почему вам скучно?

Второй. Он поэт! Оставь его.

Третий. Вот этого-то проклятого трепа я и не выношу! Болтает о том, чего не увидишь. Ну ладно! Помаешься ты у нас, пока мы не убедимся, что хоть в одной твоей истории есть доля правды! Тогда и освободим тебя.

Педро. Когда увидите, что все это правда?

Третий. И ни секундой раньше! Не смейся!

Педро. Когда вы еще это увидите, вы, слепцы! Вы, с вашим неизлечимым всезнайством и самодовольством; вы ничтожная толпа, с вашей бесстыдной наглостью, пустотой и скукой, вы ничто, вы бездонная бочка, вы толпа!..

Смех и шум.

Ничего я вам не буду рассказывать! Ничего!

Третий. Вношу предложение — три дня без хлеба.

Второй. И три дня без воды.

Все. Принято.

Голос где-то в другой части корабля вновь поет песню.

Педро. Семнадцать лет назад, говорю я, на этом самом месте он похитил девушку по имени Эльвира, девушку, говорю я, и отнес ее в каюту, там все и случилось…

Второй. Что?

Педро. Семнадцать лет назад…

Третий. Все ложь, выдумка и ложь!

Педро. Теперь она замужем за одним бароном, живет с ним в замке, далеко отсюда, на той стороне земного шара, там, где теперь зима. Мы не можем заснуть от жары, а там, представьте себе, они греются у камина, барон и его жена. Они не знают, о чем говорить, — так долго уже длится их брак. Входит слуга. «Что случилось?» — спрашивает барон. «В доме бродячий певец». Они приглашают его на ужин, изнывая от скуки, а когда баронесса его видит, как вы думаете, что она делает?

Первый. Да о ком идет речь?

Педро. О нашем капитане! О ком же еще…

Третий. Все ложь, выдумки и ложь.

Педро. Как вы думаете, что делает баронесса, когда видит, кто поднимается из полуподвала в зал их фамильного замка? Она поворачивается и, не говоря ни слова, уходит…

Первый. Почему же?

Педро. Барон и Пелегрин остаются вдвоем за столом, они едят и пьют, болтают о былых временах и вдруг слышат музыку… «Что бы это значило? — спрашивает барон. — Что бы это значило?»

Второй. Ну и?..

Педро. Конечно, то была песня, которую мы только что пели, что ж еще!

Второй. Не может быть!

Педро. Против памяти бессильны любые расстояния, друзья мои. Баронесса слышит нашу песню, даже если она лежит на другом конце света, там, где теперь зима, где идет снег. Она лежит в спальне фамильного замка, плачет, бедняжка, в подушку и, как верная жена, гонит от себя воспоминания о том, что случилось здесь, семнадцать лет назад…

Первый. Представляю себе?

Второй. Как верная жена!

Педро. Лишь иногда во сне…

Третий. Все ложь, выдумки и ложь!

Педро. Лишь иногда во сне он снова приходит, тот соблазнитель, дерзкий, как тогда, юный, как тогда… Ночь тогда была такая же, как сегодня, — на небе серебряный путь луны, — и вот он вновь похищает ее, во сне, ей снится, что она снова девушка и вновь теряет невинность…

Второй. Здорово! Вы слышали, что снится баронессе? Что она теряет невинность!

Первый. Нет ничего лучше невинности и страсти…

Третий. Ложь, наглая ложь!

Педро. Тихо…

Третий. Ложь, говорю я, ложь!

Педро. Вот они идут — сзади…

Появляются Эльвира, в шелковой ночной рубашке, и Пелегрин — такой, каким он был семнадцать лет назад.

Пелегрин. Еще ступенька.

Эльвира. Мне никак нельзя оступиться, иначе я проснусь.

Пелегрин. Я дёржу тебя.

Спускаются.

Педро. Мне только жаль барона, который ничегошеньки не видит, глядя на лоб своей жены…

Пение прекращается.

Пелегрин. Встать, эй вы, живо! Околачиваетесь здесь да распеваете, и никто не встает, когда я вхожу. Что это значит? Раскачивайтесь-ка побыстрей, поднять паруса! Мы выходим в море. Или вы спите?

Матросы нехотя поднимаются.

Выходим в море. Сейчас же! Понятно?

Матросы принимаются за работу. Только скованный Педро остается лежать в темноте.

Эльвира. Это и есть ваш корабль?

Пелегрин. Да, «Виола».

Эльвира. «Виола»?

Пелегрин. Жалкая посудина, что и говорить! Мы захватили ее совсем недавно около Марокко. Вся их команда напилась мертвецки, нам это недорого стало — всего трех человек. Большего она и не стоит, но этого достаточно, чтобы выйти в море с Эльвирой, в море, где нет ничего, кроме воды и луны…

Эльвира. Здесь ты назвал меня красивой.

Пелегрин. Ты красива, Эльвира.

Эльвира. Ты сказал это по-другому… тогда.

Пелегрин. Эльвира, представь себе раковину, каких не бывает на самом деле, о каких можно только мечтать — так она красива. Можно объездить все морские побережья, вскрыть тысячи, сотни тысяч раковин, и ни одна из них не будет такой же красивой, как та, о которой можно только мечтать, ни одна не будет красива так, как ты, Эльвира!

Эльвира. О Пелегрин! (Теряет равновесие.)

Пелегрин (поддерживает ее, усаживает на бочку). Егу!

Эльвира. Мне не холодно. Совсем нет!

Пелегрин. Егу!

Эльвира. Я не хочу, чтоб они приносили красный ковер.

Пелегрин. Егу! Черт возьми, куда он запропастился? Егу!

Эльвира. Я не хочу пить. Я больше никогда не буду пить ваше жалкое вино, никогда! Слышишь, Пелегрин? Я не хочу…

Входит молодой малаец.

Пелегрин. Принеси нашей гостье ковер. Принеси фруктов, вина, яств — все самое лучшее, что у нас есть.

Малаец уходит.

Смех разбирает меня, как вспомню твоего отца! Такой строгий господин! Завтра, когда он, как обычно, встанет с постели, я наказал слуге, чтобы тот сказал: «Вон там вдали, — так скажет ему слуга, — видите кораблик с красным вымпелом?» Он ответит: «Я ничего не вижу». И слуга скажет: «О, теперь и я не вижу!..»

Эльвира. Бедный отец, мне жаль его, он так страдает из-за меня.

Пелегрин. Не всякому человеку можно сказать: моя дочь — жемчужина, а ты, бродяга, недостоин и взглянуть на нее! «А где она?» — спрашиваю. «Не твое дело, — рычит он, — она помолвлена…»

Эльвира. Он был прав.

Пелегрин. «Она помолвлена, — сказал он, и гордость, о, какая гордость скривила его губы, — с одним аристократом, с бароном!»

Эльвира. В самом деле, Пелегрин…

Пелегрин. В самом деле: уже тринадцать недель я мчусь к тебе.

Раздаются неразборчивые крики.

Эльвира. Что это?

Пелегрин. Они распутали паруса. Четкая работа. Держу пари — как только исчезнет луна, появится ветер! А завтра, когда ты проснешься, будет утро, полное ликующего солнца, утро, полное лазури и ветра, утро без берегов, без границ…

Эльвира. Я знаю, Пелегрин, каким оно будет, — ведь оно уже было.

Малаец вносит корзину с фруктами, живописную, как на полотнах Тициана.

Боже мой, Боже мой!

Пелегрин. Я считаю, нам не стоит скучать до наступления утра. Люблю фрукты! Они учат меня благочестию. Фрукты, по-моему, удались Господу, как ничто… Спасибо, Егу!

Малаец уходит.

Люблю малого. Он ходит, словно не касаясь пола, взгляд у него печальный, как у зверя, голос — бархатный, особенно когда он смеется… (Поднимает бокал, чтобы чокнуться.) За наше здоровье!

Эльвира. Я не буду пить.

Пелегрин. Вино превосходное. Нужно отдать должное французам…

Эльвира. Никогда больше, Пелегрин, никогда!

Пелегрин. Почему же? (Поднимает бокал.) Чокнемся, пока оно не пролилось!

Эльвира не шевелится.

В такую ночь опаснее пренебрегать вином, чем его пить.

Эльвира. Как это?

Пелегрин. Мне может показаться, что девушка чего-то боится. Но чего, буду думать я, чего? Мужчину это может натолкнуть на отчаянные мысли, а потом, в конце концов, раз ты все не пьешь, мужчина подумает, что те же мысли и у тебя в голове.

Эльвира берет бокал.

За наше здоровье! (Пьет.)

Эльвира (смотрит в бокал). Почему мне все это снится? И часто. Я точно знаю, потом ты меня бросишь, ты поведешь себя, как подлец. Я знаю, потому что все это уже было. Много лет тому назад. И все это прошло, прошло навсегда, и все-таки никак не кончится. Потом я выйду замуж за барона. Даже смешно, как мне все это знакомо, до мелочей — я лежу в спальне нашего замка, а он, добрый, славный, поднимается по лестнице, входит, смотрит на мое лицо, объятое сном, — в эту самую минуту!..

Входит матрос, несущий вахту.

Матрос. Господин капитан!

Пелегрин. Что тебе нужно, собака?

Матрос. Там корвет!

Пелегрин. Где?

Матрос. Сзади по борту.

Пелегрин. Ну и что же?

Матрос. Мы без флага, они приняли нас за пиратов…

Пелегрин. Может быть.

Матрос. Они обстреляют нас, едва рассветет.

Эльвира. Обстреляют?

Пелегрин (опорожнив бокал и выбросив его за борт). Разумеется, они нас обстреляют. Порядок прежде всего. Чего ж им еще делать на этой земле… Поднять всех по тревоге, расставить по местам! Я сам буду на мостике, если дойдет до дела!

Матрос. Слушаюсь. (Уходит.)

Пелегрин. Пойдем в каюту, Эльвира. Да поможет нам луна тем, что спрячется в тучах. Нам не впервой уходить от них!

Эльвира. Я не пойду в каюту, Пелегрин.

Пелегрин. Но почему?

Эльвира. Никогда больше, Пелегрин, никогда!

Пелегрин. Что это значит? Я не понимаю…

Эльвира. Я не пойду в каюту! Ни за что на свете!

Пелегрин. Там лучше всего, поверь мне, всего спокойнее. Там ты найдешь ложе, единственное на всем корабле, а когда все будет позади, я разбужу тебя!

Эльвира. А потом?

Пелегрин. Здесь может быть опасно. Тебе не место на палубе! Я ведь знаю этих идиотов, пристроившихся по нашему курсу, — они свирепо завидуют чужой жизни, потому что у них нет своей собственной…

Эльвира стоит неподвижно.

Почему ты так пристально смотришь на меня?

Эльвира. Я снова верю тебе, как тогда.

Пелегрин. Веришь чему?

Эльвира. Потом, когда я вспоминала об этой ночи, мне всегда казалось, что то была хитрость с твоей стороны, коварный план — эта каюта и все — самый что ни на есть подлый расчет.

Пелегрин. Нам нужно уйти, Эльвира, заклинаю тебя!

Эльвира. О Пелегрин…

Пелегрин. В каюте ты будешь надежно укрыта. И одна.

Эльвира. Я ведь знаю, Пелегрин, что было в каюте семнадцать лет назад, когда кончилась стрельба… (Вскрикивает.) Боже мой! Что это за человек лежит здесь в оковах?

Педро. Это я.

Пелегрин. Педро?

Педро. Что поделать, господин, они опять заковали меня!

Эльвира. Великий Боже, нас подслушали…

Пелегрин. Это всего лишь поэт, которому никто не поверит, если он станет болтать… Пойдем, Эльвира, пойдем! Спустимся в каюту, там ты будешь надежно укрыта.

Слышен пушечный выстрел.

А, они загромыхали уже, эти кретины на страже порядка.

Эльвира (падает в его объятия). Почему, почему мне все еще снится это?

Пелегрин уносит ее в каюту.

Педро. А барон ничегошеньки не видит — на лбу своей спящей жены…

АКТ ТРЕТИЙ

В замке.

За столом опять сидит писарь. На полу — чемоданы. Около них — слуга.

Писарь. Уже заполночь.

Слуга. Не знаю, что и подумать…

Писарь. Семнадцать лет я на службе, и никогда никаких капризов, никаких причуд. Все шло своим чередом — свободный вечер, ночной сон, человеческое достоинство. Вчера еще, когда я сидел за этим столом, я мог об заклад побиться, что наш барон человек разумный, порядочный, умеющий ценить такого писаря, как я. Сколько раз я говорил ему: если понадобится, ваша милость, я буду работать и ночью — и можно было не опасаться, что он злоупотребит моим рвением.

Слуга. Тсс! (Прислушивается.) Это бродячий певец.

Писарь. И он тоже еще не спит?

Слуга. Я его встретил, когда тащил чемоданы из кладовки. Хотел показать ему его комнату, но он поблагодарил и отказался, сказал, что не хочет спать, ему жаль времени, он собирается посмотреть картины.

Писарь. Вот баранья голова. (Зевает.) Слуга. Знаете, что я думаю?

Писарь. Велели писать письмо, это среди ночи-то.

Слуга. Во всем виноват этот бродяга. Я так думаю. Все началось с того, что у госпожи заболел живот. Потом они пили до самой ночи, барон и он. Кололи орехи — там целая гора шелухи! — и все пили!..

Писарь. Я замерз как собака.

Слуга. Разве может человек, у которого замок, жена, ребенок, просто так взять и уехать? Послезавтра праздник, придут арендаторы, кто будет говорить с ними? Пусть мне ответят — кто? А что будет с быками? И кто будет платить нам жалованье? Не верю, чтобы барон мог уехать так просто, как будто в мире он один.

Писарь. А если его охватила тоска, которая сильнее, чем два быка?

Слуга. Вы рассуждаете, как холостяк. А что может знать о мире холостяк, даже если он объехал весь мир!..

Писарь. Хватит болтать, Килиан. Зевота берет.

Слуга. Ничего холостяк не знает о мире, ничего…

Писарь. Завтра я тебе отвечу.

Слуга. Никогда не поверю, чтобы барон мог вот так взять да и сделать, что ему в голову придет.

Писарь. Он чуть было в домашнем халате не уехал. Я ему об этом сказал. Верно, говорит, сейчас ведь зима, здесь всегда зима!

Слуга. Ну, это он преувеличил…

Писарь. Пошел переодеваться. Сказал, что хочет снова надеть куртку, которую носил в молодости…

Слуга. Что, что он хочет надеть?

Писарь. Куртку, которую носил в молодости. Потому так долго и возится, наверное, никак найти не может…

Слуга. Ничего не понимаю.

Писарь. Друг мой, есть вещи, которые происходят вовсе не для того, чтобы их понимали. И все-таки они происходят. Это называется безумием…

Слуга. Тсс, тихо!

Входит барон в куртке, которую он носил в молодости.

Барон. Сани готовы?

Слуга. Разумеется, ваша милость.

Барон. Чемоданы погружены?

Слуга. Ваша милость приказали…

Барон. Килиан…

Слуга. Да?

Барон. Говори тихо. Чтобы никто не проснулся. Ночь ведь. Госпожа спит. И видит сны…

Слуга выносит чемоданы.

На чем мы остановились?

Писарь. «Супруге моей, в час отъезда, который нельзя отложить, ибо мне стала близкой мысль о краткости нашего бытия: — Дорогая Эльвира, поскольку ты не знаешь, что мне все известно, и поскольку я в свою очередь не знаю, где ты витаешь в эту ночь, в то время как внешне ты почиваешь наверху, в нашей спальне, как все эти годы, — витаешь там, куда умчал тебя незнакомец, чье имя трижды слетело с твоих уст, я пишу тебе это письмо. Я оставлю его на столе, где ты найдешь его утром, если спустишься, как все эти годы, к завтраку, как будто ничего не случилось, и обнаружишь, что ты одна, о чем я искренне сожалею. В эту ночь, когда я стоял подле тебя, Эльвира, мне стал ведом женский голос, исполненный такой нежности, которой я никогда не знал…»

Барон. Пояс стал, кажется, слишком узок. (Отбрасывает его.) Мне стал ведом женский голос, исполненный такой нежности, которой я никогда не знал… да.

Писарь. На этом мы остановились.

Барон. Хорошо… Ввиду таких обстоятельств… Изволь писать: ввиду таких обстоятельств я считаю себя вправе дать волю моей тоске, которую убивал, глушил, хоронил в течение многих лет, чтобы она не испугала тебя, Эльвира.

Писарь. «… испугала тебя, Эльвира».

Барон (ходивший по комнате во время диктовки, останавливается. Непонятно, для кого он говорит — для себя или для Эльвиры). Еще раз море… Понимаешь, что это значит? Еще раз безбрежная ширь возможностей. Не знать, что принесет тебе следующий миг, слово, за которым устремляешься на другой край света, корабль, случай, разговор в кабаке и кто-то произносит: Гавайи! А когда просыпаешься, плещут волны, и ничего вокруг, кроме неба, кроме моря, на котором где-то там повисли континенты. Я их люблю, я думаю о них в светлые часы одиночества, они всегда далеко отсюда, они на том созвездии, что сверкает дрожащим алмазом в ночи…

Писарь. Не так быстро, ваша милость…

Барон. Поговорив с пришельцем, как остро почувствовал я опять нашу бренность! Бездна времени перед нами, и такая же бездна времени за нами, и темная, неуловимая сущность вещей, природы, пустота Бога, бурлящего в вулканах, испаряющегося на море, цветущего в джунглях, увядающего, гниющего, превращающегося в уголь и вновь цветущего, Бога, у которого не хватает глаз окинуть взором все свои бесконечные весны! Мы же — его единственная надежда на то, что он будет узрим, отражен в блеске бренного человечьего глаза, мы — этот невероятный миг, называемый человечеством, мы — частный случай одного из медленно остывающих звездных образований… И я, я сам — искра этого вселенского мига: чувствовать это, знать это, жить этим…

Писарь. Медленнее, медленнее!

Барон. Эльвира, я хочу снова жить, мочь, плакать, смеяться, любить, испытывать трепет в душной ночи, ликовать. Мы уже не помним, как это было, — ведь то были мгновения, рассыпанные по годам. Я хочу снова почувствовать, какое это счастье — жить на полном дыхании, пока нас навсегда не засыпало снегом.

Возвращается слуга.

Слуга. Сани готовы, ваша милость. (Снова уходит.)

Барон. На чем мы остановились?

Писарь. «Ввиду таких обстоятельств» и так далее до слов «испугала тебя, Эльвира».

Барон. Пока нас навсегда не засыпало снегом. (Уходит прежде, чем писарь кончает писать.)

Писарь. «…Пока нас навсегда не засыпало снегом». (Посыпает письмо песком.) Вот оно как… Проклятый певец! Слоняется по дому, щелкает орехи, смотрит картины, лицемер проклятый, а тем временем разгуливает с нашей госпожей по океанам сна… вновь увозит ее на корабле воспоминаний…

В дверях стоит Пелегрин, он щелкает орехи, которые достает из карманов брюк, и жует их.

Пелегрин. На улице все еще идет снег.

Писарь. Вот тебе на! А я только что проклинал вас, да-да, именно вас!

Пелегрин. За что же?

Писарь. Да знаете ли вы, что натворили этой ночью?

Пелегрин. Я? Что же?

Писарь. Вы, бродячий певец, призрак, да как вы посмели? По вашей милости меня разбудили среди ночи… Что вы потеряли, хотел бы я знать, да, что вы потеряли в снах замужней женщины?

Пелегрин. Я?

Писарь. Вы даже не краснеете…

Пелегрин. Я ничего не знаю. (Щелкает орехи.) Замечательные у вас тут орехи!

Писарь (собирает бумаги). Мы в курсе дела! Вот письмо! Среди ночи… Вы что думаете, вам можно перевертывать время вверх дном? У нас в доме порядок — главное, ясно? Что прошло, то прошло. Вчера, сегодня, завтра! Вы же листаете в годах то вперед, то назад, это просто свинство!

Пелегрин. Не понимаю, почему вы сердитесь?

Писарь. Подождите только, вот проснется госпожа, уж она-то вас не поблагодарит, уж она-то вам все скажет…

Звон колокольчиков вдали.

Вот, слышите? Он уезжает, среди ночи — раз, два, и был таков…

Пелегрин. Кто?

Писарь. Барон.

Пелегрин. Куда?..

Некоторое время слышится серебряный звон колокольчиков, постепенно он затихает.

На улице все еще идет снег. От него растут сугробы тишины — все выше и выше. Снег засыпает лес, крыши, дороги, ветви, столбы, и растет тишина, и нет ничего, кроме тишины и снега. Куда ни посмотришь — везде снег. Даже на сосульках. Снег падает и на ручей, и скоро все смолкнет.

Писарь. Пойду спать.

Пелегрин. Спите.

Писарь. А вы почему не идете спать?

Пелегрин. Жду.

Писарь. Нашу госпожу?

Пелегрин. Не мешайте ей спать, не будите ее.

Писарь уходит.

(Стоит у окна.) Мне кажется, я не проживу долго… Через несколько часов наступит рассвет.

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

На Санта-Крусе.

Педро. Санта-Крус… Агавы, пальмы, мечети, мачты, море. По временам шум из порта, обрывки песен неизвестно откуда… А вот и кабак Санта-Круса, такой, каким он мог быть семнадцать лет назад. Все так же пахнет рыбой. Внизу, у мола, где наш корабль бросил якорь, на зеленой, как бутылка, воде плавают арбузные корки и, должно быть, переливающиеся всеми цветами радуги пятна мазута. Ну и так далее. И тогда, я думаю, был такой же день — белый, как мел, а тени черные, как тушь. Сверху — кусок неба, разумеется, безоблачного. Названий птиц я не знаю. Иногда среди неумолчного пения бряцание цепей… Вот как будто и все — Санта-Крус, каким он остается в памяти. Да, еще негр!

Появляется негр, торговец устрицами.

Негр. Эй, эй! Эй, эй!

Педро. Он простецкий малый и этим мне нравится.

Негр. Что я вижу!

Педро. Хотя он и негодяй. Это он украл серебряный амулет, когда Пелегрин затеял с ним перепалку. Почему Пелегрин это сделал? Посмотрим…

Негр. Почему ты закован?

Педро. Потому.

Негр. Я хотел сказать — свежие устрицы, мой господин! Как же ты будешь есть устрицы, если ты закован? С тобой бизнес не сделаешь, говорят, ты поэт! (Ухмыляется, потом уходит.)

Педро. Люблю его за простоватость. Он верит в Господа Бога, как мы его научили. Нужно поступать справедливо. Но что такое справедливость? Возможен такой случай, когда справедливость исключена. Как тогда, в нашей истории, как вообще часто бывает между мужчиной и женщиной. Что бы они ни делали, Эльвира и Пелегрин, все принесет им страдания. Чем они заслужили подобную участь? Тем, что любят друг друга, мужчина и женщина, которых Бог создал друг для друга, чтобы дать им вину друг перед другом. Так устроен мир Господа, которого мы называем «праведным Богом», ибо он смилуется над нами — после всего…

Появляются Эльвира и Пелегрин.

Пелегрин. Здесь тень.

Эльвира. Не могу больше.

Пелегрин. Не понимаю, почему ты плачешь? И дня не проходит без слез. Да кто тебе сказал, что тебя хотят оставить? Кто тебя хочет оставить, скажи?

Эльвира. Ты.

Пелегрин. Как ты можешь так говорить!

Эльвира. Ты оставишь меня, если отправишься дальше.

Пелегрин. Никуда я не отправлюсь — без тебя!

Эльвира. Пелегрин! Я никуда больше не поеду.

Педро (сидит на авансцене). Это старая песня. Они любили друг друга — это правда, и они расстались друг с другом — тоже правда. Бессмыслица. Этому можно верить или не верить, но это правда. Наступает час, когда выхода пет.

Эльвира садится.

Пелегрин (стоит перед ней). И теперь ты, верно, думаешь, что я подлец? Что вот я отведу тебя в этот кабак и исчезну, подниму якорь и оставлю тебя здесь? Среди матросов и негров? Ты думаешь? Что я такой же, как все, вор и разбойник, для которого ты — стакан вина, не больше, выпил и бросил, разбив вдребезги… (Педро.) Где наши люди, Педро? Пусть поторопятся. Пусть крикнут нам, как только корабль будет готов.

Педро. Я скажу тогда.

Пелегрин. Почему ты закован? Опять?

Педро. Глупая шутка. Я рассказываю им историю, они видят, что она правдива, и освобождают меня. Но тем временем история развивается дальше, изменяется, я говорю им об этом, но они еще не видят этого и не верят мне и снова надевают на меня кандалы.

Пелегрин. Что это за история?

Педро. О, это старая история, друг мой…

Пелегрин. У нас нет времени для историй. Пусть мне крикнут, когда корабль будет готов.

Педро остается в прежней позе.

Нам нужно двигаться дальше. Черт бы взял этот Санта-Крус! Все тринадцать дней, пока мы здесь, я каждую минуту дрожу от страха, что они узнают, откуда этот корабль, узнают, что герб замазан. Что тогда? Я не хочу болтаться на виселице, Эльвира. Я сделал это ради нашей любви. Ты сама знаешь. Нам нужно двигаться дальше. Ну вот, ты опять плачешь.

Эльвира. Все дело в том, Пелегрин, что ты даже не понимаешь, почему так не может продолжаться, почему это невозможно для женщины, для меня.

Пелегрин. Что не может продолжаться?

Эльвира. Такая жизнь не для меня. Я не могу больше. То был высокий сон, соблазнивший меня…

Пелегрин. Сон…

Эльвира. Я чувствую, что просыпаюсь, и я не могу больше.

Пелегрин. Сон… Понимаю. А действительность — это замок, обещанный тебе другим, аристократом. Ты покинула его. Во сне. Теперь ты вспомнила об обещанном замке. И это — действительность. Понимаю.

Эльвира. Как ужасно ты можешь говорить!

Пелегрин. Черт возьми, что же мне остается делать? Скажи, что?

Эльвира. Я уже много раз говорила тебе.

Пелегрин. Что?

Эльвира. Я хочу, чтобы ты остался со мной.

Пелегрин. Как будто я хочу чего-то другого…

Эльвира. Навсегда. Понимаешь? Я хочу, чтобы у нас была твердая точка опоры, чтобы нам можно было сказать, что вот здесь мы дома. И только. Когда-нибудь, Пелегрин, у нас будет ребенок.

Пелегрин. Да.

Эльвира. Понимаешь, что это значит?

Пелегрин. Ребенок?

Эльвира. Понимаешь?

Пелегрин. Пусть рождается, коли ему охота. Пусть увидит, как велик мир, как странен человек! Что ж еще…

Эльвира. Я хочу, чтобы мы поженились, Пелегрин.

Пелегрин. Поженились… (Освобождается от нее.) Я боялся этого слова. Давно уже. И вот теперь, когда наше корыто залатано и перед нами снова открыты моря, теперь, когда уже распущены паруса, теперь ты говоришь мне об этом.

Эльвира. Не я умоляла тебя отправиться со мной, Пелегрин.

Пелегрин. Но жениться!

Эльвира. Я хочу лишь того, чего всякая женщина вправе желать от своего возлюбленного…

Пелегрин. Сеть, из которой не выберешься.

Эльвира. Пусть так, если у тебя нет других слов для этого.

Пелегрин. Назови это гробом, если тебе так больше нравится. Брак — это гроб любви… Для него нужна самая малость — чтобы мужчина обрезал себе крылья, те зачатки крыльев, которые у него есть. Большего вам не нужно.

Эльвира. Мужчина всегда думает только о себе.

Пелегрин. А ты?

Эльвира. Я думаю о ребенке.

Пелегрин. Вечно этот ребенок.

Эльвира. Не думай, что ребенок — это меньше, чем мы. Жизнь, которая перед ним, длиннее нашей.

Пелегрин. Что ж, мне хоронить себя из-за ребенка, покончить с собой, чтобы он мог жить? (Принужденно смеется.) Эльвира! Я прекрасно представляю себе, какая жизнь нас ждет там, где мы можем сказать: вот здесь мы дома. Я, например, копаю уголь, чтобы мы могли жить или чтобы мы могли думать, что живем. Или торгую рыбьим жиром. Почему бы и нет! Буду прилично зарабатывать и даже тешить тщеславие — во всей округе нет рыбьего жира, который не приносил бы мне дохода. С Божьей помощью я даже усовершенствую его производство. Ради тебя! Я не буду знать ни сна, ни отдыха, буду работать изо дня в день, из недели в неделю, из года в год, чтобы мы могли жить — устойчиво, прочно. Зачем мы живем? Как зачем — того хотят рыбий жир, долг, устойчивость, жена, дети, слуга, горничная, кухарка, крестьяне, Господь Бог, отечество… (Очень серьезно.) Эльвира, я не способен на это.

Эльвира. Это жертва, я знаю.

Пелегрин. Никому не удастся то, чего он не хочет… и даже ты не можешь этого желать — я буду сидеть дома, подле тебя, но моя тоска будет против тебя! Можешь ли ты стремиться к этому?

Эльвира. Не я, Пелегрин…

Пелегрин. А кто же? Кто может вмешиваться в любовь?

Эльвира. Ребенок.

Пелегрин. Я не могу жениться, Эльвира. Не могу.

Педро (сидя на авансцене). Якорь поднят, они говорят. Поднимается легкий вест. (Остается в прежней позе.)

Эльвира. Я остаюсь, Пелегрин.

Пелегрин. Эльвира!

Эльвира. Ты оставишь меня, если отправишься дальше.

Пелегрин. Разве не прекрасно то, что было до сих пор между нами? Безбрежные ночи под открытым небом, наши ночи, Эльвира, серебряный шорох волн, мерцание лунной дорожки и все то, что никто не может назвать, и потом рассвет, солнце, лазурь, паруса, внезапная тишина после бури, свирепая пена за бортом — наш день, наш безбрежный день… Разве ты раскаиваешься в том, что было?

Эльвира. Я не раскаиваюсь, Пелегрин.

Пелегрин. Разве все это не было прекрасно?

Эльвира. Было — до тех пор, пока я была девушкой… Жизнь странная вещь, Пелегрин, она совершается неустанно и отдаляет от нас счастье, которое мы еще держим в руках. Я больше не девушка.

Пелегрин. Умоляю тебя…

Эльвира. Никому не удастся то, чего он не хочет. Как ты был прав!

Пелегрин. Поедем!

Эльвира. Видишь, Пелегрин, я тоже не могу.

Он молчит.

Останься со мной, Пелегрин. Что такое Гавайские острова? Пустой звук, слово.

Пелегрин. Ты тоже не можешь…

Эльвира. И что тебе там делать, любимый? Что тебе в них, в этих островах, затерянных где-то в Тихом океане, что тебя гонит туда? Один страх, и только. Откажись от них.

Пелегрин. Ты не едешь с нами…

Эльвира. Останься со мной, Пелегрин!

Пелегрин. И я не могу остаться. И все крепко связано одно с другим — мы любим и не можем расстаться, не предав любви, не взяв на себя вину, а если мы останемся вместе, один из нас погибнет, потому что никому не удастся то, чего он не хочет, и в этом — наша вина друг перед другом… (Бросается на колени.) Что делать нам, Господи, что делать мужчине и женщине, которых Бог создал друг для друга, чтобы они любили друг друга, — что им делать, чтобы избежать бессмысленного конца?!

Вновь появляется негр, протягивает корзину Пелегрину.

Негр. Свежие устрицы, господа, не желаете свежих устриц?

Пелегрин. Убирайся к дьяволу!

Негр. Совершенно свежие. Господа могут попробовать, если не верят…

Пелегрин. Тебе сказано — убирайся!

Негр. Ни одной мертвой, клянусь честью, попробуйте сами, господа, посмотрите, как они копошатся…

Пелегрин. Убирайся к дьяволу, говорю. Они адски воняют.

Негр. Как они воняют?

Пелегрин. Адски!

Негр. Да только что…

Пелегрин. Говорю тебе в последний раз — убирайся, откуда пришел!

Негр. Могу сказать, откуда я пришел. Только что я услужил приезжему аристократу, благороднейшему господину; он вот только сейчас прибыл, а уже съел двадцать устриц, сплошь мертвых, клянусь честью, а тут у меня бравые животинки, совершенно свежие.

Пелегрин. А я говорю, они воняют! (Вдруг схватывается с негром.) Они воняют, воняют…

Негр. На помощь! Спасите! На помощь!

Собирается толпа.

Зеваки. Что случилось?

— Что происходит?

— Они дерутся!

— Кончили!

— Нет еще!

— Поздно…

Негр. Он хотел задушить меня. Я позову полицию, он должен заплатить мне за все! Я позову полицию.

Пелегрин. Пойдем, Эльвира. Пойдем.

Эльвира и Пелегрин уходят. Негр поднимается, зеваки пробуют устрицы, разбросанные по мостовой. Постепенно все расходятся, остается один Педро. Появляется барон, в куртке, которую носил в молодости. Он оглядывается кругом и замечает Педро, лежащего на авансцене.

Педро. Совершенно верно, ваша милость! Это порт Санта-Крус. Ваша милость только что прибыли, как видно?

Барон. Бойкая тут жизнь.

Педро. Много шума из ничего.

Барон. Люблю бойкую жизнь. (Снимает куртку.) Ты прорицатель?

Педро. В некотором смысле.

Барон. Я так и думал.

Педро. У вас острый ум, ваша милость, он не изменяет вам даже в минуту тайного смятения — вы увидели, что я закован, и сразу поняли, что я прорицаю истину.

Барон (вежливо смеется, потом вдруг осекается). В минуту тайного смятения? Что это значит?

Педро. Кто может знать это лучше вас.

Барон. Что?

Педро. Ваша милость собираются уезжать.

Барон. Это угадал бы любой ребенок, увидев человека с поклажей да еще в порту Санта-Крус. Для этого не нужно быть прорицателем. Что еще?

Педро. Да, что еще…

Барон. Мне это странно.

Педро. Вы знаете, что вас покинула женщина… Быть может, то было много лет назад, быть может, в прошлую ночь. Это не имеет значения. Женщину, которую вы любите, увез другой. Может быть, это случится еще не раз, и вы снова и снова будете стоять на этом месте, перед вами — открытое море, корабли, мачты, другая жизнь. Вот вы и стоите с бьющимся сердцем, в минуту тайного смятения. Что еще?

Барон. Да, что еще?

Педро. Вы аристократ.

Барон. Ну и что же?

Педро. Вы, например, не можете мстить женщине, объятой горем. Вы не можете быть таким эгоистом, как хотели бы. Вы не можете поступать так, как другой, которому вы всю жизнь завидуете.

Барон. Почему не могу?

Педро. Потому что никто не мог бы вести жизнь иную, чем та, которую он ведет… Вот истина, которую я вам открою: если через много лет вновь приедете на Санта-Крус и вновь захотите отправиться путешествовать, все будет точно так же, как и сегодня. Вы аристократ, вы не можете иначе.

Барон (некоторое время неподвижен, потом пытается улыбнуться). И сколько стоит эта истина?

Педро. Много тайных слез и бессонных ночей — ничего больше…

Решительно, быстро возвращается возбужденный Пелегрин.

Пелегрин. Педро…

Барон. Желаю здравствовать.

Пелегрин. И вам того же… Мы выходим, Педро, сейчас же.

Барон. Могу я полюбопытствовать — куда?

Пелегрин. На Гавайские острова. (Педро.) Мы выходим, я говорю. Этот негр с его дурацкими устрицами позвал полицию. За устрицы я готов уплатить, но с полицией нам лучше не встречаться. У нас замазан герб, нам нужно двигаться дальше.

Педро. Понимаю.

Пелегрин. Нам нужно двигаться дальше, я не могу жениться, я не хочу болтаться на виселице! (Барону.) Прошу прощения, я, быть может, недостаточно вежлив…

Барон. О, ведь вы торопитесь.

Пелегрин. Гавайи… Знаете, что это такое? Что это значит?

Барон. Это острова.

Пелегрин. Да, и это тоже.

Барон. Очень далеко отсюда…

Пелегрин. Чем дальше, тем лучше!

Барон. Я думаю точно так же.

Пелегрин. Гавайи… (Барону, так, словно тот сказал, что в Гавайских островах нет ничего особенного.) Слышите, вы, там цветут цитрусы, ананасы, персики, финики, фиги, бананы — все вместе! Там не бывает зимы…

Барон. Не бывает зимы.

Пелегрин. Ни малейшего намека на зиму. Один мой знакомый, матрос, был на Гавайях. Он забыл там свою дубинку, оставил по рассеянности. Он опирался на нее, когда увидел одну гавайскую девушку… Гавайские девушки — вы о них слышали? Так вот, он пошел за ней, забыв о палке. Через год он снова вернулся туда… И что бы вы думали? Палка, которую он воткнул в землю и забыл, старая голландская палка… зацвела!

Барон. Зацвела?

Пелегрин. Вот вам Гавайи!

Барон. И вы хотите туда?

Пелегрин. Хотите сказать, что в Гавайях нет ничего особенного? (Подает ему руку.) Прощайте!

Барон. Я хотел бы только спросить…

Пелегрин. Как меня зовут? Меня никак не зовут.

Барон. Не могли бы вы взять меня с собой? Я заплачу.

Пелегрин. Это вы из-за палки?

Барон. Возьмете?

Пелегрин. Вы серьезно?

Барон. Это — желание мужчины, у которого не осталось других желаний.

Пелегрин. Понимаю…

Барон. Вы не решаетесь.

Пелегрин. Путь, знаете ли, нелегок.

Барон. Прекрасно! Главное — это сам путь.

Пелегрин. Мило сказано, очень; но нас, может статься, схватят французы. Французы — это такие сухопутные чудаки; они ищут некий корабль, пропавший в Марокко при совершенно загадочных обстоятельствах… И потом, знаете ли, штормы, мы ведь должны обогнуть Африку. Жара, жажда, муссоны, лихорадка, пираты…

Барон. Я считаю себя мужчиной.

Пелегрин. К тому же вы платите. Итак, по рукам.

Пожимают друг другу руки.

Пелегрин. Через пятнадцать минут мы выходим. Видите тот корабль с красным вымпелом? Через пятнадцать минут мы выходим, друг мой, и мы не будем ждать… (Вместо приветствия.) Гавайи! (Уходит.)

В этот самый момент с другой стороны вновь появляются уличные зеваки, среди которых негр и полицейский; тут же слуга барона.

Негр. Вот здесь он меня и задушил.

Полицейский. Ну, это ты преувеличиваешь.

Негр. А здесь, клянусь, здесь он выбросил на мостовую всех моих устриц.

Полицейский. Тоже что-то не видно.

Негр. Негру нужно верить, ты!

Полицейский. Оставим негритянский вопрос… Пошли в дом, куда он скрылся.

Все входят в дом, кроме барона и его слуги Килиана — такого, каким он мог быть семнадцать лет назад.

Слуга. Это тоже?

Барон. Все, я сказал. Через пятнадцать минут все должно быть внизу.

Слуга. Через пятнадцать минут?

Барон. Ты понял, Килиан, корабль с красным вымпелом…

Слуга. Такой грязный, ваша милость? (Ставит чемоданы вместе.) Ваша милость, я не переношу моря. На картинках — пожалуйста. Оно красивого цвета, но по большей части воняет… Я представлял себе все иначе, ваша милость, я думал, буду служить в замке. Ведь так и значилось в контракте. Что я буду подавать на стол, раздвигать портьеры, приносить свечи, подкладывать дрова в камин. Я так и думал…

Барон. Вперед, Килиан, вперед!

Слуга. И в саду я мог бы работать, ваша милость. Представляю, как я пригодился бы в замке!

Барон. Дорогой мой, а я представляю себе все иначе…

Слуга. У нас был бы такой красивый замок, ваша милость! (Берется за чемоданы.) Корабль с грязным вымпелом, вы говорите? (Уходит.)

Негр и полицейский выходят из дома.

Негр. Поймали!

Полицейский. Мне очень жаль, милая барышня, что ваш кавалер проходимец, который готов скорее бросить свою девушку и улизнуть, чем заплатить за устриц. Мне очень жаль…

Негр. Негру тоже нужно верить, барышня. (Полицейскому.) Он сказал, они воняют, воняют, воняют…

В дверях появляется и останавливается Эльвира.

Барон. Эльвира, ты?

Негр. Ай-яй-яй! Ай-яй-яй!

Полицейский. Заткни свою белую глотку!

Барон. Полицейский…

Полицейский. Да, ваша милость?

Барон. Что произошло?

Негр. Я негр…

Полицейский. Не говори того, что и так всем видно. Этого беднягу хотели удавить, но не удалось.

Негр. Этот господин сам покупал мои устрицы, и я спрошу его, какими они были — свежими или нет?

Полицейский. Это не имеет значения, ваша милость. Его устрицы были выброшены на мостовую — вот факт. А негритянский вопрос тоже не имеет значения…

Барон. Я заплачу за них.

Полицейский. В этом нет необходимости, ваша милость, у нас есть залог, этого достаточно…

Барон. А девушку оставьте в покое. (Платит.)

Негр. Хитрый господин.

Полицейский. Поблагодари!

Негр. Я?

Полицейский. Где твоя вежливость?

Негр. Господин, я не бросал устриц на мостовую. (Осклабясъ.) Хитрый господин — платит за устриц, а покупает девушку. (Уходит вместе с полицейским.)

Барон. Итак, нам суждено было встретиться здесь.

Эльвира. Да, это печально.

Барон. Как видишь, Эльвира, я уезжаю.

Эльвира. Куда?

Барон. На Гавайские острова…

Эльвира. Я даже не смела надеяться, что мы опять встретимся. И все-таки всегда думала о том, как это будет! Меня все время мучил стыд, хотя вины моей нет никакой, но меня все-таки мучил стыд.

Барон. Женщина никогда не бывает виноватой, я знаю. Даже видимость того, что она бездействует, говорит в ее пользу.

Эльвира. Как мне понятна горечь твоих слов! И как мне жаль, что я кажусь тебе такой…

Барон. Благодарю за сочувствие.

Эльвира. Ты не заслужил этого, мой верный друг!

Барон. И все-таки я уеду.

Эльвира. Я не смогу тебя удержать, я знаю. Для этого не хватит никакой любви. Да и как ты можешь поверить, что я люблю тебя? А я никогда тебя не забывала… (Закрывает лицо руками.) О, как все это ужасно!

Барон. Что делать, Эльвира.

Эльвира. Друг мой, как все могло быть прекрасно! Когда отец рассказывал о твоем замке, меня охватывало какое-то странное чувство. Чем, говорила я, чем я заслужила такую честь? Отец смеялся и говорил: тем, что ты красива, Эльвира… И вот теперь какое несчастье обрушилось на меня; все, что могло быть так прекрасно, разбито вдребезги, так что я должна быть благодарна за случайную милость, выкупившую меня у негра.

Барон. Ты не должна так говорить, Эльвира.

Эльвира. Должна благодарить, мой друг, за горькую печаль, что мне дано вновь увидеть тебя. Любые страдания были бы слишком малой платой за это.

Слуга возвращается за оставшимися чемоданами.

Слуга. Они поднимают якорь, ваша милость… (Уходит с чемоданами.)

Эльвира. Ты должен меня покинуть, понимаю. После того, что случилось, я это понимаю прекрасно.

Барон. А как же ты?

Эльвира. Это твое святое право. Я не могу сердиться на тебя…

Барон. А как же ты?

Эльвира. Не думай об этом.

Барон. Эльвира!

Эльвира. Твой слуга сказал, они поднимают якорь…

Барон. Что будет с тобой, скажи!

Эльвира. Я сказала — прощай!

Барон. А ты? Ты?

Эльвира. Они поднимают якорь. Слышишь? Я чувствую это так, словно все происходит во мне самой — вот они поднимают якорь, отталкиваются длинными шестами, крутят со скрипом штурвал, распускают паруса… У меня кружится голова. Я не хочу, Чтобы ты потом раскаивался, что остался со мной, ты не должен делать этого из жалости, из благородства… Что со мной будет? Я буду ждать тебя. Быть может, ты вернешься снова. А что еще делать мне с моей любовью, кроме того, как ждать, смотреть тебе вслед, вслед твоему вымпелу, смотреть, как он исчезает на горизонте, и все-таки надеяться, и все-таки любить тебя!..

Барон. О ком ты говоришь?

Эльвира. О ком? О тебе… (Теряет сознание, так что он вынужден поддержать ее.)

Слуга (появляясь). Ваша милость?!

Барон. Молчи!

Слуга. Ваша милость, они уходят…

Барон. Знаю.

Они стоят неподвижно, в то время как Педро подходит к рампе — он уже не закован, — и размахивает кандалами.

Педро. Примерно так все тогда и было, примерно так… Они удалились в свой замок — барон и Эльвира.

Он аристократ, я ведь говорил, он не может иначе. У них родился ребенок. И так далее. Тот, другой, обогнул Африку, на Мадагаскаре его схватили французы. Это сулило ему галеры, а у него была лихорадка, больничная сестра дала ему кровь… Все это мы уже знаем. Осталась последняя картина: в этот же день семнадцать лет спустя. То есть — мы знаем и это — последняя ночь в жизни Пелегрина.

АКТ ПЯТЫЙ

В замке.

Пелегрин стоит у окна, все еще щелкая орехи, как в конце третьего акта. Эльвира сидит в кресле. Горят свечи.

Пелегрин. Через час наступит рассвет.

Эльвира. Я спрашиваю тебя еще раз, Пелегрин, что ты рассказал барону? Вы пили с ним до глубокой ночи, как мне передали…

Пелегрин. Пили?

Эльвира. Ты рассказал ему о том, что тогда было между нами? Семнадцать лет назад. Мужчины любят рассказывать об этом!

Пелегрин. Мужчины любят рассказывать об этом… Откуда ты знаешь? Не верь всему, что пишут в книгах, Эльвира.

Эльвира. Умоляю тебя, Пелегрин, что ты ему сказал?

Пелегрин. О нас, ты имеешь в виду?

Эльвира. О нас.

Пелегрин. Ни слова.

Эльвира. Ни слова?

Пелегрин. Я не мог знать, что барону все это неизвестно. Откровенно говоря, я даже не подумал, что из этого может получиться… (Запускает руку в карман.) Замечательные у вас тут орехи!

Эльвира. Не знаю, что и думать. Об этой ночи. Что же произошло?

Пелегрин. Я рассказывал ему о Гавайях…

Эльвира. О Гавайях?

Входит слуга.

Ну и?

Пелегрин. Сам он почти ничего не говорил.

Эльвира. Ну и?..

Слуга. Мы были на конюшне, ваша милость. Как вы приказали.

Эльвира. Ну и?..

Слуга. Исчезли две лошади. Росинант и Казанова. Сани тоже.

Эльвира. Это уже не сон.

Слуга. Барон уехал, ваша милость.

Эльвира. Уехал?..

Слуга. Да.

Эльвира. Среди ночи? В такую пургу?

Слуга. Очевидно, ваша милость.

Эльвира. Какое безумие… Кто запряг ему лошадей, хотела бы я знать! Ночью! Разбуди людей, спроси. И пришли сюда этого болвана!

Слуга. Называйте меня как хотите, ваша милость, но это был я.

Эльвира. Ты сам?

Слуга. По приказу господина барона.

Эльвира. И теперь, когда нам дорог каждый миг, чтобы догнать его, теперь ты отправляешься на конюшню посмотреть, на месте ли лошади, которых ты сам запряг?

Слуга. Ваша милость так приказали.

Эльвира. Великий Боже, что все это значит?

Слуга. Ваша милость не хотели мне верить.

Эльвира. Уехал, ты говоришь? Куда?

Слуга. Этого господин барон не сказал.

Эльвира. Что же он сказал?

Слуга. Он сказал примерно так…

Эльвира. Вспомни точно!

Слуга. «Тихо! — сказал он. — Не разбуди госпожу, мне кажется, она видит приятный сон».

Эльвира. Что он еще сказал?

Слуга. «Килиан, — сказал он, — подержи мне пальто…»

Эльвира. А еще?

Слуга. «Килиан, ты не понимаешь, что такое жизнь, ты не понимал этого никогда, а жизнь — это движение, жизнь — это великий сон».

Эльвира. Еще?

Слуга. Это все.

Короткое молчание.

Эльвира. Пусть оседлают другую лошадь, мою собственную. Быстро! Пусть скачут за бароном, пока не узнают, что все это значит. Пусть гонят лошадь изо всех сил, я заплачу так, что их внуки будут помнить об этой щедрости.

Слуга. Как прикажете, ваша милость.

Эльвира. Я буду ждать здесь.

Слуга уходит.

Мой добрый, мой славный муж! Только б с ним ничего не случилось!

Пелегрин. Через час наступит рассвет.

Эльвира. Он уехал в пургу, в этот снежный потоп. Три дня назад вдоль дороги наставили палок, а уже вчера их совсем не было видно! Уехать в пургу — какое безумие!.. (Останавливается.) Зачем ты это сделал?

Пелегрин поворачивается к ней.

Да, ты!

Пелегрин. Что я сделал?

Эльвира. Зачем ты пришел? Чего ты вообще хочешь?

Пелегрин. Меня пригласили.

Эльвира. Наш брак счастлив, Пелегрин, счастлив, сколько бы ты ни смеялся над браком…

Пелегрин. Разве я смеюсь?

Эльвира. Брак — это чудо! Могла ли я думать семнадцать лет назад, когда мы поженились, что я буду так любить его! Для этого нужно знать друг друга долго, так, как мы, и без всякой влюбленности. Он — человек, которого я вряд ли заслуживаю! (Улыбаясь.) Иногда, когда я не вижу его, он мне кажется Господом Богом — на него можно так же положиться, как на Бога. В прошлом году я десять недель лежала в лихорадке, а потом, когда встала, сразу вспомнила о попугае. Я совсем забыла о нем, но он был жив, муж кормил его десять недель, хотя как он его ненавидит! Он такой во всем…

Пелегрин ест орехи и кивает головой.

Что бы он ни делал, я знаю — он делает ради меня. И это ужасно… Вот теперь, уехав в пургу, он, вероятно, думает, что делает мне услугу, что я хочу остаться с тобой. Добрый! Он не знает, что теперь ты для меня ничего не значишь…

Снова появляется слуга.

Что случилось?

Слуга. Ваша милость…

Эльвира. Он вернулся? Ради Бога!..

Слуга. Ваша милость, я принес новые свечи. (Ставит свечи и уходит.)

Пелегрин. Ты спросила, чего я хочу? (Отходит от окна.) Я сидел в трактире, да, уже с неделю, и случайно узнал, кто живет в этом замке. Случая могло и не быть, я бы мог не узнать этого, и мы бы никогда больше не увиделись на этой земле. Еще сотня шагов — и мы прошли бы мимо друг друга, ты и я, мимо друг друга — и в ночь…

Эльвира молчит.

Завтра я уеду.

Эльвира молчит.

В одной точке пространства и времени, здесь и теперь, сходятся два человека — мне это показалось таким чудом… И только. Я взял гитару, не знаю, чего я хотел, то была музыка…

Эльвира. Ты хотел нанести мне визит, не так ли?

Пелегрин. Ну пусть так, если хочешь.

Эльвира. А зачем? (С издевкой.) Затем, что мы любили друг друга? Когда-то.

Пелегрин. Я тоже думаю, что когда-то мы любили друг друга.

Эльвира. И вот, оказавшись поблизости, ты захотел узнать, сколько от всего этого осталось? Понимаю.

Пелегрин молча смотрит на нее.

Или ты хотел мимоходом удостовериться, знает ли Эльвира, чего ты достиг — без нее? Объездил весь свет! Я в курсе дела, меня ввела в него горничная.

Пелегрин молча смотрит на нее.

Или ты хотел узнать, могу ли я быть счастливой после того, как ты семнадцать лет назад поступил со мной подло?

Пелегрин. Это не так.

Эльвира. Да, я счастлива, Пелегрин. Счастлива. Чего ты хочешь еще? Дать тебе в этом расписку, чтобы ты мог уехать отсюда со спокойной душой?

Пелегрин. Без расписки, то есть без твоего предложения дать расписку, я бы в это поверил.

Эльвира. Когда-то, много лет назад, ты написал мне, кажется, с Явы.

Пелегрин. Из Кореи.

Эльвира. И ты ведь знал, каково мне было держать в руках эту открытку, добродушно-шутливую писанину после стольких лет?

Пелегрин. Если б мы знали, каково адресату получать наши письма, вряд ли мы стали бы писать их, Эльвира! Тут волшебная сила письма — его смелость…

Эльвира. Меня мучил стыд, что когда-то я могла любить человека, написавшего такие каракули. Мне было противно, понимаешь?

Пелегрин. Честно говоря, нет.

Эльвира. Мне было противно. С каждым годом все больше. Мне было противно, что ты такой трус. На том нелепом клочке бумаги ты писал, что желаешь мне хорошего, верного мужа…

Пелегрин. С моей стороны это было серьезно.

Эльвира. Да, чтобы самому сбежать к заблудшим и пропащим, туда, где не гниют, не стареют, не умирают! Вот в чем все дело. Ты не хотел жениться, чтобы моя тоска осталась с тобой. О, то была беспримерная хитрость. Ты желал большего, чем спать с женщиной, ты хотел войти в ее сны!.. А действительную близость, расходующуюся и пустеющую в тысячах привычных поцелуев, повседневность и будни ты оставил другому, доброму, верному мужу, которого ты мне желал… Зачем? Затем, чтоб у меня никогда больше не было любимых, чтоб я была связана супружеской верностью, не было ни одного, кроме того единственного в прошлом, кроме тебя!

Пелегрин улыбается.

Разве не так?

Пелегрин. Признаться, так глубоко я об этом никогда не думал.

Эльвира. Попытайся, и ты доберешься в конце концов до подлости, лицемерия в любви, трусости перед действительной жизнью, для которой у тебя недоставало мужества; его у тебя никогда не было, ни разу — и с другими женщинами тоже, я ведь знаю, что была у тебя не единственной!..

Пелегрин. Эльвира!

Эльвира. Ты будешь это отрицать?

Пелегрин. Что ты была не единственной, Эльвира, — это само собой разумеется.

Эльвира. Понимаю.

Пелегрин. Но ты, быть может, единственная, которая это понимает.

Эльвира. Понимаю, неверность льстит мужчине, это что-то вроде украшения, безделушки — не больше, приключения придают некий блеск, как и лишения, которыми вы так гордитесь… (Не выдержав.) Зачем ты приехал, Пелегрин?! Я ничего не понимаю, ничего! Скажи мне, зачем? Через семнадцать лет! Чего ты хочешь от меня?

Он молчит.

Грызть орехи? Листать книги?

Пелегрин. А почему бы и нет…

Эльвира. А почему бы и нет…

Пелегрип. Я люблю книги, которых не читал.

Эльвира. Ты приехал, чтобы узнать, люблю ли я тебя еще? Страдаю ли? Жду ли?

Пелегрин листает книгу.

Или ты хотел убедиться, что я тебя ненавижу, что я вижу тебя насквозь, что я презираю тебя?

Пелегрин листает книгу.

Зачем ты приехал? Чтобы еще раз повздыхать над прошлым и все простить друг другу, благосклонно и нежно, улыбнуться, пошутить о пролитых слезах, и только — ведь то был лишь эпизод в жизни мужчины, меланхолия воспоминаний выкроит из него еще эпизодик, это, так сказать, проценты с былого блаженства, визит мимоходом, прочувствованный вечер с вином и орехами…

Он листает книгу.

Ты молчишь.

Пелегрин. Ты не великодушна, Эльвира… Тем, что принуждаешь меня говорить. Лгать. Объяснять себя самого! Я приехал за тем-то и тем-то. Как будто я сам это знаю. Ты хочешь услышать от меня слово, чтобы сразу меня обвинить и от меня освободиться… Не знаю, почему ты боишься своего собственного сердца, Эльвира.

Эльвира. Я боюсь?

Пелегрин. Кто может с точностью знать, как все было? Знаешь ли ты или я в этот час нашего ночного бдения полную правду? (Берет другую книгу.) Если б мы помолчали, хотя бы час, вот так, как сидим! И только… Ты взяла бы книгу или вязанье, я бы смотрел иллюстрации, бабочек, эти растения. Melaleuca folia,[1] например… а потом, потом бы уехал.

Эльвира. А потом?

Пелегрин. Навсегда, я хотел сказать.

Эльвира. А потом?

Пелегрин. Потом вокруг нас снова была бы жизнь. (Садится за клавикорды.) В Гонолулу я встретил одного старого капитана, у которого оставалась одна возлюбленная — астрономия. Выше этого для него ничего не было. Мы всегда смеялись над ним, потому что ничто другое его не интересовало. С тех пор как он обнаружил в каюте какую-то толстенную книгу, все остальное стало вдруг пустяком. Вероятно, то была первая книга, которую он читал в своей жизни, и как читал! Он приходил в кабак, где мы танцевали с негритянками, и рассказывал о Млечном Пути так, словно он был создан только вчера… (Берет с тарелки апельсин.) Когда мы садились к нему за столик, он брал такой апельсин. Вот, говорил он, луна. И не терпел улыбок! Вон тот глобус — земля. А это луна. Между ними было семь шагов, я точно помню. А что посредине, спрашивал он, что посредине? Даже не воздух, не свет — ничего! Ничего, кроме ночи, вселенной, смерти, ничего, что бы заслуживало названия, — просто ничего!

Эльвира. Кто это говорил?

Пелегрин. Капитан из Гонолулу… «Предположим, — говорил он, — у меня есть сестра, она осталась в Европе, славная, милая девушка, предположим, она стоит на базаре в Барселоне и в эту минуту держит в руках… ну что бы… арбуз; вот вам одна звезда, арбуз в Барселоне — другая, а что посередине? — говорил он. — Ничего, кроме ночи, вселенной, смерти. Так велико, друзья мои, так велико ничто, так редко встречается жизнь, теплота, разумное бытие, горячий огонек. Так редко то, что есть». (Чистит апельсин.) Я не собираюсь спорить, верно ли все это. Он был большой чудак. Но я бы не мог очистить апельсин, не думая о нем.

Эльвира. Зачем ты рассказал мне все это?

Пелегрин. Так. Мне подумалось… а что если б нам еще раз очистить вдвоем апельсин, Эльвира, может быть, еще раз вокруг нас была бы жизнь…

Эльвира (прислушивается). Кажется, колокольчик?

Ничего не слышно.

Пелегрин. Из того, что ты говорила сегодня ночью, я вынес только, что ты умна.

Эльвира. А женщина не должна быть умной!

Пелегрин. У тебя есть тайны, которые сторожит рассудок; он тебе очень нужен, поэтому он так остр.

Эльвира. Ты приехал выболтать мне мои собственные тайны?

Пелегрин. Какое мне дело до них…

Эльвира. Ах да, ты ведь не хочешь знать, зачем ты приехал!

Пелегрин. Разве так уж невозможно, Эльвира, что я вообще ничего больше не хочу?

Эльвира. И все-таки ты приехал.

Пелегрин. И все-таки я приехал… (Ест апельсин.) В воображении моем все было правильно, даже красиво. Мы не вправе, думал я, судить друг друга. Ты можешь считать меня подлецом — Бог примет меня соответствующим образом, если это так. Я в свою очередь думаю, как сейчас невеликодушна женщина. Бог, если он думает так же, примет в соответствии с этим тебя… Что бы там ни было, думал я, жизнь свела нас, и мы любили друг друга — каждый по-своему, по своему возрасту, по возможностям своего пола. И оба мы еще живы: здесь и теперь, в это мгновение… Почему бы, подумал я, нам не поприветствовать друг друга?

Эльвира. Но зачем мы должны были это сделать?

Пелегрин. Жизнь так коротка.

Эльвира. Ты думал, что можно вновь увезти меня?

Пелегрин. Зачем?

Эльвира. Еще один эпизод в жизни мужчины…

Пелегрин трогает клавиши — как ребенок, который хочет и не умеет играть. В дверях появляется Виола. Она в ночной рубашке.

Ради Бога!.. Детка, зачем ты пришла сюда?

Виола. Я не могу заснуть.

Эльвира. В такое время!

Виола. Мне так страшно, мама…

Эльвира. Но почему?

Виола. Мне снятся такие страшные сны…

Эльвира. Дитя мое!

Виола. В нашем доме смерть, мама. (Смотрит на мать, потом пугается собственных слов, плачет.)

Эльвира (поддерживает ее). Пойдем, Виола, пойдем! Не бойся, ты испугалась во сне. И только. Не плачь. Выпей горячего чаю. Я принесу тебе плед… Килиан! (Уходит.)

Пелегрин (пытается играть). Наступает рассвет.

Виола молчит.

Не нужно бояться, дитя мое, совсем не нужно. В этом нет ничего ужасного, я знаю.

Виола молчит.

Пелегрин. Вы умеете играть? Если б я жил еще раз, я обязательно бы научился. По-моему, это прекрасно.

Виола. О да.

Пелегрин. И рисовать тоже.

Виола. О да, и многое еще…

Пелегрин. Очень многое…

Виола молчит.

Представь себе раковину, каких не бывает на самом деле, о каких можно только мечтать — так она красива. Можно объездить все морские побережья, вскрыть тысячи, сотни тысяч раковин, и ни одна из них не будет такой же красивой, как та, о которой можно только мечтать, ни одна не будет красива так, как ты, — говорил я девушкам, которых любил… Видит Бог, это было серьезно, и девушки мне верили, как верил в это я сам. Но девушки исчезают, становятся женщинами, и женщины в свой черед исчезают тоже — остается лишь раковина, какой не бывает на самом деле, раковина, о которой можно только мечтать…

Звон колокольчиков.

Скажи мне, сколько тебе лет, дитя мое?

Виола. Мне? Семнадцать.

Пелегрин. Семнадцать?

Виола. Почему вы так смотрите на меня?

Звон колокольчиков.

Пелегрин. Это он, я думаю. Это он!

Виола. Кто?

Пелегрин. Барон, ваш отец… Мы знаем друг друга семнадцать лет — ваш отец и я. Тогда он тоже хотел на Гавайские острова, как и сегодня.

Виола. Мой отец?

Пелегрин. Он аристократ.

Виола. А почему он не уехал?

Пелегрин. Потому что его ждала дочь — тогда, как и сегодня… Это он, я думаю. Идите встречать его.

Виола подчиняется, медленно идет к дверям, глядя на Пелегрина. Он тоже смотрит ей вслед, пока она не исчезает в темноте дверного проема.

Или — или; это, кажется, неизбежно. Одному — море, другому — замок; одному — Гавайские острова, другому — ребенок…

Возвращается Эльвира. С ней писарь.

Эльвира. Какое письмо? Дай сюда!

Писарь. Ваша милость…

Эльвира. Это тебя посылали за бароном?

Писарь. Ваша милость простят мой вид. Я прямо с постели, меня будят уже второй раз за ночь…

Эльвира. Что это за письмо?

Писарь. Барон, наш господин, написали его сегодня ночью, велев, чтобы я подал его к завтраку.

Эльвира. К завтраку?

Писарь. А Килиан говорит, можно и теперь, раз ваша милость уже встали…

Эльвира читает письмо.

Кажется, шаги… Ваша милость, барон, вероятно, уже вернулся… (Не получив ответа, уходит.)

Эльвира. Вот оно как!.. Он хочет снова жить, мочь, плакать, смеяться, любить, испытывать трепет в душной ночи, ликовать, пока нас навсегда не засыпало снегом… Почему мы не были честнее? (Она не видит лица Пелегрина, которое неподвижно и бледно, как восковая маска.) О Пелегрин! Не верь тому, что я говорила этой ночью, ни одному слову… Я назвала тебя подлецом, потому что мне казалось подлостью, что ты мне снился в течение семнадцати лет… Теперь я могу сказать, Пелегрин, — ты правильно сделал, что приехал…

В дверях стоит барон.

Почему мы не были честнее?

Барон. Я хотел уехать.

Эльвира. Я знаю.

Барон. Но это невозможно… А ты?

Эльвира. Я ждала тебя. И видела сны…

Барон. Я знаю.

Эльвира. А когда проснулась, то стала искать тебя по всему дому, но тщетно. Здесь я нашла Пелегрина. Я издевалась над ним — ради тебя.

Барон. Ради меня?

Эльвира. Во имя верности. Семнадцать лет я думала, что должна лгать, чтобы сохранить тебе верность — такому, каким я тебя представляла. И вот теперь я прочла твое письмо.

Барон. Уже прочла?

Эльвира. Почему мы не были честнее? Не хватало такой малости. Как бы мы поняли друг друга! Ты на многие годы похоронил свою тоску, как ты пишешь, чтобы она не пугала меня, а я многие годы стыдилась своих снов, ибо знала, что они напугают тебя. Ни один не хотел огорчать другого. Маленькая комедия, которую мы играли долгие-долгие годы, пока не пришел Пелегрин. (Кричит, увидев мертвого.) Пелегрин??

Барон. Теперь я понимаю…

Эльвира. Почему ты улыбаешься?

Барон. Теперь я понимаю, что он мне сказал этой ночью. Он сказал это так легко, я не мог и подумать, что это серьезно.

Эльвира. Пелегрин…

Барон. Он это знал.

Эльвира. Почему ты скрывал от меня все это, друг мой? Не смейся, мы все поступили несправедливо, все. Бог не хотел этого… Мы могли любить друг друга, мы все, теперь я вижу — жизнь совсем не такая, любовь больше, чем я думала, верность — глубже, ей нечего бояться наших снов, нам не нужно хоронить тоску, не нужно лгать… О Пелегрин! Ты меня слышишь? Мы очистим вдвоем апельсин, слышишь, и еще раз вокруг нас будет жизнь… Не улыбайся так!

Барон. Эльвира…

Эльвира. Почему я не услышала этого в твоих словах, почему?

Барон. Не плачь, Эльвира. В том, что он сказал, нет ничего страшного — я не раскаиваюсь ни в чем и ничего не хочу повторять… Он сказал это так легко.

Часть комнаты с Эльвирой и бароном, который ее поддерживает, как когда-то, когда ее оставил Пелегрин, погружается в темноту.

Раздается музыка, Пелегрина окружают фигуры.

Первая. Я принесла первый кофе с Кубы.

Вторая. Я Анатолия, девушка, которой ты ни разу не коснулся.

Третья. Я принесла тебе фрукты — ананасы, персики, инжир, виноград, это урожай следующего, наступающего года.

Четвертая. Я сестра, которая дала тебе кровь в больнице на Мадагаскаре.

Пятая. Я принесла тебе книги — Софокл, Вергилий, Конфуций, Сервантес, Байрон и все, что ты хотел прочитать, — чудесные соты со следами воска на страницах, на которых оседает разум столетий.

Шестая. Я капитан из Гонолулу, который Бог весть почему еще трижды вспомнит о тебе.

Седьмая. Я принесла тебе вино, которое ты пролил.

Восьмая. Я мать, которую ты не видел, Пелегрин, я умерла, дав тебе жизнь.

Девятая. Я смерть.

Пелегрин. Знаю…

Последняя. Я твоя плоть, твой ребенок, Виола, которой суждено все узнать снова и все снова начать.

ОПЯТЬ ОНИ ПОЮТ

Пьеса-реквием

@Перевод А. Карельского

Действующие лица

(в порядке появления на сцене)

Герберт

Карл

Священник

Мария

Учитель

Лизель

Лейтенант

Другой

Радист

Эдуард

Томас

Ефрейтор

Капитан

Бенджамин

Женщина

Привратник

Старик

Дежурный из противовоздушной обороны

Мальчик

Дженни

Сын капитана

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Картина первая

Герберт, офицер, и Карл, солдат.

Герберт. Через час уже будет ночь… Надо выбираться отсюда; задание мы выполнили.

Карл. Да, через час уже будет ночь…

Герберт. Что с тобой?

Карл. Задание мы выполнили…

Герберт. Ты так смотришь, будто самого себя расстрелял!

Карл. Теперь надо выбираться отсюда…

Герберт. Да, вот как только поп закончит и зароет могилу…

Карл. Задание мы выполнили…

Герберт. Ты уже в третий раз это говоришь!

Карл. Весной, когда растает снег, весной я поеду домой на побывку… весной, когда раскроются почки и пригреет солнце, обнажится и эта могила. Мы можем приказать попу: рой могилу, столько-то в длину, столько-то в ширину, да поживей! Мы можем приказать ему: а теперь закапывай ее, да поживей! Мы можем все приказать в этом мире, все — только не траве; мы не можем приказать траве, чтобы все ею поросло, да поживей. Люди увидят могилу — столько-то в длину, столько-то в ширину… весной, когда растает снег, весной, когда я буду сидеть дома и есть мамино печенье.

Герберт. Закури! (Дает ему сигарету.)

Карл. Спасибо… Печенье… Они целый год экономили муку и сахар на это печенье!

Герберт дает ему огня.

Когда я был маленьким, я так любил домашнее печенье… Герберт. Кури и не болтай ерунду; ты устал, Карл.

Карл. Весной я поеду домой на побывку.

Герберт. Нам все можно, только уставать нельзя и голову терять тоже — это нам ни к чему. Карл, понимаешь, ни к чему.

Карл. Через час будет ночь… Мария пишет, что она уже слышала ласточек. Это сейчас-то! И видела бабочек! Сейчас-то! Пишет, что ручьи ждут нас в отпуск, ждут еще под снегом…

«Вновь косынкой голубой

В облаках весна махнула».

Ты знаешь Мёрике?[2]

Герберт. Может, даже лучше, чем ты.

Карл. Я его так люблю.

Герберт.

«Дымом, детством вдруг пахнуло

Над притихшею землей.

А в снегу цветок

Замер в ожиданье.

Арфы звук и робок и далек…

Ты идешь, весна,

То твое дыханье!»

Тишина.

Карл. Герберт, можешь ты мне сказать, зачем мы расстреляли этих людей — двадцать одного человека?

Герберт. Тебе-то что за дело?

Карл. Я же их расстреливал…

Герберт. Это были заложники.

Карл. Они пели. Ты слышал, как они пели?

Герберт. Теперь отпелись.

Карл. Они пели — до последней секунды.

Герберт (всматривается туда, откуда они пришли). Представляю, какую легенду из этого сделает поп! Если мы позволим ему болтать. Если мы оставим его в живых.

Карл. Герберт!

Герберт. Ну что?

Карл. Ты хочешь сказать, что и попа…

Герберт. Он копает так старательно, будто сажает луковицы, и какие редкие луковицы! Весной, Бог даст, из них вырастут тюльпаны!

Карл. Герберт, поп же ни в чем не виноват…

Герберт. А заложников мы спрашивали, виноваты они или нет? Он закапывает их так, будто в самом деле верит в их воскресение; вон, еще камешки выбирает!

Карл. Герберт, поп ни в чем не виноват…

Герберт (снова поворачивается). Ты обратил внимание на эту изумительную фреску? В средней апсиде?

Карл. Какую фреску?

Герберт. Ну, распятие и воскресение, не помнишь, что ли? Стоящая штука, византийской школы, должно быть, века двенадцатого, и как сохранилась… Я сразу вспомнил твоего отца, Карл.

Карл. Почему?

Герберт. Господин учитель — если бы он это увидел, — он бы прямо ахнул. И прочел целую лекцию: все эти фигуры, — помнишь, как он говорил? — они стоят здесь не на фоне случайного ландшафта, который их породил и обусловил; они стоят на фоне вечности, а это значит — в безусловном ореоле духа… И так далее.

Карл. Почему ты говоришь об этом сейчас… именно сейчас?

Герберт. Я все время вспоминаю господина учителя… Что бы я ни увидел, я все время представляю себе, как бы он про это сказал, с его эрудицией. Я имею в виду — все прекрасное. Он же всегда говорил только о прекрасном. Как, кстати, он там себя чувствует?

Появляется священник.

Ну что, папаша?

Священник. Они зарыты.

Герберт. А ты?

Священник. Я зарыл их, как ты приказал.

Герберт. Какой ты исполнительный!

Священник. Да покоятся они с миром.

Герберт. А ты?

Священник. Я не понимаю.

Герберт. Чего ты не понимаешь?

Священник. Зачем Господь вас послал.

Герберт. Ты, значит, думаешь, что нас послал Господь? (Подходит к нему.) Поклянись, что не будешь болтать, когда мы уйдем. Клянись.

Священник. Клянусь.

Герберт. Поклянись, что ты ничего не видел собственными глазами.

Священник. Ты же завязал мне глаза.

Герберт. Клянись!

Священник. Я ничего не видел. Клянусь.

Герберт. И ничего не слышал!

Священник. Они пели.

Герберт. Поклянись, что ты ничего не слышал, иначе мы и тебя пристрелим.

Священник. Меня?

Герберт. Считаю до десяти. Понял?

Священник. Меня?

Герберт. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Священник. Клянусь.

Герберт (отпускает священника, тот уходит). Тьфу! Тьфу ты… твою мать! Господи, ну какая мразь!

Карл. Если бы он не встретил нас, Герберт, он не стал бы мразью; это ты сделал его мразью…

Герберт. Они просто боятся, они все нас просто боятся!

Карл. Это оттого, что у нас такая власть.

Герберт. А величие духа, которое, как говорят, сильнее нашей власти, — где он, этот дух? Чего же ищем, как не его? Где он, этот Бог, которого они малюют на всех стенах, твердят о нем веками? Я его не слышу.

Карл. Час назад они пели…

Герберт. Это все от страха! Все они боятся нашей власти; они дают нам под видом клятв лжесвидетельства и еще удивляются, что Господь нас не карает! Мы обратились к орудию власти, к последней инстанции силы, чтобы познать величие духа. Попробуй докажи мне, что они говорят правду: я в них стреляю — покажи мне хоть одного воскресшего! Я расстреливал их сотнями, но воскресших не видел.

Карл. Просто мы стали убийцами…

Герберт. Мы обратились к орудию власти, к последней инстанции силы, чтобы познать величие духа, истинное величие духа; но лукавый прав — нет его, этого величия духа! Мы всего лишь прибрали к рукам мир, а нужен ли он нам — не знаю; ничто не стоит на пути нашей власти — вот что самое ужасное. (Поворачивается.) Попа надо пристрелить.

Карл. Почему?

Герберт. Потому что я приказываю. Я сказал ему: вырой могилу для этих людей. Он это сделал. Я сказал ему: теперь зарой ее. Он это сделал. Я сказал ему: клянись Господом Богом, что ты ничего не слышал. Он поклялся. Теперь я говорю: попа надо пристрелить…

Карл. Не понимаю.

Герберт. И сделаешь это ты — ты, хоть ты и не понимаешь.

Карл. Я?

Герберт. Я тебе приказываю.

Карл. Герберт…

Герберт. Чтобы через пять минут он был пристрелен.

Карл стоит неподвижно, молча.

Мы не можем верить его клятве. Он клянется Господом Богом, которого нет; иначе он не мог бы совершить клятвопреступление и уйти своей дорогой. Он будет мстить нам за собственную трусость, как только уйдет от дул наших пистолетов, уж будь уверен! Он нас боится, а именно страх больше всего жаждет мести. Так вот — чтобы через пять минут он был пристрелен.

Карл. А если я скажу, что не буду этого делать?

Герберт. Ты знаешь, что тогда будет.

Карл. Знаю.

Герберт. Ты ведь не первый, Карл.

Карл. Знаю.

Герберт. Я поставлю тебя самого к стенке, если будет нужно, — тут же, на месте; уж можешь мне поверить, Карл. Мы же всегда делали то, что говорили; в наше время это не каждый о себе может сказать. На нас можно положиться.

Карл. Да, я тебя знаю.

Герберт. Так подумай.

Карл. А если я при этом запою?

Герберт. Даю тебе пять минут.

Карл. А если я при этом запою?

Герберт. Потом уже будет поздно рассуждать. Даю тебе пять минут. (Уходит.)

Карл. Опять они поют…

Входит священник и ждет. Слышно пение.

Священник. Он велел мне подойти к тебе.

Карл. Что тебе нужно?

Священник. Он велел мне подойти к тебе.

Карл. Скажи мне только одно…

Священник. Что?

Карл. Или нет… Ты совершил клятвопреступление. Почему ты совершил клятвопреступление? Ты предал своего Бога, образ которого носишь на груди. Вот ты сказал, что двадцать лет — двадцать лет жил в этом монастыре, молился, служил Господу…

Священник. Служил.

Карл. И не успел прокричать петух! Ведь так, кажется, у вас говорится? «Прежде нежели пропоет петух…» Почему ты это сделал?

Священник. Думай лучше о своих собственных грехах.

Карл. Через час будет ночь… скажи мне только одно: если я все время буду идти в этом направлении — лесами, лугами, все время, — если я переплыву реки, все время, — если я побреду по болотам, все время, пока будет ночь, все время, все время, — куда я приду?

Священник молчит.

Говори же! Куда я приду? Говори! Это спасет тебе жизнь! Священник молчит.

Я пошел. Можешь выдать меня! Я ухожу к матери. Так и скажи им: он ушел к своей матери. (Уходит.)

Священник. Мое место здесь. Я не предам тебя. Меня твой побег не спасет и тебя тоже. Какой бы дорогой ты ни пошел по земле — она приведет тебя сюда.

Картина вторая

Мария с младенцем.

Мария.

Прилети, жучок, ко мне,

А наш папа на войне,

Наш малышка будет цел,

Только домик наш сгорел…

Весной, когда растает снег, весной приедет Карл. Это твой отец. Ты его еще не видел. Поэтому я так говорю, маленький мой. Он хороший папочка, ласковый, он посадит тебя на коленки — гоп, гоп, гоп! И глаза у него, как у тебя, маленький мой, — чистые и голубые, как два родничка. И он так смеется, твой отец! Он посадит тебя на плечи, разбойник ты этакий, а ты ухватишь его за вихор и — гоп, гоп!

Прилети, жучок, ко мне,

А наш папа на войне,

Наш малышка будет цел,

Только домик наш сгорел…

О Господи, что бы там ни было, а весна рано или поздно придет. Земле столько тысяч лет, и ни разу весна не забывала ее, что бы люди ни делали… С деревьев каплет — это тает снег, потому что солнце согревает землю. Оно светит не везде: за лесами еще длинные тени, там прохладно и влажно, под ногами прелая листва прошлых октябрей… Но небо — между стволами повсюду небо — море синевы; стоишь на ветру, и солнце запутывается в волосах, как расплавленное серебро; темные пашни жаждут света, люди удобряют их навозом, от лошадей идет пар, и уже журчат ручьи… Весной, когда растает снег, весной приедет Карл; и опять будут вечера у распахнутых окон, мы будем слушать птичий гомон и будем чувствовать воздух, и тревогу набухших почек, и даль полей… Маленький мой, как прекрасна земля, как прекрасно жить на земле!

Входит учитель.

Кажется, заснул.

Учитель. Я был там.

Мария. Ну как?

Учитель. Их все еще не нашли.

Мария. Весной, когда приедет Карл, что он скажет, не найдя своей матери?

Учитель. Да…

Мария. Весной, когда приедет Карл…

Учитель. Я еще раз говорил с ними…

Мария. С кем?

Учитель. Ну с этими пленными… Вообще-то с ними нельзя говорить…

Мария. И что они сказали?

Учитель. Один из них говорит, что его раз тоже засыпало… Говорит, он пролежал там двадцать часов. В самом начале войны.

Мария. И что?

Учитель. И все. Они уже перестали.

Мария. Они больше не копают?

Учитель. Прошло уже пятьдесят часов. Они больше не копают. Их вроде бы перебрасывают на другой участок — там засыпанные, может быть, еще живы…

Мария. Они больше не копают…

Учитель. Потому я и вернулся. Я простоял там пятьдесят часов. Я уже давно потерял всякую надежду на то, что мать еще жива. Руины спрессовались, смерзлись, их надо взрывать, такие они твердые. Я уже давно потерял всякую надежду, видит Бог… И они перестали копать; а я опять думаю: а вдруг наша мать все-таки еще жива?

Мария. Мамочка! (Разражается рыданиями.? Зачем все это? Объясни мне! Что им сделала наша мамочка? Такой человек… Объясни мне.

Учитель. Да…

Мария. Зачем все это?

Учитель. Они просто дьяволы.

Мария. Господи, ну чего, чего они от нас хотят?

Учитель. Они просто дьяволы… Они не могут простить нам того, что мы выше их. В этом все дело. Они не могут нам простить, что мы хотим изменить мир, что мы можем сделать его лучше. Они просто дьяволы…

Мария (прислушивается). Кто-то стучал?

Учитель. Кто бы это мог быть?

Мария. Не знаю.

Учитель. Меня нет дома.

Мария. А если это Карл?

Учитель. Тебе это всякий раз кажется, когда стучат, — вот уже год…

Мария. Я посмотрю, кто там. (Уходит.)

Учитель. Они просто дьяволы. Дьяволы… Хотел бы я посмотреть на них, хоть раз — глаза в глаза!

Входят Мария и Лизель с цветочным горшком.

Мария. Это Лизель…

Лизель. Господин учитель…

Мария. Она принесла тебе цветочный горшок…

Лизель. Я узнала, что ваша жена…

Учитель. Как знать, Лизель, может, в эту минуту она еще жива?

Лизель. Здесь вообще-то не цветы, господин учитель. Какие же сейчас цветы! Там луковица; весной, Бог даст, из нее вырастет тюльпан.

Мария. Спасибо, Лизель. (Ставит горшок на стол.)

Лизель. А те времена вернутся, господин учитель?

Учитель. Какие времена?

Лизель. Вы водили нас по старому городу, показывали замки и галереи, объясняли всякие картины. Вы так умели рассказывать про какую-нибудь знаменитую картину, что уж никогда не забудешь! Вы открыли нам глаза на прекрасное, — ну, знаете, на возвышенное и вообще.

Учитель. Что слышно о Герберте?

Лизель. Брат на фронте. Он пишет, что сейчас они как раз расположились в одном монастыре — там такие средневековые фрески, пишет, что господин учитель удивился бы, если б их увидел.

Учитель. Герберт был моим лучшим учеником.

Лизель. Вы всегда так говорите.

Учитель. Герберт был моим лучшим учеником, таких у меня больше не было. А как хорошо он играл на виолончели… Одно время мы много с ним играли вместе, с твоим братом, каждую неделю…

Лизель. Я помню. (Вдруг, Марии.) Ты знаешь, что Карл в городе?

Мария. Карл?

Лизель. Я уверена, что это был он, уверена.

Мария. Карл?

Учитель. Мой сын?

Мария. Где? Когда? Этого не может быть.

Лизель. Вчера вечером иду я за углом — как раз где засыпало вашу матушку, — и мы прямо наткнулись друг на друга. Темно было. Он говорит: «Простите!»

Мария. Наш Карл?

Лизель. И голос был его, я уверена, иначе бы я вообще его не узнала. Я говорю: «Карл?» А он сразу исчез.

Учитель. Не обольщайся надеждами, Мария. Это ошибка. Карл на фронте, за много километров отсюда.

Лизель. А у вас он разве не был?

Мария. Он написал — весной, он приедет весной… Учитель. Не будем больше об этом говорить!

Лизель. Разве вы не рады, что Карл в городе?

Мария. Ах, Карл…

Учитель. Ну вот, видишь, теперь она в слезы…

Мария. У нас ведь ребенок, а он его еще даже не видел. Все говорил, что приедет осенью, а осенью началось новое наступление.

Лизель. Может, я и вправду обозналась.

Учитель. Мы уже так долго надеялись, так долго и слепо верили. Ах, Лизель, лучше бы ты ничего не говорила.

Лизель. Я сама испугалась. Только потом сообразила: он же не узнал меня в темноте; ну, я тогда побежала за ним и закричала: «Карл!»

Мария. Ты еще раз его видела?

Лизель. Я сначала так подумала, а когда догнала его, вижу, что это другой…

Учитель. Ну вот видишь!

Лизель. Я и сама подумала, что обозналась. И успокоилась. Пошла назад, а за углом опять его увидела — того же, который перед этим чуть не налетел на меня. Я говорю: «Карл, ты меня не узнаешь?»

Мария. А он?

Лизель. Я его за рукав ухватила, понимаешь? «Карл! — говорю, — Карл!» А сама держу его. «Я же тебя узнала, Карл, что с тобой?»

Мария. Так это был он?

Лизель. Я видела его вот так, как тебя сейчас, вчера вечером…

Учитель. Этого не может быть.

Мария. Вчера вечером?

Учитель. Этого не может быть; иначе бы он к нам пришел, наш Карл, не станет же он бродить по улицам как привидение.

Лизель. А он и говорит: «Карл? — и останавливается. — Меня зовут не Карл, ты обозналась, красотка, попытай счастья с кем-нибудь другим». — И так ударил меня по руке, что я сразу его отпустила…

Вдали начинает выть сирена.

Мария. Опять они летят!

Учитель. Пошли в укрытие.

Мария. Опять они летят, а малыш только-только заснул…

Учитель. Они просто дьяволы! Просто дьяволы?

Лизель. Может, я и вправду обозналась…

Учитель (гасит свет в комнате). Они просто дьяволы! Хотел бы я хоть раз взглянуть на них — глаза в глаза…

Картина третья

Семеро молодых летчиков ждут вылета в бой; из громкоговорителя раздается бодрая танцевальная музыка; летчики сидят в современных металлических креслах, читают, курят, играют в шахматы, пишут письма.

Лейтенант. Шах!

Другой. По-моему, сегодня до нас очередь так и не дойдет. Уже начало девятого.

Лейтенант. Я сказал: шах!

Другой. Мой милый, я это предвидел. Я теряю на этом пешку, а ты ферзя.

Лейтенант. То есть, как это?

Другой. Ходи. (Берет сигарету.) Я в самом деле уже не верю, что сегодня до нас дойдет очередь… Между прочим, на улице дождь льет как из ведра. (Закуривает.) Ты бывал в Кёльне, когда он был еще цел?

Лейтенант. Нет.

Другой. Я тоже.

Лейтенант. Мой прадедушка покинул Европу, потому что устал от нее. У меня такое же чувство, хотя я еще не ступал на ее почву. Шах!

Из громкоговорителя вместо танцевальной музыки раздается вдруг хорал из «Страстей по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха.

Радист. Выключи!

Эдуард. Почему?

Радист. Я говорю — выключи!

Музыка становится тише.

Не выношу такую музыку.

Эдуард. Я просто ищу, что есть в эфире. А вообще эта музыка не так уж и плоха.

Радист. Дело не в этом.

Эдуард. А в чем же?

Радист. Не мешай мне писать письма! Я не хочу уходить из жизни, пока эта сука не узнала, что я о ней думаю… Ты ведь сам говоришь, что вообще музыка эта не так уж плоха. Вообще! И я так считаю.

Эдуард. Ну вот.

Радист. Но дело не в этом!

Эдуард. А в чем же? В том, что это немецкая музыка? Музыка — это лучшее, что у них есть.

Радист продолжает молча писать свое письмо.

Я не выключу, пока ты не скажешь причину.

Радист. С… я хотел на всю эту красоту.

Эдуард. Хорошая причина.

Радист. Мир вовсе не прекрасен. Такая музыка убеждает нас в том, чего на самом деле нет. Понимаешь? Это иллюзия.

Эдуард. Может быть…

Радист. Мир вовсе не прекрасен.

Эдуард. Но музыка прекрасна. Я хочу сказать: существует красота иллюзии, как ты это называешь. Что ты выиграешь от того, что мы и это сотрем с лица земли? Ведь это, в конце концов, единственное, чего наши бомбы не могут уничтожить.

Радист. Это — да, и твои глупые остроты.

Эдуард. Я не острю, дружище.

Радист. А что же?

Эдуард. Я верю в иллюзию. То, чего никогда не бывает, чего нельзя ухватить руками и нельзя разрушить руками, то, что существует только как мечта, как стремление, как цель, стоящая над всем существующим; это тоже имеет власть над людьми.

Радист. Ты это серьезно?

Эдуард. Да приидет царствие Его! Нет ничего реальнее этой иллюзии. Она возводила соборы, она разрушала соборы, тысячелетия пели, страдали, убивали за это царство, которое никогда не придет, и все-таки оно-то и составляет всю человеческую историю! Нет ничего реальней на земле, чем эта иллюзия.

В разговор включается третий летчик, который рисовал до этого на коробке из-под сигарет.

Томас. Я тоже так думаю.

Радист. Что?

Томас. У всякой войны есть своя цель. И у этой тоже. Иначе все было бы безумием, преступлением — все, что мы делаем. Цель этой войны — чтобы мир стал лучше, прежде всего для нас, для рабочих людей. Прежде всего для рабочих людей.

Неловкая пауза из-за возникшего недоразумения.

Радист. Я знал одного парня, он все играл такую музыку — здорово играл. Это было перед войной, когда мы с ним еще не были врагами. Мы даже считали, что мы друзья! Он умел так говорить об этой музыке, что просто диву даешься — так умно, так благородно, так душевно, понимаешь, душевно! И все-таки это тот же самый человек, который сотнями расстреливает заложников, убивает женщин и детей, — тот же самый, что играет на виолончели, — душевно, ты понял, душевно! (Запечатывает конверт, встает.) Его звали Герберт.

Эдуард. И что ты хочешь этим сказать?

Радист. Ты не потерял ни матери, ни отца, ни сестренки. Ты молчи! Ты не видел этого собственными глазами — они просто дьяволы! Просто дьяволы…

Входит ефрейтор.

Капитан. Что там?

Ефрейтор. Вылетаем…

Капитан. Когда?

Ефрейтор. В восемь пятьдесят.

Капитан. Спасибо. (Встает и не спеша выбивает трубку.) Все слышали?

Пауза.

Другой. Он сказал — в восемь пятьдесят?

Лейтенант. Тогда мы еще вполне успеем. Твой ход.

Другой. Третий раз за неделю!

Лейтенант. Играй давай!

Другой. Вчера мне приснился жуткий сон… Скворечня наша загорелась, мы начали выскакивать — один, два, три, четыре, пять; мне уже и раньше это снилось: как будто парашют целую вечность не может приземлиться, а потом, в конце концов, я вдруг опускаюсь в своем городе — каждый раз; а город, как в воскресенье, — такой, знаешь, немного пустынный, скучный, чужой, как будто ты вернулся в него через много столетий; знакомые улицы, площади — все вдруг превратилось в какой-то луг, на нем пасутся козы, но кафе открыто со всех сторон, как руина; там сидят твои друзья, читают газеты, а на мраморном столике — мох, сплошной мох, и никто тебя не знает, нет никаких общих воспоминаний, общего языка — ничего… Жуткий сон!

Лейтенант. Ходи.

Капитан (надевает куртку). Бенджамин!

Бенджамин. Да, капитан?

Капитан. Ты не против, если мы будем называть тебя просто Бенджамин? Ты из нас самый молодой, Бенджамин… Можешь не вставать.

Бенджамин. Я не моложе многих других.

Капитан. Ты быстро привыкнешь, вот увидишь.

Бенджамин. К чему?

Капитан. Здесь такие же будни, как и всюду. Вот наш лейтенант — когда нет девочек, сидит все время за шахматами и все время проигрывает. Томас — это вон тот, за ним — рисует дом, который после войны получит каждый рабочий. Устраиваемся как можем… Ты в первый раз сегодня вылетаешь?

Бенджамин. Да.

Капитан. Я это все говорю не в утешение тебе — про будни. Человек привыкает ко всему. Я здесь старше всех, уже можно сказать — старик, потому что я здесь пятый год. До войны я участвовал в деле своего отца — мы торговали шерстью. Тоже было чертовски нудное занятие.

Бенджамин. Я не боюсь.

Капитан. Не боишься?

Бенджамин. Вам, конечно, смешно…

Капитан. И это ты со временем поймешь, Бенджамин, — есть вещи, о которых мы никогда не говорим. Табу! Боится человек или не боится — кто об этом спрашивает?

Бенджамин. Я не хотел сказать, что я храбрый. Я даже думаю, что я вовсе не храбрый. Но я и не боюсь. Я себя вообще еще не знаю.

Капитан. Послушай, сколько тебе лет?

Бенджамин. Двадцать. То есть двадцать с половиной.

Капитан. Напиши своей девушке, что капитан передает ей привет. В двадцать лет мы тоже не скучали…

Бенджамин. Я не пишу никакой девушке.

Капитан. Почему?

Бенджамин. Потому что у меня никакой нет.

Капитан. Тоже мне мужчина!

Бенджамин. После школы сразу началась война…

Капитан. Я смотрел, как ты писал — целых два часа, Бенджамин, так пишут только девушке — очень хорошей и очень славной девушке.

Бенджамин. Я писал не письмо.

Капитан. Постой-постой, уж не поэт ли ты?

Бенджамин. Я хотел бы им стать, капитан, если война не сожрет нас.

Капитана зовут из-за сцены.

Капитан. Иду, иду! (Уходит.)

Лейтенант. Я не сдамся.

Другой. Так мы не успеем. Все равно ты проиграл.

Лейтенант. А это мы еще посмотрим.

Другой. Тебе уже ничто не поможет.

Лейтенант. Давай оставим все как есть, а завтра доиграем. Ход мой.

Надевают куртки.

Радист. А все остальное — все, что было? Я тоже не хотел этому верить, приятель, — это намного удобнее, я знаю! Я тоже не хотел этому верить: люди, подвешенные за челюсть на крюк, детские башмачки с отрубленными ногами…

Эдуард. Перестань!

Радист. Я тоже не хотел этому верить. И все-таки это было, приятель, было: тысячи, сотни тысяч — задушенных газом, как саранча, обуглившихся, уничтоженных…

Эдуард. Перестань, слышишь?

Радист. Мир не прекрасен.

Эдуард. А ты думаешь, мы сегодня ночью сделаем его лучше?

Радист. А что нам делать? Я тебя спрашиваю. Дать себя перебить?

Эдуард. Наши бомбы не сделают его лучше — и нас тоже.

Радист. Так попытайся сделать это своей музыкой! Попытайся…

Эдуард. Я пытаюсь думать, вот и все!

Радист. Мы не можем иначе!

Эдуард. Возможно. В этом-то и вся чертовщина…

Пауза.

Радист. Когда еще были живы моя мать, мой отец, сестренка… Господи, я думал точно так же, как и ты. Есть одно-единственное право на земле — право для всех. Есть одна-единственная свобода, достойная этого названия, — свобода для всех. Есть один-единственный мир — мир для всех…

Эдуард. А теперь?

Радист. Я казался себе таким мудрым!

Эдуард. А теперь — теперь ты все потерял, и твою мудрость тоже?

Радист. Это не мудрость, Эдуард. То, что не выдерживает проверки жизнью, — это не мудрость! Это — иллюзия, мечтание, красивые слова.

Эдуард. Мы же сами дали их миру, красивые слова: мы говорили о праве, а сами несем насилие, мы говорили о мире, а сами порождаем ненависть, ненависть…

Радист. Ты не потерял ни матери, ни отца, ни сестренки… Ты не видел этого собственными глазами: моего отца они расстреляли перед дверью дома, он даже не успел спросить, что случилось… Мою сестренку они загнали в церковь вместе со всей деревней — с женщинами, девушками, грудными детьми, — а потом церковь подожгли — из огнеметов… Ты не видел этого собственными глазами. О, как я завидую таким, как ты.

Эдуард молчит.

Господи, я ведь тоже пытаюсь думать, не проходит и дня… За все это, думаю я, наступит, должна наступить кара.

Эдуард. Кара?

Радист. Кара эта не от нас…

Эдуард. А от кого же?

Радист. Нельзя издеваться над людьми и думать, что того, кто издевается, это не коснется — не коснется твоей матери, твоих детей… Кара эта не от нас… Их ложь, их высокомерие, их безумие — какое бы нам было до всего до этого дело, если б мы не стали их жертвами? Я знаю, есть много прекрасных занятий — играть на скрипке, читать книги, скакать на лошадях, растить детей…

Эдуард. Может быть, это было бы и лучше.

Радист. Нельзя жить в мире с дьяволом, если ты живешь с ним на одной планете. Остается только одно: быть сильнее дьявола!

Эдуард. Ты хочешь сказать — подавлять, целые пароды…

Радист. Я хочу сказать — стирать, стирать с лица земли…

Эдуард. Стирать с лица земли?

Радист (уже готов к вылету). Другого выхода нет.

Эдуард (еще возится). Я не верю в силу, никогда не поверю, даже если в один прекрасный день она окажется в наших руках. Нет силы, способной стереть дьявола с лица земли…

Радист. Почему же?

Эдуард. Везде, где есть сила, — там остается и дьявол…

Радист. Не говори! Проспись от своих мечтаний. Ты не видел этого собственными глазами — они просто дьяволы!..

Возвращается капитан с картой в руке.

Капитан. Господа!

Летчики строятся.

Задание у нас нелегкое. Наша задача заключается в следующем…

Бенджамин (остается в стороне). Странные мысли лезут в голову: может быть, мы катимся в пропасть, внезапно, и совсем не замечаем, что это — смерть. Мы совсем не подозреваем, где мы находимся. Вот в эту же секунду умирает девушка — мы с ней там познакомимся. Может быть, мы-то ее и убили. И это будет жизнь, которую мы могли бы прожить вместе. Это будет раскаяние, которое всех нас объединит… Вот что это будет.

Капитан. Бенджамин!

Бенджамин встает в строй.

Наша задача заключается в следующем…

Картина четвертая

Карл и его отец, учитель.

Карл. Мама погибла…

Учитель. Ты все еще не можешь в это поверить, Карл.

Карл. Мама погибла…

Учитель. Да, так вот, сынок. Она так радовалась, что ты приедешь. Все твердила: весной, весной приедет Карл…

Карл. Не будем больше говорить об этом.

Учитель. Ее засыпало, и найти никак не могут.

Карл. Что же дальше?

Учитель. Ты говоришь — что же дальше?

Карл. Весной, когда растает снег, весной я приеду на побывку. Сколько еще погибнет матерей — до весны, когда начнет таять снег…

Учитель. Ты не в себе. Что с тобой?

Карл. А где Мария?

Учитель. Мария жива.

Карл. Скажи мне правду!

Учитель. Мария жива, она наверху в комнате.

Карл. Мария жива…

Учитель. И с малышом вашим все в порядке.

Карл. Мария наверху в комнате…

Учитель. Мы все тебе написали, Карл; в их дом попала бомба; к счастью, Марии в это время там не было. Теперь она живет у нас вместе с ребенком.

Карл. Вот как бывает.

Учитель. Да.

Карл. Мама погибла, и я так ее и не увидел, а Мария наверху в комнате ждет, когда я приеду, ждет, когда растает снег, и Марию я тоже больше не увижу…

Учитель. Карл! О чем ты говоришь? Карл!

Карл. Да, вот как оно бывает.

Учитель. Господи…

Карл. Оставь его.

Учитель. Господи, что случилось? Карл! Я иду в подвал и вижу своего сына, который там прячется. Как ты сюда попал? Я уже третий раз тебя спрашиваю: как ты сюда попал?

Карл. Пешком.

Учитель. Почему ты прячешься внизу, Карл, если ты приехал на побывку и Мария ждет тебя, мы все ждем…

Карл. Я не на побывке.

Учитель. А как же ты оказался здесь?

Карл. Не понимаешь?

Учитель непонимающе смотрит на него.

Я ушел.

Учитель. Карл!

Карл. Я ушел… пешком…

Учитель. Да ты понимаешь, что это значит?

Карл. Даже лучше, чем ты…

Короткая пауза, Карл закуривает.

Учитель. Если сейчас начнется тревога и люди придут в подвал, они тебя увидят… Они же тебя знают. Ты понимаешь, что это значит?

Карл. Почему бы нам с ними наконец не познакомиться?

Учитель. Ты понимаешь, что ты делаешь?

Карл. Я понимаю, что я сделал, и понимаю потому, что это сделал я, неделю назад, я, Карл, твой единственный сын, я, у которого была жена, был ребенок, была мать, которую в это время засыпало. Ну и что? Они были не первые…

Учитель. Карл, ты должен сейчас же вернуться!

Карл. Ни за что!

Учитель. Прежде чем тебя увидят люди, Карл! Ты скажешь, что ты заблудился, потерял дорогу, что ты…

Карл. Замолчи.

Учитель. Я заклинаю тебя, Карл, я тебя умоляю, я, твой отец, слышишь? Ты потерял голову, сынок, возьми себя в руки; это единственное, что может тебя спасти, тебя и нас — Марию и твоего отца, — ты должен сейчас же вернуться!

Карл молча смотрит на него.

Ты меня слышишь?

Карл. Ты стрелял когда-нибудь в женщин и детей?

Учитель. Ты должен сейчас же вернуться!

Карл. Это очень просто: они как бы подламываются — даже как-то медленно — и падают набок, чаще всего, а некоторые падают вперед. Что дальше? Ты стрелял когда-нибудь в женщин и детей, чтобы они в это время пели? Пели! (Начинает петь песню заложников, которая заполняет подвал гулким, громким эхом.)

Учитель. Тебя услышат! Если кто-нибудь войдет и увидит тебя, мы пропали!

Карл. Я знаю.

Учитель. Ты пришел, чтобы всех нас погубить?

Карл. Мы пропали, отец, даже если нас никто не увидит. Будь уверен.

Учитель. Карл, послушай…

Карл. Это единственное, в чем мы можем быть уверены.

Учитель. Я понимаю тебя…

Карл. Это невозможно, ты этого не делал!

Учитель. Карл, ты делал это по приказу! Слышишь: мы в этом не виноваты…

Карл. Ты все еще в это веришь?

Учитель. Карл! Карл!

Карл. Только, пожалуйста, без пафоса.

Учитель. Две минуты, Карл! Соберись с мыслями и выслушай меня, а там поступай как знаешь… (Садится к сыну.)

Карл. Я знаю наперед все, что ты можешь мне сказать.

Учитель. Мне тоже, Карл, мне тоже приказывали делать вещи, которые я по собственной воле никогда бы не сделал, которые я никогда не взял бы на свою совесть; началось все с мелочей, с второстепенных вещей, ты же знаешь. А почему я это делал?

Карл. Где не хватает мужества, причин всегда хватит.

Учитель. Я делал это ради вас — ради твоей матери, ради тебя! Я стоял тогда перед выбором: стать учителем или нищим — лишиться хлеба, работы, средств. Тебе смешно!

Карл. Мне не смешно…

Учитель. Это же был кошмар — тогда, — страшный кошмар, но кое-что было в этом и хорошего, и я сказал: да, ради вас, ради твоей матери…

Карл. Маму засыпало…

Учитель…ради тебя, Карл! Я не хотел, чтобы ты потом за все расплачивался, я не хотел губить твою молодость…

Карл. Она уже погублена.

Учитель. Я сказал: да. А позже речь шла уже не о работе и хлебе, а о том, есть ли у человека родина на земле или нет, и я еще раз сказал: да, потому что не хотел лишать тебя родины. Ты понимаешь?

Карл. Продолжай.

Учитель. Я всегда — раз уж так случилось, — я всегда только хотел как лучше, Карл…

Карл. Скажем: как удобнее.

Учитель. Я думал о вас. Ведь ты теперь тоже знаешь, что это значит — иметь жену, ребенка…

Карл. Продолжай.

Учитель. Потом уже речь шла не о родине или чужбине, понимаешь? Потом уже надо было просто спасать свою голову, и я сказал: да, Карл! Это тоже дело совести: нельзя губить свою жену ради личных убеждений — жену, ребенка…

Карл. Да, уж лучше губить других! (Снова встает.) Ты когда-нибудь стрелял в женщин и детей?

Учитель. Я тебе уже сказал: ты делал это по приказу!

Карл. А кто приказывал?

Учитель. Это не твоя вина, Карл. Что бы нам ни приказывали, это не наша вина…

Карл. В этом-то все и дело!

Учитель. Ты опять смеешься?

Карл. Каждое твое слово — это обвинение нам. Нельзя, нельзя оправдывать себя повиновением, — даже если оно остается последней нашей добродетелью, оно не освобождает нас от ответственности. В этом-то все и дело! Ничто, ничто не освобождает нас от ответственности, она возложена на нас, на каждого из нас — каждому свое. Нельзя передать свою ответственность на сохранение другому. Ни на кого нельзя переложить бремя личной свободы — а именно так мы и пытались сделать, и именно в этом наша вина.

Тишина.

Пути назад нет, отец, поверь мне.

Слышен отдаленный вой сирен.

Учитель. Это тревога!

Карл. Опять тревога.

Учитель. Вот сейчас придут люди… Карл… Неужели я все это брал на себя для того, чтобы в конце концов все оказалось напрасным?

Карл. Я не вижу выхода, отец, для всех нас; это — наша вина.

Учитель. Вернись назад… Каждую секунду сюда могут прийти люди… и Мария не должна тебя видеть, она тебя не отпустит, и мы все погибнем.

Карл. Мария!

Учитель. Карл, я прошу тебя — речь идет о нашей жизни.

Карл. Вот она спускается по лестнице… Мария… сынишка, которого я еще не видел… вот они спускаются по лестнице. (Хватает отца за руку.) Ты не бросай их! (Исчезает.)

Подвал наполняется людьми.

Лизель. Да вот он… Мария, учитель уже здесь. Иди же.

Женщина. Это уже в третий раз сегодня, в третий раз.

Привратник. Да замолчите же!

Женщина. Нет, я просто так сказала: это в третий раз.

Привратник. Мы и без вас это знаем.

Женщина. Господи, каждую ночь и чуть ли не каждый день сидишь в подвале, и даже слова сказать нельзя; чего вы собственно, хотите, и кто вы такой вообще?

Привратник. Я отвечаю за противовоздушную оборону.

Женщина. Я тоже человек…

Чей-то голос. Все мы здесь, милая, люди…

Женщина. Может, мне уж и пожаловаться нельзя, уж и ничего нельзя? Хотела бы я знать, зачем мы вообще ведем эту войну…

Чей-то голос. Читайте газеты!

Женщина. Зачем?

Чей-то голос. Читайте газеты!

Женщина. Если уж и пожаловаться нельзя и говорить нельзя, ничего нельзя — ни света, ничего, — тогда почему бы нам не остаться наверху, чтобы нас убили? И даже этого нельзя…

Привратник. Не должно быть никакой паники. Это моя обязанность, этому меня обучали, и я за это ответственный…

Женщина. А я все равно скажу: сейчас начнется!

Привратник. Что?

Женщина. Третий налет!

Разрывы бомб вдали.

Привратник. Господи, пронесло, Господи, опять не наш квартал…

Учитель. Мария, не плачь…

Лизель. Она все время боится, что ребеночек умрет. Он же просто спит.

Учитель. В самом деле, ну что ты? Все кончилось, на этот раз все кончилось.

Лизель. А как он чудесно спит. Ничего не слышит. Посмотрите, посмотрите, как он шевелит пальчиками! Ах ты, разбойник маленький! Посмотрите, как он дышит!

Мария. Да-да!

Лизель. Ах ты, козявочка моя!.. Он в самом деле дышит.

Женщина. И сколько же ему?

Мария. Год… скоро год…

Женщина. Он уже ничего не будет знать об этой войне, когда вырастет. Подумать только! Ну разве что где наш город был — это он увидит. Но сам уже ничего не вспомнит — это уже много, очень много. Там, где никто ничего сам не сможет вспомнить об этой войне, — только там снова начнется жизнь.

Чей-то голос. Или новая война.

Женщина. Почему?

Чей-то голос. Потому что никто ничего сам не будет помнить об этой.

Женщина (прислушивается). Слышите? «Скорая помощь» едет…

Привратник. Да замолчите вы, черт побери!

Женщина. Что, этого тоже нельзя говорить?

Привратник. Если вы сейчас же не заткнете свою глупую глотку…

Женщина. Ну, что тогда?

Привратник. Я должен буду вас арестовать, вы понимаете, должен! Если я этого не сделаю, другие на меня донесут. Нельзя же думать только о себе, черт побери! У меня тоже есть жена…

Все время слышен неясный шум.

Мария. Только бы пришла весна… Только бы пришла весна!

Учитель. Придет, придет весна.

Мария. Весной вернется Карл и не нужно будет оставаться в городе. Мы уйдем в лес, это очень даже возможно, даже в дождь в лесу можно жить… Когда мы с ним познакомились — это было в его последнюю побывку, — когда мы катались на байдарке, мы так и делали — жили в лесу, несколько дней. Ах, какое это было прекрасное время!

Учитель. Представляю себе.

Мария. Только бы еще хоть раз пришла весна, один-единственный раз!..

Входит старик. Он явно здесь чужой.

Старик (после паузы обращается к первому попавшемуся — это учитель). Монастырь разбомбили.

Привратник. Это не имеет значения.

Старик. Что вы хотите сказать?

Привратник. Все восстановят.

Старик. Кто?

Привратник. Будет даже лучше, чем раньше! После войны.

Старик. Да-да, конечно…

Женщина. Опять эти фосфорные бомбы?

Старик. Люди мечутся по улицам…

Привратник. Да замолчите вы!

Старик. Но я все это видел!

Привратник. Болтовней делу не поможешь!

Старик. Молчанием тоже.

Женщина. Может, он и прав, отец, нечего об этом говорить, нам всем нечего теперь говорить.

Старик (продолжает как бы с самим собой). Люди мечутся по улицам, повсюду натыкаются на горящую смолу; через минуту они все обуглятся… останутся посреди улицы, как черные стволы…

Учитель. Куда ты, Мария? Куда ты?

Мария. На улицу… Учитель. Ты сошла с ума!

Мария. Я хочу в лес!..

Учитель. Но не теперь же!

Мария. По-моему, ему здесь душно, он здесь задохнется…

Учитель. Не сейчас! Слышишь, Мария?

Мария. Слышу, слышу…

Разрывы бомб все ближе.

Чей-то голос. Зажигательные. Это уже зажигательные. Скоро кончится.

В дверях появляется дежурный из противовоздушной обороны.

Дежурный. Господин учитель, ваш сын…

Мария. Карл!

Дежурный. Там ваш сын… Он… повесился…

Учитель. Мой сын…

Дежурный. Улица горит!

Женщина. Фосфор?

Дежурный. Улица горит! (Поспешно уходит.)

Учитель. Мария!.. Где она? (Спешит вслед за Марией, выбежавшей вместе с ребенком.)

Женщина. Она тронулась. Я это сразу поняла.

Каждый раз она боялась, что ребеночек задохнется.

Чей-то голос. Это ее муж повесился?

Лизель. Так это все-таки был он. Наш Карл…

Старик. Они мечутся по улице, улица в огне, всюду горящая смола… Через минуту они обуглятся… останутся посредине улицы, как черные стволы.

Возвращается учитель. Шум затихает.

Учитель. Улица горит.

Женщина. Господи, накажи врагов наших! Господи, накажи врагов наших! Накажи их, Господи!..

Чей-то голос. Наши тоже не лучше.

Привратник. Кто это сказал?

Женщина. Я не говорила.

Привратник. Кто это сказал? Трус, который боится сознаться, предатель, которого надо поставить к стенке, если он сознается.

Чей-то голос. Наши тоже не лучше.

Привратник. Вы?

Женщина. Это не он…

Привратник. Вас-то мы знаем, господин учитель, вы этого не говорили.

Учитель. Наши тоже не лучше. Я говорю это сейчас: наши тоже не лучше.

Гробовая тишина.

Привратник. Я должен записать вашу фамилию, простите меня… Я должен…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Картина пятая

Священник стоя режет хлеб и кладет его на каменный стол.

Слышно пение заложников.

Священник. Опять они поют… Упокой их души, Господи!

Появляется мальчик; священник пересчитывает куски хлеба.

Мальчик. Дедушка!

Священник. Что, сынок?

Мальчик. Там опять стреляют!

Священник. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… С нами уже ничего не может случиться, сынок. Это просто продолжается война. Скажи им, что с нами уже ничего не может случиться.

Мальчик. Мы все поем.

Священник. Я слышу… Возьми эту кружку, сынок. Это вино, кровь Господа нашего. А хлеб, скажи, я сам принесу.

Мальчик. Дедушка, ты такой добрый! (Уходит с кружкой.)

Священник. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один — вот так они стояли, двадцать один человек, и вот так, как сейчас, — вот так они пели.

Тем временем появляются и летчики: капитан с наспех сделанной белой повязкой, лейтенант, ефрейтор, радист.

Капитан. Здравствуйте, папаша.

Священник. Здравствуйте.

Капитан. Надеюсь, мы не помешали?

Священник. Будем надеяться.

Небольшая пауза.

Капитан. Кто это там поет?

Священник. Там их много, добрый человек, много…

Капитан. Я слышу. Целый хор. Люблю хоровое пение, слышал по радио. Но я хотел спросить — что это за люди?

Священник. Я их не знаю.

Капитан. Не знаешь?

Священник. Каждый раз, когда они слышат, что стреляют, они опять поют. Упокой их души, Господи.

Небольшая пауза.

Капитан. А ты?

Священник. Я даю им хлеб. Иногда ловлю рыбу. Тогда я приношу им рыбу…

Капитан. Может, у тебя найдется хлеб и для нас?

Священник. Если ты хочешь есть…

Капитан. Мы все хотим есть!

Лейтенант. Есть и пить!

Священник. У нас только вино…

Лейтенант. Красное или белое?

Священник. Это кровь Господа нашего…

Лейтенант. Значит, красное!

Священник. Да…

Капитан. Хлеб и вино — вот здорово! Мы будем очень благодарны.

Священник уходит.

Лейтенант. Чудной какой-то поп…

Ефрейтор. Прежде всего, мы здесь в укрытии — это главное; прежде всего, мы в укрытии.

Лейтенант. А может, это монастырь!.. Парни, может, нам так повезло, как и не снилось: может, это женский монастырь? Черт побери, монахини иногда бывают — просто пальчики оближешь! Какая-нибудь такая курочка — про грех слыхала только в молитвах и всему еще может научиться! Я с робкими бабами прямо сатанею. Нет, надо все-таки, чтобы было сопротивление.

Радист. А этот все про свое.

Лейтенант. Друзья, когда война кончится, молодость нашу нам никто не вернет. Баб надо брать, пока хочется, и каких помоложе. Провалиться мне на этом странном месте, если мне не хочется.

Тем временем все сели.

Капитан. А я уж думал — вот она, смерть. Ну, думаю, раз это смерть — куда уж нам… Между прочим, вы заслужили по кресту, да, по кресту. Я доложу фельдмаршалу, как только он прибудет.

Радист. Мне бы лучше кусок хлеба.

Капитан. Где Бенджамин?

Лейтенант. Бенджамин здесь.

Капитан. Я его не вижу.

Лейтенант. Я послал его разведать местность. Осторожность прежде всего.

Капитан. Храбрый мальчик. Это его первый вылет. И последний. Как все было?

Радист. Раз, два, три.

Капитан. А где Томас?

Лейтенант. Спасся. Спрыгнул, прежде чем мы загорелись.

Капитан. Спасся…

Лейтенант. Я его видел.

Радист. Эдуард тоже спрыгнул, прежде чем мы загорелись.

Капитан. А Александр?

Радист. Вот о нем ничего не знаю.

Капитан. Для тебя это удар, лейтенант, — из нас никто в шахматы не играет!

Лейтенант. Я уж тоже об этом думал. Ход был мой.

Ефрейтор. Я его видел…

Капитан. Александра?

Ефрейтор. У него горел парашют.

Капитан. Бедняга…

Лейтенант. Ему всегда спилось, что парашют несет его в родной город.

Молчание.

Капитан. А где мы все-таки?

Радист. Вот это самое интересное.

Ефрейтор. Прежде всего, мы в укрытии, это главное. Прежде всего, мы в укрытии.

Капитан. Хлеб и вино… По-моему, на первый случай мы должны быть довольны. А если набраться терпения, можно будет постепенно и разузнать, где мы находимся. За врагов нас здесь не принимают. Кажется, это точно. И язык наш здесь понимают.

Появляется Бенджамин.

Ну что?

Бенджамин. Капитан…

Капитан. Ну говори же!

Бенджамин. Я видел только поющих людей. Старики, женщины, дети. Они сидят за длинным столом, всего двадцать один человек, и поют, а в руках у каждого — хлеб. Такое странное зрелище…

Капитан. Старики, женщины и дети?

Радист. Нельзя ли просто спросить, безо всяких?

Ефрейтор. В какой мы стране?

Радист. Да.

Ефрейтор. Чушь.

Радист. Почему?

Ефрейтор. Они сразу поднимут тревогу: появился враг. Через какой-нибудь час нас поймают.

Лейтенант. Да, он прав.

Ефрейтор. А представьте себе — если мы в каком-нибудь километре от границы, в пятистах метрах…

Радист. Но надо же хоть примерно знать, где эта граница, иначе какой от нее толк.

Ефрейтор. А мы это узнаем.

Радист. Как? Рация вся к черту сломана.

Ефрейтор. Мы это узнаем. Будем говорить про всякую ерунду, вроде между делом, поп и проболтается, — я беру это на себя.

Радист. Может, мы в своей стране…

Капитан. Все возможно.

Радист. Мы в своей стране, но мы не спрашиваем, мы в укрытии — это главное, и в один прекрасный день, когда война давно кончится, окажется, что мы все еще сидим в укрытии, прямо как по уставу, и ни о чем не спрашиваем, и так никогда и не узнаем, что мы дома…

Ефрейтор. Дома, ты говоришь? В этих руинах?

Радист. А вы думаете, друзья, что на родине все будет иначе?

Бенджамин. Тихо!

Лейтенант. Он и вправду несет нам хлеб с вином?

Входит священник с вином и хлебом в сопровождении мальчика и раздает хлеб.

Священник. Это все, что осталось.

Капитан. Спасибо!

Священник. Как только вы съедите этот, надо будет испечь новый.

Летчики стоя молча едят хлеб и пьют вино; каждый отпивает маленький или большой глоток из кружки и передает другому.

Мальчик. Дедушка…

Священник. Они ничего тебе не сделают.

Мальчик. Когда перестанут стрелять?

Священник. Не знаю, сынок. С нами уже ничего не может случиться. Тебе совсем не нужно бояться; в тебя они уже никогда не попадут снова, сынок.

Мальчик. Что это за люди?

Священник. Я их не знаю.

Мальчик. Это были враги?

Священник. Не знаю, сынок. Они хотят есть.

Мальчик. Все хотят есть…

Священник. Возьми эту кружку, она пустая, и принеси другую!

Мальчик уходит.

Капитан. Это твой сын, папаша?

Священник. Нет.

Мальчик приносит другую кружку.

Ефрейтор. Послушай, это, должно быть, монастырь?

Священник. Был монастырь.

Ефрейтор. А где ближайшая деревня?

Священник. Ближайшая деревня… (Передает кружку летчику.) Ближайшая деревня… Ее уже нет.

Ефрейтор. Но какая-то должна быть ближайшая!

Священник. Не знаю. Не вижу. Хотя ты и прав, юноша: какая-то должна быть ближайшая, всегда, как бы далеко это ни было.

Ефрейтор. Так как же далеко?

Священник. Не знаю.

Ефрейтор. Ну примерно?

Священник. Ближайшая деревня, которую я знал, была совсем рядом с нашим монастырем; она сгорела, жители ее погибли, и с ними уже ничего не может случиться. Дальше начинаются леса, поля, где раньше зрели хлеба — в основном рожь, и овес тоже. За ними — болота, равнина, на которой постоянно происходят исторические сражения. Может быть, и следующая ближайшая деревня, которую я никогда не знал, тоже сгорела…

Ефрейтор. Может быть.

Священник. Так уж все устроено. Понять этого я не могу, объяснить это — не могу.

Ефрейтор. Ты, стало быть, хочешь сказать, что сам не знаешь, как далеко до ближайшей деревни, до ближайшего живого человека?

Священник. Не знаю.

Ефрейтор. Послушай, как ты все это выносишь?

Священник. Мое место здесь.

Ефрейтор. И ты это выносишь?

Священник. Приходится привыкать, друг мой. Да это и не трудно, если знаешь, что никогда уже до нее не дойдешь — до ближайшей деревни.

Ефрейтор. Никогда не дойдешь?

Священник. Мое место здесь.

Капитан (отдает пустую кружку мальчику). Ты сказал, что надо испечь хлеб?

Священник. Да, я так сказал.

Капитан. За нами, папаша, дело не станет! Правда, сознаюсь, что я в жизни не испек ни одного хлеба и не знаю, как это делается…

Священник. О, это просто.

Капитан. Из вас кому-нибудь приходилось печь хлеб?

Священник. Вместе научимся. (Ефрейтору.) Мальчик тебе покажет, где топор. Дрова ты найдешь в любой руине — обуглившиеся балки, обломки картин, краски которых спеклись в огне. Только расколи все как следует, а потом мы растопим печь.

Ефрейтор. Растопим печь…

Священник. Мальчик тебе все покажет.

Ефрейтор. Папаша…

Священник. Что еще?

Ефрейтор. Почему ты так сказал? Что никогда уже до нее не дойдешь — до ближайшей деревни…

Священник. Потому что это так, мой друг.

Ефрейтор. Ничто не может быть так далеко, чтобы нельзя было дойти. Надо только все время идти — все время идти! Чего ты улыбаешься?

Священник. Разве я улыбаюсь?

Ефрейтор. Ты что, думаешь, я испугаюсь?

Священник. Разве я пугаю?

Ефрейтор. Ничто не может быть так далеко, чтобы мы не дошли, мы ведь молоды! Молоды! Ты знаешь, какие мы молодые? Война отняла у нас годы. Ты не смотри на наши лица! Я говорю тебе, что мы молоды, мы же еще мальчишки, мы совсем не знаем жизни. Жизнь? Разве у нас не впереди все то, что зовется жизнью?.. Да что я говорю!.. Ты меня не запугаешь. Мы смотрели смерти в глаза тысячу раз, мы летели сквозь огненные стены: рядом с нами, прямо из середины эскадрильи, самолеты вдруг перекувыркивались, загорались как факелы и распадались на части. Мы испытали огонь на собственных крыльях, мы знаем, что такое залп в спину: его почти не слышно, но товарищ, который сидит рядом с тобой, вдруг перестает отзываться, и с волос его каплет кровь. Мы знаем, что такое падение камнем — на бешеной скорости, над ночным морем, — мы смотрели смерти в глаза тысячу раз!

Священник. Зачем ты мне все это рассказываешь?

Ефрейтор. Я спрашиваю тебя: где ближайшая деревня? Ты меня не запугаешь.

Священник. Я этого не знаю.

Ефрейтор. Где ближайшая деревня? (Вынимает револьвер.) Где ближайшая деревня?

Капитан. Он сошел с ума.

Ефрейтор. Где ближайшая деревня?.. Где ближайшая деревня?..

Друзья успокаивают обезумевшего.

Священник. С нами уже ничего не может случиться.

Через секунду молчания к ефрейтору приближается мальчик, протягивает ему руку, и тот идет за ним.

Еще нам нужна свежая вода.

Лейтенант. Я принесу.

Священник. Хорошо. Я покажу тебе, где был наш источник.

Лейтенант. Да я уж найду!

Священник. Вряд ли.

Лейтенант. Боишься, что я найду монахинь?

Священник. Это наш единственный источник, и вполне возможно, что его опять засыпало.

Радист. Я помогу.

Капитан. Война многое уничтожает…

Священник уходит с лейтенантом и радистом.

А ты что, Бенджамин? Ты еще не сказал ни слова.

Бенджамин. Я слушаю.

Капитан. А ты что думаешь насчет того, где мы?.. Ты все молчишь, ничего не говоришь.

Бенджамин. У меня были только отец и мать. Теперь они будут плакать, скажут: мы погибли!

Капитан. Погибли?..

Бенджамин. Для вас это еще труднее. У вас есть жена, капитан, есть ребенок, может, даже двое, и у других тоже — у них были девушки, даже если это такая девушка, которую называют сукой за то, что она тебе изменила…

Капитан. Да, тут ты прав: нас считают погибшими, конечно, нас считают погибшими…

Бенджамин прислушивается — слышно пение.

Бенджамин. Они опять поют. Женщины, старики, дети… Они сидят за длинным столом, всего двадцать один человек, и поют, а в руках у каждого — хлеб. И рот закрыт. Такое странное зрелище…

Капитан (вдруг опомнившись, принимает решение). Бенджамин!

Бенджамин. Слушаюсь!

Капитан. Выйди наружу. Оглядись кругом. Иди, пока не встретишь кого-нибудь — крестьянина, ребенка, девушку, не знаю кого. Приглядись к нему, кто бы это ни был, поговори с ним. Мы будем ждать твоего возвращения. В любом случае.

Бенджамин. Слушаюсь.

Капитан. Мы должны узнать, где мы находимся.

Бенджамин. Слушаюсь.

Капитан. Подожди!.. Если ты встретишь живого человека — кто бы он ни был, — отдай ему это кольцо.

Бенджамин уходит.

Дженни… Дженни… Сейчас она гуляет с детишками по улице — в черном… Дженни в черном, ей наверняка идет черный цвет, а ребятишки без конца спрашивают: почему, почему, почему… Дженни будет плакать: в последний вечер перед отъездом я был какой-то расстроенный. Почему — не знаю. Я был такой растроенный…

Возвращается священник.

Священник. Вот мельница. Другой у нас нет. А эта старая, и зерно мелется очень медленно.

Капитан. Понятно!

Священник. Что?

Капитан. Как видно, надо начинать все сначала.

Священник. Я буду перебирать рожь…

Принимаются за работу.

Капитан. Ты только подумай, отец, мы еще ни разу не пекли собственного хлеба! Ты все нам должен показывать. Мы просто с неба свалились — я хочу сказать, мы как дети…

Священник. Научимся.

Капитан. Если бы меня увидела Дженни! Дженни — это моя жена.

Священник. У тебя есть жена?

Капитан. Жена и двое детей — настоящая семья. В последний вечер перед отъездом я был такой расстроенный, не знаю почему… Я был такой расстроенный… Да, много чего надо будет менять! После войны, конечно… У нас была солидная фирма, мы торговали шерстью. Все это я пошлю к черту. Мой дед еще сам стриг своих овец! Я уеду с Дженни опять в деревню — не на пикник, понимаешь? — не на каникулы. Деньги, дело — пускай этим занимаются другие, я им теперь никогда не позавидую. Это и есть свобода. Ты согласен? Машину, слуг, все наше общество — все к черту, и Дженни будет намного счастливей… Ты молчишь, отец?

Священник. Я слушаю тебя, капитан.

Капитан. Много чего надо будет менять. У нас был дом — понимаешь? — слишком для нас большой. Мы его построили, чтобы другие нам завидовали. Нашему счастью, которое так и не пришло. А дом был такой большой, как мое честолюбие, — понимаешь? — и такой же пустой. И это все тоже к черту… Ты молчишь, отец?

Священник. Я слушаю тебя, капитан.

Капитан. Но ты молчишь.

Священник. Нам надо напечь много хлеба — придет много гостей.

Капитан. Гостей?

Священник. А ты разве не слышишь, что снова стреляют?

Капитан. Я слышу все меньше. Странно! Может, мы и это переоценили?

Священник. Что?

Капитан. Историю. Ну то, что нам слышно.

Священник. Вот правильно: надо молоть совсем медленно… вот так…

Капитан. Послушай, а кто, собственно, этот мальчик, что принес нам кружку?

Священник. Не знаю.

Капитан. У меня было такое странное чувство… Мой мальчишка — он точно так же сделал бы, ну, с этой кружкой… Мне так нравится этот жест, это выражение лица, с которым что-то дают, — всегда и везде, пока живы люди, — а люди будут живы по меньшей мере до тех пор, пока будут битвы…

Священник. Наверняка.

Капитан. Распадаются империи, пробуждаются народы, делают историю своего десятилетия, века, устраивают государства, границы, войны. Мир событий! Мы много говорили о нем — газеты, радио, исторические книги сообщали только о нем; и чем страшней и смертельней были события, тем уверенней мы считали, что это и есть настоящий мир, единственно реальный!

Священник. Он очень даже реален.

Капитан. Знаешь, отец, по-моему, надо было жить совсем по-другому, во всяком случае, нам с Дженни… Наша настоящая жизнь — вот в этом она и есть в конечном счете — во взгляде ребенка, держащего игрушку, в дуновении ветра, ласкающего деревья, в игре бесконечных вод, текущих по камням… Почему мы не жили по-другому?

Священник. Не знаю.

Капитан. У меня вдруг такое чувство, отец, что существует совсем другой мир… родина, которая нас не разделяет! У кого ее нет повсюду — у того ее нет нигде. Не то чтобы все заодно — я не это имею в виду. Нельзя быть братом другим людям, если ты отрекся от самого себя… У меня такое чувство, что существует родина, которую надо найти… родина, которая проходит через всю землю… (Вдруг разражается смехом.) Надо было жить иначе… Я говорю так, как будто я уже мертв.

Входит ефрейтор с обугленными поленьями и кладет их на пол.

Священник. Вот это хорошо! Нам нужно печь много хлеба…

Ефрейтор опять уходит.

Что же ты медлишь?

Капитан. Ты все время говоришь, что нам нужно печь много хлеба и, если мы так и будем печь, это Бог знает сколько будет продолжаться — все печь и печь… А откуда, кстати, у тебя столько зерна?

Священник. Да-а, зерно…

Капитан. Откуда оно?

Священник. Наверное, за счет живых.

Капитан. Они будут голодать?

Священник. Это зерно, которое можно было бы посеять за все эти годы на полях сражений. Оно погибло на войне. Поэтому оно наше.

Капитан. Я тебя не понимаю.

Священник. Просто я себе так это представляю.

Капитан. Как ты думаешь, отец, Дженни тоже будет голодать? И детишки? Они же не виноваты! Ведь они не виноваты!

Возвращается лейтенант.

Лейтенант. Я нашел родник.

Священник. Вот это хорошо… Лейтенант. Теперь нам нужна кружка…

Священник. Кружка у мальчика.

Лейтенант уходит.

Славные ребята…

Капитан. Как ты, собственно, сюда попал?

Священник. Это было давно.

Капитан. Когда?

Священник. В последнюю войну, перед этой. Я был солдатом…

Капитан. И ты тоже…

Священник. У меня была невеста, а я был солдатом. Господи, как молоды мы были! Она сказала, что будет ждать меня, пока я не вернусь, и я до сих пор считаю, что она была красавицей. Она махала мне красным платком, какие у нас носят крестьянские девушки. Больше я ее не видел.

Капитан. Почему?

Священник. Мы прибыли на фронт, я был ранен, потом попал в плен. Три года был в плену… А девушка все была мне верна, даже когда решила, что я погиб. Позже, когда я вернулся домой, я узнал, что она давно уже в монастыре. Не знаю, дошел ли до нее слух, что я вернулся. Мы хотели быть крестьянами, как наши родители. Я не знаю даже, жива ли еще моя невеста. Здесь я ближе к ней, чем где-либо.

Капитан. В монастыре…

Священник. Да, это всегда был очень тихий монастырь… Тогда в нем жил один-единственный монах, больной русский. Мы вместе сделали алтарь — сейчас его опять засыпало. По воскресеньям он пел крестьянам… Мы помогали им убирать урожай, носили усопших на кладбище, делали свечи… У нас были две свои козы. А потом мы похоронили и его, и крестьяне пели для него как умели… Двенадцать лет я был здесь один, пока не настал тот вечер.

Капитан. Какой вечер?

Священник. Много недель подряд мимо монастыря шли чужие танки, заходили солдаты, проверяли погреба и уходили… Однажды утром деревню подожгли, а вечером они привели двадцать одного заложника, и все случилось очень быстро: их поставили перед могилой — стариков, женщин, детей… Они пели, до тех пор, пока не был расстрелян последний.

Капитан. Ты сам это слышал, отец?

Священник. Меня заставили поклясться, что я этого не слышал.

Капитан. И ты поклялся?

Священник. Да.

Капитан. Почему?

Священник. Испугался. Он считал до десяти. Когда дошел до семи, я испугался. И поклялся. А потом они вернулись и сказали: мы больше не верим клятвам!

Капитан. И не без основания…

Священник. Так вот и меня расстреляли.

Капитан. А дальше?

Появляется Карл — самоубийца.

Карл. Это я расстрелял их. Я сделал это по приказу… Они его не замечают.

Капитан. Дальше!

Священник. Это не скоро кончится. Даже среди мертвых многие все еще думают о мести. Наверное, это не скоро кончится — пока ничего больше не останется.

Капитан. Что ты хочешь этим сказать?

Священник. Я хочу сказать — пока ничего больше не останется от всех этих ужасов.

Капитан. Ты говоришь так, будто они виноваты в том, что с ними так расправились, и будто они должны за все расплачиваться!

Священник. То, что мы стали их жертвами, еще не значит, что мы были хорошими людьми.

Капитан. А те, кто это сделал?

Священник. Пусть каждый думает о своих собственных грехах.

Капитан. Ты хочешь сказать, что прощаешь убийц?

Священник. Я не судья, друг мой, я даже прощать не могу. Я боялся, как и многие другие. Я буду ловить рыбу как умею, буду печь им хлеб, пока они просят — пока они во мне нуждаются…

Капитан. И зачем все это?

Священник. Наверное, мы все будем здесь до тех пор, пока не узнаем жизнь, которую могли бы вести вместе друг с другом. До тех пор мы будем здесь. Это покаяние — наше проклятие и наше спасение.

Карл (подходит ближе). Это я их расстрелял. Я сделал это по приказу…

Они его не замечают.

Капитан. Я понял, отец. Но я не знаю, как мне это сказать моим ребятишкам — они же такие еще маленькие.

Священник. А что тебе им говорить?

Капитан. Бенджамин… Он хотел стать поэтом! Он сказал мне это в последний вечер, когда я в первый раз с ним заговорил. Как ты думаешь, он стал бы поэтом?

Священник. Многое могло бы стать…

Капитан. Так как же мне им это сказать: что там, где мы находимся, — это уже смерть… Они к этому не готовы — они же еще не жили.

Слышно пение.

Карл. Опять они поют!.. (Падает на колени.)

Капитан. Кто это такой?

Священник. Все дороги приводят его сюда… Это Карл, молодой человек, который ищет свою мать.

Карл (кричит). Это я их расстрелял, я, я!

Священник. Я это знаю, Карл… Здесь есть женщина, которую ты расстрелял; она говорит, что она твоя мать.

Карл. Этого не может быть!

Священник. Хочешь увидеть ее?

Карл. Мою мать?

Священник. Хочешь увидеть ее?

Карл. Как же это может быть…

Священник. Все матери едины, Карл… Все матери едины… Хочешь увидеть ее?

Карл (закрывает глаза руками). Господи!

Картина шестая

Мария одна.

Мария. Может, весна уже пришла… С деревьев каплет — это тает снег, потому что солнце согревает землю. Оно светит не везде; за лесами еще длинные тени, там прохладно и влажно, под ногами прелая листва прошлых октябрей. Но небо — о, между стволами повсюду небо, море синевы… А вот бабочка… Ты ничего этого не видел, маленький мой, потому я тебе и говорю: как прекрасна земля, особенно весной — повсюду журчанье, темные пашни жаждут света, люди удобряют их навозом, от лошадей идет пар. Ты ничего этого не видел… У влюбленных в волосах запуталось солнце, как расплавленное серебро. Вечер теплый-теплый, и можно слышать птичий гомон и чувствовать воздух, и тревогу набухших почек, и даль полей… Ты умер, мой мальчик, так и не увидев ни одной почки, ни одной птички, вспархивающей у нас из-под ног, не увидев даже вороны, летящей над бурой пашней… Потому я тебе и говорю: как прекрасна земля, особенно весной — повсюду журчанье, это тает снег, потому что солнце согревает землю…

Появляется Бенджамин.

Бенджамин. Вы не можете сказать мне, где мы? Я был летчиком… Я не встретил ни одного человека, не у кого даже спросить. Они нас сбили: глубокой ночью, в дождь. Да. И вот мы не знаем, где мы… Ах, да…

Мария. Почему вы вдруг замолчали?

Бенджамин. Вы правы.

Мария. В чем?

Бенджамин. Наверное, мы враги…

Мария. Мы же не знаем друг друга.

Бенджамин. Я так рад, что вы здесь! Когда я пробирался по полям — чудесный день, рыжеватые пастбища, последний снег в тени, лошади, бурая пашня, глотающая солнце, голубой день, как из яркого стекла, радостный день, видит Бог, — а мне все казалось — я бреду по Марсу; ничто меня не радует.

Мария. А разве вы не видели наших крестьян — в это время они как раз удобряют поля навозом.

Бенджамин. Это вы о старике, который ничего не слышит?

Мария. А молодые парни сейчас не на пашне.

Бенджамин. Я окликнул его, но, по-моему, он не слышит. Я кричал изо всех сил. По-моему, он и не видит: я показывал ему кольцо… Это кольцо нашего капитана. (Садится к Марии.) Я так рад, что вы меня слышите! Меня зовут Бенджамин.

Мария. А меня Мария.

Бенджамин. Посмотрите, что я нашел. Мария. Что это?

Бенджамин. По-моему, окаменелость.

Мария. Окаменелость?

Бенджамин. Мы учили это в школе. Это был маленький зверек; он жил, когда еще не было людей — Адама и Евы…

Мария. И это все точно известно?

Бенджамин. О да, известно очень многое.

Мария. Откуда?

Бенджамин. То, что вы держите сейчас в руках, — это дно моря, которое когда-то покрывало наши страны, — древнего-древнего мира. Там жил этот маленький зверек, плавал в нем и умер и опустился на дно, которое за тысячелетия окаменело. Пришли ледники, потом опять растаяли, по крайней мере ненадолго: надо всем этим разросся девственный лес, появились обезьяны, люди — греки и китайцы — по крайней мере, ненадолго… Видите, какая это красивая штука? Осталась только форма.

Мария. По-моему, это была улитка.

Бенджамин. Может быть.

Мария. Ты даже не увидел улитки, маленький мой!

Бенджамин. У вас есть сын?

Мария. Да. Он умер.

Бенджамин. Это мы его убили?

Мария. Ты?

Бенджамин. Может быть, это мы его убили.

Мария. Они сказали: просто взрывной волной… Я хотела убежать в лес, выбежала на улицу. Он был у меня на руках, но улица вся горела. И вдруг у меня вырвало его из рук… Это все, что я еще успела увидеть.

Бенджамин. Может быть, это мы его убили.

Мария. Почему вы так смотрите на меня?

Бенджамин. Мы могли бы любить друг друга… Я еще не любил ни одной девушки.

Мария. Никогда?

Бенджамин. О, видел я их много и ужасно радовался, когда некоторые из них садились в тот же трамвай или останавливались перед той же витриной — может быть, из-за меня. Нет, видел я их много! И я часто ходил гулять, вот как сейчас: я очень любил весну, — но всегда один. Так много видишь, когда бродишь один, так много слышишь…

Мария. Да-да…

Бенджамин. Родники…

Мария. Да-да…

Бенджамин. И все полно какого-то ожидания… Я часто садился — вот как сейчас — и курил трубку, как взрослый, и о чем только не думал… А еще когда лежишь на спине, положив руки за голову, и в небе плывут облака… Я иногда уходил далеко-далеко, наугад, по полям, куда глаза глядят… А весной бредешь по лесу, между стволами сплошное небо, синева, ветер, — с вами такое бывает?

Мария. Что?

Бенджамин. И все полно какого-то ожидания… особенно весной…

Мария. Да, это мне знакомо.

Бенджамин. Я еще ни разу не сидел с девушкой, вот как сейчас. После школы сразу началась война, я стал летчиком… (Разглядывает свою каменную находку.) По-моему, мы могли бы полюбить друг друга.

Появляется Герберт, солдат и учитель с завязанными глазами.

Герберт. Вот здесь.

Солдат. Особо опасный?

Герберт. Стрелять в грудь.

Солдат. Обыкновенный предатель…

Герберт. Огонь по команде.

Солдат уходит.

И запомните одно…

Учитель. Что меня сейчас расстреляют. Я знаю.

Герберт. Запомните одно: если вы закричите, никто вас не услышит.

Учитель. Я не закричу.

Герберт. Если вы сохраните поразительную выдержку, все равно никто мне не помешает, потому что никто ничего не увидит.

Учитель. Стреляйте!

Герберт. Стрелять будут только по моему приказу.

Учитель. Чего вы еще хотите? Я все подписал с завязанными глазами. Чего вы еще хотите?

Герберт. Чтобы вы узнали, что вы подписывали с завязанными глазами, — только и всего.

Учитель. Я не хочу этого знать.

Герберт. Хотите вы или не хотите.

Учитель. Стреляйте!

Герберт. Господин учитель!

Учитель (поворачивает голову). Кто со мной говорит?

Герберт. Поймите одно: вы стоите здесь не на знаменитой картине, которую показывают ученикам, и за вами не золотой фон, а яма — без надежды, что кто-нибудь вас увидит.

Учитель. Кто со мной говорит?

Герберт. Поймите одно: ваша смерть… никто о ней не узнает, никто не изобразит ее на холсте, никто не будет восхищаться ею в галерее. Вы умираете не по законам прекрасного — передний план, центр, фон, освещение…

Учитель. Зачем все это?

Герберт. Зачем?

Учитель. Да, в эту минуту — зачем?

Герберт. Поймите одно: в ту же самую минуту, когда вас расстреляют, крестьяне будут разбрасывать навоз на полях, птицы будут петь, солдаты будут есть из своих котелков и сквернословить, государственные деятели буду выступать по радио, я закурю сигарету, а другой будет сидеть на солнце и ловить рыбу, девушки будут танцевать, или вязать, или мыть посуду, бабочки будут порхать по лугам, поезд будет продолжать свой путь без малейшего толчка, а кто-то будет сидеть на концерте и бурно аплодировать. Ваша смерть, господин учитель, — это уже решенная мелочь: ее вообще не заметят на холсте жизни…

Учитель. Откуда вы меня знаете?

Герберт. По школе, господин учитель.

Учитель. Кто вы такой?

Герберт. Вы могли бы узнать меня. У вас было достаточно времени. Но я знаю, человек-то для вас как раз ничего не значит. У вас это называется гуманизмом…

Учитель. Ради Бога, кто вы?

Герберт. Ваш ученик. (Подходит к нему.) Я сниму у вас повязку с глаз, чтобы вы смогли убедиться, кто я такой. (Срывает повязку.)

Учитель. Герберт?!

Герберт. Не сомневайтесь ни секунды в том, что вас расстреляют.

Учитель. Герберт, это ты?

Герберт. Я покажу вам то, чего вы нам никогда не показывали: реальность, пустоту, ничто…

Учитель. Я тебя не понимаю.

Герберт. Потому вы здесь и стоите.

Учитель. Почему?

Герберт. Ваша казнь будет абсолютной. Мы расстреляем не только вас, но и ваши слова, ваши мысли — все, что вы называете величием духа, — ваши мечтания, ваши цели, ваши взгляды, которые, как вы видите, оказались ложью… (Поворачивается к солдатам.) Зарядить ружья! (Снова учителю.) Если бы все, чему вы нас учили, — весь этот гуманизм и так далее, — если бы все это было правдой, разве могло бы случиться, чтобы ваш лучший ученик стоял вот так перед вами и велел расстрелять вас, своего учителя, как пойманного зверя?

Учитель. Возможно, я и сам не знал, насколько было верно все то, чему я учил людей всю жизнь; сам не до конца верил в то, что говорил…

Герберт. Это, конечно, возможно.

Учитель. О, я понял смысл этого совпадения… Потому что, в сущности, не случайно, но именно ты, Герберт, именно ты совершаешь это преступление.

Герберт. Да, не случайно.

Учитель. Я часто говорил о судьбе, в первый раз я в нее верю!

Герберт. Но это и не совпадение.

Учитель. А что же?

Герберт. Я сам вызвался сделать это.

Учитель. Ты?

Герберт. Я.

Учитель. Почему?

Герберт. Почему… Помните то утро, когда мы пришли к вам в учительскую… Речь шла о свободе духа, которой вы нас учили… Мы принесли вам учебник и сказали: вот этих и вот этих типов мы учить не будем… Да, мы вам угрожали. Мы у вас на глазах вырвали страницы, которые считали лживыми. А что сделали вы?

Учитель. Я же не мог защищаться.

Герберт. Что вы сделали?

Учитель. У меня была семья. Тогда еще была…

Герберт. Вы объясняете это семьей, а мы — трусостью — то, что нам тогда открылось. Вы восхищались мужеством в стихах наших поэтов, о да, и это я тогда заварил все это глупое дело — я хотел показать своим товарищам, что такое на самом деле величие духа, которого у них не было и которое они потом называли трепотней, идиоты. И куда же оно делось, это величие? Дух сдался! Мы стучались в дверь, а за ней была пустота. Какое разочарование! Товарищи-идиоты были правы. Все это была трепотня — все, чему нас учили.

Учитель. И потому мы здесь стоим?

Герберт. Единственное, во что я в эту минуту верю и буду верить после того, как вы уже будете лежать на этой земле…

Учитель. Во что же?

Герберт. Преступник — так ведь вы меня назвали, — он ближе к величию духа, он силой вызывает его, он ближе к нему, чем школьный учитель, который разглагольствует о духе и лжет при этом… Это все, что я хотел сказать.

Учитель. Это все…

Герберт. Я буду убивать до тех пор, пока этот ваш дух, если он существует, не выйдет оттуда, где он прячется, и не остановит меня. Нас будут проклинать, о да, весь мир будет проклинать нас еще целые века. Но это мы, мы одни заставили дух выйти на свет Божий — разве что мир рухнет вместе с нами, если окажется, что его не существует, этого непобедимого величия духа. (Поворачивается.) Приготовиться! (Уходит.)

Учитель. Это все. Герберт был моим лучшим учеником.

Голос Герберта (вдали). Одним залпом — огонь!

Тишина.

Учитель. Выстрелили…

Голос Герберта (вдали). За мной — марш!

Учитель. И теперь они уже не слышат… (Стоит, как и прежде.)

Бенджамин. По-моему, он нас видит. Я спрошу его, не хочет ли он пойти с нами.

Учитель. Вы не скажете мне, где мы?

Бенджамин. Пошли с нами. Это монастырь, ну что-то вроде разгромленного монастыря, мы печем там хлеб, все вместе.

Учитель. Кто?

Мария. Ты же так часто говорил, что они просто дьяволы и что ты хотел бы хоть раз посмотреть на них — глаза в глаза…

Картина последняя

На освещенном просцениуме появляются оставшиеся в живых: Эдуард в чине офицера, Томас с венком в руках, Дженни в черной вуали и ее двое детей, старший из которых мальчик.

Дженни. Вот здесь они похоронены?..

Эдуард. Они погибли не напрасно.

Дженни. В последний вечер перед отъездом он был такой расстроенный. Не знаю почему. Такой был расстроенный…

Эдуард. Не думайте сейчас об этом, дорогая Дженни!

Дженни. Если бы он знал, что наш дом лежит в руинах! Наш прекрасный большой дом… Люди всегда перед ним останавливались и говорили, что это лучший дом в городе. Он так этим гордился.

Эдуард. Мы снова его отстроим, Дженни.

Дженни. Такой же, какой был?

Эдуард. Точно такой же. (Томасу, который несет венок.) Ты качаешь головой?

Томас. Жалко его. Был бы он теперь с нами, наш капитан, такой, каким он был в последний день, теперь, когда наступает мир. Он бы стал строить другое. Жалко его.

Эдуард. Дай мне венок…

Томас. Говорят, и заложники похоронены здесь же. Двадцать один человек из деревни. Говорят, они пели, когда их расстреливали…

Дженни. Пели?

Томас. Знаете, что люди говорят? Говорят, опять они поют! Каждый раз, когда они слышат выстрелы или когда вообще совершается какая-нибудь несправедливость, они опять поют!

Слышно пение заложников.

Двадцать один человек…

За оставшимися в живых, слушающими пение, возникает стол, за которым сидят в ряд погибшие: двадцать один заложник, у каждого в руке хлеб, губы сомкнуты. За ними — священник, который их угощает, погибшие летчики, Мария, учитель и Карл, который все еще стоит на коленях перед заложниками, закрыв лицо руками. Но живые не видят того, что происходит за их спинами.

Эдуард. Друзья! Если бы вы могли слышать: война кончилась, мы победили…

Капитан. Это Дженни, моя жена. Дженни с детишками. Вот так они идут по улице. Дженни в черном…

Сын капитана. Мама, почему ты плачешь?

Дженни. Здесь твой отец, маленький. Здесь твой отец!

Сын. Я его не вижу.

Дженни. Мы никогда уже его не увидим… (Беззвучно плачет.)

Капитан (приближается к ней сзади). Дженни, одно только слово, прежде чем ты уйдешь.

Дженни. Господи, о Господи!

Капитан. Нам нужно было жить иначе, Дженни. Мы бы смогли.

Дженни. Где цветы, маленький, где цветы?

Сын. Мама, они совсем мокрые…

Капитан. Наш дом, Дженни, — не отстраивай его. Никогда!

Дженни. Такие чудесные цветы…

Капитан. Ты слышишь меня, Дженни?

Дженни. Положи их теперь сюда…

Сын. Куда, мамочка?

Капитан. Наш дом, Дженни, — не отстраивай его. Никогда! Мы не были в нем счастливы, нет, Дженни! Мы могли бы быть счастливы…

Мальчик кладет цветы на землю.

Дженни. Как бы он обрадовался, твой отец, если бы мог увидеть твои чудесные цветы! Если бы он мог увидеть, какой ты хороший…

Сын. Это ты их мне дала, мама.

Дженни. Ты должен быть мужчиной, как он.

Капитан. Дженни!

Дженни. Он всегда тобой так гордился…

Капитан. Ты меня не слышишь, Дженни?

Дженни. Все благородное, все почетное, к чему твой отец всю жизнь стремился…

Капитан. Это была ошибка, Дженни, самая большая ошибка!

Дженни. Ты, его сын, — ты это продолжишь.

Капитан. Дженни…

Сын. Мама, ты опять плачешь?

Дженни закрывает лицо руками и отворачивается.

Капитан. Она не слышит меня, отец. Скажи им ты! Пусть он стрижет овец, ему не надо быть моим наследником. Скажи им: стать лучше других никому не возбраняется, но жить лучше других не должен никто, пока он сам не станет лучше других.

Священник. Они не могут нас услышать.

Капитан. Так кричи им!

Священник. Они это услышат когда-нибудь — когда умрут.

Эдуард кладет венок.

Радист. Теперь они кладут венок! Чтобы легче стало на душе, когда уйдут. И лента с надписью: чтобы Господь Бог мог прочесть.

Эдуард. Друзья, настал ваш час — час безмолвного суда! За это все наступит, должна наступить кара! Ты был прав! Нельзя жить в мире с дьяволом… Тогда я еще не потерял отца, брата. Ты был прав!

Радист. Эдуард…

Эдуард. Друзья!..

Радист. Он думает, что теперь мы поняли друг друга.

Эдуард. Что бы мы ни делали в будущем — мы будем это делать, помня о вас! Карающий меч — в ваших руках! Настал ваш час — час безмолвного суда, и суд этот будет услышан! (Кладет на венок офицерский кортик.)

Радист. Мы никого не обвиняем, Эдуард, поверь нам. Мы ищем жизнь, которую мы могли бы вести все вместе. Вот и все. Разве мы нашли ее, пока жили?

Эдуард. С этими мыслями, друзья, мы оставляем могилы, но не память о вас — вы погибли не напрасно.

Капитан. Напрасно!

Эдуард. Мы клянемся в этом.

Капитан. Мы погибли напрасно.

Эдуард отходит от венка с явным облегчением и снова надевает фуражку.

Радист. Отец, они делают из нашей смерти то, что им нравится, что им нужно. Они берут слова из нашей жизни, делают из них завет, как они это называют, и не дают нам стать мудрее их.

Эдуард (предлагает Дженни руку; совершенно другим тоном). Ну что, пошли?

Дженни. Ах, да…

Эдуард. Пока не стемнело.

Дженни. Мое единственное утешение — что мы все отстроим снова, все как было…

Эдуард. Точно так, как было.

Томас. Да, к сожалению…

Эдуард. Пошли. Надо немного перекусить. У нас еще есть время.

Уходят; цветы остаются на земле.

Капитан. Все было напрасно.

Священник. Не печалься, капитан. Мы напечем много хлеба. Все напрасно: и смерть, и жизнь, и звезды на небе — они тоже светят напрасно. А что же им делать иначе?

Бенджамин. А любовь?

Священник. Любовь прекрасна…

Бенджамин. Скажи, отец, а любим мы тоже напрасно?

Священник. Любовь прекрасна, Бенджамин, прежде всего любовь. Она одна знает, что все напрасно, и она одна не отчаивается. (Передает кружку соседу.)

Пение становится громче.

ГРАФ ЭДЕРЛАНД

Страшная история в двенадцати картинах

@Перевод Ю. Архипова

Действующие лица

Прокурор

Эльза, его жена

Доктор Ган

Хильда, Инга, Коко (одна и та же исполнительница)

Убийца

Стражник

Отец

Мать

Марио, ясновидец

Угольщики

Портье

Жандарм

Шофер

Министр внутренних дел

Инспектор

Директор

Генерал

Заключенный

Студент

Два культуртрегера

Кельнеры

Старый президент

Г-жа Гофмайер

Постояльцы, носильщик, члены правительства, бои, гости на приеме,

Солдаты дворцовой гвардии

1. ПРОКУРОР УСТАЛ

Рабочий кабинет в особняке прокурора. Ночь. На письменном столе горит настольная лампа. Прокурор — высокий, крепкого сложения мужчина лет пятидесяти, — погруженный в свои мысли, неподвижно стоит посреди комнаты, засунув руки в карманы, и глядит на стену, сплошь покрытую протоколами. Часы на башне бьют два раза. Вслед за этим слышится женский голос: «Мартин! Мартин!..» Прокурор не обращает никакого внимания на крики, но, услышав голос совсем близко, выключает лампу. Ищущая его женщина входит в темную комнату.

Эльза. Мартин! Мартин!.. Куда ж он делся… (Включает большой свет.) Ты здесь!

Прокурор не меняет позы. Его супруга в ночном халате, у нее красивое, но заспанное лицо.

Я ищу тебя по всему дому, почему ты не откликаешься? Я уж думала, ты ушел…

Прокурор. Куда?

Эльза. Что случилось? Прокурор. Я оделся — только и всего.

Эльза. Ночью?

Прокурор. Как видишь.

Эльза. Почему ты не спишь?

Прокурор. А почему ты не спишь? (Берет сигару и неторопливо обрезает ее.) Прости, Эльза, я не хотел тебя будить. Что могло случиться? Я просто оделся, чтобы выкурить сигару, вот и все. (Зажигает сигару.) Не спится что-то.

Эльза. Ты слишком много куришь.

Прокурор. Возможно…

Эльза. Ты слишком много работаешь.

Прокурор. Наверное… Мы все слишком много работаем. До поры до времени. А потом наши славные заседатели удивляются, когда кто-нибудь берется за топор. (Затягивается, потом смеется.) Твой доктор Ган особенно забавен: адвокат, а защищает беднягу, совершенно не разобравшись в том, что тот совершил.

Эльза. Не понимаю, о чем ты говоришь.

Прокурор. Сегодня он сознался.

Эльза. Кто?

Прокурор. Убийца. (Курит.) Не доктор Ган, а убийца…

Эльза. Что ты хочешь этим сказать?

Прокурор. Убийство с целью грабежа, или из мести, или из ревности, или из чувства расовой нетерпимости — все это в порядке вещей. Все это объяснимо, и наказание предусмотрено законом. Но убийство просто так? Это все равно что дыра в стене: можно заделать, чтобы ее не было видно, но дыра останется. И в своих четырех стенах уже никогда не почувствуешь себя как дома. (Курит.) Только и всего…

Эльза. Мартин, уже два часа.

Прокурор. Знаю, знаю: через восемь часов я предстану перед судом в отвратительном черном облачении, чтобы вести обвинение, а на скамье подсудимых будет сидеть человек, которого я все больше и больше понимаю. Хотя он ничего не объяснил толком. Мужчина тридцати семи лет, кассир в банке, приятный человек, добросовестный служака на протяжении всей своей жизни. И вот этот добросовестный и бледный человек взял однажды в руки топор и убил привратника — ни за что ни про что. Почему?

Эльза. Почему же?

Прокурор молча курит.

Нельзя же думать только о делах, Мартин. Ты изводишь себя. Работать каждую ночь — да этого ни один человек не выдержит.

Прокурор. Просто возьмет однажды топор…

Эльза. Ты меня слышишь?

Прокурор продолжает молча курить.

Уже два часа.

Прокурор. Бывают минуты, когда я его понимаю…

Эльза. Почему ты не примешь порошок, раз тебе не спится? Опять проходишь всю ночь взад и вперед. А что в этом толку? Будто в тюрьме. Ну, какой смысл? С утра опять будешь, как заводной, а ведь ты уже не молод…

Прокурор. Я никогда не был молод. (Берет с письменного стола фотографию.) Вот он какой.

Эльза. Я не понимаю тебя, Мартин.

Прокурор. Я знаю.

Эльза. Как это ты не был молод?

Прокурор курит, рассматривает фото.

Почему ты не возьмешь отпуск?

Прокурор. Четырнадцать лет в кассе — из месяца в месяц, из недели в неделю, изо дня в день. Человек выполняет свой долг, как каждый из нас. Взгляни на него! Вот, по единодушному мнению свидетелей, вполне добропорядочный человек, тихий, смирный квартиросъемщик, любитель природы и дальних прогулок, политикой не интересуется, холост, единственная страсть — собирать грибы, нечестолюбив, застенчив, прилежен — прямо-таки образцовый служащий. (Кладет фотографию.) Бывают минуты, когда удивляешься, скорее, тем, кто не берет в руки топор. Все довольствуются своей призрачной жизнью. Работа для всех — добродетель. Добродетель — эрзац радости. А поскольку одной добродетели мало, есть другой эрзац — развлечения: свободный вечер, воскресенье за городом, приключения на экране…

Эльза зевает.

Ты права, Эльза, уже два часа. Ты устала, я наскучил тебе. Возможно, я не умею выразить свою мысль; я говорю, а ты зеваешь.

Эльза. Прости.

Прокурор. Тебе нужно спать.

Эльза. Могу тебе сказать только одно…

Прокурор. Что мне нужно сходить к врачу.

Эльза. Но ты этого не делаешь, потому что знаешь, он тебе скажет…

Прокурор. Что дальше так продолжаться не может.

Эльза. Друзья говорят то же самое.

Прокурор. Кто, например?

Эльза. Ган, доктор Ган, например.

Прокурор. Доктор Ган не мой друг.

Эльза. Чей же?

Прокурор. Твой.

Эльза. Мартин!

Прокурор. Это так, к слову пришлось. (Садится к письменному столу.) Но довольно об этом. Речь идет о другом… Он говорит, что я — единственный, первый человек, который его понимает.

Эльза. Кто говорит?

Прокурор. Убийца.

Эльза. Я дрожу, Мартин.

Прокурор. Здесь холодно.

Эльза. Ты переутомился, Мартин, вот и все. Расшатал нервы. Один процесс за другим! Да еще при твоей аккуратности, добросовестности…

Прокурор. Я знаю.

Эльза. Почему бы тебе не взять отпуск?

Прокурор. Отпуск в Испании…

Эльза. Человеку это необходимо, Мартин.

Прокурор. Может быть. (Листает бумаги.) А может быть, нет… Надежда на свободный вечер, на воскресенье за городом, эта пожизненная надежда на эрзац, включая жалкое упование на загробную жизнь… Может, стоит только отнять все эти надежды у миллионов чиновничьих душ, торчащих изо дня в день за своими столами, — и какой их охватит ужас, какое начнется брожение! Кто знает, может быть, деяние, которое мы называем преступным, — лишь кровавый иск, предъявляемый самой жизнью. Выдвигаемый против надежды, — да, против эрзаца, против отсрочки.

Бой часов на башне.

Эльза. Не обижайся, Мартин, но я действительно смертельно устала.

Прокурор. Я вижу.

Эльза. Такие разговоры все равно ничего не изменят.

Прокурор. Ты права. (Встает и целует жену в лоб.) Иди спать, Эльза!

Эльза. И ты тоже.

Прокурор. Спокойной ночи.

Эльза. Спокойной ночи.

Прокурор. Я только докурю сигару.

Эльза уходит. Прокурор стоит в той же позе, что в самом начале.

Он курит, не замечая, как через другую дверь входит девушка, почти ребенок, босиком, с дровами под мышкой.

Только когда она наклоняется у камина и полено падает на пол, он вздрагивает.

Xильда. Я вас испугала?

Прокурор. Кто это?

Хильда. Хильда.

Прокурор. В чем дело?

Хильда. Господин прокурор позвонили.

Прокурор. Я?

Хильда. Здесь холодно. Может быть, развести огонь? Господин прокурор пусть простят, что я не причесана — я прямо с постели.

Прокурор. Я не звонил.

Xильда. Я разведу огонь.

Прокурор смотрит, как Хильда разводит огонь в камине. Снег-то все идет и идет. Целая лавина свалилась с крыши. Прогремело, как гром летом, я и проснулась. Господин прокурор ничего не слышали? Все задрожало, как при землетрясении. Господин прокурор опять читали всю ночь?

Прокурор. Тебе приснилось, дитя мое, я не звонил. Хильда. Разгорелся…

В камине разгорается огонь.

Почему господин прокурор так на меня смотрят?

Прокурор молчит.

Господин прокурор всегда говорят, что я похожа на фею. Но я заметила, господин прокурор не верят в фей. Господин прокурор надо мной смеются. А у нас там, в горах, в лесу, в это верят даже мужчины, не говоря уж о глупых служанках вроде меня.

Прокурор. Да, ты похожа на фею.

Xильда. В городе, я заметила, вообще ни во что не верят, все только смеются, когда я об этом рассказываю.

Прокурор. О чем?

Xильда. Да так, истории всякие. (Раздувает огонь.) Разгорелся!

Прокурор. Да…

Хильда. Почему вы их не сожжете, господин прокурор, все те бумаги, которые вам приходится читать?

Прокурор. Сжечь?

Xильда. Я бы так сделала.

Прокурор. Ты рассуждаешь по-детски.

Xильда. Я бы так сделала.

Прокурор. Ну так и сделай!

Хильда. И сделаю!

Прокурор, смеясь, подает ей кипу бумаг.

И сделаю. (Бросает бумаги в огонь.)

Прокурор смотрит так, словно не верит, что это происходит наяву, и беззвучно смеется. Хильда берет вторую стопу бумаг, третью, наконец все оставшиеся — пламя разгорается так, что вся комната наполняется красным светом.

Хильда. Какой свет!

Прокурор. Да…

Хильда. Как костер в лесу, у угольщиков!

Прокурор. Да…

Хильда. Так бы и пустилась в пляс!

Прокурор. Да…

Хильда. Как у угольщиков, когда появился граф Эдерланд. Да здравствует граф! Угольщики испугались, потому что горели их собственные дома, горели деревни и города, а фея сказала…

Прокурор. Что сказала фея?

Хильда. Какой свет!

2. Убийца

Тюремная камера.

На нарах сидит доктор Ган, в шляпе, с папкой на коленях.

Убийца стоит, засунув руки в карманы брюк и глядя в окно.

Убийца. Снег…

Доктор Ган. Что вы говорите?

Убийца. Я говорю: снег…

Доктор Ган. Как же мне вас защищать, если вы не отвечаете на мои вопросы? А ведь я задаю их иначе, чем прокурор. Его допросы утомили вас, и не удивительно — он славится ими, своей проницательностью, цепкостью. Что же мне теперь прикажете делать? Я был убежден, что вы невиновны.

Убийца. Знаю…

Доктор Ган. Почему же вы вдруг сознались?

Убийца пожимает плечами.

Сегодня будет вынесен приговор. А я до сих пор не знаю, где мне взять смягчающие обстоятельства. И не узнаю! Если вы мне не поможете.

Молчание.

Убийца. Доктор, у вас есть еще сигареты?

Доктор Ган протягивает ему сигареты.

Кстати, вы неверно сказали насчет сигар — будто прокурор добился признания благодаря им.

Доктор Ган. Благодаря чему же?

Убийца. Не знаю.

Доктор Ган дает ему огня.

Просто он понимает меня. Месяцами мне задавали вопросы, вопросы, потом снова вопросы. И вдруг в зале появляется человек, который тебя понимает, — да, черт возьми, кто бы он ни был, мне просто стало легко на душе… (Затягивается.) Спасибо.

Доктор Ган. Возвращаюсь к моему вопросу: что вы думали и чувствовали, когда в тот день, двадцать первого февраля, возвратились из известного места?

Убийца. Да что угодно!

Доктор Ган. Вспомните!

Убийца. Легко сказать — вспомните.

Доктор Ган. Когда вы направились в туалет…

Убийца. Ну уж это зачем?

Доктор Ган. Я опираюсь на факты, изложенные в деле.

Убийца. Если верить тому, что изложено в деле, доктор, можно подумать, что я всю жизнь провел в известном месте.

Доктор Ган. В деле изложены ваши собственные показания.

Убийца. Я знаю.

Доктор Ган. Так что же?

Убийца. Пусть!

Доктор Ган. Что — пусть?

Убийца. Пусть это в некотором роде правда. Что я провел свою жизнь в известном месте. В некотором роде. Помню, у меня часто было именно такое чувство.

Доктор Ган. Вы уже говорили, что всегда использовали для этой надобности служебное время. И этой шуткой рассмешили присяжных. Я не против того, чтобы их смешить, но сам этот факт несуществен — так поступают все служащие.

Убийца. Несуществен — именно… Часто у меня было такое чувство, доктор, что все несущественно: и когда я стоял перед зеркалом, бреясь каждое утро, — а мы должны были быть безупречно выбритыми, — и когда зашнуровывал ботинки, завтракал, чтобы ровно в восемь быть у своего окошка, каждое утро…

Доктор Ган. Что вы хотите сказать?

Убийца. Лет через шесть я стал бы доверенным фирмы. (Курит.) И это бы ничего не изменило. Вообще я ничуть не жалуюсь на дирекцию банка. У нас было образцовое учреждение. Швейцар, я сам видел, завел даже специальный календарь, в котором отмечал, когда смазывали каждую дверь. И двери там не скрипели, нет. Это нужно признать.

Доктор Ган. Возвращаясь к нашему вопросу…

Убийца. Да, что же существенно?

Доктор Ган. Я восстанавливаю обстоятельства дела: в воскресенье после полудня вы были на футболе; поражение нашей команды подействовало на вас угнетающе; вечером вы пошли в кино, но фильм вас не заинтересовал; домой вы отправились пешком, не испытывая, согласно показаниям, никакого недомогания…

Убийца. Только скуку.

Доктор Ган. Дома смотрели передачу по телевидению, которая вас тоже не заинтересовала; в двадцать три часа двадцать минут вы снова были в городе, в молочном кафе; вина не пили; незадолго до полуночи вы позвонили у черного входа банка…

Убийца. Главный вход был закрыт.

Доктор Ган. И когда привратник открыл, сказали, что вам нужно в известное место… Я все-таки не понимаю, почему с этой целью — ведь было воскресенье — вы направились именно в банк.

Убийца. Я тоже не понимаю.

Доктор Ган. А что дальше?

Убийца. Сила привычки.

Доктор Ган. Как бы там ни было, Гофмайер впустил вас.

Убийца. Это был душа-человек.

Доктор Ган. Не удивившись вашему ночному визиту?

Убийца. Разумеется, удивился.

Доктор Ган. И что же?

Убийца. Я и сам был удивлен. Я понаблюдал, как он управляется с паровыми котлами, и мы еще минут пять поболтали.

Доктор Ган. О чем?

Убийца. Я сказал: убить бы тебя на этом самом месте! Мы рассмеялись.

Доктор Ган. А потом?

Убийца. Я направился в известное место.

Доктор Ган. А потом?

Убийца. Я это сделал. (Тушит ногой сигарету.) Не знаю, доктор, что тут еще можно сказать…

Молчание.

Доктор Ган. У вас было тяжелое детство?

Убийца. То есть?

Доктор Ган. Отец вас бил?

Убийца. Что вы!

Доктор Ган. Мать не обращала на вас внимания?

Убийца. Напротив.

Доктор Ган. Гм…

Убийца. Я бы все сказал вам, доктор, но нечего, у меня действительно не было никаких мотивов…

Доктор Ган. Гм…

Убийца. Честное слово.

Доктор Ган. Карл Литон Гофмайер, убитый, как явствует из дела, был женат на сравнительно молодой женщине…

Убийца. Мне искренне жаль ее.

Доктор Ган. Вы знали госпожу Гофмайер?

Убийца. Она мне чинила белье.

Доктор Ган. Гм…

Убийца. Чтобы подработать.

Доктор Ган. У Карла Антона Гофмайера, привратника в банке, не было оснований для ревности?

Убийца. Этого я не знаю.

Доктор Ган. Я хочу сказать: для ревности к вам?

Убийца. Не думаю.

Доктор Ган. Я хочу сказать: не был ли он препятствием?

Убийца. То есть?

Доктор Ган. И политических мотивов тоже никаких!

Убийца. Я не разбираюсь в политике.

Доктор Ган. То есть вы, например, не верите, что мир можно изменить и улучшить, применив силу?

Убийца. Этого я не знаю.

Доктор Ган. Иными словами, убийство для вас — преступление при любых обстоятельствах?

Убийца. При любых обстоятельствах.

Доктор Ган. Гм…

Убийца. Мне непонятны многие ваши вопросы, доктор.

Доктор Ган. Карл Антон Гофмайер мертв…

Убийца. Я знаю.

Доктор Ган. Чего вы ждали для себя от этой смерти? Убийца. Ничего.

Доктор Ган. Ума не приложу, как мне вас защищать. Так вот и сказать н а суде, что вы сделали это потому лишь, что у вас в руках оказался топор и подвернулся именно Карл Антон Гофмайер, а не кто-то другой?

Убийца. Так и было.

Молчание.

Доктор, у вас не найдется еще одной сигареты?

Доктор Ган протягивает сигареты.

Спасибо. (Тщетно ждет огня.) Может, все было бы иначе, если б я получше разбирался в деньгах.

Доктор Ган. Что вы имеете в виду?

Убийца. Трудно сказать.

Доктор Ган. Через ваши руки прошли миллионы. Для вас дело было не в деньгах. На этом строится и вся моя защита. Вы могли бы похитить миллионы и без топора. То, что вы совершили, — убийство, но убийство не с целью ограбления. На этом я буду настаивать!

Убийца. Я не это имел в виду.

Доктор Ган. А что же?

Убийца. Если б я получше разбирался в деньгах, может быть, я бы не испытывал такую скуку все эти четырнадцать лет.

Доктор Ган. Скуку?

Убийца. Конечно.

Доктор Ган. Вы что же, хотите заявить на суде, что убили старика привратника просто так, из-за скуки?

В дверь стучат.

Войдите!

Входит стражник с письмом.

Что случилось?

Стражник. Мне велено дожидаться ответа.

Доктор Ган вскрывает письмо и читает.

Еду скоро принесут.

Доктор Ган. Что это значит?

Стражник. Понятия не имею.

Доктор Ган. Подробности неизвестны?

Стражник. Супруга господина прокурора ждет внизу.

Доктор Ган. Члены суда оповещены?

Стражник. Да, господин доктор.

Доктор Ган. Сейчас приду.

Стражник уходит.

(Собирает свои бумаги.) Вам повезло.

Убийца. Какой снег идет…

Доктор Ган. Суд переносится.

Убийца. Вы представить себе не можете, доктор, как мне это знакомо: семь прутьев, за которыми — мир, в точности, как за моим окошком, когда я еще работал, был на свободе…

Доктор Ган. Вы слышали, суд переносится. Подумайте над моими вопросами. Спокойно, не торопясь. Сегодня пятница, мы увидимся теперь в понедельник. Я очень тороплюсь.

Входит стражник.

Стражник. Все?

Доктор Ган. Все. (Уходит.)

В камере остается стражник, принесший еду — жестяную тарелку и большое ведро.

Стражник. Ну что вы на это скажете, а?

Убийца. Опять горох?

Стражник. Сгинул прокурор; сгинул — и все тут! Такого еще никогда не бывало. Он мне все говорил, что я похож на пчеловода…

Убийца. А хлеб есть?

Стражник. Что вы на это скажете, я вас спрашиваю.

Убийца. Жаль.

Стражник. Почему жаль?

Убийца. Единственный, кто меня понимал… (Откусывает хлеб, принимается есть суп, налитый стражником.)

Не сумев завязать разговора, стражник уходит.

Слышно, как тюремная дверь закрывается на замок.

3. Прокурор берет в руки топор

Избушка в лесу.

У печи сидит Инга, юная светловолосая девушка. Ее пожилая мать ставит на стол три тарелки.

Инга. Суп готов. Если отец сейчас не придет, все остынет.

Мать. Ты опять за свое!

Инга. И я снова буду виновата.

Мать выходит. Слышно, как она кричит: «Йенс! Йенс…»

Наша жизнь такова

Каждый день, и такой

Она будет, пока я не состарюсь

И не умру…

С улицы доносится ругань отца.

Такой она будет

Каждый день.

Но нет, однажды

Я выйду кормить кур,

Как всегда и всегда;

Все начинается сначала,

Отец запряжет свою лошадь,

Позовет меня в лес помогать,

Как всегда и всегда,

И вдруг

Он появится здесь,

Граф Эдерланд,

С топором в руке.

Горе!

Горе тому,

Кто станет у нас на пути,

Горе вам всем,

Вы падете, как лес,

Под ударами топора!

Входят мать и отец, старый угольщик с топором в руке. Он ставит его к стене, рядом с дверью. Все садятся за стол.

Отец. На одном мне все только и держится.

Мать. Приди, господи Иисус Христос, будь гостем нашим и благослови посланное тобой, аминь.

Инга разливает суп.

Отец. Это еще что за парень слоняется возле нашего дома?

Мать. Какой парень?

Отец. Я ее спрашиваю.

Инга. Меня?

Отец. Что это за парень?

Инга. Откуда мне знать?

Отец. У меня он не послоняется!

Инга. Я никого не видела.

Отец. И соли на столе нет!

Инга встает и приносит соль.

Со вчерашнего дня он часами торчит в лесу, где я очищаю сосны от веток. Думает, я не вижу, как он стоит за деревьями и глазеет. Я за ним бегать не стану. Заблудился, так подойди и спроси дорогу.

Мать. Со вчерашнего дня, говоришь?

Инга. Где же он был всю ночь?

Мать. В снегу?

Отец. А нам что!..

Инга перестает есть.

Куда опять уставилась?

Мать. Оставь ее.

Отец. Почему она не ест суп?

Родители продолжают есть.

Инга.

Наша жизнь такова

Каждый день.

Но однажды

Он будет здесь,

Граф Эдерланд,

С топором в руке,

И горе тому,

Кто станет у нас на пути,

Горе вам всем,

Вы падете, как лес,

Под ударами топора…

Отец. Опять она о своем графе.

Мать. Оставь ее.

Отец. Что ни день — все одно и то же.

Инга.

Граф Эдерланд идет по земле,

Граф Эдерланд с топором в руке,

Граф Эдерланд идет по земле!

Отец и мать испуганно оборачиваются к двери, Инга по-прежнему неподвижно смотрит перед собой. В дверях стоит прокурор с кожаной папкой, его пальто и шляпа покрыты снегом.

Мать. Вы к нам?

Прокурор молчит.

Отец. А мы как раз обедаем.

Прокурор молчит.

Мать. Кто вы?

Прокурор молчит.

Инга. Не хотите ли сесть, господин? (Пододвигает свою табуретку.) Господин, должно быть, устали за ночь.

Прокурор. Очень.

Молчание.

Я не хотел бы вам мешать…

Мать. Вы снизу, из города?

Прокурор. Вообще это не в моих правилах…

Инга. Не хотите ли есть, господин?

Мать. У нас, правда, только суп.

Инга. Гороховый.

Мать. Принеси тарелку.

Инга выходит.

Отец. Да…

Мать. Зимой, когда дороги заносит снегом, здесь легко заблудиться. Если вам в деревню, то нужно все время держаться ручья. Сейчас он замерз и на тот берег переходите в любом месте — мост вам не понадобится.

Молчание.

Только я не знаю, нужно ли вам в деревню.

Молчание.

Сюда обычно никто не заглядывает.

Прокурор молчит.

Отец. У нас нечего взять, она хочет сказать. Избушка без света, сани да лошадь, ведь вы меня видели, дрова — это все, что здесь стоит, если угодно знать, да девятнадцать кур — вот и все, к тому же лошадь никуда не годится.

Прокурор. Что вы этим хотите сказать?

Мать. Бедные мы, он хочет сказать.

Отец. А то приходил тут раз один…

Мать. Перестань!

Отец ест суп.

Потерпите немного, господин. Она должна еще вымыть тарелку, мы никогда не пользуемся четвертой.

Прокурор. Я рад, что могу согреться.

Отец. Раз приходил тут один, да, двадцать один год назад, убил мою мать и отца. И не взял ни кроны. Сумасшедший какой-то. Убил их топором, когда я был в лесу. Так его и не нашли.

Мать. Зачем ты вспоминаешь об этом?

Отец. В наших местах такое бывает не часто.

Прокурор. Вам нечего бояться.

Отец. Я не боюсь.

Прокурор. Хотел бы я то же самое сказать о себе.

Возвращается Инга с вымытой тарелкой.

Мне крайне неловко, что я так вот явился, но действительно очень хочется есть.

Мать. Хлеба на всех хватит.

Прокурор. Вообще это не в моих правилах…

Ему дают хлеб.

Спасибо.

Перед ним ставят тарелку с супом.

Спасибо.

Молчание.

Отец. Как запрягу лошадь, так и ты выходи. Понятно? Один я со всем не управлюсь.

Инга. Я?

Отец. Вязать вязанки могут и женщины.

Прокурор. Может я могу вам помочь?

Мать. Ешьте лучше суп, пока не остыл.

Прокурор. Но потом.

Отец. Я не к тому говорил.

Прокурор. Почему бы и нет?

Отец выходит.

Мать. Слышала? Не заставляй его ждать. Как только запряжет лошадь, так и выходи. Он и так весь день бранится. Да не забудь о курах! (Выходит.)

Прокурор. Что-то это мне напоминает, никак не вспомню.

Инга. Что?

Прокурор. Гороховый суп…

Инга. Я рада, что вы пришли.

Прокурор. Я? Почему же?

Инга. Прежде чем я состарилась и умерла.

Прокурор. Ты?

Инга. Возьмите меня отсюда!

Прокурор. Почему?

Инга. Разве вы не видите?

Прокурор. Да…

Инга. Здесь смертельная скука. Всегда. Просидите хоть десять лет на нашей кухне, ничего не изменится, за полчаса вы все и узнаете.

Прокурор. Понимаю…

Инга. Вы действительно возьмете меня отсюда?

Прокурор ест суп.

Меня зовут Инга.

Прокурор. Инга?

Инга. Почему вы так на меня смотрите?

Прокурор. Вспоминаю. У меня давно было это чувство. Всегда. Такое чувство, будто меня где-то ждут. И всегда не там, где я нахожусь. И вот теперь я чувствую, что мне нужно что-то сделать.

Инга. Что же?

Прокурор. Не знаю.

Инга наклоняется к печке.

Раньше мне казалось, я знаю, что надо делать, но я ошибался. Я умел лишь выполнять свой долг и все-таки иногда не мог отделаться от чувства, что я не выполняю его, — это чувство никогда меня не оставляло. Никогда.

Инга. Хотите еще супа?

Прокурор. Как тебя зовут?

Инга. Инга.

Прокурор. Если б я только знал, кто я такой.

Инга. Вы не знаете этого?

Прокурор. Все это уже когда-то было со мной: как ты стоишь сейчас у печки. Именно так. Твои волосы в красном свете и твой сияющий взгляд. Именно такой. Сияющий.

Инга подкладывает дрова в печку.

Я так испугался, когда увидел старика угольщика. Вчера. Не топора, понимаешь, и не собак. Я боюсь людей. Тебя меньше всех: ты не спрашиваешь, кто я. Это замечательно. Ты не думай, что я влюблен, раз ты молода и красива…

Инга. Да я совсем не такая.

Прокурор…словно фея.

Инга. Говорите еще!

Прокурор. Это все, что я могу вспомнить: у меня дела, много работы и вдруг — я стою в лесу, с папкой под мышкой, в каком-то незнакомом месте. И у меня много времени. Все, что было за мной, вдруг пропало, впереди — лес, вокруг снег и ничего больше, один снег, заметающий следы, и кругом деревья, сплошные сосны, ничего, кроме сосен, кроме красных стволов. И только звонкие удары топора.

Инга встает.

Тебя зовут Хильда?

Инга. Инга.

Прокурор. Откуда я тебя знаю?

Инга. Говорите еще!

Прокурор. Мне нечего больше сказать…

Инга садится к его ногам.

Прокурор. В глубине, на самом дне воспоминаний, всего два-три лица, повторяющихся снова и снова. Как ни ломай голову, других нет и нет. И постоянно одно лицо, похожее на твое. И неизменно другое — похожее на жандарма, которому непременно нужно знать, куда ты идешь и зачем. Всюду железные прутья…

Инга. Что всюду?

Прокурор. Прутья, решетки, ограды — прутья… (Встает и смотрит в маленькое окно.) Словно деревья в лесу, которые хочется срубить, если есть топор.

Инга. Говорите еще, я слушаю…

Прокурор. Когда-то я был капитаном. О да. Плавал в открытом море. На моем корабле было три мачты, мостик напоминал орлиный клюв, я бы и теперь мог его нарисовать. Мы объездили весь мир. Вдоль и поперек… Без маршрута и цели. Мы ели рыбу, ее было много везде, и плоды с берега, иногда ходили на охоту и, запасшись всем необходимым, плыли дальше. Да, а потом…

Инга. А что потом?

Прокурор. Потом он вдруг стал игрушкой, мой корабль с трем мачтами, игрушкой, которую можно взять в руки и поставить на шкаф, — мой корабль, на котором я был капитаном.

Инга. Ужасно.

Прокурор. Да. (Смеется.) И горничная каждый день вытирала его тряпкой.

Возвращается отец.

Отец. Сани готовы.

Инга встает.

А вот топор, если у господина есть желание, работы всем хватит.

Прокурор. Спасибо.

Отец. Меня зовут Йенс. А вас?

Прокурор. Меня…

Инга. Граф Эдерланд!

Отец. Граф…

Прокурор смеется.

Граф Эдерланд?

Инга. Да! Да!

Прокурор. Что это вы дрожите… Вас трясет…

Отец с немым криком отступает от него, словно от привидения, прокурор стоит, наблюдая за происходящим, а затем понимает, в чем дело: в руке у него топор.

Инга.

Однажды Вдруг

Он придет —

Граф Эдерлапд.

Снаружи ржет лошадь.

С топором в руке.

Горе!

Горе тому,

Кто станет у нас на пути,

Горе вам всем,

Вы падете, как лес,

Под ударами топора…

Отец. Смилуйся! Смилуйся! Смилуйся!

Прокурор смеется.

Инга. Пошли!

Отец падает на колени.

Наши сани готовы.

Снаружи ржет лошадь.

Пошли!

4. Первые известия о пропавшем

Кабинет прокурора. День.

Господин Марио, ясновидец из варьете, стоит, подбоченившись и разглядывая стены, сплошь заклеенные обложками скоросшивателей. Эльза в элегантном, насколько позволяет домашняя обстановка, платье нервно курит сигарету, дожидаясь результатов этого осмотра. Сбоку доктор Ган, не испытывающий, как видно, особого удовольствия от своего пребывания здесь.

Марио. Ага… ага… ага…

Эльза. Что вы этим хотите сказать?

Марио. Это и есть его кабинет?

Эльза. Да.

Марио. Ага… А это все протоколы?

Эльза. Да.

Марио. Дела?

Эльза. Что вы имеете в виду?

Марио. Дела. Я имею в виду дела. Убийства, грабежи, клятвопреступления, изнасилования, шантаж, разводы…

Эльза. Да-да, конечно.

Марио. Обложки черные, названия — на белой бумаге. (Снимает очки и, приблизившись к стене, читает в разных местах названия дел.) Очень аккуратно, очень…

Эльза. Это всем известно, господин Марио, мой муж был аккуратным человеком, об этом весь город знает, не нужно быть ясновидцем, чтобы это определить.

Марио. Очень аккуратно…

Эльза и доктор Ган обмениваются взглядами.

А вы, мадам, — его жена?

Эльза. Да, разумеется.

Марио. Ага…

Эльза. Почему вы спрашиваете об этом?

Марио смотрит на нее, сняв очки.

Это был его письменный стол.

Марио. Один вопрос, если позволите…

Эльза. О, пожалуйста.

Марио. Чей теперь это стол?

Эльза. Теперь? То есть как?

Марио. Ибо вы сказали, почтеннейшая: это был его письменный стол.

Эльза. Я сказала: это — его письменный стол.

Марио. Был его письменный стол.

Эльза. Значит, я оговорилась.

Марио. Ага… (Протирает стекла очков и смотрит, близоруко щурясь.) Уважаемый пропавший, как видно, много работал…

Эльза. Да…

Марио. Жизнь его была труд, как пишут в некрологах, труд и исполнение долга.

Эльза. Мой муж был прокурором.

Марио. Ага…

Эльза. То есть он — прокурор.

Марио. Ага… (Рассматривает очки на свет.)

Эльза. Не знаю, поможет ли вам осмотр других комнат.

Марио. Поможет. (Снова надевает очки и оборачивается к другой стене.) И это тоже протоколы?

Эльза. Да-да.

Марио. Обложки черные, названия — на белой бумаге. (Рассматривает обложки, читая в разных местах названия.) Весьма добросовестно, весьма…

Доктор Ган и Эльза обмениваются взглядами.

А это что такое?

Эльза. Вы о чем?

Марио. На шкафу.

Эльза. Ах, это. Ничего особенного.

Марио. Корабль?

Эльза. Игрушка.

Марио. Ага…

Эльза. Безделушка.

Марио. Похож на то судно викингов, а?

Эльза. Похож.

Марио. А паруса из пергамента…

Эльза. Собственно говоря, этот корабль, скорее всего, времен испанских мореплавателей, времен Колумба, я думаю, — судя по испанскому названию.

Марио. Ага…

Эльза. «Эсперанца».

Марио. А паруса из пергамента… (Внезапно отворачивается от модели парусника, снимая очки.) Какие есть еще комнаты?

Эльза. Здесь была его спальня.

Марио. Ага…

Эльза. Здесь — его спальня.

Марио. Если позволите.

Эльза. Прошу вас. Здесь ничего не изменилось. Может быть, вам удобнее осмотреть ее одному?

Марио. Если позволите. (Уходит в спальню.)

Эльза закрывает за ним дверь и поворачивается к доктору Гану, облегченно вздыхая. Она берет сигарету, доктор Ган подходит к ней с зажигалкой.

Эльза. И ты серьезно думаешь, что от этого будет толк?

Доктор Ган. Мы должны испробовать все, Эльза. Это наш долг перед ним; ясновидец так ясновидец.

Эльза. Из варьете!

Доктор Ган. Где ж их еще взять?

Эльза курит.

Наши поиски, ты же знаешь, ничего не дали. Двое суток уже идет снег. Полицейские ищейки тут так же беспомощны, как и наш разум. Ни зацепки, ни следа, ни единого человека, который бы его видел…

Эльза. Прошло уже два дня.

Доктор Ган. Будешь коньяк?

Эльза. Не представляю себе, что могло произойти. Не представляю! Меня не покидает мысль: что бы там ни было, он делает это, чтобы досадить нам.

Доктор Ган. Эльза!..

Эльза. Тебе и мне!

Доктор Ган. Милая…

Стук в дверь.

Эльза. Войдите!

Входит Хильда.

Что случилось?

Хильда. Почта.

Эльза берет почту и вскрывает ее.

Собака все еще ничего не ест, ваша милость. Я подогрела ей молока, но она не пьет, а когда господин прокурор вернется и увидит, что Вотан голодает…

Доктор Ган. Хильда! Я спрашиваю тебя еще раз… Хильда. Я-то здесь ни при чем.

Доктор Ган. Тебя никто и не обвиняет.

Хильда. Отчего ж тогда столько вопросов?

Доктор Ган. Ты последний человек, с которым он говорил. Почему ты ничего не расскажешь? Ты развела огонь в камине, как ты говоришь…

Хильда. Да.

Доктор Ган. Что он тебе сказал?

Хильда. Он смотрел на меня, потому что я была босиком.

Доктор Ган. И не сказал ни слова?

Хильда. Сказал, конечно.

Доктор Ган. Что же?

Хильда. Велел мне сжечь бумаги…

Доктор Ган. Гм…

Эльза. И ты это сделала?!

Хильда. Раз господин прокурор пожелал…

Доктор Ган. Гм…

Хильда. Я-то здесь ни при чем.

Господа дают ей понять, что она их больше не интересует, но она остается.

Узнали уже что-нибудь про господина прокурора? Во всех газетах его портрет.

Эльза. Займись своим делом, Хильда.

Хильда уходит.

Терпеть ее не могу! Уж эта мне деревенская простота! Ты видел, какое у нее лицо? Скулы и оскал, когда открывает рот, — прямо кошка! (Вскрывает почту.)

Доктор Ган. Тебе это позволено?

Эльза продолжает вскрывать почту.

У него тут осталось полкоробки сигар «Ромео и Джульетта», они просто засохнут.

Эльза. Пожалуйста, прошу тебя.

Доктор Ган выбирает сигару.

Ничего! Одни счета, брошюры, приглашения, директивы, указы, воззвания, показания, проблемы обеспечения по старости, проблемы отопления, охраны природы, борьбы за мир. (Бросает всю груду на письменный стол.) Одна бумага… (Опускается в мягкое кресло.)

Доктор Ган (зажигает сигару). А что он сказал тебе в ту ночь? Ведь вы еще разговаривали, ты говоришь.

Эльза. Ничего особенного.

Доктор Ган. Но все-таки?

Эльза. Я и не слушала толком. Сказала, чтобы он сходил к врачу, взял отпуск, принял снотворное. Я уже привыкла, что он вдруг одевается среди ночи. Он часто так делал, когда у него много работы. Вдруг проснется и вспомнит, что забыл что-то сделать. У него это постоянно в голове, с тех пор как я его знаю.

Доктор Ган. Что именно?

Эльза. Что он что-то упустил, забыл…

Молчание.

Доктор Ган. Может, у него просто любовница?

Эльза снова встает.

Ты думаешь, он что-нибудь заметил?

Эльза. Ты о нас?

Доктор Ган. Мне было бы неприятно.

Стук в дверь.

Эльза. Тебе кажется, он заметил?

Доктор Ган. Мне кажется, кто-то постучал.

Стук в дверь.

Эльза. С меня довольно! Так бесстыдно вынюхивать! Пусть не думает, что я ей это позволю… (Распахивает дверь, но за ней никого нет.) Хильда? Хильда!

Стук в дверь.

Доктор Ган. Должно быть, стучат в другую дверь.

Стук в дверь.

Эльза. Войдите!

Из спальни выходит господин Марио.

Марио. Простите, если помешал.

Эльза. Что вы, что вы!

Доктор Ган. Ничуть!

Эльза. Как это — помешали?

Доктор Ган. Напротив!

Эльза. Напротив!

Марио. Уже шесть часов. В восемь у меня представление. Весьма сожалению. Но, собственно, я уже видел все, что можно увидеть. Видел и спальню: все очень аккуратно, очень…

Эльза. Вы уже уходите?

Марио. Я бы еще хотел спросить мадам…

Эльза. Пожалуйста.

Марио. О двух вещах. (Берет с кресла пальто.) К сожалению, я никогда не видел господина прокурора. Вы простите, я вынужден об этом спросить, то есть, если вам не мешает присутствие этого господина.

Доктор Ган. О, я могу и уйти.

Марио. Речь идет о его внешности.

Эльза. Там его фотография!

Марио. Ага… ага… ага…

Эльза. Снимок сделан три или четыре года назад, когда мужа избрали академиком, потому и такое одеяние.

Марио. Ага…

Эльза. Рамка, должно быть, запылилась; простите, но я специально распорядилась ничего не трогать в его комнате.

Марио. Серебро?

Эльза. Рамка — да.

Марио. Ага… А могу я узнать, кто подарил господину прокурору эту рамку?

Эльза. Почему вы спрашиваете?

Марио. Мадам лично?

Эльза. Она досталась нам по наследству.

Марио. Ага… (Ставит фотографию на место.) Очень изящно, очень изысканно, очень. (Вновь берет в руки фотографию.) Господин прокурор любил путешествовать?

Эльза. Человек в его положении…

Марио. Не имеет для этого времени. Понимаю.

Эльза. Когда мы поженились, началась война…

Марио. Понятно.

Эльза. Границы были закрыты.

Марио. Понимаю, понимаю.

Эльза. Иногда он ездит по делам в Париж и Лондон.

Марио. А Санторин он знает только по фотографиям?

Эльза. Санторин?

Марио. Вы ничего не слышали о Санторине, мадам? (Ставит фотографию на место.) Санторин, насколько мне известно, — это старый потухший вулкан, окруженный морем, остров где-то между Грецией и Критом. Очень белый, очень яркий от солнца. Сейчас, говорят, он в руках мятежников.

Эльза. Какое это имеет отношение к моему мужу?

Марио пытается надеть пальто.

Доктор Ган. Разрешите вам помочь?

Марио. Спасибо, спасибо, это подкладка порвалась. Да еще вечная спешка! Люди из варьете — народ пунктуальный. Спасибо! Все в порядке. И еще где-то тут моя старая шляпа… (Находит шляпу на кресле.) Не знаю, мадам, какое отношение имеет ваш муж к Санторину, могу лишь судить о том, что я вижу.

Эльза. А именно?

Марио. В общем-то, ничего особенного. Я объездил с гастролями всю Европу и везде видел черные обложки протоколов с белыми названиями, везде, и везде за ними — страх.

Доктор Ган. Что вы хотите этим сказать?

Марио. Страх, дурман, кровь… Я говорю об этом на каждом представлении, люди бледнеют, но потом хлопают. Что поделаешь.

Доктор Ган. Вы о войне?

Марио. О цивилизации.

Доктор Ган. При чем тогда кровь? Дурман? Страх? Перед чем?

Марио. Перед чем? (Смеется, как над детским вопросом, вынимает из кармана пальто и натягивает белые перчатки.) Что до уважаемого пропавшего, то я яснее всего вижу его за этими протоколами…

Эльза. Живым?

Марио. О, даже очень.

Эльза. Но?

Марио. Где — я не вижу.

Доктор Ган. Жаль!

Эльза. Очень жаль!

Доктор Ган. Об этом ведь и шла речь!

Марио. Я только вижу: как.

Эльза. То есть?

Марио. Сказать?

Эльза. Мы вас просим об этом.

Марио. Я бы не хотел пугать мадам. Вы знаете его лично, уважаемого пропавшего, и, вероятно, никак не ожидали от него подобного. Вы знаете его как прокурора: очень аккуратного, очень добросовестного…

Эльза. Говорите же!

Марио. Я же, если позволите быть откровенным, вижу его с топором в руке.

Доктор Ган. С чем?

Марио. Да, и очень ясно.

Эльза. С топором?

Марио. В правой руке, кажется.

Эльза и доктор Ган обмениваются взглядами.

Эльза. Что вы говорите! (Улыбается доктору Гану.) Мартин с топором в руке. (Притворяется серьезной.) Что же он делает с этим топором?

Марио. Это мы еще увидим.

Доктор Ган. Рубит деревья?

Марио. Хочется верить. (Кланяется.) Прошу прощения, господа, я должен торопиться.

Эльза. Мы так вам благодарны.

Марио. Весьма сожалею, что разочаровал вас, господа, но я могу говорить лишь о том, что вижу.

Эльза. Само собой разумеется.

Марио. После вас, мадам, после вас.

Эльза. Вы — гость. (Провожает ясновидца.)

Доктор Ган вынимает из бара бутылку коньяка и две рюмки.

Прежде чем наполнить их, включает радио, по которому передают легкую музыку, затем включает торшер. Становится уютно.

Голос по радио. Передаем точное время. С третьим ударом будет ровно восемнадцать часов.

Слышится сигнал.

Через несколько минут слушайте последние известия.

Возвращается Эльза.

Эльза. Слава Богу! Такой шарлатан.

Доктор Ган. Выпей коньяку.

Эльза. Варьете на дому.

Доктор Ган протягивает ей рюмку.

Голос по радио. Передаем последние известия… Доктор Ган. Твое здоровье.

Голос по радио. События в стране.

Доктор Ган включает радио громче.

Вчера в Оттертаме было совершено тяжкое преступление. Три егеря, находившиеся при исполнении служебных обязанностей, были убиты неизвестным. Есть предположения, что убийца, выдающий себя за графа, — душевнобольной. В случае встречи с ним рекомендуется крайняя осторожность. Исследование трупов показало, что убийство было совершено топором.

Эльза (роняет рюмку). Выключи!

Голос по радио. Париж. Как сообщают из Парижа, несмотря на вмешательство танков, беспорядки продолжаются, количество жертв растет.

Эльза. Выключи.

Голос по радио. По всей вероятности, мятежникам удалось…

Доктор Ган выключает радио.

Молчание.

Эльза. Ты в это веришь?

5. Да здравствует граф!

Лес, группа пьяных угольщиков. Ночь и ветер.

Кто-то. Мы свободны и сильны!

Кто-то. Но кончилось вино…

Кто-то. Да здравствует граф!

Кто-то. Было густо…

Кто-то. А стало пусто…

Кто-то. Да здравствует граф!

Кто-то. Куда он делся?

Кто-то. Детка говорит, пошел за вином.

Кто-то. Где он его возьмет?

Кто-то. Мы свободны и сильны!

Кто-то. Во всей деревне нет больше ни капли, выдули все — во всех деревнях…

Все (орут).

Граф Эдерланд идет по земле,

Граф Эдерланд с топором в руке,

Граф Эдерланд идет по земле!

Молчание.

Кто-то. Детка говорит, он вернется, он любит угольщиков; мы, угольщики, обугливаем деревья, мы, поденщики, копаем торф, истопники, потеем у печек; мы пьяны, благодарение графу, мы сильны и свободны; и я, старый работяга, которого больше не держат ноги в этих сапогах, я поднимаю мой пустой кубок и кричу этим ртом, в котором не осталось больше зубов: да здравствует граф!

Некоторые. Да здравствует. Да здравствует…

Кто-то. Откуда этот огонь?

Кто-то. И да здравствует долго графиня!

Некоторые. Да здравствует. Да здравствует…

Появляется прокурор с Ингой.

Прокурор. Да здравствует угольщик в лесу!

Всеобщее ликование.

Ночь длинна, жизнь коротка, надежда проклята, день свят, да здравствует всякий, кто того хочет, свободны мы и сильны!

Всеобщее ликование.

Почему вы не пьете?

Кто-то. А где взять вина?

Молчание.

Прокурор. Ваши кубки пусты?

Кто-то. А ведь были густы…

Прокурор. Братья, мы в последний раз пили вместе.

Кто-то. Он не должен так говорить!

Кто-то. Что он говорит?

Кто-то. Он нам обещал — так будет всегда!

Кто-то. Как это — в последний раз?

Прокурор. Я обещал: вы заживете, молока вам будет вдосталь — до тех пор, пока не спросите, откуда оно, — молока и меда. Я говорил: соберите все и несите сюда, мы будем есть, пить ваше вино, праздновать, не скупясь, а когда вы все принесете и ни один из вас не спросит, что будет дальше…

Кто-то. Вот она, граф, наша последняя капля!

Прокурор. Я обещал: радость будет царить до тех пор, пока вы не начнете задавать вопросы; и разве я не был прав?

Кто-то. Прав, да пили мы из своих же подвалов!

Прокурор. Разве не познали вы радость?

Ржание лошади.

Кто-то. Граф прав, такой недели, как эта, у нас в жизни не было, говорите что хотите, да здравствует граф!

Инга. Пойдем.

Прокурор. Зачем вы спросили, кто я? Я выполнил обещание, вы — нет. Зачем вы послали в деревню узнать, сдержал ли я слово? Распустили слухи, что деревня сожжена. Почему вы не доверяете мне? Среди вас завелись люди, которые плетут интриги против меня…

Инга. Пойдем.

Ржание лошади

Прокурор. Это вам не удастся!

Кто-то. Ничего не понимаю — ни слова…

Кто-то. Что он говорит…

Прокурор. Спасайте свои избушки! (Исчезает вместе с Ингой.)

Отсвет пламени вдали.

Кто-то. Сгинул.

Кто-то. Нас предали, пустив по миру.

Кто-то. Огонь, огонь… Из наших окон хлещет огонь, а мы вдребегзи пьяны…

Кто-то. Мы вдребезги пьяны…

Кто-то. А из наших окон хлещет огонь.

6. Пожизненно

Тюремная камера. Убийца сидит на нарах.

Убийца. Что сегодня — понедельник или пятница? И зачем им, чтобы я раскаялся? Вероятно, сегодня как раз понедельник. Если б я вышел, что бы изменилось? Вот гляжу я на эти стены, и часто мне приходит в голову: нужно лишь встать — молча — и они посыплются, как пыль с плеч. Но куда я пойду? Лучшее, что выпадало мне на долю, всегда было в пятницу, когда я знал: вот завтра будет суббота. Потому что в субботу еще работаешь и уже знаешь: завтра воскресенье. В воскресенье, как правило, был футбол, но уже в перерыве между таймами, когда я ел бутерброды с сосисками, становилось тоскливо, и я знал, что от этого не уйти, только во время игры это забывалось. А в перерыве я уже вспоминал: завтра будет понедельник и все начнется сначала. А потом, когда я тащился с футбола домой, перед глазами всегда были одни и те же люди и всегда они покупали одно и то же. Пожалуй, единственные светлые часы были у меня в пятницу под вечер. Когда-то я был любим. Она была совсем юной, и я тогда так же не мог отличить понедельник от пятницы, как и теперь. Она ждала меня у подъезда банка каждый вечер, даже когда шел дождь. Так было около года. Потом я ей надоел, опа ведь была совсем юной, нашелся другой, а я был ревнив, как все, — и это единственное, в чем я теперь раскаиваюсь. Ее имени я не назову никогда. А то и ее вызовут в суд, мы увидимся, и тогда раскаяние меня сломит, и они этого не поймут. Привратник — тоже человек. Кто же сомневается в этом? Иногда в суде, когда я смотрю на такое скопление народа, особенно на присяжных, оставивших — ради торжества справедливости — свою службу, я бываю почти утешен: как им всем дорог человек! Кто мог это предполагать, пока он стоял у дверей и никто не обращал на него внимания — до тех пор, пока я не убил его…

Гремя замком, входит принесший еду стражник.

Что нового?

Стражник. Ничего. (Уходит, закрывая камеру.)

Убийца принимается есть суп.

7. Топор входит в моду

Холл большого отеля.

За пультом стоит портье, перед ним — жандарм. Портье рассовывает почту по полочкам для ключей.

Жандарм. Я лишь исполняю свой долг.

Портье. Я тоже.

Жандарм. Вы знаете, что тем самым вы не подчиняетесь закону?

Портье. Кто ж ему подчиняется?

Из бара выходит постоялец.

Господин директор?

Постоялец. Триста одиннадцатый номер.

Портье. Прошу вас, господин директор, прошу вас.

Постоялец направляется к лифту.

Разумеется, у него есть документы. Говорю вам еще раз: у нас отель первого класса, а не бродяжий притон. Что ж мне, силой отнимать у них паспорта? В первый же вечер я попросил его сдать паспорт, когда ему будет удобно…

Жандарм. Когда ему будет удобно!

Портье. Надоели вы мне с вашими бумагами. Если я каждый день буду приставать к ним с паспортами, какое это произведет впечатление на иностранцев? Они подумают, что у нас полицейское государство.

Из лифта выходит другой постоялец.

Господин консул!

Постоялец. Есть почта?

Портье. Прошу вас, господин консул, прошу вас.

Постоялец уходит.

Жандарм. Короче говоря, до завтрашнего дня документы должны быть у нас; завтра в это же время — крайний срок…

Портье. Хорошо!

Жандарм. А не то я сам совершу провинность перед законом.

Портье. Хорошо!

Жандарм. Как это он не предъявляет паспорт? Комната с балконом и ванной? Это и мошенник может себе позволить, подумаешь — завтрак в постели. Откуда вы знаете, что он не из таких?

Портье. Мятежники не играют в гольф.

Жандарм. Гм…

Портье. Насколько я знаю.

Из бара выходит бой, в руках у него визитная карточка.

Бой. Эти господа желают поговорить с графом. Господа дожидаются в баре.

Портье. Будет исполнено.

Бой возвращается в бар.

Жандарм. Граф, он сказал?

Входит еще один постоялец.

Портье. Монсеньер?

Постоялец. Сто восемьдесят восемь.

Портье. Прошу вас, монсеньер, прошу.

Постоялец направляется к лифту.

Надоели вы с вашим графом Эдерландом! Ведь смешно. Граф Эдерланд с топором в руке! И впрямь, нашей полиции нечего делать, только что ломать голову над детской сказкой…

Жандарм. Над детской сказкой?

Телефонный звонок.

Портье (снимает трубку). «Монополь». Соединяю. Как вы сказали, простите? Соединяю с бюро обслуживания. (Нажимает кнопку и вешает трубку.)

Жандарм. И ничего смешного. Убили трех жандармов, и не в сказке, а наяву, это факт, есть фотографии, а теперь их, может быть, уже сотни…

Портье. До этого вы говорили: тысячи.

Жандарм. Это если так будет продолжаться.

Портье. В газетах пишут, чтоб не распространяли слухи, сообразно этому я и поступаю.

Жандарм. Я ведь сам ничего не выдумываю, говорю, что слышал. (Наклоняется через пульт и шепчет.) Мой зять, почтальон, говорит, что в лесу уже целое войско прячется, понимаете?

Портье. Какое войско?

Жандарм. Поденщики, угольщики, работяги — все, кому не лень; их становится все больше и больше, уже целое войско. Среди них есть даже женщины — горничные, официантки, проститутки.

Портье смеется.

С завтрашнего дня бастуют докеры.

Портье. Ну да?

Жандарм. В вечерней газете пишут.

В холл входит мужчина в кожаной шоферской куртке и кепке с козырьком.

Портье. Что вам здесь угодно?

Шофер закуривает сигарету.

Что вам угодно?

Шофер. Мне нужно подождать кое-кого.

Из бара доносится музыка.

Жандарм. Короче говоря, документы должны быть у нас. Завтра в это же время — крайний срок…

Портье. Вы уже говорили.

Жандарм. Я лишь исполняю свой долг.

Портье. Я тоже.

Из лифта выходит Инга, одетая как светская дама.

Инга. Граф еще не вернулся?

Портье. Сожалею, графиня, сожалею.

Инга. Странно.

Портье. Желают графиня посмотреть вечернюю прессу?

Инга берет у него газету и садится.

Жандарм. Это и есть та дама?

Портье. Тсс.

Жандарм. А кто этот шофер?

Портье. Спросите лучше у него самого.

Звонит телефон.

(Берет трубку.) «Монополь». Разумеется, господин директор, сию минуту, господин директор, разумеется.

Жандарм подходит к шоферу.

Такси!

Шофер стоит и курит, выпуская дым прямо перед собой.

Жандарм. У вас есть документы?

Шофер дает ему паспорт, сразу же, не роясь в кармане, безмолвно, презрительно, скучая и не вынимая сигарету изо рта.

Спасибо.

Появляется прокурор с папкой.

Инга. Наконец-то!

Прокурор. Есть почта?

Портье. Сожалею, господин граф, сожалею.

Прокурор замечает жандарма.

Господа, пришедшие по поводу яхты, просят передать, что они ждут господ рядом в баре.

Прокурор. Вы меня ищете?

Жандарм. Я…

Прокурор. Разве вы не жандарм?

Жандарм. Я, естественно…

Прокурор. Вы находите это естественным? А по-моему, есть и более естественные профессии. Пасечник, например! Но серьезно, откуда я вас знаю?

Жандарм. Меня?

Прокурор. У меня такое чувство, что мы где-то встречались. Не правда ли? Но я не могу вспомнить, где это могло быть. Вы никогда не были пасечником?

Жандарм. Пасечником?

Прокурор. Прекрасная профессия.

Жандарм. Конечно, господин граф.

Прокурор. Вы недовольны тем, что вы жандарм?

Жандарм. Откровенно говоря…

Прокурор. Понимаю.

Портье. Прошу вас, господин граф, бар здесь!

Прокурор. Понимаю. (Погруженный в свои мысли, не обращает никакого внимания на то, что портье указывает на бар, дверь которого уже открыл предупредительный бой.) Вы недовольны тем, что вы жандарм, и все-таки остаетесь жандармом?

Жандарм. Пожалуй, господин граф.

Прокурор. У вас есть семья?

Жандарм. И не малая.

Прокурор. Мне это знакомо.

Жандарм. Если б наш брат мог делать, что хочет, господин граф…

Прокурор. А что бы вы хотели?

Жандарм. В том-то и дело, что из этого ничего не выйдет…

Прокурор. Почему же?

Жандарм. Гм, почему…

Прокурор. Жизнь коротка. (Берет сигару и обрезает ее.) Жизнь коротка, а ночь длинна; проклята надежда — на свободный вечер; день свят, пока светит солнце, и да здравствует всякий; пока светит солнце, он будет свободным и сильным. (Берет сигару в рот.) У вас есть спички?

Жандарм. О…

Прокурор. Почему бы вам не отправиться с нами?

Инга. Вы умеете готовить?

Прокурор. Да, матросом или коком, если у вас есть желание. Мы отправимся на Санторин, как только я достану яхту. Завтра самое позднее.

Жандарм. Господа шутят…

Прокурор. А может, тебе не правится его лицо?

Инга. Нет, почему же…

Прокурор. Нам нравится ваше лицо!

Жандарм. Желание у меня нашлось бы, господин граф…

Прокурор. За чем же дело стало?

Жандарм. Если бы отпуск!

Прокурор. Отпуск от кого?

Жандарм. И разрешение на выезд.

Прокурор. Нет ничего легче!

Жандарм. Это вы только так говорите.

Прокурор. Море открыто.

Жандарм. Я сам, знаете ли, жандарм. Я знаю порядки. И знаю, что бывает, когда у человека нет документов.

Прокурор. Документов у меня нет.

Жандарм. Вам можно шутить, господин граф… Прокурор. Я говорю серьезно.

Жандарм. А если меня схватят таможенники?

Прокурор. Вы возьмете в руки топор.

Жандарм. Как этот, в газете?

Прокурор. Нет ничего легче.

Жандарм напряженно смеется.

Нет ничего легче.

Жандарм. И впрямь, такие мысли иногда приходят в голову, даже без газет. Что и говорить! К счастью, у человека не всегда находится под рукой топор.

Прокурор. Я всегда ношу его с собой.

Жандарм смеется.

Здесь, в портфеле.

Входит бой.

Портье. Почему до сих пор нет такси?

Бой. Они есть, но не подъезжают.

Портье. Почему?

Бой. Я свищу, а они не едут.

Портье. Глупости. (Выходит вместе с боем.)

Жандарм. Какие уж тут шутки. (Вытирает пот со лба.) Тут не до смеха. Три жандарма убито, это факт, и ни за что, ни про что, только попросили предъявить документы…

Прокурор. Я знаю.

Жандарм. Куда ни пойдешь, только и слышно об этом. Школьники играют в графа Эдерланда, я сам видел, да если б одни только школьники! (Становится так, чтобы шофер не мог его слышать.) Арестовано уже около двухсот человек — за покупкой топора. Это не слухи. Топоры распродаются, как никогда, факт. Газеты могут сколько угодно писать, чтобы не распространяли слухи. За топор, обыкновенный маленький топор, который месяц назад стоил семь-восемь крон, с вас теперь возьмут не меньше двадцати. Это в лучшем случае! Вот факты. А значки, которые люди прикрепляют под воротником?

Прокурор. Значки?

Жандарм. Тут уж не до смеха.

Прокурор. Какие значки?

Жандарм. Такие маленькие топорики. Из жести. Каждый может сделать себе такой, если хочет показать, что и он за них. (Снова становится так, чтобы его не мог слышать шофер.) Приходит вчера ко мне один знакомый, дрожит весь, заикается. Да что случилось, спрашиваю. А он — домовладелец. Продаю, говорит, дом. За любую цену! Ты, говорю, спятил, почему? И он рассказывает: зашел, говорит, к одному съемщику потребовать, чтобы тот съехал — не платил ведь, все законно, — а тот, представьте, поднимает воротник и ухмыляется…

Прокурор. Гм…

Жандарм. Вот до чего дошло.

Возвращается портье.

Прокурор. Итак, обдумайте паше предложение. Считайте, что мы вас пригласили. До завтра. Завтра в это же время — крайний срок. (Портье.) Передайте господам в баре, что я буду у них через минуту. (Уезжает с Ингой на лифте.)

Жандарм. С юмором приятель!

Портье. Почему же вы не потребовали у них документы?

Жандарм. Мечтать можно о чем угодно, хоть о том, чтобы весь свет объехать, а вот на самом деле…

Из бара выходят доктор Ган и Эльза.

Доктор Ган. Господин еще не приходил?

Портье. Только что.

Доктор Ган. Вы передали ему мою карточку?

Портье. Он сказал, что придет через минуту. (Снимает телефонную трубку.) «Монополь». Срочно пришлите машину. «Монополь». Срочно… Как вы сказали?.. «Монополь»… Что-что? Не понимаю. Что вы говорите? Забастовка… (Вешает трубку.) Он сказал, что придет через минуту.

Жандарм уходит.

Эльза. Ты думаешь, это в самом деле он?

Доктор Ган. Посмотрим.

Эльза. Я боюсь.

Доктор Ган. Чего? Если он нас не узнает, а в таком состоянии это бывает, мы сделаем вид, что действительно продаем яхту.

Эльза. У тебя чемодан с собой?

Доктор Ган. Тихо! Лифт…

Эльза. Боже мой…

Доктор Ган. Не смотри туда…

Из лифта выходят постоялец и носильщик с вещами.

Портье. Господин директор…

Постоялец. Машины все еще нет?

Портье. Господин директор должны извинить меня…

Постоялец. Что это значит?

Портье. Как я только что узнал, многие таксисты бастуют…

Постоялец. Что?

Портье. Господин директор должны извинить меня…

Постоялец. Но у подъезда стоит машина!

Носильщик ВЫХОДИТ.

Портье. Вы водитель этой машины?

Шофер. А в чем дело?

Портье. Вы не могли бы…

Шофер. Я жду одного человека.

Постоялец. Я заплачу, сколько запросите!

Портье. Господину директору нужно на аэродром…

Постоялец. Сколько вы назовете!

Шофер. Я жду одного человека.

Из лифта выходят прокурор и Инга.

Портье. Господин граф — господа…

Прокурор. А…

Постоялец и портье уходят. В холле остаются прокурор с Ингой, доктор Ган с Эльзой, в стороне — шофер в кожаной куртке и кепке с козырьком.

Вы по поводу яхты?

Доктор Ган кивает.

Где-то мы с вами встречались, не так ли?

Доктор Ган. Вы думаете?

Прокурор. Как бы там ни было, я крайне обязан вам, что вы потрудились прийти сюда по этому делу. Если позволите, я сразу перейду к его обсуждению. (Указывая на кресла.) Прошу вас, мадам. (Садится последним и ставит портфель на колени.) Что касается самой яхты, то я должен прежде всего поблагодарить вас за оперативность в отношении представленных фотографий; это именно то, о чем я мечтал уже много лет.

Доктор Ган предлагает сигары.

«Партагас»?

Доктор Ган. Этот сорт вам знаком?

Прокурор. Яхта ваша — благодарю! — должен признаться, судя по фотографиям, удивительно напоминает ту, которая у меня когда-то была.

Эльза. А…

Прокурор. Это было давно.

Доктор Ган. Гм…

Прокурор. Где она находится?

Доктор Ган. Она в любой момент может быть здесь.

Прокурор. Я спрашиваю потому, что намерен покинуть этот город в течение суток. Коль скоро ваша яхта, в чем я нисколько не сомневаюсь, соответствует представленным фотографиям, — а ведь то, как мне показалось, были фотографии модели, — то я готов сейчас же подписать все документы. Предполагаю, они у вас уже заготовлены?

Доктор Ган. Да, гм, да.

Прокурор. Мы живем в эпоху бумаг.

Доктор Ган вынимает бумаги.

Вам знаком Санторин, мадам?

Эльза. Санторин?

Прокурор. Мне — лишь по фотографиям: потухший вулкан среди моря, скалы, словно уголь с кровью — такие красные и такие черные. И высоко над шумящим прибоем — город. Высоко над шумящим прибоем. Город, словно из мела — такой белоснежный. Он протянул свои башни навстречу ветру и свету, одинок и свободен, упрям, весел и смел, он протянул свои башни в чистое, светлое небо, не оставляющее надежд на потусторонний мир, — а вокруг море, одна лишь голубая пучина моря…

Эльза. И вы хотите туда?

Инга. И мы хотим туда.

Эльза. А что вы там будете делать?

Прокурор. Жить, мадам. (Берет бумаги в руки.) Без всякой надежды на другой раз, на завтра; все будет — здесь и сегодня, день и ночь, море, в котором родились наши боги — настоящие, где они поднялись из глубин, дети радости, дети света!

Доктор Ган. Единственное, что мне известно о Санторине, — это то, что он занят мятежниками, — так сообщают газеты.

Прокурор. Мятежниками?

Эльза. Я тоже читала об этом.

Прокурор. А кого вы называете мятежниками?

Доктор Ган. Врагов закона, врагов порядка.

Прокурор. А если законы неверны? Если они нежизненны, ваши законы, если они — мертвечина, отравляющая нас?

Доктор Ган. Что вы имеете в виду, господин… граф?

Прокурор пробегает взглядом бумаги.

Здесь все именно так, как вы описали в вашем подробном объявлении, даже мостик именно такой, какой вы желали.

Прокурор. Яхта с тремя мачтами…

Доктор Ган. Верно.

Прокурор. Каюта с удобствами…

Доктор Ган. Верно.

Прокурор. Все в безупречном состоянии…

Доктор Ган. У вас есть разрешение на выезд?

Прокурор. У меня есть топор.

Эльза в испуге.

Без топора не проживешь, мадам. В наше время. В этом бумажном мире, в этих джунглях законов и правил, в сумасшедшем доме порядка… У вас есть ручка? Мне знаком ваш порядок. Я родился в Эдерландии, где нет места человеку, где он не может жить. Где день ото дня живут из упрямства, а не из радости. Из упрямства, из добродетели. Где нужно сражаться, чтобы не замерзнуть и не погибнуть от голода. Плоды труда — единственные, какие бывают в Эдерландии. Праздность — веселая, беззаботная, свободная, дающая начало всему, что мы называем человеком, эта праздность не растет на наших деревьях. У нас нет даров, у нас заработки. Отработки. Умеренность — вот высшая идея там, где я родился. Умеренность и воздержание. Из жизни выдавливают сознательность, и все ищут смысла — эрзаца радости, которая избегает темноты. Ибо лето у нас коротко, и горе тому, в ком больше желаний, чем хватает солнца для их удовлетворения. Горе! Вновь вернутся сумерки, и все посереет, растворится в тумане, исчезнет — и выйдут призраки ответственности, забурлит совесть, и так будет, пока человек не наложит на себя руки или не поднимет мятеж… (Прерывая свою речь, привычно скучающим жестом подписывает бумаги, как человек, который убедился, что его не понимают, что он одинок в своих мыслях. Потом возвращает авторучку Эльзе.)

Между тем доктор Ган вынимает из чемодана и ставит на стол знакомую модель корабля с парусами из пергамента, которая привлекла внимание ясновидца.

Прокурор. Что… это…

Доктор Ган. Ваша яхта.

Прокурор. Ган? Доктор Ган?

Доктор Ган. Да.

Прокурор. Я не знал о ваших отношениях с моей женой, мой друг, но я о них догадывался.

Эльза. Скажи, скажи что-нибудь!

Прокурор. Что же вы здесь поделываете? (Смеясь, обращается к Инге.) Отношения после обеда, представь, страсть по календарю, в дни, когда я уезжаю на сессию. Взгляни на них! Вот приключения людей нашего круга: по графику, представь, объятия под контролем часов, ибо я был очень точен, это все знают, очень аккуратен…

Эльза. И ты слушаешь это, Эрих?

Доктор Ган (Эльзе). Речь в данный момент идет не об этом.

Эльза. О чем же?

Прокурор. О порядке, мадам. (Спокойно берется за портфель.) Меня хотят арестовать, мадам, но это не удастся. Вам — нет… (Неторопливо, словно папку с делом, вынимает из портфеля топор.)

Доктор Ган и Эльза продолжают сидеть, как будто не веря в происходящее.

Вам — нет…

Эльза. Мартин. (Вскакивает.) Он сошел с ума!

Доктор Ган. Не делайте глупостей! (Вскакивает.) Полиция, полиция!..

Эльза. На помощь!..

Доктор Ган. Мартин!..

Эльза. Полиция!..

Доктор Ган. На помощь!..

Эльза и доктор Ган убегают в бар, откуда доносятся крики паники, шум опрокинутых стульев, крики:

«Полиция, полиция».

Прокурор. Так, именно так мне все это когда-то и снилось.

Возвращается портье, замечает прокурора с топором, кричит и поднимает руки, затем убегает назад и кричит на улице:

«Полиция, полиция».

Шофер. Я отвезу вас.

Прокурор. Кто вы?

Шофер поднимает воротник.

Голоса: «Полиция, на помощь, полиция…»

8. Убийце везет

Тюремная камера.

На нарах сидит убийца и ест суп. Тишина, потом позвякивание связки ключей. Появляется комиссия, состоящая из пяти человек, все в пальто и шляпах, один — в униформе.

Инспектор. Вы осмотрели место преступления, господа. Вы видели топор. Теперь вы находитесь в камере убийцы.

Убийца. Желаю здравствовать.

Инспектор. Единственное окно, как видите, выходит на голое небо. Подавать знаки на улицу невозможно. В этом господа могут убедиться и отсюда. По мнению службы охраны, предположение о том, что между камерой и внешним миром может существовать какая-либо связь, неоправданно. По остальным интересующим вас вопросам вы можете обращаться непосредственно к заключенному. Прошу вас, господа.

Молчание.

Инспектор. Разумеется, заключенный ничего не знал об этом посещении и никоим образом не подготовлен к нему.

Молчание.

Могу обратить ваше внимание еще на следующее: вы видите наручники, что в подобных случаях не полагается. Служба охраны решила прибегнуть к этой мере после того, как заключенному номер сто двенадцать удалось бежать, воспользовавшись канализацией. На этом примере господа сами могут убедиться, что мы делаем все, чтобы обеспечить порядок.

Директор. Мда.

Инспектор. Господин директор?

Директор. Это убийство как только не объясняли — и психологией и Бог знает чем. Как человек практического склада, я хотел бы напомнить, что оно совершено не в лесу, не в спальне, а в банке.

Убийца кивает.

В деле есть замечание, что убийца не разбирается в деньгах. С вашего позволения, инспектор, я бы хотел спросить убийцу: как это он не разбирается в деньгах, если проработал в банке четырнадцать лет? Как вообще можно в них не разбираться?

Инспектор. Отвечайте.

Убийца. Вообще — деньги… Откуда они берутся, куда деваются. Одни их приносят, другие уносят. Так изо дня в день. Одни, например, работают, чтобы получить деньги, а другие их получают, потому что на них работают деньги.

Директор. Что вы этим хотите сказать?

Убийца. Это не я придумал.

Инспектор. Отвечайте.

Убийца. Однажды я разговорился с одним клиентом, когда выписывал его счет, а он дожидался. Чаще всего мы разговариваем в таких случаях о погоде. Но однажды, знаете, я взял да и спросил его — так, в шутку.

Директор. О чем?

Убийца. Так, издалека.

Директор. О чем вы спросили?

Убийца. Как можно достичь такой прибыли в месяц. Он не обиделся, только улыбнулся, сосчитал бумажки и сказал: так ведь на меня работают деньги.

Директор. И что же?

Убийца. Лучше мне никто не смог объяснить. Это вполне меня убедило, хотя мне так и не удалось увидеть собственными глазами, как работают деньги. Я видел или деньги, или работающих.

Директор. Спасибо.

Убийца. А у меня ведь есть глаза…

Директор. Этого достаточно.

Молчание.

Инспектор. У кого-нибудь есть еще вопросы, господа?

Министр. Господа…

Инспектор. Господин министр внутренних дел!

Министр. Этот допрос столь же бесполезен, как и все другие. Преступник признал себя виновным, не раскаиваясь в совершенном. Уже одно это, господа, должно послужить для вас достаточным доказательством, что он рассматривает содеянное им как нечто значительное…

Убийца. Это почему же?

Министр. В том смысле, о котором здесь не место распространяться. Несмотря на одиночное заключение, он хорошо знает, что он не единственный, кто взялся за топор. Потому мне не кажется преувеличением, господа, то, что я сказал в парламенте: топор стал символом, символом возмущения и мятежа. Земля нашего отечества изрыта убежищами, в водостоках нашего города затаились тысячи и тысячи, дожидаясь момента, чтобы выступить под знаком топора, выступить против нас, господа, против закона и порядка, выступить во главе с душевнобольным, который не остановится ни перед чем.

Инспектор. Позволю себе обратиться к господам с просьбой ограничиться вопросами, имеющими непосредственное касательство к преступлению и присутствующему здесь заключенному.

Министр. Такова ситуация, господа.

Молчание.

Убийца. Что касается меня, господа…

Инспектор. Помолчите.

Генерал. Позвольте один вопрос…

Инспектор. Господин генерал?

Генерал. Почему вы выбрали именно топор?

Инспектор. Отвечайте.

Генерал. Почему вы выбрали именно топор?

Убийца. У таких, как я, нет пушек.

Инспектор. Вы здесь не для того, чтобы шутить.

Генерал. Почему вы выбрали именно топор, спросил я, имея в виду и второй вопрос: ведь вы знаете, что банда, о которой здесь упомянул господин министр, в качестве своего герба избрала именно топор, черный топор? Или вы будете утверждать, что вам это неизвестно?

Убийца. Не понимаю, о чем вы говорите.

Генерал. Ромашка, Соловей, Незабудка, Дрозд, Львиный зев, Стрекоза, Кузнечик — никогда не слышали?

Убийца. Что б это могло значить?

Генерал. И о графе Эдерланде — никакого представления?

Убийца. Граф Эдерланд…

Генерал. Никогда не слышали? Никогда?

Убийца.

«Граф Эдерланд идет по земле,

Граф Эдерланд с топором в руке».

Инспектор. Довольно.

Убийца. Вы о детской сказочке?

Министр. Я вам говорил, господа. Пустая трата времени. Все притворяются дурачками и делают вид, что понятия ни о чем не имеют.

Инспектор. У кого-нибудь есть еще вопросы?

Министр. Пустая трата времени.

Убийца. У меня, если позволите…

Инспектор. Допрос закончен.

Комиссия собирается уходить.

Убийца. Почему господа не снимают шляпу?

В сопровождении стражника входит доктор Ган.

Инспектор. Что вам угодно? (Читает письмо, которое дает ему доктор Ган, и передает другим членам комиссии. Дождавшись, пока все прочли, объявляет убийце.) Вы помилованы.

Убийца. Я? Как это?

Доктор Ган. Можете идти.

Убийца. Куда?

Инспектор. Снимите наручники.

Доктор Ган. Вы свободны.

Убийца. Что это значит?

Доктор Ган. Свободны!

Убийца стоит в недоумении.

Инспектор. Можете идти.

Убийца. Это правда? (Увидев, что инспектор снимает шляпу, подает ему руку, а потом и всем остальным.) Добрый вечер… добрый вечер… добрый вечер… добрый вечер… (Уходит.)

Министр. Что это значит?

Инспектор. Амнистия.

Министр. Это значит, что мы уже боимся?

9. Граф должен сдаться

Убежище в канализации.

Сырой каменный свод, покрытый плесенью, железная лестница, ржавая дверь, голая лампочка на проводе. Слышен монотонный шум водостока. В углу, укрывшись шубкой, лежит Инга. Молодой человек с автоматом на груди — студент — стоит, по-видимому, на посту.

Инга. Ты с ним говорил?

Студент. Да, графиня.

Инга. И ты сказал, что я больна, что я не могу ни ходить, ни стоять?

Студент. Да, графиня.

Инга. А он что?

Студент. Сказал, что болеть некогда.

Молчание.

Инга. Ты еще веришь в это?

Студент. Да, графиня.

Инга. Перестань говорить мне графиня, это глупо. Графиня! А живет в клоаке, и стоит кому-нибудь открыть дверь, как воняет нечистотами… И это называется Санторин! Шум сегодня сильнее обычного.

Студент. Наверху дождь. Все обложило тучами, говорят, потому так много воды. В некоторых шахтах уже выше нормы. Люди стоят по пояс в воде.

Инга. И это называется Санторин!

Студент молчит.

Мы обречены, я думаю.

Студент молчит. Ты кем был?

Студент. Студентом.

Инга. А как же ты очутился здесь?

Студент. Надоело жить без всяких событий…

Входит мужчина. Кто здесь?

Мужчина. Спокойно, только спокойно. Студент. Пароль?

Мужчина. Соловей. (Снимает пальто. На нем оказывается полосатый костюм заключенного.) Мне нужно поговорить с ним, срочно.

Студент. Он скоро придет. Заключенный. Я сверху.

Студент. С провизией?

Заключенный. Нет.

Где-то вдали в шахте слышны выстрелы.

Студент. Дождь не стихает?

Заключенный. Где там.

Студент. Прямо потоп…

Входит прокурор в кожаном пальто и сапогах, с портфелем в руках. Прокурор и заключенный приветствуют друг друга, пока прокурор, словно шеф, пришедший на службу, снимает пальто.

Прокурор. Вы заключенный номер сто двенадцать?

Заключенный. Так точно, граф.

Прокурор. Все исполнили?

Заключенный. Почти.

Прокурор. То есть?

Заключенный. Можно говорить?

Прокурор. Ладно, потом.

Вдали опять слышны выстрелы.

Где ближайший караул?

Студент. У водостока на Оперной площади.

Прокурор. Кто в нем?

Студент. Какой-то неизвестный.

Прокурор. Неизвестный? Вот и понадейся на вас!

Студент. Его предшественник вчера выбыл из игры.

Прокурор. Бежал?

Студент. Не думаю. Они опять затопили почти до самого верха и предлагали ему выбраться через люк. Он отказывался. Их крики были слышны по всей шахте. Они кричали, что ничего с ним не сделают, если он сдастся. Трижды. А потом он вдруг выстрелил. И они, конечно, тоже. Потом все смолкло.

Прокурор. Кто стоит на водостоке у рынка?

Студент. Шофер.

Прокурор. Пусть придет ко мне. Сейчас же. Но не кричать, понятно? Наверху, оказывается, слышно каждое слово.

Студент. Слушаюсь.

Прокурор. Никого больше сюда не впускать. Кто не остановится на окрик — стрелять.

Студент уходит. Сквозь открытую дверь на мгновение врывается шум воды.

(Берет сигару.) Они добились полной блокады. У нас кончились продукты. Все выходы в город контролируются. Сегодня они снова использовали слезоточивые газы. Да еще этот потоп! В центре города шахты уже затоплены. Я сам видел, как поток уносит людей… По радио объявляют теперь уже каждый час, что я должен сдаться. Точнее: люди должны меня выдать, живым или мертвым. В противном случае в полночь будет затоплена вся канализация и семь тысяч человек погибнут, как крысы. (Курит.) Ну, какие у вас успехи?

Заключенный. Есть две точки, где это возможно.

Прокурор. А именно?

Заключенный. Между Бабочкой и Львиным зевом.

Прокурор. Под собором?

Заключенный. Под монастырем.

Прокурор. А еще?

Заключенный. Между Форелью и Незабудкой.

Прокурор. Это где?

Заключенный. У кладбища.

Прокурор. Гм… (Курит.) Нитро у вас еще есть?

Заключенный. Только для одного взрыва.

Прокурор. Этого достаточно. (Рассматривает план города.) Как дела в шахте Кузнечика?

Заключенный. Это под резиденцией…

Прокурор. Узнайте, не затоплена ли она, и немедленно доложите мне.

Заключенный уходит.

Инга. Что ты собираешься делать?

Прокурор. Только не сдаваться. У меня нет выбора. У меня нет иного выхода, дитя мое, как захватить власть…

Входят студент и шофер.

Вы мне нужны. Уже несколько часов я слышу выстрелы, но никто не докладывает мне, что это значит. Правда, я и сам догадываюсь.

Шофер. Положение серьезное…

Прокурор. Знаю.

Шофер. У нас кончились продукты…

Прокурор. Знаю.

Шофер. Взрывчатка тоже. Если они попробуют затопить нас еще раз, мы погибнем, как крысы.

Прокурор. Знаю.

Шофер. Нас тысяч семь примерно…

Прокурор. И большинство за то, чтобы выдать меня.

Шофер. Чтобы не погибнуть.

Прокурор. Понимаю.

Молчание.

Что ж вы молчите? Ведь вы спасли мне жизнь. В тот момент вы были полны надежд, а теперь разочарованы. Теперь вы ждете, что я верну свой долг — отплачу своей жизнью. И не подумаю…

Шофер вынимает револьвер.

И не подумаю. Стреляйте, если у вас хватит мужества. Я вызвал вас, потому что был уверен, что именно вы придете сегодня требовать мою жизнь — от имени семи тысяч, вы и никто другой! Видите, я разгадал вас. Люди, которым я обязан жизнью, никогда не были добры ко мне. (Смеется.) Вы рассчитывали на мою совесть, вы надеялись повесить меня на моей благодарности? (Курит.) Почему вы не стреляете? (Стряхивает пепел с сигары.) Вряд ли я боюсь смерти, но, пока жив, я не принесу себя в жертву. Вы же боитесь смерти и потому дрожите. (Подходит к шоферу.) Давайте сюда!

Шофер отдает револьвер.

Связать его!

Студент. Слушаюсь.

Прокурор. На несколько часов.

Студент связывает шофера.

Шофер. Предатель!

Прокурор. У меня есть спасительный план. Вы бы помешали ему, чтобы спастись самому. Что значит предатель? Я опередил вас, вот и все.

Шофер стоит со связанными руками.

Почему вы не стреляли? Часто я сам удивляюсь, почему меня ничто не останавливает. Я слышу скрип деревьев и кажусь себе ветром…

Входит заключенный.

Можете говорить.

Заключенный. Шахта Кузнечика проходима.

Прокурор. Хорошо. (Потушив сигару, берет пальто и портфель.) Идемте! (Застегивает пальто.) Вы все взяли? (Уходит в сопровождении заключенного.)

Инга. А я?

Шофер. Нас предали. Мы погибли.

Инга. А я?!

Шофер. Мы все.

Студент. Потому что не верите в него…

10. Хозяева положения

Зал в резиденции правительства.

Почти все в вечерних костюмах, лишь некоторые в униформе.

Из отдаленных залов доносится музыка. Два господина, культуртрегеры, останавливаются на переднем плане с тарелками в руках.

Первый. Слышали?

Второй. Люстры так и задрожали…

Первый. Что б это могло быть?

Второй. Тсс.

Первый. Опять взрыв?

По залу проходит Коко, светская дама.

Кто эта дама?

Второй. Коко.

Первый. Икра превосходная.

Второй. Вы не знаете Коко?

Первый. Ах, куда бы деть эти тарелки…

Подходят два кельнера, один из них с подносом.

Кельнер. Что господа будут пить? Мозельское, рейнское, шампанское?

Второй. Шампанское.

Первый. Мне тоже.

Кельнеры наливают и идут дальше.

Теперь уже обе руки заняты!

Второй. Вы впервые во дворце?

Первый. Да.

Второй. И тоже в качестве культуртрегера?

Первый. Вы тоже?

Второй. Я не уверен, но икра, знаете ли, — всегда дурной признак. Я музыкант. Это уже третий режим, приглашающий меня на прием, но все они одинаковы: чем неустойчивее положение, тем с большей вероятностью можно предполагать, что будет икра.

Подходит кельнер с пачками сигарет на подносе.

Кельнер. Что господа будут курить?

Первый. Курить?

Кельнер. Сигареты? Сигары?

Второй. Может быть, попозже.

Первый. Может быть, попозже.

Кельнер идет дальше.

Второй. Итак, о чем мы?

Первый. Кто эта Коко?

Второй. Вы не знаете? Дама. Меняет режимы, но остается первой дамой. Говорят, она приносит счастье. Тому мужчине, сторону которого берет. Я не суеверен и не думаю, что политика может зависеть от чар. Просто Коко знает толк в людях, способных властвовать. Вот и все. Женщина! Стоит, говорят, ей повести рукой, как мужчины у ее ног…

Оба культуртрегера отходят на задний план.

Появляются министр внутренних дел, директор, генерал, инспектор и другие члены правительства, которых ведет Коко.

Коко. Прошу, господа. Если члены правительства не будут пить и есть, это может произвести невыгодное впечатление на гостей. Иностранные гости в восторге от наших закусок. Кто-то из них сказал, что они достойны кисти Рубенса! Что ж, мне одной развлекать их? Господин генерал… (Берет его под руку.) Подайте пример! (Ведет всех к буфету.)

Остаются только миинистр и инспектор.

Министр. Взрыв произошел, должно быть, в непосредственной близости от нас. Вчера вы докладывали, что у мятежников не осталось взрывчатки, ни грамма, а сегодня во дворце дрожат люстры.

Инспектор. Расследование уже назначено…

Министр. И надо было этому случиться сегодня, когда мы принимаем гостей, желая показать, что хозяева положения — мы!

Инспектор молчит.

Кое-кто утверждает, что мятежники проникли во дворец. Как вам это нравится! Он сам будто бы поднялся по лестнице, и охрана приветствовала его, взяв на караул.

Инспектор молчит.

Вам смешно.

Инспектор. Вовсе нет.

Министр. Любой, даже самый нелепый слух тут же передает иностранная пресса…

Подходит Коко с двумя полными тарелками.

Коко. Господин министр!

Министр. О баронесса, благодарю.

Коко. Господин инспектор!

Инспектор. О баронесса, благодарю.

Коко. Эти господа — иностранные корреспонденты…

Подходят несколько человек, все с тарелками в руках.

Министр. Искренне рад, господа, что вас, как я вижу, отнюдь не смущает взрыв. Расследование уже началось. Как сообщает служба безопасности, дальнейших взрывов нигде не последовало.

Инспектор. Это совершенно точно.

Министр. По всей вероятности, мы имеем дело с последней попыткой посеять панику среди населения, попыткой, которая обречена на провал. О прорыве мятежников, как вы могли убедиться, не может быть и речи. Во всяком случае, хозяевами положения остаемся мы.

Подходят два кельнера, один из них с подносом.

Кельнер. Что господа будут пить? Мозельское, рейнское, шампанское?

Иностранные корреспонденты в нерешительности.

Министр. После вас, господа.

Корреспонденты берут бокалы.

Могу лишь повторить, о чем я уже говорил. Мятежники пока не ответили на паши требования, их главарь нам не выдан. Посему я считаю, положение сохраняется прежним и нам не остается ничего иного, как применить силу и подавить сопротивление, хотя я, как человек и христианин, не могу не сожалеть об этом.

Инспектор. Сейчас без семнадцати двенадцать.

Министр. Как министр внутренних дел я несу ответственность за спокойствие и порядок. На нашей стороне не только право и нравственность, но и большинство населения. Я опираюсь на новый закон для защиты государства. Мы все сделаем для того, чтобы обеспечить порядок. Я повторяю…

Иностранные корреспонденты пьют.

…у нас действует тайная служба безопасности, наши граждане живут под надзором от колыбели до могилы, за каждым подозреваемым ведется слежка, у нас надежные анкеты, новые удостоверения личности с отпечатками пальцев, мы сделали все для того, чтобы оградить население от врагов свободы. Напомню хотя бы о последнем правовом законе, позволившем нам наконец-то взять под надзор и внутреннюю переписку. Мы предприняли множество других мер предосторожности, никто не упрекнет нас в том, что мы утратили бдительность. Мы ввели ежемесячную регистрацию населения, начиная с шестнадцатилетнего возраста; ввели так называемый рабочий штемпель, который обеспечивает управлению контроль над каждым рабочим; у нас тщательно следят за отоплением, за пособиями по старости; у нас достигнуто материальное благосостояние, что способствует укреплению власти; у нас налажена деятельность католической и протестантской церкви; у нас принят закон о печати и книгоиздательстве, ведется распределение бумаги по учреждениям, работает коротковолновая радиостанция, единственная задача которой: каждый день опровергать каждодневные слухи — это стоит нам миллионов! — и, несмотря на это, как ни прискорбно, мятеж был поднят и в нашей стране.

Кельнер. Мозельское, рейнское, шампанское?

Министр. Господа, наш долг, наша обязанность — сделать все, что в силах нашего государства, чтобы покончить с мятежом. Пока, повторяю, хозяева положения — мы. (Чтобы отделаться от кельнера, берет с подноса бокал.) Повторяю: пока хозяева положения — мы. (Замечает, что все смотрят в одну сторону, поворачивает голову и видит прокурора, который — единственный из всех — держит в руках не тарелку, а портфель.)

Прокурор. Весьма сожалею, господа, о хлопотах, которые я вам доставил. Нам не было известно, что сегодня большой прием. Я ожидал чего угодно, только не почетного караула.

Министр. Кто вы?..

Прокурор. Вы это хорошо знаете.

Министр. Как вы сюда попали?

Прокурор. Это мое дело, господин министр. К сожалению, не обошлось без жертв — с обеих сторон.

Министр. Господин…

Подходят генерал и директор, оба с окаменевшими лицами держат в руках тарелку и бокал.

Прокурор. Я не стану задерживать вас, господа, предложение мое коротко и ясно. Сейчас без десяти минут двенадцать, точнее — без девяти.

Директор. Вы — главарь мятежа?

Прокурор. Можете называть меня как угодно.

Генерал. Вы приговорены к смерти.

Прокурор. А вы — те господа, что подписали мой, смертный приговор?

Министр. От имени государственного совета…

Подходит кельнер.

Кельнер. Сигареты? Сигары?

Инспектор. Убирайся!

Прокурор. Какие у вас сигары?

Кельнер. «Партагас», «Генри Клей», «Ромео и Джульетта»…

Прокурор выбирает сигару.

Спички?

Прокурор. Есть.

Кельнер уходит.

Что же касается положения, то нужно признать: сила пока на вашей стороне. Это ясно. Вы могли бы, разумеется, меня сейчас же арестовать, ведь полиция пока в ваших руках… (Зажигает сигару.) Однако я полагаюсь на ваш здравый смысл. (Курит.) Вы повесите меня — и я буду мертв, но мятеж будет жить, и уж тогда, как вы понимаете, мятежники не предложат вам соглашения.

Министр. Соглашения?

Прокурор курит.

О каком соглашении может идти речь?

Прокурор. Об отказе от кровопролития. Вы передаете мне власть. Народ ликует, как всегда, когда что-нибудь происходит. Вы отдаете в мое распоряжение печать, полицию, радиостанцию и все прочее, причем немедленно.

Мертвая тишина.

У меня нет иного выхода…

Министр. Пока государственный совет не вынес своего решения, я не могу говорить от его имени, по могу поручиться, что никогда, пока мы входим в его состав, он не согласится на подобного рода союз.

Прокурор. Жаль.

Министр. Это означало бы союз с преступлением.

Прокурор. А вы что предлагаете?

Министр. Борьбу…

Прокурор. До последней капли крови?

Министр. Да!

Прокурор. Жаль.

Генерал. До последней капли крови.

Директор. До последней капли крови.

Прокурор. Мне ненавистен вид текущей крови.

(Курит.) Если вы считаете выдумкой, что я ношу с собой в портфеле топор, — вы заблуждаетесь, господа. Я ношу в портфеле топор. Опыт научил меня, что иначе ничего не добьешься… (Замечает Коко.) Кто эта дама?

Коко. Ваше превосходительство?

Прокурор. Откуда мы знаем друг друга?

Коко. Вы полагаете, что мы знакомы?

Прокурор. Вы покажете мне дворец? (Предлагает Коко руку.) Господа должны решить: согласны они на союз или нет. Это последний шанс, который я могу им предоставить.

Коко. Куда вас вести, ваше превосходительство?

Прокурор. Ведите меня на балкон.

Прокурор и Коко уходят.

Министр. Сумасшедший! Ну что я всегда говорил? Душевнобольной!

Барабанный бой.

Почему никто не возьмет у нас тарелки?

Шум толпы вдали.

Генерал. Что случилось?

Барабанный бой.

Инспектор. Ваши люди салютуют, генерал, дворцовая гвардия… Он вышел на балкон показаться толпе; говорит, слышите?

Бурное ликование вдали.

Министр. Почему никто не возьмет у нас тарелки? Это возмутительно! Почему никто не возьмет у нас тарелки?

11. Убийце не везет

Мансарда мещанского дома.

В супружеской постели лежит женщина. Рядом, прислушиваясь, сидит убийца.

Убийца. Опять все стихло.

Женщина. Что бы это могло означать?

Убийца слезает с постели.

Куда ты?

Убийца. Схожу посмотрю…

Женщина. Будь осторожней, не выглядывай, а то по радио объявляли, что у кого нет документов…

Убийца подходит к окну.

Ты что-нибудь видишь?

Убийца. Пыль…

Женщина. Было похоже на землетрясение.

Убийца. А, это был мост. Они взорвали его. Вон висят обломки. С рельсами. (Берет сигарету.) На этом они не остановятся…

Женщина. В первый момент я уж подумала, что дом рухнет, — так тряхануло.

Убийца. Разбилась фотография твоего мужа. (Собирает осколки.) Одни осколки…

Женщина плачет.

Не печалься, Бетти, не стоит. Так уж все устроено. Мир ходуном ходит. Мужа моей сестры тоже убили. А какой был славный малый, учитель, двадцати шести лет. Его посадили, а когда пытался бежать — убили. Всего за неделю до мира. Один из тех, кто его убил, унтер-офицер, пришел к моей сестре, вдове, да и взял ее под опеку. Без него бы мы тогда с голоду умерли. В тот же год они поженились. И ничего. Теперь у них собственный домик. Холодильник. Автомобиль, двое детей…

Женщина. Видел бы он нас!

Убийца. Тогда б меня здесь не было. Если б он мог нас видеть, он был бы жив и находился с тобой, а я бы не был тебе нужен.

Женщина. Боже мой!

Убийца. Куда деть осколки?

Женщина рыдает.

Убийца. Я говорю, куда деть осколки? (Стоит с осколками в руках.)

Женщина продолжает рыдать.

(Подходит к окну и выбрасывает осколки наружу, возвращается и садится на край кровати.) Мир ходуном ходит…

Раздается звонок.

Кто бы это мог быть?

Молчание.

В такое-то время?

Женщина. Не ходи!

Убийца. Может быть, молочник?

Звонок.

Женщина. Не откроем, и все.

Молчание.

Не нужно было бросать осколки на улицу, Вольфганг. Это слишком глупо.

Убийца. Вольфганг… (Смеется и растягивается на кровати.) Ты даже не представляешь, как я счастлив. Ты никогда не была в тюрьме и не можешь понять, как я счастлив. В тюрьме меня никогда не называли по имени. Никогда. Сначала говорили: обвиняемый. Потом — убийца. Или — преступник. В одной газете назвали чудовищем. А однажды защитник сказал: бедняга. И тогда, в банке, меня никто не называл по имени. Ведь рядом со мной стояла табличка: «В. Швайгер». Иногда говорили: господин Швайгер. На военной службе — Швайгер, Вольфганг. То есть я. Когда мне потом в тюрьме сказали: осужден пожизненно, я ничего не почувствовал, просто не мог поверить…

Женщина. Тсс.

Стук в дверь.

Убийца. А ведь Вольфганг — красивое имя…

Стук в дверь. Крик: «Откройте!»

Женщина. Кто это?

Голос. Откройте!

Женщина. Минуточку, сейчас иду, минуточку… (Показывает убийце, где ему спрятаться, набрасывает халат, открывает дверь.)

Входит жандарм с автоматом.

Жандарм. Ваши документы?

Женщина. Это почему?

Жандарм. Я лишь исполняю свой долг.

Женщина роется в своих бумагах.

Гофмайер, Анна Элизабет…

Г-жа Гофмайер. Да.

Жандарм. В девичестве Свобода…

Г-жа Гофмайер. Да.

Жандарм. Швея…

Г-жа Гофмайер. Да.

Жандарм. Замужем за Карлом Антоном Гофмайером, привратником…

Г-жа Гофмайер. Нет.

Жандарм. Тут так написано.

Г-жа Гофмайер. Да.

Жандарм. Почему же вы лжете?

Г-жа Гофмайер. Мой муж погиб…

Жандарм. На чьей стороне?

Г-жа Гофмайер. Не знаю…

Жандарм. Ладно. (Возвращает документы.) А где господин?

Г-жа Гофмайер. Какой господин?

Жандарм. Который стоял у окна.

Г-жа Гофмайер пожимает плечами.

Жандарм. Это ваши брюки?

Г-жа Гофмайер молчит.

Отпираться бесполезно…

Убийца выходит из укрытия.

Вы господин Гофмайер?

Убийца. Нет.

Жандарм. Кто же вы?

Г-жа Гофмайер. Ведь я вам сказала…

Жандарм. Я не вас спрашиваю.

Убийца. Его убийца.

Жандарм. Что-что?

Убийца. Я говорю правду.

Молчание.

Жандарм. У вас есть документы?

Убийца. Нет.

Жандарм. Берите пальто!

Убийца. У меня нет пальто…

Жандарм. В таком виде нельзя появляться на улице.

Убийца. Я недавно из тюрьмы…

Жандарм. Надевайте брюки!

Убийца. А документы мне дадут. (Берет брюки.) В начале той недели, сказали. (Надевает брюки.) Я ведь ничего не скрываю. Что вам, собственно, нужно? Я ведь сказал, что недавно из тюрьмы…

Жандарм. Это каким же образом?

Убийца. Помиловали.

Жандарм. Так каждый может сказать.

Убийца. Вчера вечером.

Жандарм. Почему помиловали?

Убийца. Не знаю. Я не разбираюсь в политике. Взяли вдруг и освободили. Амнистия, или как это называется, всеобщая амнистия, что ли.

Жандарм в недоумении.

Помиловали. Так каждый не скажет. Если человек сидит в тюрьме, то он никак не скажет, что его помиловали. (Смеется своей вялой шутке.) Разве я не прав?

Жандарм. А что вы здесь делаете?

Г-жа Гофмайер. Он пришел за бельем.

Убийца. Я холост.

Жандарм. Ну и что же?

Убийца. Госпожа Гофмайер чинит мне белье. Всегда. И я прихожу к ней за бельем.

Жандарм. Поэтому вы у нее?

Убийца. И еще потому, что хотел выразить соболезнование.

Жандарм. Что сделать?

Убийца. Выразить соболезнование.

Жандарм в недоумении.

Повсеместная амнистия — это факт…

Жандарм. Где вы провели ночь?

Убийца. Здесь!

Г-жа Гофмайер закрывает лицо руками.

Так уж случилось… Несчастье нас сблизило, время шло, мы заболтались до глубокой ночи — о Карле Антоне… выражали сочувствие друг другу…

Г-жа Гофмайер рыдает.

А вообще, какое вам до этого дело?

Жандарм. Никакого.

Молчание.

Итак, у вас нет документов.

Убийца. Нет.

Жандарм. Тогда берите свое пальто.

Убийца. Это не мое, я же сказал, у меня нет пальто.

Жандарм. Все равно.

Убийца. Я недавно из тюрьмы, я же сказал, я свободен и могу идти куда хочу.

Жандарм. Надевайте ботинки!

Убийца смотрит на него, не двигаясь.

Живей!

Убийца молча берет ботинки и надевает их, как человек, который принял тайное решение.

Г-жа Гофмайер. Все, что он говорит, — правда…

Жандарм. Там разберемся.

Г-жа Гофмайер. Его помиловали! Точно! Говорю вам…

Жандарм. Я лишь исполняю свой долг.

Убийца надел ботинки. Жандарм уводит его, держа автомат наготове. Г-жа Гофмайер неподвижно стоит. Сквозь открытую дверь вдруг доносится топот ног по лестнице.

Голос жандарма. Стой! Стрелять буду! Стой!

Стой!

Г-жа Гофмайер. Вольфганг!

Раздается короткий выстрел, после которого воцаряется молчание.

12. Спокойствие и порядок восстановлены.

Заключение

Обстановка такая же, как в начале пьесы: кабинет в особняке прокурора. Ночь. На письменном столе горит настольная лампа. Прокурор неподвижно сидит. Он один в комнате. Единственное отличие от первой картины: на нем резиновые сапоги, как и в канализации.

Бой часов.

Прокурор. Знаю наперед, что ты скажешь. Так что молчи! Что мне нужно к врачу, я болен; мне нужно взять отпуск; я не молод уже, завтра снова буду как заводной; мне нужно взять отпуск, принять снотворное; и что дальше так продолжаться не может; все мои друзья такого же мнения, не так ли, дорогой Ган? (Смеется.) Не так ли, дорогой Ган? (Молчание.) Что до конфискаций и арестов: нужно два-три дня, чтобы восстановить порядок. Совершенно случайно мои люди опечатали именно эту виллу, эта ошибка мне неприятна. (Замечает и берет в руки собственную фотографию.) Не выношу фотографий, с вашего позволения, мадам… (Бросает фотографию в камин.) Реляции относительно конфискации, которые должны быть подписаны минимум двумя лицами, имеющими безупречную репутацию, следует направлять в соответствующие инстанции. (Молчание.) Еще что-нибудь? Весьма сожалею, дорогой Ган, что сегодняшнюю ночь вам не удастся провести с моей женой, потому что я принимаю главу нашего государства… (Кричит.) Стража! (Садится к письменному столу.) Арестовать эту даму и этого господина. Не хочу больше их видеть. Вы отвечаете за человеческое обхождение с ними! Они невиновны. Просто нам нечего сказать друг другу. (Молчание.) Проснуться! Теперь — быстро — проснуться… проснуться…

Входит Хильда, босиком, молча, с дровами под мышкой.

Да здравствует граф! Вы хотите свести меня с ума. Да здравствует граф, да здравствует граф!

Хильда роняет полено.

Кто здесь?

Хильда. Это я, Хильда.

Прокурор. Хильда!

Xильда. Я напугала господина прокурора.

Прокурор. Слава Богу…

Хильда. Господин прокурор позвонили… Может быть, развести огонь? Господин прокурор простят, что я не причесана, я прямо с постели.

Прокурор смеется.

Почему господин прокурор так смеются?

Прокурор молчит.

Я разведу огонь.

Прокурор. Слава Богу, слава Богу…

Хильда. Почему господин прокурор так на меня смотрят?

Прокурор. Ты жива — слава Богу!

Хильда садится на корточки у камина.

Кто-нибудь был в этой комнате?

Хильда. Не знаю.

Прокурор. А моя жена? (Встает, подходит к двери, выглядывает из нее.)То был сон. (Стоит, оглядываясь кругом.) И ведь у меня все время было такое чувство, что я вижу сон, все время… (Вновь садится к письменному столу, словно возвращаясь к обычному распорядку дня. Что-то ищет.) Огонь в камине опять разгорелся. Сколько сейчас времени? Ничего не понимаю. Ты не знаешь, Хильда, куда я подевал все мои бумаги?

Хильда поворачивается и смотрит на него.

Снег все еще идет? (Продолжает поиски, не выказывая особого волнения.) Не понимаю. (Задумывается.) Я закричал, по-моему, и проснулся, я вдруг что-то закричал…

Хильда. Вот, разгорелся…

Прокурор. Что я кричал?

Хильда. «Стража!»

Прокурор смеется.

Господин прокурор, почему в городе всю ночь стреляют?

Прокурор. Стреляют?

Хильда. Всю ночь.

Вспыхивает пламя в камине.

Разгорелся!

Прокурор. Как у угольщиков в лесу, когда пришел твой граф Эдерланд. Эх, пуститься бы в пляс! На всю ночь. Да здравствует граф! (Смеется.) Да здравствует граф! А когда угольщики испугались, потому что загорелись их собственные избушки, их деревни и города, то фея сказала…

Хильда. Господин прокурор смеются надо мной…

Прокурор. Что сказала фея?

Хильда встает.

Постой!

Короткие выстрелы вдали.

Один раз ты уже разводила огонь этой ночью. Это последнее, что я помню. Я страшно устал, а ты, дитя, рассказывала какую-то историю, такую путаную историю… (Находит коробку из-под сигар.) Кто курил мои сигары? Ты не знаешь, Хильда, кто выкурил все мои сигары?

Хильда. Господин доктор Ган, я думаю.

Прокурор. Но когда он успел?

Хильда. Постепенно, одну за другой.

Прокурор. Гм… (Бросает пустую коробку в камин.) А я думал, что тут еще половина коробки.

Молчание.

Скажи что-нибудь!

Короткие выстрелы вдали.

Скажи что-нибудь!

Хильда. Мне страшно.

Прокурор. Тебе это тоже снилось?

Короткие выстрелы вдали.

Это был ужасно. (Смотрит на нее.) Твои волосы были в красном сиянье. Как теперь. А потом была тьма и грязь. А твоя рука холодной. А твои губы — холодными и твердыми, как камень. И синими. Я оставил тебя глубоко внизу, я хотел выбраться, я хотел жить…

Хильда. Не понимаю, о чем это говорит господин прокурор?

Прокурор. Я тебя видел, детка… во сне. (Смеется.) Тебя и твоего графа! (Смеется.) Я сам был твоим графом. Я не знал препятствий, и никто не мог меня удержать, я был графом Эдерландом, с топором в руке; услышав мое имя, все смолкали, остолбенев, кровь застывала у них в жилах, я шел сквозь их стены, как сквозь туман; и куда бы я ни приходил, везде их порядок рушился, словно карточный домик, — а я был свободен… свободен…

Молчание.

Скажи что-нибудь!

Бой часов.

Уже четыре часа?

Молчание.

Скажи что-нибудь!

Хильда. Вотан, наш пес, подох, но я не виновата. Он ничего не хотел есть, потому что господина прокурора не было так долго. Я кипятила ему молоко, но он не пил его.

Прокурор не слышит.

Мы похоронили его в саду.

Прокурор смеется.

Господин прокурор никогда мне не верят.

Прокурор. И вдруг у меня в руках оказался топор. Вот к чему приводят такие истории, дитя мое! И три зеленых жандарма лежали на снегу. Тут ты мне помогла, и мы забросали их снегом…

Хильда. Об этом было в газете.

Прокурор смеется.

Об этом все говорили.

Прокурор. Все кричали: да здравствует граф!..

Короткие выстрелы вдали.

Мне снился странный мир.

Долгая перестрелка вдали.

Иди спать! (Подходит к Хильде и гладит ее по голове.) Мы оба видели сои. Не смотри так удивленно. Твоя история с собакой тебе тоже приснилась.

Хильда качает головой.

Спасибо за огонь.

Стук в дверь.

Хильда. Снять эти грязные сапоги, господин прокурор?

Стук в дверь.

Прокурор. Как они попали ко мне? Невероятно. Откуда эти сапоги? Ведь я уже не сплю. Чего от меня хотят? Я не сплю!..

Входит заключенный с автоматом.

Кто вы?

Заключенный отдает честь.

Что это значит?

Заключенный. Да здравствует граф!

Прокурор. Как вы сюда попали? Ничего не понимаю. Зачем вам этот автомат? Я спрашиваю, кто вы?

Заключенный. Соловей.

Прокурор. Как, простите?

Заключенный. Соловей.

Прокурор в недоумении.

Ваше превосходительство недовольны местопребыванием? Вопрос о переезде во дворец — дело двух-трех дней. В спешке у нас не нашлось ничего лучшего. Изгородь из колючей проволоки мы возведем через четверть часа. Дом, если ваше превосходительство не заметили этого ночью, окружен парком. Нам казалось, здесь будет спокойная обстановка. Письменный стол и телефон на месте, горничная тоже. Спальня с ванной рядом, все в идеальном порядке; здесь, говорят, был особняк прокурора.

Прокурор. Что у вас еще?

Заключенный отдает честь.

Еще что-нибудь?

Заключенный. Да здравствует граф!

Прокурор. Это вы уже говорили.

Заключенный. С вами хочет говорить президент.

Прокурор. Кто?

Заключенный. Президент. (Отдает честь и уходит.)

Прокурор. Призрак!

Хильда уходит.

Хильда…

Входит изящный старец, высокопоставленный господин.

Господин президент?

Президент. В столь поздний час, господин доктор, у нас нет времени для любезностей. Если не ошибаюсь — что, впрочем, в мои восемьдесят лет было бы не удивительно, — все правительства страны были сформированы ночью. (Садится и ждет, пока сядет прокурор.) Говорить вам «ваше превосходительство» я стану, согласно обычаю, после того, как вы поставите меня в известность о готовности сформировать новое правительство.

Прокурор. Я?

Президент. Вопрос о том, какие обязательства перед лицом народа и зарубежных стран вы на себя берете, обязательства, которые должны составить содержание вашего заявления, — дабы передача власти выглядела значительным актом и успокоила непосвященных, — всего этого мы не будем касаться в наших переговорах.

Прокурор. У меня нет никакого заявления.

Президент. Есть целый ряд больших слов и обещаний, господин доктор, которые никогда не выполняются и потому всегда пригодны для того, чтобы изобразить смену власти как прогресс.

Прокурор. Но я не хочу власти!

Президент улыбается.

Я хочу жить!

Президент. Вопрос, который я хочу задать вам, прост и краток: готовы ли вы, господин доктор, после всего, что произошло…

Прокурор. Что произошло?

Президент улыбается.

Все это мираж!..

Президент. К сожалению, нет.

Прокурор. Я вам приснился!

Президент. Готовы ли вы, господин доктор, взойти на эшафот как убийца или вы предпочитаете сформировать новое правительство с целью восстановления спокойствия и порядка?

Длинная перестрелка вдали.

Президент. Я жду вашего ответа.

Входит заключенный с автоматом.

Заключенный. Изгородь из колючей проволоки готова. (Отдает честь и уходит.)

Президент. Кто свергает власть ради свободы, тот берет на себя обратную ее сторону — власть. Так что мне вполне понятен ваш страх.

Входит Коко.

Коко. Дворец готов.

Задняя дверь комнаты открывается. Ее створки позолочены.

В комнату вкатывается кроваво-красный ковер, по обеим сторонам которого располагаются солдаты дворцовой гвардии в какой-то старинной опереточной униформе.

Президент. Итак, ваше превосходительство?

Прокурор. Я вам приснился…

Президент встает.

Теперь — быстро — проснуться… проснуться… проснуться… (Продолжает сидеть.)

Звучит музыка.

ДОН ЖУАН ИЛИ ЛЮБОВЬ К ГЕОМЕТРИИ

Комедия в пяти действиях

@Перевод К. Богатырева

Действующие лица

Дон Жуан

Тенорио, его отец

Миранда

Дон Гонсало, командор Севильи

Донна Эльвира, его жена

Донна Анна, их дочь

Отец Диего

Дон Родериго, друг Дон Жуана

Донна Инес

Селестина, сводница

Дон Бальтасар Лопес, супруг

Лепорелло

Вдовы Севильи

Трое бьющихся на шпагах кузенов,

Маски, Женщины, Девушки, Мальчики, Трубачи, Музыканты, Стражники, Слуга

Место действия — театрализованная Севилья

Время действия — эпоха красивых костюмов

АКТ ПЕРВЫЙ

Перед замком.

Ночь. Музыка. Молодой человек крадется вверх по лестнице, чтобы с террасы наблюдать за происходящим в замке. Крик павлина. Кто-то входит на террасу, и молодой человек прячется за колонну.

Донна Эльвира. Дон Жуан! Дон Жуан!

Донна Инес. Здесь никого нет.

Донна Эльвира. Его конь в конюшне.

Донна Инес. Не может быть, донна Эльвира. Что человеку делать в такой темноте? Я и так озябла, а от этих павлиньих криков и вовсе мороз по коже проходит.

Донна Эльвира. Дон Жуан! Дон Жуан!

Донна Инес. Пальмы на ветру… Звенят, как шпаги о каменные ступени. Мне это знакомо, донна Эльвира, — я это каждую ночь слышу, как только подхожу к окну: шелест пальм и ничего больше.

Донна Эльвира. Он здесь, я знаю. Его конь в конюшне.

Они исчезают. Молодой человек выходит из-за колонны, чтобы взглянуть в окно. Но тут же вновь прячется: с противоположной стороны входят старик и толстый священник.

Тенорио. Вы говорите: терпеть. Легко сказать, отец Диего. А если этот олух вообще не явится? Ведь полночь уже. Терпеть! Вы уж не защищайте моего сына. Он просто бессердечный, весь в мать. Холодный, как камень. Чтобы человек в двадцать лет говорил, что женщины его не интересуют… Непостижимо! Но самое ужасное, отец Диего, — он не врет. Говорит, что думает. Его возлюбленная — геометрия. Это он мне прямо в глаза заявил. Сколько я из-за него пережил! Вы же сами говорите, что его имя не упоминают ни в одной исповеди. И это называется мой сын, единственный сын, продолжатель рода, так сказать. В двадцать лет не знать женщин… Что вы на это скажете, отец Диего?

Отец Диего. Потерпите.

Тенорио. Вы ведь знаете Селестину…

Отец Диего. Тсс…

Тенорио. Самая знаменитая сводня Испании. В числе ее клиентов даже епископы, только сына моего среди них нет. А сколько ей денег от меня перепало! Он ведь изредка посещает публичный дом. Но знаете, чем он там занимается? Играет в шахматы! Собственными глазами видел. В шахматы!

Отец Диего. Тише, Тенорио!

Тенорио. Женщины его не интересуют!

Отец Диего. Сюда идут.

Тенорио. Ей-богу, он меня на тот свет спровадит. Уверяю вас, отец Диего, я умру от разрыва сердца.

Входит дон Гонсало, командор.

Отец Диего. Он здесь?

Дон Гонсало. Но еще нет двенадцати.

Тенорио. Дон Гонсало, командор Севильи, пожалуйста, не думайте плохо о моем сыне. Ведь Дон Жуан — мой единственный сын. Он будет заботливым зятем, вот только бы он здесь появился. Я просто не верю, чтобы он мог забыть о дне свадьбы. Просто не верю.

Дон Гонсало. У юноши позади долгий путь и трудные дни. Я не думаю плохо о вашем сыне. Он великолепно сражался.

Тенорио. Правда?

Дон Гонсало. Я не льщу вам как отцу. Я просто сообщаю о том, чего никогда не забудет история нашего отечества. Он — герой Кордовы.

Тенорио. Вот уж никогда бы не поверил!

Дон Гонсало. Откровенно говоря, я тоже. Мои шпионы очень плохо о нем отзывались. Утверждали, что он над всеми издевается, в том числе надо мной.

Тенорио. Какой ужас!

Дон Гонсало. Я однажды вызвал его в мой шатер. «Зачем, — спросил я его с глазу на глаз, — мы ведем этот крестовый поход?» Он улыбнулся — и только. Тогда я спросил его: «За что мы ненавидим неверных?»

Тенорио. И что же он вам ответил?

Дон Гонсало. Что не питает к ним ненависти.

Тенорио. Какой ужас!

Дон Гонсало. Напротив, сказал он, у них есть чему поучиться. В другой раз я увидел его под пробковым деревом. Он лежа читал книгу. Арабскую.

Тенорио. Я знаю, это была геометрия, черт бы ее побрал.

Доп Гонсало. Я спросил его, зачем он ее читает. Тенорио. О Господи! Что же он ответил?

Дон Гонсало. Улыбнулся — и только.

Тенорио. Какой ужас!

Дон Гонсало. Не буду отрицать, отец Тенорио, его улыбки выводили меня из себя. И уж вовсе непостижимо, как ему удалось выполнить мой приказ, когда я послал его в Кордову измерить длину вражеской крепости. Я не думал, что он отважится. Мне просто хотелось, чтобы у него пропала охота улыбаться и чтобы он, наконец, воспринял меня всерьез. На следующее утро я глазам своим не поверил: он целым и невредимым вошел в мой шатер с бумагой в руке. В ней черным по белому было сказано: длина крепости — девятьсот сорок два фута.

Тенорио. Как он это сделал?

Дон Гонсало. «Дон Жуан Тенорио, — сказал я и обнял его на глазах у всех офицеров, не способных на подобный подвиг. — Прежде я недостаточно ценил тебя, но с этой минуты объявляю тебя своим Сыном, женихом моей Анны, кавалером испанского Креста и героем Кордовы».

Музыка.

Тенорио. Как же все-таки ему это удалось? Дон Гонсало. Я тоже его спросил.

Тенорио. Что же он ответил?

Дон Гонсало. Улыбнулся — и только.

Донна Эльвира (входя с масками в руке). Маскарад начался. (Делает под музыку несколько па.) Там уже танцуют.

Я женщина —

И пруд под луной в эту ночь.

Ты мужчина —

И луна отразилась в пруду.

Покуда темно,

Мы слиты в одно

Любовью слепых —

И я — не невеста, и ты — не жених.

Отец Диего. Мы ждем жениха.

Донна Эльвира. Жених здесь!

Тенорио. Мой сын?

Донна Эльвира. Его конь в конюшие. Я видела его издалека, но ваш сын, отец Тенорио, — самый изящный всадник из всех, кто когда-либо соскакивал с коня. Гоп! — и он уже на земле. Как птица спорхнул!

Дон Гонсало. Где донна Анна?

Донна Эльвира. Я — мать невесты, а чувствую себя невестой больше, чем дочь. Только мы одни еще без масок. Надеюсь, он не примет меня за невесту. И тебе, мой супруг, надо надеть маску. Обряд есть обряд. И прошу вас — не будем называть друг друга по имени, иначе что толку от маскарада.

Входит парочка в масках.

Она. Конечно же, это ты. Клянусь жизнью, что это ты. Дай взглянуть на твои руки.

Он. Ты ошибаешься.

Она. Ни у кого нет таких рук, как у тебя.

Он. Нас услышат.

Дон Гонсало и Тенорио надевают маски.

Дон Гонсало. Пойдем.

Дон Гонсало и Тенорио уходят.

Донна Эльвира. На два слова, отец Диего!

Парочка в масках целуется.

Отец Диего. Кто эти бесстыдники? Ее голос мне знаком. Уверен, что эта Миранда!

Донна Эльвира. Вам следовало бы поговорить с ней.

Отец Диего. С Мирандой? Шлюхой? В этом замке?

Донна Эльвира. С донной Анной.

Парочка целуется.

Бедное дитя! Она просто помешалась от счастья. Вся дрожит от страха и прячется, как только узнала, что он вернулся.

Отец Диего. Самый изящный всадник из всех, кто когда-либо соскакивал с коня. Гоп! — и он уже на земле. Как птица спорхнул!

Донна Эльвира. Диего!

Отец Диего. Что еще?

Донна Эльвира. Почему так мрачно?

Отец Диего. Если бы испанская церковь не свихнулась на идее всеобщего благоденствия, поглотившей десятую часть всех подаяний, наш брат тоже научился бы соскакивать с коня. Вместо этого нам приходится сползать с осла.

Донна Эльвира. Диего!

Отец Диего. Ну что?

Донна Эльвира. Я никогда не клялась блюсти мою неверность. Отец Диего, останемся друзьями. Ты, видимо, забыл, что я замужем, мой милый. И если, не дай Бог, я когда-нибудь влюблюсь в юношу, то единственным обманутым будет мой муж, а не ты.

Отец Диего. Эльвира!

Донна Эльвира. Запомни это, мой друг, раз и навсегда.

Отец Диего. Тсс!..

Донна Эльвира. Пойдем к донне Анне.

Донна Эльвира и отец Диего уходят.

На сцене остается парочка в масках и молодой человек, спрятавшийся за колонной.

Она. Ошибаюсь! Не стыдно тебе так говорить? Ведь тогда все, что происходит между мужчиной и женщиной, — сплошная ошибка. Думаешь, я не узнала твоего поцелуя? Я же тебя нашла! Почему ты не признаешься? Думаешь, твоя маска меня обманет? Придется снять свою, чтобы ты меня узнал. Но меня выбросят на улицу, если увидят… (Снимает маску.)

Он. Миранда?

Миранда. Да. Для них — шлюха.

Он. Как ты решилась?

Миранда. Я люблю тебя. Вот и решилась и отыскала тебя среди сотни других. Я люблю тебя. Чего же ты испугался? Ну да, они обнимали меня. Только их объятия дырявые, как решето — ничего не держат. Один ты меня удержал. Что же ты молчишь? Помнишь, ты говорил, что не знал ни одной женщины? Я тогда рассмеялась, а ты обиделся. Но ты меня не так понял. А потом мы играли в шахматы…

Он. В шахматы?

Миранда. Тут-то меня и поразили твои руки.

Он. Я не играю в шахматы.

Миранда. Я тогда рассмеялась, потому что поняла, что ты соображаешь больше всех мужчин, вместе взятых. Мы играли в шахматы, и я видела: ты единственный мужчина, у которого хватает смелости делать то, что хочется, даже в публичном доме.

Он. Меня зовут дон Родериго.

Миранда. Как бы не так!

Он. Что тут смешного?

Миранда. Дон Родериго! Ты издеваешься надо мной, потому что знаешь, что он меня тоже обнимал. Дон Родериго… Я его знаю, как и всех остальных. Они ничем не отличаются друг от друга, только именем. Я часто удивляюсь, как они сами себя узнают. Все на одно лицо. Даже когда молчат или обнимают женщин. Боже, как они все скучны, твой дон Родериго, например. Тебе не понять, насколько ты не похож на них. Поэтому я тебе это и говорю.

Он. А если я все же дон Родериго? Хочешь, я поклянусь тебе в том всеми святыми?

Миранда. Тогда я посмеюсь над доном Родериго и его святыми. Я не отпущу твоих рук. Я их узнала. Позволь мне поцеловать их. Эти руки вознесут меня к себе самой, потому что они могут принадлежать только одному человеку на свете — Дон Жуану.

Он. Дон Жуану?

Миранда целует его руки.

Вот он где, взгляни! (Показывает на молодого человека, только что вышедшего из-за колонны, за которой он прятался.)

Миранда, узнав его, кричит не своим голосом. В тот же миг на сцену под звуки полонеза входят маски. Подхватив Миранду, они исчезают.

(Снимает маску.) Жуан, откуда ты взялся?

Дон Жуан. Послушай меня.

Дон Родериго. Что ты шатаешься по парку? Тебя все ждут, друг мой, все спрашивают, где жених. Почему ты не идешь к ним?

Дон Жуан. Родериго, у меня к тебе просьба. Выполни ее — не в службу, а в дружбу. Для тебя это пустяк, а для меня — вопрос жизни. Я вдруг понял: здесь сегодня ночью решится моя судьба. Я уже целый час это знаю, но ничего не могу поделать. Не могу, понимаешь? Все зависит от какой-то дурацкой лошади. Судьба целой жизни, просто ужасно. Помоги мне, Родериго!

Дон Родериго. Ни слова не понял.

Дон Жуан. Приведи мне коня из конюшни.

Дон Родериго. Зачем?

Дон Жуан. Мне надо уехать.

Дон Родериго. Уехать?

Дон Жуан. Пока я еще свободен…

Смех в замке.

(Отводит друга за плечо в неосвещенную часть авансцены.) Мне страшно, Родериго…

Дон Родериго. Тебе, герою Кордовы?

Дон Жуан. Оставь эти глупости.

Дон Родериго. Вся Севилья только и говорит о твоем мужестве.

Дон Жуан. Я знаю, они всерьез поверили, что я подкрался к Кордове, чтобы обмерить крепость, и что рисковал жизнью ради их крестового похода.

Дон Родериго. Разве ты не делал этого?

Дон Жуан. За кого ты меня принимаешь?

Дон Родериго. Не понимаю…

Дон Жуан. Геометрия для начинающих, Родериго. Но даже если я это начерчу на песке, они все равно ничего не поймут, эти господа. Вот они и болтают о чудесах и о Провидении, когда наши пушки наконец попадают в цель, и злятся, когда я смеюсь. (В страхе оглядывается по сторонам.) Родериго…

Дон Родериго. Чего ты боишься?

Дон Жуан. Я не в силах ее видеть.

Дон Родериго. Кого?

Доп Жуан. Я понятия не имею, как она выглядит.

Дон Родериго. Донна Анна?

Доп Жуан. Понятия не имею… Я проскакал весь день. Я тосковал по ней. Я ехал все медленней. Мог бы уже давно быть здесь. А когда увидел стены Севильи, спрятался за колодцем и сидел там, пока не стемнело. Родериго, давай поговорим начистоту.

Доп Родериго. Конечно.

Дон Жуан. Как ты узнаешь, кого ты любишь?

Дон Родериго. Дорогой Дон Жуан…

Дон Жуан. Отвечай!

Доп Родериго. Не понимаю тебя…

Доп Жуан. Я сам себя не понимаю, Родериго. Там, отражаясь в темной воде колодца… ты прав, Родериго, все это очень странно… я думал, что люблю…

Крик павлина.

Что это?

Крик павлина.

Я люблю. Но только кого?

Дон Родериго. Донну Анну, свою невесту.

Дон Жуан. Понимаешь, не могу вспомнить, как она выглядит.

Пробегают веселящиеся маски.

Она была среди них?

Дон Родериго. Невеста не носит маску. Ты просто помешался от счастья, Жуан. Вот и все. Войдем внутрь. Уже за полночь.

Дон Жуан. Я не могу.

Дон Родериго. Куда тебя потянуло?

Дон Жуан. Вон отсюда.

Дон Родериго. К своей геометрии?

Дон Жуан. Туда, где я знаю, чего хочу. Да… Здесь я пропал. Когда я ночью подъезжал к замку, я увидел в окне молодую женщину. Я понял, что мог бы полюбить ее — первую встречную. Любую, понимаешь? Не меньше, чем Анну.

Дон Родериго. Может, это и была она?

Дон Жуан. Может быть. Что ж, по-твоему, я, как слепой, должен был поклясться ей в вечной любви? А потом придет другая и скажет, что то была она?

Дон Родериго. Тише!

Дон Жуан. Не выдавай меня, Родериго. Ты меня не видел.

Дон Родериго. Куда?

Дон Жуан перепрыгивает через балюстраду и исчезает в темном парке. Дон Родериго надевает маску. Входят отец Диего и донна Анна, оба без масок.

Отец Диего. Здесь, дитя моя, мы одни.

Донна Анна. Нет.

Отец Диего. То есть, как — нет?

Донна Анна. Мужчина!

Дон Родериго.

Я мужчина —

И луна отразилась в пруду.

Ты женщина —

И пруд под луной в эту ночь.

Покуда темно,

Мы слиты в одно

Любовью слепых —

И ты — не невеста, и я — не жених.

(Кланется.) Благослови, Господь, донну Анну, невесту! (Уходит.)

Донна Анна. Может быть, это был он?

Отец Диего. Жених не надевает маску.

Донна Анна. Мне так страшно.

Отец Диего. Дитя!

Крик павлина.

Это павлин, дитя мое, не бойся. Бедный павлин, он ищет не тебя. В течение семи недель он хриплым голосом добивается благосклонности своей донны Павы. Ради нее он распускает свой пестрый хвост. Но, по-видимому, ей так же страшно, как и тебе, и я не знаю, где она прячется. Что ты дрожишь?

Донна Анна. Я люблю его… Конечно…

Отец Диего. И все же прячешься от него? От самого изящного всадника из всех, кто когда-либо соскакивал с коня. Гоп! — и он уже на земле. Как птица спорхнул! Спроси у мамы. Твоя мать клянется, что такой стройной фигуры не бывало в природе; и хотя я не очень доверяю памяти твоей матери и как духовное лицо считаю своим долгом напомнить, что хорошая фигура — далеко не все, о нет! — и что существуют другие ценности, о которых женщина часто забывает, например, душевные качества, — они весят больше, чем тройной подбородок… О чем бишь я говорил? Так вот, несомненно, он очень строен и горд как павлин, этот юноша, который каждый миг может здесь появиться…

Донна Анна пытается бежать.

(Удерживает ее и сажает на скамейку.) Куда ты?

Донна Анна. Я упаду в обморок.

Отец Диего. Он будет держать тебя в объятиях, пока ты не очнешься, и все будет хорошо, дитя мое.

Донна Анна. Где он?

Отец Диего. В замке, я думаю. Ищет невесту, как водится по обычаю. У язычников это называлось «буйной ночью». Обряд распутства, как сказано в летописи. Сходились наугад, как попало и с кем попало, и никто не знал, у кого он в объятиях. Потому что все были в одинаковых масках и, как полагает летописец, все были голыми — совершенно голыми — самцы и самки. Так было принято у язычников…

Донна Анна. Кто-то идет!

Отец Диего. Где?

Донна Анна. Мне почудилось…

Отец Диего. Пальмы на ветру…

Донна Анна. Простите, я вас перебила.

Отец Диего. Так было принято у язычников. Сходились как попало. Но это было давно. Христиане назвали этот обряд «ночью познания», и он разом приобрел религиозный смысл. Жених и невеста стали единственными, кому разрешено было обниматься при условии, что они узнают друг друга в толпе масок. Но такова уж сила истинной любви. Красивый, возвышенный смысл в этом обряде, не правда ли?

Донна Анна. Да.

Отец Диего. Только, к сожалению, говорит летописец, этот обряд не оправдал себя. Слишком много происходило ошибок. Ты не слушаешь?

Донна Анна. Кто-то идет.

Из замка выходит донна Эльвира.

Донна Эльвира. Отец Диего!

Отец Диего. Что случилось?

Донна Эльвира. Идите сюда! Скорее!

Отец Диего следует на зов и уходит с донной Эльвирой. Донна Анна остается одна в темноте. Хрипло кричит павлин. Вдруг, охваченная ужасом, донна Анна перепрыгивает через ту же балюстраду, через которую незадолго перед тем перепрыгнул Дон Жуан. Она исчезает в темном парке, чтобы не встретиться с Дон Жуаном. Донна Эльвира возвращается.

Донна Эльвира. Анна! Где же она? Анна!

Возвращается отец Диего.

Отец Диего. Конечно, она шлюха. Ее зовут Миранда. Ее все знают. Ей нечего делать в этом замке. Ее место на улице. (Смотрит на пустую скамейку.) Где донна Анна?

Донна Эльвира. Анна! Анна!

Отец Диего. Наверное, в замке.

Донна Эльвира и отец Диего уходят в замок.

Тишина. Крик павлина.

Интермедия

На просцениуме появляются Селестина и Миранда.

Селестина. Не реви, тебе говорят. И не болтай ерунды. Не хочешь себя вести, как подобает шлюхе, — вот твой узел и убирайся вон.

Миранда. Селестина!

Селестина. Так всю душу выплачешь!

Миранда. Куда ж мне деваться, Селестина?

Селестина. Влюблена, видите ли. И еще смеет показываться мне на глаза. Влюблена в одного-единственного. Вот твое барахло, и пошла вон. Каждый день предупреждаю — не впутывайте в это дело любовь! Кто-кто, а я-то уж побывала в этом болоте. Иначе, думаешь, могла бы управлять таким заведением? Я знаю цену слезам, когда в дело встревает душа! Один раз испытала и хватит. Дала обет. Разве я вам не мать родная? Такая красивая продажная тварь, как ты, и вдруг — на тебе: скулит, будто собака, и болтает, как благородная: «Его руки! Его нос! Его лоб!» А что у него еще есть, у твоего единственного? Выкладывай-ка! Пальцы на ногах? Ляжки? Уж не скрывай от нас, золотце! Ну, говори — что у него есть такого, чего нет у других? Я давно уже все поняла. По твоим заплаканным глазам. «Душевные переживания»!

Миранда. О Селестина, он не такой, как все!

Селестина. Пошла вон!

Миранда. О Селестина!

Селестина. Вон, тебе говорят! В последний раз! Слышишь? Я в моем доме такого не потерплю! «Влюбилась!» «Не такой, как все!» Только этого мне не хватало! И смеет это мне в лицо говорить, мне — главной своднице Испании! Значит, говоришь, он необыкновенный, и ты его любишь?

Миранда. Люблю, Господи, помилуй.

Селестина от гнева не в силах вымолвить ни слова.

Да, люблю.

Селестина. Так-то ты меня благодаришь за мое воспитание?!

Миранда. О Селестина…

Селестина. «О Селестина! О Селестина!» Решила поиздеваться надо мной среди ночи? Думаешь, можешь меня обмануть, как мужика? Ты так думаешь? «Господи, помилуй!» Да, верно, тебе это не помешает. Но я тебя миловать не собираюсь, клянусь честью! Я-то себе цену знаю! Думаешь, для чего к нам приходят все эти господа? Чтоб ты в них влюблялась? Чтоб ты их различала? Каждый день вам твержу: девиц всюду полно, любого возраста и на все готовых — замужних, незамужних… Сколько душе угодно. Так зачем же они ходят к нам? Я тебе скажу, золотце: у нас мужчина отдыхает от выдуманных чувств. Поняла? За это они и платят чистоганом. Что сказал дон Октавио, наш мудрый судья, когда они собрались нас закрывать? «Не трогайте нашу славную хозяюшку, — вот что он сказал, и при всех. — Пока у нас существует беллетристика, которая насаждает выдуманные чувства, нам без нее не обойтись». Так и сказал: «Не обойтись». А что это значит? Это значит, что я под защитой государства. А думаешь, стало бы меня защищать государство, если б я допускала у себя неприличие? Я душевностью не торгую. Понятно? Я не продаю девиц, которые про себя мечтают о другом. Душевности у них и дома хватает. А теперь бери свой узел и убирайся.

Миранда. Как же мне быть?

Селестина. Выходи замуж.

Миранда. Селестина…

Селестина. Ты это вполне заслужила. Выходи замуж. А могла бы стать первоклассной шлюхой, лучшей шлюхой нашего времени, избалованной невиданным спросом. Не захотела? Полюбить понадобилось? Пожалуйста! Твое дело. Дамой захотелось быть? Подожди, еще вспомнишь обо мне, золотце, да поздно будет. Шлюха душой не торгует.

Миранда рыдает.

Я тебе сказала, что думаю. И не вой у меня на пороге. Наш дом для веселья создан… (Уходит.)

Миранда. Я люблю…

АКТ ВТОРОЙ

Зал в замке.

Донна Анна сидит в подвенечном платье. Вокруг нее хлопочут женщины. Донна Инес ее причесывает.

Донна Инес. Вы больше не нужны. Я сама приколю фату. Ведь я подружка. Вот зеркало еще понадобится.

Женщины уходят.

Почему волосы у тебя влажные? Трудно причесывать, такие мокрые. Даже земля в них. Где ты была? И трава…

Донна Анна упорно молчит.

Анна!

Донна Анна. Да.

Донна Инес. Проснись, милая, сейчас свадьба начнется. Слышишь, в колокола звонят? Люди уже столпились на балконах. Родериго говорит, что такой свадьбы Севилья еще не видывала.

Донна Анна. Да.

Донна Инес. Ты так отвечаешь, словно это тебя не касается.

Донна Анна. Да.

Донна Инес. Опять трава. Хотелось бы знать, где ты побывала во сне. (Причесывает донну Анну, потом берет в руки зеркало.) Анна, я его видела.

Донна Анна. Кого?

Донна Инес. В замочную скважину. Ты спрашиваешь — кого! Ходит взад-вперед, как тигр в клетке. Раз остановился, выхватил шпагу и стал ее рассматривать. Будто перед дуэлью. А сам весь в белом, Анна, весь сияет шелком.

Донна Анна. Где же фата?

Донна Инес. Я уже вижу, как вы стоите рядом, а они снимают с тебя фату — черную, как ночь. Отец Диего спрашивает: «Дон Жуан, ты узнаешь ее? Донна Анна, ты узнаешь его?»

Донна Анна. А вдруг мы не узнаем друг друга?

Донна Инес. Анна!

Донна Анна. Дай мне фату!

Донна Инес. Сначала взгляни в зеркало.

Донна Анна. Нет.

Донна Инес. Анна, ты прекрасна.

Донна Анна. Я счастлива. Скорее бы опять наступила ночь. Я женщина. Он сказал: «Взгляни на наши тени на стене, это мы с тобой — мужчина и женщина». То был не сон. «Только не стыдись, а то я тоже застыжусь». То был не сон. Мы рассмеялись, потом он обнял меня и, не спросив меня, стал целовать в губы… Целовал, целовал, чтобы я тоже не спрашивала, кто он, потом поднял меня и понес через пруд. Я слышала плеск воды, черной воды.

Донна Инес. Твой жених?

Донна Анна. Только он один мой жених, Инес, и больше никто. Вот все, что я знаю. Он и больше никто. Я узнаю его ночью, когда он будет ждать меня у пруда. И ни у кого в мире нет больше прав на меня. Он мне ближе самой себя.

Донна Инес. Тише!

Донна Анна. Скорей бы ночь спустилась!

Донна Инес. Сюда идут!

Донна Анна. Дай мне фату.

Входят дон Гонсало и отец Диего.

Дон Гонсало. Час настал. Я не мастер произносить цветистые речи. Пусть же мой поцелуй передает тебе чувства отца.

Отец Диего. Но где же фата?

Донна Инес. Сейчас.

Отец Диего. Поскорее собирайтесь, поскорее!

Донна Инес и донна Анна уходят.

Теперь мы одни. Говорите откровенно, командор. Почему бы нам — супругу и монаху — не найти общий язык?

Садятся.

Итак?

Дон Гонсало. Как я уже сказал, мы прискакали в Кордову, где меня принял Мухамед, князь неверных. Он плакал по поводу своего поражения, и придворные вокруг него тоже плакали. «Все это, о герой христиан, принадлежит вам! Берите и наслаждайтесь!» Я был просто поражен этим великолепием: там дворцы, каких и во сне не увидишь, залы с сияющими куполами, сады с чудо-фонтанами и цветы с таким ароматом… А Мухамед, весь в слезах, вручил мне ключ от своей библиотеки. Я тут же приказал ее сжечь.

Отец Диего. Гм…

Дон Гонсало. «А здесь, — сказал Мухамед, — здесь мой гарем». Девушки тоже плакали. Пахло пряностями. «Все это, — сказал он, — принадлежит вам, о герой христиан! Берите и наслаждайтесь!»

Отец Диего. Гм…

Дон Гонсало. Пахло пряностями…

Отец Диего. Это вы уже говорили.

Дон Гонсало. «Берите и наслаждайтесь», — сказал он…

Отец Диего. Сколько их было?

Дон Гонсало. Девушек?

Отец Диего. Примерно.

Дон Гонсало. Семь или девять.

Отец Диего. Гм…

Дон Гонсало. Я хотел исповедаться, прежде чем присутствовать при обряде венчания.

Отец Диего. Понимаю.

Дон Гонсало. Речь идет о моем браке.

Отец Диего. Вы меня пугаете.

Дон Гонсало. Семнадцать лет я хранил верность.

Отец Диего. Это всем известно. Ваш брак, дон Гонсало, недосягаем по своему совершенству. Единственный, которым мы можем похвастаться перед неверными. Им со своими гаремами легко смеяться над нашими семейными скандалами. Я всегда повторяю: если бы не вы, командор, — образец истинного супруга… Но продолжайте.

Дон Гонсало. «Все это, — сказал он, — принадлежит вам»…

Отец Диего. «Берите и наслаждайтесь!»

Дон Гонсало. Да.

Отец Диего. Пахло пряностями…

Дон Гонсало. Да.

Отец Диего. Дальше!

Дон Гонсало. Девушки понимали лишь по-арабски, иначе дело никогда не зашло бы так далеко. Они меня стали раздевать… А как я мог им объяснить, что женат и что у нас, христиан…

Отец Диего. Они вас раздевали?

Дон Гонсало. Мухамед их обучил этому.

Отец Диего. Дальше!

Дон Гонсало. Отец Диего, я согрешил.

Отец Диего. Говорите.

Дон Гонсало. Согрешил в мыслях.

Отец Диего. То есть как — в мыслях?

Дон Гонсало. Я проклял верность.

Отец Диего. А что было потом?

Дон Гонсало. Проклял семнадцать лет супружеской жизни!

Отец Диего. Потом что было?

Дон Гонсало. Потом?..

Отец Диего. Не дрожите так, дон Гонсало, говорите откровенно. Небу и так все известно.

Дон Гонсало. Потом…

Отец Диего. Все мы грешники.

Дон Гонсало. Потом ничего не было.

Отец Диего. То есть как — ничего не было?!

В праздничных нарядах входят донна Эльвира, Тенорио, дон Родериго, три кузена, девушки, мальчики с кадилами, трубачи.

Донна Эльвира. Мой супруг, все готово. Ладан и трубы — как семнадцать лет назад. Захотелось вновь стать молодой…

Дон Гонсало. Где жених?

Донна Эльвира. Он — чудо!

Дон Гонсало. Я спрашиваю, где он.

Дон Родериго. Мой друг Дон Жуан просит извинить его за то, что он вчера не был на празднестве. Он очень устал после долгого пути, и ему хотелось немного отдохнуть, прежде чем показаться невесте и ее родителям. Но он проспал в саду до утра, до самых петухов. Мне поручено передать вам это. Ему очень стыдно, и он не решается прийти на собственную свадьбу, пока его не простят.

Донна Эльвира. Не решается прийти! Это самый учтивый жених из всех, каких мне приходилось видеть. Не знаю, чего бы только я ему не простила.

Дон Родериго отвешивает поклон и уходит.

Я случайно увидела его в лоджии и подошла к нему сзади. Я спросила его, почему он грызет ногти. Он только взглянул на меня. «Донна Анна?» — спросил он, смутившись, словно я его невеста, словно он забыл, как она выглядит. Словно я его невеста! Он даже не попрощался со мной, когда я подобрала юбку, чтобы уйти. Он только смотрел на меня. Я это видела в зеркало. Он был в каком-то трансе, весь погружен в себя…

Тенорио. Надо надеяться.

Донна Эльвира. Словно перед казнью.

Трубы. Входят дон Родериго и Дон Жуан.

Тенорио. Мой сын!

Дон Жуан. Папа!

Тенорио. Обычай требует, чтобы я произнес несколько слов. Но одному Богу известно, как разрывается мое сердце: ведь я в первый раз вижу тебя в роли жениха — в первый раз! Мои друзья уже, наверное, поняли, что я хочу этим сказать: в первый и, надеюсь, мой сын, в последний раз…

Донна Эльвира. Мы поняли.

Тенорио. Обычай требует…

Отец Диего. Вы покороче.

Тенорио. Дай-то Бог, дай-то Бог!

Дон Жуан опускается на колени, чтобы принять благословение.

Донна Эльвира. Как он прелестен в этой позе!

Отец Диего. Что вы сказали?

Донна Эльвира. Как он прелестен на коленях.

Дон Жуан встает.

Дон Гонсало. Сын мой!

Дон Жуан. Отец!

Дон Гонсало. Я тоже не мастер произносить цветистые речи, но слова мои идут из глубины сердца, и поэтому я буду краток.

Дон Жуан снова становится на колени.

Пришел час…

Донна Эльвира. Больше он ничего не придумает. Отец Диего, пусть трубят трубы. Он уже ничего не придумает. Я его знаю.

Дон Гонсало. Пришел час…

Тенорио. Дай-то Бог!

Дои Гонсало. Дай-то Бог!

Оба отца бросаются в объятия друг друга. Играют трубы.

Входит невеста под фатой в сопровождении донны Инес.

Красивая церемония заканчивается тем, что Дон Жуан, весь в белом, и невеста — тоже в белом, но под черной фатой, становятся друг перед другом. Между ними — отец Диего.

Все остальные на коленях.

Отец Диего. Господи! Кто может пребывать в жилище твоем? Кто может обитать на священной горе твоей? Тот, кто ходит беспорочно, и действует по правде, и говорит истину в сердце своем. Кто клянется, хотя бы себе во вред, и не изменяет. Поступающий так не поколеблется вовек. Аминь!

Трубы.

Ты, донна Анна, дочь Гонсало из Уллоа, командора Севильи. И ты, Дон Жуан, сын Тенорио, банкира Севильи. Вы оба, одетые женихом и невестой, пришли сюда по свободной воле ваших сердец, чтобы сказать правду перед Господом, вашим Создателем. Ответьте же мне ясным и полным голосом на вопрос, который я задаю вам перед лицом Неба и людей — ваших свидетелей на земле: узнаете ли вы друг Друга?

С донны Анны снимают фату.

Донна Анна, ты узнаешь его? Отвечай!

Донна Анна. Да.

Отец Диего. Дон Жуан, ты узнаешь ее? Отвечай!

Дон Жуан молчит, словно онемев.

Отвечай, Дон Жуан, ты ее узнаешь?

Доп Жуан… Да… Разумеется… О да!

Трубы.

Отец Диего. Теперь ответьте на следующий вопрос.

Донна Эльвира. О, как его потрясло все это!

Отец Диего. Донна Анна и Дон Жуан! Итак, вы узнаете друг друга. Полны ли вы решимости протянуть друг другу руки в знак вечного брачного союза, дабы хранил он вас от Сатаны — падшего ангела, превращающего небесное чудо любви в земную муку. Готовы ли вы поклясться в том, что, пока вы живы, ваши сердца останутся верными той любви, которую мы благословляем во имя Отца и Сына и Святого Духа?

Все крестятся.

Я спрашиваю тебя, донна Анна.

Донна Анна. Да.

Отец Диего. Я спрашиваю тебя, Дон Жуан.

Дон Жуан. Н-нет.

Трубы.

Отец Диего. Сотворим же молитву.

Дон Жуан. Я сказал: нет.

Отец Диего молится.

Нет!

Все, стоя на коленях, молятся.

Дон Жуан. Я сказал: нет!

Молитва стихает.

Прошу вас, друзья, встаньте!

Дон Гонсало. Что он сказал?

Отец Диего. Какой ужас!

Дон Гонсало. Он сказал — нет?

Дон Жуан. Я не могу. Просто невозможно. Прошу меня простить. Почему вы не встаете?

Отец Диего. Что это значит?

Дон Жуан. Я же сказал: не могу в этом поклясться. Это невозможно. Она этой ночью лежала в моих объятиях, и я, конечно, ее узнал.

Дон Гонсало. Что он говорит?

Дон Жуан. Конечно, мы узнали друг друга.

Дон Гонсало. В объятиях? Он сказал — в объятиях?

Дон Жуан. Я не о том хотел сказать…

Донна Анна. Но ведь это правда.

Отец Диего. А ну-ка, убирайтесь отсюда со своим ладаном, мальчики!

Мальчики уходят.

Дон Жуан. Мы встретились в парке. Случайно. Вчера ночью. Все было так естественно. Мы убежали. Оба. В темноте мы не узнали друг друга, и все было просто и прекрасно. И так как мы полюбили друг друга, мы придумали план. Теперь я могу вам его выдать. Мы решили вновь встретиться сегодня ночью у пруда. И я решил ее похитить.

Дон Гонсало. Похитить?

Дон Жуан. Да.

Дон Гонсало. Мою дочь?

Дон Жуан. Но ведь я не подозревал, дон Гонсало, что это она…

Дон Гонсало. Ты что-нибудь поняла, Эльвира?

Донна Эльвира. Лучше тебя.

Дон Жуан. Если б я вчера не был таким усталым и не проспал до рассвета, я избавил бы вас от этого зрелища, честное слово. Но что мне было делать? Я опоздал. А когда услышал, что уже затрубили трубы, подумал: выхода нет, придется дать ложную клятву. Можете возмущаться, но я говорю правду: свадьба свадьбой, а ночью, когда стемнеет… (Смотрит на донну Анну.) О Боже! Этого я уж никак не ожидал!

Отец Диего. Чего именно?

Доп Жуан (донне Анне). Что это ты.

Тенорио. Какой ужас!

Дон Жуан. Папа, ради этих труб и ладана я не стану присягать тому, во что не верю, а я теперь и себе самому не верю. Я не знаю, кого я люблю. Честное слово. Больше мне сказать нечего. Лучше отпустите меня, и поскорее. (Отвешивает поклон.) Я сам потрясен.

Дон Гонсало. Соблазнитель!

Дон Жуан направляется к выходу.

Только через мой труп! (Вынимает шпагу.) Только через мой труп!

Дон Жуан. К чему это?

Дон Гонсало. Только через мой труп!

Дон Жуан. Это несерьезно.

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Доп Жуан. И не подумаю!

Дон Гонсало. Клянусь честью, вы не уйдете из этого дома! Только через мой труп!

Дон Жуан. Но я не хочу убивать.

Дон Гонсало. Только через мой труп!

Доп Жуан. А что это изменит? (Направляется в другую сторону.) Донна Эльвира, ваш супруг решил сделать из меня убийцу. Разрешите мне пройти другим выходом. (Поклонившись донне Анне, направляется к другому выходу.)

В тот же миг трое кузенов обнажают шпаги. Дон Жуан окружен.

Дон Жуан. Если вы решили серьезно…

Дон Гонсало. Смерть соблазнителю!

Трое кузенов. Смерть!

Дон Жуан вынимает шпагу.

Смерть соблазнителю!

Дои Жуан. Что ж, я готов.

Донна Эльвира. Постойте!

Доп Жуан. Я не боюсь мужчин!

Донна Эльвира. Постойте! (Становится между ними.) Четверо против одного! А ведь мы даже не знаем, что так смутило юношу. Вы что, спятили? Образумьтесь! И поскорее!

Шпаги опускаются.

Отец Диего, почему вы молчите?

Отец Диего. Я…

Дон Жуан. А что ему говорить? Он меня лучше других понял. Сам-то ведь не женился!

Отец Диего. Я?

Дон Жуан. На донне Эльвире, например.

Отец Диего. Клянусь Богом…

Дон Жуан. У него — Бог, у меня — геометрия. У каждого мужчины есть что-то более возвышенное, чем женщина, стоит ему только прийти в себя.

Отец Диего. Что это значит?

Дон Жуан. Ничего.

Отец Диего. Что это значит?

Дон Жуан. Я знаю то, что знаю. И отстаньте от меня! Я не знаю, известно ли об этом командору.

Тенорио. Какой ужас!

Дон Жуан. У тебя сердце разрывается, папа, я знаю. Ты это уже тринадцать лет подряд твердишь. Я не удивлюсь, если ты однажды умрешь. (Кузенам.) Будем мы биться или нет?

Донна Эльвира. Дорогой Жуан…

Дон Жуан. Чего все от меня хотят?

Донна Эльвира. Ответь на один-единственный вопрос. (Кузенам.) Спрячьте шпаги, я подожду. (Дону Гонсало.) И ты тоже.

Кузены и дон Гонсало прячут шпаги в ножны.

Дон Жуан Тенорио, вы ведь приехали сюда, чтобы жениться на Анне, вашей невесте?

Дон Жуан. Так было вчера.

Донна Эльвира. Понимаю, а потом вас взяла оторопь. И Анну тоже. И вы сбежали в парк. И Анна тоже. Вы оба боялись развязки. Разве не так? А потом, во тьме, вы обрели друг друга, не подозревая, кто вы, и это было прекрасно.

Доп Жуан. О да.

Донна Эльвира. Вы не узнали друг друга.

Дон Жуан. Да.

Донна Эльвира. И вы не захотели жениться на невесте, которую обманули. Вы хотели убежать с другой, хотели ее похитить…

Дон Жуан. Да.

Донна Эльвира. Почему же вы не делаете этого?

Дон Жуан. Почему…

Донна Эльвира. Вы же видите, как она вас ждет, только вас — никого другого, как она засияла, когда увидела, что жених и похититель — одно и то же лицо.

Дон Жуан. Я не могу.

Донна Эльвира. Почему?

Дон Гонсало. «Почему»! «Почему»! Никаких «почему»! (Обнажает шпагу.) Смерть соблазнителю моей дочери!

Донна Эльвира. Мой супруг…

Доп Гонсало. Защищайтесь!

Донна Эльвира. Мой супруг, мы, кажется, разговариваем.

Доп Жуан. Я не могу. Вот все, что я могу сказать. Не могу клясться. Откуда я знаю, кого люблю? После того, как я убедился, что все на свете возможно — даже и для нее, моей невесты, которая меня ждала — меня одного, — и вот, осчастливил же ее первый встречный, которым случайно оказался я.

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. Если вам неймется поскорее заработать себе памятник — начинайте. (Смеется.) Никогда не забуду, как вы отличились в гареме Кордовы. «Берите и наслаждайтесь!» Так и стоите у меня перед глазами! Начинайте! Я свидетель — мавританские девушки делали все, чтобы его соблазнить, нашего рыцаря брака. Но им так и не удалось. Своими глазами видел, клянусь вам, — стоит голый и бледный, руки трясутся, дух взыграл, да плоть больно уж немощна… Начинайте!

Дон Гонсало опускает шпагу.

Я готов.

Донна Эльвира. Жуан…

Доп Жуан. Я ведь с самого начала говорил — отпустите меня подобру-поздорову. А то моя вежливость иссякнет. (Прячет шпагу.) Уеду из Севильи…

Донна Анна. Жуан…

Доп Жуан. Прощай! (Целует донне Анне руку.) Я тебя любил, Анна, хотя и не знаю, кого именно — невесту или ту, другую. Я потерял вас обеих, обеих в одном лице. Я потерял самого себя. (Еще раз целует ей руки.) Прощай!

Донна Анна. Прощай…

Дон Жуан уходит.

Не забудь, Жуан: у пруда, как только стемнеет… сегодня… ночью… Жуан!.. Жуан!.. (Идет за ним.)

Отец Диего. И ему позволят просто так уйти, этому негодяю?

Дон Гонсало. Да разверзнутся над ним небеса!

Отец Диего. Это, скорее, мне надо было бы сказать про небеса…

Доп Гонсало. За ним! В погоню! Окружить парк! За ним! Спустить на него всех собак и окружить парк! За ним! Все в погоню!

Все, кроме донны Эльвиры и Тенорио, уходят.

Тенорио. У меня просто сердце разрывается, когда я вижу поведение своего сына.

Донна Эльвира. Он прелесть.

Тенорио. А мне-то каково?

Донна Эльвира. В данный момент это никого не интересует, поверьте мне — никого.

Тенорио. На мою плоть и кровь спустили собак! А я ведь и не верю даже, что он соблазнил вашу дочь. Он вовсе и женщинами-то не интересуется. Уж я-то его знаю. Это все обман, хитрость, чтобы поскорее вернуться к своей геометрии. Сердце-то у него холоднее камня. Он даже не удивится, если я умру — вы сами слышали, — даже не удивится!

Лай собак. Возвращается отец Диего.

Отец Диего. И вы тоже, Тенорио, за нами!

Оба уходят.

Донна Эльвира. Он просто чудо!

Вбегает Дон Жуан.

Дон Жуан. Я их всех убью, всю свору! И не женюсь! Убью их всех до единого!

Донна Эльвира. Идем!

Дон Жуан. Куда?

Донна Эльвира. Ко мне в спальню…

Возвращается Тенорио с обнаженной шпагой. Он видит, как донна Эльвира и Дон Жуан, обнявшись, убегают.

Тенорио. Какой ужас!

Входят преследователи с обнаженными шпагами и сворой разъяренных собак, рвущихся с поводков.

Дон Гонсало. Где он?

Тенорио хватается за сердце.

За ним! Окружить парк!

Преследователи убегают.

Тенорио. Я умираю…

Интермедия

На просцениуме — Миранда, наряженная невестой, и Селестина с нитками и иголками.

Селестина. Не все сразу, золотце, не все сразу. Поспеешь вовремя. Такая свадьба с речами и всякой болтовней скоро не кончится.

Миранда. Чтоб только меня никто не узнал, Селестина, а то еще выпорют и привяжут к позорному столбу. (Стоит неподвижно.)

Селестина шьет.

Селестина…

Селестина. Не дрожи, а то я не могу шить.

Миранда. Селестина, ты находишь, я вправду похожа на невесту?

Селестина. Вылитая невеста. (Шьет.) Я тебе говорю, мужчины — самая слепая тварь из всех созданных Господом. Я была прежде портнихой, мне-то можешь поверить. Настоящие кружева или поддельные — редкий случай, чтобы мужчина разобрался. Я тебе говорю: мужики замечают только самое существенное.

Миранда. Я еле дышу.

Селестина. Это поправимо. Слишком грудь стянула? Вижу, ты не девственница. А мы просто распустим шов под мышкой. Пустяки. Он этого все равно не заметит или заметит, когда уже будет поздно. Но только не дрожи! А то уколю. Что у тебя надето внизу?

Миранда. Внизу? Ничего.

Селестина. Это самое лучшее.

Миранда. И так еле налезло.

Селестина. В отношении нижнего белья они очень странные, особенно благородные. То их розовый цвет бесит, то лиловый. Ну и начинают возмущаться нашим вкусом. Как в романах все равно, — вздыхает этакий хлыщ: «Мы — два разных мира!» И смотрит в окно. Поэтому я вам всегда и говорю: не болтайте с ними о романах! Это может привести к скандалу. То же и с бельем. Бывают мужчины, которые ничего на свете не боятся, а вот увидят из-под юбки розовое кружево — и… только их и видели! О вкусах не спорят. Без белья лучше всего. Это их может удивить, но никогда не оттолкнет.

Миранда. Селестина!

Селестина. Не дрожи, золотце, не дрожи!

Миранда. Не знаю, хватит ли у меня смелости, но ведь это не грех — что я задумала?

Селестина. Вот видишь, теперь не жмет, а грудь получилась тугая. А что ты задумала? Снизу, золотце, мы подошьем, чтоб щиколотки были видны. Щиколотки — это важно.

Миранда. Селестин

Миранда. Селестин

Миранда. Почему все, что мы делаем, — обман?

Селестина. Нда… (Задирает на ней юбку.) Теперь подошьем юбку.

Миранда. Не так.

Селестина. Думаешь, буду нагибаться?

Миранда. Селестина…

Селестина. Семь стежков — и готово!

Миранда медленно поворачивается, в то время как Селестина стоя подшивает ей юбку.

Думаешь, он станет тебя обнимать? Только потому, что примет тебя за свою невесту, за донну Анну? Обнимать и целовать? Вот уж я посмеюсь, золотце, когда с носом останешься! А в общем, как хочешь! Он из тебя дурь выбьет, вот я тебе и взялась помогать. Как тебя увидит, скажет: «Донна Анна?» И все. Сразу у него совесть заговорит, станет оправдываться, польется на тебя целый поток лжи. И ему будет не до объятий, не говоря уж об остальном. Ты переоцениваешь мужей, золотце, ты их знаешь только такими, какие они у нас.

Платье готово.

Вот так…

Миранда. Спасибо…

Селестина. Как себя чувствует невеста?

Звонок.

Опять клиент.

Миранда. Зеркало мне оставь.

Входит испанский дворянин.

Селестина. Что вам угодно?

Лопес. Не знаю, туда ли я попал..

Селестина. Вероятно, туда.

Лопес. Мое имя Лопес.

Селестина. Бывает.

Лопес. Я приехал из Толедо…

Селестина. Понимаю, устали после дороги, хотите отдохнуть…

Лопес. Дон Бальтасар Лопес.

Селестина. Нас анкета не интересует, лишь бы заплатили вперед.

Лопес оглядывается по сторонам.

Все в порядке, вы не ошиблись, проходите.

Лопес разглядывает Миранду.

У девушки выходной. (Уходит с Лопесом.)

Миранда (одна перед зеркалом). Помоги мне, Господи! Мне ведь ничего не нужно, только раз в жизни пусть примет меня за невесту, опустится передо мной на колени и поклянется, что любит только это лицо — лицо донны Анны, мое лицо…

АКТ ТРЕТИЙ

Перед замком.

Предрассветные сумерки. Дон Жуан сидит на ступеньках лестницы и ест куропатку. Вдали слышен лай собак.

Входит дон Родериго.

Дон Родериго. Жуан! Жуан! Это я, дон Родериго, твой старинный друг.

Дон Жуан молча ест.

Жуан!

Дон Жуан. Что случилось, Родериго, мой старинный друг? Ты забыл даже поздороваться.

Дон Родериго. Ты разве не слышишь?

Дон Жуан. Этот лай, что ли? Да я всю ночь его слышал, то из одной, то из другой спальни. То совсем рядом, то вдалеке. Собачья выдержка просто трогательна.

Доп Родериго. Я всю ночь тебя ищу.

Дон Жуан молча ест.

Дон Родериго. Мне надо тебя предупредить.

Дон Жуан молча ест.

Что ты здесь делаешь, на лестнице?

Дон Жуан. Завтракаю.

Дон Родериго. Жуан, послушай…

Доп Жуан. Ты был у своей невесты?

Дон Родериго. Нет.

Дон Жуан. Напрасно, дон Родериго, мой старинный друг. Слишком смело с твоей стороны. Никогда не оставляй ее одну. А то ненароком какой-нибудь преследуемый собаками незнакомец ворвется к ней в спальню, и она вдруг поймет, что даже ты — не единственный мужчиина на свете.

Дон Родериго. Что ты хочешь этим сказать?

Доп Жуан. Правду. (Ест.) У тебя прелестная невеста.

Дон Родериго. Ты хромаешь?

Дон Жуан. Как дьявол собственной персоной. Это бывает, когда прыгаешь из окна. (Ест.) Другого пути к себе самому нет. (Ест.) Бабы — народ ненасытный.

Дон Родериго. Жуан, я должен тебя предупредить.

Доп Жуан. Я тоже должен тебя предупредить.

Дон Родериго. Я ведь говорю серьезно, мой друг. Случится непоправимое, если ты не образумишься. Нечто ужасное, о чем всю жизнь будешь жалеть. Шутке конец, когда проливается кровь. И уже ничего нельзя поправить. Я всю ночь блуждал по парку. Я дрожал за тебя, Жуан.

Дон Жуан молча ест.

Глазам своим не поверил: вдруг вижу у пруда какой-то призрак. То была она.

Дон Жуан. Кто?

Дон Родериго. Твоя невеста.

Дон Жуан. Анна?

Дон Родериго. Она тебя ждет, Жуан. Всю ночь. Мне кажется, она не в своем уме. Часами сидит неподвижно, как статуя, потом вдруг срывается с места и бродит по берегу. Я пытался с ней заговорить. Она уверяет, что ты на маленьком островке, и ее невозможно разубедить. Только отойдешь от нее, она уже кличет тебя по имени. И так всю ночь. Тебе надо с ней поговорить.

Дон Жуан. Не знаю, что мне ей сказать, Родериго. Я не в состоянии говорить о чувствах, которых нет, а то, что я ее бросил, она сама знает. Вот и все. Единственное, что я сейчас чувствую, — это голод.

Дон Родериго. Тише!

Входит дон Гонсало с обнаженной шпагой.

Дон Гонсало. Стой! Кто здесь?

Дон Жуан. Смотри, он еле на ногах держится. Скажи ему, чтобы бросил эту затею.

Дон Гонсало. Кто здесь?

Дон Жуан. Ему не терпится умереть. Все мечтает поскорее поставить себе памятник. Раньше не уймется, вот увидишь.

Входят трое кузенов. Они все в крови, оборваны и обессилены.

Дон Гонсало. Стой! Кто здесь?

Первый кузен. Да разверзнутся над ним небеса!

Дон Гонсало. Вы его поймали?

Второй кузен. Мы еле живы, дядя Гонсало, проклятый псы изодрали нас в клочья.

Третий кузен. Не надо было их стегать плеткой, идиот.

Второй кузен. Сам идиот. Они же на меня набросились.

Доп Гонсало. Где собаки?

Первый кузен. Я их не убивал, дядя.

Доп Гонсало. Не убивал?

Второй кузен. У нас не было иного выхода.

Дон Гонсало. Вы сказали — их убили?

Третий кузен. А что нам было делать? Либо они, либо мы.

Доп Гонсало. Мои псы…

Первый кузен. Мы выбились из сил, дядя Гонсало, пусть само небо покарает нечестивца. Мы больше не можем.

Дон Гонсало. Мои псы…

Второй кузен. Надо его перевязать.

Трое кузенов уходят, с трудом волоча ноги.

Дон Гонсало. Я не успокоюсь, пока не отомщу за собак. Скажите об этом моей супруге, как только она проснется. (Уходит в противоположную сторону.)

Дон Жуан. Слыхал? Да разверзнутся над ним небеса! Как трогательно! Мне жалко собак, которые дохнут во имя этой идеи.

Дон Родериго. Не гневи небо, мой друг.

Дон Жуан. А я и не гневлю его, оно мне даже нравится. Особенно в этот час. Редко видишь его в такое время дня.

Дон Родериго. Подумай о своей невесте.

Дон Жуан. О которой?

Доп Родериго. О той, которая бродит по берегу и кличет тебя. Жуан, ты ведь ее любил, я же знаю.

Дон Жуан. Я тоже знаю. (Бросает кость.) Божественная куропатка. (Вытирает руки.) Я ее любил. Помню. Весной, когда я впервые увидел донну Анну, я упал перед ней на колени на этой самой лестнице. Молча. Как громом пораженный. Так, кажется, принято выражаться? Никогда не забуду: она медленно спускалась по лестнице, платье ее развевалось по ветру, а когда я упал на колени, она остановилась. Мы оба молчали. Я видел ее юный рот и блеск голубых глаз под черной вуалью. Было раннее утро, как сейчас, у меня захватило дух, я не мог вымолвить ни слова. Смех подступал к горлу, но, если б он вырвался наружу, он обернулся бы рыданием… Это была любовь. Так мне кажется. В первый и в последний раз.

Дон Родериго. Почему же в последний?

Дон Жуан. Возврата нет… Если бы сейчас, вот в это мгновение, она снова появилась на лестнице в платье, развевающемся по ветру, и с блеском голубых глаз под черной вуалью, знаешь, что бы я почувствовал? Ничего. В лучшем случае — ничего. Воспоминание. Прах. Не хочу ее видеть. Никогда. (Протягивает ему руку.) Прощай, Родериго!

Дон Родериго. Куда ты?

Дон Жуан. К геометрии.

Дон Родериго. Это же несерьезно.

Дон Жуан. Абсолютно серьезно. После того, что произошло сегодня ночью, у меня нет иного выхода. Не жалей меня! Я стал мужчиной, вот и все. Я здоров, как видишь, с головы до пят. Я счастлив от сознания, что счастье меня миновало. Я уеду сейчас же, наслаждаясь утренней свежестью. Что мне еще нужно? Прискачу к журчащему ручью, окунусь в него, смеясь от холода. На этом и кончится моя свадьба. Я теперь свободен, как никогда, Родериго. Я трезв и бодр и весь охвачен единственным чувством, достойным мужчины, — любовью к геометрии.

Дон Родериго. К геометрии!

Дон Жуан. Тебя, наверное, никогда не охватывало благоговение перед точностью познания! Взять, например, хотя бы окружность — наиболее точное понятие в геометрии. Я поклонник совершенства, мой друг, трезвого расчета, точности. Я страшусь трясины наших настроений. А вот перед окружностью или треугольником мне ни разу не приходилось краснеть или испытывать к ним отвращение. Ты знаешь, что такое треугольник? Он неотвратим, как рок. Существует одна-единственная фигура из трех данных тебе отрезков прямой. И вот перед этими тремя линиями рассыпаются в прах все чувства, что так часто смущают наши сердца. И разом ничего не остается от несбыточных надежд на осуществление бесчисленных мнимых возможностей… Только так, а не иначе — утверждает геометрия. Так, а не как-нибудь еще! И здесь не помогут ни хитрость, ни чувства, ни настроения: существует лишь одна-единственная фигура, соответствующая своему имени. Разве не здорово? Признаюсь тебе, Родериго, я не знаю ничего величественнее этой игры, которой подчиняются луна и солнце! Что может быть прекраснее двух линий, проведенных на песке, двух параллелей? Взгляни на дальний горизонт — он все же не бесконечность. Взгляни на морскую ширь. Да, конечно, она огромна, я согласен. Или Млечный Путь, например, — пространство, от которого дух захватывает! И все же… Все же это не бесконечность, которую могут выразить лишь эти две линии, проведенные на песке, если они правильно осмыслены… Ах, Родериго, я преисполнен любви и благоговения и только потому позволяю себе насмехаться. Там, где воздух не пропитан ладаном, где все ясно и прозрачно, — там начинается откровение. Там не бывает капризов, Родериго, из которых слагается человеческая любовь. Что справедливо сегодня, справедливо и завтра, и, когда я перестану дышать, оно все же останется справедливым — без меня и без вас. Лишь отрезвленному доступна святость, все остальное — чепуха, поверь мне — чепуха, на которой не стоит задерживать нашего внимания. (Снова протягивает руку.) Прощай!

Дон Родериго. А девушка у пруда?

Дон Жуан. Ее утешит другой.

Дон Родериго. Ты в этом уверен?

Дон Жуан. Мужчина и женщина, почему вы верите лишь в то, во что вам нравится верить? Ведь, в сущности говоря, люди спокойно переносят правду, пока над ней не начинают смеяться. Я твой друг, но откуда у тебя такая уверенность, что я не решусь поставить на карту нашу дружбу? Не выношу друзей, которые во мне так уверены… Почем ты знаешь, что я не побывал этой ночью у твоей Инес?

Дон Родериго. Брось эти шутки!

Дон Жуан. Почем ты знаешь, что это — шутки?

Доп Родериго. Я знаю мою Инес.

Дон Жуан. Я тоже.

Дон Родериго. Откуда?

Дон Жуан. Я же тебе сказал: я был у нее.

Дон Родериго. Неправда!

Дон Жуан. Я любознателен, мой друг, от природы любознателен. И я решил проверить, способен ли я на это. Инес — твоя невеста, ты ее любишь, и она тебя любит. Мне захотелось выяснить, способна ли она на это. И поверишь ли ты мне, когда я об этом расскажу.

Дон Родериго. Жуан!

Дон Жуан. Ну как, поверил ты мне или нет?

Пауза.

Не верь!

Доп Родериго. Ты дьявол!

Дон Жуан. Я тебя люблю. (Подходит к дону Родериго и целует его в лоб.) Не верь этому никогда!

Дон Родериго. Окажись это правдой, я убил бы себя на месте — не тебя, не ее, а себя.

Дон Жуан. Мне было бы жаль тебя. (Берет со ступенек свой камзол и надевает его.) Теперь мне понятно, почему я испугался своего отражения в колодце, этой зеркальной бездне небесной голубизны. Не бери с меня пример, Родериго, не будь любознательным. Когда мы расстаемся с ложью, сверкающей, словно гладкая поверхность воды, и открываем, что мир — не одно лишь отражение нашей мечты, когда мы всерьез начинаем задумываться — кто же мы, тогда — ах, Родериго, — тогда нас не удержит эта гладкая поверхность. Мы уже камнем несемся в пропасть — в ушах свистит, и Божья обитель не для нас. Родериго, не бросайся в бездну души — своей или любой другой, — лучше оставайся на голубой зеркальной глади, наподобие мошкары, пляшущей над водой. Наслаждайся жизнью! Аминь. (Надел камзол.) Ну, что ж, а теперь — прощай! (Обнимает дона Родериго.) Прекрасно иметь такого друга, который дрожит за тебя всю ночь. Но теперь мне придется самому за себя дрожать.

Дон Родериго. Жуан, что с тобой произошло?

Дон Жуан смеется.

С тобой что-то случилось.

Дон Жуан. Я свое отлюбил. (Собирается уходить, но дон Родериго его удерживает.) Молодость оказалась короткой. (Вырывается.) Оставь меня. (Хочет уйти, но в этот момент видит донну Анну, появившуюся на самом верху лестницы в подвенечном платье и в фате.) Это зачем?

Женщина медленно сходит по ступенькам.

Донна Анна…

Женщина останавливается на третьей ступеньке снизу.

Я ушел от тебя. Зачем ты вернулась? Я ведь бросил тебя. Это всей Севилье известно, неужели ты об этом не знаешь? Я тебя бросил.

Женщина молча улыбается.

Я вспомнил. О да! Вижу, как улыбается твой юный рот. Как тогда. Под фатой вижу блеск твоих глаз. Все, как тогда. Только я не тот, каким был, когда упал перед тобой на колени. Возврата не будет.

Женщина. Дорогой Жуан…

Доп Жуан. Тебе не следовало возвращаться, тем более по этим ступеням. Твой облик вернул мне надежды, которых больше нет. Я знаю, что любовь не та, какой я ждал ее на этих ступенях. (Пауза.) Уходи! (Пауза.) Уходи! (Пауза.) Уходи, говорят. Уходи! Заклинаю тебя силами небес и ада — уходи!

Женщина. Почему ты сам не уходишь?

Дон Жуан смотрит на нее, оцепенев.

Дорогой Жуан…

Дон Жуан. Дорогой Жуан! (Смеется.) Знаешь, где он провел ночь, твой дорогой Жуан? У твоей матери! Дорогой Жуан… Ты могла бы многому у нее, научиться, но он и ее бросил, твой дорогой Жуан… Он столь преисполнен любви, что выскочил из ее окна, чтобы залезть в следующее. Слышала? У твоей матери! Они его травили псами, будто он и без того не затравлен, и я даже не знаю ее имени, той, третьей… Только помню, что молодая, как все женщины в темноте. И с каким же наслаждением твой дорогой Жуан забывал о тебе во тьме, не знающей ни лиц, ни имен! С какой радостью затаптывал в прах все былое ребячество, чтобы идти дальше не оглядываясь! Чего же ты хочешь от него, умеющего только смеяться? А потом — потом, когда ему все опротивело, он очутился в последней спальне… Думаешь, его влекла надежда? Светлые волосы? Манера целоваться и страсть, которую разжигает борьба? Она защищалась с остервенением, до неистовства, до желания оказаться слабее твоего дорогого Дон Жуана. А на дворе не смолкал лай. О да, конечно, все они разные, и эта разница сама по себе волшебна. Но только волшебство это длится очень недолго, и в наших объятиях они все одинаковы, до ужаса одинаковы. Но что-то в ней было, в этой последней в ту ночь, что-то такое, чего нет и никогда не будет у всех остальных; нечто особенное, захватывающее, неотразимое: она была невестой его единственного друга.

Дон Родериго. Нет!

Доп Жуан. Она не забыла тебя, Родериго. Не забывала ни на секунду. Напротив, твое имя клеймом пылало на наших лицах, и мы до самых петухов вкушали сладость собственной низости.

Дон Родериго. Нет!

Дон Жуан. Но ведь это чистейшая правда!

Дон Родериго убегает.

Вот так, донна Анна, я проводил ночь в то время, как ты дожидалась меня у пруда. Таким я припадаю к твоим стопам. (Становится на колени.) В последний раз, я это знаю. Ты пришла, чтобы отнять у меня то последнее, что мне еще осталось: мой смех, не знающий раскаяния. Почему я не узнал тебя, когда обнимал? Я навсегда запомню твой образ в эту минуту, образ той, которую я предал и которая будет вечно стоять в лучах утреннего солнца, куда бы я ни ушел…

Женщина. Мой Жуан!

Дон Жуан. Неужели ты еще можешь верить, что я люблю тебя? Я думал, эта надежда к тебе не вернется. Как мне самому поверить в это?

Женщина. Встань!

Дон Жуан. Анна!

Женщина. Встань!

Дон Жуан. Я не вымаливаю у тебя прощения. Только чудо, но никак не прощение может спасти меня от испытаний прошедшей ночи…

Женщина. Встань!

Доп Жуан (встает). Мы потеряли друг друга, чтобы, встретившись, уже больше не расставаться. Теперь мы вместе на всю жизнь! (Обнимает ее.) Моя жена!

Женщина. Мой муж!

Входит дон Гонсало с обнаженной шпагой.

Дон Гонсало. А! Вот он где!

Дон Жуан. Да, отец.

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. Вы опоздали, отец, мы снова поженились. Дон Гонсало. Убийца!

Дон Жуан. Что за вздор!

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. Он просто не может понять, твой отец. Видит собственными глазами наше счастье, а понять не в силах.

Доп Гонсало. Счастье… Счастье… Он говорит — счастье…

Доп Жуан. Да, отец. Оставьте нас одних.

Дон Гонсало. А ты, шлюха… Этот негодяй снова заговаривает тебе зубы, и ты ему веришь!.. Сейчас я его заколю. (Делает выпад против Дон Жуана.)

Дон Жуан обнажает шпагу.

Смерть негодяю!

Дон Жуан. Стой!

Дон Гонсало. Защищайтесь!

Дон Жуан. Почему — убийца? В конце концов, это псы, да и не я их убил.

Дон Гонсало. А дон Родериго?

Дон Жуан. Где он?

Дон Гонсало. Обливаясь кровью, он проклял вас — соблазнителя его невесты!

Дон Жуан. Родериго? (Потрясенный вестью, смотрит невидящим взглядом, в то время как командор размахивает шпагой; раздраженно отмахивается от нее, как от назойливой мухи.) Да перестаньте же!

Дон Гонсало падает, сраженный молниеносным ударом.

Он умирает.

(Вложив шпагу в ножны, вновь уставился в пустоту.) Его смерть потрясла меня. Я имею в виду Родериго. И зачем я только вздумал говорить ему правду… Он никогда меня не понимал, мой старинный друг. Но я любил его всей душой. И ведь предупреждал же его, что не переношу друзей, которые на меня полагаются. Почему я не промолчал? Только что он стоял здесь…

Женщина. Смерть! Смерть!

Доп Жуан. Не кричи!

Женщина. О Жуан!

Дон Жуан. Бежим!

В глубине сцены появляется отец Диего с трупом утопившейся донны Анны на руках.

(Не замечает его.) Бежим! Мы ведь поклялись в этом ночью у пруда… Это было так по-детски, как будто в нашей власти не терять друг друга. Что же ты стоишь? Я держу твою руку, как жизнь, которую нам подарили вторично. Она более подлинная, чем та первая, детская. И мы сами обогатились знанием о ее непрочности. Не дрожи. Посмотри на меня. Словно выпущенный на волю из тюрьмы, я благодарно наслаждаюсь солнечным утром и всем живым. (Замечает отца Диего с трупом на руках.) Что это значит, отец Диего?

Молчание.

Отвечайте!

Молчание.

Которая из них моя невеста?

Молчание.

(Кричит.) Отвечайте!

Отец Диего. Она тебе больше не ответит, Дон Жуан, сколько ни кричи. Никогда. Она утопилась. Таков конец твоей свадьбы, Дон Жуан. Вот плод твоих забав.

Дон Жуан. Нет!

Отец Диего кладет труп на землю.

Это не моя невеста. Неправда! Я обручался с жизнью, а не с утопленницей с повисшими руками и травой в волосах. Место ли привидению среди бела дня? Я говорю — это не моя невеста.

Отец Диего. Кто же твоя невеста?

Дон Жуан. Та, другая.

Отец Диего. Почему же она бежит?

Женщина пытается скрыться, убегая по лестнице вверх.

В этот миг входят трое кузенов.

Дон Жуан. Рад вашему приходу, господа. Мой друг умер.

Первый кузен. Умер.

Дон Жуан. А эта?

Отец Диего. Умерла.

Дон Жуан. И этот тоже. Никто не поверит, что он сам, как курица, напоролся на мою шпагу. Но он воскреснет в образе памятника.

Второй кузен. Да разверзнутся небеса над нечестивцем!

Дон Жуан. А что с моим отцом?

Третий кузен. Умер.

Дон Жуан. Правда?

Кузены. Умер.

Дон Жуан. Каюсь, отец Диего, я кажусь самому себе чем-то вроде землетрясения или молнии. (Смеется.) Что касается вас, кузены, — спрячьте наконец ваши шпаги, чтобы остаться в живых и присутствовать на моей свадьбе. Смотрите: две невесты. Я должен выбрать одну из них — живую или мертвую. Отец Диего утверждает, что я обручен с мертвой. А я утверждаю, только она… (подходит к женщине в фате и берет ее за руку) только она одна моя невеста, она — живая, а не та, которая избрала смерть, чтобы проклинать меня до конца моих дней. Моя невеста та, что вернулась к заблудшему, чтобы он узнал ее. И я ее узнал.

Женщина. О Жуан!

Дон Жуан. Сними фату!

Женщина снимает фату.

Отец Диего. Миранда!

Дон Жуан закрывает лицо руками. Он не меняет позы до тех пор, пока со сцены не вынесут трупы и не смолкнет колокольный звон, сопровождающий траурную процессию.

Дон Жуан. Похороните бедное дитя, но не ждите, что я стану креститься, и не надейтесь, что я заплачу. И прочь с моего пути! Больше я уже ничего не боюсь! Еще посмотрим, кто над кем посмеется — небеса надо мной или я над ними!

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Зал.

Дон Жуан — теперь ему тридцать три года — стоит перед празднично накрытым столом, рассматривая серебро и свечи. Его слуга Лепорелло расставляет графины. Трое музыкантов ждут инструкций. В глубине — большой занавес.

Дон Жуан. Вы останетесь в соседней комнате. Понятно? А что касается «Аллилуйи»… Ну, если вдруг что-нибудь стрясется… Скажем, я провалюсь в преисподнюю или что-нибудь в этом роде…

Лепорелло. Хозяин!

Дон Жуан…вы будете продолжать играть. Понятно? Будете исполнять «Аллилуйю» до тех пор, пока никого не останется в зале. (Снимает белые перчатки, продолжая осматривать убранство стола.) Итак, приготовьтесь.

Музыкант. А как насчет гонорара?

Дон Жуан. Потом, потом.

Музыкант. Когда в зале никого не останется?

Дон Жуан. Господа, ко мне должны прийти тринадцать дам, утверждающих, будто я их соблазнил. Кроме того, я жду епископа Кордовы, который, как всем известно, на их стороне, и, наконец, я жду статую. Ее я тоже пригласил. Каменного гостя, так сказать… Господа, мне сейчас не до вашего гонорара, мне просто не до того…

Музыканты уходят.

Хорошо смотрится.

Лепорелло. Вина, хозяин, надолго не хватит. По рюмке на гостя….

Дон Жуан. Этого достаточно. У них быстро пропадет охота пить. Самое позднее — при появлении Каменного гостя.

Лепорелло. Хозяин…

Дон Жуан. Мы обанкротились.

Звонок.

Где карточки?

Лепорелло. Но вы же не верите всерьез, что он явится? Этот… на каменной подставке.

Дон Жуан. А ты в это веришь?

Лепорелло. Я? (Громко смеется, но мигом умолкает, когда вторично раздается звонок в дверь.) Может быть, это он?

Дон Жуан раскладывает карточки с именами гостей. Хозяин!

Дон Жуан. Если это снова та дама в вуали, скажи, что я принципиально больше не принимаю завуалированных дам. Знаем мы их. Приходят спасать мою душу, а сами надеются, что из духа противоречия я их соблазню. Скажи этой даме, что она мне надоела.

Звонок раздается в третий раз.

Почему ты не открываешь?

Лепорелло в страхе выходит. Музыканты в соседней комнате настраивают инструменты.

Дон Жуан (раскладывает карточки с именами гостей. Долго рассматривает последнюю карточку). Ты живее всех живых, и тебя-то не будет! Единственная, кого я любил, первая и последняя… Любил и не узнал… (Сжигает карточку на свечке.) Пепел.

Возвращается Лепорелло.

Лепорелло. Епископ Кордовы.

Дон Жуан. Сдуй пепел со стола и скажи епископу Кордовы, чтобы он минуточку подождал. Но скажи это вежливо. Правда, я ему ничего не должен. Но он мне очень нужен. Без церкви нет и ада.

Лепорелло. Хозяин…

Доп Жуан. Что ты без конца дрожишь?

Лепорелло. Хозяин, надо же знать меру. Пригласить в гости надгробный памятник — мертвеца, который давным-давно сгнил и истлел… Ну, знаете ли… Конечно, хозяин, я, когда надо, могу быть мошенником и вообще ради денег готов пойти на все: я не трус. Но то, что вы вчера натворили на кладбище, — это уж чересчур… Пригласить на обед памятник…

Голос. Дон Жуан!

Лепорелло. Святая Мария!

Голос. Дон Жуан!

Дон Жуан. Одну минутку!

Лепорелло. Это он!

Дон Жуан. Я же сказал: одну минутку!

Лепорелло. Господи, сжалься надо мной! У меня жена и пятеро детей! (Бросается на колени.) О небо, сжалься надо мной!

Дон Жуан. Хочешь молиться — убирайся!

Лепорелло. Я слышал зов, я ясно его слышал!

Дон Жуан. Ну-ка встань!

Лепорелло встает с колен.

Теперь делай, что тебе велят. Пойди и скажи епископу Кордовы, что я его прошу. Только скажи это поцветистей, покрасивей. Мне нужно еще три минуты.

Лепорелло. Святая Мария!

Дон Жуан. И не забудь встать на колени, как полагается.

Лепорелло уходит.

Что еще там у вас? (Подходит к большому занавесу в глубине сцены.)

Из-за занавеса выходит Селестина, переодетая памятником.

Только голова ее непокрыта.

Почему вы еще не переоделись?

Селестина. Шлем маловат.

Дон Жуан. Никто не заметит.

Селестина. Я замечу.

Дон Жуан делает знак, чтобы она исчезла.

И вообще я передумала.

Дон Жуан. Что?

Селестина. Говорите что угодно, но это богохульство. И пятисот песет за это мало. Как хотите.

Дон Жуан. Селестина!

Селестина. За богохульство — не меньше тысячи. Иначе я продам вас герцогине Рондской. У нее я получу ту же тысячу, да еще чистоганом.

Дон Жуан. Это называется вымогательством.

Селестина. Называйте как угодно. Дело не в названии, а в деньгах. Пятисот мне мало.

Дон Жуан. У меня больше нет.

Селестина. Тогда я отказываюсь.

Дон Жуан срывает что-то с шеи.

Дон Жуан. Последнее, что у меня осталось. И уходите! Если меня не поглотит ад, я пропал.

Селестина. Не по моей вине вы обанкротились, Дон Жуан. Почему не приняли моего предложения? Стали бы богаче самого епископа Кордовы. Сколько раз говорить — замок из сорока четырех комнат…

Дон Жуан. Ни слова об этом!

Селестина. Еще не поздно.

Дон Жуан. Избавьте меня от сватовства! Это известно всей Испании, и вам я еще раз повторяю: я не женюсь!

Селестина. Многие так говорили.

Доп Жуан. Замолчите!

Селестина исчезает за занавесом. Дон Жуан в напряженном ожидании, но входит один Лепорелло.

Что случилось?

Лепорелло. Хозяин… Я забыл, что надо было сказать… Он весь такой парадный и ходит взад-вперед по залу, словно не может дождаться, когда небо нас покарает.

Дон Жуан. Скажи, что я его жду.

Лепорелло выходит, оставляя раскрытыми обе створки двери.

Дон Жуан готовится к приему епископа: отодвигает кресло, репетирует поклоны, потом делает знак музыкантам. Раздается торжественная музыка. Дон Жуан стоит перед зеркалом, поправляя жабо. В открытую дверь входит дама в вуали. Пауза. Дон Жуан замечает ее в зеркале. Вздрагивает, не оборачиваясь к ней.

Дама. Чего ты испугался?

Дон Жуан. Мне известно единственное, что для меня важно, — ты не донна Анна. Донна Анна умерла — к чему эта вуаль? (Оборачивается.) Кто вы?

Дама. Ты не захотел меня принять. Но дверь оказалась открытой.

Дон Жуан. Чем могу служить?

Дама. Когда-то я тебя любила, потому что шахматы влекли тебя больше, чем женщины. И потому что ты прошел мимо меня, как мужчина, у которого есть твердая цель. Но осталась ли она у тебя? Прежде это была геометрия. Давно это было! Я вижу твою жизнь, Жуан: полно баб и никакой геометрии.

Дон Жуан. Кто же ты?

Дама. Теперь и герцогиня Рондская.

Дон Жуан. Вы вошли в зеркало черной, как смерть, герцогиня. Можно и не быть такой черной, чтобы меня напугать. Женщина всегда напоминает мне о смерти. Особенно цветущая женщина.

Дама. Я в черном, потому что я вдова.

Дон Жуан. Из-за меня?

Дама. Нет.

Дон Жуан. Так о чем же речь, герцогиня Рондская?

Дама. Речь идет о твоем спасении.

Дон Жуан. Вы та самая дама, которая хочет выйти за меня замуж. Вы — замок из сорока четырех комнат. Ваши выдержка и терпение поразительны! Впрочем, вы правы: хотя шахматы и влекут меня неудержимее, чем любая женщина, жизнь моя полна баб. И все же вы ошибаетесь! До сих пор женщинам не удалось меня победить, герцогиня Рондская! И я скорее попаду в ад, чем женюсь.

Дама. Я пришла к вам не как женщина.

Дон Жуан. Вы хотите меня пристыдить.

Дама. Я пресытилась мужчинами. Настолько, что не могу на них смотреть без улыбки. Один из них, возомнив, что без моей улыбки он не проживет, сделал меня герцогиней, после чего скончался.

Дон Жуан. Понимаю…

Дама. Теперь у меня этот замок в Ронде.

Дон Жуан. Мне о нем рассказывали.

Дама. Я подумала так: ты сможешь жить в левом флигеле, а я буду жить в правом, как жила до сих пор. Между флигелями огромный двор. Тишину нарушает только журчание фонтана. Нам вовсе не обязательно друг с другом общаться, разве только в тех случаях, когда захочется поговорить. Плюс ко всему — состояние покойного герцога, достаточно большое, чтобы не только оплатить твои дурацкие долги, но и заставить замолчать все суды мира, обвиняющие тебя в убийстве. Короче говоря, пока ты будешь жить в Ронде, никто на свете не сможет тебе помешать заниматься геометрией.

Дон Жуан. Но…

Дама. Никаких «но».

Дон Жуан. Должен признать, герцогиня Рондская, что ваше понимание мужчин поразительно. Но какова же цена за спасение?

Дама. Только та, что ты его примешь, Жуан!

Дон Жуан. И это все?

Дама. Возможно, я тебя еще люблю. Пусть это тебя не пугает. Я поняла, что больше не нуждаюсь в тебе, Жуан. Это и есть то главное, что я тебе предлагаю: я женщина, которая не одержима идеей, будто бы без тебя невозможно жить. (Пауза.) Подумай об этом. (Пауза.) Ты всю жизнь любил самого себя, но ни разу себя не нашел. Поэтому ты нас ненавидел. Ты ни в одной из нас не видел жены. Только женщину. Только эпизод. Но эпизод поглотил всю твою жизнь. Почему бы тебе не подумать о жене, Жуан? Один-единственный раз. Это единственный путь к твоей геометрии.

Входит Лепорелло с епископом Кордовы.

Лепорелло. Его преосвященство!

Доп Жуан. Простите, герцогиня Рондская, у меня деловой разговор с его преосвященством. Но я надеюсь вскоре вас увидеть за столом. Без вуали.

Дама. В Ронде, дорогой Жуан. (Подбирает юбку и, сделав глубокий поклон, уходит в сопровождении Лепорелло, который закрывает за собой дверь.)

Дон Жуан. Видите, ваше преосвященство, ни минуты покоя. Все меня хотят спасти, женив на себе. Ваше преосвященство! (Становится на колени.) Благодарю вас, что вы пришли!

Епископ. Встаньте!

Доп Жуан. Вот уже двенадцать лет, как меня преследует испанская церковь. Я стою перед вами на коленях не по привычке, а из глубокой благодарности к вам. Небо тому свидетель. Как я мечтал, ваше преосвященство, поговорить наконец с мужчиной!

Епископ. Встаньте!

Дон Жуан встает.

Что вы хотите мне сказать?

Дон Жуан. Присядьте, ваше преосвященство!

Епископ садится.

Я не в состоянии больше ни видеть, ни слышать женщин, ваше преосвященство. Не могу понять Творца. Зачем ему понадобилось создавать два пола? Я много об этом думал — о мужчине и женщине, о неисцелимой ране, нанесенной роду человеческому, о видах и об отдельных особях, но в первую очередь — о личности, до сих пор не обретшей себя.

Епископ. Вы поближе к делу.

Дон Жуан садится.

О чем идет речь?

Дон Жуан. Говоря в двух словах — о создании легенды.

Епископ. Как, простите?

Дон Жуан. О создании легенды. (Берет со стола графин.) Забыл вас спросить, ваше преосвященство, вы пьете?

Епископ делает отрицательный жест.

Дон Жуан. У нас мало времени, скоро появятся дамы. Позвольте говорить без обиняков.

Епископ. Прошу вас.

Дон Жуан. Мое предложение в двух словах сводится к следующему: Дон Жуан Тенорио, ваш, так сказать, легендарный враг, сидящий перед вами в расцвете сил и собирающийся обрести бессмертие, более того, собирающийся стать мифом, — этот самый Дон Жуан Тенорио принял твердое решение умереть не позднее сегодняшнего дня.

Епископ. Умереть?

Дон Жуан. На известных условиях.

Епископ. На каких же?

Дон Жуан. Мы свои люди, ваше преосвященство. Буду откровенным: вы, то есть испанская церковь, выплачиваете мне скромную ренту и отдаете в мое распоряжение келью в монастыре — мужском монастыре. Келью не слишком маленькую, если позволите, и по возможности с видом на Андалузские горы. Там я буду жить, питаясь хлебом и вином, безымянный, не тревожимый женщинами, в полной тишине и наедине со своей геометрией.

Епископ. Гм…

Дон Жуан. А вы, епископ Кордовы, получите от меня то, в чем нуждаетесь гораздо больше, чем в деньгах: миф о богохульнике, которого поглотил ад. (Пауза.) Что вы на это скажете?

Епископ. Гм…

Дон Жуан. Ваше преосвященство, вот уже в течение двенадцати лет стоит этот памятник с неприятным для меня изречением: ДА РАЗВЕРЗНУТСЯ НЕБЕСА НАД НЕЧЕСТИВЦЕМ! А я, Дон Жуан Тенорио, прохаживаюсь мимо этого памятника всякий раз, как приезжаю в Севилью, здоровехонек не хуже любого другого. Как долго, ваше преосвященство, как долго еще мне будет позволено безобразничать? Соблазнять, убивать, смеяться и как ни в чем не бывало проходить дальше? (Встает.) Что-то должно произойти, епископ Кордовы, непременно должно произойти.

Епископ. И произойдет!

Дон Жуан. Подумайте о моем влиянии на молодежь! Ведь она берет с меня пример. Я уже вижу приближение целой эпохи — пустой и никчемной, как я, но смелой от сознания своей безнаказанности. То будет поколение насмешников, возомнивших себя Дон Жуанами, людей мелко тщеславных, в погоне за модой презирающих все и вся, людей и недалеких и безнадежно глупых… Я уже вижу ее приближение…

Епископ. Гм…

Дон Жуан. А вы разве не видите?

Епископ берет со стола графин и наполняет стакан.

Поймите меня правильно, епископ Кордовы, я устал не только от дам, я духовно устал — устал от богохульства. Двенадцать лет жизни, безвозвратно погубленной этим ребяческим противоборством с голубым воздухом, называемым небесами! Я ни от чего не отступаюсь, но вы сами видите, ваше преосвященство, — мое богохульство меня же еще и прославило.

Епископ пьет.

Я в отчаянии.

Епископ пьет.

Тридцати трех лет от роду я разделил судьбу многих знаменитостей: всему миру известно о моих подвигах, но мало кто проник в их смысл. Меня охватывает ужас, когда я слышу, что обо мне болтают люди. Будто бы для меня все дело в женщинах!

Епископ. Но все же…

Доп Жуан. Вначале, признаюсь, это меня забавляло: о моих руках говорят, что они вроде волшебного жезла — разом отыскивают то, что законный супруг был не в силах отыскать в течение десяти лет брака. Я имею в виду источник наслаждения.

Епископ. Вы говорите о славном Лопесе?

Дон Жуан. Я не хочу называть имен, ваше преосвященство.

Епископ. Дон Бальтасар Лопес…

Дон Жуан. Я ко всему был готов, ваше преосвященство, но только не к скуке. Эти сладострастные рты, эти глаза — мутные глаза, суженные от страсти, — я не могу их больше видеть. Именно вы, епископ Кордовы, как никто другой, подогреваете мою славу. Вот в чем парадокс! Дамы, возвращаясь с ваших проповедей, мечтают обо мне, а мужья обнажают клинки прежде, чем я обращу внимание на их жен, и таким образом мне приходится драться буквально на каждом шагу! Подобная постоянная тренировка сделала из меня виртуоза, и не успеваю я спрятать шпагу в ножны, вдовы уже виснут у меня на шее и рыдают в ожидании, что я их утешу. А что мне остается делать? Я вынужден идти на поводу своей славы, быть ее жертвой; а вот об этом в нашей деликатной Испании никто не говорит: ведь женщины меня просто насилуют! Есть и другой выход — оставить бедную вдову без внимания, повернуться к ней спиной и уйти. Но ведь это сложнее всего, ваше преосвященство! Вам-то уж хорошо известен мстительный характер женщин, которые тщетно ждут, что их соблазнят.

Стук в дверь.

Одну минуту!

Стук в дверь.

Епископ. Что вы на меня так смотрите?

Дон Жуан. Странно.

Епископ. Что странно?

Дон Жуан. Впервые вижу вас так близко, епископ Кордовы. Мне казалось, что вы гораздо полнее.

Епископ. Мой предшественник, может быть.

Дон Жуан. Тем не менее у меня такое чувство, будто мне ваше мрачное лицо хорошо знакомо. Где мы могли встречаться?

Стук в дверь.

Очень странно…

Стук в дверь.

Я говорил о своей беде.

Епископ. Вы оскверняли браки, разрушали семьи, соблазняли дочерей, убивали отцов, — не говоря уж о мужьях, переживших свой позор, — и вы, причина всех этих бед, вы осмеливаетесь говорить о какой-то своей беде!

Дон Жуан. Вы дрожите!

Епископ. Быть рогоносцем, над которым смеется вся Испания, — вы когда-нибудь испытывали что-либо подобное?

Дон Жуан. А вы, ваше преосвященство?

Епископ. Супруг, вроде этого славного Лопеса…

Дон Жуан. Что он вам дался, этот Лопес? Не родственник ли вы ему? Да, я знаю, он пожертвовал половиной своего состояния, чтобы испанская церковь не прекращала меня преследовать. Теперь он окружил мой дом своими шпиками. Вы побледнели, ваше преосвященство, но это же факт: не успеваю из дому выйти — кого-нибудь да заколю. Просто беда, ваше преосвященство, поверьте мне — наваждение какое-то!

Входит Лепорелло.

Не мешай нам!

Лепорелло уходит.

Епископ. Вернемся к существу дела.

Дон Жуан. Пожалуйста.

Епископ. Сотворение легенды.

Дон Жуан. Мне достаточно вашего согласия, епископ Кордовы, и легенда уже сотворена. Я нанял человека, который изобразит покойного командора, и дамы завопят, как только услышат его замогильный голос. Об этом не беспокойтесь! К тому же я засмеюсь нахальным смехом — и у них мурашки по спине пробегут… А когда в нужный момент раздастся грохот и дамы от страха спрячут лица — вот взгляните на это устройство под столом, ваше преосвященство, — тут же запахнет серой и дымом. Само собой разумеется, что все произойдет очень быстро. Неожиданность — мать чуда. А вы — так я себе это представлял — произнесете соответствующую случаю речь, как вы это обычно делаете, — речь о неотвратимости небесной кары, музыканты заиграют «Аллилуйю» — и конец.

Епископ. А вы?

Дон Жуан. Спрыгну в подвал. Взгляните на эту хитроумную крышку в полу. Конечно, я заору благим матом, вызывая у собравшихся ужас и сострадание — совсем по Аристотелю. В погребе я переоденусь в коричневую рясу, сбрею свои прославленные усы, и вскоре по пыльной дороге поплетется монах.

Епископ. Понимаю.

Дон Жуан. Одно условие: мы оба храним тайну. Иначе все пропало. Слух о моем низвержении в ад мигом разнесется по всей стране, и чем меньше будет свидетелей, тем богаче воображение остальных распишет подробности происшествия. Не найдется никого, кто бы в нем усомнился. Все будут довольны — и дамы, и их мужья, и полчища кредиторов. Никто не останется в обиде. Что может быть чудеснее?

Епископ. Понимаю.

Дон Жуан. Дон Жуан умер. Теперь я могу спокойно заняться своей геометрией. А церковь получит доказательство небесного правосудия. Другого столь убедительного примера вы не найдете во всей Испании.

Епископ. Понимаю.

Возвращается Лепорелло.

Лепорелло. Хозяин…

Дон Жуан. В чем дело?

Лепорелло. Дамы пришли…

Дон Жуан. Где они?

Лепорелло. Во дворе. Они негодуют, хозяин. Каждая думала — мол, с глазу на глаз… Если б я не запер ворота на задвижку, они бы все улетучились. Раскудахтались, как на андалузском птичьем дворе.

Дон Жуан. Хорошо.

Лепорелло. Для точности скажу — вы ведь любите точность — теперь они немного успокоились, рассматривают друг друга и обмахиваются веерами.

Дон Жуан. Пусть войдут. (Посмотрев на епископа.) Скажем, минут через пять.

Лепорелло уходит.

Ваше преосвященство, назовите мне монастырь.

Епископ. Вы говорите так уверенно…

Дон Жуан. Конечно, церковь может устроить лишь абсолютно удавшаяся легенда. Ваши сомнения мне понятны. Епископ Кордовы, будьте совершенно уверены — история получится очень правдоподобной. Она вовсе не так оригинальна: сюжет старый — статуя убивает убийцу… Это встречается уже в античной литературе. Ну а насмешки над черепом, в наказание забирающим с собой насмешника на тот свет, — этот сюжет нам известен по бретонским балладам, которые распевают наши солдаты. Мы имеем дело с традицией.

Епископ снимает с себя шляпу и темные очки и предстает в своем подлинном облике.

Дон Бальтасар Лопес?

Лопес. Да.

Дон Жуан. Ах, так…

Лопес. Мы с вами встречались всего лишь однажды. Да и виделись только миг. Белый занавес задел свечу, когда я открыл дверь и обнаружил вас у моей жены. Вспыхнуло пламя, помните? Мне пришлось его гасить.

Доп Жуан. Помню.

Лопес. Драться было некогда.

Дон Жуан обнажает шпагу.

Теперь, когда я узнал, каким способом вы решили избежать мести, мне доставит особенное удовольствие разоблачить вашу кощунственную легенду. Впустите дам. Вы останетесь здесь, на этой земле, Дон Жуан Тенорио, так же, как и мы. И я не успокоюсь до тех пор, пока и вы, Дон Жуан Тенорио, не станете супругом.

Доп Жуан. Ха-ха!

Лопес. А именно — супругом моей жены.

Входит Лепорелло.

Лепорелло. Дамы!

Лопес. Бывает, что и хороший шахматист идет не с той фигуры и неожиданно ставит самому себе мат.

Доп Жуан. Это мы еще посмотрим.

Входят тринадцать дам. Все они в бешенстве, однако при виде мнимого епископа — Лопес вновь надел епископскую шляпу — замолкают. Дамы целуют полу его рясы. Сначала все преисполнено достоинства. Но потом:

Донна Эльвира. Ваше преосвященство, нас обманули…

Донна Белиза. Бессовестно обманули!

Донна Эльвира. Я думала, он при смерти…

Донна Изабелла. Я тоже…

Донна Виола. Мы все так думали…

Донна Эльвира. Честное слово, иначе я никогда бы не пришла…

Донна Фернанда. Все мы…

Донна Эльвира. Я, вдова командора…

Донна Фернанда. Я тоже думала, он при смерти…

Донна Инес. Я тоже, я тоже…

Донна Эльвира. Я думала, он раскаивается…

Донна Белиза. Мы все так думали…

Донна Изабелла. Я думала, он хочет покаяться…

Донна Виола. Я была уверена…

Донна Эльвира. Ваше преосвященство, я дама…

Донна Белиза. А мы?

Лопес. Донна Белиза…

Донна Белиза. Разве мы не дамы, ваше преосвященство?

Лопес. Успокойтесь, донна Белиза, я знаю: вы супруга славного Лопеса.

Донна Белиза. Не называйте этого имени.

Лопес. Почему?

Донна Белиза. Славный Лопес! Так он сам себя величает. А ведь он даже не бился из-за меня, ваше преосвященство, даже не дрался на шпагах. Все остальные мужья хотя бы дрались, а я единственная в этом кругу не вдова.

Лопес. Успокойтесь!

Донна Белиза. Славный Лопес!

Донна Эльвира. Ваше преосвященство, я всего могла ожидать, но только не этого парада расфуфыренных неверных жен, которые осмеливаются ставить себя на одну доску со мной.

Дамы. Ах!

Дойна Эльвира. Вам только возмущаться пристало, ханжи несчастные! Сколько ни обмахивайтесь, я-то знаю, зачем вас потянуло в этот проклятый дом!

Донна Белиза. А вас?

Донна Эльвира. Где он, ваш возлюбленный, где же он? Я ему сейчас глаза выцарапаю!

Дон Жуан. Я здесь! (Входит в круг разъяренных дам, как тореро.) Благодарю вас за то, что вы все пришли. Впрочем, не все… Но мне кажется, вас вполне достаточно, чтобы отпраздновать мое сошествие в ад.

Лепорелло. Хозяин…

Доп Жуан. Присядем, мои возлюбленные!

Дамы стоят, застыв в неподвижных позах и не обмахиваясь.

Признаюсь, странно видеть всех своих возлюбленных вместе, в одном зале. Очень странно… Я пытался себе заранее это представить, и ничего не получилось. Не знаю, что мне сказать в этот торжественный час вам, собравшимся здесь… Вы такие чужие друг другу и все же близкие… Благодаря мне — чужие и близкие… И ни одна из вас не смотрит на меня…

Дамы обмахиваются.

Мои возлюбленные, когда-то мы любили друг друга!

Одна из дам плюет ему под ноги.

Сам удивляюсь, донна Виола, как мало осталось от всего этого…

Донна Изабелла. Меня зовут не Виолой.

Дон Жуан. Прости!

Донна Виола. Он назвал ее Виолой!

Дон Жуан. И ты меня прости!

Донна Виола. Этого я не вынесу!

Дон Жуан. Как мимолетно, однако, ощущение, которое в тот самый миг, когда мы его испытываем, настолько близко подносит нас к вечности, что она ослепляет пас! О донна Фернанда, как все это горько!

Донна Изабелла. Я не Фернанда!

Дон Жуан. Дорогая…

Донна Изабелла. Ты всех так называл: моя дорогая!

Дон Жуан. Я никогда не мыслил это конкретно, донна Изабелла… Теперь я вспомнил, донна Изабелла! У тебя такая чувствительная душа, почему ты не зарыдала сразу же? (Лопесу.) Память у мужчин очень странная, вы правы. Они запоминают лишь второстепенное: белый занавес, задевший свечу…

Донна Белиза. О Господи!

Дон Жуан. Или, например, шорох тростника, который меня так напугал, что я обнажил шпагу. А это была утка при луне…

Донна Виола. О Господи!

Доп Жуан. В памяти остаются предметы: безвкусная ваза, домашние туфли, фарфоровое распятие. Иногда запахи: аромат увядших мирр…

Донна Изабелла. О Господи!

Дон Жуан. И так далее, и так далее. А на заре моей юности, такой короткой, я слышу хриплый лай собак в ночном парке.

Донна Эльвира. О Господи!

Донна Клара. О Господи!

Донна Инес. О Господи!

Дон Жуан. И это все, что я могу вспомнить.

Дамы закрывают веерами лица.

Лепорелло, зажги свечи!

Лепорелло зажигает свечи.

Не знаю, отличаюсь ли я от других мужчин. Помнят ли они о ночах, проведенных с женщинами? Мне становится страшно, когда я оглядываюсь на свою жизнь. Мне тогда кажется, что я как пловец — не оставляю следов. А у вас не так? И если юноша меня спросит: «А как это бывает с женщинами?» — я не знаю, что ему ответить, откровенно говоря. Забывается, как вкус еды, как боль, и лишь при повторении я вспоминаю: вот как это бывает, так всегда было…

Лепорелло зажег свечи.

Не знаю, дон Бальтасар, вы хотите теперь же открыться или попозже?

Донна Белиза. Что он сказал?

Лопес (снимает с себя шляпу). Меня зовут Лопес.

Донна Белиза. Ты?

Лопес. Дон Бальтасар Лопес.

Дон Жуан. Если не ошибаюсь, казначей города Толедо и кавалер множества орденов, как видите. Господин Лопес всю свою жизнь брал на себя неблагодарную роль представителя оскорбленных мужей.

Лопес. Вашим насмешкам, Дон Жуан, пришел конец.

Слышен глухой стук.

Дон Жуан. Тихо там!

Слышен глухой стук.

Слово имеет господин Лопес из Толедо.

Слышен глухой стук.

Лопес. Дамы, не пугайтесь! Я знаю, что здесь затеяли! Выслушайте меня!

Лепорелло. Хозяин…

Доп Жуан. Тише!

Лепорелло. Двери заперты…

Дамы в ужасе кричат.

Лопес. Выслушайте меня!

Дамы подбегают к дверям.

Дон Жуан (садится на край стола и наливает вино в свой бокал). Выслушайте его!

Лопес. Дамы…

Доп Жуан. Разрешите мне тем временем выпить. Ужасно пить хочется. (Пьет.) Говорите же, наконец.

Лопес. Он не покинет этого дома, пока не будет наказан. Я об этом позаботился. Пришел час правосудия. Чаша преступлений переполнилась.

Дон Жуан. Мне казалось, давно уж. (Пьет.) И тем не менее ничего не произойдет. В этом вся штука. Разве вчера на кладбище мы не сделали все от нас зависящее, чтобы как следует поизмываться над командором?

Лепорелло. Хозяин…

Дон Жуан. Разве я не пригласил его на сегодняшнее торжество?

Донна Эльвира. Моего мужа?

Дон Жуан. Мой бравый слуга видел собственными глазами, как он кивнул своим каменным шлемом, твой муж, как бы говоря, что сегодня у него найдется время. Почему же он не приходит? Уже за полночь. Что же мне еще сделать, чтобы ваше небо наконец покарало меня?

Слышен глухой стук.

Лопес. Оставайтесь здесь, донна Эльвира!

Слышен глухой стук.

Все это неправда, низкий обман и жульничество, он хочет вас одурачить — вот и все. Посмотрите сюда — видите эту хитроумную машину под столом? Он хочет напугать вас серой и грохотом, чтобы вы от страха потеряли разум и поверили, что Дон Жуана поглотил ад… Весь этот суд небесный — сплошной спектакль, невиданное кощунство, придуманное, чтобы избежать земной кары. Его план — сотворив легенду, одурачить всю Испанию, чтобы избежать нашего наказания. Вот и все, и весь его план. Сплошной спектакль!

Дон Жуан смеется.

Будете отрицать?

Доп Жуан. Ни в коем случае!

Лопес. Дамы, вы слыхали?

Дон Жуан. Сплошной спектакль!

Лопес. Смотрите: в полу крышка, смотрите сюда, дамы, вот эта крышка, убедитесь сами!

Дон Жуан смеется.

Сплошной спектакль!

Дон Жуан. И ничего более. (Пьет.) Я уже в течение двенадцати лет повторяю: не существует в природе настоящего ада, потустороннего мира, небесного правосудия. Господин Лопес абсолютно прав: сплошной спектакль.

Лопес. Дамы, вы слыхали?

Доп Жуан. Вот здесь. (Встает и подходит к занавесу в глубине сцены, открывает его. Виден памятник командору.) Пожалуйста.

Дамы вскрикивают.

Что вы дрожите?

Голос. Дон Жуан!

Лепорелло. Хозяин!.. Хозяин!..

Голос. Дон Жуан!

Дон Жуан. Сплошной спектакль.

Голос. Дон Жуан!

Лепорелло. Хозяин! Он руку протянул!

Дон Жуан. Вы видите, я его не боюсь, мой дорогие, я пожимаю его каменную руку… (Жмет руку памятнику.)

Раздается грохот. Дым. Дон Жуан и памятник опускаются в люк, музыканты играют заказанную Дон Жуаном «Аллилуйю».

Лопес. Все это неправда, дамы, все это неправда! Клянусь вам! Не надо креститься!

Дамы опускаются на колени и крестятся.

Бабье!

Все двери отворяются. В каждой — по стражнику. Почему вы ушли с ваших постов?

Стражник. Где он?

Лопес. Теперь он добился своего…

Интермедия

На просцениуме — Селестина и Лепорелло.

Селестина. Мне надо с ней поговорить наедине. Ты оставайся в коляске. Я тебя знаю. Увидишь монастырский сад, услышишь звон вечернего колокола — сразу и размякнешь. Того и гляди, сам поверишь, что он в аду.

Входит монахиня.

Сестра Эльвира?

Лепорелло уходит.

Меня совесть замучила, сестра Эльвира, вот я и пришла. Все из-за тогдашнего. Не надо было мне этого делать. Только теперь поняла, что натворила. Вот и мучаюсь, когда вижу, как вы молитесь целыми днями. И все из-за того, что поверили в приход Каменного гостя. Вот уж не думала, что кто-нибудь попадется на эту удочку! Честное слово! А сегодня вся Испания в это верит! Открыто никому и правды не скажешь. Бедняга Лопес! Слыхали о нем? Его изгнали из Испании только за то, что он открыто говорил: вся эта история с Каменным гостем — надувательство. Сестра Эльвира, ведь это я изображала Каменного гостя, не кто иной, как я! Бедный Лопес! Об этом вы уже знаете — бедняга повесился в Марокко, после того как подарил все свое состояние испанской церкви. А теперь ему и испанская церковь не верит! Почему так трудно пробиться правде в Испании? Я три часа сюда добиралась, чтобы рассказать вам правду, сестра Эльвира, голую правду. Послушайте меня! Ведь меня последней посвятили в эту дурацкую историю, и теперь мне горько думать, что из-за этого вы ушли в монастырь, сестра Эльвира, только из-за этого. Между нами, сестра Эльвира: он вовсе не в аду. Поверьте мне! Я знаю, где он, но сказать не имею права. Меня подкупили, сестра Эльвира, и заплатили очень прилично. А то на какие бы деньги я наняла его слугу! Сестра Эльвира, говорю вам как женщина женщине: Дон Жуан жив, я видела его собственными глазами. Ни о каком аде и речи нет. Можете молиться сколько хотите.

Вечерний звон колокола. Монахиня уходит.

Ничего не поделаешь!

Входит Лепорелло.

Марш на козлы! У меня нет времени на людей, которые из-за боязни правды ударились в религию. Перекрестись!

Лепорелло. Селестина…

Селестина. Дон Жуан в аду!

Лепорелло. А мое жалованье? Жалованье мое!

Селестина. Марш на козлы!

Лепорелло. «Voila par sa mort un chacun satisfait: Ciel offense, lois violees, filles saduites, families deshonorees parents outrages, femmes mises e mal, maries pousses e bout, tout le monde est content. Il n’y a que moi seul de malheureux, qui, apres tant d’annees de service, n’ai poind d’autre recompense que de voir e mes yeux l’impiete de mon maitre punie par le plus epouvantable catiment du monde!»[3]

АКТ ПЯТЫЙ

Лоджия.

На переднем плане стол, накрытый на двоих. Дон Жуан явно кого-то ждет. Вскоре он, потеряв терпение, звонит в колокольчик.

Входит слуга.

Дон Жуан. Сколько раз надо просить, чтобы меня не отрывали зря от работы и не звали раньше времени к столу! Снова целых полчаса жду! И так дни чересчур коротки. Я знаю, Алонзо, ты тут ни при чем. (Берет в руки книгу.) Где же она?

Слуга пожимает плечами.

Спасибо. Хорошо. Я тебе ничего не говорил.

Слуга уходит.

(Пробует читать, потом швыряет книгу в угол. Кричит.) Алонзо! Позовешь меня, когда все будет готово. Я у себя в келье! (Собирается уходить.)

Из сада выходит толстый епископ Кордовы, бывший отец Диего.

В руке у него астра.

Епископ. Куда спешите?

Доп Жуан. Ах!

Епископ. Мы вас ждали в саду. Божественный вечер! Жаль, что сегодня я не могу остаться. Стоя в ваших аркадах над пропастью и любуясь потоком Ронды и астрами, пылающими в последних лучах заходящего солнца, наслаждаясь прохладной голубизной вечерней долины, я всякий раз думаю: у вас под ногами сущий рай!

Дон Жуан. Я знаю.

Епископ. Уже осень…

Дон Жуан. Выпьете вина, Диего?

Епископ. С удовольствием.

Дон Жуан наполняет два бокала вином из графина.

Я только что говорил: до чего эти мавры, создавшие такие сады, умели услаждать тело! Надо же было обладать таким талантом! Все эти анфилады сквозных дворов, наполненных прохладой и тишиной… Тишиной ни в коем случае не могильной, но пронизанной тайной голубых пространств, исчезающих сквозь изящную резьбу решеток. Мы купаемся в этих тенях и дышим прохладой, просвечиваемой золотыми бликами вечернего солнца на каменных стенах. Как остроумно! Как красиво! И все — для услады нашей кожи! Я не говорю уже о фонтанах. С каким искусством они, эти мавры, заставили природу играть на струнах наших чувств! С каким мастерством наслаждались непостоянством материи! С каким умением заботились об одухотворенности плоти! Какая культура! (Нюхает астру.) Герцогиня сейчас придет.

Дон Жуан. Да-да.

Епископ. Она себя неважно чувствует.

Дон Жуан подносит епископу бокал вина.

Как поживает геометрия?

Дон Жуан. Спасибо.

Епископ. Меня очень заинтересовало то, что вы мне говорили в прошлый раз. Все, что вы рассказывали об измерениях и о том, что геометрия откроет истину, какую мы и представить себе не можем… Я правильно запомнил? Линия, плоскость, пространство… Но что же будет четвертым измерением? И все же вы теоретически доказали, что оно существует…

Дон Жуан осушает свой бокал.

Что с вами, Дон Жуан?

Дон Жуан. Со мной? Ничего. С чего вы взяли? Все в порядке. (Наполняет бокал.) Пустяки. (Осушает второй бокал.) А что вы имели в виду?

Епископ. За ваше здоровье.

Дон Жуан. За ваше. (В третий раз наполняет свой бокал.) Каждый день прошу об одном — чтоб меня раньше времени не звали к столу. И ничего не могу поделать. Сначала все было из-за гонга: герцогиня его не слышала, потому что его забивала трескотня кузнечиков. Тогда я заказал другой, который перекрывает шум Ронды. Только подумайте: вся Ронда знает, когда здесь подают обед. Одна герцогиня не знает. Сколько раз я твердил своим слугам, чтобы первой звали к столу герцогиню и только потом меня. Вам смешно! Я знаю, это мелочи, о них и говорить не стоит. Но они-то и превращают мою жизнь в пытку. Что мне делать? Ведь я ее пленник, не забывайте об этом, я не могу уйти из замка. Если меня увидят снаружи — легенде конец, а это значит, что мне вновь придется войти в образ Дон Жуана. (Выпивает третий бокал.) Не будем об этом говорить.

Епископ. Дивный херес!

Дон Жуан молчит, с трудом сдерживая гнев.

Дивный херес!

Дон Жуан. Простите! (Наполняет бокал епископа.) Я вам ничего не говорил.

Епископ. За ваше здоровье!

Дон Жуан. За ваше.

Епископ. Герцогиня — чудесная женщина. (Пьет.) Она счастлива и при этом умна. Она прекрасно знает, что вы, ее муж, вовсе не так уж счастливы, и это единственное, на что она мне жалуется, когда мы остаемся одни.

Дон Жуан. Я знаю, она тут ни при чем.

Епископ. Но?

Дон Жуан. Не будем об этом говорить.

Епископ пьет.

Каждый раз, когда я вхожу в эту лоджию, каждый раз — изо дня в день, из года в год — меня охватывает чувство, что я этого не вынесу. Пустяки? Но я действительно этого не вынесу! А когда она наконец является, я делаю вид, что все это и впрямь пустяки. Мы садимся за стол, и я говорю: приятного аппетита.

Епископ. Вы ее любите.

Доп Жуан. И это тоже. Когда она неделю проводит в Севилье, где она красит волосы, не скажу, что я тоскую…

Епископ. Но все же тоскуете?

Дон Жуан. Да.

Епископ. Плохо, когда мужчина одинок, как сказано в Писании, вот Господь и создал ему спутницу жизни.

Дон Жуан. Он решил, что тогда все будет в порядке?

Входит слуга с серебряным подносом.

Еще рано.

Слуга уходит.

Серьезно, я теперь более, чем когда-либо, недоволен Творцом, расколовшим нас на мужчин и женщин. Я каждый раз дрожу за столом. Чудовищно, что человек сам по себе еще не целое! И чем сильнее его мечта стать целым, тем более он проклят судьбой, отдавшей его в рабство другому полу. Чем мы это заслужили? А ведь я обязан быть благодарным, я это знаю. Приходится выбирать между смертью и жизнью здесь — в этом замке. И быть благодарным за эту тюрьму, утопающую в райских садах.

Епископ. Мой друг!

Дон Жуан. Это тюрьма!

Епископ. Из сорока четырех комнат! Что же тогда говорить другим, Дон Жуан, у кого совсем маленькие квартиры?

Дон Жуан. Я им завидую.

Епископ. В чем же?

Дон Жуан. Они сходят с ума и не замечают это… Почему меня не пустили в монастырь?

Епископ. Не всем суждено жить в монастыре!

Дон Жуан. Плодитесь и размножайтесь!

Епископ. Так сказано в Писании.

Дон Жуан. Вы знаете, никакие проклятия, ни одна шпага в мире не могли заставить меня дрожать! Но вот она — женщина, которая меня любит, — ежедневно доводит меня до этого. Как ей удается? Я только вижу, что не в силах высмеивать то, что достойно осмеяния, что я мирюсь с тем, с чем нельзя мириться. Пусть она женщина. Пусть она лучше любой другой женщины в мире, но все же она женщина, а я мужчина. И тут уже ничего не поделаешь, ваше преосвященство, тем более — доброй волей. Начинается борьба благородства — кто раньше пристыдит другого великодушием. Посмотрели бы вы на нас, когда мы одни! Ни одного громкого слова! Сплошная идиллия. Правда, был такой случай — однажды в стену полетел стакан. Но больше этого не повторится. Мы довели дело до чудовищного благородства. Один страдает оттого, что другой не вполне счастлив. Что еще нужно для полного совершенства? Не хватает одного — чтобы мой пол накинул на меня последнюю петлю…

Епископ. А именно?

Доп Жуан. Сделал меня отцом. Что мне тогда останется? Не могу же я ее винить! Как всегда, будем садиться за стол и говорить друг другу — приятного аппетита!

Входит Миранда, герцогиня Рондская.

Миранда. Я не помешала вам?

Епископ. Ну что вы, дорогая Миранда! Мы только что говорили о сошествии Дон Жуана в ад. (Дон Жуану.) Вы видели эту постановку в Севилье? (Миранде.) Они это показывают в театре.

Миранда. Постановка, вы сказали?

Епископ. Пьеса называется «Севильский озорник, или Каменный гость». Мне недавно пришлось ее посмотреть, потому что считается, что ее написал наш приор — Габриэль Тельес.

Миранда. Вам понравилось?

Епископ. Придумано довольно остроумно: Дон Жуана действительно поглощает ад, и публика испытывает ужас и сострадание. Вам обязательно надо посмотреть этот спектакль, Дон Жуан.

Дон Жуан. Посмотреть, как меня поглощает ад?

Епископ. А что еще остается театру? Показать правду — невозможно, ее можно только выдумать. Представим себе публику, которая увидела бы подлинного Дон Жуана — здесь, в его осенней лоджии, в Ронде! Дамы на обратном пути стали бы ликовать. «Вот видишь!» — говорили бы они своим мужьям. А мужья злорадно бы потирали руки — Дон Жуан под сапогом! Ведь необычайное нередко чрезвычайно смахивает на обычное. А где, закричали бы мои секретари, где же наказание? Таких недоразумений было бы множество. Какой-нибудь молодой фат, изображающий пессимиста, непременно бы стал разъяснять: «Брак — это сущий ад!» Не оберешься пошлостей! Было бы ужасно, если бы публике показали на сцене правду! (Протягивая руку.) Прощайте, герцогиня Рондская!

Миранда. Вам действительно надо уходить?

Епископ. Надо. (Протягивая руку Дон Жуану.) Прощайте, Севильский озорник!

Дон Жуан. Ее напечатают?

Епископ. Полагаю. Людям безумно нравится видеть человека, которому на сцене позволено делать все то, о чем они только мечтают, и которому в конце концов приходится за это поплатиться.

Миранда. А меня в этой пьесе нет, Диего?

Епископ. Нет.

Миранда. Слава Богу!

Епископ. Меня в ней тоже нет. Слава Богу, а то пришлось бы запретить эту пьесу, а театру она нужна позарез.

Впрочем, я сомневаюсь, действительно ли ее написал Тирсо де Молина. Уж слишком все набожно в ней, да и стилистически она ниже уровня его прочих пьес. Но как бы то ни было… (Кладет на стол астру.) Благослови Господь вашу трапезу. (Уходит в сопровождении Дон Жуана.)

Миранда одна. Видно, что ей нездоровится. Она находит на полу книгу. Дон Жуан возвращается.

Миранда. Что случилось с книгой?

Дон Жуан. Да так…

Миранда. Это ты зашвырнул ее в угол?

Дон Жуан. Что это за книга?

Миранда. Ты только что спрашивал, напечатают ли ее. Вот смотри: «Севильский озорник, или Каменный гость».

Дон Жуан. Значит, он нам ее подарил.

Миранда. А зачем ты швырнул ее в угол?

Дон Жуан поправляет кресло.

Нам не пора обедать? (Садится.) Ты чем-нибудь недоволен?

Дон Жуан садится.

Ты несправедлив ко мне, Жуан.

Дон Жуан. Конечно, дорогая, конечно.

Миранда. Мне действительно надо было прилечь на минуту.

Дон Жуан. Выпьешь вина?

Миранда. Нет, спасибо.

Дон Жуан. Что так?

Миранда. У меня голова закружилась… Мне кажется, Жуан, у нас будет ребенок.

Дон Жуан. Ребенок…

Входит слуга.

Дождались наконец.

Слуга уходит.

Миранда. Только не говори, что ты этому рад, Жуан. Но если я увижу, что ты действительно рад, я буду счастлива.

Входит слуга с серебряным подносом и накрывает на стол.

Дон Жуан. Приятного аппетита.

Миранда. Приятного аппетита.

Молча едят.

Занавес медленно опускается.

БИДЕРМАН И ПОДЖИГАТЕЛИ

Назидательная пьеса без морали

@Перевод А. Карельского

Действующие лица

Г-н Бидерман

Бабетта, его жена

Анна, служанка

Шмиц, борец

Айзенринг, официант

Полицейский

Доктор философии

Вдова Кнехтлинг

Хор пожарников

Действующие лица эпилога

Г-н Бидерман

Бабетта

Анна

Вельзевул

Фигура

Полицейский

Мартышка

Вдова Кнехтлинг

Хор пожарников

Действие происходит в доме на чердаке

* * *

На сцене темно; потом загорается спичка и освещает лицо г-на Бидермана, закуривающего сигару. Когда на сцене становится светлее, г-н Бидерман оглядывается по сторонам. Вокруг него стоят пожарники в касках.

Бидерман. Уже до того дошло, что и сигару закурить нельзя, все думаешь о пожаре! Ужас, ужас… (Прячет дымящуюся сигару и уходит.)

Пожарная команда, подобно античному хору, выступает вперед.

Часы на башне бьют четверть.

Хор.

Житель города, нас,

Стражей города, зри —

Бдящих,

Хранящих

Жителей мирных мирный покой.

Корифей.

Ты нас содержишь недаром.

Хор.

В касках сверкающих

Дом от беды твой храним,

Глаз не смыкаем, верные.

Корифей.

Если присядем порой —

Сон нас бежит все равно, неусыпных,

Хор.

Бдящих,

Зрящих,

Чтоб не проспать сокрытое,

В час погасить положенный

Огнеопасное.

Часы на башне бьют половину.

Корифей.

Огнеопасно многое,

Но не все, что горит, есть рок

Неумолимый.

Хор.

Многое также, что роком зовешь ты,

Не вопрошая, откуда оно,

Города сокрушающее, жестокое —

Есть неразумие

Корифей.

Человеческое,

Хор.

Слишком человеческое,

Корифей.

Смертному роду сограждан грозящее.

Часы на башне бьют три четверти.

Хор.

Разуму много дано.

Корифей.

Истинно:

Хор.

Не стоит Бога,

Не стоит человека,

Человеческое уважающего,

Называть этим именем,

И землю божественную,

Плодородную, любвеобильную,

И воздух, которым дышишь ты,

И солнце не стоит

Называть этим именем —

Именем рока, — из-за того лишь,

Что случилось безумие,

Неугасимое!

Часы на башне бьют четыре четверти.

Корифей.

Наша смена настала.

Хор с боем часов — десять — садится.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Дом.

Бидерман сидит в своей комнате, курит сигару и читает газету.

Анна — служанка в белом переднике — вносит бутылку вина.

Анна. Господин Бидерман…

Ответа нет.

Господин Бидерман!

Бидерман (складывает газету). Нет, их просто надо вешать. Я давно говорил. Опять поджог! И опять та же самая история, точь-в-точь: опять какой-то разносчик приютился на чердаке — безобидный вроде бы разносчик… (Берет бутылку.) Нет, их просто надо вешать! (Берет штопор.)

Анна. Господин Бидерман…

Бидерман. Ну что там?

Анна. Он не уходит.

Бидерман. Кто?

Анна. Да этот разносчик. Хочет с вами поговорить.

Бидерман. Меня нет дома!

Анна. Я ему уже говорила, господин Бидерман, еще час назад. А он говорит, что он вас знает. Господин Бидерман, я не могу вышвырнуть этого человека за дверь. Просто не могу.

Бидерман. То есть как — не можете?

Анна. А он очень сильный…

Бидерман (вытаскивает пробку). Скажите, чтобы пришел завтра ко мне в контору.

Анна. Я уже три раза говорила, но его это не интересует.

Бидерман. То есть как — не интересует?

Анна. Ему не нужна туалетная вода.

Бидерман. А чего же он хочет?

Анна. Человечности.

Бидерман (нюхает пробку). Скажите ему, что, если он сию же минуту не уберется, я собственноручно вышвырну его за дверь. (Не спеша наполняет свой бокал бургундским.) Человечности! (Пробует вино.) Пускай подождет на лестничной площадке. Я сейчас выйду. Если он что-нибудь продает — трактаты там или бритвенные лезвия, — я не изверг, но — я не изверг, Анна, вы это прекрасно знаете! — но в дом я никого не впущу. Я уже тысячу раз вам это говорил! Пускай даже у нас три свободные кровати — об этом не может быть и речи, да-да, и речи быть не может. Мы все знаем, к чему это может привести — в наше время…

Анна собирается идти и видит, что незнакомец уже вошел: он атлетического телосложения, костюм его вызывает ассоциации отчасти с тюрьмой, отчасти с ареной — на руке татуировка, на запястьях кожаные ремни. Анна выскальзывает за дверь.

Незнакомец выжидает, пока Бидерман не отопьет вино и не обернется.

Шмиц. Здравствуйте.

Бидерман с испугу роняет сигару изо рта.

Ваша сигара, господин Бидерман… (Поднимает сигару и отдает ее Бидерману.)

Бидерман. Послушайте…

Шмиц. Здравствуйте.

Бидерман. Что это значит? Я совершенно ясно сказал горничной, чтобы вы подождали на лестничной площадке. Как же вы… Нет, что это такое? Без стука…

Шмиц. Меня зовут Шмиц.

Бидерман. Без стука.

Шмиц. Шмиц, Йозеф.

Молчание.

Здравствуйте!

Бидерман. И чего вы хотите?

Шмиц. Господин Бидерман, можете не бояться: я не разносчик.

Бидерман. А кто же вы?

Шмиц. По профессии — борец.

Бидерман. Борец?

Шмиц. В тяжелом весе.

Бидерман. Да, я вижу.

Шмиц. Я хочу сказать — был.

Бидерман. А теперь?

Шмиц. Безработный. (Пауза.) Вы не пугайтесь, господин Бидерман, работы я не ищу. Мне эта борьба осточертела… На улице такой дождь, вот я и заглянул сюда. (Пауза.) У вас тепло. (Пауза.) Надеюсь, я не помешал?

Пауза.

Бидерман. Вы курите? (Предлагает сигары.)

Шмиц. Благодарю вас! Это так неприятно, господин Бидерман, когда ты такой вымахал. Все тебя боятся…

Бидерман зажигает спичку.

Благодарю вас.

Стоят и курят.

Бидерман. Ну хорошо, короче. Чего вы хотите?

Шмиц. Меня зовут Шмиц.

Бидерман. Вы уже сказали, очень приятно.

Шмиц. Вот — остался без крова. (Подносит сигару к носу и наслаждается ее ароматом.) Остался без крова.

Бидерман. Может, вам — хлеба?

Шмиц. Если нет ничего другого…

Бидерман. Стаканчик вина?

Шмиц. Хлеба и вина… Но только если я не помешал, господин Бидерман, только если я не помешал!

Бидерман (идет к двери). Анна! (Возвращается.) Шмиц. Ваша прислуга мне сказала, что вы хотели собственноручно меня вышвырнуть, господин Бидерман, но я подумал: не может быть, чтобы господин Бидерман это серьезно…

Входит Анна.

Бидерман. Анна, принесите второй бокал.

Анна. Как угодно.

Бидерман. Да, и хлеба.

Шмиц. И если барышне не трудно — еще масла. Ну, там и сырку, кусочек ростбифа — чего-нибудь такого. Только чтобы не было лишнего беспокойства. Огурчиков, помидорчиков — чего-нибудь такого, горчицы немного — что там найдется, барышня.

Анна. Как угодно.

Шмиц. Только чтобы не было лишнего беспокойства.

Анна уходит.

Бидерман. Вы сказали горничной, что знаете меня?

Шмиц. Еще бы, господин Бидерман, еще бы.

Бидерман. Откуда же?

Шмиц. Только с лучшей стороны, господин Бидерман, только с лучшей стороны. Вчера в пивной господин Бидерман меня совсем не замечали — я понимаю, понимаю, я сидел в углу, — все посетители были в восторге, господин Бидерман, каждый раз, когда вы стучали кулаком по столу.

Бидерман. А что же я говорил?

Шмиц. Про единственный выход. (Затягивается сигарой.) Вешать их надо. Всех подряд. Чем скорее, тем лучше. Перевешать. Поджигателей этих…

Бидерман (предлагает Шмицу кресло). Прошу, садитесь, пожалуйста.

Шмиц (садится). Такие люди, как вы, господин Бидерман, — вот кто нам нужен!

Бидерман. Да-да, конечно, но…

Шмиц. Никаких «но», господин Бидерман, никаких «но»! Вы — человек старой закалки, у вас еще есть принципы. Это сразу видно.

Бидерман. Да, конечно…

Шмиц. У вас еще есть гражданское мужество.

Бидерман. Разумеется…

Шмиц. В том-то и дело.

Бидерман. В чем?

Шмиц. У вас еще сохранилась совесть, неподкупная совесть. Это вся пивная почувствовала.

Бидерман. Да-да, разумеется…

Шмиц. Господин Бидерман, это вовсе не разумеется. В наше-то время. Например, в цирке, где я выступал, — кстати, потому он и сгорел, весь этот цирк! Так вот, наш директор, к примеру, говорил: «А подите вы, Зепп! — Меня зовут Йозеф. — Подите вы туда-то и туда-то! На черта мне совесть?» Буквально! «Что мне нужно, чтобы управляться с моими тварями, так это плетка». Буквально! Вот какой был тип. «Совесть! — И прямо хохочет: — Если у кого и есть совесть, то, скорее всего, нечистая…» (С наслаждением затягивается.) Царствие ему небесное.

Бидерман. Он что же, умер?

Шмиц. Сгорел к черту со всем барахлом…

Настольные часы бьют девять.

Бидерман. Не понимаю, чего это горничная там замешкалась?

Шмиц. Я подожду.

Вдруг встречаются глазами.

Свободной кровати у вас нет, господин Бидерман, барышня мне уже сказала…

Бидерман. Почему вы смеетесь?

Шмиц. «К сожалению, кровати нет!» — все так говорят, стоит только бесприютному человеку… А мне ведь вовсе и не нужна кровать.

Бидерман. Не нужна?

Шмиц. Я, господин Бидерман, привык спать на полу.

Мой отец был угольщиком. Я привычный… (Затягивается; пауза.) Никаких «но», господин Бидерман, прошу вас, никаких «но»! Вы ведь не из тех, кто орет в пивных просто потому, что у самого штаны полны от страха. Вам я верю. «К сожалению, кровати у нас нет!» — все так говорят, но вам, господин Бидерман, вам я верю на слово… Куда же мы придем, если перестанем верить друг другу? Я всегда говорил: братцы, куда же мы так придем? Каждый считает другого поджигателем, кругом сплошное недоверие. Скажете, я неправ? Вы первый в нашем городе, кто не относится к нашему брату как к поджигателю…

Бидерман. Вот пепельница.

Шмиц. Скажите, я неправ? (Вдумчиво стряхивает пепел с сигары.) Большинство людей нынче верит не в Бога, а в пожарную команду.

Бидерман. Что вы этим хотите сказать? Шмиц. Истинную правду.

Анна вносит поднос.

Анна. Ростбифа у нас нет.

Шмиц. Этого достаточно, барышня, вполне достаточно — вот только горчичку вы забыли.

Анна. Ах, простите! (Выходит.)

Бидерман. Кушайте! (Наполняет бокалы.)

Шмиц. Так принимают далеко не у каждого, господин Бидерман. Уж можете мне поверить! Мне довелось повидать такое! Стоит только нашему брату переступить через порог — без галстука, беспризорному, голодному, — сразу тебе: «садитесь, пожалуйста!» — а через черный ход зовут полицию. Что на это скажешь? Я прошу крова, ничего больше, — честный борец, который всю свою жизнь дрался; и вот такой господинчик, который в жизни никогда не дрался, хватает нашего брата за шиворот. Почему, я спрашиваю? И повернешься — просто так, посмотреть на него, — а глядь, у него плечо вывихнуто. (Берет бокал.) Ваше здоровье!

Пьют. Шмиц начинает подкрепляться.

Бидерман. Уж такие нынче времена, уважаемый, такие времена. Только раскроешь газету — опять поджог! И опять та же самая история, точь-в-точь: опять какой-то разносчик просит приютить его, а наутро весь дом полыхает… Я хочу сказать — уж если говорить начистоту — некоторое недоверие в таких случаях понятно. (Берет газету.) Вот — пожалуйста! (Кладет развернутую газету рядом с тарелкой Шмица.)

Шмиц. Видел, видел.

Бидерман. Целый квартал. (Встает, чтобы показать Шмицу.) Вот, читайте, читайте!

Шмиц (подкрепляется, читает, отпивает вино). «Божоле»?

Бидерман. Да.

Шмиц. Самую капельку бы потеплее. (Читает поверх тарелки.) «…Создается впечатление, что поджог был подготовлен и осуществлен по тому же образцу, что и в последний раз».

Встречаются глазами,

Бидерман. Это просто уму непостижимо!

Шмиц (откладывает газету в сторону.) Потому я и не читаю газет.

Бидерман. Что вы хотите этим сказать?

Шмиц. Да что там всегда одно и то же пишут.

Бидерман. Да-да, уважаемый, конечно, но это же не выход, уважаемый, — просто не читать газет; в конце концов, должен человек знать, что его ожидает.

Шмиц. Зачем?

Бидерман. Ну… просто так.

Шмиц. Ах, все равно он придет, господин Бидерман. Все равно придет. (Обнюхивает колбасу.) Суд Божий. (Отрезает кусок.)

Бидерман. Вы думаете?

Входит Анна с горчицей.

Шмиц. Вот спасибо, голубушка, вот спасибо.

Анна. Еще что-нибудь?

Шмиц. Нет, на сегодня хватит.

Анна остается в дверях.

Уважаю горчицу! (Выдавливает горчицу из тюбика.)

Бидерман. Почему же суд Божий?

Шмиц. А я почем знаю… (Ест и опять заглядывает в газету.) «…У властей создается впечатление, что поджог был подготовлен и осуществлен по тому же образцу, что и в последний раз». (Издает смешок и снова наполняет свой бокал.)

Анна. Господин Бидерман…

Бидерман. Ну что еще?

Анна. Господин Кнехтлинг хочет с вами поговорить.

Бидерман. Кнехтлинг? Сейчас? Кнехтлинг?

Анна. Он говорит…

Бидерман. Не может быть и речи.

Анна. Он говорит, что совсем вас не понимает.

Бидерман. А чего ему понимать?

Анна. Он говорит, что у него больная жена и трое детей.

Бидерман. Я сказал — не может быть и речи. (Встает от раздражения.) Господин Кнехтлинг! Господин Кнехтлинг! Пусть господин Кнехтлинг оставит меня в покое, черт побери, или наймет себе адвоката. Да-да! Мой рабочий день кончился! Господин Кнехтлинг! Подумаешь, важность — уволили! Смешно! В наше время страхование поставлено так, как никогда еще в истории человечества… Да! Пускай берет адвоката. Я тоже возьму. Доля в изобретении! Пускай откроет газ или возьмет адвоката — ради Бога! — если господин Кнехтлинг может себе позволить проиграть или выиграть судебный процесс. Пожалуйста! Ради Бога! (Взглянув на Шмица, берет себя в руки.) Скажите господину Кпехтлингу, что у меня гости.

Анна выходит.

Извините, пожалуйста!

Шмиц. Вы здесь дома, господин Бидерман.

Бидерман. Угощайтесь, угощайтесь. (Садится и смотрит, как гость угощается.)

Шмиц. Ну кто бы мог подумать! Да-да, кто бы мог подумать, что такое еще бывает в наше время.

Бидерман. Горчица?

Шмиц. Человечность. (Закрывает тюбик.) Что я хочу сказать: вот вы меня не хватаете просто за шиворот, господин Бидерман, и не выгоняете нашего брата на улицу — в дождь! — понимаете, господин Бидерман, это и есть то, что нам так необходимо — человечность. (Берет бутылку и подливает себе.) Господь вам воздаст. (Пьет с явным удовольствием.)

Бидерман. Вы не подумайте, господин Шмиц, что я какой-нибудь изверг…

Шмиц. Господин Бидерман!

Бидерман. А вот фрау Кнехтлинг утверждает, что да!

Шмиц. Будь вы извергом, господин Бидерман, вы бы меня сегодня не приютили. Это яснее ясного.

Бидерман. Вот видите!

Шмиц. Пусть даже и на простом чердаке. (Ставит свой стакан.) Вот сейчас температурка что надо.

Звонок в прихожей.

Полиция?

Бидерман. Нет-нет, жена…

Шмиц. Гм…

Опять звонок.

Бидерман. Идемте скорей!.. Только прошу вас, уважаемый, чтобы никакого шума! У жены больное сердце…

За дверью слышны женские голоса; Бидерман делает Шмицу знак поторопиться и помогает ему забрать поднос со стаканом и бутылкой. Оба уходят на цыпочках направо, но натыкаются на хор.

Прошу прощения! (Перешагивает через скамью.)

Шмиц. Прошу прощения! (Перешагивает через скамью.)

Оба исчезают. Слева в комнату входит фрау Бидерман в сопровождении Анны, помогающей ей раздеваться.

Бабетта. Где муж? Вы знаете, Анна, что мы не какие-нибудь ханжи: вы можете заводить себе кавалеров, но я не хочу, Анна, чтобы вы прятали их у нас в доме.

Анна. Но у меня нет кавалера, фрау Бидерман.

Бабетта. А чей это ржавый велосипед стоит внизу у нашего парадного? Я перепугалась до смерти…

Чердак.

Бидерман включает свет, и чердак освещается. Делает знак Шмицу, чтобы тот входил. Говорят только шепотом.

Бидерман. Вот здесь выключатель… Если замерзнете — где-то тут была, по-моему, старая овчинка… Да тише вы, черт побери! Снимите башмаки!

Шмиц ставит поднос и снимает один башмак.

Господин Шмиц!

Шмиц. Да, господин Бидерман?

Бидерман. Но вы мне обещаете, вы точно не поджигатель?

Шмиц прямо чуть не лопается от смеха.

Тссс!! (Кивает на прощание, выходит и прикрывает дверь.)

Шмиц снимает другой башмак.

Дом.

Бабетта, услышав шум, настораживается, в глазах ужас.

Бабетта (после паузы, с внезапным облегчением — зрителям). Готлиб — мой муж — обещал мне каждый вечер лично подниматься на чердак и лично проверять, нет ли там поджигателей. Я так ему за это признательна. Иначе бы я просто ночей не спала…

Чердак.

Шмиц подходит к выключателю — он уже в одних носках — и гасит свет.

Хор.

Житель города, зри

Бдящих невинности стражей,

Верно хранящих

Мирного города мирный покой —

Сидя,

Стоя.

Корифей.

Трубкой дымя время от времени.

Хор.

Бдящих,

Зрящих,

Чтоб из-под мирных крыш не вспыхнуло

Пламя зловещее

На беду городу мирному.

Часы на башне бьют три.

Корифей.

Всякий знай, что не спим мы, знай:

Зова достаточно.

(Набивает трубку.)

Хор.

Кто это свет зажигает в доме

В час поздний?

Горе мне, горе — злою бессонницей

Возбужденную, взвинченную

Зрю я супругу.

Появляется Бабетта в халате.

Бабетта. Ну, конечно, кашляли!

Слышен храп.

Готлиб! Ты что, не слышишь?

Слышен кашель.

Там кто-то есть!

Слышен храп.

Им-то что, мужчинам! Проглотят порошок и спят себе. Часы на башне бьют четыре.

Корифей.

Четыре пробило.

Бабетта гасит свет.

А зова не слышно.

(Раскуривает трубку.)

В глубине сцены светает.

Хор.

Солнца луч,

Ресница ока божественного,

Снова день восходит

Над мирными крышами города.

Слава тебе!

Спокойную ночь провел наш город,

Сегодня мирную…

Слава тебе!

(Садится.)

СЦЕНА ВТОРАЯ

Дом.

Бидерман, стоя в пальто и шляпе, с кожаной папкой под мышкой, пьет утренний кофе.

Бидерман (в дверь соседней комнаты).…в последний раз: никакой он не поджигатель.

Голос Бабетты. А ты-то откуда знаешь?

Бидерман. Я сам его спрашивал… И вообще: неужели в этом мире не о чем больше думать? С ума с вами можно сойти, только и слышишь — поджигатели, поджигатели…

Входит Бабетта; в руках у нее кувшин с молоком.

С ума можно сойти!

Бабетта. Не кричи на меня.

Бидерман. Я не на тебя кричу, Бабетта, я вообще кричу.

Она наливает ему молоко в чашку.

Мне уже пора! (Пьет свой кофе, явно слишком горячий.) Если каждого считать поджигателем, куда мы придем! Нужно хоть немного доверять людям, Бабетта, хоть немного… (Смотрит на свои часы.)

Бабетта. Ты слишком мягкосердечен. А я этого не допущу, Готлиб. Ты внемлешь голосу сердца, а я всю ночь должна не спать… Я подам ему завтрак, но после, Готлиб, сразу же его выпровожу.

Бидерман. Ну хорошо, хорошо.

Бабетта. Я его ничем не обижу, я ласково…

Бидерман. Ну хорошо, хорошо. (Ставит свою чашку.) Мне нужно к адвокату. (На ходу целует Бабетту.)

В это мгновение появляется Шмиц с овчиной на плечах; они его еще не видят.

Бабетта. Почему ты уволил Кнехтлинга?

Бидерман. Потому что он мне больше не нужен.

Бабетта. Ты всегда был им доволен.

Бидерман. Вот этим он теперь и пользуется. Доля в изобретении! Он же прекрасно знает, что такое наша туалетная вода; достижение фирмы, а никакое не изобретение. Смешно! Наши дорогие покупатели, поливающие лысины этой туалетной водой, с таким же успехом могли бы поливать их собственной мочой!..

Бабетта. Готлиб!

Бидерман. Но это же так! (Проверяет, все ли у него в папке.) Ты права, я слишком мягкосердечен. Но этому Кнехтлингу я таки сверну шею. (Собирается уходить и замечает Шмица.)

Шмиц. С добрым утром, господа!

Бидерман. Господин Шмиц…

Шмиц (протягивает ему руку). Ах, называйте меня просто Зепп!

Бидерман (не подает руки).…вот жена с вами обо всем поговорит, господин Шмиц. А мне пора. К сожалению. Но я желаю вам всего доброго… (Трясет Шмицу руку.) Всего доброго, Зепп, всего доброго! (Уходит.)

Шмиц. Всего доброго, Готлиб, всего доброго!

Бабетта смотрит на него, онемев.

Ведь вашего мужа зовут Готлиб?

Бабетта. Как вам спалось?

Шмиц. Спасибо, холодновато. Но я позволил себе взять овчинку, мадам… Сразу вспомнил детство в отцовской избушке… Да… К холоду мы привычные…

Бабетта. Ваш завтрак готов.

Шмиц. Мадам!

Она жестом предлагает ему кресло.

Ах, нет-нет, что вы!

Бабетта (наливает ему кофе). Ешьте как следует, Зепп. Вам ведь, наверное, далеко идти.

Шмиц. То есть как?

Бабетта (еще раз предлагает ему сесть). Яичко всмятку?

Шмиц. Два.

Бабетта. Анна!

Шмиц. Вот видите, мадам, я уже чувствую себя как дома… Так приятно… (Садится.)

Входит Анна.

Бабетта. Два яйца всмятку.

Анна. Как вам угодно.

Шмиц. Три с половиной минуты.

Анна. Как угодно. (Собирается уходить.)

Шмиц. Барышня!

Анна останавливается в дверях.

Доброе утро!

Анна. Здравствуйте! (Уходит.)

Шмиц. Как эта особа на меня смотрит! Черт побери! Будь ее воля, наверное, я сейчас стоял бы за дверью под проливным дождем.

Бабетта (наливает ему кофе). Господин Шмиц… Шмиц. Да?

Бабетта. Если говорить откровенно…

Шмиц. Вы дрожите, мадам?!

Бабетта. Господин Шмиц…

Шмиц. Вас что-нибудь беспокоит?

Бабетта. Сыр, пожалуйста.

Шмиц. Благодарю вас.

Бабетта. И конфитюр.

Шмиц. Благодарю вас.

Бабетта. И мед еще.

Шмиц. Не все сразу, мадам, не все сразу! (Откидывается в кресле и начинает есть бутерброд, приготовившись слушать.) Так в чем дело?

Бабетта. Так вот, говоря попросту, господин Шмиц…

Шмиц. Да называйте меня просто Зепп.

Бабетта. Так вот, говоря попросту…

Шмиц. Вы хотели бы от меня отделаться?

Бабетта. Нет-нет, господин Шмиц! Я бы так не сказала…

Шмиц. А как бы вы сказали? (Берет сыр.) Тильзитский — вот уважаю! (Опять откидывается в кресле и ест, приготовившись слушать.) Мадам, стало быть, считает меня поджигателем…

Бабетта. Нет-нет, поймите меня правильно! Разве я что-нибудь сказала? Я далека от мысли обидеть вас, господин Шмиц. Честное слово! Вот видите, вы меня даже смутили. Ну кто говорит о поджигателях? Я вовсе не хотела жаловаться на ваше поведение, господин Шмиц…

Шмиц (отодвигает вилку и нож). Я знаю: манеры у меня никуда.

Бабетта. Да нет же, господин Шмиц, не в этом дело…

Шмиц. Когда человек чавкает…

Бабетта. Какие глупости!

Шмиц. Еще в сиротском доме мне все время говорили: Шмиц, не чавкай!

Бабетта (берет кофейник, чтобы налить кофе). Ах господи, вы совсем не так меня поняли.

Шмиц (закрывает чашку рукой). Я пойду.

Бабетта. Господин Шмиц!

Шмиц. Я пойду.

Бабетта. Еще чашечку?

Он качает головой.

Бабетта. Полчашечки?

Он качает головой.

Так я вас не отпущу, любезный, я вас совсем не хотела обидеть, я же ни слова не сказала о том, что вы чавкаете!

Он встает.

Разве я вас обидела?

Шмиц (складывает салфетку). Мадам, конечно, ни при чем, что у меня такие манеры. Мой отец был угольщиком. Откуда нашему брату взять манеры! Голодать, мерзнуть, мадам, — это мы пожалуйста, а вот образования, мадам, — нет, манер — нет, культуры — нет…

Бабетта. Я понимаю.

Шмиц. Я пойду.

Бабетта. Куда?

Шмиц. На улицу. В дождь…

Бабетта. О Господи!

Шмиц. Ничего. Мы привычные…

Бабетта. Господин Шмиц… Не смотрите на меня так! Ваш отец был угольщиком, я же это понимаю, господин Шмиц; у вас, наверное, было тяжелое детство…

Шмиц. У меня не было детства, мадам. (Опускает глаза и, волнуясь, перебирает пальцы.) Детства у меня не было. Мне пошел восьмой год, когда умерла мама… (Отворачивается и утирает глаза.)

Бабетта. Зепп! Ради бога, Зепп…

Входит Анна с яйцами всмятку.

Анна. Еще что-нибудь? (Не получив ответа, уходит.)

Бабетта. Я же совсем вас не прогоняю, дорогой, я ничего такого не говорила. Ну что я такого сказала? Вы в самом деле меня не поняли, господин Шмиц, это ужасно. Ну что я должна сделать, чтобы вы мне поверили? (Трогает его, не без колебания, за рукав.) Садитесь, Зепп, и ешьте как следует!

Шмиц снова садится за стол.

За кого вы нас принимаете? Я вовсе не заметила, что вы чавкаете, честное слово! А если даже и чавкаете — мы не обращаем внимания на подобные мелочи, господин Шмиц, это все внешнее, вы же должны были почувствовать, господин Шмиц, что мы не из таких…

Шмиц (разбивает яйцо). Господь вам воздаст.

Бабетта. Соль возьмите.

Шмиц (ест яйцо ложечкой). Что верно то верно, мадам, меня вовсе не прогоняли, и ни слова не было, что верно то верно. Прошу прощения, что я не так понял мадам…

Бабетта. Ну что яичко, всмятку?

Шмиц. Чуточку недоварено… Уж вы меня простите. (Съел яйцо.) Так что же вы хотели сказать, мадам? Вы сказали: говоря попросту…

Бабетта. Да, что же это я хотела сказать?

Шмиц (разбивает второе яйцо). Господь вам воздаст. (Ест второе яйцо.) Вот Вилли, так тот всегда говорит, что его давно уж и в помине нет, милосердия человеческого. И чуткости в людях нет. Все — через государство! Людей больше нет, говорит! Потому мир и катится к черту. (Солит яйцо.) Вот он удивится, когда такой завтрак получит! Вот удивится!.. Да-а, Вилли…

Звонок в прихожей.

Может, это уже он!

Звонок в прихожей.

Бабетта. Кто этот… Вилли?

Шмиц. Вот у кого манеры, мадам! Да вы сами увидите. Он ведь работал официантом в «Метрополе», пока он не сгорел, этот «Метрополь»…

Бабетта. Сгорел?

Шмиц. Старшим официантом.

Входит Анна.

Бабетта. Кто там?

Анна. Какой-то господин.

Бабетта. И что он хочет?

Анна. Говорит, из страхового общества. Что ему надо осмотреть дом.

Бабетта встает.

Он во фраке…

Бабетта и Анна выходят.

Шмиц (наливает себе кофе). Это Вилли! Хор.

Вот их теперь уже два,

В нас подозренья вселяющих,

Велосипедов ржавых чьих-то,

Но интересно — чьих?

Корифей.

Один — вчерашний, другой — сегодняшний.

Хор.

Горе!

Корифей.

Новая ночь, и вахта новая.

Бой часов на башне.

Хор.

Всюду страхи мерещатся робкому, От собственной тени дрожит он. Слух любой с ног его валит.

Так и влачит дни свои в страхе,

Пока не настигнет рок его

В собственной комнате.

Бой часов на башне.

Корифей.

Что не уходят из дома двое,

Как истолкую это?

Бой часов на башне.

Хор.

Слепца слепей запуганный,

Надежда на лучшее теплится в нем,

Зло он встречает приветливо,

Беззащитный, ах, уставший

Бояться, надеясь на лучшее…

А потом уже поздно.

Бой часов на башне.

Горе! (Садится.)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Чердак.

Шмиц, все еще в костюме борца, и его компаньон, который снял фрак и остался в белой жилетке, заняты тем, что втаскивают на настил жестяные канистры, обычно применяющиеся для перевозки бензина; все совершается как можно тише; оба сняли ботинки.

Компаньон. Тихо! Тихо!

Шмиц. А если он сообразит и позовет полицию?

Компаньон. Давай, давай!

Шмиц. Что тогда? Компаньон. Да не спеши ты! Не спеши! Стоп!

Они подтащили канистру к другим, виднеющимся в вечерней темноте.

(Берет ветошь и вытирает руки.) С чего это ему звать полицию?

Шмиц. А почему бы и нет?

Компаньон. Да он же сам нарушитель.

Слышно воркование голубей.

Вот жалость какая — уже утро. Давай спать! (Швыряет ветошь в угол.) Каждый человек, строго говоря, есть нарушитель — начиная с определенной суммы дохода. Не забивай себе голову!

Раздается стук в запертую дверь.

Голос Бидермана. Откройте! Сейчас же откройте!

Дверь сотрясается от грохота.

Компаньон. Что-то не похоже, чтобы нас звали к завтраку.

Голос Бидермана. Я сказал — откройте! Сию же минуту!

Шмиц. Такого с ним еще не бывало.

Стук все громче. Компаньон надевает свой фрак, не спеша, но проворно. Затягивает бабочку, смахивает пыль с фрака и потом открывает дверь. Появляется Бидерман, в халате. Нового постояльца он еще не замечает, потому что тот стоит за распахнутой дверью.

Бидерман. Господин Шмиц!

Шмиц. Доброе утро, господин Бидерман, доброе утро. Надеюсь, вас не разбудил этот жуткий грохот…

Бидерман. Господин Шмиц!

Шмиц. Больше не повторится.

Бидерман. Убирайтесь из моего дома.

Пауза.

Убирайтесь из моего дома!

Шмиц. Когда?

Бидерман. Сию секунду!

Шмиц. Как же это?

Бидерман. Или моя жена — а я не могу и не стану ей возражать — позовет полицию.

Шмиц. Гм… Бидерман. Сию же секунду.

Пауза.

Чего же вы ждете?

Шмиц молча берет свои баймаки.

Я не желаю вступать ни в какие дискуссии!

Шмиц. А я ничего и не говорю.

Бидерман. Если вы думаете, господин Шмиц, что я все буду терпеть просто потому, что вы борец… такой грохот всю ночь… (Указывает простертой рукой на дверь.) Вон! Вон! Вы слышали? Вон!

Шмиц (компаньону, стоящему за дверью). Такого с ним еще не бывало.

Бидерман поворачивается и столбенеет.

Компаньон. Меня зовут Айзенринг.

Бидерман. Господа…

Айзенринг. Вильгельм Мария Айзенринг.

Бидерман. Каким образом, господа, почему вас вдруг двое?

Шмиц и Айзенринг смотрят друг на друга.

Без всякого спроса!

Айзенринг. Вот видишь!

Бидерман. Что все это значит?

Айзенринг. Я же тебе говорил. Так не делают, Зепп. Это просто неприлично! Без всякого спроса. Что это за манера — вдруг нас двое!

Бидерман. Я вне себя!

Айзенринг. Вот видишь! (Бидерману.) Я ему говорил! (Шмицу.) Разве я не говорил тебе?

Шмиц стыдится.

Бидерман. Что вы, собственно говоря, себе думаете, господа? В конце концов, господа, я — владелец этого дома. Я вас спрашиваю: что вы, собственно говоря, себе думаете?

Пауза.

Айзенринг. Отвечай, когда господин тебя спрашивает!

Пауза.

Шмиц. Но ведь Вилли — мой друг…

Бидерман. И что дальше?

Шмиц. Мы же вместе в школу ходили, господин Бидерман, еще детишками…

Бидерман. Ну и что?

Шмиц. Вот я и подумал…

Бидерман. Что вы подумали?

Шмиц. Я и подумал…

Пауза.

Айзенринг. Ничего ты не подумал! (Бидерману.) Я совершенно с вами согласен, господин Бидерман. Вы человек добрый, но, в конце концов… (Орет на Шмица.) Ты что, думаешь, владелец дома должен все терпеть? (Бидерману.) Зепп вообще вас не спросил?

Бидерман. Ни слова!

Айзенринг. Зепп…

Бидерман. Ни звука!

Айзенринг. И ты еще потом удивляешься, что тебя вышвыривают на улицу? (Качает головой и смеется, как над круглым идиотом.)

Бидерман. Не вижу в этом ничего смешного, господа. Для меня это все в высшей степени серьезно. У моей жены больное сердце…

Айзенринг. Вот видишь!

Бидерман. Моя жена всю ночь не может заснуть из-за этого грохота. И вообще, что вы тут, собственно говоря, делаете? (Оглядывается.) Что это, черт побери, за бочки?

Шмиц и Айзенринг смотрят в тот угол, где нет никаких бочек.

Вот! Пожалуйста! Что это такое? (Стучит по канистре.) Что это такое?

Шмиц. Канистры…

Бидерман. Откуда они взялись?

Шмиц. Ты знаешь, Вилли? Откуда они?

Айзенринг. На них написано, что импортные.

Бидерман. Господа…

Айзенринг. Где-то там было написано!

Айзенринг и Шмиц ищут этикетку.

Бидерман. У меня нет слов. Что вы, собственно говоря, себе думаете? Весь мой чердак забит канистрами — до потолка, буквально до потолка!

Айзенринг. Вот именно.

Бидерман. Что вы хотите этим сказать?

Айзенринг. Вечно этот Зепп обсчитается… Ты же сказал — двенадцать на пятнадцать, а в нем и ста квадратных метров нету, в этом чердаке… Вы должны понять, господин Бидерман, не мог же я оставить свои канистры па улице.

Бидерман. Я ничего не хочу понимать…

Шмиц (показывает этикетку). Вот она, господин Бидерман! Вот этикетка!

Бидерман. У меня нет слов…

Шмиц. Тут написано, откуда они. Вот.

Бидерман…просто нет слов. (Рассматривает этикетку.)

Дом.

Анна вводит в комнату полицейского.

Анна. Я сейчас его позову. (Уходит.)

Полицейский ждет.

Чердак.

Бидерман. Бензин?!

Дом.

Анна еще раз возвращается.

Анна. А что передать, господин вахмистр?

Полицейский. Скажите, что по служебным делам.

Анна уходит; полицейский ждет.

Чердак.

Бидерман. Это действительно так, господа? Это действительно так?

Айзенринг. Что?

Бидерман. Что тут написано? (Показывает на этикетку.) За кого вы, собственно говоря, меня принимаете? Нет, такого со мной еще не бывало. Вы что, думаете, я не умею читать?

Они рассматривают этикетку.

Пожалуйста! (Хохочет, как над откровенной наглостью.) Бензин! (Тоном следователя.) Что в этих канистрах?

Айзенринг. Бензин.

Бидерман. Бросьте эти шуточки! Я в последний раз спрашиваю, что в этих канистрах. Вы знаете так же хорошо, как и я, что бензину на чердаке не место. (Проводит пальцем по канистре.) Пожалуйста! Вот! Понюхайте сами! (Сует им палец под нос.) Это что, бензин или не бензин?

Те нюхают и смотрят друг на друга.

Отвечайте!

Айзенринг. Бензин.

Шмиц. Бензин.

Оба. Ясное дело.

Бидерман. Вы что, с ума сошли? Весь чердак забит канистрами с бензином…

Шмиц. Потому, господин Бидерман, мы и не курим.

Бидерман. И это все в то время, господа, когда ни одна газета не обходится без предостережений. Что вы себе, собственно говоря, думаете? С женой просто удар будет, если она это увидит.

Айзенринг. Вот видишь!

Бидерман. Да перестаньте вы без конца твердить «вот видишь»!

Айзенринг. Зепп, нельзя так огорчать женщину, домашнюю хозяйку. Я знаю домашних хозяек…

Голос Анны (снизу). Господин Бидерман! Господин Бидерман!

Бидерман (закрывает дверь). Господин Шмиц, господин…

Айзенринг. Айзенринг.

Бидерман. Если вы сию же минуту не уберете из дому эти канистры — сию же минуту, слышите?..

Айзенринг. Вы позовете полицию.

Бидерман. Да.

Шмиц. Вот видишь!

Голос Анны (снизу). Господин Бидерман!

Бидерман (шепотом). Это мое последнее слово!

Айзенринг. Какое?

Бидерман. Я не потерплю бензина в верхнем помещении дома. Раз и навсегда! Не потерплю!

В дверь стучат.

Иду! (Открывает дверь, чтобы выйти, и сталкивается с входящим полицейским.)

Полицейский. Ах вот вы где, господин Бидерман. Не спускайтесь, не спускайтесь, я на секундочку.

Бидерман. Доброе утро!

Полицейский. Доброе утро!

Айзенринг. Здравствуйте…

Шмиц. Здравствуйте…

Шмиц и Айзенринг кланяются.

Полицейский. Речь идет об одном несчастном случае…

Бидерман. О Господи!

Полицейский. Пожилой человек, жена которого утверждает, что он работал у вас — изобретателем! — сегодня ночью отравился газом. (Смотрит в записную книжечку.) Кнехтлинг, Иоганн, проживает Росгассе, одиннадцать. (Прячет книжечку.) Вы знали такого?

Бидерман. Я…

Полицейский. Может, вам будет удобнее с глазу на глаз, господин Бидерман…

Бидерман. Да.

Полицейский. Служащим не обязательно…

Бидерман. Да-да. (Останавливается в дверях.) Если меня будут спрашивать, господа, я в полиции. Поняли? Я сейчас же вернусь.

Шмиц и Айзенринг кивают.

Полицейский. Господин Бидерман…

Бидерман. Ну что ж, пошли!

Полицейский. Что это у вас в этих канистрах?

Бидерман. Я…

Полицейский. Если можно спросить…

Бидерман. Туалетная вода… (Смотрит на Шмица и Айзенринга.)

Айзенринг. Гормофлор!

Шмиц. «Мужчины вздохнут спокойно».

Айзенринг. Гормофлор!

Шмиц. «Не медлите испробовать».

Айзенринг. «Жалеть не придется».

Оба. Гормофлор, гомфорлор!

Полицейский смеется.

Бидерман. Он умер?

Бидерман и полицейский уходят.

Айзенринг. Душа-человек.

Шмиц. А я что говорил?

Айзенринг. Но о завтраке — ни слова!

Шмиц. Такого с ним еще не бывало…

Айзенринг (роется в карманах брюк). Послушай, капсюль у тебя?

Шмиц (роется в карманах брюк). Такого с ним еще не бывало…

Хор.

Солнца луч,

Ресница ока божественного,

Снова день восходит

Над мирными крышами города.

Корифей.

Новое утро.

Хор.

Слава тебе!

Корифей.

Спокойную ночь провел наш город.

Хор.

Слава!

Корифей.

Все еще мирную…

Хор.

Слава!

Слышен шум уличного движения —

гудки автомобилей,

лязг трамвая.

Корифей.

Мудр и избавлен от бед многих

Человек, над тем, что он видит,

Размышляющий.

Духом пытливым внемлет он

Знакам беды

Своевременно, если хочет.

Хор.

Что, однако, если не хочет?

Корифей.

Кто, желая постичь беду,

В газеты смотрит,

Возмущаясь к каждому завтраку

Отдаленным событием,

Напичканный к каждому завтраку

Готовыми версиями,

Сам не привыкший мыслить,

Зная всегда, что вчера свершилось, —

Видит с трудом, что нынче вершится

Под крышей собственной.

Хор.

Ненапечатанное!

Корифей.

Явное.

Хор.

Неслыханное.

Корифей.

Реальное.

Хор.

Это он зрит неохотно, ибо…

Корифей (прерывает знаком руки).

Он приближается.

Хор (перестраивается).

Спокойную ночь провел наш город.

Утром новым,

Чтоб отогнать беду,

Погружается житель мирный,

Выбритый свеже,

В гущу коммерции…

Входит Бидерман, в пальто и шляпе, с папкой под мышкой.

Бидерман. Такси!.. Свободны?.. Такси!

Хор преграждает ему путь.

В чем дело?

Хор.

Горе!

Бидерман. Что вам угодно, господа?

Хор.

Горе!

Бидерман. Это вы уже говорили.

Хор.

Трижды горе!

Бидерман. Что это вы?

Корифей.

Чудится подозрительное,

Открылось огнеопасное

Взорам твоим и нашим.

Как истолкую это?

Канистры с горючим под крышей…

Бидерман (кричит). Вас это не касается!

Молчание.

Пропустите меня. Мне нужно к адвокату… Чего вы от меня хотите?.. Я не виноват… (Явно напуган.) Это что, допрос? (Обретает самообладание; повелительным тоном.) А ну-ка, пропустите меня.

Хор (недвижим).

Не подобает хору

Граждан судить активных.

Корифей.

Ибо, сторонний зритель, хор

Легче угрозу зрит.

Хор.

Лишь вопрошая, вежливый

Даже в грозящей беде,

Лишь упреждая, ах, хладнокровный,

Ждет, как известно, хор,

Бессильно взирающий,

Сочувствующий,

Пожарной команде подобный,

Пока затушить не поздно.

Бидерман (смотрит на часы). Я спешу.

Хор.

Горе!

Бидерман. Я не могу попять, чего вы хотите?

Корифей.

Что ты их терпишь, канистры с горючим,

Бидерман. Готлиб, как истолкуешь?

Бидерман. Истолкую?

Корифей.

Знающий, о, как мир наш взрывчат,

Бидерман. Готлиб, что ты думаешь?

Бидерман. Думаю? (Смотрит поочередно на участников хора.) Господа, я свободный гражданин. Я могу думать что хочу. Что означает этот допрос? Я, господа, имею право вообще не думать — я уж не говорю о том, господа, что что бы ни происходило под моей крышей — ну, знаете ли, в конце концов, владелец дома я!

Хор.

Будь нам священно священное —

Собственность,

Что бы потом ни случилось, —

Неугасимое.

Пусть нас спалит дотла оно, —

Священное будь нам священно!

Бидерман. Ну вот видите!

Молчание.

Так пропустите же меня!

Молчание.

Зачем обязательно подозревать что-то плохое? Куда мы так придем! Я хочу, чтобы меня оставили в покое, только и всего, а что касается обоих моих гостей, — не говоря уже о том, что у меня сейчас другие важные дела…

Входит Бабетта, в пальто и шляпе.

Что тебе здесь нужно?

Бабетта. Я помешала?

Бидерман. У меня деловой разговор с хором.

Бабетта кивает хору и шепчет что-то Бидерману на ухо.

Ну конечно, с лентой! Какое это имеет значение, сколько стоит? Главное, чтобы был венок.

Бабетта (кивает хору). Извините, господа. (Уходит.)

Бидерман. Короче говоря, господа, мне все это надоело — вы и ваши поджигатели! Я даже в пивную не хожу — так мне все надоело. Как будто нынче не о чем больше и поговорить! В конце концов, мы живем на свете только один раз. Если мы каждого человека, кроме себя самого, будем считать поджигателем, как же мы придем к лучшей жизни? Надо же, черт побери, иметь к людям хоть немножко доверия, хоть немножко доброжелательности. Я так считаю. Нельзя же во всем видеть только плохое, черт побери! Не каждый человек поджигатель. Я так считаю. Немножко доверия к людям, немножко… (Пауза.) Не могу же я только и делать, что дрожать от страха! (Пауза.) Вы что думаете, я сегодня хоть на секунду сомкнул глаза? Я не идиот. Бензин есть бензин! Я уж все передумал — на стол залезал, прислушивался, а потом даже на шкаф, чтобы приложить ухо к потолку. Да-да! Они храпели! Храпели! Я по меньшей мере четыре раза влезал на шкаф. Они мирно-премирно храпели!.. И все-таки… я уж совсем было вышел в прихожую, хотите верьте, хотите нет, в пижаме — да, со злости. У меня руки чесались разбудить обоих прощелыг и вышвырнуть их на улицу — вместе с ихними канистрами! — собственноручно, безо всяких, прямо ночью!

Хор.

Собственноручно?

Бидерман. Да.

Хор.

Безо всяких?

Бидерман. Да.

Хор.

Прямо ночью?

Бидерман. У меня руки чесались, да-да! Если бы не пришла жена — она боялась, что я простужусь. Прямо руки чесались! (Волнуется и вынимает сигару.)

Корифей.

Как же опять истолкую это?

Ночь он провел бессонную.

Что во зло доброту его употребили,

Мог ли он думать?

Из себя вывели. Что же дальше?

Бидерман закуривает.

Хор.

Истинно трудно ему, жителю мирному!

Принципиальный в деле,

В остальном он — душа-человек,

Вечно готовый

Добро творить. Корифей.

Где ему надо.

Хор.

Верит он, что добро родится

Из добродушия.

О, как заблуждается!

Бидерман. Что вы хотите этим сказать?

Хор.

То, что запах бензина нам слышится.

Бидерман (поводит носом). Ну, знаете, господа, я ничего не чувствую…

Хор.

Горе нам!

Бидерман. Да ничего подобного!

Хор.

Горе нам!

Корифей.

Так уж привык он к запаху мерзкому.

Хор.

Горе нам!

Бидерман. И прекратите, пожалуйста, эти пораженческие настроения, господа! Что вы заладили: горе, горе!

Слышен гудок автомобиля.

Такси! Такси!

Автомобиль останавливается.

Извините, господа. (Поспешно уходит.)

Хор.

Житель мирный, куда?!

Слышен шум отъезжающего автомобиля.

Корифей.

Что он задумал, несчастный?

Дерзко-смущенный как будто бы, бледный,

Бежал он,

Решимости робкой полон — к чему?

Слышен гудок автомобиля.

Хор.

Так уж привык он к запаху мерзкому.

Гудок замирает вдали.

Горе нам!

Хор отступает в глубину сцены, за исключением корифея, который вынимает трубку.

Корифей.

Кто перемен боится

Больше беды,

Что сделать может

Против беды?

(Следует за хором.)

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Чердак.

Айзенринг за работой: разматывает шнур с катушки, насвистывая «Лили Марлен». Потом прерывает свист, чтобы послюнявить палец, и высовывает его в чердачное окно — проверяет направление ветра.

Дом.

Входит Бидерман, за ним — Бабетта и Анна. Он снимает пальто и швыряет папку; во рту у него сигара.

Бидерман. Делай, что я сказал.

Бабетта. Гуся?

Бидерман. Гуся. (Снимает галстук, сигара все еще во рту.)

Бабетта. Готлиб, почему ты снимаешь галстук?

Бидерман (отдает ей галстук). Если я заявлю на этих проходимцев, я уж точно наживу себе в них врагов. И что мы от этого будем иметь? Достаточно одной спички — и весь наш дом полетел к черту. Что мы от этого будем иметь? А вот если я поднимусь и приглашу их, — конечно, если они примут приглашение…

Бабетта. Ну, что тогда?

Бидерман. Ну мы и подружимся. (Снимает пиджак, отдает жене и выходит.)

Бабетта. Так вот, Анна: сегодня у вас, значит, выходного нет. У нас гости. Стол накроете на четыре персоны.

Чердак.

Айзенринг поет «Лили Марлен». Стук в дверь.

Айзенринг. Войдите! (Продолжает насвистывать дальше, но никто не входит.) Войдите!

Входит Бидерман, в сорочке с засученными рукавами, с сигарой в руках.

Привет, господин Бидерман!

Бидерман. К вам можно?

Айзенринг. Как спалось?

Бидерман. Благодарю вас, паршиво.

Айзенринг. И мне тоже. Фён… (Продолжает заниматься со шнуром и катушкой.)

Бидерман. Я, кажется, помешал…

Айзенринг. Ну что вы, господин Бидерман, вы же у себя дома.

Бидерман. Я бы не хотел навязываться…

Слышно воркование голубей.

А где же наш друг?

Айзенринг. Зепп? Послал работать бездельника. Не хотел уходить без завтрака! Послал его за стружкой.

Бидерман. За стружкой?

Айзенринг. От стружки искры дальше летят.

Бидерман (вежливо хихикает, как над примитивной шуткой). Так что я хотел сказать, господин Айзенринг…

Айзенринг. Опять хотите нас вышвырнуть?

Бидерман. Сегодня ночью — у меня таблетки кончились — я вдруг подумал: у вас же здесь вообще нет туалета, господа.

Айзенринг. А мы по сточному желобу…

Бидерман. Ну как вам угодно, господа, как вам угодно. Я просто так почему-то подумал. Несколько раз даже. Может, вы хотели бы помыться, принять душ. Вы можете спокойно пользоваться моей ванной! Я велел Анне повесить полотенца.

Айзенринг качает головой.

Почему вы качаете головой?

Айзенринг. Опять куда-то его задевал!

Бидерман. Кого?

Айзенринг. Вы тут нигде не видали капсюля? (Ищет везде.) Не беспокойтесь, господин Бидерман, из-за ванны. Серьезно. В тюрьме, знаете ли, тоже не было ванны.

Бидерман. В тюрьме?

Айзенринг. Зепп разве не сказал, что я только что из тюрьмы?

Бидерман. Нет.

Айзенринг. Ни слова?

Бидерман. Нет.

Айзенринг. Ну конечно! Только о себе и рассказывает! Бывают такие люди. Но, в конце концов, что с него взять, если такое трагическое детство было у человека. У вас, господин Бидерман, было трагическое детство? У меня нет! Я бы мог учиться, папа хотел, чтобы я стал юристом. (Подходит к окошку и забавляется с голубями.) Гурр! Гурр! Гурр! Гуль-гуль-гуль!

Бидерман (снова зажигает сигару). Господин Айзенринг, честно говоря, я не спал целую ночь. Скажите, в этих канистрах действительно бензин?

Айзенринг. Вы нам не верите?

Бидерман. Я просто спрашиваю.

Айзенринг. За кого, собственно говоря, вы нас принимаете, господин Бидерман? Только откровенно — за кого?

Бидерман. Друг мой, не думайте, что у меня нет чувства юмора, но я должен сказать — у вас такие шуточки…

Айзенринг. Специально учились.

Бидерман. Учились?

Айзенринг. Шутка — прекрасный способ маскировки. Еще лучше — сентиментальность. Вот как Зепп рассказывает: детство среди угольщиков в лесу, сиротский дом, цирк и все такое. Но самый лучший и самый надежный способ маскировки — это, я считаю, по-прежнему чистая, голая правда. Смешно, верно? Правде никто не верит.

Дом.

Анна входит с вдовой Кнехтлинг; та в трауре.

Анна. Присядьте!

Вдова садится.

Но если вы фрау Кнехтлинг, то это ни к чему. Господин Бидерман сказал, что он не хочет иметь с вами никакого дела…

Вдова встает.

Садитесь, садитесь!

Вдова садится.

Но только это ни к чему. (Уходит.)

Чердак.

Айзенринг стоя занимается своими делами,

Бидерман стоя курит.

Айзенринг. И куда это наш Зепп пропал? Достать стружку — это же раз плюнуть. Вот будет номер, если его зацапают.

Бидерман. Зацапают?

Айзенринг. А чего вы веселитесь?

Бидерман. Знаете, господин Айзенринг, когда вы шутите, для меня это как будто другой мир. Зацапают! Просто восхитительно. Совершенно другой мир! В нашем кругу, знаете ли, редко кого зацапывают…

Айзенринг. Ну конечно, в вашем кругу ведь никто не ворует стружку. Классовые различия.

Бидерман. Чепуха!

Айзенринг. Не хотите же вы сказать, господин Бидерман…

Бидерман. Я не верю в классовые различия! Вы же должны были это почувствовать, Айзенринг, не настолько я старомоден. Напротив. Мне искренне жаль, что именно низшие классы все еще несут эту ерунду о классовых различиях. Разве мы не все нынче создания единого Творца — что бедные, что богатые? И мелкая буржуазия тоже. Вот мы с вами — разве мы не люди из плоти и крови?.. Я не спросил вас, уважаемый, вы курите сигары? (Предлагает сигары.)

Но Айзенринг качает головой.

Я, разумеется, против уравниловки — слава Богу, всегда будут люди прилежные и бездельники, — но почему бы нам попросту не протянуть друг другу руки? Черт побери, чуточку доброй воли, чуточку идеализма, чуточку — и все бы мы жили в мире и спокойствии, и богатые и бедные. Вы со мной не согласны?

Айзенринг. Если говорить откровенно, господин Бидерман.

Бидерман. Ради Бога, я прошу вас!

Айзенринг. Не обидитесь?

Бидерман. Чем откровенней, тем лучше.

Айзенринг. Я хочу сказать — если уж говорить откровенно — не стоило бы вам здесь курить.

Бидерман пугается и гасит сигару.

Я не имею права тут приказывать, господин Бидерман, в конце концов, это ваш собственный дом, но понимаете…

Бидерман. Да, разумеется, конечно!

Айзенринг (нагибается). Да вот он! (Поднимает что-то с полу и обдувает, прежде чем соединить со шнуром; снова насвистывает «Лили Марлен».)

Бидерман. Скажите, господин Айзенринг, что это вы, собственно говоря, все время мастерите? Если можно спросить. Что это такое?

Айзенринг. Капсюль.

Бидерман.?

Айзенринг. А это шнур для запала.

Бидерман.??

Айзенринг. Вон Зепп говорит, что теперь еще лучше делают. Но на складах их пока нет, а покупать мы же не будем. Все, что связано с войной, жутко дорого — сплошь первый сорт.

Бидерман. Вы сказали — шнур для запала?

Айзенринг. Бикфордов шнур. (Дает Бидерману конец шнура.) Будьте любезны, господин Бидерман, подержите этот конец, я измерю.

Бидерман (держит шнур). А все-таки, друг мой, если шутки в сторону…

Айзенринг. Одну секундочку! (Насвистывает «Лили Марлен» и измеряет шнур.) Спасибо, господин Бидерман, благодарю вас!

Бидерман. (не выдержав, хохочет.) Нет, Вилли, меня вы на эту удочку не поймаете. Не на того напали! Но я должен сказать — вы очень уж полагаетесь на чувство юмора у других людей. Уж слишком! Когда вы так говорите, я могу себе представить, что вас время от времени арестовывают: друг мой, не у всех же так развито чувство юмора, как у меня!

Айзенринг. Да уж мы и ищем, кого надо.

Бидерман. В нашей пивной, например, стоит только заикнуться, что ты веришь в человека, так всем сразу чудится Содом и Гоморра.

Айзенринг. Ха.

Бидерман. А ведь я внес на содержание нашей пожарной команды сумму, которую даже не буду называть.

Айзенринг. Ха. (Раскладывает шнур.) Люди без чувства юмора точно так же полетят к черту, когда все начнется; уж будьте спокойны!

Бидерман опускается на одну из канистр — на лбу пот.

Что с вами? Господин Бидерман! Вы так побледнели! (Хлопает его по плечу.) Знаю-знаю — запах. Кто не привык к этому запаху… Бензин… сейчас я проветрю… (Открывает дверь.)

Бидерман. Благодарю вас…

Голос Анны (снизу). Господин Бидерман! Господин Бидерман!

Айзенринг. Что, опять полиция?

Голос Анны. Господин Бидерман!

Айзенринг. И еще говорят, что у нас не полицейское государство!

Голос Анны. Господин Бидерман!

Бидерман. Иду, иду!

Дальнейший разговор ведется шепотом.

Господин Айзенринг, вы любите гуся?..

Айзенринг. Гуся?

Бидерман. Гуся, да, гуся…

Айзенринг. Я? Люблю? Не понимаю.

Бидерман. С каштанами.

Айзенринг. И с красной капустой?

Бидерман. Да… Что я хотел сказать… моя супруга и я — прежде всего я — ну, я просто подумал: если вам будет приятно… Я не хочу навязываться! Если вам будет приятно, господин Айзенринг, то приходите к нам на ужин — вы и Зепп — проведем вечерок…

Айзенринг. Сегодня?

Бидерман. Может, вам удобней завтра?

Айзенринг. Завтра, я полагаю, нас тут уже не будет. А сегодня — с удовольствием, господин Бидерман, с удовольствием!

Бидерман. Скажем, в семь.

Голос Анны (снизу). Господин Бидерман!

Бидерман. Договорились?

Айзенринг. Договорились.

Бидерман идет к выходу и останавливается в дверях, любезно кивая Айзенрингу и косясь на канистры и шнур.

Договорились.

Бидерман уходит, а Айзенринг, насвистывая, продолжает работу.

Дом.

Появляется хор, как будто сцена уже кончилась; но в то мгновение, когда хор подходит к рампе, на чердаке раздается грохот — что-то упало.

Чердак.

Айзенринг. Можешь выходить, доктор.

Из-за канистр вылезает третий — в очках.

Слыхал?.. Мы пойдем на ужин — я и Зепп, — а ты тут дежурь. Чтобы никто не входил и не курил. Понятно? До положенного времени.

Третий протирает очки.

Я иногда себя спрашиваю, доктор: чего ты, собственно говоря, с нами возишься, если тебе неприятны пожары, искры, треск пламени, сирены, которые вечно воют с запозданием, лай собак, дым, вопли — и пепел.

Третий надевает очки, оставаясь безмолвным и серьезным. (Смеется.) Идеалист! (Насвистывает несколько тактов, не глядя на доктора.) Не люблю я вас, академиков. Ну, ты это знаешь, доктор, я тебе сразу сказал: никакого у вас удовольствия в работе. (Продолжает работать и насвистывать.)

Дом.

Хор.

Мы наготове.

Тщательно свернуты шланги красные,

Все по инструкции.

Блещет каждый ворот,

Из меди сделанный.

Каждый место знает свое.

Корифей.

Дует фён, к сожалению…

Хор.

Каждый место знает свое.

Блещет, проверен тщательно,

Чтобы напора хватало,

Насос наш,

Тоже из меди сделанный.

Корифей.

А пожарные краны?

Хор.

Каждый знает место свое.

Корифей.

Мы наготове.

Входят Бабетта с гусем и доктор философии.

Бабетта. Да-да, господин доктор, я знаю, но мой муж… да-да, срочно, господин доктор, срочно, хорошо, я передам. (Оставляет доктора и подходит к рампе.) Муж заказал гуся. Вот он, пожалуйста! И я должна жарить. Чтобы подружиться с этими там — наверху.

Слышен звон колоколов в церкви.

Нынче суббота, как вы слышите, и я не могу отделаться от дурацкого предчувствия: может, они в последний раз звонят, эти колокола…

Голос Бидермана. Бабетта!

Бабетта. Не знаю, сударыня, всегда ли прав Готлиб. Он ведь в свое время тоже говорил: конечно, они прохвосты, но если я с ними разругаюсь — тогда прощай наша туалетная вода, Бабетта! А стоило только ему вступить в их партию…

Голос Бидермана. Бабетта!

Бабетта. И всегда одно и то же! Я уж знаю моего Готлиба. Слишком он мягкосердечен, да-да, просто слишком мягкосердечен! (Уходит с гусем.)

Хор.

Вот и в очках еще.

Видно, что он из приличной семьи,

Зависти нет в нем,

Но начитан, как видно, и бледен;

Не надеясь, что доброта

К добру приведет,

Полон решимости действовать,

Веря, что цель средства оправдывает,

Тоже надеется он, скептик наивный!

Чистит очки, чтоб видеть дальше.

И в канистрах с горючим видит он

Не горючее —

А идею!

Пока не вспыхнул пожар.

Доктор философии. Добрый вечер…

Корифей.

К шлангам!

К насосу!

К лестнице!

Пожарники мчатся на свои места.

Корифей. Добрый вечер.

(Публике, после того, как отзвучали возгласы «готов».) Мы начеку…

СЦЕНА ПЯТАЯ

Дом.

Вдова Кнехтлинг все еще здесь — стоит. Звон колоколов становится громче. Анна накрывает на стол. Бидерман вносит два кресла.

Бидерман…Потому что у меня нет времени, фрау Кнехтлинг, вы же видите — абсолютно нет времени, чтобы заниматься покойниками. В общем, я уже сказал: обратитесь к моему адвокату.

Вдова Кнехтлинг уходит.

Анна, закройте окно — собственного голоса не слышно!

Анна закрывает окно, и звон колоколов становится глуше. Я же сказал: скромный, уютный ужин. На кой черт эти идиотские канделябры?

Анна. Но они всегда тут стояли, господин Бидерман!

Бидерман. Я сказал: уютно и скромно. Чтобы никаких излишеств! А эти вазы, черт бы их побрал! Подставочки для ножей, серебро, сплошь серебро и хрусталь. Что они подумают? (Собирает подставочки для ножей и сует в карман брюк.) Вы же видите, Анна, в чем я — в самом старом домашнем пиджаке, — а вы? Большой нож для дичи можете оставить, он понадобится. Остальное серебро — прочь, прочь! Господа должны чувствовать себя как дома… Где штопор?

Анна. Вот он.

Бидерман. А попроще у вас ничего нет?

Анна. На кухне. Но он ржавый.

Бидерман. Тащите его сюда! (Берет со стола серебряный кувшин.) А это что такое?

Анна. Для вина…

Бидерман. Серебро! (Тупо смотрит на кувшин, потом на Анну.) Это что, всегда у нас было?

Анна. Но это же нужно, господин Бидерман.

Бидерман. Нужно! Что значит нужно! Что нам нужно — так это человечность, братство. Убирайте кувшин! А это что вы там принесли, черт побери!

Анна. Салфетки.

Бидерман. Дамаст!

Анна. Других нет.

Бидерман (собирает салфетки и сует в серебряный кувшин). Целые племена живут без салфеток, а такие же люди, как и мы…

Входит Бабетта с громадным венком.

(Еще не видит ее, стоя у стола.) Я уж думаю — нужна ли нам вообще скатерть…

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Чтобы никаких классовых различий! (Замечает Бабетту.) Что это за венок?

Бабетта. Который мы заказывали. Ну что ты скажешь, Готлиб, — прислали венок сюда. А ведь я сама написала им адрес — адрес Кнехтлингов, черным по белому. А тут и лента и все наоборот.

Бидерман. То есть как — лента наоборот?

Она показывает ленту.

НАШЕМУ НЕЗАБВЕННОМУ ГОТЛИБУ БИДЕРМАНУ. (Разглядывает ленту.) Не принимай. И речи быть не может! Пусть перепишут… (Возвращается к столу.) Ты меня не нервируй, Бабетта, я занят другими вещами, черт побери, не могу я быть и тут и там.

Бабетта с венком уходит.

Бидерман. Стало быть, скатерть — долой! Да помогите же, Анна. И, как я уже сказал, никакой сервировки. Категорически! Вы входите без стука, просто входите и ставите гусятницу на стол…

Анна. Гусятницу?

Бидерман (снимает скатерть). Ну вот, сразу другая атмосфера. Видите? Деревянный стол, и ничего больше — как на тайной вечере. (Отдает Анне скатерть.)

Анна. Господин Бидерман изволят, чтобы я подала гуся просто в гусятнице? (Свертывает скатерть.) А вино, господин Бидерман, какое же теперь вино подавать?

Бидерман. Я сам принесу.

Анна. Господин Бидерман!

Бидерман. Ну что еще?

Анна. А у меня нет такого пуловера, как вы говорите, господин Бидерман, чтобы такой простой, как будто я член семьи.

Бидерман. Так возьмите у моей жены!

Анна. Желтый или красный?

Бидерман. Да любой! Только чтобы я не видел никаких чепчиков и никаких фартучков. Поняли? И, как я уже сказал, канделябры долой! И вообще: проследите, Анна, чтобы не было все так прилично! Если что — я в погребке. (Уходит.)

Анна. «Проследите, чтобы не было все так прилично!» (Швыряет свернутую скатерть в угол и топчет ее ногами.) Пожалуйста!

Входят Шмиц и Айзенринг; у каждого в руках по розе.

Оба. Добрый вечер, барышня!

Анна, не взглянув на них, выходит.

Айзенринг. Так почему же ты без стружки?

Шмиц. Вся конфискована. По распоряжению полиции. Мера предосторожности. Каждого, кто продает или держит у себя стружку без разрешения полиции, тут же арестовывают. Мера предосторожности по всей стране… (Причесывается.)

Айзенринг. А спички у тебя есть?

Шмиц. Нет.

Айзенринг. И у меня нет.

Шмиц (продувает расческу). Надо у него попросить.

Айзенринг. У Бидермана?

Шмиц. Только бы не забыть. (Засовывает расческу в карман и шумно поводит носом.) Ах, как уже благоухает!

Бидерман подходит к рампе с бутылками под мышкой.

Бидерман. Вы можете подумать об этом все что хотите, господа. Но ответьте мне на один вопрос…

Слышен пьяный рев и смех.

Я скажу так: пока они орут и пьянствуют, они ничем другим не занимаются… Лучшие вина из моего погреба! Если бы мне кто-нибудь это сказал неделю назад… Руку на сердце, господа: в какой момент — только точно — вы поняли, что это поджигатели? Все это не так просто, как вы думаете, господа, — это назревает медленно, а происходит внезапно… Подозрение! Оно-то у меня сразу зародилось, господа, подозревать проще всего, но — руку на сердце, господа: что бы вы стали делать, черт побери, на моем месте? И в какой момент? (Прислушивается — все тихо.) Мне нужно идти! (Быстро уходит.)

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Дом.

Ужин с гусем в полном разгаре, все смеются, громче всех Бидерман (все еще с бутылками под мышкой) — он не может забыть шутки, которая ему понравилась. Бабетта же отнюдь не смеется.

Бидерман. Ветошь! Нет, ты слыхала? Ветошь, говорит, горит еще лучше!

Бабетта. Не понимаю, что тут смешного.

Бидерман. Да ведь ветошь! Ты знаешь, что такое ветошь?

Бабетта. Знаю.

Бидерман. У тебя нет чувства юмора, киска. (Ставит бутылки на стол.) Ну что делать, друзья, если у человека просто нет чувства юмора?

Бабетта. Так объясни мне тогда!

Бидерман. Ну слушай! Сегодня утром Вилли говорит, что он послал Зеппа украсть стружку. Стружку, понимаешь? А сейчас я спрашиваю Зеппа: ну как там со стружкой? А он мне и говорит: «Стружку не достал, зато достал ветошь». Понимаешь? А Вилли и говорит: «Ветошь горит еще лучше».

Бабетта. Это я поняла.

Бидерман. Ну вот! Поняла?

Бабетта. Так что же тут смешного?

Бидерман (сдается). Выпьем, господа! (Откупоривает бутылку.)

Бабетта. Это что, правда, что вы притащили на наш чердак ветошь, господин Шмиц?

Бидерман. Ты умрешь со смеху, Бабетта, — сегодня утром мы даже вместе измеряли запальный шнур — Вилли и я.

Бабетта. Запальный шнур?

Бидерман. Бикфордов шнур. (Наполняет бокалы.)

Бабетта. А теперь вполне серьезно, господа. Что все это значит?

Бидерман (хохочет). Серьезно, говорит! Серьезно — вы слышали? Серьезно!.. Не поддавайся на удочку, Бабетта, я же тебе говорил: наши друзья так забавно шутят… Я всегда говорил: другой круг — другой юмор… Теперь еще не хватало только, чтобы они попросили у меня спички!

Шмиц и Айзенринг переглядываются.

Ведь наши друзья все еще принимают меня за такого запуганного мещанина, знаешь, у которого нет никакого чувства юмора и которого застращать проще простого. (Поднимает бокал.) Ваше здоровье!

Айзенринг. Ваше здоровье!

Шмиц. Ваше здоровье!

Чокаются.

Бидерман. За нашу дружбу.

Выпивают и садятся.

У нас все по-домашнему, господа, просто угощайтесь, безо всяких.

Шмиц. Да я уж больше не могу.

Айзенринг. Не ломайся, Зепп. Ты не в сиротском доме, не ломайся. (Берет еще кусок гуся.) Ваш гусь, мадам, — мечта.

Бабетта. Я очень рада.

Айзенринг. Гусь с бургундским! Сюда бы еще только скатерть.

Бабетта. Ты слышишь, Готлиб?

Айзенринг. Но это вовсе не обязательно!.. Такую, знаете, белую скатерть, а на ней — набивные цветы и серебро.

Бидерман. Анна!

Айзенринг. Набивные цветы — белые такие, знаете, как морозные узоры, — но это вовсе не обязательно, господин Бидерман, вовсе не обязательно. В тюрьме мы тоже ели без скатерти.

Бидерман. Анна!

Бабетта. В тюрьме?

Бидерман. Да куда она запропастилась?

Бабетта. Вы были в тюрьме?

Входит Анна, в ярко-красном пуловере.

Бидерман. Анна, сейчас же принесите скатерть!

Анна. Как угодно.

Айзенринг. И если у вас есть что-нибудь вроде вазочек — окунать пальцы…

Анна. Как угодно.

Айзенринг. Может, это вам покажется ребячеством, мадам, но уж такие они, эти люди из народа. Вот Зепп, например, вырос среди угольщиков и в жизни не видал подставочек для ножей, — так вот, видите ли, такая уж мечта всей его загубленной жизни — чтобы стол с серебром и хрусталем!

Бабетта. Но ведь у нас все это есть, Готлиб.

Айзенринг. Да это вовсе не обязательно.

Анна. Пожалуйста.

Айзенринг. А если есть и салфетки, барышня, тащите сюда!

Анна. Господин Бидерман сказали…

Бидерман. Тащите!

Анна. Пожалуйста. (Приносит все назад.)

Айзенринг. Надеюсь, вы не сердитесь, мадам. Когда сидишь в тюрьме, знаете, — месяцами без всякой культуры… (Берет скатерть и показывает ее Шмицу.) Ты знаешь, что это такое? (Бабетте.) Он в жизни не видел! (Опять Шмицу.) Это дамаст.

Шмиц. Ну и что? Что с ним делать?

Айзенринг (повязывает ему скатерть вокруг шеи). Вот так.

Бидерман делает усилие и смеется, как над очередной шуткой.

Бабетта. А где наши подставочки для ножей, Анна, наши подставочки для ножей?

Анна. Господин Бидерман…

Бидерман. Тащите!

Анна. Вы же сказали: уберите!

Бидерман. Я говорю, тащите! Где они, черт побери?

Анна. У вас в брюках. В левом кармане.

Бидерман судорожно лезет в карман и обнаруживает подставочки.

Айзенринг. Да вы только не волнуйтесь.

Анна. Я же не виновата!

Айзенринг. Вы только не волнуйтесь, барышня!

Анна разражается рыданиями, поворачивается и убегает.

Это все фён.

Пауза.

Бидерман. Пейте, друзья, пейте!

Пьют молча.

Айзенринг. Гуся я, знаете, ел каждый день, когда был официантом. Бегаешь по этим длинным коридорам, а на ладони поднос. Но потом, мадам, где нашему брату обтереть пальцы? В том-то и дело. Где же иначе, как не об собственные волосы? А у других людей для этого дела хрустальные вазочки! Вот чего я никогда не забуду. (Окунает пальцы в вазочку.) Вы знаете, что такое травма?

Бидерман. Нет.

Айзенринг. Мне в тюрьме все объяснили. (Вытирает пальцы.)

Бабетта. А почему же вы попали в тюрьму, господин Айзенринг?

Бидерман. Бабетта!

Айзенринг. Почему я попал в тюрьму?

Бидерман. Об этом же не спрашивают!

Айзенринг. Я сам себя спрашиваю. Я уже сказал, что я был официантом — всего лишь незаметный старший официант, и вдруг меня путают с матерым поджигателем.

Бидерман. Гм…

Айзенринг. Арестовали прямо на квартире.

Бидерман. Гм…

Айзенринг. Я был так потрясен, что послушался.

Бидерман. Гм…

Айзенринг. Мне повезло, мадам, — нарвался на семь исключительно милых полицейских. Когда я сказал, что мне нужно на работу и что у меня нет времени, они говорят: ваше заведение сгорело…

Бидерман. Сгорело?

Айзенринг. Кажется, в ту же ночь. Да-да.

Бабетта. Сгорело?

Айзенринг. Ну хорошо, говорю. Тогда у меня есть время. А наше заведение — от него остались одни головешки — я видел, когда мы проезжали мимо; знаете, сквозь эти окошечки с решетками в тюремной машине. (пьет со смаком.)

Бидерман. А потом?

Айзенринг (рассматривает этикетку). Такое у нас тоже было. Сорок девятый! «Кав дель Эшапон»… А потом? Это пускай вон Зепп расскажет. Сижу это я в предбаннике, поигрываю наручниками, и кого бы вы думали вводят? Вот этого шалопая!

Шмиц весь сияет.

Твое здоровье, Зепп!

Шмиц. Твое здоровье, Вилли!

Пьют.

Бидерман. А потом?

Шмиц. Они его спрашивают: «Вы подожгли?» — и сигаретки предлагают. А он им: «Извините, господин комиссар, к сожалению, спичек нет, хоть вы и считаете меня поджигателем».

Оба помирают от хохота и колотят друг друга по ляжкам.

Бидерман. Гм…

Входит Анна, снова в чепчике и фартучке, и передает визитную карточку; Бидерман ее разглядывает.

Анна. Говорит, очень срочно.

Бидерман. Но у меня гости…

Шмиц и Айзенринг снова чокаются.

Шмиц. Твое здоровье, Вилли!

Айзенринг. Твое здоровье, Зепп!

Пьют. Бидерман разглядывает визитную карточку.

Бабетта. Кто там, Готлиб?

Бидерман. Да этот доктор философии…

Анна хлопочет у буфета.

Айзенринг. А что это там такое, барышня, вон там, серебряное такое?

Анна. Канделябр.

Айзенринг. Отчего же вы его прячете?

Бидерман. Тащите сюда!

Анна. Господин Бидерман сами сказали…

Бидерман. Я сказал: тащите сюда!

Анна ставит канделябр на стол.

Айзенринг. Зепп, ну что ты на это скажешь? Имеют канделябр и прячут его! Чего еще твоей душе угодно? Серебро, а на нем свечки… Спички есть? (Шарит у себя в карманах.)

Шмиц. У меня? Нет. (Шарит у себя в карманах.)

Айзенринг. К сожалению, у нас в самом деле нет спичек, господин Бидерман.

Бидерман. У меня есть.

Айзенринг. Давайте их сюда!

Бидерман. Да я сделаю, сделаю. Вы не беспокойтесь. Я сделаю. (Зажигает свечки.)

Бабетта. Так что этот господин хочет?

Анна. Я его не понимаю, мадам. Говорит, что он не может больше молчать, и ждет в прихожей.

Бабетта. Он что, хочет с глазу на глаз?

Анна. Да, и потом он все хочет что-то разоблачить.

Бабетта. Что?

Анна. Не могу попять, мадам, хоть он мне сто раз это говорил; говорит, он хочет отмежеваться…

Горит много свечей.

Айзенринг. Совсем другое впечатление, верно, мадам? Candlelight.[4]

Бабетта. О да.

Айзенринг. Главное — создать атмосферу.

Бидерман. Вот видите, господин Айзенринг. Я очень рад…

Теперь горят все свечи.

Айзенринг. Шмиц, не чавкай!

Бабетта (наклоняется к Айзенрингу). Оставьте его!

Айзенринг. У него жуткие манеры, мадам, я прошу прощения: мне так неудобно. А откуда ему их было взять! Из угольщиковой избушки в сиротский дом…

Бабетта. Я знаю!

Айзенринг. Из сиротского дома в цирк…

Бабетта. Знаю!

Айзенринг. Из цирка в театр.

Бабетта. Ах, вот этого я не знала…

Айзенринг. Дороги жизни, мадам, дороги жизни!..

Бабетта (Шмицу). В театре вы тоже работали?

Шмиц грызет ножку гуся и кивает.

Где же?

Шмиц. Сзади.

Айзенринг. Притом он такой способный; вы уже видали, как Зепп изображает духа?

Шмиц. Только не сейчас!

Айзенринг. Почему же не сейчас?

Шмиц. Я всего одну неделю проработал в театре, мадам. Потом он сгорел…

Бабетта. Сгорел?

Айзенринг. Ну не ломайся!

Бидерман. Сгорел?

Айзенринг. Не ломайся! (Развязывает скатерть, служившую Шмицу салфеткой, и набрасывает ее ему на голову.) Давай.

Шмиц, закутанный в белую скатерть, встает.

Пожалуйста. Ну что, скажете, не похож на духа?

Анна. Мне страшно.

Айзенринг. Лапочка! (Обнимает ее.)

Анна закрывает лицо руками.

Шмиц. Ну что, можем?

Айзенринг. Это театральный жаргон, мадам, это он на репетициях выучил — за одну неделю, пока театр не сгорел к общему удивлению.

Бабетта. Да что вы все время говорите про пожары?

Шмиц. Ну что, можем?

Айзенринг. Готов.

Все сидят, Айзенринг прижал Анну к груди.

Шмиц. ЛЮБОЙ ИЗ ВАС! ЛЮБОЙ ИЗ ВАС!

Бабетта. Готлиб?..

Бидерман. Тише!

Бабетта. Мы же это в Зальцбурге видели![5]

Шмиц. БИДЕРМАН! БИДЕРМАН!

Айзенринг. Здорово у него получается, правда?

Шмиц. БИДЕРМАН! БИДЕРМАН!

Айзенринг. А вы должны спросить: кто ты?

Бидерман. Я?

Айзенринг. Иначе он дальше текст не сможет сказать.

Шмиц. ЛЮБОЙ ИЗ ВАС! БИДЕРМАН!

Бидерман. Хорошо. Кто я?

Бабетта. Да нет же! Ты должен спросить его, кто он.

Бидерман. Ах вот как.

Шмиц. ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?

Айзенринг. Нет, Зепп, давай сначала, еще раз.

Шмиц и Айзенринг принимают другую позу.

Шмиц. ЛЮБОЙ ИЗ ВАС! БИДЕРМАН!

Бабетта. Ну, например, ты смерть?

Бидерман. Не неси чушь!

Бабетта. А чем же ему еще быть?

Бидерман. Надо спрашивать: кто ты? Он же может быть и духом Гамлета. Или Каменным гостем. Помнишь? Или этим еще… как там его… ну этим, знаешь — сотрудником Макбета…

Шмиц. КТО ЗВАЛ МЕНЯ?

Айзенринг. Дальше!

Шмиц. БИДЕРМАН ГОТЛИБ!

Бабетта. Да спроси же его, он ведь к тебе обращается.

Шмиц. ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?

Бидерман. Ну хорошо. Кто ты?

Шмиц. Я — ДУХ КНЕХТЛИНГА.

Бабетта с визгом вскакивает.

Айзенринг. Стоп. (Срывает со Шмица белую скатерть.) Идиот! Разве можно так делать! Кнехтлинг! Так нельзя. Кнехтлинга сегодня только похоронили.

Шмиц. Ну вот как раз!

Бабетта закрывает лицо руками.

Айзенринг. Мадам, он не Кнехтлинг. (Укоризненно смотрит на Шмица.) Ну как ты мог допустить такую безвкусицу?

Шмиц. А мне ничего больше в голову не пришло…

Айзенринг. Кнехтлинг! Как будто ничего другого не мог придумать. Ну представь себе: давний и верный сотрудник господина Бидермана, сегодня только похоронили, — он же совсем еще целехонький, бледный как скатерть, белесый и блестящий, как дамаст, твердый и холодный — прямо хоть ставь его на ноги… (Трогает Бабетту за плечо.) Честное слово, мадам, он не Кнехтлинг.

Шмиц (вытирает пот со лба). Прошу прощения.

Бидерман. Давайте сядем.

Анна. Теперь все?

Садятся; смущенная пауза.

Бидерман. Может, сигарку, господа? (Предлагает коробку с сигарами.)

Айзенринг. Идиот! Видишь, как господин Бидерман дрожит… Спасибо, господин Бидерман, спасибо!.. Тоже мне, сострил. Ты же прекрасно знаешь: Кнехтлинг отравился газом, после того как наш Готлиб сделал для этого Кнехтлинга все что мог. Четырнадцать лет давал ему работу, этому Кнехтлингу, и вот благодарность…

Бидерман. Не будем больше об этом говорить.

Айзенринг. Вот благодарность за гуся!

Закуривают сигары.

Шмиц. Может, мне спеть что-нибудь?

Айзенринг. Что?

Шмиц. «Увела гуся лисица…». (Поет во весь голос.)

Увела гуся лисица —

Отдавай назад…

Айзенринг. Эту не надо.

Шмиц.

Отдавай назад, —

Вот охотник разозлится…

Айзенринг. Он пьян.

Шмиц.

Даст тебе под зад.

Айзенринг. Мадам, не слушайте.

Шмиц.

Отдавай назад, —

Вот охотник разозлится,

Даст тебе под зад!

Бидерман. Даст тебе под зад — это хорошо.

Все мужчины.

Увела гуся лисица…

Поют на несколько голосов, то очень громко, то очень тихо, с подголосками, смеются, шумно братаются, через некоторое время наступает пауза, но потом сам Бидерман начинает снова, заражая своей веселостью других, пока хор не затихает от изнеможения.

Бидерман. Ну, давайте еще выпьем. Ваше здоровье!

Поднимают бокалы, в это время вдали раздается вой сирены. Что это?

Айзенринг. Сирена.

Бидерман. Нет, шутки в сторону!

Бабетта. Поджигатели, поджигатели!

Бидерман. Не кричи.

Бабетта распахивает окно. Звук сирены приближается — воющий, пронизывающий до мозга костей, — потом удаляется, промчавшись мимо.

Хорошо хоть не у нас.

Бабетта. Интересно, где это?

Айзенринг. Откуда фён дует.

Бидерман. Хорошо хоть не у нас.

Айзепринг. Мы обычно всегда так делаем. Отвлекаем пожарную команду в какой-нибудь нищий квартал на окраине города, а потом, когда начинается по-настоящему, им уже назад не проехать.

Бидерман. Нет, господа, давайте без шуток…

Шмиц. Но мы правда так делаем, без всяких шуток.

Бидерман. Кончили, кончили, я прошу вас. Все хорошо в меру. Вы видите — жена побледнела как полотно.

Бабетта. А сам?!

Бидерман. И вообще сирена есть сирена, ничего в этом смешного нет, господа; где-то забава кончается, где-то горит — не станут же наши пожарники просто так выезжать.

Айзенринг (смотрит на часы). Нам нужно идти.

Бидерман. Сейчас?

Айзепринг. Да, к сожалению.

Шмиц. Вот охотник разозлится…

Снова взвывает сирена.

Бидерман. Сделай кофе, Бабетта!

Бабетта выходит.

А вы, Анна, что уставились?

Анна выходит.

Между нами, господа: хватит так хватит. У жены больное сердце. Давайте прекратим эти шутки с поджогами.

Шмиц. Но мы же не шутим, господин Бидерман.

Айзенринг. Мы поджигатели.

Бидерман. Нет-нет, господа, теперь я говорю совершенно серьезно…

Шмиц. И мы совершенно серьезно.

Айзенринг. Совершенно серьезно.

Шмиц. Почему вы нам не верите?

Айзенринг. Ваш дом очень удобно расположен, господин Бидерман, вы сами понимаете; пять таких очагов пожара вокруг газометров, которые, к сожалению, находятся под охраной, да еще если хороший фён…

Бидерман Это неправда.

Шмиц. Господин Бидерман! Уж если вы считаете нас поджигателями, почему бы нам не поговорить в открытую?

Бидерман (съеживается, как побитая собака). Да я же не считаю вас поджигателями, господа, это неправда, вы ко мне несправедливы, я не считаю вас поджигателями.

Айзенринг. Давайте по-честному!

Бидерман. Нет, нет и нет!

Шмиц. Так кем же вы нас считаете?

Бидерман. Своими… друзьями…

Они хлопают его по плечу и направляются к двери.

Куда же вы?

Айзенринг. Пора.

Бидерман. Я клянусь вам, господа, Бог свидетель!

Айзенринг. Бог свидетель!

Бидерман. Да! (Медленно поднимает палец в знак клятвы.)

Шмиц. Вилли-то в Бога не верит, господин Бидерман, так же как и вы, — клянитесь не клянитесь.

Продолжают идти к двери.

Бидерман. Ну что мне сделать, чтобы вы поверили? (Преграждает им путь.)

Айзенринг. Дайте нам спичечку.

Бидерман. Что… дать?

Айзенринг. У нас кончились.

Бидерман. Дать вам…

Айзенринг. Да. Если вы не считаете нас поджигателями.

Бидерман. Спичечку?

Шмиц. Он хочет сказать — в знак вашего доверия к нам.

Бидерман опускает руку в карман.

Айзенринг. Сомневается. Видишь? Сомневается.

Бидерман. Тише! Только не при жене…

Бабетта возвращается.

Бабетта. Сейчас будет кофе.

Пауза.

Вы уже собрались идти?

Бидерман. Да, друзья мои, как не жаль, но… Главное, что вы почувствовали… Я не хочу много говорить, друзья мои, но почему нам, собственно говоря, не называть друг друга на «ты»?

Бабетта. Гм…

Бидерман. Я предлагаю выпить на брудершафт! (Берет бутылку и штопор.)

Айзенринг. Ах, скажите вашему милому супругу, что ни к чему из-за этого начинать бутылку, уже не имеет смысла.

Бидерман (откупоривает). Для вас мне ничего не жалко, друзья мои, ничего не жалко, и если у вас есть еще какое-нибудь желание… (Поспешно наполняет бокалы и раздает.) Чокнемся, друзья!

Чокаются.

Готлиб. (Целует Шмица в щеку.)

Шмиц. Зепп.

Бидерман. Готлиб. (Целует Айзенринга в щеку.)

Айзенринг. Вилли.

Пьют стоя.

И все-таки, Готлиб, нам пора.

Шмиц. К сожалению.

Айзенринг. Мадам…

Опять вой сирен.

Бабетта. Ах, это был такой милый вечер!

Слышен бой колокола.

Айзенринг. Еще только одно, Готлиб…

Бидерман. Что еще?

Айзенринг. Ну ты знаешь.

Бидерман. Если у вас есть какое-нибудь желание…

Айзенринг. Спичечки.

Входит Анна с кофе.

Бабетта. Анна, что случилось?

Анна. Кофе.

Бабетта. Вы же не в себе!

Анна. За домом… ах, фрау Бидерман, небо — если глядеть из кухни, — все небо горит…

Отсветы пожара уже заполняют комнату, когда Шмиц и Айзенринг с поклоном выходят.

Бидерман (бледен и недвижим). К счастью, это не у нас… К счастью, это не у нас… К счастью…

Входит доктор философии.

Что вам угодно?

Доктор. Я не могу больше молчать. (Вынимает из кармана жилета лист бумаги и начинает читать.) «Я, нижеподписавшийся, будучи глубоко потрясен происходящими событиями, которые, как мне представляется, и с нашей точки зрения не могут быть квалифицированы иначе как преступление, делаю следующее заявление для всей общественности…»

Вой сирен становится все громче. Доктор продолжает читать подробное заявление, но понять уже ни слова невозможно: мешает лай собак, звон колоколов, крики, вой сирен вдали, треск пламени вблизи.

(Подходит к Бидерману и вручает ему заявление.) Я отмежевался.

Бидерман. Ну и что?

Доктор. Я все сказал. (Снимает очки и прячет в футляр.) Видите ли, господин Бидерман, я был идеалистом, я вполне искренне мечтал исправить мир, я знал все, что они там делали на чердаке, все, не знал только одного: они это делали просто из удовольствия!

Бидерман. Господин доктор…

Доктор удаляется.

Послушайте, господин доктор, зачем мне эта бумага?

Доктор перешагивает рампу и садится в партере.

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Ушел…

Бабетта. Что ты дал этим типам? Я ведь видела. Спички?

Бидерман. Ну почему бы и нет?

Бабетта. Спички?

Бидерман. Если бы они были настоящими поджигателями, думаешь, у них не было бы спичек? Ах, киска, киска!

Бьют часы. Тишина. Сцена озаряется красным светом, и, пока она темнеет, слышен звон колоколов, лай собак, сирены, грохот рушащихся балок, сигналы, треск пламени, вопли. Все это продолжается до тех пор, пока на авансцену не выходит хор.

Хор.

Бессмысленно многое в мире,

Но эта история всех бессмысленней:

Раз случившись, многих

Она убила, но, ах, не всех,

Не изменив ничего.

Первый взрыв.

Корифей.

Газометр взорвался.

Второй взрыв.

Хор.

То, что предвидит каждый

Задолго,

Свершается все же в конце концов:

Глупость,

Уже неугасимая,

Что роком зовется.

Третий взрыв.

Корифей.

Еще газометр.

Следует серия взрывов ужасающей силы.

Хор.

Горе нам! Горе! Горе!

Свет в зрительном зале гаснет.

ЭПИЛОГ

Сцена освобождена от реквизита и совершенно пуста.

Бабетта и Бидерман стоят там же и в тех же позах, что и в конце пьесы.

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Тише.

Бабетта. Мы сгорели?

Крик попугая.

Что это?

Опять крик попугая.

Бидерман. Почему ты не вернулась, пока еще лестница не горела? Я же тебе говорил. Зачем ты еще раз пошла в спальню?

Бабетта. Там же были все мои драгоценности. За ними и пошла.

Бидерман. Конечно, мы сгорели.

Крик попугая.

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Да тише ты!

Бабетта. А где же мы теперь?

Бидерман. На небесах. Где же еще?

Крик грудного младенца.

Бабетта. Что это?

Опять крик младенца.

Откровенно говоря, Готлиб, я представляла себе небеса совсем иначе…

Бидерман. Главное сейчас — не терять веру!

Бабетта. Ты так представлял себе небеса?

Крик попугая.

Бидерман. Это попугай.

Крик попугая.

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Главное — не терять веру!

Бабетта. Мы ждем тут уже целую вечность.

Крик младенца.

Опять этот младенец!

Крик попугая.

Готлиб…

Бидерман. Ну что?

Бабетта. А как же сюда попал попугай?

Звонит дверной звонок.

Бидерман Ты меня только не нервируй, Бабетта, прошу тебя. Почему бы попугаю не попасть на небеса? Если он безгрешен…

Звонит дверный звонок.

Что это?

Бабетта. Наш дверной звонок.

Бидерман. Кто бы это мог быть?

Теперь слышно все вместе: младенец, звонок, попугай.

Бабетта. Если бы только не этот попугай! И еще младенец! Этого я не вынесу, Готлиб, — чтобы такой визг на веки вечные, как в рабочем поселке.

Бидерман. Тише!

Бабетта. За кого они нас принимают?

Бидерман. Успокойся.

Бабетта. Мы к такому не привыкли.

Бидерман. Почему бы нам не попасть на небо? Все наши знакомые на небесах, даже мой адвокат. В последний раз тебе говорю: это могут быть только небеса. Что же еще? Конечно, это небеса. Что мы такого сделали?

Звонит дверной звонок.

Бабетта. Наверное, надо открыть?

Звонок звонит.

Откуда у них, собственно, наш звонок?

Звонок звонит.

Может, это какой-нибудь ангел…

Звонок звонит.

Бидерман. Я совершенно безгрешен! Я почитал отца и мать, ты это знаешь, — особенно маму, тебя это всегда раздражало. Я строго придерживался десяти заповедей, Бабетта, всю свою жизнь. Я никогда не сотворял себе кумира — уж точно никогда. Я не крал; у нас всегда было все необходимое. И не убивал. И по воскресеньям не работал. И дома ближнего своего не желал, а если желал, то покупал его. Покупать, я надеюсь, пока еще не возбраняется! И я ни разу не заметил, чтобы я обманывал. Я не прелюбодействовал, Бабетта, нет, в самом деле, — по сравнению с другими!.. Ты свидетельница, Бабетта, если ангел придет: у меня был один-единственный недостаток — я был слишком мягкосердечен, это возможно, просто слишком мягкосердечен.

Крик попугая.

Бабетта. Ты понимаешь, чего он кричит?

Крик попугая.

Бидерман. Ты убивала? Я просто спрашиваю. Другим богам поклонялась? С йогами у тебя там был грешок. Ты прелюбодействовала, Бабетта?

Бабетта. С кем?

Бидерман. Ну вот видишь.

Звонит дверной звонок.

Стало быть, мы на небесах.

Появляется Анна, в чепчике и фартучке.

Бабетта. А Анна что тут делает?

Анна проходит мимо; волосы у нее длинные и ядовито-зеленые. Я надеюсь, она не видела, как ты давал спички, Готлиб. Она может заявить, с нее станется.

Бидерман. Спички!

Бабетта. Я тебе говорила, Готлиб, это поджигатели. Я тебе с самой первой ночи говорила.

Появляются Анна и полицейский с белыми крылышками за спиной.

Анна. Сейчас я его позову. (Выходит.)

Ангел-полицейский ждет.

Бидерман. Вот видишь!

Бабетта. Что?

Бидерман. Ангел.

Полицейский прикладывает руку к козырьку.

Бабетта. Я себе ангелов совсем по-другому представляла.

Бидерман. Мы не в средневековье.

Бабетта. А ты разве не представлял себе ангелов по-другому?

Полицейский отворачивается и ждет.

Может, нам упасть на колени?

Бидерман. Спроси его, точно ли здесь небеса. (Подбадривает колеблющуюся Бабетту энергичными кивками.) Скажи, что мы ждем уже целую вечность.

Бабетта (приближается к полицейскому). Мой муж и я…

Бидерман. Скажи, что мы жертвы!

Бабетта. Мы с мужем — жертвы.

Бидерман. Наша вилла лежит в руинах.

Бабетта. Мы с мужем…

Бидерман. Скажи, скажи!

Бабетта…в руинах.

Бидерман. Что мы пережили — он даже представить себе не может. Скажи, скажи! Мы все потеряли. Скажи, скажи! И что мы совершенно безгрешны.

Бабетта. Вы даже представить себе этого не можете.

Бидерман. Что мы пережили!

Бабетта. Все мои драгоценности расплавились!

Бидерман. Скажи ему, что мы безгрешны…

Бабетта. А мы совершенно безгрешны…

Бидерман…по сравнению с другими!

Бабетта…по сравнению с другими.

Полицейский (вынимает сигару). У вас есть спички?

Бидерман (бледнеет). Спички? У меня? То есть как?

Из-под земли взвивается язык пламени в человеческий рост.

Полицейский. Ах, вот и огонек. Спасибо, уже не нужно.

Бабетта и Бидерман, раскрыв глаза, смотрят на пламя.

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Тише!

Бабетта. Что это значит?

Появляется Мартышка.

Мартышка. Ну, что тут у вас?

Полицейский. Да вот, несколько грешников.

Мартышка надевает очки.

Бабетта. Готлиб! Мы же его знаем!

Бидерман. Откуда?

Бабетта. Да это же наш доктор философии.

Мартышка (берет списки и перелистывает их). Ну как там у вас наверху дела?

Полицейский. Да не жалуемся. Где живет Господь, никто не знает, но дела идут хорошо, не жалуемся, спасибо.

Мартышка. А почему этих к нам?

Полицейский (заглядывает в списки). Вольнодумцы.

У Мартышки десять штемпелей, и она каждый раз ставит соответствующую печать.

Мартышка. НЕ СОТВОРИ СЕБЕ КУМИРА!

Полицейский. Врач, вколовший не тот шприц.

Мартышка. НЕ УБИЙ.

Полицейский. Директор с семью секретаршами.

Мартышка. НЕ ПРЕЛЮБОДЕЙСТВУЙ.

Полицейский. Аборт.

Мартышка. НЕ УБИЙ.

Полицейский. Пьяный мотоциклист.

Мартышка. НЕ УБИЙ.

Полицейский. Беженцы.

Мартышка. А эти в чем согрешили?

Полицейский. Вот: пятьдесят две картофелины, один зонтик, два одеяла.

Мартышка. НЕ УКРАДИ.

Полицейский. Юрисконсульт по налогам.

Мартышка. НЕ ЛЖЕСВИДЕТЕЛЬСТВУЙ.

Полицейский. Еще один пьяный мотоциклист.

Мартышка молча ставит печать.

Еще вольнодумец.

Мартышка молча ставит печать.

Семь партизан. Они по ошибке попали на небеса, а потом выяснилось, что они грабили, пока их не поймали, не поставили к стенке и не расстреляли.

Мартышка. Гм…

Полицейский. Грабили без униформы.

Мартышка. НЕ УКРАДИ.

Полицейский. Еще аборт.

Мартышка. НЕ УБИЙ.

Полицейский. А вот это остальные.

Мартышка. НЕ ПРЕЛЮБОДЕЙСТВУЙ. (Ставит печать по меньшей мере на двенадцати донесениях.) Опять сплошь середняк! Да-а, порадуется черт… Сплошь малявки! Боюсь уж и докладывать. Опять ни одной известной личности! Ни одного министра, ни одного маршала…

Полицейский. Ха!

Мартышка. Проводите всех их вниз; по-моему, Вельзевул там уже кончает разводить огонь.

Полицейский прикладывает руку к козырьку и уходит.

Бабетта. Готлиб! Мы в аду!

Бидерман. Не кричи!

Бабетта. Готлиб… (Разражается рыданиями.)

Бидерман. Господин доктор…

Мартышка. Чем могу служить?

Бидерман. Тут явно какая-то ошибка… Об этом не может быть и речи… Это надо изменить… Почему нас с женой направили в ад? (Бабетте.) Успокойся, Бабетта, тут явно какая-то ошибка… (Мартышке.) Могу я поговорить с чертом?

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Могу я поговорить с чертом?

Мартышка (указывает в пространство, как будто там есть кресла). Присядьте. Так в чем дело?

Бидерман предъявляет документы.

Что это такое?

Бидерман. Мои водительские права.

Мартышка. Это нам не нужно. (Возвращает документы не глядя.) Ваша фамилия Бидерман?

Бидерман. Да.

Мартышка. Бидерман Готлиб.

Бидерман. Торговец.

Мартышка. Миллионер.

Бидерман. А вы откуда знаете?

Мартышка. Проживаете Розенвег, тридцать три.

Бидерман. Да.

Мартышка. Черт вас знает.

Бабетта и Бидерман переглядываются.

Присаживайтесь!

Сверху опускаются два обугленных кресла.

Пожалуйста.

Бабетта. Готлиб! Наши кресла!

Мартышка. Прошу вас.

Бидерман и Бабетта садятся.

Курите?

Бидерман. Нет, больше не курю.

Мартышка. Ваши собственные сигары, господин

Бидерман… (Берет себе сигару.) Вы сгорели?

Бидерман. Да.

Мартышка. Вас это удивляет?

Из-под земли вырываются семь языков пламени в человеческий рост.

Мартышка. Спасибо, у меня есть спички. (Прикуривает сигару и затягивается.) Одним словом — что вам угодно?

Бидерман. Мы остались без крова.

Мартышка. Кусочек хлеба?

Бидерман. Хлеба?

Мартышка. Или стаканчик вина?

Бидерман. Мы остались без крова!

Мартышка. Анна! (Курит.)

Бабетта. Нам не нужно хлеба и вина…

Мартышка. Нет?

Бабетта. Мы не нищие…

Бидерман. Мы жертвы.

Бабетта. Нам не нужно жалости!

Бидерман. Мы к этому не привыкли.

Бабетта. Мы в этом не нуждаемся!

Входит Анна.

Анна. Что угодно?

Мартышка. Они не хотят жалости.

Анна. Как угодно. (Уходит.)

Бидерман. Мы хотим только того, что нам полагается по праву.

Бабетта. У нас был собственный дом.

Бидерман. Просто то, что нам полагается по праву.

Бабетта. Просто наш скромный собственный дом.

Бидерман. Мы требуем возмещения убытков!

Мартышка удаляется направо молча, как это обычно делают секретари.

Бабетта. Почему это он сказал, что черт тебя знает?

Бидерман. А я откуда знаю…

Бой часов.

Бабетта. Готлиб! Наши часы!

Часы бьют девять.

Бидерман. Мы потребуем полного возврата всего, что сгорело. Мы были застрахованы. Поверь мне, я не успокоюсь, пока они не восстановят все, как было.

Мартышка возвращается с левой стороны.

Мартышка. Минуточку, минуточку. (Уходит направо.)

Бидерман. Разважничались, черти!

Бабетта. Тсс!

Бидерман. Нет, в самом деле! Не хватало еще, чтобы с нас потребовали отпечатки пальцев. Как в консульстве каком! Все исключительно с целью внушить людям угрызения совести.

Бабетта гладит его по руке.

У меня совесть чиста, будь спокойна, я не волнуюсь, Бабетта, я буду говорить с ними строго по-деловому, строго по-деловому.

Крик попугая.

Строго по-деловому!

Бабетта. А если они спросят про спички?

Бидерман. Да, я дал их. Ну и что? Все давали спички. Почти все! Иначе не сгорел бы весь город — я же видел, как огонь полыхал из-под всех крыш. У Гофманов тоже! И у Карла! И у профессора Мара! Не говоря уже о том, что я просто пал жертвой собственной доверчивости.

Бабетта. Не волнуйся.

Бидерман. Скажи, пожалуйста, если бы мы с тобой — ты и я — не дали спичек, ты что, думаешь, это что-нибудь изменило бы в катастрофе?

Бабетта. Я спичек не давала.

Бидерман. И вообще — нельзя же всех швырнуть в ад, если все так делали?

Бабетта. Почему нельзя?

Бидерман. Есть же все-таки хоть какое-то милосердие…

Возвращается Мартышка.

Мартышка. Я очень сожалею, но владыка преисподней задерживается. Может быть, господа поговорят с Вельзевулом?

Бабетта. С Вельзевулом?

Мартышка. Этот принимает.

Бидерман. Вельзевул?

Мартышка. Только уж очень он воняет. Знаете, это тот, что с лошадиным копытом, с козлиным хвостом и с рогами. Ну вы его знаете! Но этот вряд ли вам чем поможет, мадам, — он всего лишь мелкая сошка, этот Зепп.

Бидерман. Зепп??

Бабетта вскакивает.

Сядь.

Бабетта. Что я тебе говорила, Готлиб? В первую же ночь!

Бидерман. Молчи! (Смотрит на нее так, что Бабетта садится.) У жены больное сердце.

Мартышка. Ах!

Бидерман. Подолгу не может заснуть. Вот и чудятся всякие привидения. Но при свете дня, господин доктор, у нас не было ни малейшего основания для каких бы то ни было подозрений, клянусь вам — ни секунды…

Бабетта бросает на Бидермана возмущенный взгляд.

У меня, во всяком случае!

Бабетта. Почему же ты тогда хотел их вышвырнуть на улицу, Готлиб? Собственноручно и прямо ночью?

Бидерман. Я же их не вышвырнул!

Бабетта. Вот именно.

Бидерман. А почему же, черт побери, ты его не вышвырнула?

Бабетта. Я?

Бидерман. Да, ты! Вместо того чтобы кормить его завтраком с конфитюром и сыром. И с яичками всмятку!

Мартышка курит сигару.

Короче говоря, господин доктор, мы тогда совершенно не подозревали, что у нас происходит в доме, совершенно не подозревали.

Слышен звук фанфар.

Мартышка. Может, это уже он?

Бабетта. Кто?

Мартышка. Владыка преисподней.

Снова звук фанфар.

Он поехал на небеса, и вполне возможно, что он в паршивом настроении. Мы ждали его еще вчера. Видимо, опять переговоры зашли в тупик.

Бидерман. Из-за меня?

Мартышка. Из-за этой последней амнистии…

(Шепчет Бидерману на ухо.)

Бидерман. Это я читал.

Мартышка. Ну и что вы на это скажете? (Шепчет Бидерману на ухо.)

Бидерман. Не может быть!

Мартышка шепчет ему на ухо.

То есть как?

Мартышка шепчет ему на ухо.

Вы думаете?

Мартышка. Если небеса не будут придерживаться десяти заповедей…

Бидерман. Гм…

Мартышка. Без небес — никакой преисподней!

Бидерман. Гм…

Мартышка. Вот об этом и ведутся переговоры.

Бидерман. О десяти заповедях?

Мартышка. О принципе.

Бидерман. Гм…

Мартышка. Если небеса думают, что преисподняя все будет терпеть… (Шепчет Бидерману на ухо.)

Бидерман. Забастовка?

Мартышка шепчет ему на ухо.

Вы думаете?

Мартышка. Я точно не знаю, господин Бидерман, я просто говорю, что это возможно. Очень возможно. Все будет зависеть от результатов переговоров…

Слышен звук фанфар.

Это он! (Уходит.)

Бабетта. Что это он тебе говорил?

Бидерман. Он говорит, что возможно, очень возможно, что в ад больше никого впускать не будут. С сегодняшнего дня. Понимаешь? Вообще не будут.

Бабетта. Как же так?

Бидерман. Потому что в аду забастовка.

Звонит дверной звонок.

Черти, говорит, просто вне себя. Они чувствуют себя обманутыми: они рассчитывали на целый ряд видных личностей, а небеса, судя по всему, их помиловали. Вот он и говорит, что в таких условиях черти, по-видимому, откажутся содержать преисподнюю. В общем, поговаривают о кризисе преисподней.

Анна выходит слева и проходит направо за сцену.

Как, собственно, Анна попала в ад?

Бабетта. Она украла у меня пару чулок. Я уж не стала тебе говорить. Пару новых нейлоновых чулок.

Входит Анна и вводит вдову Кнехтлинг.

Анна. Присядьте. Но если вы вдова Кнехтлинга, то это ни к чему: ваш муж самоубийца. Присаживайтесь. Но это ни к чему. (Уходит.)

Вдова Кнехтлинг стоит — сесть не на что, кресел нет.

Бабетта. А этой что тут надо?

Бидерман приветствует вдову Кнехтлинг кислой улыбкой.

Готлиб… Она хочет на нас заявить. (Приветствует вдову Кнехтлинг кислой улыбкой.)

Бидерман. Пускай заявляет!

Снова звук фанфар — на этот раз ближе.

Это же чепуха! Что он, не мог переждать недельку, черт побери, и выбрать потом удобный момент, чтобы поговорить со мной? Я же не мог подумать, что Кнехтлинг на самом деле откроет газ из-за увольнения, черт побери!

Звук фанфар приближается.

В общем, я совершенно не боюсь.

Звук фанфар приближается.

Спички! Спички!

Бабетта. Может, это никто и не видел?

Бидерман. Я не позволю создавать ажиотаж вокруг какой-то катастрофы! Катастрофы были, есть и будут! И вообще: ты только посмотри на наш город! Весь из стекла и бетона! Я тебе скажу, если уж говорить откровенно, — это просто благо, что он сгорел, просто благо — с архитектурной точки зрения…

Слышен звук фанфар, потом вступает орган, и появляется пышно разодетая Фигура в величественной и торжественной позе; облачение у нее примерно, как у епископа, но только примерно.

Бидерман и Бабетта опускаются на колени у рампы.

Фигура (стоит неподвижно посредине сцены). Анна! (Медленно снимает фиолетовые перчатки.) Я только что с небес.

Бидерман. Слышишь?

Фигура. Толку никакого. (Швыряет первую перчатку.) Анна! (Медленно снимает вторую перчатку.) Я сомневаюсь, настоящие ли небеса они мне показали, — они-то уверяют, что настоящие, но я сомневаюсь… Так все торжественно, все при орденах, и из всех репродукторов несет фимиамом. Целый Млечный Путь из орденов — черт голову сломает. Встретил там всех своих клиентов — самых отъявленных убийц, — так вокруг лысин у них порхают ангелочки, все друг другу кланяются, прогуливаются, пьют вино, поют «Аллилуйя», хихикают, что их помиловали; святые демонстративно молчат — они-то все каменные или деревянные, взяты напрокат; а князья церкви — я замешался в толпу князей церкви, чтобы разведать, где живет Бог, — они тоже молчат, хотя они-то уж не каменные и не деревянные… (Швыряет вторую перчатку.) Анна! (Снимает головной убор и оказывается Айзенрингом.) Я переоделся! А те, что там наверху стоят у власти и сами себе отпускают грехи, они меня даже не узнали. Я их благословлял!

Появляются Анна и Мартышка и склоняются перед Фигурой.

Разденьте меня! (Сохраняя по-прежнему величественную позу, простирает руки, чтобы можно было расстегнуть четыре шелковых облачения: первое серебристо-белое, второе позолоченное, третье фиолетовое и четвертое кроваво-красное.)

Орган смолкает. Бидерман и Бабетта продолжают оставаться на коленях у рампы.

Принесите фрак!

Анна. Как вам угодно.

Фигура. И парик старшего официанта.

Анна и Мартышка снимают первое облачение.

Я сомневаюсь, точно ли Господь Бог меня принимал, — все-то он знает, а когда повышает голос, то говорит точь-в-точь как пишут в газетах — слово в слово.

Крик попугая.

Где Вельзевул?

Мартышка. В котельной.

Фигура. Позовите его.

Сцена вдруг озаряется красным светом.

Что это за пламя?

Мартышка. Да это он разжигает. Только что прибыли несколько грешников — ничего значительного, так, обычная серость…

Снимает второе облачение.

Фигура. Пускай погасит огонь.

Мартышка. Погасит?

Фигура. Погасит.

Крик попугая.

Как там мой попугайчик? (Замечает Бидермана и Бабетту.) Спроси их, чего они молятся.

Мартышка. Они не молятся.

Фигура. Но они же на коленях…

Мартышка. Они хотят, чтобы им вернули их дом…

Фигура. Чего-чего?

Мартышка. Требуют компенсации.

Крик попугая.

Фигура. Люблю своего попугая! Единственное живое существо, не искажающее моих лозунгов! Я его нашел в одном горящем доме. До чего преданная тварь! Надо будет посадить его себе на правое плечо, когда опять отправлюсь на землю.

Анна и Мартышка снимают третье облачение.

А теперь, лапочка, мой фрак.

Анна. Как вам угодно.

Фигура. А вы, доктор, давайте сюда велосипеды. Помните? Два ржавых велосипеда.

Мартышка и Анна с поклоном выходят.

Бидерман. Вилли!.. Да это же Вилли!.. Я Готлиб, ваш друг. Вилли, ты что, забыл?

Фигура снимает с себя четвертое, последнее одеяние.

Бабетта. Мы совершенно безгрешны, господин Айзенринг. Почему нас направили к вам, господин Айзенринг? Мы — жертвы, господин Айзенринг. Все мои драгоценности расплавились…

Фигура стоит в рубашке и носках.

Бидерман. Почему он делает вид, что не знает нас?

Бабетта. Ему неудобно, отвернись.

Анна вносит фрачные брюки.

Фигура. Спасибо, лапочка, спасибо.

Анна собирается уходить.

Анна!

Анна. Что вам угодно?

Фигура. Принесите две бархатные подушки.

Анна. Как вам угодно.

Фигура. Для господ, что стоят на коленях.

Анна. Как вам угодно. (Выходит.)

Фигура надевает фрачные брюки.

Бидерман. Вилли…

Бабетта. Вы же нас помните, господин Айзенринг, наверняка помните. Мой гусь — мечта, вы сами говорили.

Бидерман. Гусь в бургундском!

Бабетта. И с каштанами!

Бидерман. И с красной капустой!

Бабетта. И candlelight, господин Айзенринг, candlelight!

Бидерман. И как мы все вместе пели…

Бабетта. Ах да…

Бидерман. Ты что, в самом деле забыл?

Бабетта. Был такой милый вечер…

Бидерман. Сорок девятый, Вилли, «Кав дель Эшанон»! Лучшая бутылка в моем погребе! Вилли! Разве я не отдал все для того, чтобы мы стали друзьями?

Фигура отряхивает фрачные брюки.

Ты свидетель, Бабетта. Разве я не отдал все, что было у нас в доме?

Бабетта. Даже спички.

Анна вносит две красные бархатные подушечки.

Фигура. Спасибо, лапочка, спасибо!

Анна (дает подушечки Бидерману и Бабетте). Что-нибудь еще?

Фигура. Мой жилет, лапочка, мой белый жилет!

Анна. Как угодно.

Фигура. И парик!

Анна выходит.

(Повязывает галстук.) «Кав дель Эшанон»?..

Бидерман кивает, лицо его озаряется радостной улыбкой.

Я все помню, Готлиб, отлично помню, как только черт умеет помнить. Ты чокался с нами, чтобы выпить на брудершафт, и дошел до того, что целовал черта в щеку — даже вспомнить стыдно, какая сцена!

Крик попугая.

Бидерман. Мы же не знали, Вилли, что вы черти. Честное слово! Если бы мы знали, что вы на самом деле черти…

Появляется Шмиц в обличье Вельзевула — с лошадиным копытом, козлиным хвостом и рогами; в руках у него большая лопата для угля.

Вельзевул. Ну в чем тут дело?!

Фигура. Не ори.

Вельзевул. Чего это ты переодеваешься?

Фигура. Нам нужно опять на землю, Зепп.

Анна вносит белый жилет.

Спасибо, лапочка, спасибо. (Надевает жилет.) Ты потушил котлы?

Вельзевул. Нет.

Фигура. Делай, что тебе говорят.

Пламя разгорается еще ярче.

Вельзевул. Угли-то уже там!..

Анна уходит, затем вносит фрак.

Фигура. Минуточку, лапочка, минуточку! (Застегивает жилет.) Я только что с небес…

Вельзевул. Ну и что?

Фигура. Уж с кем только я там не встречался, чего только не испробовал — никакого толку. Ни одного не отдают. Это безнадежно.

Вельзевул. Ни одного?

Фигура. Ни одного.

Анна держит фрак.

Доктор!

Мартышка. Слушаю вас.

Фигура. Зовите пожарников.

Мартышка с поклоном выходит.

Вельзевул. Ни одного не отдают?

Фигура. Каждый, кто в униформе или был в униформе, когда убивал, или обещает носить униформу, когда надо будет убивать или приказывать убивать, — спасен.

Вельзевул. Спасен?!

Фигура. Не ори.

Вельзевул. Спасен?!

Слышно эхо с небес: «Спасен».

Фигура. Слыхал?

Эхо: «Спасен. Спасен. Спасен».

Вельзевул тупо смотрит наверх.

Надевай свои шмотки, Зепп, надо нам опять приниматься за работу.

Входит хор.

Хор.

Горе! Горе! Горе!

Бабетта. Готлиб!

Бидерман. Тише ты!

Бабетта. А этим что тут надо?

Хор.

Житель города, зри,

Как мы бессильны:

Города стражи верные,

Тушенью обученные,

В касках сверкающих, ах,

Обречены мы

Вечно взирать на адское пламя,

Где корчится в дьявольской топке житель

Мирный.

Фигура. Господа, тушите преисподнюю!

Хор онемел.

Ну что вы стоите?

Хор.

Мы наготове.

Тщательно свернуты шланги красные,

Все по инструкции,

Блещет каждый ворот,

Из меди сделанный.

Каждый место знает свое.

Блещет, проверен тщательно,

Чтобы напора хватило,

Насос наш,

Тоже из меди сделанный.

Корифей.

А пожарные краны?

Хор.

Каждый место знает свое.

Корифей.

Мы наготове.

Фигура (оправляет фрак). Ну, валяйте.

Отсветы пламени разгораются снова.

Корифей.

К шлангам!

К насосу!

К лестнице!

Пожарники мчатся по своим местам, возгласы: «Готов!»

Мы начеку.

Фигура. Прекрасно.

Слышно шипение пожарных кранов, отсветы пламени бледнеют.

Мартышка. Вот видите, господин Бидерман, так оно и есть, как я предполагал…

Фигура. Доктор!

Мартышка. Слушаюсь.

Фигура. Велосипеды!

Мартышка. Слушаюсь.

Фигура. И парик, парик!

Анна. Слушаюсь.

Фигура. И попугая!

Мартышка и Анна уходят.

Вельзевул. Мои детские мечты! Мои детские мечты! Не убий — ха-ха! И я в это верил. Во что он превратил мечты моего детства!

Фигура чистит себе ногти.

Я, сын угольщика и цыганки, не умевший читать, только и знавший, что десять заповедей, — я продался черту. Как так? Да просто послал к черту все заповеди. «Катись ты к черту, Зепп!» — все мне так говорили, я и покатился. Я стал лгать, потому что тогда сразу жить становилось легче, и продался черту. Я крал, где хотел, и продался черту. Спал с кем придется — с замужними и незамужними, — потому что это мне доставляло удовольствие, и прекрасно себя чувствовал, когда пересплю, и продался черту. И в моей деревне они передо мной дрожали — я был сильнее всех, потому что я продался черту. Я подставлял им ножку, когда они шли в церковь, потому что это доставляло мне удовольствие, и поджигал их конюшни, пока они там молились и пели, потому что это доставляло мне удовольствие, и смеялся над их Господом Богом, который ни разу не пришел мне на помощь. Кто свалил ель, которая убила моего отца — среди бела дня? И моя мать молилась за меня и умерла от горя, и я попал в сиротский дом, чтобы поджечь его, и в цирк, чтобы поджечь его, потому что мне это все больше и больше доставляло удовольствие, и я устраивал поджоги во всех городах — просто мне хотелось продаться черту. Делай то-то! Не делай того-то! Делай то-то! У нас ведь не было там в лесу ни газет, ни радио — одна Библия, вот я и решил, что человек продается черту, когда он убивает, насилует, плюет на все заповеди и уничтожает целые города. Вот как я решил!..

Фигура смеется.

Ничего смешного тут нет, Вилли!

Анна приносит парик.

Фигура. Спасибо, лапочка, спасибо.

Мартышка приводит два ржавых велосипеда.

Вельзевул. Ничего смешного тут нет, мне блевать хочется, когда я вижу, куда все идет. Что они сделали с мечтами моего детства! Я съесть столько не могу, сколько мне хочется выблевать.

Фигура (прилаживает парик). Собирайся. (Берет один из ржавых велосипедов.) Страсть как хочется повидать своих старых клиентов — знатных господ, которые никогда не попадают в ад, и снова их пообслуживать. Страсть как хочется!.. Снова искры, и треск пламени, и сирены, которые вечно воют с запозданием, лай собак, дым, вопли — и пепел!

Вельзевул отстегивает козлиный хвост.

Ты готов?

Вельзевул. Минуточку.

Фигура садится на велосипед и звонит.

Иду, иду. (Отстегивает лошадиное копыто.)

Корифей.

Закрыть насос!

Опустить шланги!

Остановить воду!

Красные отсветы исчезают совсем.

Фигура. Ну, готов?

Вельзевул (берется за велосипед). Готов! (Садится на велосипед и звонит.)

Фигура. А рога?

Вельзевул спохватывается и снимает рога.

Анна!

Анна. Что вам угодно?

Фигура. Спасибо, лапочка, спасибо за все твои услуги. Чего это ты такая хмурая ходишь с утра до вечера? Только один раз и засмеялась. Помнишь? Когда мы пели песню про лисицу, про гуся и про охотника.

Анна смеется.

Мы еще ее споем!

Анна. Ой, пожалуйста!

Выступает хор.

Хор.

Житель города, зри…

Фигура. Только покороче!

Хор.

Преисподняя потушена.

Фигура. Благодарю вас. (Шарит по карманам.) Спички у тебя есть?

Вельзевул. Нет.

Фигура. И у меня нет.

Вельзевул. Вот каждый раз так!

Фигура. Подарят.

Мартышка приносит попугая.

Попугайчик! (Сажает попугая на правое плечо.) Пока я не забыл, доктор: больше никаких душ не принимать. Скажите голубчикам, что преисподняя забастовала. А если ангел будет спрашивать, скажите, что мы на земле.

Вельзевул звонит.

Фигура. Ну, тронулись!

Оба (уезжают и машут на прощание). Всего хорошего, Готлиб, всего хорошего!

Выступает хор.

Хор.

Солнца луч,

Ресница ока божественного,

Снова день всходит

Корифей.

Над возрожденным городом.

Хор.

Аллилуйя!

Вдали слышен крик попугая.

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Да тихо ты!

Бабетта. Мы что, спасены?

Бидерман. Главное сейчас — не терять веру.

Проходит вдова Кнехтлинг.

Хор.

Аллилуйя!

Бабетта. Смотри, смотри, Кнехтлингша пошла…

Хор.

Прекраснее прежнего

Из праха и пепла

Восстал наш город —

Выметен мусор и забыт уже начисто,

Забыты начисто также

Те, кто обуглились, крики их

Из пламени…

Бидерман. Жизнь продолжается.

Хор.

Все они стали давней историей.

И немы.

Корифей.

Аллилуйя!

Хор.

Прекрасней прежнего,

Богаче прежнего,

Выше и современнее,

Из стекла и бетона,

Но в сердцах наших прежний,

Аллилуйя,

Восстал наш город!

Вступает орган.

Бабетта. Готлиб…

Бидерман. Ну что тебе?

Бабетта. Как ты думаешь, мы спасены?

Бидерман. Да уж я думаю…

Орган нарастает, Бидерман и Бабетта стоят на коленях.

Занавес падает.

АНДОРРА

Пьеса в двенадцати картинах

@Перевод С. Апта

Андорра в этой пьесе не имеет никакого отношения к действительно существующему маленькому государству с тем же названием, не подразумевается и какое-либо другое действительно существующее маленькое государство. Андорра — это название некоей модели.

Действующие лица

Андри

Барблин

Учитель

Мать

Сеньора

Патер

Солдат

Трактирщик

Столяр

Доктор

Подмастерье

Некто

Без слов

Идиот

Солдаты в черной форме

Выявляющий

Андоррский народ

Картина первая

Перед андоррским домом.

Барблин белит узкую и высокую стену кистью на длинной палке.

Андоррский солдат, в оливково-сером, прислонился к стене.

Барблин. Если бы ты не пялил глаза на мои ноги, ты бы увидел, что я делаю. Я белю. Потому что завтра день Святого Георгия, если ты это забыл. Я белю дом своего отца. А вы, солдаты, что вы делаете? Вы слоняетесь по улицам, заткнув за пояс оба больших пальца, и заглядываете нам за пазуху, стоит лишь нам наклониться.

Солдат смеется.

Я обручена.

Солдат. Обручена!

Барблин. Ржешь как дурачок.

Солдат. У него что, куриная грудь?

Барблин. Это почему?

Солдат. Ты же его не показываешь.

Барблин. Оставь меня в покое!

Солдат. Или плоскостопие?

Барблин. С какой стати — плоскостопие?

Солдат. Во всяком случае он с тобой не танцует.

Барблин белит стену.

Может быть, он ангел? (Смеется.) Что-то я ни разу его не видел.

Барблин. Обручена!

Солдат. Колечка, однако, не вижу.

Барблин. Обручена. (Окунает кисть в ведро.) И вообще ты мне не нравишься.

На авансцене, справа, стоит оркестрион. Здесь, пока Барблин белит стену, появляется Столяр, грузный мужчина, а за ним, в одежде поваренка, Андри.

Столяр. Где моя палка?

Андри. Вот она, господин мастер.

Столяр. Просто наказание — эти всегдашние чаевые. Только положишь кошелек в карман…

Андри подает ему палку и получает на чай монетку, которую бросает в оркестрион; раздается музыка; Столяр проходит спереди через сцену, и Барблин приходится убрать свое ведро, поскольку Столяр не намеревается обойти его. Андри вытирает тарелку, двигаясь в такт музыке, затем исчезает, а с ним и музыка.

Барблин. Ты все еще здесь?

Солдат. У меня увольнительная.

Барблин. Что еще хочешь узнать?

Солдат. Кто твой жених.

Барблин белит стену.

Все белят дома своих отцов, потому что завтра день Святого Георгия, и Угольный Мешок носится по всем улицам, потому что завтра день Святого Георгия: белите, девы, белите дома своих отцов, чтобы Андорра была у нас белая, девы, белоснежная!

Барблин. Угольный Мешок — это кто еще? (Смеется.)

Солдат. Ты дева?

Солдат смеется.

Значит, я тебе не нравлюсь?

Барблин. Нет.

Солдат. Это уже не одна говорила, но потом она все-таки становилась моей, если мне нравились ее ножки и ее волосы.

Барблин показывает ему язык.

И ее красный язык к тому же! (Закуривает и оглядывает дом доверху.) Где твоя комната?

Входит Патер, ведя велосипед.

Патер. Это мне нравится, Барблин, это мне очень нравится. У нас будет белая Андорра, девы, белоснежная Андорра, если только ненароком не хлынет ливень.

Солдат смеется.

Отец дома?

Солдат. Если только ненароком не хлынет ливень! Церковь-то его не такая белая, как кажется, это уже выяснилось, церковь его тоже сделана всего-навсего из земли, а земля красная, и когда льет дождь, мел у вас всегда смывается, и кажется, будто здесь свинью закололи — смывается ваш белоснежный мел с вашей белоснежной церкви. (Проверяет ладонью, не накрапывает ли дождь.) Если только ненароком не хлынет ливень!

Солдат исчезает.

Патер. Что этому здесь нужно?

Барблин. Это правда, ваше преподобие, что говорят люди? Что черные оттуда на нас нападут, потому что они завидуют нашим белым домам. В какое-то утро, в четыре часа, они нагрянут на тысяче черных танков, которые прокатятся по нашим полям, и с парашютами, как серая саранча, свалятся с неба.

Патер. Кто это говорит?

Барблин. Пайдер, солдат. (Окунает кисть в ведро.) Отца нет дома.

Патер. Так я и думал. (Пауза.) Почему он так много пьет в последнее время? А потом ругает всех и вся. Он забывает, кто он. Почему он всегда говорит такие вещи?

Барблин. Я не знаю, что он говорит в кабачке.

Патер. Ему что-то мерещится. Разве здесь все не возмущались черными, когда они там бесчинствовали, как при избиении младенцев в Вифлееме, разве не собирали тогда одежду для беженцев? Он говорит, что мы не лучше, чем черные там. Почему он твердит это все время? Люди обижаются на него, меня это не удивляет. Учителю не пристало так говорить. И почему он верит любому слуху в кабачке? (Пауза.) Никто не преследует вашего Андри…

Барблин прерывает работу и прислушивается…Никто еще вашего Андри пальцем не тронул.

Барблин продолжает белить стену.

Я вижу, ты трудишься на совесть, ты уже не ребенок, ты работаешь, как взрослая девушка.

Барблин. Мне ведь девятнадцать.

Патер. И еще не обручена.

Барблин молчит.

Надеюсь, этому Пайдеру у тебя не повезет.

Барблин. Нет.

Патер. У него грязные глаза. (Пауза.) Он тебя испугал? Чтобы покрасоваться. С чего бы им на нас нападать? Долины у нас узкие, поля каменистые и крутые, маслины не сочнее, чем где-либо. Чего им хотеть от нас?

Кто хочет пашей ржи, тот должен жать ее серпом, должен нагибаться на каждом шагу. Андорра — красивая страна, но бедная страна. Мирная страна, слабая страна… благочестивая страна, если мы боимся Бога, а мы боимся его, дитя мое.

Барблин белит стену.

Не правда ли?

Барблин. А если они все-таки придут?

Звонят к вечерне, отрывисто и монотонно.

Патер. Завтра увидимся, Барблин. Скажи отцу, что Святому Георгию не хочется видеть его пьяным. (Садится на велосипед.) Или лучше ничего не говори, а то он только разбушуется, но присмотри за ним.

Патер бесшумно уезжает.

Барблин. А если они все-таки придут, ваше преподобие?

На авансцене справа, возле оркестриона, появляется Некто, за ним Андри в одежде поваренка.

Некто. Где моя шляпа?

Андри. Вот она, сударь.

Некто. Душный вечер. По-моему, воздух пахнет грозой.

Андри подает шляпу и получает на чай, он бросает монетку в оркестрион, но еще не нажимает кнопку, а только насвистывает и выбирает пластинку. Тем временем Некто прохаживается спереди по сцене и останавливается перед Барблин, которая продолжает трудиться, не заметив, что Патер уехал.

Барблин. Это правда, ваше преподобие, что говорят люди? Они говорят: если придут черные, то каждого, кто еврей, схватят на месте. Его, говорят, привяжут к столбу и выстрелят в затылок. Это правда или это слух? И если у него есть невеста, то ее, говорят, остригут, как шелудивую собаку.

Некто. Что это ты болтаешь?

Барблин оборачивается и пугается.

Добрый вечер.

Барблин. Добрый вечер.

Некто. Прекрасный сегодня вечер.

Барблин (берет ведро). Да.

Некто. Что-то такое в воздухе.

Барблин. Что вы имеете в виду?

Некто. Грозу. Все так и ждет ветра, и листва, и занавески, и пыль. А в небе ни облачка. Но это чувствуется. Такая жаркая тишина. Комары это тоже чувствуют. Такая сухая и ленивая тишина. Мне кажется, в воздухе пахнет грозой, земле это на пользу…

Барблин уходит в дом, Некто продолжает прохаживаться. Андри включает оркестрион, ту же пластинку, что прежде, и, вытирая тарелку, исчезает. Видна андоррская площадь. Столяр и учитель сидят перед кабачком. Музыка умолкла.

Учитель. Речь-то идет о моем сыне.

Столяр. Я сказал: пятьдесят фунтов.

Учитель…то есть о моем приемном сыне.

Столяр. Я сказал: пятьдесят фунтов. (Стучит монетой по столу.) Мне пора. (Стучит снова.) Почему он хочет непременно стать столяром? Стать столяром не так-то просто, если у человека нет этого в крови. А откуда это может быть у него в крови? Я только так, к слову. Почему не маклером? Например. Почему ему не пойти на биржу? Я только так, к слову…

Учитель. Откуда взялся этот столб?

Столяр. Не знаю, что вы имеете в виду.

Учитель. Вон там!

Столяр. Да вы побледнели.

Учитель. Я говорю о столбе!

Столяр. Я не вижу никакого столба.

Учитель. Вот он!

Столяр оборачивается.

Это столб или не столб?

Столяр. Почему здесь не быть столбу?

Учитель. Вчера его еще не было.

Столяр смеется.

Тут не до смеха, Прадер. Вы прекрасно знаете, что я имею в виду.

Столяр. Вам что-то мерещится.

Учитель. Зачем этот столб?

Столяр стучит монеткой по столу.

Я не пьян. Я вижу то, что есть, и я говорю то, что вижу, и вы все тоже видите это…

Столяр. Мне пора. (Бросает монету на стол и поднимается.) Я сказал: пятьдесят фунтов.

Учитель. Это ваше последнее слово?

Столяр. Моя фамилия Прадер.

Учитель. Пятьдесят фунтов?

Столяр. Я не торгуюсь.

Учитель. Вы человек тонкий, я знаю… Прадер, это грабеж, пятьдесят фунтов за обучение столярному делу, это грабеж. Вы смеетесь, Прадер, вы же это отлично знаете. Я учитель, я получаю скромное жалованье, у меня нет состояния, как у мастера-столяра… у меня нет пятидесяти фунтов, просто-напросто нет!

Столяр. Нет так нет.

Учитель. Прадер…

Столяр. Я сказал: пятьдесят фунтов.

Столяр уходит.

Учитель. Они поразятся, если я скажу правду. Я заставлю этот парод взглянуть на себя в зеркало, и смех застынет у них на губах.

Появляется Трактирщик.

Трактирщик. Что у вас тут было?

Учитель. Мне рюмку водки.

Трактирщик. Неприятности?

Учитель. Пятьдесят фунтов за обучение!

Трактирщик. Я слышал.

Учитель. Я их добуду. (Смеется.) Если у человека нет этого в крови!

Трактирщик вытирает тряпкой столики.

Они еще узнают, что за кровь у них самих.

Трактирщик. Не надо злиться на своих соотечественников, это портит здоровье, а соотечественников не переделает. Конечно, это грабеж! Андоррцы — люди душевные, но когда дело касается денег — я это всегда говорил, — тогда они, как евреи.

Трактирщик хочет уйти.

Учитель. Откуда вы знаете, каковы евреи?

Трактирщик. Кан…

Учитель. Откуда, собственно?

Трактирщик…Я ничего не имею против твоего Андри. За кого ты меня принимаешь? А то бы я не взял его помогать на кухне. Почему ты так косо смотришь? У меня есть свидетели. Разве я при любом случае не говорил, что Андри — исключение?

Учитель. Не будем об этом!

Трактирщик. Самое настоящее исключение…

Колокольный звон.

Учитель. Кто поставил этот столб?

Трактирщик. Где?

Учитель. Я не всегда пьян, как то думает его преподобие. Столб есть столб. Кто-то его поставил. Вчера его не было, а сегодня он есть. Из земли такое не вырастает.

Трактирщик. Я этого не знаю.

Учитель. Для какой надобности?

Трактирщик. Может быть, строительное управление, не знаю, или дорожная служба, должны же куда-то идти налоги, может быть, что-то строят, какой-нибудь объездной путь, кто ж это знает, или, может быть, канализацию.

Учитель. Может быть.

Трактирщик. Или телефонную линию…

Учитель. А может быть и нет. И зачем здесь еще и эта веревка?

Трактирщик. Кто знает.

Учитель. Мне это не мерещится, я не сумасшедший. Я вижу столб, у которого может быть множество назначений…

Трактирщик. Ну и что?

Трактирщик уходит в кабачок. Учитель один. Опять колокольный звон. Через площадь быстро шагает Патер в сутане, за ним мальчик-прислужник, от их кадильниц остается сильный запах ладана. Трактирщик приносит водку.

Трактирщик. Пятьдесят фунтов хочет?

Учитель…Я их добуду.

Трактирщик. А как?

Учитель. Как-нибудь. (Выпивает водку одним духом.) Продам землю.

Трактирщик подсаживается к Учителю.

Трактирщик. Много ли у тебя земли?

Учитель. А что?

Трактирщик. Я всегда готов купить землю. Если не слишком дорого! То есть если деньги нужны тебе позарез.

Шум в кабачке.

Сейчас приду! (Сжимает руку Учителя выше локтя.) Обдумай это спокойно, Кан, но больше пятидесяти фунтов дать не могу.

Трактирщик уходит.

Учитель. «Андоррцы — люди душевные, но когда дело касается денег, тогда они, как евреи».

Учитель еще раз опрокидывает пустую рюмку, к нему подходит Барблин, переодевшаяся для процессии.

Барблин. Отец?

Учитель. Почему ты не пошла с процессией?

Барблин. Отец, ты обещал не пить в день Святого Георгия…

Учитель кладет монету на стол.

Они пройдут здесь.

Учитель. Пятьдесят фунтов за обучение!

Теперь слышно громкое и звонкое пение, звонят колокола, в глубине сцены проходит процессия, Барблин преклоняет колени, Учитель продолжает сидеть. Люди вышли на площадь, они все преклоняют колени, за их головами видны флаги, мимо проносят изваяние Богородицы в сопровождении примкнутых штыков.

Все крестятся, Учитель поднимается и уходит в кабачок.

Процессия — медленная, длинная, красивая; звонкое пение теряется вдали, остается звон колоколов. Андри выходит из кабачка, когда люди присоединяются к процессии, и держится в стороне; он шепчет:

Андри. Барблин!

Барблин крестится.

Ты меня слышишь?

Барблин поднимается.

Барблин?!

Барблин. Что?

Андри…Я буду столяром!

Барблин последней идет за процессией. Андри один.

Солнце сегодня заливает деревья зеленым светом. Колокола звонят сегодня и для меня. (Снимает фартук.) Потом я всегда буду думать, что сегодня я громко кричал от радости. А я всего-навсего снимаю фартук и удивляюсь — как тихо. Хочется бросить в воздух свое имя, как шапку, а я только стою и свертываю фартук. Вот каково оно, счастье. Никогда не забуду, как я стоял здесь сегодня…

Скандал в кабачке.

Андри. Барблин, мы поженимся! (Уходит.)

Трактирщик. Вон! Когда налижется, всегда порет такое. Вон! — я сказал.

Спотыкаясь, выходит Солдат с барабаном.

Трактирщик. Ни капли больше не получишь.

Солдат…Я солдат.

Трактирщик. Это мы видим.

Солдат…Моя фамилия Пайдер.

Трактирщик. Это мы знаем.

Солдат. То-то.

Трактирщик. Перестань шуметь, парень!

Солдат. Где она?

Трактирщик. Это же бесполезно, Пайдер. Если девушка не хочет, значит, она не хочет. Убери свои палочки! Ты надрызгался. Подумай о достоинстве армии! (Уходит в кабачок.)

Солдат. Говнюки! Они не стоят того, чтобы я сражался за них. Но я буду сражаться. Это железно. До последнего бойца, это железно, лучше смерть, чем неволя, а потому я заявляю: я солдат, и я положил на нее глаз…

Выходит Андри, надевая пиджак.

Солдат. Где она?

Андри. Кто?

Солдат. Твоя сестра.

Андри. У меня нет сестры.

Солдат. Где Барблин?

Андри. А что?

Солдат. У меня увольнительная, и я положил на нее глаз…

Андри надел пиджак и хочет уйти, Солдат подставляет ему ножку, Андри падает. Солдат смеется.

Солдат — это не пугало для птиц. Понятно? Просто пройти мимо. Я солдат, это железно, а ты еврей.

Андри молча поднимается.

Или, может быть, ты не еврей?

Андри молчит.

Но тебе везет, тебе чертовски, можно сказать, везет, не каждому еврею так везет, как тебе: ты можешь подладиться.

Андри вытирает штаны.

Я сказал: подладиться!

Андри. К кому?

Солдат. К армии.

Андри. От тебя же несет сивухой.

Солдат. Что ты сказал?

Андри. Ничего.

Солдат. От меня несет?

Андри. На семь шагов и против ветра.

Солдат. Думай, что говоришь. (Пытается уловить запах собственного дыхания.) Ничего не слышу.

Андри смеется.

Тут не до смеха, если кто-то еврей, то тут не до смеха, еврей, понимаешь, должен подлаживаться.

Андри. Почему?

Солдат (горланит).

Когда ты каждой юбке рад,

Не церемонься, брат-солдат,

Управься по-солдатски:

Хоть день, хоть ночь,

А юбку прочь…

Не пяль глаза, словно барин какой-то!

Когда ты каждой юбке рад,

Не церемонься, брат-солдат…

Андри. Можно мне теперь уйти?

Солдат. Барин!

Андри. Я не барин.

Солдат. Поваренок, стало быть.

Андри. Уже нет.

Солдат. Такой ведь даже солдатом не станет.

Андри. Ты знаешь, что это?

Солдат. Деньги?

Андри. Мое жалованье. Я стану столяром.

Солдат. Тьфу ты!

Андри. В чем дело?

Солдат. Говорю: тьфу ты! (Вышибает у него деньги из руки и смеется.) Вот тебе.

Андри пристально смотрит на Солдата.

Такой еврей только и думает о деньгах.

Андри с трудом овладевает собой и подбирает рассыпавшиеся по мостовой монеты.

Значит, ты не хочешь подлаживаться?

Андри. Нет.

Солдат. Это железно?

Андри. Да.

Солдат. И за таких, как ты, мы должны сражаться? До последнего бойца, ты знаешь, что это значит — один батальон против двенадцати батальонов, это подсчитано, лучше смерть, чем неволя, это железно, но не за тебя!

Андри. Что — железно?

Солдат. Андоррец — не трус. Пускай они свалятся со своими парашютами, как саранча с неба, здесь они не пройдут, это так же верно, как то, что моя фамилия Пайдер. У меня они не пройдут. Это железно. У меня — нет. Им еще покажется небо с овчинку!

Андри. Кто увидит небо в алмазах?

Солдат. У меня нет.

Входит Идиот, умеющий только скалить зубы и кивать головой.

Солдат обращается не к нему, а к воображаемой толпе.

Слышали теперь? Он думает, что мы боимся. Потому что боится сам! Мы не будем сражаться, говорит он, до последнего бойца, мы не будем умирать из-за их перевеса, мы подожмем хвост, мы наложим в штаны, да так, что сапоги полны будут, он осмеливается говорить это мне в лицо, в лицо армии!

Андри. Я не сказал ни слова.

Солдат. Я спрашиваю: вы это слышали?

Идиот кивает головой и скалит зубы.

Андоррец ничего не боится!

Андри. Это ты уже сказал.

Солдат. А ты боишься!

Андри молчит.

Потому, что ты трус.

Андри. Почему это я трус?

Солдат. Потому что ты еврей.

Идиот скалит зубы и кивает головой.

А теперь я пошел…

Андри. Но не к Барблин!

Солдат. Как покраснели у него уши!

Андри. Барблин — моя невеста.

Солдат смеется.

Это правда.

Солдат (горланит).

Хоть под кустом,

Хоть под столом

При напролом

Под подолом…

Андри. Так уходи же!

Солдат. Невеста — он сказал.

Андри. Барблин повернется к тебе спиной.

Солдат. Ну, так я возьму ее сзади!

Андри…Скотина ты.

Солдат. Что ты сказал?

Андри. Скотина.

Солдат. Скажи это еще раз. Как он дрожит! Скажи это еще раз. Но громко, чтобы вся площадь слышала. Скажи это еще раз.

Андри уходит.

Что он сказал?

Идиот скалит зубы и кивает головой.

Скотина? Я скотина?

Идиот кивает головой и скалит зубы.

Он ко мне не подлаживается.

Авансцена

Трактирщик, теперь без фартука, подходит к барьеру для свидетелей.

Трактирщик. Я признаю: в этой истории мы все обманулись. Тогда, конечно, я думал так, как все думали — тогда. Он сам так думал. До самого конца. Еврейский ребенок, которого наш учитель спас там от черных, так всегда считалось, и мы находили это прекрасным, что учитель заботился о нем как о родном сыне. Я, во всяком случае, находил это прекрасным. Я, что ли, привел его к столбу? Никто из них не мог знать, что Андри действительно его родной сын, сын нашего учителя. Разве я плохо с ним обращался, когда он был у меня поваренком? Я не виноват, что так вышло. Вот все, что я спустя столько времени могу сказать по этому поводу. Я не виноват.

Картина вторая

Андри и Барблин на пороге комнаты Барблин.

Барблин. Андри, ты спишь?

Андри. Нет.

Барблин. Почему ты не целуешь меня?

Андри. Я не сплю, Барблин, я думаю.

Барблин. Всю ночь.

Андри. Правда ли то, что все говорят.

Барблин, лежавшая у него на коленях, теперь приподнимается, садится и распускает волосы.

Андри. По-твоему они правы?

Барблип. Опять начинаешь!

Андри. Может быть, они правы…

Барблин. Ты совсем растрепал меня.

Андри. Такие, как я, говорят они, бесчувственны.

Барблин. Кто это говорит?

Андри. Кое-кто.

Барблин. Взгляни теперь на мою блузку!

Андри. Все.

Барблин. Может быть, снять ее? (Снимает блузку.)

Андри. Такие, как я, говорят они, похотливы, но без души, понимаешь…

Барблин. Андри, ты слишком много думаешь! (Снова ложится к нему на колени.)

Андри. Я люблю твои волосы, твои рыжие волосы, твои легкие, теплые, горькие волосы, Барблин, я умру, если их потеряю. (Целует ее волосы.) А ты почему не спишь?

Барблин прислушивается. Что там такое?

Барблин. Кошка.

Андри прислушивается.

Барблин. Я же видела ее.

Андри. Кошка ли?

Барблин. Да они же все спят… (Снова ложится к нему на колени.) Поцелуй меня!

Андри смеется.

Что ты смеешься?

Андри. Я ведь должен быть благодарен!

Барблин. Не понимаю, о чем ты.

Андри. О твоем отце. Он спас меня, он счел бы это черной неблагодарностью с моей стороны, если бы я соблазнил его дочь. Я смеюсь, но это не смешно, если вечно надо благодарить людей за то, что ты жив. (Пауза.) Может быть, поэтому я такой невеселый.

Барблин целует его.

Ты вполне уверена, Барблин, что хочешь меня?

Барблин. Почему ты всегда это спрашиваешь?

Андри. Другие веселее.

Барблин. Другие!

Андри. Может быть, они правы. Может быть, я трус, а то бы пошел к твоему старику и сказал, что мы обручились. По-твоему, я трус?

Слышно, как горланят вдали.

Они все еще горланят.

Голоса стихают.

Барблин. Я не буду больше выходить из дому, чтобы они не приставали ко мне. Весь день, Андри, когда ты на работе, я думаю о тебе, а сейчас ты здесь и мы одни… Я хочу, чтобы ты думал обо мне и о нас с тобой. И я хочу, чтобы ты был гордый, Андри, веселый и гордый, потому что я тебя люблю больше всех.

Андри. Мне страшно, когда я гордый.

Барблин. А теперь поцелуй меня.

Андри целует ее.

Много, много раз!

Андри думает.

Я не думаю о других, Андри, когда ты обнимаешь меня и целуешь, поверь, я о них не думаю.

Андри. А я думаю.

Барблин. У тебя не выходят из головы эти другие!

Андри. Они опять подставили мне ножку.

Бьют башенные часы.

Не знаю, почему я не такой, как все. Скажи мне. Почему? Я не вижу этого…

Бьют другие башенные часы.

Вот опять уже три часа.

Барблин. Давай спать!

Андри. Я навожу на тебя скуку.

Барблин молчит.

Погасить свечу? Можешь спать, я разбужу тебя в семь. (Пауза.) Это не суеверие, о нет, действительно есть люди, на которых лежит проклятье, ничего тут не поделаешь, им достаточно взглянуть на тебя, и вот ты уже такой, как они говорят. Это зло. Все носят его в себе, никто не хочет держать его в себе, так куда же ему деться? Повиснуть в воздухе? Оно и повисает в воздухе, но не надолго, оно должно войти в кого-то, чтобы они когда-нибудь могли схватить его и убить… (Андри берет свечу.) Ты знаешь солдата по фамилии Пайдер?

Барблин сонно ворчит.

Он положил глаз на тебя.

Барблин. Вот еще!

Андри…Я думал, ты уже спишь. (Гасит свечу.)

Авансцена

Столяр подходит к барьеру для свидетелей.

Столяр. Признаю: пятьдесят фунтов за обучение я запросил потому, что не хотел брать его к себе в мастерскую, я же знаю, что выйдут одни только неприятности. Почему он не хотел стать продавцом? Я думал, это ему подойдет. Никто же не знал, что он не. Могу только сказать, что вообще-то я желал ему добра. Я не виноват, что потом так вышло.

Картина третья

Шум от фрезерного станка, столярная мастерская, Андри и Подмастерье, каждый с готовым стулом.

Андри. Я уже играл левым крайним, когда никто другой не хотел. Конечно, хочу, если ваша команда меня возьмет.

Подмастерье. У тебя есть бутсы?

Андри. Нет.

Подмастерье. А надо.

Андри. Сколько они стоят?

Подмастерье. У меня есть старая пара, я продам их тебе. Еще тебе нужны, конечно, черные трусы и желтая футболка, это ясно, и желтые носки, конечно.

Андри. Справа я сильнее, но если вам нужен левый крайний, то уж головой я забью. (Потирает руки.) Чудесно, Федри, если это удастся.

Подмастерье. Почему не удастся?

Андри. Чудесно.

Подмастерье. Я капитан, а ты мой друг.

Андри. Буду тренироваться.

Подмастерье. Только не потирай все время руки, а то вся трибуна будет смеяться.

Андри засовывает руки в карманы штанов.

У тебя есть сигареты? Дай-ка мне. На меня он не рявкнет! А то сам испугается своего же голоса. Ты когда-нибудь слышал, чтобы он на меня рявкал? (Закуривает.)

Андри. Это чудесно, Федри, что ты мой друг.

Подмастерье. Твой первый стул?

Андри. Как ты его находишь?

Подмастерье берет стул у Андри и пытается вырвать ножку.

Андри смеется.

Не вырвешь?

Подмастерье. Это он так делает.

Андри. Попробуй-ка!

Подмастерье пытается — безуспешно.

Идет!

Подмастерье. Тебе повезло.

Андри. Настоящий стул всегда на шипах. Почему повезло? Только на клее — расклеится.

Входит Столяр.

Столяр…Напишите этим господам: моя фамилия Прадер. Стул от Прадера не ломается, это знает любой ребенок, стул от Прадера — это стул от Прадера. И вообще: заплатить значит заплатить. Одним словом — я не торгуюсь. (Обоим.) У вас каникулы?

Подмастерья быстро испаряются.

Кто опять курил?

Андри молчит.

Я же слышу запах.

Андри молчит.

Если бы в тебе хотя бы удаль была…

Андри. Сегодня суббота.

Столяр. Причем тут это?

Андри. По поводу моего испытания. Вы сказали: в последнюю субботу этого месяца. Вот мой первый стул.

Столяр берет стул.

Не этот, мастер, другой!

Столяр. Столяром стать непросто, если у человека нет этого в крови. Откуда это может быть у тебя в крови? Я это и отцу твоему сразу сказал. Почему тебе не пойти в торговлю? Кто не вырос с древесиной, с нашей древесиной… Хвалите свои кедры ливанские, но здесь в работу идет андоррский дуб, парень.

Андри. Это бук.

Столяр. Ты что, учить меня вздумал?

Андри. Я думал, вы хотите проверить меня.

Столяр пытается вырвать ножку стула.

Андри. Мастер, это же не мой!

Столяр. Ну, вот… (Вырывает первую ножку.) Что я говорил? (Вырывает остальные три ножки.)…Как лягушечьи лапки, как лягушечьи лапки. И такую дрянь на продажу. Стул от Прадера, знаешь, что это значит?.. Вот. (Швыряет обломки ему под ноги.) Взгляни-ка!

Андри. Вы ошибаетесь.

Столяр. Вот… вот это стул! (Садится на другой стул.) Сто килограмм, не приведи Бог, сто килограмм во мне, но настоящий стул не скрипнет, когда на него садится настоящий мужчина, и не зашатается. Скрипит?

Андри. Нет.

Столяр. Шатается?

Андри. Нет.

Столяр. То-то!

Андри. Это мой.

Столяр. А кто же сделал ту дрянь?

Андри. Но ведь я же вам сразу сказал.

Столяр. Федри! Федри!

Фрезерный станок умолкает.

Одни неприятности с тобой, вот благодарность, когда берешь в мастерскую такого, как ты, я ведь так и знал.

Входит Подмастерье.

Федри, ты подмастерье или кто?

Подмастерье. Я…

Столяр. Сколько лет ты работаешь в фирме «Прадер и Сын»?

Подмастерье. Пять лет.

Столяр. Какой стул ты делал? Посмотри на них. Этот или этот? И отвечай.

Подмастерье разглядывает обломки.

Отвечай прямо и начистоту.

Подмастерье. Я…

Столяр. Ты скрепил шипами или нет?

Подмастерье. Настоящий стул всегда на шипах…

Столяр. Слышишь?

Подмастерье. Только на клее — расклеивается…

Столяр. Можешь убираться.

Подмастерье пугается.

В мастерскую, я имею в виду.

Подмастерье быстро уходит.

Пусть это будет тебе наукой. Но я же знаю, что тебе не место в мастерской. (Садится и набивает трубку.) Жалко материала.

Андри молчит.

Возьми это на растопку.

Андри. Нет.

Столяр раскуривает трубку.

Андри…Я не возьму своих слов назад. Вы сидите на моем стуле, говорю вам. Вы лжете, как вам удобно, и покуриваете трубку. Вы, да, вы! Я боюсь вас, да, я дрожу. Почему я бесправен перед вами? Я молодой, я думал: мне надо быть скромным. Никакого толка. Вам наплевать на доказательства. Вы сидите на моем стуле. И вас это не смущает? Я могу делать что угодно, вы все поворачиваете против меня, и издевательству нет конца. Я не могу больше молчать, это раздирает меня. Да слушаете ли вы вообще? Вы сосете трубку, а я говорю вам в глаза: вы лжете. Вы отлично знаете, какой вы подлец. Вы гнусный подлец. Вы сидите на стуле, который сделал я, и покуриваете трубку. Чем я вам досадил? Вы не хотите, чтобы я на что-то годился. Почему вы унижаете меня? Вы сидите на моем стуле. Все унижают меня и злорадствуют, и не могут уняться. Почему вы сильнее, чем правда? Вы же знаете правду. Вы сидите на нем…

Столяр наконец раскурил трубку.

У вас нет стыда…

Столяр. Хватит клянчить.

Андри. Вы похожи на жабу.

Столяр. Во-первых, здесь не Стена плача.

Подмастерье и еще двое выдают смешками свое присутствие.

Уж не выгнать ли мне всю вашу футбольную команду?

Подмастерье и двое других исчезают.

Во-первых, здесь не Стена плача, во-вторых, я не говорил, что я тебя из-за этого выгоняю. Я не говорил. У меня есть для тебя другая работа. Снимай фартук! Я покажу тебе, как оформлять заказы. Ты слушаешь, когда говорит твой мастер? За каждый заказ, который ты для нас выклянчишь, ты получишь полфунта. Или, скажем, целый фунт за три заказа. Целый фунт! Вот что в крови у таких, как ты, поверь мне, а каждый должен делать то, что у него в крови. Ты можешь заработать деньги, Андри, деньги, много денег…

Андри не шевелится.

Договорились? (Поднимается и хлопает Андри по плечу.) Я желаю тебе добра.

Столяр уходит, снова слышен шум фрезерного станка.

Андри. Но я же хотел стать столяром…

Авансцена

Подмастерье, теперь в куртке мотоциклиста, подходит к барьеру для свидетелей.

Подмастерье. Признаю: это был мой стул, а не его стул. Тогда. Я ведь хотел потом поговорить с ним, но получилось так, что потом с ним уже нельзя было поговорить. Да и не выносил я его потом, признаю. Он даже здороваться перестал. Я не говорю, что он получил по заслугам, но это и его вина, что так вышло. Когда мы его еще раз спросили насчет футбола, это было уже ниже его достоинства. Я не виноват, что они его взяли.

Картина четвертая

Комната в доме Учителя. Андри сидит, его осматривает Доктор, придерживая ему ложкой язык. Рядом — Мать.

Андри. Аааандорра.

Доктор. Погромче, дружок, гораздо громче!

Андри. Ааааааандорра.

Доктор. Найдется у вас ложечка подлиннее?

Мать выходит.

Сколько тебе лет?

Андри. Двадцать.

Доктор закуривает сигарку.

Я еще никогда не болел.

Доктор. Ты парень крепкий, я вижу, ладный парень, здоровый парень, это мне нравится, mens sana in corpora sano,[6] если ты знаешь, что это значит.

Андри. Нет.

Доктор. Какая у тебя профессия?

Андри. Я хотел стать столяром.

Доктор. Покажи глаза! (Вынимает лупу из жилетного кармана и осматривает глаза.) Другой!

Андри. Что это такое — вирус?

Доктор. Я знал твоего отца двадцать лет назад, я ведать не ведал, что у него такой сын. Вепрь! Так мы его называли. Вечно лбом в стену. Он стал тогда притчей во языцех, молодой учитель, который рвет учебники, ему нужны были другие учебники, а потом, не получив других, он учил андоррских детей отчеркивать красным карандашом те страницы, где андоррские учебники врут. И никто не мог опровергнуть его. Он был молодчина. Никто не знал, чего он, собственно говоря, добивался. Бедовый малый — дамы зарились на него.

Входит Мать с более длинной ложкой.

Ваш сын мне нравится. (Осмотр продолжается.) Столяр — прекрасная профессия, андоррская профессия, нигде на свете нет таких хороших столяров, как в Андорре, это общеизвестно.

Андри. Аааааааааандорра!

Доктор. Еще разок.

Андри. Аааааааааандорра!

Мать. Плохо, доктор?

Доктор. Какой доктор! Моя фамилия Феррер. (Проверяет пульс.) Профессор, если быть точным, но я не придаю значения званиям, дорогая. Андоррец трезв и прост, говорит молва, и в этом есть доля правды. Андоррец не идет на поклон. У меня могло бы быть званий сколько угодно. Андорра — республика, это я говорил во всем мире: берите с нее пример! У нас цена каждого человека определяется тем, что он собой представляет. Почему я, по-вашему, вернулся через двадцать лет?

Доктор умолкает, чтобы сосчитать пульс.

Мать. Плохо, профессор?

Доктор. Дорогая, если человек поездил по белу свету, как я, он знает, что это такое — родина! Здесь мое место. Звания званиями, а корни мои здесь.

Андри кашляет.

С каких пор он кашляет?

Андри. Ваша сигарка, профессор, ваша сигарка!

Доктор. Андорра — маленькая страна, но это свободная страна. Где еще есть что-либо подобное? Ни одно отечество в мире не носит названия красивее нашего, ни один народ на земле не свободен до такой степени… Открой рот, дружок, открой рот! (Еще раз осматривает горло, затем вынимает ложку.) Небольшое воспаление.

Андри. У меня?

Доктор. Головная боль?

Андри. Нет.

Доктор. Бессонница?

Андри. Иногда.

Доктор. Ага.

Андри. Но это от другого.

Доктор еще раз сует ему ложку в рот Аааааааандорра… Ааааааааааандорра.

Доктор. Вот это славно, дружок, так оно и должно звучать, чтобы все евреи зарылись в землю, услыхав название нашего отечества.

Андри вздрагивает.

Не проглоти ложку!

Мать. Андри…

Андри встал.

Доктор. Ничего страшного, небольшое воспаление, я нисколько не беспокоюсь, таблетку перед едой.

Андри. Как это… чтобы евреи… зарылись в землю?

Доктор. Куда это она у меня запропастилась? (Роется в чемоданчике.) Ты задаешь этот вопрос, мой юный друг, потому что ты еще не видел мира. Я знаю евреев. Куда ни придешь, там уже сидит такой умник, и тебе, простому андоррцу, делать здесь нечего. Самое скверное в евреях — их честолюбие. Во всех странах мира они сидят на всех кафедрах, я это видел, и нашему брату ничего, кроме родины, не остается. При этом я не против евреев, я не сторонник зверств. Я тоже спасал евреев, хотя их не перевариваю. А что в благодарность? Их не переделаешь. Они сидят на всех кафедрах мира. Их не переделаешь. (Протягивает таблетки.) Вот твои таблетки!

Андри не берет их и уходит.

С чего это он вдруг?

Мать. Андри! Андри!

Доктор. Просто повернулся и ушел…

Мать. Не надо бы вам это говорить, профессор, насчет евреев.

Доктор. Почему же?

Мать. Андри еврей.

Входит Учитель со школьными тетрадками под мышкой.

Учитель. Что случилось?

Мать. Ничего, не волнуйся, решительно ничего.

Доктор. Я же не знал этого.

Учитель. Чего?

Доктор. Каким образом ваш сын — еврей?

Учитель молчит.

Ну, знаете, просто повернулся и прочь, я осматривал его, болтал с ним, объяснял, что такое вирус…

Учитель. Мне надо работать.

Молчание.

Мать. Андри наш приемный сын.

Учитель. Всего доброго.

Доктор. Всего доброго. (Берет шляпу и чемоданчик.) Ухожу.

Доктор уходит.

Учитель. Что опять случилось?

Мать. Не волнуйся.

Учитель. Как этот тип оказался в моем доме?

Мать. Он наш новый окружной врач.

Доктор входит опять.

Доктор. Таблетки все-таки пусть принимает. Что же я такого сказал… только потому, что я сказал… в шутку, конечно, они не понимают шуток, кто-нибудь встречал еврея, который понимал бы шутки — нет… а я ведь только сказал: я знаю евреев. В Андорре, надеюсь, еще позволено говорить правду…

Учитель молчит.

Где же моя шляпа?

Учитель (подходит к Доктору, снимает у него с головы шляпу и бросает ее за дверь). Вон ваша шляпа!

Доктор уходит.

Мать. Я говорила тебе: не надо волноваться. Этого он никогда не простит. Ты ссоришься со всем миром, Андри это не облегчает жизнь.

Учитель. Пусть он придет сюда.

Мать. Андри! Андри!

Учитель. Этого типа нам еще не хватало. Такого — окружным врачом! Жизнь, как нарочно, старается принять самый гнусный оборот.

Входят Андри и Барблин.

Говорю тебе, Андри, раз и навсегда: не обращай внимания на их болтовню. Я не потерплю обиды, ты это знаешь, Андри.

Андри. Да, отец.

Учитель. Если этот господин, ставший теперь нашим окружным врачом, еще хоть раз пикнет, этот неудачник с дипломом, этот сын контрабандиста — я тоже занимался контрабандой, как всякий андоррец, но без ученых званий! — он, вот увидишь, сам слетит с лестницы, собственной персоной, не только его шляпа. (Матери.) Я их не боюсь! (К Андри.) И ты, понял, не бойся их. Если мы будем вместе, ты и я, как двое мужчин, Андри, как друзья, как отец и сын, — или, может быть, я не обходился с тобой, как с родным сыном? Может быть, я когда-нибудь обижал тебя? Тогда скажи мне это в глаза. Может быть, я относился к тебе иначе, Андри, чем к родной дочери? Скажи мне это в глаза. Я жду.

Андри. Что мне сказать, отец?

Учитель. Не выношу, когда ты стоишь, как церковный служка, который что-то украл или еще что-нибудь натворил, такой смирненький, потому что боится меня. Иногда у меня лопается терпение, я знаю, я бываю несправедлив. Я не считал, не записывал своих воспитательских промахов.

Мать накрывает на стол.

Мать бывала с тобой холодна?

Мать. Что ты несешь! Можно подумать, что ты говоришь на публику!

Учитель. Я говорю с Андри.

Мать. Вот именно.

Учитель. Как мужчина с мужчиной.

Мать. Можно ужинать.

Мать выходит.

Учитель. Вот, собственно, все, что я хотел тебе сказать.

Барблин завершает приготовления к ужину.

Если он за границей такая важная птица, почему же он не остался за границей, этот профессор, который ни в одном университете мира не допер до доктора. Этот патриот, который стал нашим окружным врачом, потому что он и двух слов не может связать без родины и Андорры. Кого же винить в том, что из его честолюбия ничего не вышло? Кого же, если не евреев?.. Не хочу больше слышать этого слова.

Мать приносит суп.

Учитель. И ты тоже, Андри, не употребляй этого слова. Понял? Я не потерплю. Они же не знают, что говорят, и я не хочу, чтобы ты в конце концов действительно поверил тому, что они говорят. Запомни, это вздор. Раз и навсегда. Раз и навсегда.

Мать. Ты кончил?

Учитель. Это действительно вздор.

Мать. Тогда нарежь нам хлеба.

Учитель нарезает хлеб.

Андри. Я хотел спросить о другом…

Мать разливает суп.

Но, может быть, вы уже знаете. Ничего не случилось, не надо всего пугаться. Не знаю, как сказать такую вещь… Мне будет двадцать один, а Барблин уже девятнадцать…

Учитель. И что же?

Андри. Мы хотим пожениться.

У Учителя хлеб выпадает из рук.

Да. Я пришел спросить… я хотел это сделать, когда выдержу испытание у столяра, но так не получается… Мы хотим сейчас обручиться, чтобы все это знали и не приставали к Барблин.

Учитель. Пожениться?!

Андри. Прошу у тебя, отец, руки твоей дочери.

Учитель поднимается, как осужденный.

Мать. Я видела, что дело к тому идет, Кан.

Учитель. Молчи!

Молчание.

Андри. Но это так, отец, мы любим друг друга. Говорить об этом трудно. С самого детства, когда мы еще жили в одной комнате, мы говорили о женитьбе. В школе нам было стыдно, потому что все над нами смеялись. Вам нельзя, говорили, потому что вы брат и сестра. Однажды мы хотели отравиться, потому что мы брат и сестра, отравиться красавкой, но стояла зима, красавки не было. И мы плакали, и мать это заметила… и ты пришла, мать, ты утешила нас, ты сказала, что мы вовсе не брат и сестра. И рассказала всю эту историю, как отец спас меня, переправив через границу, потому что я еврей. Я обрадовался и сообщил об этом в школе и всем-всем. С тех пор мы уже не спим в одной комнате. Мы ведь уже не дети.

Учитель молчит в оцепенении.

Пора, отец, нам пожениться.

Учитель. Андри, это нельзя.

Мать. Почему нельзя?

Учитель. Потому что нельзя!

Мать. Не кричи!

Учитель. Нет… Нет… Нет…

Барблин плачет навзрыд.

Мать. Не реви!

Барблин. Тогда я покончу с собой.

Мать. Не говори глупости!

Барблин. Или пойду к солдатам, да-да.

Мать. Тогда тебя Бог накажет!

Барблин. Пускай.

Андри. Барблин!

Барблин выбегает из комнаты.

Учитель. Она дуреха. Оставь ее! Найдешь других девушек сколько угодно.

Андри вырывается из его рук.

Андри. Она обезумела.

Учитель. Ты останешься здесь.

Андри остается.

Это первое «нет», Андри, которое я вынужден тебе сказать. (Закрывает лицо руками.) Нет!

Мать. Я не понимаю тебя, Кан, я не понимаю тебя. Ты ревнуешь? Барблин девятнадцать, и кто-то у нее все равно появится. Почему же не Андри, которого мы знаем? Такова жизнь. Почему ты смотришь отсутствующим взглядом и качаешь головой, ведь это большое счастье, почему не хочешь отдавать свою дочь? Молчишь, замкнулся, потому что завидуешь молодым, завидуешь жизни, которая продолжается теперь без тебя.

Учитель. Что ты знаешь!

Мать. Я ведь только спрашиваю.

Учитель. Барблин — ребенок…

Мать. Так все отцы говорят. Ребенок! — для тебя, Кан, но не для Андри.

Учитель молчит.

Андри. Потому что я еврей.

Учитель. Андри…

Андри. Так и скажите.

Учитель. Еврей! Еврей!

Андри. Ну, вот.

Учитель. Еврей! Каждое третье слово, дня не проходит, каждое второе слово, дня не проходит без «еврея», почти не проходит без «еврея», я слышу «еврей», когда кто-то храпит, «еврей», «еврей», нет анекдота без «еврея», нет сделки без «еврея», нет ругательства без «еврея», я слышу «еврей», когда никто не еврей, «еврей», «еврей» и еще раз «еврей», дети играют в «еврея», как только отвернусь, это кричат мне вдогонку, лошади ржут на улицах «евре-э-э-эй, евре-э-э-эй, еврей»…

Мать. Ты преувеличиваешь.

Учитель. Неужели не может быть других причин?

Мать. Тогда назови их.

Учитель молчит, затем берет шляпу.

Куда?

Учитель. Туда, где меня оставят в покое.

Уходит, хлопнув дверью.

Мать. Теперь опять будет пить до полуночи.

Андри медленно уходит в другую сторону.

Мать. Андри?.. Ну, вот, все разошлись.

Картина пятая

Андоррская площадь. Учитель сидит один перед кабачком, Трактирщик приносит заказанную водку, которую Учитель пока не пьет.

Трактирщик. Что новенького?

Учитель. Еще водки.

Трактирщик уходит.

Учитель. «Потому что я еврей». (Теперь выпивает водку одним духом.) Когда-нибудь я скажу правду… надо думать… но ложь — как пиявка, она высосала правду. Она растет. Мне от нее никогда не уйти. Она растет, наполняется кровью. Она глядит на меня, как сын, еврей во плоти, мой сын… «Что новенького?» Я лгал, и вы гладили его, пока он был маленький, а теперь он мужчина, теперь он хочет жениться на своей сестре… Вот новенькое! Я наперед знаю, что вы подумаете: даже тому, кто спасал евреев, жаль отдать за еврея собственное дитя! Я уже вижу ваши ухмылки.

Входит Некто и подсаживается к Учителю.

Некто. Что новенького?

Учитель молчит. Некто достает газету.

Учитель. Почему вы ухмыляетесь?

Некто. Они опять угрожают.

Учитель. Кто?

Некто. Те — оттуда.

Учитель поднимается, выходит Трактирщик.

Трактирщик. Куда?

Учитель. Туда, где меня оставят в покое.

Учитель уходит в кабачок.

Некто. Что с ним? Если он будет так продолжать, он плохо кончит, мне кажется… Мне пиво.

Трактирщик уходит.

С тех пор как этот мальчишка ушел отсюда, можно, по крайней мере, газету почитать — без оркестриона, на который он просаживал все свои чаевые.

Картина шестая

Перед комнатой Барблин. Андри спит у порога. Свет от свечи. На стене появляется большая тень — Солдат. Андри храпит. Солдат пугается, медлит. Бьют башенные часы. Солдат видит, что Андри не шевелится, и пробирается к двери, снова медлит, открывает дверь. Бьют другие башенные часы, теперь он переступает через спящего Андри и затем, раз уж он пробрался сюда, входит в темную комнату. Барблин хочет закричать, но Солдат закрывает ей рот. Андри просыпается.

Андри. Барблин?!.. (Тишина.) Опять все замерло, напились, наорались и улеглись. (Тишина.) Ты спишь, Барблин? Который может быть час? Я спал. Четыре часа? Ночь, как молоко, знаешь, как синеватое молоко. Скоро запоют птицы. Как молочный океан…

Шум.

Почему ты запираешь дверь? (Тишина.) Пусть он поднимется, твой старик, пусть застанет меня у порога своей дочери. Пожалуйста! Я не отступлюсь, Барблин, я буду сидеть у твоего порога каждую ночь, пусть хоть совсем сопьется из-за этого, каждую ночь. (Закуривает.) Сон как рукой сняло… (Сидит и курит.) Я больше не хожу крадучись, как бездомный пес. Я ненавижу. Я больше не плачу. Я смеюсь. Чем подлее поступают они со мной, тем теплее мне в ненависти. И тем увереннее я себя чувствую. Ненависть строит планы. У меня теперь каждый день радость, потому что у меня есть план и об этом никто не знает, и если я держусь робко, то только для вида. Придет день — я им покажу. С тех пор как я стал ненавидеть, мне порой хочется петь и свистеть, но я этого не делаю. Ненависть дает человеку терпение. И твердость. Я ненавижу их страну, которую мы покинем, их лица. Я люблю одного единственного человека, и этого достаточно. (Прислушивается.) Кошка тоже не спит. (Считает монеты.) Сегодня я заработал полтора фунта, Барблин, полтора фунта за один только день… Я теперь берегу денежки, я больше не подхожу к этому музыкальному ящику… (Смеется.) Если бы они знали, как они правы: я все время считаю свои денежки! (Прислушивается.) Еще один плетется домой.

Птичий щебет.

Вчера я видел этого Пайдера, знаешь, того, который положил глаз на тебя, того, который подставил мне ножку, он каждый раз ухмыляется, когда меня видит, но мне наплевать… (Прислушивается.) Он поднимается!

Шаги в доме.

Теперь у нас уже сорок один фунт, Барблин, но ты никому об этом не говори. Мы поженимся. Поверь мне, существует другой мир, где нас никто не знает и где мне никто не подставит ножку, и мы поедем туда, Барблин, а он пусть орет здесь сколько угодно. (Курит.) Хорошо, что ты заперлась.

Входит Учитель.

Учитель. Сын мой!

Андри. Я не твой сын.

Учитель. Я пришел, Андри, чтобы сказать тебе правду, пока опять не настанет утро…

Андри. Ты напился.

Учитель Из-за тебя, Андри, из-за тебя.

Андри смеется.

Сын мой!

Андри. Оставь это!

Учитель. Ты меня выслушаешь?

Андри. Держись за фонарный столб, а не за меня, я слышу, чем от тебя пахнет. (Андри вырывается.) И не говори все время «сын мой», когда ты пьян.

Учитель кивает головой.

Твоя дочь заперлась, успокойся.

Учитель. Андри…

Андри. Ты уже на ногах не стоишь.

Учитель. Мне тяжело…

Андри. Не надо.

Учитель. Очень тяжело…

Андри. Мать плачет и ждет тебя.

Учитель. Этого я не ожидал…

Андри. Чего ты не ожидал?

Учитель. Что ты не захочешь быть моим сыном.

Андри смеется.

Мне надо сесть.

Андри. Тогда я пошел.

Учитель. Значит, ты не хочешь выслушать меня?

Андри берет свечу.

Значит, нет.

Андри. Я обязан тебе жизнью, я знаю. Если ты придаешь этому значение, я могу повторять каждый день: я обязан тебе жизнью. Даже два раза в день: я обязан тебе жизнью. Один раз утром, один раз вечером: я обязан тебе жизнью, я обязан тебе жизнью.

Учитель. Я пил, Андри, всю ночь, чтобы сказать тебе правду… Я выпил слишком много…

Андри. Мне тоже так кажется.

Учитель. Ты обязан мне жизнью.

Андри. Обязан.

Учитель. Ты не понимаешь меня…

Андри молчит.

Не стой так! — когда я рассказываю тебе свою жизнь…

Поют петухи.

Значит, моя жизнь тебя не интересует?

Андри. Меня интересует моя собственная жизнь.

Поют петухи.

Вот уже петухи запели.

Учитель шатается.

Не делай вид, что ты еще способен думать.

Учитель. Ты презираешь меня…

Андри. Я разглядел тебя. Вот и все. Я чтил тебя. Не потому, что ты спас мне жизнь, а потому, что я считал: ты не такой, как все, ты думаешь не так, как они, у тебя есть мужество. Я полагался на тебя. А потом оказалось… и вот я разглядел тебя.

Учитель. Что оказалось?

Андри молчит.

Я думаю не так, как они, Андри, я изорвал их учебники, я хотел, чтобы у меня были другие…

Андри. Это известно.

Учитель. Знаешь, что я сделал…

Андри. Я пошел.

Учитель. Знаешь ли ты, что я сделал…

Андри. Ты изорвал учебники.

Учитель. Я солгал. (Пауза.) Ты не хочешь понять меня…

Поют петухи.

Андри. В семь мне нужно быть в лавке. Продавать стулья, продавать столы, потирать руки.

Учитель. Почему ты должен потирать руки?

Андри. «Можно ли найти стол лучше? Может быть, он шатается, может быть, он скрипит? Можно ли найти стул дешевле?»

Учитель в изумлении смотрит на него.

Учитель. Почему тебе нужно разбогатеть?

Андри. Потому что я еврей.

Учитель. Сын мой!..

Андри. Не трогай меня опять!

Учитель шатается.

Ты мне противен.

Учитель. Андри…

Андри. Ступай помочись.

Учитель. Ты что?

Андри. Не выплакивай, говорю, водку из глаз, если уж не можешь удержать ее в себе, ступай.

Учитель. Ты ненавидишь меня?

Андри молчит. Учитель уходит.

Андри. Барблин, он ушел. Я не хотел обижать его. Но он становится все несноснее. Ты слышала его? Он уже сам не знает, что говорит, и вид у него такой, словно он сейчас разревется… Ты спишь? (Прислушивается у двери.) Барблин! Барблин!

Дергает дверь, потом пытается взломать ее, делает новую попытку, но в этот миг дверь открывается изнутри: в проеме стоит Солдат, освещенный свечей, босиком, пояс штанов расстегнут, верхняя часть туловища голая.

Барблин!

Солдат. Исчезни.

Андри. Это неправда…

Солдат. Исчезни, слышишь, а то изувечу.

Авансцена

Солдат, теперь в штатском, подходит к барьеру для свидетелей.

Солдат. Признаю: я его терпеть не мог. Я же не знал, что он не, всегда считали, что он из них. Впрочем, я и сейчас думаю, что он был из них. Я его с самого начала терпеть не мог. Но я не убивал его. Я только нес службу. Приказ есть приказ. До чего это дойдет, если не будут исполняться приказы! Я был солдат.

Картина седьмая

Сакристия, Патер и Андри.

Патер. Андри, давай поговорим. Так хочет твоя приемная мать. Она очень тревожится о тебе. Сядь!

Андри молчит.

Не хочешь садиться?

Андри молчит.

Я понимаю, ты здесь впервые. Так сказать. Помню, однажды сюда залетел ваш футбольный мяч, и они послали тебя вытащить его из-за алтаря. (Смеется.)

Андри. О чем, ваше преподобие, нам говорить?

Патер. Сядь!

Андри молчит.

Ну, хорошо.

Андри. Это правда, ваше преподобие, что я не такой, как все?

Пауза.

Патер. Андри, я хочу тебе кое-что сказать.

Андри…Я развязен, я знаю.

Патер. Я понимаю твое трудное положение. Но знай, что мы любим тебя Андри, таким, как ты есть. Разве твой приемный отец не сделал для тебя все? Я слышал, он продал землю, чтобы ты стал столяром.

Андри. Но я не стану столяром.

Патер. Почему не станешь?

Андри. Такие, как я, считается, только и думают о деньгах, и поэтому мое место не в мастерской, говорит Столяр, а в торговле. Я стану продавцом, ваше преподобие.

Патер. Ну хорошо.

Андри. Но я хотел стать столяром.

Патер. Почему ты не садишься?

Андри. Мне кажется, вы ошибаетесь, ваше преподобие. Никто не любит меня. Трактирщик говорит, что я развязен, и Столяр, по-моему, того же мнения. А Доктор говорит, что я честолюбив и что у таких, как я, нет душевности.

Патер. Сядь!

Андри. Это правда, ваше преподобие, что у таких, как я, нет душевности?

Патер. Возможно, Андри, в тебе есть какая-то затравленность.

Андри. А Пайдер говорит, что я трус.

Патер. Почему трус?

Андри молчит.

Андри. Потому что я еврей.

Патер. Какое тебе дело до Пайдера?

Андри молчит.

Андри, я хочу тебе кое-что сказать.

Андри. Не надо думать всегда о себе, я знаю. Но я не могу иначе, ваше преподобие, что поделаешь. Иногда мне приходится думать, правда ли то, что говорят обо мне другие, что я не такой, как они, не веселый, не душевный, не простой. И ведь вы, ваше преподобие, тоже находите, что во мне есть какая-то затравленность. Мне понятно, что никто меня не любит. Я и сам себя не люблю, когда думаю о себе.

Патер поднимается.

Можно мне теперь уйти?

Патер. Теперь выслушай-ка меня!

Андри. Что требуется от меня, ваше преподобие?

Патер. Почему с таким недоверием?

Андри. Все кладут руки мне на плечи.

Патер. Знаешь, Андри, кто ты? (Смеется.) Ты этого не знаешь, поэтому я тебе скажу.

Андри пристально глядит на него.

Чудесный парень! По нраву. Чудесный парень! Я много лет за тобой следил.

Андри. Следили?

Патер. Конечно.

Андри. Почему вы следите за мной?

Патер. Ты мне нравишься, Андри, больше, чем все другие, да, именно потому, что ты не такой, как все. Почему ты качаешь головой? Ты умней, чем они. Да-да! Это мне правится в тебе, Андри, и я рад, что ты пришел и что я могу тебе наконец это сказать.

Андри. Это неправда.

Патер. Что неправда?

Андри. Я не иной. Я не хочу быть иным. И пусть он втрое сильней меня, этот Пайдер, я изобью его при всех на площади, в этом я поклялся себе…

Патер. Не возражаю.

Андри. В этом я поклялся себе.

Патер. Я тоже его недолюбливаю.

Андри. Я не хочу подлаживаться. Я буду защищаться. Я не трус… И не умней, чем другие, ваше преподобие, я не хочу, чтобы вы, ваше преподобие, так говорили.

Патер. Ты меня выслушаешь теперь?

Андри. Нет. (Высвобождается.) Мне не нравится, когда вы кладете мне руки на плечи…

Пауза.

Патер. С тобой действительно нелегко. (Пауза.) Одним словом, здесь была твоя приемная мать. Пробыла более четырех часов. Эта добрая женщина совершенно несчастна. Ты, говорит она, не приходишь есть и ожесточился. Ты не веришь, говорит она, что тебе желают добра.

Андри. Все желают мне добра!

Патер. Почему ты смеешься?

Андри. Если он желает мне добра, ваше преподобие, почему он готов отдать мне все, только не родную дочь?

Патер. Это его отцовское право.

Андри. Но почему? Почему? Потому что я еврей.

Патер. Не кричи!

Андри молчит.

Неужели ты ни о чем больше думать не можешь? Я сказал тебе, Андри, как христианин, что люблю тебя, но одна неприятная привычка, должен, к сожалению, сказать, у всех у вас есть. Что бы с вами ни случилось в этой жизни, вы все связываете с тем, что вы евреи. С вами действительно нелегко при такой вашей сверхчувствительности.

Андри молчит и отворачивается.

Ты же плачешь.

Андри не сдерживает рыдания.

Что стряслось? Ответь мне. Что случилось? Я спрашиваю тебя, что стряслось, Андри! Ты же весь дрожишь. Что с Барблин? Ты же не в себе. Как мне помочь тебе, если ты не говоришь? Возьми-ка себя в руки, Андри! Слышишь? Андри! Ты же мужчина. Ну же! Просто не знаю…

Андри. Моя Барблин. (Опускает руки, которыми он закрывал лицо, и глядит в одну точку.) Она не может любить меня, никто этого не может, я сам не могу любить себя…

Входит служка с облачением.

Можно мне теперь уйти?

Служка расстегивает одежду Патера.

Патер. Можешь остаться.

Служка облачает Патера для литургии.

Ты сам это сказал. Как могут другие любить нас, если мы сами себя не любим? Наш Господь говорит: возлюби ближнего своего, как самого себя. Он говорит: как самого себя. Мы должны принимать себя такими, как есть, а ты, Андри, как раз этого и не делаешь. Почему ты хочешь быть, как другие? Ты умней, чем они, поверь мне, ты живее. Почему ты не хочешь признать этого! В тебе есть искра Божья. По-чему ты играешь в футбол, как эти болваны, и орешь на лужайке только ради того, чтобы быть андоррцем? Они все тебя не любят, я знаю. И знаю, почему. В тебе есть искра Божья. Ты умеешь думать. Почему не должно быть на свете и таких существ, у которых рассудка больше, чем чувства? Говорю тебе, именно поэтому я восхищаюсь вами. Почему ты так смотришь на меня? В вас есть искра Божья. Вспомни Эйнштейна! И как там их всех еще. Спинозу!

Андри. Можно мне теперь уйти?

Патер. Никакой человек, Андри, не может вылезти из своей кожи, ни еврей, ни христианин, никто. Богу угодно, чтобы мы были такими, какими он создал нас. Ты понимаешь меня? И если они говорят «евреи — трусы», то знай: ты не трус, Андри, если ты приемлешь себя евреем. Напротив. Ты просто не такой, как мы. Ты слышишь меня? Говорю тебе: ты не трус. Только если ты хочешь быть таким, как все андоррцы, только тогда ты трус.

Вступает орган.

Андри. Можно мне теперь уйти?

Патер. Подумай, Андри, о том, что ты сам сказал: как могут другие принять тебя, если ты сам себя не приемлешь?

Андри. Можно мне теперь уйти…

Патер. Андри, ты понял меня?

Авансцена

Патер на коленях.

Патер. Не сотвори себе образа Бога, Господа твоего, и образа людей, творений его. Я тоже провинился тогда. Я хотел встретить его любовью, когда говорил с ним. Я тоже сотворил себе его образ, я тоже сковал его, я тоже привел его к столбу.

Картина восьмая

Андоррская площадь. Сидит только Доктор, остальные стоят: Трактирщик, Столяр, Солдат, Подмастерье, Некто, который читает газету.

Доктор. Говорю: успокойтесь!

Солдат. Почему это на Андорру не могут напасть?

Доктор закуривает сигарку.

Трактирщик. Может быть, я должен сказать, что в Андорре не найдется приличной комнаты. Я трактирщик. Нельзя давать иностранке от ворот поворот…

Некто смеется, читая газету.

Трактирщик. Что мне еще остается? Приходит этакая сеньора и спрашивает, не найдется ли приличной комнаты…

Солдат. Сеньора — слышите!

Столяр. Оттуда, что ли?

Солдат. Наш брат, если начнется, будет сражаться до последнего бойца, а этот привечает ее! (Плюет на мостовую.) Тьфу ты! — одно слово.

Доктор. Только не волноваться. (Курит.) Я поездил по свету. Можете мне поверить. Я андоррец, это известно, душой и телом. А то бы я, люди добрые, не вернулся на родину, а то бы ваш профессор не отказался от всех кафедр на свете…

Некто смеется, читая газету.

Трактирщик. Что там смешного?

Некто. Кто будет сражаться до последнего бойца?

Солдат. Я.

Некто. В Библии сказано: последние станут первыми, или наоборот, не помню, первые станут последними.

Солдат. Что он хочет этим сказать?

Некто. Я просто спрашиваю.

Солдат. До последнего бойца, это приказ. Лучше смерть, чем неволя, эта надпись есть в любой казарме. Это приказ. Пусть только сунутся, им покажется небо с овчинку.

Короткое молчание.

Столяр. Почему на Андорру не могут напасть?

Доктор. Положение напряженное, я знаю.

Столяр. Напряженное как никогда.

Доктор. Оно уже много лет такое.

Столяр. Зачем они подвели войска к границе?

Доктор. Что я хотел сказать? Я поездил-таки по свету. Тут уж можете мне поверить: во всем мире нет народа, который бы во всем мире так любили, как нас. Это факт.

Столяр. Пожалуй.

Доктор. Давайте примем этот факт во внимание, давайте спросим себя: что может случиться с такой страной, как Андорра? Давайте будем объективны.

Трактирщик. Так и есть, так и есть.

Солдат. Что так и есть?

Трактирщик. Нет народа, который бы так любили, как нас.

Столяр. Пожалуй.

Доктор. Любили — не то слово. Я встречал людей, которые понятия не имеют, где находится Андорра, но любой знает, что Андорра — это оплот, оплот мира, свободы и прав человека.

Трактирщик. Совершенно верно.

Доктор. Андорра — это понятие, это прямо-таки символ, если вы понимаете, что это значит. (Курит.) Говорю: они не осмелятся.

Солдат. Почему, почему?

Трактирщик. Потому, что мы — это символ. Солдат. Но военное превосходство у них.

Трактирщик. Потому что нас так любят.

Идиот приносит дамский чемодан и ставит его на землю.

Солдат. Ну, вот — пожалуйста!

Идиот уходит.

Столяр. Что ей здесь нужно? Подмастерье. Шпикуха!

Солдат. Кто ж еще?

Подмастерье. Шпикуха!

Солдат. И он привечает ее!

Некто смеется.

Солдат. Оставьте свои дурацкие ухмылки.

Некто. Шпикуха — это неплохо.

Солдат. А кто ж она еще?

Некто. Надо говорить не «шпикуха», а «шпик», даже если положение напряженное и речь идет об особе женского пола.

Столяр. Не понимаю, что ей здесь нужно.

Идиот приносит второй дамский чемодан.

Солдат. Пожалуйста! Пожалуйста! Подмастерье. Двиньте их каблуками!

Трактирщик. Еще чего!

Идиот уходит.

Трактирщик. Вместо того чтобы отнести вещи наверх, этот идиот убегает, а на меня все косятся…

Некто смеется.

Я не предатель. Не правда ли, профессор, не правда ли? Это неправда. Я трактирщик. Я первый, кто бросит камень. Да-да! Еще есть закон гостеприимства в Андорре, старинный, священный закон. Не правда ли, профессор, не правда ли? Трактирщик не может сказать «нет», даже при самом напряженном положении, а уж даме подавно.

Некто смеется.

Подмастерье. Тем более с тугой мошной!

Некто смеется.

Трактирщик. Сейчас не до смеха, сударь.

Некто. Шпикуха.

Трактирщик. Не трогайте ее вещи!

Некто. Шпикуха — это совсем неплохо.

Идиот приносит длинное манто и кидает его на чемоданы.

Солдат. Вот видите.

Идиот уходит.

Столяр. Почему вы считаете, что на Андорру не могут напасть?

Доктор. Меня ж не слушают. (Курит.) Говорю, они не осмелятся. И сколько бы у них не было танков и парашютов, они просто не могут позволить это себе. Или, как сказал однажды Перин, наш великий поэт: наше оружие — наша невинность. Или наоборот: наша невинность — наше оружие. Где еще в мире есть республика, которая может это сказать? Я спрашиваю: где? Такой народ, как мы, который вправе воззвать к совести мира, как ни один другой, народ без вины…

В глубине сцены появляется Андри.

Солдат. Опять этот куда-то крадется!

Андри скрывается, потому что все глядят на него.

Доктор. Андоррцы, я хочу сказать вам одну вещь. Еще ни на один народ в мире не нападали, если нельзя было обвинить его в каком-нибудь преступлении. В чем они могут нас обвинить? Единственное, что может грозить Андорре — это несправедливость, грубая, откровенная несправедливость. А на это они пойти не осмелятся. Не осмеливались вчера, не осмелятся и завтра. Потому что весь мир поднимется защищать нас. В ударном порядке. Потому что вся совесть мира на нашей стороне.

Некто (по-прежнему читая газету). В ударном порядке.

Трактирщик. Заткнитесь наконец.

Некто смеется, прячет газету.

Доктор. Кто вы такой, собственно?

Некто. Весельчак.

Доктор. Ваш юмор здесь неуместен.

Подмастерье пинает ногой чемоданы.

Трактирщик. Перестань!

Доктор. Это зачем?

Трактирщик. Ради Бога!

Некто смеется.

Доктор. Глупость. Этого они ведь только и ждут. Придирки к приезжим в Андорре. Чтобы у них был предлог выступить против нас! Такая глупость! Я же вам говорю: успокойтесь! Мы не дадим им повода!.. Шпиком больше, шпиком меньше.

Трактирщик ставит чемоданы как следует.

Солдат. Тьфу-ты, одно слово!

Трактирщик вытирает чемоданы.

Доктор. Счастье, что никто этого не видел…

Входит Сеньора. Тишина. Сеньора садится за свободный столик. Андоррцы разглядывают ее, пока она медленно снимает перчатки.

Доктор. Хочу расплатиться.

Столяр. Я тоже.

Доктор встает и уходит, приподняв шляпу перед Сеньорой.

Столяр делает знак Подмастерью, чтобы тот следовал за ним.

Сеньора. Здесь что-то произошло?

Некто смеется.

Сеньора. Найдется что-нибудь выпить?

Трактирщик. С удовольствием, сеньора…

Сеньора. Что пьют в этой стране?

Трактирщик. С удовольствием, сеньора…

Сеньора. Лучше всего стакан свежей воды.

Трактирщик. Сеньора, у нас есть все.

Некто смеется.

Трактирщик. У этого господина веселый нрав.

Некто уходит.

Сеньора. Комната, господин хозяин, славная, очень славная.

Трактирщик отвешивает поклон и уходит.

Солдат. А мне рюмку водки!

Солдат остается и садится так, чтобы можно было пялить глаза на Сеньору. На авансцене, справа, появляется Андри и бросает монету в оркестрион.

Трактирщик. Вечно этот ящик!

Андри. Я плачу.

Трактирщик. Ничего другого у тебя в голове нет?

Андри. Нет.

Звучит все та же пластинка. Тем временем Сеньора пишет какую-то записку, Солдат пялит глаза, Сеньора складывает записку и говорит Солдату, не глядя на него.

Сеньора. Разве в Андорре нет женщин?

Возвращается Идиот.

Ты знаешь учителя по фамилии Кан?

Идиот скалит зубы и кивает головой.

Отнеси ему эту записку.

Появляются три других солдата и Подмастерье.

Солдат. Вы слышали? Она спрашивает, есть ли в Андорре бабы.

Подмастерье. А ты что сказал?

Солдат…Нет, зато есть мужчины!

Подмастерье. Так и сказал?

Они ухмыляются.

Вот он уже опять здесь. Желтый, как сыр! Хочет меня поколотить…

Входит Андри, музыка кончилась.

Солдат. Как поживает твоя невеста?

Андри хватает Солдата за воротник.

Что это значит? (Освобождается.) Какой-нибудь старик-раввин рассказал ему сказку про Давида и Голиафа, теперь ему хочется сыграть нам Давида.

Они ухмыляются.

Пошли.

Андри. Федри… Подмастерье. Ишь как заикается!

Андри. Почему ты предал меня?

Солдат. Пошли.

Андри сшибает с Солдата фуражку.

Ты смотри у меня! (Поднимает фуражку и стряхивает с нее пыль.) Если ты думаешь, что я хочу угодить из-за тебя под арест…

Подмастерье. Что это он привязался?

Андри. Теперь изувечь меня.

Солдат. Пошли. (Надевает фуражку.)

Андри снова сшибает ее, остальные смеются, Солдат внезапно наносит ему боковой удар, Андри падает.

Где твоя праща, Давид?

Андри поднимается.

Наш Давид, наш Давид разошелся!

Андри тоже внезапно наносит Солдату боковой удар,

Солдат падает.

Еврей проклятый!..

Сеньора. Нет! Нет! Все на одного! Нет!

Другие солдаты схватили Андри, что освобождает Солдата. Солдат бьет Андри, которого держат остальные. Андри молча защищается. Внезапно ему удается вырваться. Подмастерье ударяет его ногой сзади. Когда Андри оборачивается, Солдат схватывает его тоже сзади. Андри падает. Четыре солдата и Подмастерье бьют его ногами со всех сторон, пока не замечают Сеньору, подошедшую к ним.

Солдат…Еще чего, выставлять себя посмешищем перед иностранкой…

Солдаты и остальные исчезают.

Сеньора. Ты кто?

Андри. Я не трус.

Сеньора. Как тебя зовут?

Андри. Они всегда говорят, что я трус.

Сеньора. Не трогай, не трогай рукой рану.

Входит Трактирщик с графинами и стаканами на подносе.

Трактирщик. Что случилось?

Сеньора. Вызовите врача.

Трактирщик. И это перед моим отелем!..

Сеньора. Дайте сюда! (Берет графин, достает платок и становится на колени перед Андри, который пытается подняться.)

Трактирщик. Невозможно, сеньора!

Сеньора. Не стойте, прошу вас, вызовите врача.

Трактирщик. Сеньора, у нас в стране это из ряда вон…

Сеньора. Я только обмою тебя.

Трактирщик. Ты сам виноват. Зачем ты всегда приходишь, когда здесь солдаты?

Сеньора. Посмотри на меня!

Трактирщик. Я тебя предупреждал.

Сеньора. К счастью, глаз не задет.

Трактирщик. Он сам виноват, вечно заводит этот ящик. Я же предупреждал его, он просто действует людям на нервы…

Сеньора. Вы не собираетесь вызвать врача?

Трактирщик уходит.

Андри. Теперь все против меня.

Сеньора. Больно?

Андри. Не хочу врача.

Сеньора. Может перейти на кость.

Андри. Я знаю этого врача. (Поднимается.) Я уже могу ходить, это только на лбу.

Сеньора поднимается.

Ваше платье, сеньора!.. Я испачкал вас кровью.

Сеньора. Отведи меня к своему отцу.

Сеньора берет Андри под руку, они медленно уходят, тем временем появляются Трактирщик и Доктор.

Доктор. Ручку в ручку?

Трактирщик. Они пинали его сапогами, я видел собственными глазами, я был в доме.

Доктор закуривает сигарету.

Трактирщик. Вечно заводит этот ящик, я ему говорил, он просто действует людям на нервы.

Доктор. Кровь!

Трактирщик. Я знал, что так будет.

Доктор курит.

Вы молчите.

Доктор. Неприятная история.

Трактирщик. Начал-то он.

Доктор. Я против этого народа ничего не имею, но мне не по себе, когда я вижу кого-нибудь из них. Как ни поведешь себя, все неверно. Что я такого сказал? Они не могут уняться, они вечно требуют, чтобы наш брат проявил свое отношение к ним. Как будто нам больше нечего делать. Никому не хочется жить с нечистой совестью, но они всячески добиваются этого. Они хотят, чтобы их обижали. Они только этого и ждут. (Поворачивается, чтобы уйти.) Смойте эти капли крови. И поменьше болтайте. Не надо всем рассказывать, что вы видели собственными глазами.

Авансцена

Учитель и Сеньора перед белым домом — как в начале.

Сеньора. Ты сказал, что наш сын — еврей.

Учитель молчит.

Почему ты распустил эту ложь?

Учитель молчит.

Однажды к нам заехал один андоррский торговец, который вообще много говорил. Расхваливая Андорру, он везде рассказывал трогательную историю об одном андоррском учителе, который тогда, во время большого кровопролития, спас еврейского ребенка и заботился о нем, как о родном сыне. Я сразу же послала тебе письмо: не ты ли этот учитель? Я требовала ответа. Я спрашивала: ты знаешь, что ты натворил? Я ждала ответа. Ответа не было. Может быть, ты не получил моего письма. Я не могла поверить в то, чего опасалась. Я написала второй раз. Я ждала ответа. Так шло время. Почему ты распустил эту ложь?

Учитель. Почему, почему, почему?

Сеньора. Ты ненавидел меня за то, что я струсила, когда родился ребенок. Потому что я боялась своей родни. Когда ты подъехал к границе, ты сказал, что это еврейский ребенок, которого ты спас от нас. Почему? Потому что ты тоже струсил, когда возвращался домой. Потому что ты тоже боялся своей родни. (Пауза.) Разве не так было? (Пауза.) Может быть, ты хотел показать, что вы совсем не такие, как мы. Потому что ты ненавидел меня. Люди здесь не другие, ты видишь, не такие уж другие.

Учитель молчит.

Он сказал, что хочет домой, и привел меня сюда. Увидев твой дом, он повернулся и ушел прочь, не знаю — куда.

Учитель. Я скажу, что это мой сын, наш сын, плоть от их плоти, кровь от их крови…

Сеньора. Почему же не идешь?

Учитель. А если они не хотят правды? (Пауза.)

Картина девятая

Комната в доме Учителя, Сеньора сидит, Андри стоит.

Сеньора. Раз не хотят, Андри, чтобы я сказала тебе, почему я приехала, я сейчас надену перчатки и уйду.

Андри. Сеньора, я не понимаю ни слова.

Сеньора. Скоро все поймешь… (Надевает перчатку.) Ты знаешь, что ты красив?

Шум на улице.

Они оскорбляли тебя, они издевались над тобой, Андри, но это кончится. Правда посрамит их, а ты, Андри, единственный здесь, кому нечего бояться правды.

Андри. Какая правда?

Сеньора. Я рада, что повидала тебя.

Андри. Вы покидаете нас, сеньора?

Сеньора. Меня просят об этом.

Андри. Если вы говорите, что любая страна не хуже и не лучше Андорры, почему вам здесь не остаться?

Сеньора. Ты хочешь этого?

Шум с улицы.

Я вынуждена. Я оттуда, ты слышишь, как я их раздражаю. Черная! Так они здесь называют нас, я знаю… (Надевает другую перчатку.) Многое еще мне хочется сказать тебе, Андри, о многом спросить тебя, поговорить с тобой подольше. Но мы еще увидимся, я надеюсь… (Она готова.) Мы увидимся. (Еще раз оглядывается кругом.) Здесь, значит, ты вырос.

Андри. Да.

Сеньора. Сейчас мне следовало бы уйти. (Продолжает сидеть.) Когда я была в твоем возрасте… время летит, Андри, тебе сейчас двадцать, и ты не можешь представить себе: люди встречаются, любят, расходятся, жизнь впереди, а посмотришь в зеркало — она внезапно оказывается позади, себе кажешься почти той же, но вдруг оказывается, что это уже другие, кому сейчас двадцать… Когда я была в твоем возрасте… мой отец, офицер, погиб на войне, я помню, как он думал, и я не хотела думать, как он. Мы хотели другого мира. Мы были молоды, как ты, и учили нас ужасным вещам, и мы это знали. И мы презирали тот мир, который был, мы видели его насквозь, мы хотели попробовать жить в другом мире. И попробовали. Мы хотели не бояться людей. Ни в коем случае. Мы хотели не лгать. Когда мы увидели, что мы только умалчиваем о своем страхе, мы стали ненавидеть друг друга. Наш другой мир длился недолго. Мы вернулись через границу назад, туда, откуда вышли, когда были молоды, как ты. (Поднимается.) Ты понимаешь, что я говорю?

Андри. Нет.

Сеньора подходит к Андри и целует его.

Почему вы меня целуете?

Сеньора. Мне надо уходить. Мы увидимся?

Андри. Мне хотелось бы.

Сеньора. Я всегда желала вообще не знать ни отца, ни матери. Ни один человек не понимает своих родителей, видя мир, который они оставляют ему.

Входят Учитель и Мать.

Я ухожу, да, я уже уходила. (Молчание.) Итак, прощайте. (Молчание.) Я ухожу, да, теперь ухожу…

Сеньора уходит.

Учитель. Проводи ее! Но не через площадь, а в обход.

Андри. Почему в обход?

Учитель. Ступай!

Андри уходит.

Патер скажет ему. Не спрашивай меня сейчас! Ты не понимаешь меня, поэтому я тебе и не говорил. (Садится.) Теперь ты знаешь?

Мать. Что скажет Андри по этому поводу?

Учитель. Мне он не поверит.

Шум с улицы.

Надо надеяться, этот сброд оставит их в покое.

Мать. Я понимаю больше, чем ты думаешь, Кан. Ты любил ее, а женился на мне, потому что я андоррка. Ты предал нас всех. Но прежде всего Андри. Не проклинай андоррцев, ты сам андоррец.

Входит Патер.

Трудная у вас в этом доме задача, ваше преподобие. Вы, ваше преподобие, объяснили нашему Андри, что такое еврей и что ему надо принять это. И он это принял. А теперь, ваше преподобие, вы должны сказать ему, что такое андоррец и что ему надо принять это.

Учитель. Теперь оставь нас наедине!

Мать. Да поможет вам Бог, отец Бенедикт.

Мать выходит.

Патер. Я пытался, но безуспешно, с ними нельзя говорить, любое разумное слово выводит их из себя. Разойдитесь наконец по домам, сказал я им, и займитесь собственными делами. При этом никто из них не знает, чего они, собственно, хотят.

Андри возвращается.

Учитель. Почему так скоро?

Андри. Она хочет идти одна, говорит. (Показывает руку.) Это она подарила мне.

Учитель…Свое кольцо?

Андри. Да.

Учитель молчит, затем поднимается.

Кто эта сеньора?

Учитель. Тогда я провожу ее.

Учитель уходит.

Патер. Почему ты смеешься?

Андри. Он ревнует.

Патер. Сядь.

Андри. Что со всеми вами стряслось?

Патер. Смеяться, собственно, нечего, Андри.

Андри. Но смешно. (Рассматривает кольцо.) Это топаз или что это может быть?

Патер. Нам надо поговорить.

Андри. Опять уже? (Смеется.) Все ведут себя сегодня, как марионетки, если перепутать веревочки, и вы, ваше преподобие, тоже. (Закуривает.) Она была когда-то его возлюбленной? Есть такое ощущение. У вас — нет? (Курит.) Она — фантастическая женщина.

Патер. Я должен кое-что тебе сказать.

Андри. А стоять при этом нельзя? (Садится.) В два я должен быть в лавке. Разве она не фантастическая женщина?

Патер. Меня радует, что она тебе нравится.

Андри. Все держатся так натянуто. (Курит.) Вы хотите сказать, что не следует подходить к солдату и сшибать с него фуражку, если знаешь, что ты еврей, что этого вообще не следует делать, а я все же рад, что я это сделал, я кое-чему научился, хотя никакой пользы мне от этого нет. Теперь вообще, после нашего разговора, и дня не проходит, чтобы я не научился чему-то, от чего никакой пользы мне нет, так же, как и от ваших добрых слов, ваше преподобие, я верю, что вы желаете мне добра, вы христианин по профессии, но я еврей по происхождению, и поэтому я теперь эмигрирую.

Патер. Андри…

Андри. Если мне это удастся. (Гасит сигарету.)

Патер. Посиди!

Андри. Это кольцо мне поможет. Единственное, что вы можете теперь для меня сделать, ваше преподобие, — это молчать, никому об этом не говорить. (Поднимается.) Мне надо идти. (Смеется.) Во мне есть какая-то затравленность, я знаю, вы совершенно правы, ваше преподобие…

Патер. Ты будешь говорить или я буду говорить?

Андри. Простите. (Садится.) Я слушаю.

Патер. Андри…

Андри. Так торжественно!

Патер. Я пришел, чтобы выручить тебя.

Андри. Я слушаю.

Патер. Я тоже, Андри, ничего об этом не знал, когда мы в последний раз говорили с тобой. Он взял к себе еврейского ребенка — так издавна считалось, христианский поступок, как я мог не верить этому! Но вот, Андри, явилась твоя мать…

Андри. Кто явился?

Патер. Сеньора.

Андри вскакивает.

Андри, ты не еврей. (Молчание.) Ты не веришь тому, что я говорю тебе?

Андри. Нет.

Патер. Значит, по-твоему, я лгу?

Андри. Ваше преподобие, это чувствуешь.

Патер. Что чувствуешь?

Андри. Еврей ты или нет.

Патер поднимается и приближается к Андри.

Не прикасайтесь ко мне! Ваши руки! Я не хочу этого больше.

Патер. Ты не слышишь, что я говорю тебе?

Андри молчит.

Ты его сын.

Андри смеется.

Андри, это правда.

Aндри. Сколько у вас правд? (Достает сигарету, но потом забывает о ней.) Со мной это у вас не получится…

Патер. Почему ты нам не веришь?

Андри. Изверился.

Патер. Говорю тебе, клянусь спасением своей души, Андри, ты его сын, ни о каких евреях не может быть и речи.

Андри. Немало, однако, было речи об этом…

Сильный шум с улицы.

Патер. Что там стряслось?

Тишина.

Андри. С тех пор, как я помню себя, мне твердили, что я другой, и я проверял, так ли оно и есть, как они говорят. И так оно и есть, ваше преподобие. Я другой. Мне говорили, что двигаются такие, как я, так, мол и так, и я чуть ли ни каждый вечер подходил к зеркалу. Они правы: я двигаюсь именно так. Я не могу по-другому. Я проверял также, правда ли, что я всегда думаю о деньгах, когда андоррцы наблюдают за мной и думают, что сейчас я думаю о деньгах, и они бывали каждый раз правы: я думаю о деньгах. Так оно и есть. И нет во мне душевности, я старался, но напрасно: не душевность во мне, а страх. И еще говорили мне, что такие, как я, трусы. И это я тоже проверял. Трусят многие, но я знаю, когда трушу я. Я не хотел признавать того, что они мне говорили, но так оно и есть. Они пинали меня сапогами, и все обстоит так, как они говорили: я чувствую не так, как они. И у меня нет родины. Вы, ваше преподобие, говорили, что это надо принять, и я это принял. Теперь вам, ваше преподобие, надо принять вашего еврея.

Патер. Андри…

Андри. Теперь, ваше преподобие, буду говорить я.

Патер…Ты хочешь быть евреем?

Андри. Я и есть еврей. Я долго не знал, что это значит. Теперь знаю.

Патер беспомощно садится.

Я хочу, чтобы у меня не было ни отца, ни матери, чтобы ни мне не надо было горевать и отчаиваться из-за их смерти, ни им — из-за моей. И ни сестры, ни невесты: скоро все будет порвано, и никакие клятвы, никакая наша верность тут не помогут. Я хочу, чтобы это случилось скорее. Я старый. Мои надежды отпадали одна за другой, как выпадают зубы. Я ликовал, солнце светилось в деревьях зеленым светом, я бросал свое имя в воздух, как шапку, которая не принадлежит никому, кроме меня, а вниз падал камень, который меня убивает. Я был не прав, по-другому, чем они думали, все время. Я хотел быть правым и торжествовать. А правыми были мои враги, хотя у них и не было права на это, ведь за пределами своего понимания нельзя считать себя правым. Мне теперь уже не нужны враги, достаточно правды. Я пугаюсь, когда еще на что-то надеюсь. Надежда никогда не шла мне на пользу. Я пугаюсь, когда смеюсь, и не могу плакать. Моя печаль поднимает меня над всеми вами, и поэтому я упаду. Мои глаза стали большими от грусти, моя кровь знает все, и я хочу умереть. Но меня страшит умирание. Милости нет…

Патер. Грех так говорить.

Андри. Посмотрите на этого старика-учителя, как он опустился, а был когда-то, говорит он, молодым человеком с очень сильной волей. Посмотрите на Барблин. И на всех-всех, не только на меня. Посмотрите на солдат. Сплошь обреченные. Посмотрите на себя. Вы уже сейчас знаете, ваше преподобие, что вы сделаете, когда меня уведут у вас на глазах — а у вас добрые глаза, — и поэтому они, ваши добрые глаза, так глядят на меня. Вы будете молиться. За меня и за себя. Ваша молитва не поможет даже вам. Все равно вы будете предателем. Милость — это вечная сказка, солнце будет светиться в деревьях зеленым светом и тогда, когда они меня уведут.

Входит Учитель, одежда на нем растерзана.

Патер. Что случилось?

Учитель падает без сил на стул.

Говорите же!

Учитель. Она умерла.

Андри. Сеньора?

Патер. Что случилось?

Учитель. Камень.

Патер. Кто бросил?

Учитель. Андри, говорят они, Трактирщик будто бы видел собственными глазами.

Андри убегает. Учитель задерживает его силой.

Он был здесь, вы свидетель.

Авансцена

Некто подходит к барьеру для свидетелей.

Некто. Признаю: совершенно не ясно, кто бросил тогда в эту иностранку камень. Меня лично в то время на площади не было. Я никого не хочу обвинять, я миру не судья. Что касается того паренька, то, конечно, я помню его. Он часто подходил к оркестриону, чтобы промотать свои чаевые, и когда они схватили его, мне было его жаль. Что сделали с ним солдаты, когда они схватили его, я не знаю, мы слышали только его крик… Когда-то пора и забыть, по-моему.

Картина десятая

Андоррская площадь. Андри сидит один.

Андри. Я отовсюду виден, я знаю. Пусть видят меня… (Достает сигарету.) Я не бросал камень! (Курит.) Пусть придут те, кто видел это собственными глазами, пусть выйдут из своих домов, если хватит смелости, и укажут на меня пальцем.

Голос шепчет что-то.

Не могу разобрать ни слова, когда ты шепчешь. (Курит.) Я сижу среди площади, да, уже целый час. Кругом ни души. Словно вымерло все. Все в подвалах. Удивительная картина. Только воробьи на проводах.

Голос шепчет что-то.

Я не бросал камень. (Курит.) С самого рассвета. С самого рассвета бродил я по вашим улицам. В полном одиночестве. Все ставни спущены, все двери заперты. Остались только собаки и кошки в вашей белоснежной Андорре…

Слышен мощный гул движущегося громкоговорителя, слов нельзя разобрать.

Не смей носить оружие. Ты слышал? Кончено.

Появляется Учитель с винтовкой на ремне.

Учитель. Андри…

Андри курит.

Мы ищем тебя всю ночь.

Андри. Где Барблин?

Учитель. Я ходил в лес.

Андри. Что мне делать в лесу?

Учитель. Андри… черные здесь. (Прислушивается.)

Тихо.

Андри. Что ты там слышишь?

Учитель снимает винтовку с предохранителя.

Воробьи, ничего, кроме воробьев.

Птичий щебет.

Учитель. Здесь тебе нельзя оставаться.

Андри. Где мне можно остаться?

Учитель. Это глупость, то, что ты делаешь, это безумие… (Берет Андри под руку.) Пошли!

Андри. Я не бросал камень!

Легкий шум.

Учитель. Что это было?

Андри. Ставни. (Затаптывает свою сигарету.) Люди за ставнями. (Достает следующую сигарету.) У тебя есть огонь?

Барабанный бой вдалеке.

Учитель. Ты слышал выстрелы?

Андри. Тишина кругом небывалая.

Учитель. Не могу представить себе, что сейчас будет.

Андри. Небо покажется с овчинку.

Учитель. Что ты говоришь?

Андри. Лучше смерть, чем неволя.

Снова грохот движущегося громкоговорителя.

НИ ОДНОМУ АНДОРРЦУ БОЯТЬСЯ НЕЧЕГО. Слышишь?

СПОКОЙСТВИЕ И ПОРЯДОК… ВСЯКОЕ КРОВОПРОЛИТИЕ… ВО ИМЯ МИРА… КТО НОСИТ ИЛИ ПРЯЧЕТ ОРУЖИЕ… ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ… НИ ОДНОМУ АНДОРРЦУ БОЯТЬСЯ НЕЧЕГО.

Тишина.

Все, собственно, в точности так, как можно было представить себе. В точности так.

Учитель. О чем ты?

Андри. О вашей капитуляции.

Через площадь проходят трое мужчин — без оружия.

Андри. Ты последний с винтовкой.

Учитель. Сукины дети.

Андри. Ни одному андоррцу бояться нечего.

Птичий щебет.

У тебя есть огонь?

Учитель провожает взглядом мужчин.

Ты видел, как они идут. Они не глядят друг на друга. И как они молчат! Когда доходит до дела, каждый воочию видит то, во что он прежде не верил. Вот почему походка у них сегодня такая странная. Словно все лжецы.

Через площадь проходят двое мужчин — без оружия.

Учитель. Сын мой!

Андри. Опять ты за свое!

Учитель. Ты погибнешь, если ты не поверишь мне.

Андри. Я не твой сын.

Учитель. Отца не выбирают себе. Что мне сделать, чтобы ты поверил? Что еще? Я все твержу им это, я уже детям в школе сказал, что ты мой сын. Что еще? Повеситься мне, чтобы ты поверил? Я от тебя не уйду. (Садится рядом с Андри.) Андри…

Андри смотрит поверх домов.

Куда ты глядишь?

Поднимается черный флаг.

Андри. Не могу дождаться.

Учитель. Откуда у них взялись флаги?

Андри. Теперь им понадобится козел отпущения.

Учитель. Пойдем домой!

Андри. Нет никакого толка, отец, в том, что ты расскажешь это еще раз. Твоя судьба — не моя судьба, отец, а моя — не твоя.

Учитель. Единственный мой свидетель мертв.

Андри. Не говори о ней!

Учитель. Ты носишь ее кольцо…

Андри. Того, что ты сделал, отец не сделает.

Учитель. Откуда ты это знаешь?

Андри прислушивается.

У андоррца, говорят они, не может быть ничего общего с женщиной оттуда, и уж тем более ребенка. Я боялся их, да, боялся андоррцев, потому что был трусом…

Андри. Нас слушают.

Учитель (оглядывается и кричит в сторону домов).…Потому что был трусом! (Снова к Андри.) Поэтому я так сказал. Легче было тогда приютить еврейского ребенка. Это было похвально. Они тебя гладили по головке, вначале они гладили тебя по головке, потому что им льстило, что они не такие, как те там.

Андри прислушивается.

Слышишь, что говорит отец?

Шорох ставни.

Пускай слушают!

Шорох ставни.

Андри…

Андри. Они тебе не поверят.

Учитель. Потому что ты мне не веришь!

Андри курит.

Ах ты невинность, да, ты не бросал камня, скажи это еще раз, ты не бросал камня, да, ты сама невинность, и можешь смотреть на меня глазами еврея, но ты мой сын, да, мой сын, и если ты не поверишь этому, ты погиб.

Андри. Я погиб.

Учитель. Тебе нужна моя вина?

Андри смотрит на него.

Так скажи это!

Андри. Что?

Учитель. Повеситься мне? Скажи!

Маршевая музыка вдалеке.

Андри. Они идут с музыкой. (Достает следующую сигарету.) Я не первый, кто погиб. Нет никакого толка от твоих слов. Я знаю, кто мои предки. Тысячи, сотни тысяч человек умерли у столба. Их судьба — моя судьба.

Учитель. Судьба!

Андри. Ты этого не понимаешь, потому что ты не еврей. (Смотрит в глубину улицы.) Оставь меня одного!

Учитель. Что ты там видишь?

Андри. Как они сваливают в кучу свои винтовки.

Входит Солдат, без оружия, у него только барабан, слышно, как бросают винтовки; обернувшись назад, Солдат говорит:

Солдат. Поаккуратнее! — сказал я. Как в армии. (Подходит к Учителю.) Давай винтовку.

Учитель. Нет.

Солдат. Приказ есть приказ.

Учитель. Нет.

Солдат. Ни одному андоррцу бояться нечего.

Входят Доктор, Трактирщик, Столяр, Подмастерье, Некто, все без винтовок.

Учитель. Сукины дети! Вы все! Говно! До последнего бойца. Говно! (Учитель щелкает затвором, он готов стрелять в андоррцев, но вмешивается Солдат. После короткой шумной борьбы Учитель разоружен; он оглядывается по сторонам.)…Мой сын! Где мой сын?

Учитель убегает.

Некто. Что это на него нашло?

На авансцене справа, у оркестриона, появляется Андри, бросив монетку, он заводит свою мелодию и медленно исчезает.

Авансцена

Играет оркестрион, и два солдата в черной форменной одежде, каждый с автоматом, патрулируют крест-накрест, взад и вперед.

Картина одиннадцатая

Перед комнатой Барблин. Барабанный бой вдалеке.

Андри. Ты много раз спала с ним?

Барблин. Андри.

Андри. Я спрашиваю тебя, много ли раз ты спала с ним, пока я здесь сидел на пороге и разглагольствовал. О нашем бегстве!

Барблин молчит.

Здесь он стоял, босиком, знаешь, с расстегнутым поясом…

Барблин. Молчи!

Андри. Шерсть на груди, как у обезьяны

Барблин молчит.

Самец!

Барблин молчит.

Ты много раз спала с ним?

Барблин молчит.

Молчишь… Так о чем нам говорить в эту ночь? Не надо мне сейчас думать об этом, говоришь ты. Мне надо, мол, думать о своем будущем, но у меня нет будущего… Я ведь хочу только знать, много ли раз…

Барблин рыдает.

И это продолжается?

Барблин рыдает.

Зачем мне, собственно, это знать! Какое мне дело! Только чтобы еще раз испытать какое-то чувство к тебе. (Прислушивается.) Ну-ка потише!

Барблин. Все ведь не так.

Андри. Не знаю, где они меня ищут…

Барблин. Ты несправедлив, так несправедлив.

Андри. Я извинюсь, если они придут…

Барблин рыдает.

Я думал, мы любим друг друга. Почему несправедлив? Я ведь только спрашиваю, каково это, если имеешь дело с самцом. Почему такая чопорность? Я же просто спрашиваю, потому что ты была моей невестой. Не реви! Теперь, когда ты чувствуешь себя моей сестрой, теперь-то ты можешь мне это сказать. (Гладит ее волосы.) Я слишком долго ждал тебя…

Барблин. Они не смеют трогать тебя…

Андри. Кто это определяет?

Барблин. Я останусь с тобой!

Тишина.

Андри. Опять возвращается страх…

Барблин. Брат!

Андри. Вдруг. Если они знают, что я в доме, и никого не найдут, они подожгут дом, это известно, и будут ждать внизу, на улице, пока еврей не выпрыгнет в окно.

Барблин. Андри… ты не еврей!

Андри. Почему же ты хочешь спрятать меня?

Барабанный бой вдалеке.

Барблин. Иди в мою комнату!

Андри качает головой.

Никто не знает, что здесь есть еще одна комната.

Андри…Кроме Пайдера.

Барабанный бой стихает.

Так перечеркнуть.

Барблин. Что ты говоришь?

Андри. Что будет, это ведь уже произошло. Я говорю: так перечеркнуть. Моя голова у тебя на коленях. Помнишь? Это же не уходит. Моя голова у твоего лона. Не был ли я для вас помехой? Не могу себе это представить. А что! Могу себе это представить. Что я болтал, когда меня уже не было? Почему ты не смеялась? Ты ведь даже не смеялась. Так перечеркнуть! И я не почувствовал этого, когда Пайдер был в твоем лоне, когда твои волосы были в его руках. А что, все ведь уже произошло…

Барабанный бой близко.

Они чуят, где их боятся.

Барблин…Они проходят мимо.

Андри. Они оцепляют дом.

Барабанный бой внезапно умолкает.

Меня они ищут, ты это прекрасно знаешь, я не твой брат. Никакая ложь тут не поможет. Слишком много лгали уже. (Тишина.) Ну так поцелуй меня!

Барблин. Андри…

Андри. Разденься!

Барблин. Ты с ума сошел, Андри.

Андри. Поцелуй и обними меня!

Барблин отбивается.

Теперь все равно.

Барблин отбивается.

Не притворяйся, что ты такая верная…

Звон оконного стекла.

Барблин. Что это?

Андри. Они знают, где я.

Барблин. Так погаси же свечу!

Звон другого оконного стекла.

Андри. Поцелуй меня!

Барблин. Нет. Нет…

Андри. Не можешь того, что можешь с любым, веселая и голенькая! Я не отпущу тебя. Что с другими иначе? Скажи. Что иначе? Я целую тебя, солдатская невеста. Одним больше, одним меньше, не стесняйся. Что иначе со мной? Скажи! Твоей коже скучно, когда я целую ее?

Барблин. Брат…

Андри. Почему тебе стыдно только передо мной?

Барблин. Теперь отпусти меня!

Андри. Теперь, да, теперь и никогда больше, да, я хочу тебя, да, веселую и голенькую, да, сестричка, да, да, да…

Барблин кричит.

Вспомни травку-красавку. (Расстегивает ее блузку, как если бы Барблин была в обмороке.) Вспомни травку-красавку.

Барблин. Ты сумасшедший!

Звонят у входа в дом.

Ты слышал? Ты погибнешь, Андри, если не поверишь нам. Спрячься!

Звонят у входа в дом.

Андри. Почему мы не отравились, Барблин, когда были еще детьми, теперь уже поздно…

Удары в дверь дома.

Барблин. Отец не открывает.

Андри. Как медленно.

Барблин. Что ты говоришь?

Удары в дверь дома.

Андри. Я говорю: как медленно все идет.

Барблин. Господи Боже, иже еси, Господь Всемогущий, иже еси в небесах, Господи, Господи, иже еси… Господи…

Шум взламываемой двери.

Андри. Оставь меня одного. Быстрее! Возьми свою блузку. Нехорошо, если они застанут тебя со мной. Пригладь волосы.

Голоса в доме. Барблин гасит свечу, топот сапог, появляются Солдат с барабаном и два солдата в черной форме, снаряженные фонарем-прожектором. Барблин одна перед своей комнатой.

Солдат. Где он?

Барблин. Кто?

Солдат. Наш еврей.

Барблин. Никакого еврея нет.

Солдат отталкивает ее и подходит к двери.

Посмей только!

Солдат. Открывай!

Барблин. Помогите! Помогите!

Андри выходит из-за двери.

Солдат. Это он.

На Андри надевают наручники.

Барблин. Не трогайте моего брата, он мой брат.

Солдат. Это покажет выявление евреев.

Барблин. Выявление евреев?

Солдат. Итак, вперед.

Барблин. Что это такое?

Солдат. Вперед. Все должны пройти выявление. Вперед.

Андри уводят.

Еврейская шлюха.

Авансцена

Доктор подходит к барьеру для свидетелей.

Доктор. Я буду краток, хотя многое из того, что сегодня говорят, нуждается в поправках. Задним числом всегда прекрасно знаешь, как следовало себя вести, впрочем, что касается меня, то я действительно не знаю, почему я должен был вести себя иначе. Что, собственно, сделали наши люди? Вообще ничего. Я был окружным врачом, каковым и сегодня являюсь. Что я тогда говорил, не помню уже, такой уж у меня нрав, андоррец, что думает, то и говорит… но я буду краток… Признаю: мы все тогда ошибались, о чем я, разумеется, могу только сожалеть. Сколько раз мне еще повторять это? Я не сторонник зверств, я никогда им не был. Этого молодого человека, кстати сказать, я видел всего два или три раза. Драки, которая, говорят, произошла позднее, я не видел. Однако я, разумеется, осуждаю ее. Могу сказать, что это не моя вина, однако в его поведении, о чем я, к сожалению, не могу умолчать, все больше и больше, будем говорить откровенно, ощущалось что-то еврейское, хотя этот молодой человек, возможно, был таким же андоррцем, как мы. Я отнюдь не оспариваю того, что мы, так сказать, не устояли перед некоей злобой дня, это было, нельзя забывать, неспокойное время. Что касается меня лично, то я никогда не участвовал в жестокостях и никогда к ним не призывал. Позволю себе подчеркнуть это во всеуслышание. Трагическая история, несомненно. Я не виноват, что так вышло. Думаю, что скажу это от имени всех, если в заключение еще раз повторю, что о случившемся… тогда… мы можем только сожалеть.

Картина двенадцатая

Андоррская площадь. Площадь оцеплена солдатами в черной форме. Они стоят в полной боевой готовности, неподвижно.

Андоррцы, как стадо в загоне, молча ждут, что произойдет.

Долго ничего не происходит. Только шепчутся.

Доктор. Только не волноваться. Когда выявление евреев кончится, все останется, как было. Ни одному андоррцу бояться нечего. Это напечатано черным по белому. Я останусь окружным врачом, а Трактирщик — трактирщиком. Андорра останется андоррской.

Барабанный бой.

Подмастерье. Раздают черные платки.

Раздаются черные платки.

Доктор. Только не оказывать сопротивления.

Появляется Барблин, она, как в помешательстве, ходит от группы к группе, дергает за рукав людей, которые от нее отворачиваются, что-то неразборчиво шепчет.

Трактирщик. Теперь вдруг говорят, что он не.

Некто. Что говорят?

Трактирщик. Что он не.

Доктор. Да ведь это же видно с первого взгляда.

Некто. Кто говорит?

Трактирщик. Учитель.

Доктор. Ну, сейчас это выяснится.

Трактирщик. Во всяком случае, камень он бросил.

Некто. Это доказано?

Трактирщик. Доказано?!

Доктор. Если он не, почему он прячется? Почему боится? Почему не приходит на площадь, как наш брат?

Трактирщик. Совершенно верно.

Доктор. Почему это он не?

Трактирщик. Говорят, его искали всю ночь.

Доктор. Его нашли.

Некто. Не хотел бы я быть в его шкуре.

Трактирщик. Во всяком случае, камень он бросил…

Они умолкают, потому что подходит черный солдат.

Они получают черные платки. Солдат идет дальше.

Доктор. Как они раздают всему народу эти платки — без единого слова! Это я называю организация. Поглядите! Как по маслу.

Некто. Платки, однако, вонючие. (Нюхает платок.) Пот от страха.

Барблин подходит к группе с Доктором и Трактирщиком, дергает их за рукав и что-то шепчет, к ней поворачиваются спиной, она бредет дальше.

Доктор. Что она говорит?

Некто. Чушь какую-то.

Трактирщик. Это ей дорого обойдется.

Доктор. Только не оказывать сопротивления.

Барблин подходит к другой группе стоящих, дергает их за рукав и что-то шепчет, к ней поворачиваются спиной, она бредет дальше.

Трактирщик. Когда я видел собственными глазами! Вот на этом месте. Доказано? Он спрашивает, доказано ли это. Кто же еще бросил этот камень?

Некто. Я ведь только спрашиваю.

Трактирщик. Кто-то из нас, может быть?

Некто. Меня при этом не было.

Трактирщик. А я был?

Доктор прикладывает палец к губам.

Трактирщик. Может быть, я бросил камень?

Доктор. Тихо.

Трактирщик….Я?

Доктор. Не надо нам разговаривать.

Трактирщик. Вот здесь, на этом самом месте, извольте, вот здесь лежал камень, я сам его видел, булыжник, расшатавшийся булыжник, и он взял его вот так… (Вынимает камень из мостовой.)…вот так…

Подходит Столяр.

Столяр. В чем дело?

Доктор. Только не волноваться.

Столяр. Зачем это черные платки?

Доктор. Выявление евреев.

Столяр. А мы тут причем?

Черные солдаты, оцепившие площадь, берут внезапно винтовки на караул; один черный, в штатском, быстрым шагом проходит через площадь.

Доктор. Это был он.

Столяр. Кто?

Доктор. Выявляющий.

Солдаты рывком приставляют винтовки к ноге.

Трактирщик…А если он ошибется?

Доктор. Он не ошибается.

Трактирщик…Тогда что?

Доктор. Почему он ошибется?

Трактирщик…Но допустим такой случай — что тогда?

Доктор. У него наметанный глаз. Можете положиться. Он это чувствует. Он узнает это по одной лишь походке, когда кто-либо проходит через площадь. Он узнает это по ступням.

Некто. Нам придется поэтому разуваться?

Доктор. Он, как выявляющий, прошел хорошую школу.

Снова появляется Барблин, она ищет группы, где еще не была, находит Подмастерье, дергает его за рукав и что-то шепчет.

Подмастерье вырывается.

Подмастерье. Оставь меня в покое!

Доктор закуривает сигарку.

Она совсем сдурела. Пусть, говорит, никто не пойдет через площадь, пусть тогда забирают нас всех. Совсем сдурела.

Черный солдат замечает, что Доктор курит, и подходит к Доктору, угрожая ткнуть его примкнутым к винтовке штыком. Доктор пугается, бросает сигарку на мостовую, растаптывает ее и бледнеет.

Подмастерье. Они нашли его, говорят…

Барабанный бой.

Начинается.

Надевают платки на головы.

Трактирщик. Я не надену на голову черный платок!

Некто. Почему?

Подмастерье. Приказ есть приказ.

Трактирщик. Зачем это?

Доктор. Это они проделывают везде, где кто-то прячется. Вот вам расплата. Если бы мы сразу его выдали…

Появляется Идиот.

Трактирщик. Почему на нем нет черного платка?

Некто. Ему они верят, что он не.

Идиот скалит зубы, кивает головой, идет дальше, разглядывая закутанных и скаля зубы. Трактирщик еще не закутался.

Трактирщик. Я не надену на голову черный платок.

Закутанный. Тогда вас выпорют.

Трактирщик. Меня?

Закутанный. Он не читал желтого плаката.

Барабанный бой.

Закутанный. Начинается.

Закутанный. Только не волноваться.

Закутанный. Начинается.

Трактирщик. Я Трактирщик. Почему мне не верят? Я Трактирщик, любой ребенок знает, кто я, вы все знаете, ваш трактирщик…

Закутанный. Он боится!

Трактирщик. Вы что, не узнаете меня?

Закутанный. Он боится, боится!

Некоторые закутанные смеются.

Трактирщик. Я не надену на голову черный платок.

Закутанный. Его выпорют.

Трактирщик. Я не еврей!

Закутанный. Угодит в лагерь.

Трактирщик. Я не еврей!

Закутанный. Он не читал желтого плаката.

Трактирщик. Вы что, не узнаете меня? Вот ты? Я Трактирщик, я Трактирщик. Вы что, не узнаете меня? Ты кто? Нельзя так делать, поймите! Я Трактирщик, я Трактирщик. Вы что, не узнаете меня? Вы же не можете просто бросить меня на произвол судьбы. Вот ты. Кто я?

Трактирщик схватил Учителя, который только что явился с Матерью, они не закутаны.

Учитель. Это ты бросил камень?

Трактирщик роняет булыжник.

Почему ты говоришь, что это сделал мой сын?

Трактирщик закутывается и смешивается с толпой закутанных.

Учитель и Мать стоят особняком.

Как они все закутываются!

Свисток.

Закутанный. Что это означает?

Закутанный. Разуться.

Закутанный. Кому?

Закутанный. Всем.

Закутанный. Сейчас?

Закутанный. Разуться, разуться.

Закутанный. Почему?

Закутанный. Он не читал желтого плаката…

Все закутанные становятся на одно колено, чтобы снять обувь.

Тишина. Так проходит несколько мгновений.

Учитель. Как они слушаются!

Подходит черный солдат. Учитель и Мать тоже должны взять черные платки.

Закутанный. Один свисток — это значит разуться. Согласно плакату. Два свистка — это значит шагай.

Закутанный. Босиком?

Закутанный. Что он сказал?

Закутанный. Разуваться, разуваться.

3акутанный. А три свистка — это значит: платок долой.

Закутанный. Почему платок долой?

Закутанный. Все согласно плакату.

Закутанный. Что значит два свистка?

Закутанный. Шагай!

Закутанный. Почему босиком?

Закутанный. А три свистка — это значит платок долой.

Закутанный. Куда деть обувь?

Закутанный. «Платок долой» значит: это еврей.

Закутанный. Все согласно плакату.

Закутанный. Ни одному андоррцу бояться нечего.

Закутанный. Что он сказал?

Закутанный. Ни одному андоррцу бояться нечего.

Закутанный. Куда деть обувь?

Учитель, не закутанный, входит в толпу закутанных.

Он единственный, кто стоит не согнувшись.

Учитель. Андри — мой сын.

3акутанный. А мы тут причем?

Учитель. Слышите, что я сказал?

Закутанный. Что Андри его сын.

Закутанный. Почему же он прячется?

Учитель. Андри — мой сын.

3акутанный. Во всяком случае, камень он бросил.

Учитель. Кто из вас это сказал?

Закутанный. Куда деть обувь?

Учитель. Почему вы лжете? Это сделал один из вас. Поэтому вы говорите, что это сделал мой сын…

Барабанная дробь.

Кто из них этот убийца, они не выясняют. Платок прикроет! Они не хотят знать. Платок прикроет! Это им не помеха, что теперь их будет обслуживать в трактире убийца. Трактирщик останется трактирщиком, окружной врач — окружным врачом. Посмотрите на них! Как ровненько выстроили они свои башмаки. Все согласно плакату! А один из них все-таки настоящий убийца. Платок прикроет! Они ненавидят только того, кто им напоминает об этом…

Барабанная дробь.

Ну и народ вы! Господи, отец небесный, которого на ваше счастье не существует, ну и народ вы!

Появляется Солдат с барабаном.

Солдат. Готово?

Все закутанные поднимаются, держа обувь в руке.

Обувь оставить на месте. Но аккуратно! Как в армии. Поняли? Башмак к башмаку. Живо! Армия отвечает за ваше спокойствие и порядок. Какое это производит впечатление! Я сказал: башмак к башмаку. И не ворчать. (Проверяет шеренгу башмаков.) Вот эти!

3акутанный. Я Трактирщик.

Солдат. Слишком далеко отодвинуты назад!

Закутанный поправляет свои башмаки.

Еще раз зачитываю приказ. (Тишина.) «Граждане Андорры! Выявление евреев — это мероприятие для защиты населения в освобожденных районах, а тем самым для восстановления спокойствия и порядка. Ни одному андоррцу бояться нечего. Положение о данном мероприятии смотри в желтом плакате». Тихо! «Андорра, 15 сентября. Верховный Главнокомандующий»… Почему у вас нет платка на голове?

Учитель. Где мой сын?

Солдат. Кто?

Учитель. Андри.

Солдат. Он здесь, не беспокойтесь, он от нас не улизнул. Он тоже будет шагать. Босиком, как все прочие.

Учитель. Ты понял, что я сказал?

Солдат. Равняйсь! В затылок!

Учитель. Андри мой сын.

Солдат. Это сейчас выяснится.

Барабанная дробь.

Равняйсь!

Закутанные подтягиваются.

Итак, граждане Андорры, договорились: ни звука, когда придет Выявляющий. Ясно? Все должно идти как положено, это важно. Когда раздастся свисток, остановиться на месте. Ясно? По стойке «смирно» стоять не требуется. Ясно? По стойке «смирно» стоит только армия, потому что она этому обучена. Кто не еврей, тот свободен. То есть вы сразу приступаете к работе. Я буду барабанить. (Барабанит.) Вот так, один за другим. Кто не остановится, когда Выявляющий свистнет, тот будет застрелен на месте. Ясно?

Колокольный звон.

Учитель. Где сейчас Патер?

Солдат. Наверно, молится за еврея.

Учитель. Патер знает правду…

Входит Выявляющий.

Солдат. Тихо!

Черные солдаты берут винтовки на караул и застывают в этой позе, пока Выявляющий, который ведет себя, как обыкновенный служащий, усаживается в кресло посреди площади. Затем солдаты приставляют винтовки к ноге. Выявляющий снимает пенсне, протирает, снова надевает его. Учитель и Мать теперь тоже закутаны. Выявляющий ждет, чтобы затихли колокола, затем делает знак — два свистка.

Первый!

Никто не шевелится.

Давай, давай вперед!

Идиот идет первым.

Да не ты!

Закутанные смеются в страхе.

Тихо! (Удар в барабан.) Что за черт, вы должны пройти через площадь, как обычно. Ну, давай, вперед!

Никто не шевелится.

Ни одному андоррцу бояться нечего…

Барблин, закутанная, выходит вперед.

Сюда!

Барблин подходит к Выявляющему и бросает черный платок ему под ноги.

Что это значит?

Барблин. Это знак.

Волнение среди закутанных.

Скажи ему: ни один андоррец не пройдет через площадь! Ни один из нас! Пусть порют нас плетью. Скажи ему! Пусть расстреливают нас всех.

Два черных солдата хватают Барблин, которая безуспешно отбивается. Никто не шевелится. Черные солдаты вокруг берут винтовки на изготовку. Все происходит бесшумно. Барблин уволакивают.

Солдат. Теперь давай. Один за другим. Плетей захотели, что ли? Один за другим.

Теперь они тронулись.

Медленно, медленно!

Кто прошел, снимает платок с головы.

Платки складывать. Аккуратно! — сказал я. Разве наша страна — свинарник? Государственная эмблема должна быть сверху справа. Что подумают о нас иностранцы!

Остальные идут слишком медленно.

Вперед же, пора закругляться.

Выявляющий следит за их походкой внимательно, но привычно спокойно, ему скучно от его уверенности. Кто-то спотыкается о булыжник.

Это что такое?

Закутанный. Моя фамилия Прадер.

Солдат. Дальше.

Закутанный. Кто мне подставил ножку?

Солдат. Никто не подставлял

Столяр снимает платок.

Дальше, говорю, дальше. Следующий. И кто прошел, сейчас же забирайте свою обувь. Все надо вам говорить, господи, как в детском саду. (Барабанный бой.)

Столяр. Кто-то подставил мне ножку.

Солдат. Тихо!

Один идет не туда.

Как курицы, совсем как курицы!

Некоторые из тех, кто уже прошел, хихикают.

3акутанный. Я окружной воач.

Солдат. Ладно, ладно.

Доктор снимает платок.

Возьмите свою обувь.

Доктор. Я ничего не вижу, когда у меня платок на голове. Я к этому не привык. Как мне идти, если я не вижу, что у меня под ногами!

Солдат. Дальше, говорю, дальше.

Доктор. Это уж слишком!

Солдат. Следующий. (Барабанный бой.) Неужели вы не можете дома надеть свои поганые башмаки? Кто свободен, сказал я, пускай забирает свои башмаки и уматывает. Что вы стоите тут и пялитесь? (Барабанный бой.) Следующий.

Доктор. Где мои башмаки? Кто взял мои башмаки? Это не мои башмаки.

Солдат. Почему вы берете именно эти?

Доктор. Они стоят на моем месте.

Солдат. Ну, прямо как в детском саду!

Доктор. Может быть, это мои башмаки?

Барабанный бой.

Я не уйду без башмаков.

Солдат. Не трепыхайтесь.

Доктор. Я не пойду босиком. К этому я не привык. И говорите со мной вежливо. Я не позволю говорить со мной в таком тоне.

Солдат. Ну, в чем дело-то?

Доктор. Я не трепыхаюсь.

Солдат. Не знаю, что вам нужно.

Доктор. Мои башмаки.

Выявляющий делает знак. Свисток.

Солдат. Я на службе! (Барабанный бой.) Следующий.

Никто не шевелится.

Доктор. Это не мои башмаки.

Солдат отбирает у него башмаки.

У меня жалоба, да-да, у меня жалоба, кто-то поменял мои башмаки. Я не двинусь с места, а если на меня будут кричать, то и подавно.

Солдат. Чьи это башмаки?

Доктор. Моя фамилия Феррер…

Солдат. Чьи это башмаки? (Ставит их спереди, у рампы.) Ну, это выяснится!

Доктор. Я точно знаю, чьи.

Солдат. Следующий.

Никто не шевелится.

Кто это опять боится?

Они снова идут один за другим, процедура так налажена, что становится скучно. Один из тех, что прошли перед Выявляющим и сняли платок с головы, — Подмастерье.

Подмастерье. Что там насчет государственной эмблемы?

Кто-то. Сверху справа.

Подмастерье. Он прошел уже?

Выявляющий делает знак. Свисток.

Солдат. Стой!

Закутанный останавливается.

Платок долой!

Закутанный не шевелится.

Платок долой, еврей, не слышишь, что ли!

Солдат подходит к закутанному и снимает с него платок. Это Некто, оцепеневший от страха.

Этот — не. У него просто такой вид, потому что боится. Этот — не. Да не бойся же! У него совсем другой вид, когда ему весело…

Выявляющий поднялся, он обходит подозреваемого со всех сторон, осматривает долго, и, как того требует служба, безучастно-добросовестно. Некто заметно меняется в лице. Выявляющий приподнимает ему подбородок шариковой ручкой.

Выше голову, приятель, не цепеней, словно ты из них!

Выявляющий осматривает еще и ступни, садится и небрежно кивает.

Доктор. Этот не ошибается. Что я говорил? Этот никогда не ошибается, у него глаз наметан…

Барабанный бой.

Солдат. Следующий.

Снова идут гуськом.

Что за свинство, неужели у вас нет своего платка на случай, если вспотеете, ну, скажу я вам…

Один из закутанных берет булыжник.

Эй, что он там делает?

Трактирщик. Я трактирщик…

Солдат. Зачем вам этот булыжник?

3акутанный. Я трактирщик… я… я…

Трактирщик остается закутан.

Солдат. Не надо из-за этого класть в штаны!

В толпе хихикают: так смеются над какой-нибудь излюбленной потешной фигурой. Среди этого боязливого веселья раздается тройной свисток — по знаку выявляющего.

Стой!..

Учитель снимает платок.

Не вы, а вон тот!

Закутанный не шевелится.

Платок долой!

Выявляющий поднимается

Доктор. У него глаз наметан. Что я говорил? Он узнает это по походке…

Солдат. Три шага вперед!

Доктор. У него глаз…

Солдат. Три шага назад.

Закутанный повинуется.

Смейся!

Доктор. Он узнает это по смеху…

Солдат. Смейся! А то стрелять будут.

Закутанный пытается смеяться.

Громче!

Закутанный пытается смеяться.

Доктор. Вот уж еврейский смех…

Солдат толкает закутанного.

Солдат. Платок долой, еврей, это тебе не поможет. Платок долой. Покажи свое лицо. А то стрелять будут.

Учитель. Андри?!

Солдат. Считаю до трех.

Закутанный не шевелится.

Раз…

Учитель. Нет!

Солдат. Два…

Учитель срывает с него платок.

Три…

Учитель. Мой сын!

Выявляющий обходит и осматривает Андри со всех сторон.

Это мой сын!

Выявляющий осматривает ноги Андри, затем делает знак, так же небрежно, как прежде, но другой знак, и два черных солдата берут Андри под стражу.

Столяр. Пошли.

Мать выходит вперед и снимает свой платок.

Солдат. А ей что понадобилось?

Мать. Я скажу правду.

Солдат. Андри твой сын?

Мать. Нет.

Солдат. Слыхали? Слыхали?

Мать. Но Андри сын моего мужа…

Трактирщик. Пусть она это докажет.

Мать. Это правда. И Андри не бросил камень, это я тоже знаю, потому что Андри был дома, когда это произошло. Клянусь! Я сама была дома. Я это помню, и я клянусь в этом Богом, клянусь Всемогущим, судьей нашим во веки веков.

Трактирщик. Врет она.

Мать. Отпустите его.

Выявляющий поднимается снова.

Солдат. Тихо!

Выявляющий снова подходит к Андри и повторяет осмотр, затем выворачивает у него карманы штанов. Высыпаются деньги, андоррцы отшатываются от катящихся монет, словно это раскаленная лава. Солдат смеется.

Еврейские деньги.

Доктор. Этот не ошибется…

Учитель. Почему еврейские? Ваши деньги, наши деньги… Разве у вас в карманах что-то другое?

Выявляющий ощупывает волосы Андри.

Почему ты молчишь?

Андри улыбается.

Это мой сын, он не должен погибнуть, мой сын, мой сын!

Выявляющий уходит, черные берут винтовки на караул. Солдат входит в роль руководителя.

Солдат. Откуда это кольцо?

Столяр. Драгоценности у него тоже есть…

Солдат. Давай сюда!

Андри. Нет.

Солдат. Давай сюда, говорю!

Андри. Нет… пожалуйста…

Солдат. А то они палец отрубят.

Андри. Нет! Нет! (Защищается.)

Столяр. Ишь как дерется за свои драгоценности…

Доктор. Пошли…

Андри окружен черными солдатами. Его не видно, когда раздается его крик. Затем — тишина. Андри уводят.

Учитель. Втяните головы в плечи. Идите домой. Вы ничего не знаете. Вы ничего не видели. Вам тошно. Идите домой, брезгливо отшатывайтесь от себя перед зеркалом.

Андоррцы расходятся в разные стороны, каждый забирает свою, обувь.

Солдат. Этому теперь башмаки не понадобятся.

Солдат уходит.

Некто. Бедный еврей…

Трактирщик. Мы-то при чем.

Некто уходит, остальные направляются к кабачку.

Столяр. Мне рюмку водки.

Доктор. Мне тоже рюмку.

Столяр. Вот еще его башмаки.

Доктор. Пошли внутрь.

Столяр. С пальцем — это было чересчур…

Столяр, Доктор и Трактирщик скрываются в кабачке. На сцене темнеет, оркестрион сам собой начинает играть — все ту же музыку. Когда на сцене становится снова светло, Барблин, стоя на коленях, белит мостовую площади. Барблин острижена.

Входит Патер. Музыка умолкает.

Барблин. Я белю, я белю…

Патер. Барблин!

Барблин. Почему, ваше преподобие, не белить мне дом отцов моих?

Патер. Ты заговариваешься.

Барблин. Я белю.

Патер. Это не дом твоего отца, Барблин.

Барблин. Я белю, я белю.

Патер. Это бессмысленно.

Барблин. Это бессмысленно.

Появляется Трактирщик.

Трактирщик. Что она делает здесь?

Барблин. Здесь его башмаки.

Трактирщик хочет принести башмаки.

Барблин. Стой!

Патер. Она потеряла рассудок.

Барблин. Я белю, я белю. Что вы здесь делаете? Если вы не видите того, что я вижу, то вы видите: я белю.

Трактирщик. Перестань!

Барблин. Кровь, кровь, кровь везде.

Трактирщик. Это мои столики!

Барблин. Мои столики, твои столики, наши столики.

Трактирщик. Пусть перестанет.

Барблин. Ты кто такой?

Патер. Я уже все перепробовал.

Барблин. Я белю, я белю, чтобы Андорра у нас была белая, белоснежная Андорра, убийцы, я обеляю вас всех… всех.

Появляется бывший Солдат.

Пусть он оставит меня в покое, ваше преподобие, он положил на меня глаз, я обручена.

Солдат. Пить хочется.

Барблин. Он меня не знает.

Солдат. Кто она такая?

Барблин. Еврейская шлюха Барблин.

Солдат. Исчезни!

Барблин. Ты кто такой?(Смеется.) Где твой барабан?

Солдат. Не смейся!

Барблин. Куда ты увел моего брата?

Появляются Столяр и Подмастерье.

Откуда вы пришли, вы все, куда вы идете, вы все, почему вы не идете домой, вы все, и не вешаетесь?

Столяр. Что она говорит?

Барблин. И этот тоже!

Трактирщик. Она спятила.

Солдат. Уберите же ее.

Барблин. Я белю.

Столяр. Что это значит?

Барблин. Я белю, я белю.

Появляется Доктор.

Вы видели палец?

Доктор онемел.

Вы не видели пальца?

Солдат. Хватит наконец!

Патер. Оставьте ее в покое.

Трактирщик. Она нарушает общественный порядок.

Столяр. Пусть она оставит нас в покое.

Трактирщик. Мы-то при чем?

Подмастерье. Я же предупреждал ее.

Доктор. По-моему, ей место в лечебнице.

Барблин смотрит отсутствующим взглядом.

Патер. Ее отец повесился в спальне. Она ищет своего отца, ищет свои волосы, ищет своего брата.

Все, кроме Патера и Барблин, уходят в кабачок.

Барблин, ты слышишь, кто с тобой говорит?

Барблин белит мостовую.

Я пришел, чтобы отвести тебя домой.

Барблин. Я белю.

Патер. Я отец Бенедикт.

Барблин. Где ты был, отец Бенедикт, когда они уводили нашего брата, уводили, как скотину на убой, как скотину, где? Ты стал черным, отец Бенедикт…

Патер молчит.

Отец умер.

Патер. Я это знаю, Барблин.

Барблин. А мои волосы?

Патер. Я каждый день молюсь за Андри.

Барблин. А мои волосы?

Патер. Твои волосы, Барблин, вырастут снова…

Барблин. Как трава на могилах.

Патер хочет увести Барблин, но она останавливается и возвращается к башмакам.

Патер. Барблин… Барблин.

Барблин. Тут его башмаки. Не трогайте их. Когда он вернется, башмаки будут тут как тут.

ТРИПТИХ

Три драматические картины

@Перевод Е. Колязина

Готфриду Хонеггеру дружески посвящается

ПЕРВАЯ КАРТИНА

Действующие лица

Вдова

Дочь

Роже

Франсина

Молодой пастор

Участники поминок

Инвалид

Ребенок (без слов)

Усопший (без слов)

Колокольный перезвон кладбищенской часовни. Затем тишина и свет: белое пустое кресло-качалка. Сцена погружена во мрак, за исключением площадки величиной с жилую комнату. Входят Вдова, лет шестидесяти, и первый Участник поминок.

Участник поминок. Наш Пролль! Вдова. Да…

Участник поминок. В последний раз я его видел на Пасху в прошлом году. Он был в таком хорошем настроении.

Вдова. Да…

Участник поминок. Мы так смеялись. Вдова. Да…

Участник поминок. Его анекдотов я никогда не забуду.

Вдова едва сдерживает слезы.

Софи?!

Вдова берет себя в руки.

Ему еще повезло. Нынче мало кто умирает дома, да и семьдесят лет, по-моему, прекрасный возраст.

Вдова. Да…

Участник поминок. Вы провели рядом с ним всю ночь, вы держали его руку, Софи, до последнего мгновения.

Вдова. Да… (Всхлипывает.)

Участник поминок стоит в растерянности, проходит некоторое время, прежде чем Вдова снова берет себя в руки.

Вы знаете, у меня просто в голове не укладывается. Я вижу его. Как он сидит в своем кресле. Вижу. У меня все время звучат в ушах мысли Маттиса.

Участник поминок (достает трубку). Это я могу понять. (Набивает.) Молодой человек, тот, что говорил на кладбище, кто он такой? Честно говоря, мне было ужасно неловко…

Появляются другие Участники поминок, человек сорок.

Достоинством веет от молчания, которое они хранят и во время приветствий; все держатся подчеркнуто вежливо.

Среди них и Молодой пастор; в руке у него черная шляпа. Не все одеты в традиционный траур: одна из молодых женщин — в брюках, в знак траура у нее лишь черный платок на голове, она единственная, кто курит. Один из молодых мужчин — в черном свитере с высоким воротом. Все ждут.

Вдова. Ильза? Ну где же она!

Какому-то ребенку шепотом делают выговор, пауза длится так долго, что достоинство переходит в смущение, наконец появляется Дочь с подносом, и первым, кому она предлагает угощение, оказывается молодой человек в свитере.

Роже. Хочется есть! Не стану отрицать, я ужасно голоден, а ведь всего два часа назад позавтракал. (Берет еще один бутерброд.) Спасибо.

Дочь идет дальше.

Вдова. У вас нет салфетки?

Роже. Я никогда еще не произносил надгробных речей.

Вдова. Я принесу вам салфетку. (Уходит.)

Дочь. Напитки в саду.

Участники поминок не спеша угощаются.

Участник поминок. Что происходит с телом, когда оно лежит в земле, никому из нас рассказывать не надо, тем более, на кладбище. Я тоже стою на почве фактов, я не верю, что мертвые воскресают. В конце концов, мы не дети. Мы не затем ходим на похороны, чтобы выслушивать то, что поведал сей молодой человек… (Раскуривает трубку.)

Участник поминок. Все ж таки у людей есть и душа!

Дочь обходит присутствующих, пока поднос не пустеет, затем обращается к ребенку.

Дочь. А ты? Хочешь, я угощу тебя малиновым соком? Ты любишь? Давай-ка вместе сходим на кухню. Идем! Приготовим малиновый сок. (Берет ребенка за руку и уходит вместе с ним.)

Участник поминок. У тебя есть спички?

Другой роется у себя в карманах.

Участник поминок. Трубка опять потухла.

Третий подносит ему спички.

Третий. Можете оставить их себе.

Участник поминок снова зажигает трубку.

Участник поминок. Я тоже не набожный, но мне не мешает, когда на кладбище говорит пастор. Понятно, это не бог весть что. Но, по крайней мере, не пошлость. (Снова пыхтит трубкой.)

Участник поминок. В конце концов, существуют традиции.

Тишина.

Некто. В саду есть напитки.

Молодой пастор подходит к Роже, тот жует.

Пастор. Где госпожа Пролль?

Роже. Не знаю.

Пастор. Я бы хотел проститься.

Роже вытирает палец о носовой платок.

Роже. Господин Пастор, мы бы все хотели…

Некоторое время все заняты едой, за исключением Молодого пастора, высматривающего Вдову, Роже, который уже поел, молодой женщины в брюках, которая стоит в стороне и курит, и человека с трубкой; возвращается Дочь и раздает всем бумажные салфетки.

Дочь. Напитки в саду.

Присутствующие медленно уходят, пропуская один другого вперед. Остаются: Роже и Молодой пастор и на заднем плане молодая женщина в брюках, которая курит, теперь с пепельницей в руках. В белом кресле-качалке сидит Усопший, мужчина лет семидесяти, не шевелясь, но с открытыми глазами. Его никто не замечает.

Роже. Вы его лично знали?

Пастор. Нет.

Роже тоже закуривает сигарету.

Роже. Жизнь после смерти, он в это не верил. Я его знал, господин пастор, и держал речь в его вкусе.

Молодой пастор молчит.

Я очень высоко ценил старика Пролля…

Молодая женщина выходит из глубины сцены.

Франсина. Возьмите пепельницу.

Роже. О, большое спасибо.

Франсина. Другой здесь нет.

Роже стряхивает пепел.

Роже. Вы верите в жизнь после смерти?

Франсина (гасит сигарету в пепельнице). Не знаю…

Роже рассматривает ее.

Не знаю!

Входит опоздавший на поминки старик, опирающийся на костыли; он оглядывается вокруг и выглядит смущенным.

Роже. Я не сомневаюсь, что вечность существует. Но мне-то что с того? Это вечность минувшего.

Инвалид приближается к ним.

Инвалид. Где госпожа Пролль?

Роже. Она пошла за салфеткой.

Инвалид (говорит вполголоса). Кто бы мог подумать. Так внезапно. Семьдесят лет нынче не возраст. Или он уже давно был болен? Я и не знал. (Представляется.) Лухзингер. (Кивают друг другу.) Мы с Маттисом были друзьями, можно сказать, в одном гребном клубе состояли, о Господи, сколько ж воды с тех пор утекло…

В саду первый смешок.

Господин пастор, извините меня. (Ковыляет прочь.)

Роже. Я знаю только, что человеческого сознания без биологической основы не существует. Уже сотрясение мозга лишает меня сознания. Как может сохраниться сознание после материального разрушения мозга! К примеру, если я пущу себе пулю в лоб… Я просто хочу сказать: как биологический факт смерть — нечто тривиальное, подтверждение закона, которому подчинена вся природа. Смерть как мистификация, это другое. Я конечно не говорю, что она бессодержательна. Но мистификация. Даже если представление о вечной жизни индивидуума несостоятельно, мистификация заключается в том, что смерть в конечном счете есть правда о нашей жизни: мы живем раз и навсегда.

Франсина. И что это значит?

Роже. Прожитое остается. Я имею в виду: отдельные события нашей жизни, каждое на своем месте во времени, не меняются. Это их вечность.

Молодой пастор молчит.

Франсина. Вы хотя бы однажды теряли человека, которого любили, как никого другого?

Роже. Почему вы об этом спрашиваете?

Франсина. Вы рассуждаете так рассудочно.

Входит Дочь с Ребенком, у которого в руке стакан с малиновым соком, и провожает его в сад; Роже и Франсина следуют за ними; Молодой пастор остается в одиночестве.

Пастор. «А некоторые из них сказали: не мог ли Сей, отверзший очи слепому, сделать, чтобы и этот не умер? Иисус же, опять скорбя внутренно, приходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего, Марфа, говорит ему: Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе. Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе, что, ЕСЛИ БУДЕШЬ ВЕРОВАТЬ, УВИДИШЬ СЛАВУ БОЖИЮ? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: Отче! благодарю Тебя, что Ты услышал меня. Я и знал, что Ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал меня. Сказав это, он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет!»[7]

В саду снова отдельные смешки.

«Пришел Иисус, когда двери были заперты, стал посреди них и сказал: мир вам! Потом говорит Фоме: подай перст твой сюда и посмотри руки мои; подай руку твою и вложи в ребра мои; и не будь неверующим, но верующим. Фома сказал ему в ответ: Господь мой и Бог мой! Иисус говорит ему: Ты поверил, потому что увидел Меня; БЛАЖЕННЫ НЕ ВИДЕВШИЕ И УВЕРОВАВШИЕ!»[8]

Входит Вдова с салфеткой.

Вдова. Где Роже?

Пастор. Госпожа Пролль, я должен проститься.

Вдова. Я хотела дать ему салфетку…

Молодой пастор подает ей руку.

Пастор. Истина — это истина, даже если ваш покойный муж не смог ее познать. Он ее познает, госпожа Пролль, я в этом уверен.

Вдова. Благодарю вас, господин пастор.

Пастор. Придет свет, прежде нами невиданный, и придет рождение без плоти; другими, чем после нашего первого рождения, пребудем мы, потому что мы были, и без боли и без страха смерти пребудем мы, рожденные в вечности.

Вдова провожает Молодого пастора к выходу. Остается Усопший в своем кресле-качалке. Голоса в саду; негромкие, но все более непринужденные. Немного погодя проходит Дочь с Участником поминок, которому она показывает дорогу.

Дочь. Дверь направо в прихожей.

Участник поминок кивает и идет дальше, Дочь возвращается к гостям. Остается Усопший в своем белом кресле-качалке. Голоса в саду. Потом возвращается Вдова и останавливается перед Усопшим.

Вдова. Маттис, я знаю! Ты не хотел пастора. Как часто я это слышала! По-другому было нельзя.

В саду слышно, как смеются сразу несколько человек.

Сейчас все в саду.

Тишина в саду.

У тебя была хорошая смерть, Маттис. Это все говорят. Сегодня мало кто может умереть дома. Вспомни свою бедную сестру! И семьдесят — это библейский возраст… Маттис, ты хочешь, чтобы я тебя боялась? Я не обращалась с тобой, как с дураком. Как ты мог говорить такое? Врач тоже слышал, а потом ты и врачу сказал: моя жена обращается со мной, как с последним дураком… Ах, Маттис!.. Куда ты уставился. Я говорю: по-другому было нельзя. А ты мне не веришь! Я сказала молодому пастору, что ты вышел из церкви — конечно, я ему сказала!.. Почему ты на меня не смотришь? Маттис, ты ужасен. (Пауза.) Ах, Маттис, мой Маттис! (Пауза.) Сегодня уже неделя с тех пор, как ты в последний раз брал в руки удочку. Ровно неделя. И везде еще стоит твоя обувь, а я все время думаю: когда пойдет дождь, ты вернешься домой… Ты не знаешь, что это такое — быть вдовой. Честно говоря, я обрадовалась колокольному звону, все были ему рады.

Участник поминок возвращается из туалета.

Из твоих испанских ветеранов не пришел ни один. Быть может, их давно уже нет в живых — а о чем мне говорить с людьми! Всегда говорил ты…

Голоса в саду.

Пастор ведь верно сказал: так смерть должна служить нам предупреждением, чтобы мы изо дня в день встречали друг друга с любовью — и потом я сижу рядом с тобой, Маттис, всю ночь, и вдруг ты говоришь, что теперь хотел бы остаться один. Так ты сказал! А наутро, когда я принесла тебе чай, ты был мертв — всегда все было по-твоему.

Тишина.

Ты не боишься смерти. Как часто ты это говорил! Ты всегда думал только о себе…

В саду со звоном разбивается стакан.

Мы думали, придет по меньшей мере человек сто, тогда тут было бы слишком тесно, ты знаешь — к счастью, дождя сегодня нет!.. Маттис, я говорю с тобой… Маттис! — что же я тебе такого сделала? Ты не узнаешь своей Софи? Я вызвала врача, я ухаживала за тобой, Маттис, день и ночь… Разве я не жила бок о бок с тобой двадцать шесть лет? Везде еще стоит твоя обувь, а что я буду делать с твоими кристаллами, это не такая уж большая ценность, по правде говоря, а ими битком набит целый шкаф… Я всегда тебе доверяла, Маттис, другой ты меня не выносил, хватал обычно свою удочку… Я всегда думала, ты все привел в порядок — какой там порядок!

В саду снова короткий смешок.

Все вспоминают твои анекдоты, а ты бросаешь меня совсем одну… Ах, Маттис, чего бы я только не стерпела, лишь бы ты снова вернулся домой, а теперь… ты хочешь, чтобы я боялась, ты меня не любишь, Маттис… Разве я виновата, что тебе пришлось умереть?.. Маттис, ты выглядишь намного моложе, и тем не менее я тебя узнаю, я тебя знала, когда ты был моложе, Маттис, а теперь ты смотришь мимо, как будто знать меня не знаешь… Что я тебе сделала? Когда-нибудь я тоже умру.

Слышен звонок во входную дверь.

Все мы умрем.

Повторный звонок.

Впрочем, были речи и в твоем вкусе. Молодой человек не имел в виду ничего дурного, но я думаю, большинству это не понравилось.

Мимо проходит Дочь.

В твоем завещании нет ни одного ласкового слова. Помнишь? Ни одного ласкового слова… Почему я была твоей женой?.. Ты хотел остаться один. Вот твое последнее слово — тебе нет дела до того, что это значит для вдовы, кроме того ты всегда рассказывал о своей матери: она расцвела, прямо-таки расцвела! Твоя мать, когда она овдовела, была на двадцать лет моложе меня… Маттис, я не жалуюсь! Ты всегда думал, я жалуюсь, а теперь сидишь в своем кресле и не говоришь ни слова… У меня была нелегкая жизнь, видит Бог.

Дочь возвращается.

Дочь. Кто-то заказал такси. (Направляется в сад.) Вдова. Что ты так на меня уставился?

Голос дочери в саду.

Дочь. Кто заказывал такси?

Голоса в саду.

Кто-то заказывал такси!

Тишина.

Вдова. О чем же я только что говорила? — что ты издеваешься… Маттис, ты издеваешься?.. Я не обращалась с тобой, как с дураком, может быть, эта твоя мымра обращалась с тобой, как с дураком. Смотри, смотри на меня! Я запретила ей сюда приходить. Может, мне принести этой особе соболезнования? Не могу же я запретить ей околачиваться на кладбище — с одной-единственной розочкой в руке. (Беззвучно плачет.) Все мне сочувствуют, только ты не сочувствуешь. (Берет себя в руки.) Ты хочешь меня наказать, потому что я жива! (Плачет навзрыд.) И как ты только можешь говорить такое, Маттис, после двадцати шести лет. Я тебе несимпатична. Ты так сказал: в интеллектуальном смысле несимпатична!

Первый Участник поминок выходит из сада.

Участник поминок. Софи.

Вдова. Вы уже уходите?

Участник поминок. За мной такси пришло. (Подает ей руку.) Дорогая Софи… (Медлит, обдумывая, что сказать.)

Вдова. Вам пора на поезд…

Участник поминок. К сожалению.

Вдова. Я понимаю, но вы знаете, он бы очень обрадовался, что вы вообще приехали, я знаю, очень бы обрадовался.

Конец рукопожатия.

Участник поминок. Всего вам доброго. (Удаляется.)

Вдова. Маттис, мне надо к гостям — в конце концов, они пришли ради меня… А я даже не поблагодарила за венки. (Поправляет волосы.) И пойми, Маттис: нельзя сразу кидаться к ящикам письменного стола покойника. Ты говорил об этом однажды, но чего только в эти дни не наваливается на плечи, и в похоронном бюро пристали: кремация или погребение? Ильза многое взяла на себя, Ильза могла этого и не знать. Почему ты никогда не разговаривал со своей дочерью? Вчера вечером я нашла твою записку — но было уже поздно, Маттис. Пойми. У них тоже свои планы… Куда ты уставился?.. И знаешь, Маттис, всегда решал ты, но одного я не позволю мне запретить: я верю во встречу на том свете.

Участники поминок входят группами.

Вы все уже собираетесь уходить?

Группа из трех мужчин.

Первый. Осенью выборы.

Второй. Чего ты ждешь от выборов?

Третий. Власть в руках у банков.

Первый. Это я знаю.

Второй. Чего вы ждете от выборов!

Первый. Я же говорю: дело просвещения. Если народ однажды поймет, что за игра пошла, то этим господам придется удалиться. Наша задача, я же говорю, это просвещение народа.

Третий. А кому принадлежит большая пресса?

Второй раскатисто смеется.

Второй. Вальтер, ты такой наивный!

Замечают Вдову и замолкают.

Вдова. Почему вы хотите так быстро уйти?

Группа из двух супружеских пар.

Мужчина. Наш сын? Представь себе: он женился. И дедушкой они меня тоже уже успели сделать.

Прощаются с Вдовой.

Женщина. Софи…

Мужчина. Госпожа Пролль… (Уходя.) Совершенно с вами согласен. Почему мы так редко видимся? Нельзя же встречаться только на похоронах.

Мать с Ребенком подходит к вдове.

Мать. Софи…

Вдова. Где твой муж?

Мать. Он тебе напишет. Он очень сожалеет. Как раз сегодня у них производственный совет, ты знаешь, а там каждый голос на счету. (Ребенку.) Подай ручку.

Ребенок не желает.

Это еще что такое!

Подходят двое мужчин.

Первый. Взгляните на меня! Два кило на неделю. Вы можете есть, сколько хотите, только никаких углеводов. Мяса сколько хотите, даже сало. Только никакой картошки, никакого хлеба, вообще ничего мучного. А плавание вообще не помогает.

Второй. В сале больше всего калорий.

Первый. Дело не в калориях…

Подходят к Вдове.

Как договорились, Софи, летом приедешь к нам. На море мы больше не ездим. Там либо пляжа нет, топчешься на скалах, а вода кишит морскими ежами. Или пляж кишит народом. Это уже не отдых. (Спутнику.) Я вам рассказывал, как отравился рыбой? Еще и это! Омары! И откуда — из Канады. Три недели они лежат в Мадриде, потому что слишком дороги, а когда наконец попадают в Рим, уже воняют, продавать их можно только на побережье, где наш брат думает, будто они только что из моря. Тринадцать туристов от этого скончались. (Опять к Вдове.) Итак, договорились, Софи, этим летом отдыхаем в горах. Маленькое шале, но там можно гулять, Софи, не встретив ни души. (Протягивает Вдове руку.) Ты нам позвонишь? (Уходя.) Но ее сестра хорошо держалась.

В то время как остальные Участники поминок молча прощаются с Вдовой, Роже и Франсина последними выходят из сада.

Франсина. О нет, я не имею в виду Сведенборга и иже с ним, кто ссылается на свои галлюцинации. Я всего лишь имею в виду, что это не так просто. Нет сознания без биологической основы. Откуда вы это знаете? Душа без тела, даже Платон не приводит никаких доказательств — это верно! — и тем не менее он считает такое существование вероятным. Как, впрочем, и Блох. Есть ведь не только малая логика, есть и большая.

Инвалид подходит к Вдове.

Инвалид. Дорогая госпожа Пролль. (Представляется.) Лухзингер. Мы были друзьями, Маттис и я, состояли в одном гребном клубе, о Господи, сколько воды утекло с тех пор… живешь в одном городе, не встречаясь друг с другом… (Протягивает ей руку.) Госпожа Пролль.

Вдова. Спасибо за большой венок.

Инвалид. Я никак не могу прийти в себя.

Конец рукопожатия.

Вдова. Господин директор, я вас провожу.

Вдова провожает инвалида к выходу; лишь Роже и Франсина еще не простились со Вдовой.

Франсина. Подержите мою сумочку? (Подает ему свою сумочку, снимает черный платок, тряхнув головой, приглаживает волосы руками, прежде чем снова завязать на голове платок.)

Роже. Я должен еще раз спросить, как ваше имя.

Франсина. Франсина.

Роже. Вы собираетесь в город? Если не возражаете, я с удовольствием вас подвезу. Мне тоже нужно в город. (Направляясь к выходу.) Какая тема у вашей диссертации?

Усопший один в своем белом кресле-качалке. Тишина. Усопший встает и уходит в другую сторону. Возвращается Вдова. Видит пустое кресло и цепенеет.

Вдова. Маттис!

Дочь входит с пустыми стаканами.

Дочь. Ты слышала, о чем они говорят? Как-никак у человека есть душа, дело не в калориях…

Дочь идет дальше и исчезает.

Вдова. Маттис, где ты?

ВТОРАЯ КАРТИНА

Действующие лица

Старик

Дежурный на бензоколонке

Катрин

Молодой пастор

Сосед с поперечной флейтой

Клошар

Ксавер

Клас

Старуха

Пилот (без слов)

Заключенный

Молодой испанец (без слов)

Ильза

Господин с розами

Молодой банковский служащий

Йонас

Инвалид

Ребенок (без слов)

На переднем плане белое кресло-качалка.

Сцена просторная, пустая, залитая белым светом. Где-нибудь стоит старик Пролль с удочкой в руке, словно тут ручей; неподалеку от него сидит Дежурный, в комбинезоне. Слышится короткий птичий щебет. Затем тишина. На заднем плане появляется Молодой пастор; оглядывается вокруг, словно кого-то ищет, и остается где-нибудь стоять. Снова короткий птичий щебет. Снова тишина.

Белый свет не меняется.

Старик. Ловлю рыбу.

Дежурный. Вижу.

Старик. Зачем вы спрашиваете? (Вытаскивает удочку, на которой ничего нет, и снова ее забрасывает.)

Дежурный. Раньше тут росли березы…

Входит Катрин и садится в белое кресло-качалку.

Катрин. Здесь, да, здесь я однажды сидела… Все, что случается, уже когда-то случалось, и мне уже за тридцать. Ничего нового не добавится. В этом кресле я качалась. Ничего не добавится, чего бы я уже не испытала. И мне по-прежнему будет за тридцать. То, о чем я думаю, я давно уже передумала. То, что слышу, я уже слышала. (Слышится щебетание птиц.) Снова апрель.

Старик, который ловит рыбу, и Дежурный.

Дежурный. Раньше тут росли березы, сплошные березы. И ручей был настоящий. Не капал. В мое время. Ручей с камнями на дне.

Старик. Но с тех пор прошло так много времени.

Дежурный. Тогда здесь водилась форель.

Старик. Я знаю. (Пауза.) Ручей с камнями на дне, верно, и с водорослями на камнях, так что непременно поскользнешься, если захочешь пройти по камням босиком, и потом зеленые пятна на штанах… (Вытаскивает удочку, на которой ничего нет.)

Дежурный. Вы же ничего не ловите.

Старик насаживает на крючок наживку, замолкая при этом; его манипуляции свидетельствуют о близорукости.

Старик. Не может быть, чтобы вы помнили березы. Когда же в таком случае построили кузовной завод? Как раз тогда и исчезли березы.

Дежурный. Знаю.

Старик. Сколько же вам лет?

Дежурный. Сорок один.

Старик снова забрасывает удочку.

Старик. Я тогда еще ходил в школу, и мы ловили форель руками. Без лицензии. Это было запрещено. Только отец мог ловить на удочку. Тогда ручей был настоящий…

Пауза.

Дежурный. Вот теперь надо было тянуть!

Пауза.

Старик. Все говорили: нет новых брюк, нет новой обуви, нет мяса — кризис. Колбаса была только для отца. (Дежурный молчит.) Но березы на берегу вырубили задолго до войны, а вам сорок один год, быть не может, чтобы вы помнили березы и настоящий ручей.

Катрин в белом кресле-качалке; Молодой пастор неподолеку от нее, опять слышится щебет птиц.

Пастор. Как тут птички щебечут!

Катрин качается.

Катрин. Как на кладбище… Ребенком я каждый день ходила через кладбище, это была самая короткая дорога в школу, и там, между бирючинами, стоял бронзовый бюст: какой-то господин с эспаньолкой. Не Ленин, а какой-то ботаник — потом я перестала бояться этого бюста: он только притворяется, будто смотрит на меня! Я трогала пальцами оба его глаза: он только притворяется! Я заметила: ему вообще не интересна сегодняшняя жизнь.

Пастор. Можно задать вам вопрос?

Катрин. Однажды бирючину подрезали, чтобы черный бюст не терялся в листве и можно было прочесть на цоколе годы жизни: 1875–1917. Мужчина в расцвете лет. У меня было впечатление, что он вовсе не хочет возвращаться назад, в жизнь, даже если щебечут птички.

Пастор. Почему вы наложили на себя руки?

Катрин. Интерес пропал.

Появляется Мужчина, без пиджака, в подтяжках и домашних тапочках, в руках у него поперечная флейта. Он останавливается и глядит вокруг, словно что-то потерял.

Старик, который ловит рыбу, и Дежурный.

Старик. Вы что-то сказали?

Дежурный. Нет.

Старик. Я тоже нет.

Старик вытаскивает удочку, на которой ничего нет.

Дежурный. Почему вы удите рыбу именно здесь?

Старик. Я тут вырос. И ходил в школу. Тут была форель, вы же сами говорите. Тут мы играли в индейцев. Тут я угодил в тюрьму — было однажды такое… (Снова закидывает удочку.)

Появляется Молодой человек в военной форме: без фуражки и без оружия, форма поношенная и запачканная глиной. Он видит Катрин в белом кресле-качалке и останавливается поодаль.

Старик с удочкой и Дежурный.

Старик. Евреи! Мой отец всегда говорил: они скупили всю землю, у кого еще найдутся бешеные деньги, когда кругом кризис, и угробили нашу природу, евреи.

Дежурный. Но ведь так оно и есть.

Сосед с поперечной флейтой, стоящий в стороне, начинает музицировать.

Катрин. Ты слышишь, Ксавер, слышишь? Наш сосед тоже здесь. Ужасно, мертвые неисправимы.

Сосед разучивает трудный пассаж, затем проигрывает всю мелодию сначала, пока снова не делает ту же ошибку; обрывает игру.

Катрин. Господин Пролль!

Старик. Я ловлю рыбу.

Катрин. Я сижу в вашем белом кресле. Сейчас апрель. Я пришла услышать ваш совет… (Слышится щебетание птиц.) Вы не хотите со мной видеться, Пролль?

Появляется Клошар и садится на землю, никем не замеченный.

Старик, который ловит рыбу, и Дежурный.

Дежурный. Ваша фамилия Пролль?

Старик. Да.

Дежурный. Моя тоже.

Старик. Ваша фамилия тоже Пролль?

Впервые смотрит на сидящего рядом Дежурного.

Старик. Понимаю: ты не можешь меня узнать, ты не видел меня стариком. Я стал старше тебя, отец.

Дежурный. Ты Маттис?

Старик. Близорукость одолевает.

Оба смотрят на удочку.

Дежурный. Как ты попал в тюрьму?

Старик. Ослабление обороноспособности.

Дежурный. Что это такое?

Старик. Шесть месяцев тюрьмы. Точнее говоря: заключения в крепость. Потому что я тогда поехал в Испанию.

Дежурный. Зачем в Испанию?

Старик. Чтобы предотвратить фашизм. В то время. Ты же всего этого уже не испытал, отец.

Пауза.

Дежурный. Вот теперь-то и нужно было тянуть!

Старик. Ты думаешь?

Дежурный. Ясное дело.

Старик вытаскивает удочку, на которой ничего нет.

Ты слишком поздно тянешь. Я всегда это говорил. Или слишком рано. Ты всегда думаешь о чем-нибудь другом. Или наживляешь плохо, десять раз тебе нужно показывать. (Встает.) Дай сюда! (Проверяет удочку, старик стоит рядом, будто сын.) До каких лет дожила мать?

Старик. Ты оставил ее в долгах, сам знаешь. Ей пришлось пойти работать в универмаг. По ночам. Уборщицей. Она была прилежней, чем ты думаешь. Позже она купила киоск и каждый год ездила в путешествие. Туристкой, на автобусе. Например, в Тироль или в Венецию. После твоей смерти она буквально расцвела. Она сама говорила: «С тех пор, как я овдовела, я получаю от жизни значительно больше».

Дежурный. Что у тебя за наживка?

Старик наклоняется, протягивает консервную банку.

Черви. (Берет червяка и показывает сыну, как держать удочку, наживляя крючок.) Смотри сюда!

Старик. Да, отец!

Дежурный. Вот как это делается.

Старик. Да, отец.

Дежурный. И еще раз обернуть вокруг. (Забрасывает удочку.) Это не моя удочка?

Старик. Твоя, отец.

Клошар, сидящий особняком.

Клошар. Там внизу на канале сидят одиннадцать рабочих-иностранцев, но говорят они только по-турецки. Человек, который экономил на стройматериалах, так что мост потом взял и рухнул, сидит выше на канале и по-турецки ни бельмеса не понимает.

Пастор. Что вы хотите этим сказать?

Клошар. Господин пастор, никакого суда не существует.

Дежурный, который ловит рыбу, и Старик рядом с ним.

Дежурный. И ты просто ушел из дома, когда мать была одна, — в Испанию!

Старик. Да, отец.

Дежурный молчит, глядя на удочку.

Пешком через границу, потом поездом в Лион, где у меня был адрес, оказавшийся неправильным. Я показал свою записку, улицы с таким названием не было и в помине, но таксист явно был в курсе дела. Он провез меня бесплатно через весь город, нас накормили, дали тридцать французских франков и билет в Марсель — где я впервые увидел море. У жандармерии в Марселе тогда был приказ арестовывать таких людей. Нам пришлось шататься в гавани, пока один жандарм сам не подал нам знак. Судно было грузовое, французское, на следующее утро мы сошли на берег в Валенсии…

Дежурный вытаскивает удочку, на которой ничего нет.

Две недели спустя мы были па фронте.

Катрин в белом кресле-качалке; Молодой мужчина в военной форме смотрит, как она качается.

Ксавер. Слышишь, Катрин, что я тебе говорю?

Катрин. Слышала.

Ксавер. Я с тобой говорю, Катрин.

Катрин. Знаю я твои проповеди.

Ксавер. По-моему, то, о чем я говорил, вовсе не ерунда. Из-за языка. Я не лингвист, но мы оба знаем: язык, который тебе нужен, это мужской язык. Отчего ты каждый раз цитируешь Зигмунда Фрейда? Оттого, что у вас пока нет своего языка — языка женщин. Как женщине выразить свое самоощущение посредством этого мужского синтаксиса? Когда я читаю, что пишут современные женщины, я понимаю это слово в слово, а это означает, что женщина, если хочет себя выразить, должна мыслить, как мужчина: под давлением этого синтаксиса, который мужчина создал для себя. Ни единого предложения без глагола… Ты слушаешь?.. Хотелось бы мне услышать, о чем думаешь ты, Катрин, ты сама, Катрин, ты как женщина. Вот что я имею в виду: лишь когда женщина однажды найдет свой собственный язык, когда ты сама увидишь себя и выскажешь, что ты чувствуешь, ты сама, Катрин, ты как женщина, а не то, что за вас насочинял Зигмунд Фрейд или другой представитель сильного пола…

Катрин (перестает качаться и смотрит на него). Ксавер, мы мертвецы.

Он, похоже, не слышит.

Ксавер. Десять дней я ждал тебя.

Катрин. Я выслушала все, что ты намеревался сказать. Мы можем повторить все еще раз, но ничего не изменится, Ксавер. Постепенно начинаешь это понимать. Ты сказал, у меня слабовато с умом, и, возможно, ты прав. Мы орали друг на друга. Мирились, чтобы начать все сначала: целовались, вместе готовили еду и вместе ездили на море, жили под одной крышей…

Ксавер. Разве мы не мирились?

Катрин. Да, Ксавер, бесконечно.

Ксавер. Несмотря на это, ты ушла.

Катрин снова качается.

Почему ты молчишь?

Катрин. Я поняла.

Ксавер. Что ты поняла?

Катрин. Что мы только повторяемся. (Перестает качаться.) Мы мертвецы, Ксавер.

Дежурный удит рыбу. Молодой пастор стоит возле Дежурного.

Пастор. Как называется этот ручей?

Дежурный. Хорошо сказано! Когда-то это был ручей. До того, как построили завод. Вы гляньте разочек в воду! В мое время, бывало, посмотришь в воду, и видишь дно, хоть в пасмурную, хоть в солнечную погоду, в любое время суток. Поглядите, течет ли эта вода вообще. Я не вижу.

Пастор. Я хотел задать вам один вопрос.

Дежурный. Только покажу сыну, как ловят рыбу, а он опять возьми да уйди. Я ему уже сто раз показывал. Никогда не научится.

Пастор. Это был ваш сын?

Дежурный. Я дипломированный механик. Разве человек виноват, что он безработный? Я влез в долги, чтобы взять в аренду маленькую бензоколонку…

Пастор. Фирмы Шелл.

Дежурный. Откуда вы знаете?

Пастор. У вас на спине написано. (Пауза.) Здесь никакого времени суток не бывает.

Дежурный вытаскивает удочку, на которой ничего нет.

Как вы умерли?

Дежурный (снова забрасывает удочку). Спросите у моего сына!

Клошар сидит особняком.

Клошар. Почему он не спросит меня? Я умер по пьянке. Вероятно, замерз. По пьянке. Собственно говоря, я знал, что нас ожидает.

Старик отходит от удящего рыбу Дежурного и останавливается перед Катрин в белом кресле-качалке.

Старик. Да, фройляйн Шимански, так вы сидели — точно так! — в моем кресле. И иногда ты качалась.

Слышится птичий щебет.

Катрин. Хорошо вам тут живется, господин Пролль! (Качается.)

Старик. Ты пришла услышать совет старого человека, а ведь мы даже не были знакомы, видели друг друга в первый раз.

Катрин. Во второй.

Старик. По твоим словам, однажды ты была в моей букинистической лавке, но я тебя не заметил. В букинистический заходит много молодежи.

Смотрят друг на друга.

Катрин. Вы принесли вино и два бокала.

Старик. Да.

Катрин. Вы меня спросили, как я живу, как зарабатываю на жизнь, а я сказала: отгадайте!

Старик. Почему ты не захотела рассказать сама?

Катрин. Вы не догадались.

Старик. Нет.

Катрин. Это меня обрадовало. (Снимает туфли.)

Старик. Я не давал совета. Я ведь никогда не видел этого юношу. Я просто слушал: зубной врач, который хочет на тебе жениться. С университетским образованием. Так ты сказала. И что ты вообще его не любишь. Но парень хороший, и он знает, что замуж ты бы пошла только затем, чтобы не работать больше манекенщицей. Я понял: хороший парень, который не хочет делать из тебя домохозяйку. Так ты сказала. Он понимает, что ты хочешь учиться.

Катрин. Почему вы смотрите на мои ноги?

Старик. Потому что ты сняла туфли.

Катрин. Я, наверное, слишком засиделась.

Старик. Я раздумывал, что посоветовать молодой женщине, живущей в нашем обществе, которая не хочет быть манекенщицей, а ты говорила, что ты хочешь изучать социологию, психологию… (Опять слышится птичий щебет.) Да, Катрин Шимански, так ты выглядела!

Клошар, сидящий в одиночестве.

Клошар. Я больше не стою с шапкой — мертвые не попрошайничают. И даже не бранятся. Они не мочатся, не пьянствуют и не обжираются, не дерутся, мертвые не спят с женщинами — они странствуют в вечности минувшего и обсасывают свои глупые историйки, пока не обсосут до конца. (Хихикает.) «La mort est successive».[9] (Видя, что никто не реагирует.) Дидро. (Соседу с поперечной флейтой.) Вас я однажды стукнул, папаша. По правде-то: вы меня стукнули. Раз по заднице, раз по башке. Но тогда вы были в форме. Верно? В серой форме с белым ремнем, а флейта, которая сейчас при вас, была резиновой дубинкой.

Катрин в белом кресле-качалке и Старик.

Катрин. Вы не дали мне совета.

Старик. Нет.

Катрин. Почему?

Старик. Я знал, что ты не последуешь моему совету, потому и не написал тебе ни разу.

Катрин (смеется). Господин Пролль, но вы мне писали!

Старик. Что же именно?

Клас в пижаме, подбирает с пола газеты.

Катрин. Клас?

Клас продолжает свое занятие, как будто он один.

Ты что делаешь?

Клас. Ничего, ничего.

Катрин. Я думала, ты их уже давно прочел.

Клас. Я же ничего не говорю.

Катрин. Эта твоя любовь к порядку!

Клас старательно складывает газеты стопкой.

Тебе что, нечего дома делать, кроме как проверять, не валяются ли в ванной открытыми мои флаконы и тюбики и ходить по всей квартире, запирая дверцы шкафов?

Клас. Катрин…

Катрин. Я бы еще успела убрать. (Вскакивает.)

Клас. Что случилось?

Катрин затыкает уши.

Катрин, я не кричу…

Катрин. Я действую тебе на нервы!

Клас. Не ты, Катрин, а лишь волосы в туалете…

Катрин. Знаю!

Клас. Тем не менее ты не спустила воду.

Катрин. Я спустила.

Клас. Да?

Катрин. Это невозможно…

Клас (нагибается). Тут ключи от твоей машины.

Катрин. Что-нибудь еще?

Клас. Катрин, это не упрек — мы вместе, Катрин, и мы счастливы, в меланхолию я впадаю от сущих пустяков.

Молчание.

Старик. Он говорит, что счастлив.

Катрин. Я больше не могу!

Старик. Она говорит, что больше не может.

Клас уходит, нагибаясь еще раз и как можно более незаметным движением руки поднимая с пола бюстгальтер.

Катрин. Так мы проводили время…

Слышен шум воды в уборной.

Старик. Он совсем не думал ее упрекать.

Сосед с поперечной флейтой снова репетирует пассаж, который ему никак не удается, начинает сначала и опять натыкается на трудный пассаж, прекращает играть.

Катрин в белом кресле-качалке и Старик.

Старик. Действительно не помню, чтобы я тебе писал, после того как ты вышла замуж. Что же я тебе написал?

Катрин. Вы вселили в меня мужество. (Снова качается.) Мужество! Да-да, вот что… Я уж и не припомню слов. Сначала мне это письмо показалось печальным, но потом оно вселило в меня мужество: я не должна продавать себя. Так по крайней мере я это поняла. Я должна жить с человеком, которого люблю, и вообще — это было очень длинное письмо, господин Пролль, отеческое письмо.

Слышится птичий щебет.

Старик. Вот и снова апрель.

Входит Медсестра с инвалидной коляской, в которой сидит Старуха.

Старуха. Здесь, да, здесь хорошо.

Медсестра уходит, Старуха в инвалидной коляске остается.

Катрин в кресле-качалке и Старик.

Старик. А о чем мы сейчас разговаривали?

Катрин. Вы и этого уже не помните?

Старик. Я опять рассказывал об Испании? (Слышится птичий щебет.) Ты развелась, снова апрель, у тебя есть друг, я слышал, он студент, и вы живете вместе — да… И зачем ты вернулась?

Катрин (качается). Вы рассказывали об Испании.

Старик молчит.

Каково это, господин Пролль, когда приходит старость? Хочется пережить все заново? Еще и еще раз?

Ксавер и Молодой пастор.

Пастор. Как вы умерли?

Ксавер. Трагическим образом!

Пастор. Почему вы смеетесь?

Ксавер. Снегопад продолжался всю ночь, свежий снег на мерзлую землю, потом фён. Не знаю, господин пастор, ориентируетесь ли вы в горах. Еще в первой половине дня мы слышали лавины. Мы предполагали, что этот крутой склон не удержится — я засмеялся, и тотчас раздалось: «Бум!» — громко, но глухо. «Бум!» — будто вся гора раскололась. Сначала снежный сход, как и опасались, снегу по пояс, стоишь как замурованный и ни с места. Как во сне. А потом пошла собственно лавина.

Пастор. Вы погибли за родину.

Ксавер. Задохнулись. Наверное, и остальные девять тоже, весь патруль. Вы нас отпевали?

Пастор. Нет.

Ксавер. Местные, конечно, знают этот склон, они нас предупреждали, и я твердил об этом нашему капитану. Пока он не заорал: вы что, в штаны наложили! Он настоял, чтобы мы пересекли склон — без него — с целью тренировки в повиновении. (Оглядывается.) Почему же люди не живут?

Клошар, сидящий в одиночестве, начинает декламировать, вытянув вперед руку, будто рассматривает какую-то вещь.

Клошар. «Бедняга Йорик… Он тысячу раз таскал меня на спине. А теперь само отвращение тошнотой подступает к горлу. Здесь должны были двигаться губы, которые я целовал не знаю сколько раз. Где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты?»[10] (Замечает, что никто его не слушает.) Меня слушали! У меня была роль моей жизни, меня по двадцать семь раз вызывали на бис за вечер — а однажды утром проснулся па скамейке в городском саду, и люди не аплодировали, а проходили мимо. Не надо было больше кланяться. Не надо было идти на репетицию. Надо было помочиться, только и всего, но и немало, иначе я бы остался лежать — еще тогда… Вы слушаете меня, господин пастор? Я рассказываю, как умер. Это продолжалось тридцать лет. Мертвецом становятся не сразу.

Ксавер подходит к человеку, который сидит, изучая географическую карту, похожий на пилота в кабине самолета: в голубой рубашке с галстуком и со значками различия на плече, без фуражки, зато в наушниках.

Ксавер. Вы жили?

Пилот ничего не слышит.

Я тогда читал сообщение управления авиации — ваш последний разговор с диспетчерской согласно магнитофонной записи, все, естественно, па-английском языке: WE HAVE TROUBLE WITH CABIN COMPRESSION, ровно через одиннадцать минут после старта, и буквально сразу же: WE HAVE FIRE ON BOARD REQUEST AN IMMEDIATE LANDING OUR NAVIGATION IS NOT O'KEY и так далее, вы получили инструкции: TURN RIGHT UNTIL I SAY STOP YOU ARE AT A VERY LOW SPEED COULD YOU INCREASE SPEED TO A HEADING EAST PLEASE INCREASE SPEED IF POSSIBLE, это вы все поняли, ALL UNDERSTOOD и буквально сразу же: GOOD BYE EVERYBODY,[11] это вы сказали за шестнадцать минут до удара о землю: GOOD BYE EVERYBODY, диспетчерская повторила свои инструкции…

Пилот снимает наушники, слышен свистящий звук, пока он снова не надевает наушники.

Быть может, я сумею показать вам на карте, где вы находились в конце… Впрочем, ваше предположение подтвердилось. Эксперты, которые несколько месяцев исследовали обломки, пришли к выводу, что в хвостовом багажном отсеке была бомба, отсюда разгерметизация, огонь в багажном отсеке, дым в пассажирском салоне и позднее в кабине, I CAN’T SEE ANYTHING, вероятно, вы не последовали повторной инструкции: OPEN YOUR WINDOW PLEASE,[12] да это и мало чем бы помогло, считают эксперты. Двигатели работали до самого конца, а вот работало ли и управление, неизвестно — об этом знаете только вы… Доклад потребовался мне для дипломной работы… Были найдены части дешевого высотомера, который не входил в оборудование самолета и, вероятно, запустил взрывное устройство, когда вы поднялись на три тысячи метров. С земли самолета не было видно, свидетели утверждают, что только слышали взрыв.

Пилот по-прежнему смотрит на карту.

Впрочем, вам-то я зачем это рассказываю!

Дежурный с удочкой; за ним наблюдает Заключенный.

Дежурный. Раньше тут росли березы и ручей был еще настоящий. Кузовной завод все испортил. Они скупили всю землю. Я здесь родился, а евреи родились не здесь… (Вытаскивает удочку, на которой ничего нет.) Раньше тут водилась форель. (Снова забрасывает удочку.) Заключенный. Я не повесился в камере, такая мысль порой приходила в голову, но я этого не сделал. Будешь вести себя примерно, дождешься помилования. Через десять лет. Так обычно бывает. И я вел себя примерно, так записано в деле. Три года на торфоразработках, шесть лет на лесопилке, пока со мной не произошел несчастный случай. Они сказали: «Симулянт!» Потому что была суббота и доктор хотел покататься на яхте. Я и схлопотал укольчик. Ровно через год я был бы помилован. (Поворачивается к соседу с поперечной флейтой, который как раз вытряхивает слюну из мундштука.) Они говорят, за девять лет я исправился, и говорят правду. Я бы никогда не сделал этого опять. Я уверен. Совершенно уверен. Через год меня бы помиловали…

Катрин смеется.

Почему смеется эта особа?

Катрин в белом кресле-качалке, Старик, который стоит.

Катрин. Да, господин Пролль, да!

Старик. Ты согласна?

Катрин. Да, господин Пролль, звоните!

Старик делает вид, будто говорит в трубку.

Это выход.

Старик. Алло, говорит Пролль.

Катрин. Паспорт у меня есть.

Старик. Читаю по буквам. (Читает по буквам.) ПРОЛЛЬ. Верно.

Катрин показывает ему свой паспорт.

Нет, девушка, только не чартерный рейс.

Катрин. Боже упаси.

Старик. Нам нужен воздушный шар.

Катрин качается и смеется.

Сейчас она соединит.

Катрин. Какой же он должен быть величины?

Старик. Я спрошу, что у них есть.

Катрин. И какого цвета.

Старик делает вид, будто говорит в трубку.

Старик. Да, девушка, нам нужен воздушный шар. Как вы сказали? Двухместная корзина. Я это знаю, девушка, воздушный шар непредсказуем. Как вы сказали? Ну разумеется, девушка: оснащенный мешками с песком, чтобы можно было снова подняться, если под тобой вдруг окажется болото или высоковольтная линия. Я об этом читал, девушка: если хочешь приземлиться, надо тянуть за веревку, например, если даме надоело сидеть в корзине. (Катрин.) Она должна навести справки, сколько у них мешков с песком. (В телефонную трубку.) Да, достаточно, девушка, я думаю, достаточно. (Катрин.) Дюжина на человека. (В телефон.) Как вы сказали? Счет на фирму, как обычно: букинистическая лавка Пролля, Франкенгассе, двадцать один. Это не имеет значения, девушка, главное, что воздушный шар. Серебристо-серого цвета.

Катрин. Белого!

Старик. Белый у вас есть?

Катрин. Белый как снег.

Старик. Белый как снег, наполненный гелием или что там у вас имеется. (Катрин.) Она должна навести справки.

Катрин. Куда же мы полетим?

Старик. Это непредсказуемо, говорит она. Куда ветер подует. Во всяком случае, нам не придется переживать из-за пробок на дороге под Пасху. Конечно, может случиться, что мы зависнем над Руром на несколько денечков и задохнемся или над Ватиканскими садами, и швейцарская гвардия поднимет тревогу…

Катрин. А кто будет тянуть за веревку?

Старик. Равноправие, Катрин, равноправие.

Катрин. Договорились?

Старик. Разумеется. У тебя двенадцать мешков с песком, у меня двенадцать, один взмах ножом — и снова паришь. И у каждого веревка, это ясно, и если я сошел, например, по старости, то он снова взмывает в небо, белый воздушный шар: Катрин Шимански парит дальше…

Катрин качается.

Катрин. Пролль, я вас люблю!

Пауза.

Старик. Как было дальше?

Катрин снова надевает туфли.

Катрин. Я хотела идти на поезд, вы мне не поверили, а я действительно хотела исчезнуть, без воздушного шара.

Слышится птичий щебет.

Старик. Ты еще кое-что сказала.

Катрин (встает и целует Старика). Пролль, я вас люблю. (Встает и причесывает волосы.) Что же я еще сказала? (Останавливается и смеется.) Вспомнила! (Продолжает причесывать волосы.) Я подала вам руку и сказала: дедуля! И мы совершили прогулку.

Ксавер и Пилот, который сидит, изучая карту.

Ксавер. Многое осталось загадкой. Несмотря на научное исследование всех сохранившихся обломков. Например, так и не выяснили, почему вы вдруг повернули налево — за двадцать километров до взлетно-посадочной полосы, которая была свободна, и пожарные уже стояли наготове, как вы потребовали. Согласно показаниям радара, вы были в эту минуту еще на высоте девятисот метров. От черного ящика ничего не осталось, так как при ударе об землю произошел еще один взрыв. Четыре двигателя разбросало на расстоянии двухсот метров друг от друга. Лес — я сам видел только фотографии — выглядел, как после тайфуна. Согласно докладу управления авиации, удалось собрать две тысячи частей трупов, весом каждая не более килограмма, но опознать их не удалось.

Пилот снимает наушники.

Впрочем, вам-то я зачем это рассказываю.

Пилот встает, оглядывается.

Кого вы ищете?

Катрин и Старик останавливаются.

Старик. Раньше тут росли березы и ручей был настоящий. В мое время. Ручей с камнями на дне и водорослями на камнях, так что поскользнешься, если пойдешь по камням босиком…

Катрин. Это вы рассказывали.

Старик. Там был кузовной завод.

Катрин. Что там было?

Старик. Кузовной завод, надежда моего отца, который был неисправим: каждый раз, когда он, дежурный на бензоколонке, получал чаевые, то придерживал дверцу машины и был доволен всем на свете, несмотря на евреев. (Оглядывается.) Вот этот самый был моим отцом.

Катрин. Мужчина в шелловском комбинезоне?

Старик. А она — моя мать.

Дежурный, воткнув удочку в землю, стоит перед старухой в инвалидной коляске.

Дежурный. Ты Анна?

Старуха. Да, Штефан, да.

Дежурный. Ты состарилась.

Старуха. Восемьдесят семь уже.

Дежурный. Я всегда думал, ты слабенькая, Анна, ты с этим не справишься.

Старуха. Трудное было время.

Дежурный. Я оставил долги.

Старуха. Да, Штефан, да.

Дежурный. Сколько же?

Старуха. Забудь об этом!

Дежурный. Наш мальчик об этом не забыл.

Старуха. Потому что он не любит тебя, и чем больше тебя он живет, тем все меньше и меньше любит. Потому что ты всегда твердил: так это делается, смотри сюда, так это делается!

Дежурный. Вот она, благодарность.

Старуха. Многое переменилось, ты знаешь, во взглядах. Они вдруг обнаружили, что получили неправильное воспитание. (Смеется.) Да, Штефан, вот так.

Дежурный. Я думал: если б когда-нибудь появился кузовной завод! А потом он появился, хотя я им не понадобился, хотя я тут родился и хотя я дипломированный механик. Это ты знаешь, и после я подумал: бензоколонка…

Старуха. Это я знаю.

Дежурный. Я бы и с этим справился!

Старуха. Да, Штефан, да.

Дежурный. Несмотря на эти проценты.

Старуха. Штефан, ты слишком рано умер. До того, как построили шоссе. И только лишь после войны, Штефан, все пошло в гору. Я ведь всего этого даже не помню. Прямо впору подумать, будто война стоила того…

Дежурный смотрит на нее.

Дежурный. Стало быть, ты моя вдова.

Старуха. Да, Штефан, да.

Дежурный. Ты похорошела, Анна.

Катрин и Старик останавливаются.

Старик. Это Карлос!

Молодой испанец с патронташем и в берете республиканской милиции, стоя на коленях на земле, чистит старомодную винтовку. Ему восемнадцать.

Катрин. Что он делает?

Старик. Я пережил его на тридцать лет… В первые недели у нас были только эти английские винтовки, времен первой мировой войны, иногда наши боеприпасы к ним не подходили. Он был поденщиком, я учил его писать и считать.

Катрин. Вы рассказывали.

Молодой испанец вынимает затвор.

Старик. Потом это была моя винтовка.

Катрин и Старик продолжают прогулку.

Катрин. Там с вами кто-то здоровается.

На заднем плане появляется еще один Старик, который передвигается на костылях; инвалид кивает несколько раз головой.

Кажется, он хочет с вами поговорить.

Старик. Пойдем!

Катрин. Тут такая толкотня.

Старик. Ведь Пасха!

Колокольный звон, затем григорианский хорал. Слышен ТЕ DEUM, в исполнении монахов-бенедиктинцев аббатства Св. Мориса и Св. Мора, Клерво. (Грампластинка Филипс А 02082 L, конец второй стороны.) Во время пения и колокольного звона, завершающего пение, все персонажи остаются неподвижны.

Клас в светлом пальто.

Клас. Мы в Лондоне, Катрин, в Британском музее. Ты гладишь базальтового сфинкса. И мы рассматриваем мумии. Мы живем, Катрин, и наступила Пасха! Неправда, Катрин, что я всегда только злюсь.

Катрин и Старик продолжают прогулку.

Катрин!..

Слышен шум смывного бачка.

Это все, Катрин, о чем ты помнишь?

Молодой пастор подходит к Класу.

Я знаю, господин пастор, человека любишь таким, каков он есть, или не любишь. Тюбики и баночки, которые она вечно не закрывает, и газеты на полу, и волосы в туалете, я знаю, это мелочи. Да я и не сказал ей больше ни слова. Разве Катрин виновата, что беспорядок повергает меня в меланхолию! Катрин другая. Господин пастор, я старался. Но она тем не менее настояла на разводе.

Пастор. Можно задать вам вопрос?

Клас. В Лондоне мы были счастливы, господин пастор. Такая чудная гостиница и уютно, она пела в ванной, и мы много посмотрели, корабль Скотта, того, что замерз на Южном полюсе.

Пастор. Как вы умерли?

Клошар, который сидит в одиночестве.

Клошар. Мертвыми становятся не сразу… Я слишком много жрал, потому он так растолстел, труп внутри меня, а когда я постился, он тощал, но я уже знал, что никогда от него не избавлюсь, от трупа во мне. Я вывозил его в общество, где вели разговоры, где имели мнения. И меня слушали, хотя мой труп скучал от моих мнений. Он еще не вонял, и волосы у меня были и все, что положено иметь мужчине, и женщины были влюблены в мою меланхолию. Я кланялся вечер за вечером, я подходил к рампе и преклонял труп во мне. Однажды утром, когда я проснулся на скамейке в городском саду, со мной заговорили солдаты Армии спасения, и за порцию горячего супа я спел Аллилуйя. У меня в кармане были маленькие ножницы, и еще целых тридцать лет я стриг себе ногти.

Старуха в инвалидной коляске и Дежурный.

Старуха. Да-да, Штефан, да-да.

Дежурный. Рыбу удить и то не умеет!

Старуха. Ты всегда твердил: из него ничего не получится. Ты всегда злился на нашего мальчика.

Дежурный. А ты всегда его защищала.

Старуха. Все-таки у него есть диплом.

Дежурный. Типографа!

Старуха. Да-да, Штефан, ты считаешь, что только ты работал, ты как отец, только ты был безработным…

Дежурный. Я не шлялся по демонстрациям.

Старуха. И все же ты был безработным.

Дежурный. Разве я пел «Интернационал»?

Старуха. Нет.

Дежурный. На что же он жил?

Старуха. Позднее он вместе с друзьями создал маленькую типографию, дела пошли неплохо. Он же получил образование. Но потом типографию запретили, потому что они печатали какие-то брошюры. И тогда Тис стал меня презирать, и я пролила много слез, он приносил мне свое белье, и я ему говорила, должен же человек поесть, и как он ел: молча, потому что презирал меня! Но когда живешь за счет киоска, приходится торговать тем, что надо людям.

Пауза.

Дежурный. Да, а после войны у него была букинистическая лавка, и вдруг дела у него пошли совершенно замечательно. У него бывали книги, которых нет даже в настоящих книжных магазинах. Ты знаешь, что такое букинистическая лавка?

Господин лет тридцати, элегантно одетый, держит в руке букет роз с длинными стеблями, выглядит смущенным, потом поворачивается к Медсестре, несущей поднос с инструментами.

Господин. Сестра…

Ильза. Кого вы ищете?

Господин. Я ищу вазу.

Ильза. Потерпите немножко.

Господин. Большую вазу.

Старуха в инвалидной коляске и Дежурный.

Старуха. Ильза!

Медсестра останавливается.

Почему ты не разговариваешь с отцом?

Ильза. Я ему не нужна.

Старуха. Что ты говоришь.

Ильза. Он ведь даже не слушает.

Старуха. Но он часто ходил с тобой в пешие походы, это я видела у него в альбоме, у тебя тогда еще были косы, Ильза, и отец укрывал тебя своей штормовкой.

Ильза. О да.

Старуха. Потому что было холодно, и между скал он разложил костер, чтобы вы не замерзли.

Ильза. О да.

Старуха. Разве он тебя не слушал?

Ильза. О да, когда я была ребенком.

Старуха. Ты все это забыла?

Ильза. Нет, бабушка.

Старуха. А велосипед? Я, собственно, знаю про велосипед потому, что у твоего отца опять не было денег, и он занял их у меня, ведь тебе хотелось иметь велосипед, Ильза, и ты его получила.

Ильза. О да.

Старуха. Согласись, ты несправедлива.

Ильза. Я ему написала, когда у меня была помолвка, и в ответ он прислал мне открытку.

Старуха. Ты говорила.

Ильза. Открытку, и больше ничего. Старуха. И так иногда бывало.

Ильза. Однажды я пришла к нему на могилу, и было как всегда, когда я хотела ему что-то рассказать… (Смотрит на Старика и отворачивается.)

Дежурный. Это его дочь?

Старуха. Милая девочка. Иногда после школы она помогала мне в киоске. Обрезала ножницами названия непроданных газет, чтобы их не занесли в счет.

Молодой человек в опрятном строгом костюме проверяет свои ногти, манжеты, галстук.

Молодой человек. Ильза?

Медсестра, несущая поднос с инструментами, останавливается и смотрит на Молодого человека.

Не смейся! Так положено, ты знаешь: безупречная одежда, но без экстравагантности. Белая рубашка — это обязательно. И, понятное дело, никаких длинных волос. Летом, когда жарко, нам разрешается спять пиджак, но не галстук, а рубашка должна быть каждый день свежей. Рукава не закатывать! Так не годится, когда занимаешься с клиентами. Для них, для клиентов, очень важно, чтобы я выглядел как отпрыск хорошего семейства или их ровня. Банк основан на доверии. (Еще раз проверяет манжеты.) Ильза, с понедельника я работаю в кассе!

Катрин и Старик.

Старик. Он никогда на ней не женится. Я ей так и сказал. Если только в банке узнают, что его тесть красный… они этого не любят.

Идут дальше.

Медсестра идет дальше, Молодой человек в опрятном строгом костюме один; Молодой пастор подходит к нему.

Пастор. Как вы умерли?

Молодой человек. Понятия не имею.

Пастор. Таким молодым?

Заключенный, из глубины сцены.

Заключенный. Я его застрелил. (Подходит ближе.) Вы меня тоже не знаете…

Молодой человек. Нет.

Заключенный. Мы никак не рассчитывали, что в кассовом зале кто-то задержится после конца рабочего дня. Я во всем сознался. Вы вообще не защищались, я и в этом сознался, вы считали банкноты и даже не поняли, что произошло. Меня бы помиловали за хорошее поведение, ровно через год. И я бы никогда больше не совершил ничего подобного, это правда, я уверен. (Молчание.) Почему мне не верят? (Молчание.) Ваша фамилия Губахер. Эрих. Двадцать семь лет. Вы были бойскаутом и закончили коммерческое училище. Я все это знаю, ведь это зачитывается вслух. И прокурор сказал, что вы всегда были очень добросовестны и пунктуальны. Я все это слышал. Вы были помолвлены с медсестрой. (Пауза.) Я в вас выстрелил. Да! Сзади. Да! Теперь вы меня видите. Я просидел девять лет, ломал себе над этим голову. Девять лет! — а он даже не спросит, как меня зовут. (Идет дальше.) Тут меня никто не знает…

Медсестра приносит вазу.

Господин. Спасибо, сестра, большое спасибо.

Медсестра идет дальше, Господин опускает вазу на пол и ставит в нее букет роз.

Катрин и Старик останавливаются.

Катрин. Дедуля…

Старик. Что такое?

Катрин…мы ходим по кругу.

Старик видит Господина, ставящего розы в вазу.

Старик. Так он выглядел? Твой Кавалер Роз. А как еще мне его назвать? Ты скрывала его имя, я видел лишь розы в твоей комнате: тридцать пять штук, с длинными стеблями.

Господин поднимается и оценивающе смотрит на букет. Почему вы не здороваетесь друг с другом?

Господин идет дальше.

Я понимаю.

Катрин. Пролль, мне был нужен мужчина.

Старик. И новое пальто.

Катрин. Вы вообще ничего не понимаете, Пролль, потому что вы буржуй, как и все остальные, все хотят мною владеть…

Господин и Молодой пастор.

Пастор. Я могу задать вам один вопрос? Вы принесли такие красивые розы. Вы знали эту молодую женщину?

Господин. Что вас интересует?

Пастор. Почему вы с ней не разговариваете?

Господин. Мы слушали пластинки. Она уселась на ковер. Я не знаю, о чем мы говорили… Мы слушали пластинки…

Катрин опять села в белое кресло-качалку. Старик стоит рядом.

Катрин. Хочется спать, лучше бы мне никогда не жить и не знать ни о чем — только спать. (Закрывает глаза.)

Старик. Катрин, но ты жила.

Она молчит.

Почему ты закрываешь глаза?

Ксавер подходит к Молодому человеку, несущему чемодан и дамское пальто на руке; он ставит чемодан на землю.

Йонас. Катрин так и не забрала своих вещей. (Кладет дамское пальто на чемодан.)

Ксавер. Буржуй! Это словечко у нее от тебя. Как только что-то не по ней, так сразу: буржуй! Один ты не буржуй, ты нет, потому что ты сидишь за пишущей машинкой и творишь революцию.

Йонас. Что ты мне хочешь сказать?

Ксавер. Когда она попросту сбежала из дому, я прождал ее десять дней. И десять ночей. А потом принес ее вещи к тебе, я думал, она у тебя. Она тобой восхищалась. Твоими рассуждениями о Бакунине. Ты открыл ей Зигмунда Фрейда и Маркузе, и что бы ты ни написал, она все принимала беспрекословно, я думал, у вас роман. Уже давно. И я нисколько не возражал, чтобы Катрин жила у тебя. Нисколько. Это ты ей внушил.

Йонас. Что я ей внушил?

Ксавер. Что я хотел ею владеть.

Йонас. Думаешь, Катрин этого сама не замечала.

Пауза.

Ксавер. Я видел ее в гробу.

Йонас. Ты любил ее как манекена, который должен демонстрировать твою идею эмансипации. Если ее убеждал кто-нибудь другой, а не ты, ты сразу ставил под сомнение ее интеллигентность, не мог поверить, что Катрин сама способна мыслить.

Ксавер. Это по-твоему.

Йонас. Ксавер, ты — буржуй.

Ксавер. Я видел ее в гробу…

Сосед с поперечной флейтой снова репетирует.

Клошар. «Неужели он не сознает рода своей работы?»

Сосед. Что вы говорите?

Клошар. Я говорю то, что сказал Гамлет, принц датский, когда могильщик пел песню у гроба его Офелии. (Поет.)

Не чаял в молодые годы

Я в девушках души

И думал, только тем они

Одним и хороши.[13]

Сосед. Вы мне мешаете.

Клошар (декламирует).

Достойно ль

Терпеть без ропота позор судьбы

Иль надо оказать сопротивленье,

Восстать, вооружиться, победить… (Сбивается.)

Скончаться! Сном забыться…

И видеть сны…[14] (Забывает текст.)

Старуха в инвалидной коляске, одна.

Старуха. Тис…

Старик. Да, мама.

Старуха. Тис, мне еще кое-что вспомнилось.

Старик направляется к Старухе в инвалидной коляске.

Старик. Что тебе еще вспомнилось?

Старуха. Однажды ты сказал, что тебе охота попробовать что-нибудь такое, чего на свете не бывает. Ты повторял это снова и снова. Это какая-то сладость? — спросила я. Ты не мог сказать, чего тебе так хочется, и тогда я пошла с тобой в кондитерскую, не в ту, что у нас на углу, а в ту, что в городе. Но там ты только качал головой. А там было столько всякой всячины, которой даже твоя мать в жизни не видывала, да, а потом ты разозлился, потому что мы хохотали, продавщица и я, над твоим желанием съесть что-то такое, чего вовсе не бывает. Под конец ты затопал ногами, а дома еще и реветь принялся.

Старик. Не помню.

Старуха. Тебе было пять лет.

Старик ищет глазами Дежурного.

Старик. Он прячется, как только я прихожу.

Старуха. Да-да, мы — семья.

Старик смотрит на Старуху.

Старик. Да, мама…

Старуха. Что ты хочешь сказать?

Старик. Ты довольна своей жизнью?

Старуха. Да.

Старик. Ты бы хотела прожить еще одну жизнь?

Старуха. Ах, нет.

Старик берется за инвалидную коляску.

Старик. Куда теперь?

Старуха. К ручью. Но это уже не ручей…

Молодой пастор и Ребенок со школьным ранцем и мячом.

Пастор. Ты ждешь родителей. Быть может, ты перебегал дорогу, чтобы забрать мяч. Они придут, твои родители, чтобы взять тебя за руку. Я знаю. Как тебя звали? А какой у тебя красивый мяч!..

Ксавер подходит к Катрин.

Ксавер. Тебя молодой пастор тоже спрашивал?

Катрин. Он всех спрашивает. Ведь это была его обязанность — готовить людей к жизни после смерти, и он не может попять, что тут у него обязанностей больше нет. (Качается.)

Ксавер. Катрин!.. (Ждет, пока она прекратит качаться.)

Катрин. Мы говорим друг другу то, что однажды уже говорили. Постепенно начинаешь понимать, Ксавер, что к этому больше ничего не добавится. (Снова качается.)

Ксавер. Десять дней я ждал. Потом отнес твои вещи к Йонасу, потому что думал, ты у Йонаса. Почему ты не подала никакого знака? Потом я услышал, что ты работаешь у Пролля в его букинистической лавке…

Катрин молчит.

Мне жаль старого Пролля. Единственный человек, который видит в тебе личность! А напоследок ты его еще и соблазнила. В сущности, он тебе противен — ты делаешь над собой усилие, потому что тебе нужен кто-то, кто считает тебя интеллигентной, и господин Пролль делает над собой усилие, он старик, у него доброе сердце, потому что он старик и боится остаться один.

Катрин перестает качаться.

Ах, Катрин!

Катрин. Все это ты говорил мне на перроне, когда я рыдала, и я думала над тем, что ты мне сказал, Ксавер, всю ночь…

Сосед с поперечной флейтой снова репетирует.

Он не в состоянии закрыть окно, я кричала в ночь: закройте окно!

Сосед с поперечной флейтой репетирует дальше, пока не доходит до трудного пассажа и не замолкает.

Ксавер. С каких пор ты стала копить снотворные таблетки?

Клошар, который сидит в одиночестве.

Клошар. Ну вот, вспомнил наконец! (Декламирует.)

Умереть. Забыться

И не знать, что этим обрываешь цепь

Сердечных мук и тысячи лишений,

Присущих телу. Это ли не цель

Желанная? Скончаться.

Сном забыться. Уснуть…

И видеть сны. Вот ответ.

Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят?

Уснуть! Быть может, видеть сны! Да:

Что только не привидится во сне.[15]

Катрин в кресле качалке и Ксавер.

Ксавер. Я видел тебя в гробу.

Катрин. Да?

Ксавер. Целый час.

Катрин. Ты вспоминал, как я хохотала над твоими лекциями на кухне, когда ты мыл посуду, и как ты однажды дал мне пощечину, потому что я тебе дала пощечину, и как по-детски я вела себя на перроне?

Ксавер. Я разговаривал с тобой.

Катрин. Я не слышала. (Снова качается.)

Ксавер. Ах, Катрин.

Она перестает качаться.

Катрин. Итак, ты видел меня — целый час — с острым носом из алебастра и с белыми губами, которые почти смеялись, и с этими руками, которые внезапно снова стали невинными.

Ксавер. Я их не целовал.

Катрин. Спасибо.

Ксавер. Что ты хочешь мне сказать?

Она снова качается.

Катрин. Мы больше не истязаем друг друга, Ксавер, мы мертвецы, Ксавер, и остается только не узнавать друг друга.

Старик с удочкой; Инвалид, который еще раньше приветствовал его кивком, стоит рядом.

Инвалид. Знаю, знаю, мне бы надо было объявиться раньше. Да я и собирался это сделать. Когда-то мы были друзьями. И вдруг оказалось слишком поздно. А ведь я часто о тебе думал. Хочешь верь, хочешь нет. Для меня был такой удар прочитать твой некролог. Я даже видел тебя во сне…

Старик смотрит на него.

Почему мы не поговорили по душам?

Молодой пастор возвращается.

Пастор. Летчик нашел своего ребенка! (Стоит один.)

Старик с удочкой и Инвалид.

Инвалид. Ты не изменился: стоишь и ловишь рыбу, а я жду, чтобы мы помирились!.. Мы были с тобой в одном гребном клубе. Ты помог мне защитить диплом. Когда ты вернулся из своей Испании, ты полгода жил у меня.

Старик. За это я был тебе очень благодарен.

Инвалид. Вот видишь.

Старик смотрит на удочку.

Я разговаривал с Софи после твоих похорон, и я говорил открыто. Да, я действительно не раз говорил, что Пролль — сталинист, сталинистом и останется.

Старик. Я не слышал.

Инвалид. Но тебе это навредило.

Старик вытаскивает удочку, на которой ничего нет.

Ты меня слушаешь?

Старик наживляет крючок.

Старик. Когда было это восстание в Венгрии?

Инвалид. В одна тысяча девятьсот пятьдесят шестом.

Старик. Прошла уже целая вечность.

Инвалид. Маттис, то-то и оно…

Старик. Ты стал директором?

Инвалид. Причем тут это!

Старик. Вообще я мало знаю о тебе. Позднее кто-то обронил в разговоре, что ты ходишь на костылях.

Инвалид. Почему ты мне ни разу не позвонил?

Старик. У тебя артрит?

Инвалид. Как-никак ты знал, что я жив, и мы жили в одном городе.

Старик возится с удочкой.

Софи меня поняла. Трудное было время. Тогда. Я перестал звонить, когда твой телефон начали прослушивать, это правда. Но и ты не звонил. Ни разу. Ты же мог позвонить из автомата. Пойми, у меня было впечатление, что ты меня презираешь. Впрочем, потом я как-то раз написал тебе письмо, но не отправил. Однажды я даже заходил в твою букинистическую лавку…

Старик. Когда?

Инвалид. Тебя как раз не было.

Старик. Ты нашел то, что хотел? (Снова забрасывает удочку.)

Инвалид. Я хотел извиниться перед тобой, Маттис, подумал: двое разумных людей, двое взрослых мужчин, как мы, можно же поговорить друг с другом, когда-то мы были друзьями…

Старик смотрит на удочку.

Я тебе безразличен!

Катрин в белом кресле-качалке и Йонас, который вносит ее пальто и чемодан и ставит чемодан рядом с Катрин.

Йонас. Ксавер принес мне твои вещи. (Кладет пальто на чемодан.)

Катрин. Наступила твоя революция?

Йонас. Не думаю.

Катрин. Ты пошел на баррикады…

Йонас. Нет.

Катрин. Но у тебя кровь.

Йонас. Они стреляли в толпу.

Сосед с поперечной флейтой снова репетирует и прерывает игру, заметив, что Молодой пастор подходит к нему.

Сосед. Мешает, когда я репетирую?

Пастор. Повторение — мать учения.

Сосед. Такого понимания, как у вас, господин пастор, у многих соседей не найдешь. Почему я не закрываю окно! Иногда просто забываешь. (Снова подносит флейту к губам.) Трудное место.

Пастор. Можно задать вам вопрос?

Сосед. Господин пастор, у меня маловато таланта, я знаю. Но человеку необходимо хобби. Целыми днями я на службе, а иногда и ночью. В клинике я вообще не мог репетировать.

Пастор. Понимаю.

Сосед. Я выздоравливаю.

Пастор. Понимаю.

Сосед. Но это не рак, иначе меня бы не отпустили домой. Теперь я снова могу репетировать.

Пастор. Вы верите в Бога?

Сосед. Один ваш коллега уже спрашивал меня об этом. Католик. Клиника-то католическая.

Пастор. Есть только один Бог.

Сосед. Так говорил и ваш коллега… Знаете, господин пастор, когда я пошел в полицию? Я учился на чертежника, но работы не нашел и стал гандболистом, хорошим гандболистом. А тут появился этот плакат: «Для здоровых и молодых людей — надежная мужская профессия». Тогда мою невесту коробило оттого, что я в свои двадцать шесть лет уже мечтаю о пенсии. Сегодня мы этим довольны, сами видите, сегодня мы этим довольны. (Вытряхивает слюну из мундштука флейты.) Я бы сказал, что-то должно быть, знаете ли. По-моему, да. Порядок должен быть. Я по должности адъюнкт, и вдруг все идет кувырком до такой степени, что начинаешь радоваться приказу… Ни один человек не знает, господин пастор, в того попадают в подобной ситуации или не в того. Знает только Господь Бог. Вот что я бы сказал.

Клошар, который сидит в одиночестве.

Клошар. Людей жаль. Стриндберг. Людей жаль.[16]

Старик с удочкой; Ксавер смотрит.

Старик. Катрин о вас рассказывала. (Вытаскивает удочку, на которой ничего нет.)

Ксавер. Когда вы в последний раз что-нибудь поймали?

Старик наживляет крючок.

В гимназии мне пришлось однажды вылететь из класса и проторчать остаток урока в коридоре, потому что я спросил: не водится ли в Стиксе рыба. Мне этот вопрос казался существенным, но так как весь класс грохнул со смеху, учитель оскорбился, ведь он этого тоже не знал.

Старик. Нет там рыбы. (Снова забрасывает удочку.) Тогда в букинистической лавке, когда вы пришли проверить, действительно ли Катрин тут работает, например, знает ли она, что в каталоге под рубрикой АНАРХИЗМ…

Ксавер. Об этом, стало быть, вы помните?

Старик. Вы хотели меня о чем-то спросить.

Ксавер. Да.

Старик. О чем же?

Ксавер. Вы вдруг исчезли.

Старик. Я вдруг впервые почувствовал, что Катрин тошнит от меня. Разве об этом забудешь.

Пауза.

Ксавер. Так вы считали Катрин умной?

Старик. Вы именно это хотели спросить? (Смотрит на свою удочку.)

Ксавер. Господин Пролль, вы жили?

Старик. О да — иногда… А тут уже ничего не ждешь. В том-то и разница. Например, когда вы пришли в мою букинистическую лавку… я не знаю, чего вы от этого ожидали. Быть может, вы и сами не знали. Вам было любопытно, как поведет себя Катрин, как вы сами себя поведете. Все-таки вы чего-то ожидали в то утро, когда вошли в букинистическую лавку. Чуда или не чуда, или Бог весть чего. Чего-нибудь беспрерывно ждешь, пока жив, час за часом… Здесь уже нет ни ожидания, ни страха, ни будущего, потому-то все вместе взятое кажется таким ничтожным, когда кончается раз и навсегда. (Смотрит на Ксавера.) Катрин любила вас.

Молодой пастор подходит к Клошару.

Пастор. Летчик нашел своего ребенка!

Клошар. Аллилуйя.

Пастор. Почему вы не посмотрите туда?

Клошар. Я могу себе это представить.

Пастор. Смотрите туда.

Клошар оборачивается и смотрит.

Клошар. Как будто мама сняла их кинокамерой.

Пастор. Вы не рады?

Клошар. Вот ребенок бросает, а папа ловит, а теперь бросает папа, а ребенок ловит — нет, не ловит, но папа достает мяч и бросает снова, на сей раз ребенок ловит. И папа аплодирует. Теперь опять бросает ребенок. Но слишком низко, и папа вынужден нагнуться. В точности как было! Вот ребенок ловит, а теперь он бросает, а вот снова ловит папа. (Больше не смотрит в ту сторону.) Кодахром!

Пастор. Что вы сказали?

Клошар. Они не играют в мяч, господин пастор, они играли когда-то в прошлом, а то, что было, изменить невозможно, это и есть вечность.

Катрин в белом кресле-качалке и Йонас, который стоит, оглядываясь по сторонам.

Катрин. Куда ты хочешь идти, Йонас? Здесь ты ни с кем не познакомишься, кого ты уже не знаешь. С Бакуниным или как их там — с ними ты никогда не сведешь знакомства…

Йонас смотрит на Катрин.

Йонас. Это я уже видел во сне: местность, которая мне незнакома — точно такая же! — и кого я встречаю? — Катрин Шимански, и ты такая странная. Ты все знаешь. Я вообще не испытываю перед тобой страха. Впервые в жизни. Собственно, даже и говорить нечего. Я говорю, что я люблю тебя. Говорю, конечно, не впрямую, но ты понимаешь. О том, почему я не хотел, чтобы ты у меня жила, — ни слова. Мы просто здесь, и я вижу, как ты радуешься. Ты говоришь: нам нельзя прикасаться друг к другу! Но ты такая нежная, какой я тебя вовсе не помню… Сон был довольно длинный и сложный, и я знаю только, что вообще не боялся. Все совсем легко. Лишь когда проснулся, я снова вспомнил: ведь Катрин Шимански умерла. Год назад. Потому ты и сказала: нам нельзя прикасаться друг к другу.

Сосед с поперечной флейтой, в одной рубашке с подтяжками и в домашних тапочках, снова репетирует свою мелодию, пока не ошибается. Клошар, сидящий на земле поодаль от него, насвистывает ему правильную мелодию. Сосед смотрит на Клошара.

Клошар. Парень, у нас уйма времени.

Сосед с поперечной флейтой пробует сыграть еще раз.

Старик с удочкой в одиночестве, смотрит на удочку.

Молодой испанец из республиканской милиции заряжает тем временем свою вычищенную винтовку.

Старик. Так ты заряжал винтовку, Карлос, нашу английскую винтовку. Ты погиб у меня на глазах, в ноябре тридцать седьмого. Позднее я побывал в вашей деревне, на наших тамошних позициях, но от них не осталось и следа. У них сохранилась лишь одна твоя фотография, маленькая и совсем пожелтевшая: вот как ты сейчас здесь сидишь. (Смотрит на Молодого испанца.) Ты веришь в Сталина. (Снова смотрит на удочку.) Я пережил тебя на тридцать два года, но, несмотря на это, твои сестры все же меня узнали, твой младший брат, который тебя хоронил. Многих из вас расстреляли, когда у вас уже не было оружия. Другие погибли в плену, некоторые от пыток.

Йонас стоит в одиночестве.

Йонас. Революция грядет. Меньшинство сознает это, большинство подтверждает это своим страхом. Грядущая революция обессмертит нас, даже если мы до нее не доживем.

Клошар стоит в одиночестве.

Клошар. Моя память иссякла, роли моей жизни теперь играют другие, и постепенно мертвые становятся сами себе противны.

Молодой пастор, также в одиночестве.

Пастор. Придет свет, прежде нами невиданный, и рождение без плоти, другими, чем после нашего первого рождения, пребудем мы, потому что мы были, и без страха смерти пребудем мы, рожденные в вечности.

Катрин одна в белом кресле-качалке; рядом с ней чемодан, на котором лежит пальто, по другую сторону ваза с розами.

Катрин. Дедуля!

Старик вытаскивает удочку, на которой ничего нет, и снова ее забрасывает.

Вечность банальна. (Слышится птичий щебет.) Вот и снова апрель.

ТРЕТЬЯ КАРТИНА

Действующие лица

Роже

Франсина

Молодая пара (без слов)

Прохожие (без слов)

Продавец газет

Жандарм

Клошар (без слов)

Мраморная скамья в городском парке, рядом зеленая металлическая урна для мусора, больше ничего не видно. Ночь. На скамье Франсина и Роже в лучах дуговой лампы.

Роже. Франсина, скажи что-нибудь!

Она молчит.

Перед нами, прямо, черный ренессанс, решетка парка, я не забыл: наконечники решетки позолочены. Я даже готов держать пари: это была скамейка из чугуна и дерева. И вдали светофор: тишина при красном свете, грохот при зеленом… (Закуривает сигарету.) Да, Франсина, здесь это было.

Вдали шум транспорта, затем тишина. Светофор, которого не видно, переключается каждые пятьдесят секунд. Очевидно, это пересечение большой улицы с маленькой; в одном направлении оживленное движение, слышен шум множества автомашин, трогающихся с места при зеленом свете, а иногда и рев автобуса, в другом направлении лишь отдельные машины, то есть шум не одинаков: он то длится дольше (до семи секунд), то — через пятьдесят секунд, — лишь непродолжительно.

Франсина. Не надо меня провожать, Роже.

Роже. Так ты говорила.

Франсина. Иногда я тебя ненавижу, Роже, но никогда не забуду, Роже, что когда-то очень тебя любила.

Роже. Так ты говорила.

Франсина. Нам не надо было жить вместе. (Пауза.) В это время поезда вообще не ходят. Что тебе нужно на вокзале в это время? Не понимаю, почему ты не пойдешь в гостиницу и не отдохнешь до прихода поезда.

Роже. Так ты говорила… (Курит.)…и я счел, что будет правильно пойти с тобой не в гостиницу, а на вокзал. И потом мы уже не виделись. (Раздавливает сигарету ногой.) Твоя семья видит во мне, так сказать, твоего убийцу. До меня доходили всякие слухи. Другие не заходят так далеко. Просто они, наши друзья, считают, что должны стать на чью-то сторону. Кто уважает Франсину, должен меня проклясть. Иногда оно меня смешило, их молчание, стоило мне произнести твое имя. Что им известно о нашей истории, я так и не узнал. Да, у них есть чувство такта, у большинства. Мне пришлось отказаться от некоторых знакомств. Наверное, ты попросила о том, чтобы мое имя больше не упоминалось в твоем присутствии…

Она достает себе сигарету.

Сегодня перед обедом, сразу после моего приезда, я встретил мадам Тэйер или как там ее зовут, твою подругу. Ее просто не узнать, сущее привидение. Что я тут делаю в Париже? И так она на меня при этом посмотрела! Как будто Париж для меня вечно запретная зона! (Подает ей зажигалку, она прикуривает.) Мой отец… не знаю, во что он верил на протяжении восьмидесяти лет… он не был мистиком, видит Бог, но всегда знал, что на сей счет скажет моя мать-покойница. Когда он продал дом, покойница это, несомненно, благословила. Ей незачем было знать, что он запутался в грязном деле, она была женщина благоразумная и всегда принимала сторону отца. Удобная покойница. И когда мы, сыновья, не соглашались с ним, она его оправдывала. Он был алкоголик. И наверняка она, покойница, даже читала газету, его газету, разумеется. Длинноволосые, которых она уже не застала, для него были нож острый. Когда он изменил свои политические взгляды, потому что они стали невыгодными, и вышел из партии, она, покойница, вышла тоже. Без сомнения. Я презирал его, мне было противно его обращение с покойницей…

Она курит и молчит.

Скамья была эта самая, я уверен. Единственная под дуговой лампой. Мы не хотели сидеть в темноте… Год спустя я женился. Ты никогда не видела Энн. Я познакомился с ней в Техасе, и у нас был ребенок, может быть, ты об этом слышала. Сейчас мальчик ходит в школу.

Она курит и молчит.

Расскажи что-нибудь о себе, Франсина!

Мимо проходит Молодая пара, на которую Роже и Франсина не обращают внимания; она молча курит, он смотрит на нее.

Вероятно, после разлуки мы делали одно и то тоже, ты оправдывала себя, я — себя, остальное — обида. Это меньше обременяет память, чем раскаяние. Твоя история с Роже, моя история с Франсиной, быть может, они даже по величине различны, только в датах совпадают…

Молчание; слышно оживленное движение, тишина, шум слабого движения.

Если б Энн сейчас шла по этой аллее, она бы удивилась, что я с тобой разговариваю. Вначале она ревновала, потому что я всегда оправдывался перед Франсиной, нередко часами. И возражаю не ей, так она считала, а тебе. Это было нелегко для Энн. Я понял потом. Хотя я никогда больше не упоминал твоего имени — она все равно ощущает твое присутствие… Энн — фотограф… Она на четыре года моложе тебя, то есть: была моложе — теперь Энн уже несколько старше тебя. Странно все это.

Прохожие идут мимо в разных направлениях.

Впрочем, видел я тебя еще один раз. Примерно как сейчас. Вряд ли я ошибся. Ты стояла на другом эскалаторе, это было в Берлине, на станции метро «Цоо», утром. Я прав? Я спускался вниз, ты одна, смотрела перед собой, не очень веселая, но и не грустная. Ты задумалась. И, по-моему, я правильно сделал, что не окликнул тебя тогда: Франсина!

Она гасит сигарету о мрамор.

Или, может быть, ты меня узнала? (Пауза.) Я никогда не бывал у тебя на могиле.

Появляется Продавец газет.

Продавец. «Le Monde»!

Франсина покупает газету, не по-быстрому, так как нужна мелочь и, вероятно, ей трудно без очков распознать иностранные монеты.

Наконец она находит нужную монету, и Продавец газет идет дальше.

Роже. Ты купила газету… да… чтоб почитать что-нибудь, когда мы расстанемся и ты останешься в номере одна.

Она надевает очки.

Почему мы расстались?

Она пробегает глазами заголовки первой полосы.

Вьетнам… Ты раньше меня поняла, чем все это кончится, но конца уже не застала. История признала твою правоту. Когда я сегодня читаю о Чили, я наперед знаю, что думает об этом Франсина.

Она листает газету.

Эрнст Блох тоже умер…

Она кладет газету на скамью.

Будущее принадлежит страху.

Пауза.

Франсина. Пойдем?

Он не двигается.

Роже. Позже я слышал версию — от других людей, — и другие не выдумывают, такое могло родиться только в твоей голове: будто бы я на протяжении трех лет шантажировал Франсину угрозой самоубийства!

Он засовывает в рот следующую сигарету.

Франсина, разве я тебя шантажировал?

Он щелкает зажигалкой и снова вынимает сигарету изо рта, прежде чем ее закурить.

Быть может, ты рылась в моих ящиках, я не знаю, но пистолета ты не нашла. У меня его не было. Достаточно было прыгнуть с нашего балкона. Только я никогда не угрожал подобной чепухой. Я ходил в Доломитовые горы, это правда, но не затем, чтобы угрожать, по-моему. Что еще? А однажды после праздника, когда все напились, я пытался, как скалолаз, вскарабкаться по фасаду… (Пытается рассмеяться.) Это что, шантаж?

Он отбрасывает свою сигарету.

По-моему, это подлость, когда ты, Франсина, стала рассказывать это как нашу историю — будто я три года шантажировал тебя угрозой самоубийства.

Она достает сигарету одновременно со своей зажигалкой, так что он может видеть лишь, как она закуривает.

Так ты курила. А то вдруг мы начинаем мерзнуть. Позднее приходит жандарм и удивляется, почему мы не идем спать. Я никогда не забуду, как ты говорила: «Nous attentions le matin, monsieur»[17] — и как он приложил руку к козырьку. И потом, когда всякое движение на улице замирает, мы слышим вой сирены «скорой» вдалеке…

По-прежнему каждые пятьдесят секунд слышен шум транспорта: не слабее, но короче, так что тишины прибавляется; иногда слышен один только автобус.

Скажи что-нибудь, Франсина!

Она молча курит.

Некоторое время — после твоей смерти — я пытался осознать свою вину. Я сделал тебя своей судьей, чтобы ты заговорила. Но ты не слушаешь, когда я исповедуюсь, и смотришь на меня так, будто я все равно ничего не пойму. Ты молчишь — или только повторяешь то, что сказала тогда на этой скамейке… Франсина, в следующем году мне будет пятьдесят, а тебе все время тридцать три.

Встает и не знает, зачем он встал: она сидит неподвижно; он стоит, засунув руки в карманы пиджака.

Нам не надо было быть вместе. (Смотрит на нее.) Знаешь, о чем я иногда думал? Франсина любит свою любовь. И это не имеет ни малейшего отношения к мужчине, который ей встречается. Франсина принадлежит к Великим Любящим. Она любит свой экстаз, свой страх, и свою тоску, и свою печаль, свою высокомерную жертвенность, и мужчина, который относит это на свой счет, сам виноват. Франсина влюблена не в саму себя, я бы так не сказал. Она любит! — подобно Португальской Монахине. Она любит свою любовь. (Видит, что она его не слушает.)

Франсина. Я буду работать.

Роже. Так ты сказала тогда.

Франсина. Много работать. (Гасит сигарету о мрамор.)

Роже. Так ты сказала, и я понял; наша разлука — решенное дело, о чем бы мы ни говорили в эту ночь.

Она достает из сумочки губную помаду.

Почему ты не захотела ребенка?

Она подкрашивает себе губы, не глядя в зеркальце; он снова садится на скамью.

Потом у тебя уже не было детей. Насколько я знаю. А позже у меня вдруг мелькнуло подозрение: эти, в Женеве, тогда напортачили. (Смотрит на нее.) Франсина, это так?

Она прячет губную помаду.

Франсина. Уже два часа, Роже, и в последнюю ночь мы тоже почти не сомкнули глаз. Будем благоразумны.

Роже. Так ты сказала.

Франсина. Что тебе нужно на вокзале в это время? Не понимаю, почему ты не пойдешь в гостиницу и не отдохнешь до прихода поезда.

Он молчит.

Что теперь будет с твоей квартирой?

Он молчит.

Ты предложил расстаться, Роже, вчера ночью. Раз в жизни ты проявил больше мужества, чем я, и я тебе за это благодарна.

Роже. Так ты сказала.

Франсина. Ты когда выпьешь, не помнишь потом, что говорил.

Роже. Мы оба пили. (Пауза.) Что я говорил, Франсина? (Пауза.)

Франсина. Роже, я ничего не требую. Роже. Так ты сказала.

Франсина. Я могу пожить у Мари-Луиз. В любое время. Но как, по-твоему, я буду работать в ее мансарде.

Он молчит.

Роже, ты никогда мне не помогал.

Он молчит.

Ты рассуждаешь, как собственник. Переписать на твое имя. Вот твои слова: я дарю тебе квартиру, четверть часа у нотариуса — и квартира твоя собственность, включая мебель.

Роже. Это я говорил.

Франсина. Вечно ты заводишь разговор о нотариусе.

Он молчит.

Роже, у меня только одна просьба…

Роже. Я ее исполнил: не искал твоего нового адреса, не пришел к твоей двери, не позвонил.

Пауза.

Франсина. На что мне одной шесть комнат? (Пауза.) Как ты можешь спрашивать, что я буду делать. И при этом я уже год твержу о диссертации. Ты не принимаешь мою работу всерьез.

Он молчит.

Не беспокойся обо мне. Не нужна мне она, твоя забота. Расписание электричек я как-нибудь прочту.

Он молчит.

Что мне нужно из нашей квартиры — мои книги. Больше ничего. Прежде всего словари. И мои платья.

Роже. Ты же присылала за ними.

Франсина. Если мне придет почта…

Роже. Я всегда переправлял ее Мари-Луиз. Как договорились. Быть может, там были и счета, не знаю. И еще в первое время были звонки. Я не знал номера, который мог бы дать.

Пауза.

Франсина. Не смотри на меня, как овчарка.

Он молчит.

Ты поедешь в Остин, и мы, ты и я, будем радоваться, что нам ничего больше не надо доказывать друг другу.

Роже. Я уехал в Остин.

Пауза.

Франсина. Лучше нам никогда не писать друг другу, Роже, давай пообещаем друг другу, Роже, на все будущие времена.

Он молчит.

Роже, я тебе не нужна.

Он молчит.

Кто побелил всю квартиру, когда ты уезжал в Триест, все шесть комнат, в одиночку, взобравшись на лестницу?

Он молчит.

Что мне делать в Остине?

Он молчит.

Когда мы вместе искали квартиру, ты хотел больше старую, с высокими потолками, и я согласилась, да, в уверенности, что мы не просто какая-то супружеская пара.

Роже. А Франсина и Роже.

Франсина. Да.

Роже. Это же на самом деле мы.

Пауза.

Франсина. Роже, я замерзла.

Он молчит.

Тебе хочется быть нужным для меня, это ты считаешь своей любовью. Когда у тебя хватает храбрости, я для тебя тайная обуза. Ты любишь меня, когда трусишь, а я здесь не для этого, Роже.

Он молчит.

Иногда я тебя ненавижу.

Роже. Так ты говорила.

Входит Жандарм и останавливается.

Сегодня в Орли — вчера я еще не знал, что полечу в Париж, и сегодня рано утром, держа в руке билет, когда объявили посадку, я сам не мог понять, зачем лечу — лишь в Орли, ты знаешь, вот так налегке, сажусь в такси, и эта безумная уверенность: быть может, ничего не прошло, и мы встретимся на этой аллее, ты и я!.. Впрочем, никто не знает, что я сегодня в Париже. Кроме мадам Тэйер. Что вы делаете в Париже? Это я и делаю: разговариваю с покойницей. Шум транспорта замирает, теперь слышен одинокий автобус, затем снова тишина.

Франсина. У тебя не найдется еще сигареты?

Он подает сигарету, но без зажигалки.

Роже. Случается, что я тебя забываю. Я все еще ношу часы, подаренные Франсиной. Но они мне не напоминают о тебе. Есть места, где мы бывали вместе, Страсбург, например, кафедральный собор напоминает мне о другом соборе, а не о Франсине. Это случается. Твой почерк я бы не спутал ни с каким другим, если бы я его увидел, это уж точно, только он что-то не попадается мне на глаза. И твое тело, твое обнаженное тело… Это ужасно! На улице, в толпе перед светофором вижу волосы, точь-в-точь твои. Я знаю: это невозможно! И не трогаюсь с места, жду, пока тебя не забуду.

Франсина. У тебя есть зажигалка?

Он подает зажигалку.

Роже. Иногда мне снится Франсина. Ты всегда другая, чем та, какой я тебя знаю, чаще всего в незнакомой мне компании. Я хочу тебе показать, что если я расправлю руки, то могу полететь над крышами, что воспрещается. Иногда ты бываешь нежной, Франсина, в моих снах. Я знаю, это не весть о тебе, нет, все это весточка от тебя.

Пара молодых влюбленных возвращается и проходит мимо.

Быть может, мы расстались, чтобы узнать, что мы можем и обойтись друг без друга, но ведь мы это и так знали, пока ты была жива.

Она курит в задумчивости.

Ты ездила в Ханой?

Она курит.

Ты устала, Франсина.

Франсина. С ног валюсь.

Роже. Ты так сказала.

Она курит.

Тебе знаком этот листок? (Достает из бумажника листок бумаги.) Как это попало ко мне в бумажник, понятия не имею. Похоже на детский рисунок. Решетка. Но за ней ничего. Это ты? Никогда не видел, чтобы ты рисовала.

Она гасит сигарету о мрамор и снова достает губную помаду из сумочки, красит себе губы, поглядывая на этот раз в маленькое зеркальце, снова слышен одинокий автобус, затем тишина.

Вероятно, ты слышала, что я ее однажды встретил, твою Мари-Луиз. На вечеринке. Стояли в очереди за закусками, и, очевидно, я поинтересовался, как поживает Франсина, — иначе бы мне не довелось услышать это: «Вы никогда никого не любили, Роже, и вы точно так же никогда никого не полюбите». Я понял, что это твой приговор, и ушел.

Она двигает губами, равномерно размазывая помаду.

Ты бы и сегодня так сказала?

Она прячет губную помаду.

О твоей жизни после нашей разлуки в ту ночь я почти ничего не знаю. Ты осталась в Париже. Я сдержал свое обещание, я тебя не искал, пока ты была жива…

Слышен шум одинокой машины.

Франсина. Это могло быть такси. (Встает.) Роже, уже два часа, и в последнюю ночь мы тоже почти не сомкнули глаз, будем благоразумны, Роже. (Смотрит на часы.) Половина третьего.

Он остается сидеть, рассматривает ее.

Роже. Разве ты носила этот костюм?

Снова одинокий автобус, затем тишина.

Когда я услыхал о твоей операции, о первой — никто не знал, что с Франсиной Кора я знаком, и рассказ был без прикрас — я написал тебе, но письмо не отправил. Не решился, Франсина. Потом, полгода спустя, когда заговорили об облучении… Я полетел в Париж, но там в Орли я знал: монахиня в белом скажет, что мой визит нежелателен. (Кладет сигарету в рот.) Я знал, Франсина умрет. (Снова вынимает сигарету изо рта.) Скажи что-нибудь, Франсина.

Тишина.

Впрочем, я снова живу один. Мальчик бывает у меня раз в месяц, раз в году — две недели подряд. А Энн живет с мужем. Может быть, она даже слышала от меня, что было сказано обо мне в очереди за закусками: ты никогда никого не любил… Такое изречение все равно что каинова печать. (Щелкает зажигалкой и снова ее гасит.) Я думаю, мои письма ты сожгла. Надеюсь, они не лежат у мадам Тэйер… Твои, Франсина, я не сжег, но никогда и не перечитывал. Не смог бы преодолеть страха. Тирады как из Песни песней, но они больше ничего не значат. Я их спрятал в шкатулку, твои письма, а шкатулку опечатал сургучом, как положено: свеча и печатный лак, затем капля на шнурок, палец в горячий лак, отпечаток пальца как печать. (Зажигает сигарету.) Ты была уже не студенткой, когда избавилась… не захотела иметь ребенка, а мне тогда стукнуло сорок. Я не настаивал на этом, нет, не настаивал. Когда мы ездили в Женеву, я спрашивал тебя еще два или три раза. Ты не заметила, что твоя решительность меня испугала. Я этого тоже не показал, наоборот, сделал вид, что очень хорошо тебя понимаю. Быть может, это тебя оскорбило, мое мужское понимание. Мы были одни в купе, ты натянула на лицо свое пальто. Но некоторое время мы еще были влюблены друг в друга…

Слышна сирена «скорой помощи», ее вой приближается, но не слишком близко, затем исчезает.

О том, что нас давно уже разделяло, мы в эту ночь не говорили. Ни слова. Ни единого. Как какая-нибудь парочка.

Она снова садится на скамейку, держа сумочку под рукой, готовая отправиться в дорогу.

О чем мы говорили до трех часов ночи?

Снова одинокий автобус, затем тишина.

Однажды во сне ты чертила или рисовала. Листок за листком. Я не мог видеть, что ты там чертишь да чертишь. Я только вижу: листок за листком, тебе так весело, взрослая женщина, но прилежна и серьезна, как дитя, и при этом тебе так весело. Мое присутствие тебе не мешало. Потом я попросил у тебя один из листков, ты не сказала «да», но разрешила мне выбрать — на этом месте я проснулся. Включил свет и просиял от счастья, я был убежден, что получу от тебя листок. Знак. Искал на ковре, на столе, в карманах пиджака — конечно, ничего я не нашел. (Достает листок из кармана пиджака.) Это я сам нацарапал. (Медленно разрывает листок бумаги на части.) Твое молчание, Франсина, — я понимал твое молчание, пока ты была жива.

Появляется Жандарм точно так, как уже было однажды.

Франсина. Nous attentions le matin, monsieur.

Жандарм отдает честь и идет дальше.

Роже. С покойниками разговаривать нельзя!

Она прячет газету в сумочку.

Франсина. Не надо меня провожать, Роже. Я знаю, прямо, потом направо через ворота, и прямо, и через другие ворота, и прямо через мост — я найду дорогу.

Роже (он раздавливает ногой сигарету). Когда я получил извещение, печатный бланк, между прочим, текст во вкусе твоей семьи — до тех пор все-таки могло быть, что еще раз встретимся. Случайно. Ты не искала свидания, я знаю, Франсина, а я не осмеливался, и внезапно иллюзия, что мы могли бы увидеться снова, рассеялась. (Встает.) Но я тебя проводил!

Она не двигается с места.

Франсина. У нас тоже была прекрасная пора, Роже, великая пора. Я верила: мы вдвоем, ты и я, мы все переосмыслим. Все. И это должно получиться: чета, которая воспринимает себя как Первая Чета, как Изобретение Четы. Мы! И мир может расшибиться о наше высокомерие, но нам он не может причинить зла. Мы познали милость. Так я верила. Мы знали, что тут не существует собственности. И это было как пароль, Роже. Мы только никому не могли сообщить, что мы Роже и Франсина, переосмысливаем мир, включая его великих мертвецов. О, наши споры-оргии, Роже! И я была уверена: мы любим больше, чем друг друга, ты меня, а я тебя, это все заменимо. Разве ты не говорил? То, что незаменимо, вот что свело нас вместе. Другие — только мужчина и женщина, так мы считали, мы ведь тоже мужчина и женщина, но и сверх того: в награду так сказать. И ты знаешь, Роже, наше отчаяние, в то время, никогда не было пошлым, иногда преувеличенным, но пошлым — нет, мы могли сказать друг другу совершенно ужасные вещи — чего сегодня уже не можем… Мы тогда сняли большую квартиру. Сделали глупость, Роже, раз я и раз ты и мы оба вместе, но я тогда верила: ты можешь переосмыслить, я могу переосмыслить. Мы не были мертвецами, Роже, вот уж нет! — как сейчас.

Он молча смотрит на нее, как на человека, который не понимает, что говорит.

И знаешь, мы гордились друг другом. Не изображали ни доброты, ни сочувствия, ни претензий на доброту. Мы ощущали себя как двое избранников, да, я имею в виду: избранный — я тобой, а ты мной. Мы не сдвинули гор, и ты меня порой высмеивал за мои надежды. И знаешь, Роже, и в заблуждении мы были смелее. Мы не пользовались нежностью, чтобы заставить одного уступить другому, чтобы проверить, надежен ты или нет. Да, Роже, да, так это было. Некоторое время.

Роже (снова садится). Продолжай.

Франсина. Роже, я замерзла.

Роже. Я тебя слушаю.

Она молчит.

Когда память неожиданно остается одна на свете — это еще раз становится историей, Франсина, другой историей. С тех пор как ты умерла, у меня пропала потребность всегда быть правым, и неожиданно в памяти начинают всплывать совершенно другие вещи, когда я вижу тебя перед собой. (Смотрит на нее с нежностью.) Ты со своим узким лбом и с большими зубами, ты белокурая лошадка, с очками на носу!

Она снимает очки и прячет их в сумочку.

…и со своими водянистыми глазами! (Пауза.) Впрочем, ее больше не существует, нашей квартиры, дом снесли… (Пауза.) Недавно у меня был разговор с одной молодой особой, я ее почти не знаю, самолюбивая девушка, она добивается стипендии, поэтому ей надо было поговорить со мной — у нее был аборт, я должен был об этом знать, по ее мнению, чтоб я не подумал, будто она вообще не соблюдает сроков. Пожалуй, ее открытость меня смутила, она очень рассчитывала на мое понимание, она сказала: так как я не знаю, кто отец… До сих пор мне никогда не приходило в голову, что это могло случиться и с нами. (Пауза.)

Франсина. Иногда ты хочешь ударить меня, Роже, по лицу. Но ты этого не делаешь, потому что знаешь: ты видишь меня в последний раз.

Роже. Так ты сказала, Франсина, потом взяла свою сумочку, держу пари: голубую…

Она берет свою белую сумочку.

Потом ты встала.

Она встает.

И мы пошли, не говоря почти ни слова: прямо, потом через ворота и снова прямо и через другие ворота, потом прямо через мост к нашей белой гостинице.

Она встает, он остается сидеть, как одинокий человек, руки в карманах, не зная, что ему делать, глядя прямо в ночь.

Не знаю, испытала ли ты это? Когда вдруг видишь: то, что ты раньше говорил, о чем ты раньше думал, совершенно неверно. Все может быть и по-другому. Иногда эта мысль пронзает меня среди дня. Мне приходят на ум, не знаю почему, слова, которые я слышал несколько лет тому назад, и вдруг они приобретают совершенно иной смысл. В последнее время со мной это случается все чаще и чаще. Без всякого повода. Я просыпаюсь от того, что мой вчерашний анекдот вообще не смешон. Или я вспоминаю слова, которые многие годы меня возмущали и это возмещение и, было причиной моих поступков, а теперь я, собственно, не понимаю, что могло возмущать в этих словах. Не понимаю своего тогдашнего поведения… Не знаю, Франсина, испытала ли ты это. (Пауза.) Знаешь ли ты, что нет ни одной фотографии Франсины, которая бы действительно напоминала мне о тебе? За исключением одной детской: маленькая Франсина, какой я тебя никогда не видел, с огромной овчаркой. (Пауза.) Скажи что-нибудь. (Пауза.) Однажды, когда ты была в Москве… помнишь, ты рассказывала? Ленин в мавзолее, тебя сразу же стошнило… огромная голова, в которой вот уже пятьдесят лет больше нет никаких мыслей… Вот оно: мы живем в окружении мертвецов, и они ничего не переосмысливают. (Пауза.) Я с нетерпением жду поездки в Исландию с мальчиком. Я рассказывал ему, как рождаются и гибнут вулканы и глетчеры, а теперь надо доказывать, что все это существует. Он уже вышел из возраста сказок. Летом едем в Исландию. На четырнадцать дней. С палаткой и спальным мешком. (Пауза.) Франсина, скажи что-нибудь.

Франсина. Не надо меня провожать.

Роже. Нет, Франсина, скажи то, что ты тогда не сказала. О чем ты потом подумала. Что бы ты сказала сегодня. Что избавит нас от нашей истории, Франсина!

Снова вдали слышны сирены «скорой помощи», их вой приближается и затихает в противоположном направлении.

Франсина. Роже, я в самом деле замерзла.

Роже. Однажды, несколько месяцев назад, мне пришла в голову идея, что я должен выстрелить себе в висок, чтобы услышать Франсину.

Франсина. И ты тоже замерз. Они не двигаются с места.

Роже. Франсина, скажи что-нибудь. (Внезапно кричит.) Скажи что-нибудь.

Пауза.

Франсина. Роже, мы все сказали.

Роже. Все?

Франсина. Я сказала, что буду работать. Или поеду в Ханой, если это возможно, в качестве репортера с нашей стороны. (Пауза.) Ты предложил расстаться, Роже. Тогда ты проявил больше мужества, чем я, и я тебе за это очень благодарна. (Пауза.) Нам не надо было жить вместе. (Пауза.) Как ты можешь спрашивать, что я буду делать! И при этом я уже год твержу о защите диссертации. Ты не принимаешь мою работу всерьез. (Пауза.) Не смотри на меня, как овчарка. (Пауза.) Ты поедешь в Остин, и мы, и ты и я, будем радоваться, что нам ничего больше не надо доказывать друг другу. (Пауза.) Роже, ты никогда мне не помогал. (Пауза.) На что мне одной шесть комнат? (Пауза.) Роже, я тебе не нужна. (Пауза.) Не беспокойся обо мне. Не нужна мне она, твоя забота. Расписание электричек я как-нибудь прочту. (Пауза.) Лучше нам никогда больше не писать друг другу, Роже, давай пообещаем это друг другу, Роже, на все будущие времена. (Пауза.) У нас тоже была прекрасная пора, Роже…

Роже. Продолжай!

Пауза.

Франсина. Что мне нужно из нашей квартиры — мои книги. Больше ничего. Прежде всего словари. И мои платья. (Пауза.) Роже, я ничего не требую. (Пауза.) Когда мы вместе искали квартиру, ты хотел большую и старую, с высокими потолками, и я согласилась, да, в уверенности, что мы не просто какая-то супружеская пара. (Пауза.) Вечно ты заводишь разговор о нотариусе. (Пауза.) Роже, у меня только одна просьба: чтобы ты никогда не искал мой новый адрес. Ты это обещаешь? Я не хочу, чтобы ты пришел к моей двери и позвонил. (Пауза.) Роже, я замерзла. (Пауза.) Тебе хочется быть нужным для меня, это ты считаешь своей любовью. Когда у тебя хватает храбрости, я для тебя тайная обуза. Ты любишь меня, когда трусишь, а я здесь не для этого, Роже. (Пауза.) Что мне делать в Остине? (Пауза.) Иногда я ненавижу тебя, Роже, но никогда не забуду, что когда-то тебя очень любила.

Приходит Клошар, роется в урне для мусора и нечего не находит, замечает пару и, вероятно, ждет, что его угостят сигаретой.

Роже. Продолжай.

Клошар ждет напрасно и удаляется.

Продолжай!

Франсина. Ты никогда никого не любил, ты на это не способен, Роже, и точно так же ты никогда никого не полюбишь. (Пауза.)

Роже. Значит, так тому и быть.

Она встает и смотрит, как он не спеша сует руку в карман своего пиджака, словно ищет зажигалку, и не спеша взводит курок пистолета. Он делает это не как опытный стрелок, а как человек, которому объяснили, как это делается. Она наблюдает за тем, как он не спеша приставляет взведенный пистолет к виску, как будто бы он совершенно один. Звука выстрела не слышно, но внезапно становится темно, затем появляется дневной свет: скамейка пуста, снова слышен шум транспорта, теперь достаточно сильный, каждые пятьдесят секунд, тишина между переменой непродолжительна.

БИОГРАФИЯ: ИГРА

НОВАЯ РЕДАКЦИЯ 1984

@Перевод Е. Михелевич

Я часто думаю: что, если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая — начисто! Тогда каждый из нас, я думаю, постарался бы прежде всего не повторять самого себя, по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массой света… У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы… Нет, нет!

Вершинин в «Трех сестрах» Антона Чехова

Действующие лица

Ханнес Кюрман

Антуанетта Штайн

Ведущий

Ассистентка

Ассистент

ЧАСТЬ I

Сцена.

В середине стоит мебель, которая при световом занавесе создает видимость гостиной: письменный стол, тахта, кресло, часы с боем, торшер. При обычном освещении виден голый задник сцены с инженерными коммуникациями. На авансцене, слева или справа, находится режиссерский столик с неоновой лампочкой, рядом два стула. При открытии занавеса — световой занавес. Антуанетта сидит в кресле и ждет, на ней темные очки. Кюрман стоит рядом с режиссерским столиком, то есть вне сцены. Ведущий тоже стоит, ассистентка сидит на стуле; перед ней на столе лежит досье Кюрмана.

Ведущий. Пепельницы на месте?

Антуанетта. Нет.

Ведущий. Почему нет пепельниц?

Ассистент входит и приносит пепельницы.

Ассистент. Извините!

Ставит три пепельницы и уходит; в это время ассистентка листает досье. Затем она читает вслух.

Ассистентка. «Когда гости ушли, она осталась сидеть в кресле. Что делать в два часа ночи с незнакомой дамой, которая не уходит и просто сидит и молчит. Этого могло бы и не быть…»

Неоновая лампочка гаснет.

Кюрман. Этого могло бы и не быть. Ведущий. Дайте мне ваш пиджак, господин Кюрман.

Кюрман. Пожалуйста.

Ведущий надевает пиджак Кюрмана. Гонг. Ведущий выходит на сцену в роли Кюрмана.

Антуанетта. Я тоже скоро уйду.

Молчание. Он стоит в нерешительности, потом начинает убирать со стола бутылки, бокалы и пепельницы; опять останавливается в нерешительности.

Ведущий. Вам нехорошо?

Антуанетта. Наоборот. (Достает сигарету.) Только выкурю еще одну сигарету. (Напрасно ожидает, что он поднесет ей зажженную спичку.) Если я вам не помешаю. (Сама зажигает сигарету и курит.) Я получила большое удовольствие. Некоторые из ваших гостей показались мне славными, очень интересными… (Молчание.) У вас есть что-нибудь выпить?

Ведущий подходит к небольшому бару и наливает виски; движения его нарочито замедленны и подчеркивают хранимое им молчание: он всего лишь выполняет обязанности вежливого хозяина дома.

Ведущий. Лед? (Протягивает ей бокал.)

Антуанетта. А вы?

Ведущий. Мне надо завтра работать.

Антуанетта. Чем вы занимаетесь?

Часы бьют два раза.

Ведущий. Уже два часа ночи.

Антуанетта. Вы еще кого-то ждете?

Ведущий. Напротив.

Антуанетта. Вы устали.

Ведущий. Едва держусь на ногах.

Антуанетта. Почему бы вам не присесть?

Ведущий продолжает стоять и молчит. Пауза.

Собственно, я хотела только еще раз услышать, как бьют ваши старинные часы. Обожаю такие часы: эти фигурки, которые при первом же ударе начинают делать одни и те же движения, крутится один и тот же валик… И все же каждый раз чего-то ждешь. Вы нет? (Медленно допивает виски.)

Ведущий. Еще налить?

Антуанетта (гасит сигарету). Теперь я пойду.

Ведущий. Машина у вас есть?

Антуанетта. Нет.

Ведущий. Может вас подвезти?

Антуанетта. Думается, вы устали.

Ведущий. Отнюдь.

Антуанетта. Я тоже. (Достает новую сигарету.) Почему вы так на меня смотрите? У вас есть спички? Почему вы так на меня смотрите?

Ведущий подносит ей зажженную спичку, потом идет к бару и наливает себе виски; он стоит к ней спиной и держит бокал в руке, но не пьет.

Ведущий. Вы что-то сказали?

Антуанетта. Нет.

Ведущий. Я тоже.

Молчание. Она спокойно курит, Ведущий смотрит на нее, потом опускается в кресло и кладет ногу на ногу, всем свои видом показывая, что он ждет. Молчание.

Какого вы мнения о Витгенштейне?

Антуанетта. Почему вы о нем спрашиваете?

Ведущий. Просто так. (Отхлебывает глоток.) Не можем же мы сидеть и молчать, пока не рассветет и не начнут щебетать птицы. (Еще глоток.) Что вы скажете о деле Кролевского?

Антуанетта. Кто такой Кролевский?

Ведущий. Профессор Кролевский, который был здесь сегодня вечером, профессор Владимир Кролевский. Как вы относитесь к марксизму-ленинизму? Я бы мог еще спросить, сколько вам лет.

Антуанетта. Двадцать девять.

Ведущий. Чем вы занимаетесь, где живете…

Антуанетта. В настоящее время — в Париже.

Ведущий. При этом у меня нет потребности это знать, откровенно говоря, ни малейшей. Я спрашиваю только для того, чтобы не молчать, чтобы не показаться невежливым. В два часа ночи. Вы заставляете меня проявить интерес, которого у меня нет. Откровенно говоря. И даже это, видите ли, я говорю лишь для того, чтобы что-то сказать. Сейчас два часа ночи. (Еще глоток.) Знаю я эти штуки.

Антуанетта. Какие штуки?

Ведущий. Чем молчаливее держится дама, тем большую ответственность за возникающую скуку ощущает мужчина. И чем больше я при этом пью, тем меньше тем для беседы приходит мне в голову; а чем меньше тем, тем откровеннее я говорю, затрагиваю все более личные стороны жизни, — просто потому, что мы с дамой одни. В два часа ночи. (Отхлебывает виски.) Знаю я эти штуки! (Опять отхлебывает.) Причем вы меня вовсе и не слушаете, поверьте, вовсе не слушаете. Вы просто курите, молчите и только ждете, когда мне больше ничего не придет в голову — кроме того, так сказать, голого факта, что мы — мужчина и женщина…

Антуанетта (гасит сигарету). Почему бы вам не вызвать мне такси?

Ведущий. Как только вы об этом попросите.

Пауза.

Антуанетта. Я вас в самом деле слушаю.

Ведущий (встает). Вы играете в шахматы?

Антуанетта. Нет.

Ведущий. Значит, в эту ночь научитесь.

Антуанетта. Почему?

Ведущий выходит из комнаты.

Почему вы не вызываете мне такси?

Ведущий входит, неся шахматную доску.

Ведущий. Вот это — пешки. Они ходят только вперед. Это конь. Это ладьи. Это слоны. Один белый, другой черный. Это королева. Она может все. Это король. (Пауза, во время которой он расставляет фигуры.) Я не устал, но мы с вами больше не скажем ни слова, пока не рассветет и птицы за окном не начнут щебетать.

Она берет сумочку и встает с кресла.

Вы можете здесь переночевать, но было бы лучше, если бы вы этого не сделали. Откровенно говоря, я бы это предпочел.

Она садится на тахту, чтобы подкрасить губы.

Ведущий сидит перед шахматной доской и набивает трубку; потом бросает взгляд на доску.

Ваш ход.

Антуанетта. Мне тоже надо завтра работать.

Ведущий. Вы играете белыми, поскольку вы — гостья. (Зажигает трубку.) Я не пьян. Вы тоже не пьяны. Мы оба знаем, чего не хотим. (Ему приходится зажечь еще одну спичку.) Я не влюблен. (Зажигает третью спичку.) Вы видите, я уже говорю с вами совершенно откровенно, а именно этого я делать не хотел. Причем даже не знаю, как вас зовут.

Антуанетта. Антуанетта.

Ведущий. Сегодня мы впервые видим друг друга: разрешите мне не называть вас по имени.

Антуанетта. Моя фамилия Штайн.

Ведущий. Фройляйн Штайн…

Антуанетта (закрывает тюбик помады). Я не буду играть в шахматы. (Вынимает из сумочки пудреницу.)

Ведущий. Я объясню вам, как ходить. Начинаете королевской пешкой. Хорошо. Я отвечаю тем же. Теперь вы делаете ход конем.

Она пудрится.

Фройляйн Штайн, я вас уважаю.

Антуанетта. С чего бы?

Ведущий. Этого я не знаю, но если мы сейчас не начнем играть в шахматы, то я знаю, что будет дальше: я буду вас обожать так, что все кругом будут диву даваться, буду вас холить и лелеять. Это я умею. Буду носить вас на руках, вы того заслуживаете. Буду думать, что не могу жить без Антуанетты Штайн. Вы станете моей судьбой. В течение семи лет. Буду носить вас на руках, пока нам не понадобятся два адвоката…

Она закрывает пудреницу.

Давайте играть в шахматы.

Она поднимается.

Что вы ищете?

Антуанетта. Мою накидку.

Ведущий (встает и подает ей накидку). Мы оба будем благодарны друг другу, Антуанетта, семь лет подряд, если вы сейчас разрешите вызвать для вас такси.

Антуанетта. Я даже прошу об этом.

Ведущий (подходит к телефону и вызывает такси). Сейчас подъедет.

Антуанетта. Спасибо.

Ведущий. Благодарю вас.

Пауза. Они смотрят друг на друга.

Мы словно две кошки. Мяу. Вы должны сейчас зашипеть: Ф-ф-ф… А то шипеть придется мне: ф-ф-ф-ф…

Она, стоя, достает сигарету.

Мяу — мяу — мяу.

Она закуривает.

У вас это отлично выходит: когда вы курите и прикрываете веки, получаются глаза-щелки, вот как сейчас: превосходно!

Антуанетта. Ф-ф-ф-ф.

Ведущий. Мяу.

Антуанетта. Мяу.

Оба: Мя-у-у.

Смеются.

Антуанетта. Шутки в сторону.

Ведущий. Шутки в сторону.

Ведущий снимает с нее накидку.

Антуанетта. Что вы делаете?

В дверь звонят.

Такси приехало.

Ведущий. Шутки в сторону. (Снимает с нее роговые очки.)

Антуанетта. Погасите по крайней мере свет.

Кюрман выскакивает из-за режиссерского столика.

Кюрман. Стоп! Стоп…

Загорается неоновая лампочка.

Можно мне еще раз начать именно с этого места?

Ведущий. Пожалуйста.

Кюрман. Игра в кошки — вот в чем ошибка. Идиотская игра в кошки! И снимать с нее очки тоже не надо было.

Ведущий. Это вы хотели бы изменить?

Кюрман. Непременно.

Ведущий (возвращает Антуанетте очки). Пожалуйста. (Отходит к режиссерскому столику.) Господин Кюрман, с какого момента вы хотели бы начать?

Кюрман. Когда часы бьют два.

Загорается неоновая лампочка.

Ассистентка. «Собственно, я хотела только еще раз услышать, как бьют ваши старинные часы. Обожаю такие часы: эти фигурки, которые при первом же ударе начинают делать одни и те же движения…»

Ведущий (снимает пиджак и передает его Кюрману, тот его надевает и выходит на сцену). Пожалуйста.

Световой занавес. Антуанетта опять сидит в кресле, а Кюрман стоит там, где стоял ведущий, когда часы пробили два.

Кюрман. Мне надо завтра работать.

Антуанетта. Чем вы занимаетесь?

Кюрман. Уже два часа ночи.

Ведущий (хлопает ладонью по столу). Почему нет боя часов!

Ассистент (выходит на авансцену). Сколько часов?

Ведущий. Два.

Ассистент. Зачем еще раз два часа?

Ведущий. Мы возвращаемся к тому моменту.

Ассистент. Извините. (Уходит.)

Ведущий. И накидку!

Кюрман передает Антуанетте накидку.

Именно это и хочет изменить господин Кюрман: ему не следует снимать с вас накидку и жениться на вас.

Антуанетта. Извините.

Ведущий. Ведь об этом и идет речь!

Антуанетта (надевает накидку). Понимаю…

Ведущий. Господин Кюрман не хочет, чтобы вы остались…

Антуанетта. Понимаю…

Кюрман. Мне надо завтра работать.

Антуанетта. Чем вы занимаетесь?

Часы бьют два раза.

Кюрман. Уже два часа ночи.

Антуанетта. Вы еще кого-то ждете?

Кюрман. Напротив.

Антуанетта. Вы устали?

Кюрман. Едва держусь на ногах.

Антуанетта. Почему бы вам не присесть?

Пауза.

Ведущий. Дальше!

Антуанетта (вынимает пудреницу). Я правильно поступила? Или мне следует достать сигарету? Если он хочет, чтобы я ушла, мне кажется, правильнее будет вынуть пудреницу…

Ведущий. Пожалуйста.

Антуанетта (пудрится). Собственно, я хотела только еще раз услышать, как бьют ваши старинные часы. Обожаю такие часы: эти фигурки, которые при первом же ударе начинают делать одни и те же движения и крутится один и тот же валик. Ты это знаешь и тем не менее каждый раз чего-то ждешь.

Кюрман. Да-да.

Антуанетта. А вы — не ждете?

Кюрман (подходит к часам и крутит ручку, переводя стрелки; слышится хриплый бой. Он крутит и крутит, пока валик не кончается). Чем еще могу служить? (Подходит к бару.) К сожалению, виски больше нет.

Антуанетта. Это не имеет значения. (Достает сигарету.) Какого вы мнения о Виттгенштейне?

Кюрман (наливает себе виски). Мне надо завтра работать.

Антуанетта. Чем вы занимаетесь?

Кюрман пьет.

Ведущий. Почему вы не отвечаете?

Антуанетта. Чем вы занимаетесь?

Кюрман. Этологией. (Пьет.)

Ведущий. Дальше!

Кюрман. В восемь часов придет фрау Хубалек.

Антуанетта. Кто такая фрау Хубалек?

Кюрман. Моя экономка.

Ведущий. Стоп!

Обычное освещение.

Ведущий. Этого вы не можете сказать, господин Кюрман. В два часа ночи, оказавшись наедине с молодой дамой, вы сразу же думаете о том, что в восемь утра придет ваша экономка.

Кюрман. Давайте начнем еще раз.

Ведущий. И еще: заявив, что виски больше нет, то есть солгав, вы тут же берете новую бутылку и наливаете себе виски.

Антуанетта. Я этого даже не заметила.

Кюрман. Начнем еще раз!

Ведущий. С самого начала?

Кюрман. Пожалуйста.

Ведущий. Как вам будет угодно.

Кюрман. Почему это на ней вдруг нет очков?

Ведущий. В этом отношении дама вольна поступать, как пожелает. Вы не вправе в это вмешиваться, господин Кюрман. Вы можете менять только собственное поведение. Пусть вас не смущает — есть очки или нет. И не держите все время в мыслях: «Знаю я эти штуки!» Вы входите в комнату, что-то насвистывая, вы — мужчина на вершине своей научной карьеры: только что получили профессуру…

Кюрман. Знаю.

Ведущий. Вас пришли поздравить коллеги, была вечеринка, вы впервые видите свою будущую жену — ведите себя непринужденно.

Кюрман. Легко сказать.

Ведущий. Непринужденно и раскованно.

Кюрман выходит из комнаты.

Антуанетта. Опять сначала?

Ведущий. Если не возражаете.

Неоновая лампочка гаснет.

Антуанетта. Так надеть мне очки или нет?

Световой занавес. За дверью слышатся голоса, смех, потом тишина.

Вскоре в комнату входит Кюрман. Он что-то насвистывает себе под нос и вдруг видит молодую даму, сидящую в кресле.

Антуанетта. Я тоже скоро уйду.

Кюрман. Вам нехорошо?

Антуанетта. Наоборот. (Достает сигарету.) Только выкурю одну сигарету. (Напрасно ожидает, что он поднесет ей зажженную спичку, потом закуривает сама.) Если я вам не помешаю. (Курит как бы в раздумье.) Я получила большое удовольствие. Некоторые из ваших гостей показались мне славными, очень интересными…

Кюрман молчит.

Ведущий. Дальше!

Кюрман подходит к бару и наливает виски.

Не думайте в эту минуту о фрау Хубалек.

Кюрман подает ей виски.

Антуанетта. А себе?

Кюрман. Мне надо завтра работать.

Антуанетта. Чем вы занимаетесь?

Пауза.

Ведущий. Вот вы и опять молчите.

Антуанетта (надевает роговые очки). Почему вы так на меня смотрите?

Ведущий. Чем дольше вы молчите, тем двусмысленнее становится ваше молчание. Разве вы этого не чувствуете? Тем более интимным неизбежно станет ваш разговор потом.

Антуанетта. Почему вы так на меня смотрите?

Часы бьют два раза.

Кюрман. Уже два часа ночи.

Антуанетта. Я сейчас пойду.

Кюрман. Машина у вас есть?

Антуанетта. Да. (Она спокойно курит.)

Кюрман. Раньше она ответила «нет», — мол, у нее нет машины, а теперь говорит «да»: чтобы я не мог вызвать такси. Я никак не могу выставить ее из квартиры.

Ведущий (выходит на сцену). Разрешите указать вам на ошибку, которую вы делаете, причем с самого начала. Едва увидев молодую незнакомую женщину, в одиночестве сидящую в этой комнате, вы вспоминаете историю, которая с вами однажды уже случилась. Верно? Поэтому вы так испуганы, не находите, что сказать…

Кюрман. Я хочу, чтобы она ушла.

Ведущий. Чтобы она не стала вашей женой.

Кюрман. Да.

Ведущий. Вот видите: вы ведете себя не сообразно настоящему, а сообразно тому, что было в прошлом. В этом все дело. Благодаря прежнему опыту вам кажется, что вы уже знаете, что вас ждет в будущем. Поэтому каждый раз происходит одно и то же.

Кюрман. Почему она не уходит?

Ведущий. Не может.

Кюрман. Как это — не может?

Ведущий. Если она сейчас возьмет свою сумочку и встанет с кресла, это будет означать, что она догадалась, о чем вы думаете, а это ей неприятно. Почему вы не говорите о своей научной работе? На общепринятом языке. С чего вы взяли, что молодая дама хочет именно того, чего вы не хотите? Двусмысленность ситуации исходит от вас.

Кюрман. Гм.

Ведущий. Вы считаете: что знаете женщин, потому что каждый раз с любой женщиной совершаете одну и ту же ошибку.

Кюрман. Дальше!

Ведущий. Это по вашей вине она не уходит. (Возвращается к столику.) Итак…

Часы бьют два раза.

Кюрман. Уже два часа ночи.

Антуанетта (гасит сигарету). Вы еще кого-то ждете?

Кюрман. Да.

Ведущий. Хорошо!

Кюрман. Но не женщину.

Ведущий. Очень хорошо!

Кюрман. Я жду одного юношу.

Она берет в руки сумочку.

Я жду одного юношу.

Ведущий. Но не повторяйте это дважды, как будто вы и сами не верите тому, что говорите. И не называйте его «юношей». Так выражаются непосвященные. Скажите: я жду студента, который хорошо играет в шахматы. Молодой и высокоодаренный человек. Вундеркинд, которого вы опекаете. Просто рассказывайте о его гениальности. Этого достаточно.

Кюрман. Кажется, в дверь стучат?

Антуанетта. Я ничего не слышала.

Кюрман. Надеюсь, с ним ничего не стряслось.

Ведущий. Хорошо.

Кюрман. Каждую ночь я так боюсь…

Антуанетта (мнет пустую пачку из-под сигарет). У меня не осталось ни одной сигареты!

Кюрман (зажигает трубку). Этот студент… Такой одаренный… К сожалению, он болезненно ревнив: если он придет и застанет у меня даму в два часа ночи, он в состоянии выстрелить.

Ведущий. Не перегибайте палку.

Кюрман. Он сицилианец… Но блондин, знаете ли, блондин с голубыми глазами… Это идет от норманнов… А рот у него, наоборот, греческой формы… Кстати, он — музыкальный вундеркинд… И вообще — правнук Пиранделло.

Ведущий. А теперь вы говорите много лишнего.

Антуанетта. Надеюсь, с ним ничего не стряслось.

Кюрман лихорадочно дымит трубкой.

Вы не хотите позвонить?

Кюрман. Куда?

Антуанетта. Нет ли у вас сигареты?

Кюрман. Возьмите мою трубку. (Обтирает рукой мундштук и протягивает ее Антуанетте.)

Антуанетта. А как же вы?

Кюрман. Это легкий табак — «Early Morning Pipe».

Она пытается курить трубку.

Фройляйн Штайн, то, что я вам рассказал, останется между нами. Вы понимаете, в университете ничего об этом не знают.

Она закашливается.

Дым следует вдыхать медленно и равномерно. (Берет у нее трубку и показывает, как ее надо курить.) Вот так. Видите? Очень просто. (Обтирает рукой мундштук и возвращает трубку Антуанетте.) Медленно и равномерно.

Антуанетта (курит, вдыхая дым медленно и равномерно). А думать вы при этом можете?

Кюрман. Трубка не должна слишком нагреваться.

Антуанетта (вдыхает дым медленно и равномерно). Все мои друзья, — я имею в виду настоящих друзей, — живут так, как вы. (Выдыхает клубы дыма.) Почти все. (Клубы дыма.) В сущности все. (Клубы дыма.) Другие мужчины, знаете ли, просто ужасны; раньше или позже они — почти всегда — перестают понимать женщину.

Кюрман. Разве это правда?

Антуанетта. Ну конечно. (Закашливается.)

Кюрман. Медленно и равномерно.

Антуанетта (курит медленно и равномерно). Если бы у меня не было, например, Клода-Филиппа!

Кюрман. Кто такой Клод-Филипп?

Антуанетта. Мой друг в Париже. Мы живем вместе. Он настоящий друг. Я могу делать, что хочу. Могу приходить и уходить, когда хочу, он всегда относится с пониманием.

Кюрман. А вообще чем он занимается?

Антуанетта. Он танцовщик.

Кюрман. А-а.

Антуанетта. Все другие мужчины, — почти все, — ужасно скучные, даже интеллектуалы. Только останешься с ними наедине, они становятся ручными или же страшно нервничают. И вдруг им больше ничего не приходит в голову — кроме того, что я молодая женщина. Стоит им спросить, чем я занимаюсь, а мне — начать рассказывать о своей работе, как они смотрят только на мои губы. Это ужасно. Стоит оказаться с ними наедине в два часа ночи, как они уже думают Бог знает что, — вы не можете себе представить! — и при этом сами этого боятся. В первую очередь интеллектуалы. (Сосет трубку.) Ну вот, теперь опять погасла.

Кюрман берет у нее трубку, чтобы зажечь.

Я рада, что встретила вас. Знаете, даже очень рада.

Кюрман. Почему?

Антуанетта. У меня нет братьев. (Встает.)

Кюрман. Вы хотите уже уйти?

Антуанетта. Мне тоже завтра работать.

Кюрман. Чем вы занимаетесь?

Антуанетта. Переводами. Ведь я родом из Эльзаса. Клод-Филипп очень мне помогает; он не знает немецкого, но так тонко чувствует язык — невероятно… (Пауза.) Надеюсь, с ним в самом деле ничего не стряслось.

Кюрман (помогает ей надеть накидку). Если я смогу быть вам чем-то полезен…

Антуанетта. Вы очень любезны.

Кюрман берет ее руку в свои.

Ведущий. Стоп! Зачем вы берете ее руку? Вместо того, чтобы стоять перед ней, как брат, руки в карманах. Пускай вы тоже тонко чувствуете язык и все такое, но руки держите в карманах, как брат, беседующий с сестрой.

Кюрман пытается принять такую позу.

Но свободнее! (Выходит на сцену, опять снимает с Антуанетты накидку, встает на место Кюрмана, чтобы показать, как это сделать.) Как звучит последняя реплика?

Антуанетта. У меня нет братьев.

Ведущий. А вы что сказали ей после этого?

Кюрман. Это была не последняя ее реплика.

Ассистентка. «Все мои друзья, — я имею в виду настоящих друзей, друзей на всю жизнь, — гомики. Почти все. В сущности — все».

Ведущий. И что вы ей на это сказали?

Кюрман. Она этого не говорила.

Антуанетта. Я сказала: если бы у меня не было Клода-Филиппа.

Кюрман. Это она говорила, но раньше — мол, в Париже у нее есть настоящий друг, танцовщик. После этого я не могу ей сказать: «Если смогу быть вам чем-то полезен».

Ведущий. Какая у него была последняя реплика?

Ассистентка. Если смогу быть вам чем-то полезен.

Ведущий. А вы ему на это?

Антуанетта. Вы очень любезны.

Ведущий подает ей накидку.

Кюрман. Извините, но тут что-то не вяжется. Если я только сейчас подаю ей накидку, как же мне теперь, когда она так мило держится, сунуть руки в карманы? Попробуйте-ка сами.

Ведущий (берет в руки накидку). Итак, прошу…

Антуанетта. Я рада, что встретила вас. Знаете, даже очень рада.

Ведущий. Дальше.

Антуанетта. У меня нет братьев.

Ведущий. Это мы уже слышали.

Кюрман. Чем вы занимаетесь?

Антуанетта. Переводами.

Ведущий. Нет…

Антуанетта. Ведь я родом из Эльзаса.

Ведущий… Ваша последняя реплика до накидки!

Ассистентка. Клод-Филипп не знает немецкого, но у него есть чувство языка.

Ведущий. А вы что на это говорите?

Кюрман. Ничего. Просто удивляюсь, как это французы, не знающие немецкого, могут иметь чувство языка. Пауза! Признаю, что теперь я мог бы спросить: а что вы переводите?

Антуанетта. Адорно.

Ведущий. Этого не было.

Антуанетта. Потому что он не спросил.

Кюрман. А не спросил потому, что хочу, чтобы она ушла. Я задаюсь вопросом: почему она не осталась в Париже? Правда, это меня не касается. Пауза! А поскольку я молчу, она полагает, будто я думаю о своем юноше.

Антуанетта. Надеюсь, с ним в самом деле ничего не стряслось.

Ведущий. Дальше!

Кюрман. Вы хотите уже уйти?

Антуанетта. Мне тоже надо завтра работать.

Кюрман. Чем вы занимаетесь?

Антуанетта. Переводами.

Ведущий. Ну, сколько можно!

Антуанетта. Я родом из Эльзаса.

Ведущий (опускает руки с накидкой).…Я прошу повторить последнюю реплику перед тем, как Кюрман подает ей накидку и берет ее руки в свои, чего ему делать не следует.

Кюрман. Почему не следует?

Ведущий. Потому что рукопожатие выдает вас с головой.

Антуанетта. Все другие мужчины, знаете ли, просто ужасны, раньше или позже они — почти всегда! — перестают понимать женщину.

Кюрман. Разве это правда?

Антуанетта. Ну конечно.

Ведущий (подает ей накидку). Если смогу быть вам чем-то полезен.

Антуанетта. Вы очень любезны.

Ведущий (засовывает руки в карманы, потом выходит из роли). Поняли? Как брат с сестрой. Даже если она теперь, — что весьма возможно, — поцелует вас, не забывайте: вы ждете молодого сицилианца. В противном случае она не стала бы вас целовать. Она рада, что вы — не заурядный мужчина, господин Кюрман, даже наедине с женщиной.

Кюрмап. Понял.

Ведущий. Подайте ей еще раз накидку.

Кюрман забирает у Антуанетты накидку.

Ведущий. Итак…

Антуанетта (достает сигарету). Оказывается, еще есть сигареты!

Кюрман подносит ей зажженную спичку.

Почему я не остаюсь жить в Париже? Мне хочется открыть небольшое издательство, мое собственное, где я смогу делать, что захочу. Поэтому я здесь. А если с издательством ничего не выйдет, придумаю что-нибудь еще. (Курит.) Какое-нибудь свое дело. (Курит.) Охотнее всего я завела бы маленький художественный салон.

Ведущий. Слышите?

Кюрман. Почему она никогда мне об этом не говорила?

Ведущий. Она хочет иметь свою жизнь, ей не нужен мужчина, который считает, что она не может жить без него и который покупает револьвер, убедившись в один прекрасный день, что она может жить без него.

Антуанетта. Если хотите знать: сюда меня привез на машине молодой человек, намного моложе Кюрмана, архитектор, который хотел уехать со мной в Бразилию. (Смеется.) Что мне делать в Бразилии. (Курит.) Потому я и сижу здесь так долго: боюсь, что он ждет меня внизу.

Кюрман. Откуда я мог об этом знать?

Антуанетта. Потому я и хотела вызвать такси: на случай: если он стоит возле моей машины и ждет. (Курит.) А я не хочу никаких сцен. (Гасит сигарету.) Можно мне теперь получить мою накидку?

Кюрман стоит, не двигаясь.

Ведущий. О чем вы думаете?

Кюрман. Об Адорно.

Ведущий. Опоздали. Теперь вы знаете, о чем могли бы побеседовать с молодой дамой: о Гегеле, о Шёнберге, о Кьеркегоре, о Беккете.

Антуанетта. Адорно…

Ведущий. Почему вы не подаете ей накидку?

Кюрман (подает). Если смогу быть вам здесь чем-то полезен.

Ассистентка. Вы очень любезны.

Кюрман (засовывает руки в карманы). Какой марки у вас машина?

Ведущий. Хорошо!

Кюрман. Не забудьте сумочку.

Ведущий. Если вы теперь не допустите новых ошибок, — например, в лифте, — вы достигнете своей цели: биография без Антуанетты.

Кюрман (выключает верхний свет в комнате). Я провожу вас до машины.

Она садится.

Почему вы так побледнели?

Ведущий. От вашей трубки.

Она лежит в кресле, глаза закрыты, сумочка упала на пол.

Кюрман. Я ей не верю.

Ведущий (выходит на сцену, чтобы пощупать у Антуанетты пульс. Кюрман в это время стоит в стороне и набивает трубку). У нее и впрямь небольшой спазм. Все ваш хваленый табак! И не повторяйте без конца: «Знаю я эти штуки!» Лоб у нее холодный как лед.

Кюрман закуривает трубку.

Разве сейчас уместно здесь курить? Вместо того, чтобы открыть окно. Вы ведете себя безобразно, как дикарь. И знаете это.

Кюрман. Лучше теперь, чем через семь лет.

Ведущий. Как вам будет угодно.

Она поднимается.

Она не сможет вести машину.

Антуанетта. Мне нужно добраться домой…

Ведущий. Вы что, сами не видите?

Антуанетта…и поскорее лечь в постель…

Ведущий. Вы ставите на карту жизнь человека.

Она сбрасывает с себя накидку.

Не изволите ли принести стакан холодной воды, раз вашей гостье дурно? Хотя бы стакан холодной воды?

Кюрман выходит из комнаты.

Антуанетта…Извините… (Она расстегивает вечернее платье и ложится на тахту, чтобы не потерять сознание. Когда Кюрман возвращается со стаканом воды, она лежит на тахте.)…Извините…

Кюрман. Выпейте воды.

Антуанетта. Никогда со мной такого не было — вдруг все закружилось и поплыло перед глазами…

Кюрман. Вызвать врача?

Антуанетта….Не смотрите на меня… (Пауза.) Мне так стыдно.

Ведущий. Она простудится.

Кюрман. Знаю я эти штуки.

Ведущий. Не хотите ли принести ей плед?

Кюрман…Принести плед, потом вынуть из кармана платок и вытереть ей лоб, виски, веки. Я уже бывал в роли милосердного самаритянина. Варю кофе, бодрствую и молчу, молчу и бодрствую, снимаю с ее ног туфли, чтобы ей было удобнее лежать, и в конце концов слышу: «Выключите по крайней мере свет!» (Пауза.) Не надо стыдиться, Антуанетта, с кем не бывает, Антуанетта, не надо стыдиться. (Снимает с ее ног туфли.)

Антуанетта. Что вы делаете?

Кюрман….Чтобы вам было удобнее лежать. (Ставит туфли на ковер.)

Антуанетта. Выключите по крайней мере свет!

Темно.

Кюрман. Стоп! Кто выключил свет! Стоп!

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий. Не хотите продолжать?

Кюрман. Нет!

Ведущий. Почему вы на меня кричите? Разве это я дал ей трубку? Господин профессор, вы заявили: если бы вы могли начать жизнь сначала, вы бы точно знали, что именно в ней следует изменить…

Кюрман. Разумеется!

Ведущий. К примеру, с Антуанеттой.

Кюрман. Не хочу, чтобы она здесь оставалась!

Ведущий. Это мы уже знаем.

Кюрман. Не хочу, чтобы Антуанетта стала моей женой.

Ведущий. Зачем же даете ей курить вашу трубку?

Кюрман стоит и молчит.

Антуанетта. Где же теперь мои туфли?

Кюрман протягивает ей туфли.

Он совершенно прав: этого могло бы и не быть. В тот вечер и я вовсе не была в него влюблена.

Кюрман. Зачем же тогда осталась?

Антуанетта…Да и на следующее утро тоже. (Приводит в порядок платье.) Нашего брака могло бы и не быть.

Ведущий (включает неоновую лампочку). С чего, господин Кюрман, вы хотели бы еще раз начать, чтобы изменить свою биографию?

Кюрман. Раньше!

Ведущий. Когда?

Кюрман. До этой ночи!

Ведущий (листает досье). До этой ночи…

Кюрман (тоже заглядывает в досье). До того, как я стал профессором, до того, как явилась эта компания, чтобы меня поздравить, и до того, как я впервые увидел Антуанетту Штайн.

Антуанетта (берет свою накидку). Всего доброго, Ханнес! (Уходит со сцены.)

Кюрман. Совершенно лишний эпизод.

Ведущий. Выберите другой!

Кюрман. Она вовсе не была в меня влюблена…

Ведущий. Это мы уже слышали.

Кюрман. И даже на следующее утро! (Достает из бара бутылку виски.) А я был влюблен. (Наполняет бокал.)

Ведущий. Господин Кюрман, вам разрешается еще раз начать свою жизнь с любого момента и еще раз выбрать…

Кюрман выпивает бокал до дна.

Вы слишком много пьете.

Кюрман. С тех пор, как женился на ней.

Ведущий. Вам сорок девять лет…

Кюрман. Скоро пятьдесят.

Ведущий. И ваша биография, господин профессор, выглядит совсем неплохо. В общем и целом. Как ученого вас уважают. «Рефлекс Кюрмана» — понятие, без которого этология уже вряд ли вообще мыслима. На вас без конца ссылаются в научных трудах. В сущности, вам не хватает лишь приглашения в Америку.

Кюрман. Биография! (Тупо смотрит в пустой бокал.) Я отказываюсь верить, что наша биография — моя или ее, вообще любая — не могла бы сложиться иначе. Совершенно иначе. Нужно лишь один-единственный раз повести себя по-другому, — и я не стану профессором, а попаду, например, за решетку на три года, потом эмигрирую, например, в Канаду или Австралию. И у меня будет биография без Антуанетты Штайн.

Ведущий. Пожалуйста.

Кюрман…Не говоря уже о роли случая! (Пауза. Подходит к письменному столу.)

Ведущий. Что вы хотите этим сказать?

Кюрман. Биография!!! (Ударом ноги опрокидывает кресло.) Не могу больше видеть это кресло!

Ведущий. Хотите вернуться в годы полового созревания? (Обращается к Ассистентке.) Когда господин Кюрман защитил докторскую диссертацию?

Ассистентка. Когда защитил?

Ведущий. Ну, когда он стал профессором?

Ассистентка листает досье.

Кюрман. Единственный раз в жизни — как сейчас помню — мне было семнадцать, я ехал на велосипеде… Надвигалась гроза. Но дождь так и не пролился, только заполыхали вдали зарницы, пыль взвилась столбом, да запахло бузиной и смолой… Единственный раз в жизни на меня снизошло озарение. И длилось с четверть часа. Это было истинное озарение, я знаю. Я что-то понял тогда. Но — что? Я не могу этого восстановить, слишком глуп. Слишком глуп! Это и есть мое единственное желание: если мне позволено начать все сначала, то пусть у меня будет другой интеллект!

Ведущий. Вы искажаете наши правила игры: вам позволено еще раз выбрать жизненный путь, но с тем интеллектом, какой у вас есть. Он — данность. Вы можете использовать его, как хотите: для предотвращения ошибок или для оправдания задним числом уже сделанных. Как вам будет угодно. Можете его специализировать в какой-то узкой области — например, в своей науке. Или же в политике. А можете и загубить, посвятив себя религии или утопив в алкоголе. Как пожелаете. Но вы не можете изменить его диапазон или — скажем так — потенцию вашего интеллекта, его уровень. Понимаете? Это — данность.

Входит Антуанетта в пальто.

Кюрман. Чего ей еще надо?

Антуанетта. Моя сумочка.

Кюрман. Что это значит?

Антуанетта. Я забыла свою сумочку.

Кюрман. Я сказал четко и ясно: мы начинаем раньше, чем моя жена впервые появилась в этой квартире! Значит, она не могла забыть здесь свою сумочку.

Антуанетта ищет сумочку.

Ты что, не поняла?

Антуанетта (берет сумочку, лежавшую на тахте). Нашла! (Уходит.)

Ведущий. Итак, господин Кюрман…

Кюрман (набивает трубку). Когда я въехал в эту квартиру?

Ведущий. Еще холостяком.

Кюрман. Не хочу въезжать в эту квартиру! (Зажигает трубку и курит.)

Ведущий. Когда господин Кюрман въехал в эту квартиру?

Ассистентка листает досье.

Кюрман. Начнем раньше…

Ведущий. Как вам будет угодно.

Кюрман. До того, как я сюда въехал.

Ведущий. Как вам будет угодно.

Кюрман. Не хочу больше видеть эту мебель!

Ведущий берет в руки досье.

Ассистент. Убрать мебель?

Ведущий. Пожалуйста.

Ассистент. Легко сказать.

Ведущий. Господин Кюрман не хочет ее видеть…

Кюрман стоя курит трубку, Ведущий листает досье, ассистент в это время вносит белые полотнища и с помощью Ассистентки накрывает ими всю мебель.

Ассистент. Пожалуйста!

Кюрман (оглядывает изменившуюся комнату). Словно зима…

Ведущий (тычет пальцем в досье). Не желаете ли вернуться в школьные годы?

Остается только обычное освещение, неоновая лампочка на режиссерском столике выключена, зато загорается еще один софит: в белый круг его света входит Ассистент в засыпанной снегом шапке из волчьего меха. Он изображает десятилетнего мальчишку, лепящего снежок.

Ассистент.

А Кюрманчику

В меня не попасть!

Я Кюрманчику

Залеплю в пасть!

Ведущий. Вы помните этого мальчишку? Его зовут Сопля.

Кюрман. Его фамилия не Сопля…

Ведущий. Правильно. Его фамилия Соплянер, но вы прозвали его Сопля — за то, что он не пользуется носовым платком.

Ассистент.

Кюрманчик, Кюрманчик,

Любимчик, пай-мальчик!

Кюрман. Кончай.

Ассистент.

А Кюрманчику

В меня не попасть!

Ведущий. Вас дразнят за то, что вы в спортзале заявили: когда вырастете, станете профессором, настоящим профессором…

Ассистент. Любимчик, пай-мальчик!

Ведущий. Помните, что потом произошло?

Кюрман. Да.

Ассистент.

Любимчик, пай-мальчик!

Кюрманчик — пай-мальчик!

Кюрман. Прекрати!

Ассистент.

А Кюрманчику

В меня не попасть!

(Бросает снежок.)

Антуанетта выходит на авансцену.

Антуанетта. Ханнес, что ты тогда натворил?

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий. Вы бросались снежками и выбили мальчишке глаз. Вас мучает совесть?

Антуанетта. Ты никогда мне об этом не рассказывал.

Ведущий. Когда это случилось?

Ассистент (листает досье).

Не попасть, не попасть,

Залеплю прямо в пасть!

Ведущий. Хватит.

Ассистентка (тычет пальцем в досье). Сорок лет назад.

Неоновая лампочка гаснет.

Ведущий. Хотите начать снова с этого дня?

Кюрман (думает). Это значило бы…

Ведущий. Снова школа, снова экзамены на аттестат зрелости.

Кюрман. Снова половое созревание.

Ведущий. И это тоже.

Кюрман. Все это — еще раз? (Подходит к режиссерскому столику.) Можно мне посмотреть мое досье?

Ведущий. Пожалуйста.

Ассистент откашливается.

Минуточку. Господин Кюрман еще не знает, хочет ли он повторить все это только ради того, чтобы спасти Сопле левый глаз…

Кюрман (листает досье). Когда была эта история с Элен?

Ассистентка. Вы имеете в виду мулатку?

Кюрман. Когда это было?

Ассистентка. Раньше.

Ассистент. Это было в Америке.

Кюрман. Знаю.

Ассистентка. Вы имеете в виду семестр в Беркли?

Кюрман. Я был студентом. Почему я вернулся в Европу? (Смотрит на Ведущего.) Почему я не остался в Калифорнии?

Ведущий (берет в руки досье). Вы были влюблены. Это верно. И хотели остаться с Элен.

Ассистентка. Ханнес, what’s the matter with you?[18]

Ведущий. Она была мулатка. У нее вы учились заниматься любовью. Целый семестр.

Ассистентка. You are going to leave me?[19]

Ведущий. Вы не хотели расставаться с девушкой, это верно. Но все же улетели в Европу, потому что ваша матушка была при смерти.

Кюрман. Элен!

Ведущий. Желаете начать с этого места?

Кюрман. Элен!

Ведущий. Вы колеблетесь… (Пауза.) Тогда, господин Кюрман, вы решили покинуть Элен, чтобы увидеться с умирающей матерью.

Кюрман. Му mother is dying, I have to go.[20]

Ведущий. Что сказала на это Элен?

Ассистентка. You are a liar,[21] Ханнес.

Ведущий. Что она еще сказала?

Ассистентка. Son of bitch![22]

Ведущий. А что сказала ваша умирающая матушка?

Кюрман. Чтобы я всегда носил теплые носки, не пил спиртного, женился и всегда надевал теплые носки…

Ассистентка. (Выходит из светового круга.) Son of bitch!

Ведущий. Ваш отец был булочник.

Кюрман. Знаю.

Ведущий. Хотите еще раз увидеть своего отца?

Включается еще один софит: в тусклый круг света от него входит Ассистент в скособоченной шляпе, ведя за руль велосипед.

Ваш отец был пьяница.

Кюрман. Знаю.

Ведущий. В день вашего семнадцатилетия отец пришел домой с новеньким сверкающим велосипедом. У велосипеда блестело все — и спицы, и руль, и фонарь; у него было четыре передачи и звоночек.

Ассистент звонит в звоночек.

Английский велосипед.

Ассистент опять звонит.

Вы помните этот звоночек?

Ассистент звонит.

Исполнились все ваши желания. Так записано в досье. Вероятно, он купил его в долг. Такого в вашей жизни больше никогда не было: исполнения всех желаний.

Кюрман. Не было.

Ведущий. Хотите еще раз получить в подарок велосипед?

Ассистент. Ханнес…

Ведущий. Отец вас и впрямь любит!

Ассистент. Почему господин Кюрман отворачивается?

Ведущий. Потому что тогда ему вновь было бы семнадцать…

Кюрман (оглядывается). Где же Элен?

Ведущий. Господин Кюрман, если вы хотите еще раз получить в подарок английский велосипед — как исполнение всех желаний, — то вам всего семнадцать лет и никакой Элен еще и в помине нет…

Ассистент. А я? (Звонит в звоночек.)

Ведущий. Хотите отсюда начать все сначала?

Ассистент звонит.

Господин Кюрман должен подумать.

Ассистент сердито ворчит что-то себе под нос.

Кюрман. Я не могу изменить того факта, что он был пьяница. Добродушный и безнадежный пьяница. Что мне было делать? Как я мог помешать ему свалиться с лестницы в ту ночь или в любую другую? А утром в пекарне нашли не свежие булочки, а его труп.

Ассистент. Что он говорит?

Кюрман. Спасибо за велосипед.

Ведущий (листает досье). Значит, остается.

Кюрмап. Да.

Ведущий. Игра в снежки — тоже.

Кюрмап. Да.

Ведущий. Значит, мальчишка останется без глаза…

Кюрман садится на покрытую белым полотнищем тахту, Ведущий стоя листает досье.

Ассистент. Тахты, господин Кюрман, как бы нет.

Кюрман. Да знаю я!

Ассистент. Зачем же вы на нее садитесь…

Слышится колокольный звон.

Кюрман. По какому случаю звонят колокола?

Ведущий. Может быть, вы захотите именно здесь сделать иной выбор.

Кюрман, сидевший на тахте, спрятав лицо в ладони, при звуках колокола медленно поднимает голову и видит Ассистентку в роли невесты: фата, букет цветов, счастливая улыбка.

Гуггенбюль, Бригитта, двадцать один год, блондинка с веснушками, единственная дочь местного аптекаря, — вы помните? Согласно досье вы уже в день церковной помолвки знаете, что этот брак — ошибка.

Кюрман встает.

Ассистентка. Ханнес!..

Колокольный звон затихает.

Ведущий. Ну так как? Хотите именно здесь сделать иной выбор?

Кюрман пытается набить трубку.

Ассистентка. Почему ты молчишь?

Кюрман. Еще бы мне не помнить.

Ведущий. Вероятно, Бригитта тоже знает, что этот брак — ошибка, и только ждет, что вы это скажете. Вы, как мужчина! Прежде, чем увидите ее в гробу. Почему вы этого не говорите? Она, возможно, зарыдает, у нее подкосятся ноги. Для нее это, конечно, удар, если вы откажетесь от нее перед помолвкой.

Раздаются звуки органа.

Господин Кюрман, мы ждем…

Орган умолкает.

Господин Кюрман, у вас опять есть возможность выбора. (Ассистент выходит на сцену в роли священника.) Господин Кюрман, мы готовы.

Орган вновь звучит.

Кюрман. Да-да: я слышу звуки органа.

Ведущий. Бригитта любит вас.

Кюрман. Так ей кажется, о да!

Ведущий. Она счастлива.

Кюрман. И ей этого вполне достаточно, о да. (Сует трубку в рот, но спохватывается, что у него нет спичек, вынимает трубку изо рта и кладет ее в карман.)

Ведущий. Что вы хотите сказать?

Кюрман. Ничего.

Ведущий. Почему вы на ней женились?

Кюрман. Чтобы забыть Элен.

Ведущий. Но это не удалось?

Кюрман. Я воспользовался ею, чтобы забыть Элен, а она воспользовалась мной, чтобы иметь ребенка; вот и вся правда.

Орган умолкает.

Ведущий. Почему вы не говорите этого девушке?

Кюрман отрицательно качает головой.

Ассистентка. Ханнес?

Ведущий. Может быть, это спасет ей жизнь…

Ассистентка. Ханнес?

Ведущий (читает вслух досье). «Сегодня утром, во время перепалки с Бригиттой, которая все время норовит все простить, я сказал: ну, тогда возьми и повесься! Когда я под вечер пришел домой, я увидел, что она это сделала и вот лежит теперь в гробу…»

Кюрман молчит.

Итак, это остается?

Кюрман. Я уже привык к своей вине.

Ассистентка и Ассистент снимают костюмы невесты и священника и подходят к режиссерскому столику. Кюрман одиноко стоит на сцене и вдруг разражается сардоническим смехом.

Кюрман. «У вас опять есть возможность выбора!» Каково?

Ведущий (Ассистентке). Почему Бригитта повесилась?

Ассистентка береться за досье.

Кюрман. Может быть, если бы я на ней не женился, она, может бы, не наложила бы на себя руки. И я не был бы виноват… может быть, да-да, может быть!

Ведущий. Почему вы так кричите?

Кюрман. А наш ребенок? (Вновь вынимает из кармана трубку.) Нельзя же просто сделать вид, что нет на свете этого ребенка, который родился, живет, учится в школе… Легко сказать: «У вас опять есть возможность выбора!» Ребенок есть ребенок.

Ведущий. Понимаю.

Кюрман сует трубку в рот.

У господина Кюрмана опять нет спичек.

Ассистент приносит спички.

Значит, ребенок остается…

Кюрман зажигает трубку и курит.

Сколько лет ребенку?

Кюрман. Тринадцать.

Ведущий. Девочка или мальчик?

Кюрман. Он не живет у меня, ее семья не захотела его отдать, но он мой ребенок, ее ребенок, наш ребенок… (Вновь зажигает погасшую трубку.) Я даю деньги на его содержание. (Курит стоя.)

Ведущий. Итак, ребенок остается: он ваш, он живет на свете, этого менять вы не хотите. Я понимаю так: начать жизнь сначала вы хотите позже, то есть с событий, произошедших меньше тринадцати лет назад.

Кюрман. Вот именно.

Ведущий. Пожалуйста.

Ассистентка (тычет пальцем в досье). Ребенку четырнадцать лет.

Ведущий. Правильно.

Ассистентка. Здесь указаны все даты.

Ведущий внимательно читает страницы досье.

Господин Кюрман, вашему ребенку четырнадцать лет!

Ведущий. А когда появляется Антуанетта?

Антуанетта (сидя в глубине сцены). Это произошло семь лет назад.

Ведущий. Это верно?

Кюрман. Верно.

Ведущий. Итак…

Антуанетта (выходит на авансцену). Можно мне сказать?

Кюрман. Нет!

Антуанетта. Ханнес…

Кюрман. Нет!

Антуанетта. Речь идет о твоем же благе…

Кюрман. Нет и нет!

Ведущий. Вам незачем повышать голос, господин Кюрман.

Кюрман молчит.

Итак…

Кюрман выбивает трубку о каблук.

Почему у господина Кюрмана нет пепельницы?

Ассистент подходит к столу, покрытому белым полотнищем, приподнимает полотнище, достает из-под него пепельницу и подает Кюрману.

Кюрман. В последний раз прошу, чтобы эта молодая дама, ставшая позже моей второй женой, больше не появлялась.

Антуанетта. Но это же ребячество!

Кюрман. Если уж мне разрешено еще раз начать жизнь сначала, чтобы изменить свою биографию, то это — не ребячество, а элементарная логика: я начинаю жить еще раз раньше, чем впервые увидел Антуанетту.

Антуанетта улыбается.

Прошу вернуться к весне семь лет назад!

Ассистентка листает досье.

Ведущий. Что тогда было?

Ассистентка. Минуточку, минуточку…

Кюрман. Где ты была весной семь лет назад?

Антуанетта. В Париже.

Кюрман. В Париже.

Антуанетта. Да.

Кюрман. Вот именно! (Подходит к Ведущему.) Не можете ли растолковать ей, что Антуанетте Штайн здесь нечего делать, что она здесь ничего не потеряла — ни сумочку, ни браслет, ни гребень, — потому что Антуанетта Штайн той весной, как она сама признает, резвилась в Париже и еще ни разу не появилась в моей тогдашней квартире!

Антуанетта. Это верно.

Кюрман. Не можете ей это растолковать?

Ведущий (подходит к Антуанетте). Господин Кюрман желает вернуться к весне семь лет назад.

Антуанетта. Пожалуйста.

Ведущий. Он хочет избежать встречи с вами.

Антуанетта. Пожалуйста.

Ведущий. Господин Кюрман волен выбирать.

Кюрман. Пускай другие ищут ее сумочку!

Антуанетта берет сумочку и уходит.

Слава тебе, Господи!

Ведущий (смеется). Ученый-естественник благодарит Господа!

Ассистентка (читает вслух досье). «Моя научная работа постепенно получает признание, говорят, мне собираются присвоить звание профессора и назначить директором института этологии, — при условии, что мои политические взгляды…»

Антуанетта возвращается.

Антуанетта. Если уж он имеет возможность изменить свою жизнь, то скажите моему мужу, чтобы он пошел к врачу. Причем сегодня же. Чем раньше, тем лучше. Прежде чем опять окажется слишком поздно. Потом всегда говорят: несколько лет назад можно было бы вылечить! Если бы обнаружили.

Кюрман. К врачу я пойду.

Антуанетта. А потом вдруг оказывается, что положение безнадежно.

Кюрман. Обещаю тебе это, Антуанетта.

Антуанетта. Я девять месяцев ухаживала за ним.

Кюрман. Да пойду я к врачу, пойду!

Антуанетта удаляется.

Ведущий. Господин Кюрман, что вы хотели бы изменить весной семь лет назад, прежде чем встретили эту милую молодую даму?

Ассистентка (читает дальше). «…при условии, что мои политические взгляды не будут препятствовать получению профессуры».

Кюрман (делает несколько шагов и останавливается). Я отказываюсь от профессуры!

Ведущий. Что-что?

Кюрман. Дайте мне возможность еще раз побеседовать с Кролевским, которого позже лишили кафедры.

Ассистентка. С Кролевским?

Кюрман. С Владимиром Кролевским.

Ассистентка. Он математик.

Кюрман. Мы беседовали у меня дома.

Ведущий. Пожалуйста.

Ассистент выходит на сцену и снимает белые полотнища с мебели; это длится довольно долго, так как он их еще и складывает; Ассистентка возится с термосом.

Ассистентка. Чашечку кофе?

Ведущий. Попозже…

Полотнища убраны; Кюрман ставит на угол стола пепельницу, которую все это время не знал, куда поставить, и снимает пиджак.

Ассистент. Пепельница стояла вот здесь. (Переставляет пепельницу на место и уходит.)

Световой занавес.

Ведущий. Господин Кюрман, ваша квартира вновь в вашем распоряжении!

Кюрман (оглядывается). А это что такое?

Ведущий. Ваши старинные часы с боем.

Кюрман. Убрать!

Ведущий. Как вам будет угодно.

Ассистент уносит часы.

Может, желаете еще что-нибудь изменить? Стоит лишь сказать. Возможно, вам хочется передвинуть письменный стол?

Кюрман. Как будто это имеет какое-то значение!

Звуки расстроенного рояля.

Кюрман. А это — неотвратимо?

Ведущий. Музыка доносится из балетной школы по соседству. Помните? К сожалению, там вечно оставляют окна открытыми.

Повторение тех же тактов.

Кюрман. И так — каждый день?

Ведущий. За исключением воскресных и праздничных дней.

Кюрман. Но это невыносимо!

Ведущий. Вы же вынесли…

Повторение тех же тактов.

Почему бы вам не найти себе другую квартиру?

Кюрман. А там что меня ждет?

Ведущий. Вероятно, электропила.

Кюрман. И детский сад…

Ведущий. И трамвай…

Кюрман. Или взлетная полоса аэродрома!

Ведущий. Господин Кюрман, вы вольны выбирать.

Слышен грохот пневмобура.

Кюрман. Что это?

Ведущий. Еще одна возможность.

Кюрман. Пневмобур!

Вновь звуки расстроенного рояля.

Ведущий. Значит, вы остаетесь в этой квартире?

Кюрман валится на тахту.

Значит, вы остаетесь в этой квартире?

Кюрман ощупывает тахту.

Все так и было, господин Кюрман.

Кюрман. Все так и было…

Ведущий. Вас удивляет собственный вкус?

Ассистентка выходит на сцену в роли фрау Хубалек — пожилой экономки с заметным акцентом и привычкой потирать руки.

Ассистентка. К вам господин…

Кюрман. Профессор Кролевский?

Ассистентка. Он так назвался.

Кюрман. Прошу.

Ассистентка удаляется.

Ведущий. Это была фрау Хубалек.

Кюрман. Знаю.

Ведущий. За истекшее время она тоже умерла.

Ассистент выходит на сцену в роли Владимира Кролевского: он лыс, на нем черное пальто, шляпу он все время держит в руке, у него манеры запуганного еврея и тихий голос, но интонации начальственные; при его появлении Кюрман встает, но рукопожатием они не обмениваются.

Кюрман. Сдается, в прошлый раз вы сидели вот тут.

Ассистент садится на краешек стула.

Вам ведь известны причины, по которым я не вступил ни в одну из партий, и мои принципиальные сомнения, так что мне нет нужды повторяться.

Ассистент. Это так.

Кюрман. Хотите чего-нибудь выпить?

Ассистент. Я не пью.

Кюрман (наливает себе виски). Уважаемый коллега, я переменил свое решение.

Ассистент. Какое решение, уважаемый коллега?

Кюрман. Помните наш разговор в этой комнате, наш мучительный разговор наедине — вы сидели там, я здесь, — вам тоже нет нужды повторяться, Кролевский, я ничего не забыл! В ваших глазах я — буржуазный интеллигент, который до некоторой степени понимает истинную сущность господствующего класса. Во всяком случае этот класс вызывает у него возмущение или, по меньшей мере, отвращение. То есть я — по-вашему — так называемый нон-конформист, ограничивающийся отвращением. Время от времени я ставлю свою подпись под каким-нибудь воззванием — обращением «за» или протестом «против» — покуда совесть еще не запрещена. А в остальном, — как и всякий нон-конформист — поглощен своей буржуазной карьерой.

Ассистент. Я это говорил?

Кюрман. Вы высказались не так прямо, товарищ Кролевский.

Ассистент. А как?

Кюрман. Более конкретно.

Ассистент. Что именно я сказал?

Кюрман. Что работа в составе партии — это единственное средство изменить общество, чтобы спасти мир, причем, по вашему мнению, цель оправдывает средства. Это все общеизвестно и именно по этой причине я не вступаю ни в одну из партий.

Ассистентка входит в роли фрау Хубалек с письмом в руке. Спасибо, фрау Хубалек, спасибо.

Ассистентка уходит.

Вы сказали — работа в составе партии — и в этот момент приходит письмо от Ученого совета: запрос — готов ли я и так далее, в знак признания моих научный заслуг и так далее, с условием, что правительство и так далее…

Ассистент. Поздравляю, уважаемый коллега, поздравляю…

Кюрман. У меня сложилось — и запомнилось — впечатление, будто вы говорили со мной улыбаясь. А сегодня вы ни разу не улыбнулись. Как шахматист за доской. Вам кажется, что вы уже знаете мой следующий ход: я поставлю на конформизм и стану директором института этологии. (Откидывает нераспечатанное письмо в сторону.) Думаете ли вы, Кролевский, вы — кибернетик, думаете ли вы, что биография, которая так или иначе сложилась у отдельного человека, является неизбежной, воплощением неотвратимости судьбы? Или же я мог бы — в зависимости от случайных обстоятельств — иметь и другую: значительно отличающуюся от фактической. А та, которую мы в какой-то момент имеем, эта наша биография со всеми фактическими данными, которые нам отвратительны, — вовсе даже не обязательно наиболее вероятная: она — всего лишь возможный вариант, один из многих, которые точно так же были бы возможны при тех же общественных и исторических обстоятельствах и с теми же задатками данного индивидуума. Если посмотреть с такой точки зрения, о чем же вообще может свидетельствовать биография человека? Поймите: речь идет не о том, лучше она или хуже. Я лишь отказываюсь придавать смысл всему, что имело место, только потому, что это действительно имело место, стало историей и тем самым необратимо. Отказываюсь придавать прошлому тот смысл, которого оно не имеет.

Ассистент. Понимаю.

Кюрман. Понимаете?

Ассистент. Ab posse ad esse valet, ab esse ad posse non valet.[23] Но вы, кажется, хотели сказать мне нечто важное…

Ведущий. Господин Кюрман, вы разговариваете с Кролевским. И вдруг перестаете слышать самого себя, продолжая говорить, выглядываете в окно и смотрите в сторону балетной школы. Вдруг становитесь каким-то рассеяным…

Кюрман. Я не знаю этой ученицы балетной школы.

Ведущий. Но можете с ней познакомиться. Ведь вы, господин Кюрман, еще раз имеете возможность выбора: возможно, вам хочется пригласить ее поужинать с вами. А если вы поужинаете с этой девушкой, вероятно предположить, что через четыре месяца, когда фройляйн доктор Штайн приедет из Парижа, вы будете держаться совершенно иначе, господин Кюрман, — раскованнее, интеллектуальнее, остроумнее; так что фройляйн доктор Штайн в начале третьего возьмет свою сумочку и уйдет. Вот вам и биография без Антуанетты…

Кюрман. За кого вы меня принимаете? Словно речь идет о том, какую из баб выбрать! Если уж мне дано право выбора, то я вообще не желаю иметь дела с женщинами.

Ведущий. Как вам будет угодно. Итак, дальше!

Ассистент. Ab posse ad esse valet, ab esse ad posse non valet. Но вы, кажется, хотели сказать мне нечто важное…

Кюрман (присаживается на край столешницы). Скажу вам без обиняков: вы не обязаны мне отвечать, Кролевский. Вы — член коммунистической партии, что пока никому не известно, как минимум — ее связной, вероятно даже — один из ее руководителей. Ваша специальность — математика — помогает вам скрыть этот факт. Ваши частые поездки то в Прагу, то в Париж или Мехико надежно закамуфлированы научными конгрессами. Кроме того, вы не пьете, чтобы как-нибудь не проболтаться поздней ночью. Допустим: однажды все это станет известно, и под каким-нибудь предлогом — во всяком случае, по инициативе философского факультета — университет будет вынужден отказаться от вашей дальнейшей педагогической деятельности, чем все мы — или некоторые из нас — будут столь же естественно, сколь и искренне возмущены: как же, нарушение свободы преподавания и так далее. Дойдет до суда: дело Кролевского. Я, нон-конформист, сам составлю текст воззвания: «Возмущенные недавними событиями в нашем университете», — текст столь же взволнованный, сколь продуманный, подписать который — дело чести и который, само собой разумеется, ровно ничего не изменит.

Ассистент. Вы исходите из собственного опыта.

Кюрман. Естественно.

Ассистент. Так что вы хотите мне сказать, уважаемый коллега?

Кюрман. Если мы имеем возможность начать все сначала, все мы знаем, что следует изменить: подписи «за», подписи «против», протесты, митинги, а также то, что при этом выясняется: интеллигенция бессильна, насилие исходит от правового государства и заканчивается террором, — расплата за то, что наш брат никогда не решается действовать. (Сует в рот трубку.) И вот что я должен вам сказать… (Зажигает трубку.) Заявляю о желании вступить в вашу партию. (Курит.)

Ассистент. Признаюсь, уважаемый коллега, вы меня озадачили. Вступить в коммунистическую партию! Надеюсь, вы понимаете, чем это обернется для вашей научной карьеры?

Кюрман. Поэтому и вступаю! (Смеется.)

Ассистент. Партия рассмотрит ваше заявление.

Он встает, Кюрман тоже.

Кюрман. Товарищ Кролевский!

Рукопожатия не происходит.

Ассистент. Что до нас с вами, уважаемый коллега: на людях мы общаемся, как прежде время от времени, встретившись во дворе университета, перебрасываемся несколькими фразами. Время от времени. И обращаемся друг к другу по-прежнему: уважаемый коллега! (Холодно пожимает руку Кюрмана.) Уважаемый коллега!

Кюрман. Уважаемый коллега…

Ассистент (надевает шляпу). Вы знаете, что за вами — членом нашей партии — будет установлено наблюдение, как минимум, ваш телефон будет прослушиваться. Полиция будет знать, кто вас посещает. Если вы устроите здесь так называемую вечеринку, я в ней участия не приму.

Кюрман. С какой стати вдруг вечеринка?

Ассистент. Например, чтобы отметить получение вами профессуры.

Кюрман. Ну, до этого дело не дойдет.

Ассистент удаляется; видно, как он, едва выйдя из комнаты, снимает пальто и шляпу Владимира Кролевского.

Ведущий. Хорошо.

Обычное освещение.

Кюрман. Можно мне еще раз заглянуть в досье?

Ведущий. Пожалуйста.

Кюрман (направляется к режиссерскому столику). Когда я стал профессором?

Загорается неоновая лампочка.

Ассистентка. Осенью этого года…

Кюрман. А точнее?

Ассистентка. В октябре.

Кюрман. Гм.

Ассистентка. А вечеринка состоялась в ноябре…

Кюрман (смеется). Ну, до этого дело не дойдет! (Набивает трубку.) Теперь это изменено. (Зажигает трубку.)

Ассистентка. Не хотите ли чашечку кофе?

Ведущий. Попозже.

Неоновая лампочка гаснет.

Дальше! Дальше!

Ассистент, успевший снять и лысый парик Владимира Кролевского, вносит кресло — такие кресла обычно стоят в кабинетах частных врачей — и ставит его на авансцене за пределами комнаты. Взгляд вверх.

Ассистент. Прошу свет на кресло!

Софиты переносят свет на кресло.

О’кей. (Уходит.)

Кюрман. Что это значит?

Ведущий. На случай, если вы решите пойти к врачу, господин Кюрман. Чем раньше, тем лучше. Возможно, это тоже изменит вашу биографию.

Кюрман. Я себя хорошо чувствую.

Ведущий. Так вы всегда говорили. (Листает досье.) Когда у вас впервые появились эти боли?

Кюрман. Уже при Антуанетте.

Ведущий. Когда врачи наконец поймут, в чем дело, всегда говорят: раньше можно было бы вылечить; так, ерунда, — небольшая операция, и не было бы никаких метастазов!

Кюрман в раздумье молчит.

И вдруг положение оказывается безнадежным.

Кюрман (надевает пиджак). Антуанетта права.

Ведущий. Вы пойдете к врачу?

Кюрман. Чем раньше, тем лучше…

Световой занавес.

Ведущий. Смотрите!

Ассистентка выходит на сцену в роли фрау Хубалек.

Ассистентка. Господина доктора нет дома.

За ней в комнату входит Ассистент в роли служащего уголовной полиции.

Ассистентка. Что вам вообще нужно?

Ассистент. Это гостиная?

Ассистентка. Кто вы такой? Я здесь экономка. Разрешите узнать, кто вы такой?

Ассистент. Господин доктор живет здесь один…

Ассистентка. Да.

Ассистент. Господин доктор холостяк…

Ассистентка. Да какое вам дело?

Ассистент. А вы — его экономка…

Ассистентка. Почему вы не снимаете шляпу?

Ассистент оглядывает комнату.

Кюрман. Что это значит?

Ведущий. Обыск.

Кюрман. Они ничего не найдут.

Ассистент осматривает письменный стол.

Ассистентка. Что вы ищете?

Ассистент. Какой прекрасный письменный стол…

Ассистентка. Господин доктор не любит, когда трогают его бумаги. Вы поняли? Господин доктор не выносит этого, предупреждаю вас.

Ассистент. Я ведь только смотрю.

Ассистентка(не дает ему просматривать бумаги). Потом мне же от него и достанется.

Ассистент. Понимаю, понимаю.

Ассистентка. Я вынуждена вам заявить…

Ассистент. Что именно?

Ассистентка. По какому праву вы вообще вошли в дом? Ведь я же сказала, что господина доктора нет. Порядочные люди так не делают, уважаемый…

Ассистент выдвигает один из ящиков.

Ну и люди нынче пошли: что хотят, то и делают!

Ассистент задвигает ящик.

Господин доктор не имеет никакого отношения к наркотикам.

Ассистент (вынимает газету из корзины для мусора). Это газета, которую он читает?

Ассистентка. Почему бы и нет!

Ассистент. Я просто так спросил.

Ассистентка. Вполне приличная газета.

Ассистент. А почему он выбросил ее в мусорную корзину?

Ассистентка. Потому что прочел.

Ассистент. Не сняв бандероль?

Ассистентка. Может, он уже знал, что там написано…

Ассистент (бросает газету в корзину). Фрау…

Ассистентка. Хубалек.

Ассистент. Скажите, фрау Хубалек…

Ассистентка. Я уже сказала вам, что господина доктора нет дома, и в последний раз говорю, что порядочные люди так не делают.

Ассистент. Успокойтесь.

Ассистентка. Мы ведь живем не в Советском Союзе?

Ассистент показывает ей свое удостоверение.

Чем провинился господин доктор?

Ассистент прячет удостоверение.

Я ничего не знаю.

Ассистент. Откуда вы родом, фрау Хубалек?

Ассистентка. Из ГДР.

Ассистент. Ага, из ГДР.

Ассистентка. Почему бы и нет?

Ассистент. У вас есть родственники…

Ассистентка…В ГДР? Да, есть.

Ассистент. В ГДР.

Ассистентка. При чем здесь господин доктор?

Ассистент. Отвечайте на мои вопросы.

Ассистентка. Я ничего не знаю.

Ассистент. Часто ли навещаете ваших родственников в ГДР?

Ассистентка. Никогда не навещаю.

Ассистент. Маловато.

Ассистентка. Мне хватает.

Ассистент. Не ездите туда-обратно?

Ассистентка горько смеется.

Скажите фрау…

Ассистентка. Хубалек.

Ассистент. Нет ли у господина доктора Кюрмана библиотеки?

Ассистентка. Она в той комнате.

Оба уходят: первым Ассистент, за ним Ассистентка; сцена остается пустой. Слышны звуки расстроенного рояля.

Ведущий. Хорошо.

Световой занавес гаснет. Загорается обычный свет, но звуки рояля все еще слышны.

Стоп!

Тишина.

Кюрман. Обыск в моей квартире…

Ведущий. Видите, господин Кюрман, пошло-поехало.

Кюрман. Они ничего не найдут…

Ведущий (указывает на кресло, стоящее в круге света). Вам придется спять пиджак.

Кюрман. Почему?

Ведущий. Полагаю, вы собираетесь пойти к врачу?

Кюрман снимает пиджак.

Присаживайтесь.

Кюрман садится в кресло.

И оголите руку до плеча.

Кюрман (закатывает рукав.) Сколько раз я уже это делал?

Ведущий. Столько, сколько мы все, господин Кюрман!

Кюрман. Пока положение не стало безнадежным…

Ассистентка входит в роли медсестры.

Ассистентка. Господин профессор сейчас придет. (Берет кровь на анализ.) Прижмите ватку. (Уходит.)

Кюрмап. Обыск в моей квартире.

Ведущий. Господин Кюрман, думается, вы этого и хотели, чтобы не получить профессуру, чтобы не состоялась вечеринка, после которой Антуанетта Штайн просто осталась сидеть в гостиной.

Кюрман. Где она находится в это время?

Ведущий. Во время обыска?

Кюрмап. Пока я у врача.

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий. Фройляйн Штайн в этот час находится еще в Париже. Сегодня она укладывает вещи и собирается уехать.

Кюрмап. Зачем?

Ведущий. Этого вы не можете изменить, господин Кюрман.

Кюрмап. Гм.

Ведущий. Прижмите ватку!

Ассистентка в роли медсестры возвращается.

Ассистентка. Господин профессор сейчас придет. (Наклеивает пластырь на ранку и уходит.)

Кюрмап. Обыск в моей квартире…

Ведущий. Они ничего не найдут, но вы не беспокойтесь: подозрение останется. Этого достаточно, господин Кюрман, этого достаточно. Вы ни разу не бросали камень в полицейского, но попробуйте доказать полиции, что никогда не будете становиться ей поперек дороги!

Кюрмап. Вы считаете, этого достаточно?

Ведущий. На сегодняшний день…

Кюрман. Это меня устраивает.

Ведущий. Вас подозревают в том, что вы хотите улучшить мир — и никто не догадается подозревать вас в том, что вам хочется изменить всего лишь собственную биографию.

Ассистент появляется в белом халате врача.

Ассистент. Ничего страшного нет.

Кюрман. Нет?

Ассистент. У вас хорошая электрокардиограмма. (Рассматривает пленку.) Просто прекрасная.

Кюрман. Спасибо.

Ассистент. Но ваша моча мне не нравится.

Кюрман. Почему?

Ассистент. Есть у вас личные неприятности?

Кюрман. В настоящее время нет…

Ассистент. Можете надеть пиджак, господин Кюрман.

Ассистентка подает ему пиджак, но Кюрман не надевает его, а кладет себе на колени.

Кюрман. Господин профессор, скажите мне все откровенно.

Ассистент. Я это и делаю.

Кюрман. Я вас очень прошу.

Ассистент. Бывают у вас боли?

Кюрман. Где?

Ассистент. Об этом я вас спрашиваю, господин Кюрман.

Кюрман. Когда-то, еще в детстве, у меня была свинка, потом корь. Но в остальном — в последнее время — только головные боли. Я уже говорил: когда выпью, бывают головные боли.

Ассистент (вполголоса Ассистентке). Скажите, что я сейчас приду!

Ассистентка удаляется.

Со стулом — все в порядке?

Кюрман. Как правило, да.

Ассистент. В том-то и дело, что как правило.

Кюрман. Что вам не нравится в моче?

Ассистент. Не беспокойтесь! Как я уже сказал, ничего страшного. Все же вам следует поберечься, господин Кюрман, в последний раз мы об этом уже говорили: с печенью шутки плохи.

Кюрман. Знаю-знаю, никаких стрессов.

Ассистент. Я бы добавил: ни перца, ни горчицы, вообще никаких острых специй и приправ, никаких устриц по-бургундски, ничего жирного, никаких гусиных печенок. Морская рыба исключается.

Ведущий. Я записываю.

Неоновая лампочка зажигается.

Ассистент. Никаких косточковых: ни абрикосов, ни вишен, ни слив, ни персиков. Чеснок тоже нельзя. Ничего пучащего! Творог в любое время и как можно больше.

Ведущий. А овощи?

Ассистент. Капусту исключить…

Ведущий. Ничего пучащего.

Ассистент. Никаких бобов, лука и так далее. Овощи только без соли.

Ведущий. А картофель?

Ассистент. Пшенная и манная каша, овсяные хлопья…

Ведущий. Но без соли!

Ассистент. И ничего холодного!

Ведущий. Родниковую воду тоже нельзя?

Кюрман. Да где ее взять.

Ведущий. Если вы отправитесь на природу…

Ассистент. Пиво исключить.

Ведущий. Вы имеете в виду — холодное пиво?

Ассистент. Виски, водку и так далее, джин, вишневую и малиновую настойки и так далее, можжевеловую водку, граппу и так далее, коньяк, кальвадос, дешевый коньяк из выжимок и так далее: ни в коем случае.

Ведущий. Как насчет шампанского?

Ассистент. Боже сохрани.

Ведущий. Даже на свадьбе нельзя?

Ассистент. Печень знать не знает о свадьбах.

Кюрман. А как с обычными винами?

Ассистент. Главное — белые вина исключить.

Ведущий. А красные?

Ассистент. Вообще ничего спиртного.

Кюрман. Что же пить?

Ассистент. Молоко.

Ведущий. Пастеризованное?

Ассистент. В любое время.

Ведущий. А минеральную воду?

Ассистент. Но без углекислого газа.

Ведущий. Ничего пучащего!

Ассистент. Чай можно. Но, разумеется, не черный. Очень рекомендую настой ромашки, липового цвета, шиповника, перечной мяты и тому подобное. Кофе ни в коем случае. Вы любите йогурт?

Ведущий. Доктор спрашивает, любите ли вы йогурт?

Ассистент. Йогурт в любое время.

Ведущий. Но не холодный!

Ассистент. Итак: побольше творогу, поменьше яиц, овощи в любое время, но без соли, никакой морской рыбы…

Ведущий. Уже записано.

Ассистент. Но отварную форель можно.

Ведущий. Хоть что-то, господин Кюрман, хоть что-то.

Ассистент. Но без сливочного масла.

Ведущий. А омаров?

Ассистент. Омаров? Боже сохрани.

Ведущий. Как насчет мяса?

Ассистент. Вареное можно. Но без ничего. Без жира. Не тушеное и не копченое. Вареное или жареное в гриле, но без соли. И без пряностей, как я уже сказал. Никаких колбас и прочего в том же роде…

Ведущий. А хлеб?

Ассистент. Хрустящие хлебцы.

Ведущий. Свежие булочки нельзя?

Ассистент. Ничего пучащего!

Ведущий. Итак: побольше творогу…

Ассистентка вновь входит.

Ассистент. Сейчас иду…

Ассистентка (обращаясь к Ведущему). Сказать ему, кто его ждет?

Ведущий. Зрителям до этого нет дела.

Ассистентка. His girl friend![24]

Ведущий дает ей знак замолчать.

Она хочет пойти покататься на серфинге.

Ведущий повторяет тот же жест.

Она держится как эмансипе.

Ведущий. Это тоже может быть вынужденной позой…

Ассистентка снимает с себя белый халат медсестры и направляется к режиссерскому столику, садится на стул и берется за термос.

Кюрман. Господин профессор, что вы мне еще посоветуете?

Ассистент. Потеть, как можно больше потеть.

Кюрман. Как этого добиться?

Ассистент. Пешие прогулки, сауна… (Протягивает Кюрману руку.) Ничего страшного, господин Кюрман, небольшое увеличение печени, больше абсолютно ничего не нахожу. Прежде всего важно: никаких волнений, как я уже сказал, никаких стрессов.

Софит гаснет, Ассистент исчезает.

Ведущий. Хорошо.

Обычное освещение.

Можете надеть пиджак.

Кюрман. О раке ни слова?

Ведущий. Нет.

Кюрман. Как можно больше творогу?

Ведущий. Да.

Кюрман. О раке ни слова…

Долгая пауза.

Ведущий. Господин Кюрман, о чем вы думаете?

Кюрман продолжает сидеть, пиджак по-прежнему лежит у него на коленях, слышны голоса, общий шум и смех, как бывает, когда расходятся гости после вечеринки: все громко разговаривают, но неразборчиво.

Кюрман. Кто эти люди?

Ведущий. Ваши друзья.

Кюрман. Что они хотят?

Ведущий. Они пришли вас поздравить.

Кюрман. С чем?

Ведущий. Владимира Кролевского среди них нет…

Кюрман. С чем меня поздравлять?

Ведущий. Вы стали профессором.

Кюрман (вскакивает). Но это невозможно!

Ведущий. Я тоже удивлен.

Кюрман. В нашей стране член коммунистической партии не может стать профессором. Это невозможно!

Ведущий…Невероятно.

За сценой смех.

Наденьте пиджак, господин Кюрман, и покажите вашим подвыпившим друзьям, где лифт.

Кюрман надевает пиджак.

Мне нет нужды объяснять вам, господин профессор, что ни одна система не гарантирует от невероятного в каждом отдельном случае…

Ассистент входит в роли пьяного гостя; на нем плащ.

Ассистент. Господин профессор…

Кюрман. Вон!

Ассистент… Мы собрались домой, господин профессор.

Кюрман. Вон!

Ассистентка входит в шубке.

Ассистентка. Ханнес…

Кюрман. Вон! Я сказал: вон отсюда!

Ассистентка. Что это с ним?

Кюрман. Вон!

Ассистентка (обвивает руками его шею). Миленький мой профессор!

Он отвешивает ей пощечину.

Ассистент. Ханнес… Ты это всерьез?

Кюрман. Вон!

Ассистент. Этого моя жена не потерпит.

Кюрман. Вон!

Ассистент. Моника — моя жена!

Кюрман. Я сказал: вон!

Ассистентка. И ты это терпишь?

Ассистент. Моника, ты слышала, что он сказал?

Кюрман. Вон! (Бьет гостя по щеке.)

Ассистент. Тоже мне профессор…

Ассистентка в шубке рыдает.

Идем отсюда, Моника.

Кюрман. Этого я и добиваюсь.

Ассистент. Профессор профессором, но это уже слишком!

Кюрман. Вон! (Уходит со сцены вслед за ними.)

Ведущий. Вот это да…

Световой занавес.

Ведущий (читает вслух досье). «Когда гости ушли, она осталась сидеть в кресле. Что делать в два часа ночи с незнакомой дамой, которая не уходит и просто сидит и молчит».

Антуанетта сидит в кресле, как в начале действия.

Ассистентка. «Этого могло бы и не быть».

Кюрман возвращается в комнату и видит Антуаннету.

Антуанетта. Я тоже скоро уйду.

Кюрман валится на тахту.

Антуанетта. Вам нехорошо?

Кюрман закрывает ладонями лицо.

Антуанетта. Я тоже скоро уйду.

Пауза.

Ведущий. Дальше!

Антуанетта (достает из сумочки сигарету). Только выкурю еще одну сигарету.

Кюрман бросает на нее взгляд.

Нет ли у вас спичек?

Кюрман. Нет.

Антуанетта. Как же вы зажигаете трубку? (Щелкает своей зажигалкой.) Собственно, я хотела еще раз услышать, как бьют ваши старинные часы. Обожаю такие часы…

Зажигается неоновая лампочка.

Ведущий. Часы с боем мы вычеркнули.

Неоновая лампочка гаснет.

Антуанетта. Я получила большое удовольствие. Некоторые из ваших гостей показались мне очень славными, очень интересными… (Курит.)

Кюрман. Машина у вас есть?

Антуанетта. Да.

Кюрман. А то бы я мог вас подвезти.

Она молча курит.

Вы родом из Эльзаса?

Антуанетта. Как вы догадались?

Часы бьют два раза.

Кюрман. Уже два часа ночи.

Антуанетта. Вы устали?

Кюрман. Завтра мне надо работать.

Антуанетта. Чем вы занимаетесь?

Кюрман (встает и поворачивается к ней спиной). Этологией. (Оборачивается к ней и смотрит ей прямо в лицо.) В восемь часов придет фрау Хубалек.

Антуанетта. Кто такая фрау Хубалек?

Кюрман. Моя экономка…

Ведущий тяжело вздыхает.

Ведущий. И так далее и тому подобное!

Загорается неоновая лампочка.

Есть еще кофе?

Ассистентка наливает кофе в бумажный стаканчик.

Антуанетта. Почему вы не погасите свет?

Световой занавес исчезает.

Ведущий. Перерыв!

Занавес.

ЧАСТЬ II

Световой занавес.

Ассистентка в роли фрау Хубалек убирает комнату. Она явно не в настроении. Обнаруживает пару дамских туфель, разглядывает их и ставит на письменный стол. Появляется Кюрман в халате.

Кюрман. Фрау Хубалек, добрый день! Будьте добры, фрау Хубалек, приготовьте завтрак. (Вскрывает лежащие на столе письма.) Две чашки! (Читает письма.) Фрау Хубалек, я просил вас приготовить завтрак.

Ассистентка в роли фрау Хубалек уходит.

Кюрман. Я точно знаю, что вы сейчас думаете. Но вы ошибаетесь. Вы думаете, что я сделаю то же самое, даже если мне дать возможность сто раз начать жизнь сначала… (Читает.) Поздравления! (Бросает пачку писем в мусорную корзину.) Но вы ошибаетесь. Мы не поедем за город. Не познакомимся ближе друг с другом. Это будет наш первый и последний завтрак.

Ведущий. Как вам будет угодно.

Кюрман. Ничего у нее не получится.

Ведущий. Чего именно?

Кюрман. Мы не поженимся.

Ведущий. Выбор все еще в вашей воле.

Кюрман. Еще поздравления… И еще… (Бросает письма в мусорную корзину. Потом замечает на столе дамские туфли и ставит их на пол.) Какой сегодня день педели?

Ведущий. Четверг.

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий. В одиннадцать часов у вас заседание — помните, очень важное заседание, которое вы тогда пропустили из-за фройляйн Антуанетты…

Антуанетта появляется в вечернем платье.

Антуанетта. Я воспользовалась вашей зубной щеткой.

Кюрман. Вот твои туфли.

Она берет туфли и садится.

Забыл спросить: кофе или чай? Может, ты предпочитаешь кофе? (Идет к двери.)

Антуанетта. Нет. (Надевает туфли.) Кстати, который час?

Кюрман. В одиннадцать часов у меня заседание.

Антуанетта (роется в сумочке). Хотела бы я знать, где я поставила машину. Ключи у меня здесь! Помню только, она стоит в какой-то аллее…

Кюрман. Тут поблизости нет аллей.

Антуанетта. Странно…

Кюрман. Может быть, ты хочешь яйцо всмятку?

Антуанетта. Каждый раз удивляюсь, как это мне удается найти свою машину.

Ассистентка в роли фрау Хубалек накрывает на стол. Кюрман и Антуанетта молчат, пока она не уходит.

Вы знаете Штахеля? Так зовут молодого человека, который вел мою машину, когда я сюда ехала. Не захотел подняться в квартиру, он ужасно стеснительный. А насчет аллеи я сейчас вспомнила: это было в прошлый раз.

Часы бьют десять раз.

Десять часов?

Кюрман. Да.

Антуанетта. Ради Бога… (Берет накидку с тахты.)

Кюрман. Ты уже уходишь?

Антуанетта. Десять часов!

Кюрман. Без завтрака?

Антуанетта. Мне тоже надо работать. О Боже! Ведь нужно еще переодеться! У меня на десять часов назначена встреча.

Кюрман смотрит, как она надевает накидку.

Выбросьте это из головы!

Кюрман. Почему ты смеешься?

Антуанетта. Потому что знаю, о чем вы думаете. О том же, что и все мужчины. Я не сплю со всеми подряд, но если это случается, я всякий раз радуюсь, что потом я опять свободна, опять сама по себе, — точно так же, как и вы, Ханнес. (Целует его в щеку.) Где же я забыла свои часы?

Кюрман. Я полагаю, в ванной.

Антуанетта выходит.

Так ли все было?

Ведущий. Именно так.

Кюрман. Ни слова о том, чтобы вновь увидеться?

Ведущий. Ни слова…

Кюрман. Не понимаю…

Ведущий. Ваша память, господин Кюрман, много чего присочинила: никто не садился к вам на колени, никто не обвивал руками вашу шею, не целовал, вызывая на ответную нежность. Ничего подобного не было. У нее тоже назначена встреча.

Кюрман…Вот как все было…

Ведущий. Она ни разочарована, ни смущена, — напротив, ночь с вами ей, судя по всему, пришлась по вкусу, но что прошло, то прошло, она даже не настаивает на ночном интимно-доверительном обращении на «ты».

Кюрман. Не понимаю…

Ведущий. Но это было так, господин Кюрман.

Кюрман. Тогда почему же я все-таки пропустил заседание?

Ассистентка в роли фрау Хубалек накрывает на стол.

Что она там делает столько времени?

Ассистентка. Ищет свои часы.

Антуанетта возвращается и застегивает на руке ремешок часов.

Антуанетта. Уже четверть одиннадцатого… Сегодня я хочу еще раз посмотреть эти комнаты. Для моего будущего салона. Жаль, в доме нет лифта, это его единственный недостаток. Но сами по себе комнаты великолепны. Именно то, что я уже несколько лет ищу. Вполне можно провести верхний свет. Поэтому я и собираюсь сегодня встретиться с этим молодым архитектором.

Кюрман. Со Штахелем.

Антуанетта. И расположен дом просто уникально. (Стоя выпивает чашку чая.)

Ведущий. Вам осталось лишь проводить ее до лифта.

Неоновая лампочка гаснет.

Без всяких там жарких поцелуев.

Антуанетта. Надеюсь, все пройдет удачно.

Кюрман. Да…

Антуанетта. Пожелайте мне ни пуха, ни пера!

Антуанетта уходит в сопровождении Кюрмана. Слышатся звуки расстроенного рояля. Ассистентка в роли фрау Хубалек приносит к завтраку свежие булочки.

Ассистентка. Нужны еще булочки?

Ведущий. Может быть, он проголодался…

Кюрман возвращается.

Она ушла?

Кюрман. Да.

Ведущий. Это что-то новенькое.

Кюрман. А теперь что будет?

Ведущий. Биография без Антуанетты…

Кюрман стоит и молчит.

Господин Кюрман, как вы себя чувствуете?

Кюрман берет булочку и ест.

Вы помните, что на том заседании в четверг речь шла об избрании нового ректора. Важно было — в том числе и для вас, господин Кюрман, — чтобы не выбрали коллегу Хорнахера. Его образ мыслей на посту ректора сделает все, чтобы вы, господин Кюрман, поскорее исчезли из своего института…

Кюрман берет вторую булочку.

Вы меня слушаете?

Кюрман стоя ест и думает.

В первом варианте вашей биографии вы пропустили сегодняшнее заседание, поскольку не могли себе представить, что женщина, проведшая ночь с вами в постели, на следующее же утро тоже захочет быть сама по себе. Вы считали, что вам следует поехать с фройляйн Штайн за город, отведать только что выловленной рыбы, распить бутылочку вина и проявить интерес к ее планам. В то утро ректором был избран Хорнахер.

Кюрман. Еле-еле набрал большинство.

Ведущий. Тогда вы очень раскаивались, что пропустили заседание.

Кюрман берет третью булочку.

Ректор Хорнахер — в первом варианте вашей биографии — не смог вам сильно навредить, ведь тогда вы не были членом коммунистической партии.

Кюрман слушает.

О чем вы сейчас думаете?

Кюрман (наливает себе чай). Я недооценил Антуанетту как личность.

Ведущий. Конечно.

Кюрман. Как она поступит теперь? (Стоя пьет чай.)

Ведущий. Не тревожьтесь за нее, такая энергичная и умная женщина добьется своего и без вас, господин Кюрман. Будьте спокойны. Эта женщина знает, чего хочет.

Кюрман. О да.

Ведущий. Она внешне вполне привлекательна.

Кюрман пьет чай.

Она откроет художественный салон — ГАЛЕРЕЯ АНТУАНЕТТЫ, либо небольшое издательство — ИЗДАТЕЛЬСТВО АНТУАНЕТТЫ, либо еще что-нибудь, например, — МОДНЫЙ МАГАЗИН АНТУАНЕТТЫ. А если ничего не получится, она в любое время может вернуться в Париж.

Кюрман. К своему танцовщику.

Ведущий. Нынче утром она встречается с молодым архитектором, чтобы выяснить, во сколько обойдется верхний свет, а может — почем знать? — в один прекрасный день родить ребенка, что опять изменит ее планы. Но все это не должно вас заботить: Антуанетта ушла.

Кюрман садится.

Позаботьтесь лучше о своем институте!

Бой часов.

Вам пора одеваться, господин Кюрман, чтобы во второй раз не пропустить заседание. Сейчас половина одиннадцатого.

Кюрман (встает). Можно еще раз вернуться назад?

Ведущий. Вернуться?

Кюрман. Я недооценил эту женщину.

Обычное освещение.

Ведущий. Господин Кюрман хочет еще раз вернуться назад.

Кюрмап. К тому моменту, когда часы бьют десять.

Ведущий. Пожалуйста. (Тяжко вздыхает и садится.)

Ассистент. Антуанетта еще дома?

Появляется Антуанетта.

Антуанетта. Что случилось?

Ведущий. Нам придется еще раз вернуться назад.

Антуанетта. Почему?

Ведущий. Господин Кюрман вас недооценил.

Световой занавес.

Ведущий. Итак, прошу.

Антуанетта (стоя пьет чай). Надеюсь, все пройдет удачно.

Кюрман. Ты уже уходишь?

Антуанетта. Пожелайте мне ни пуха ни пера!

Кюрман. Без завтрака?

Часы бьют десять.

Ведущий. Стоп!

Загорается неоновая лампочка.

Неправильно. Когда часы бьют десять, она берет накидку с тахты, чтобы показать, что хочет уйти…

Антуанетта. Да.

Ведущий. Значит, ваша накидка должна лежать на тахте.

Антуанетта. Правильно! (Снимает накидку.) Мне тоже надо работать.

Часы бьют десять.

Кюрман. Ты уже уходишь?

Антуанетта. Десять часов!

Кюрман. Я хочу тебе кое-что предложить…

Антуанетта. Мне тоже надо работать. (Берет свою накидку с тахты.)

Ведущий. Правильно.

Неоновая лампочка гаснет.

Антуанетта. Мне тоже надо работать. О Боже! Ведь нужно еще переодеться. У меня на десять часов назначена встреча. (Надевает накидку. Молчит, не зная, что говорить дальше.)

Ассистептка (по досье). «Я не сплю со всеми подряд…»

Антуанетта. Я не сплю со всеми подряд, но если это случается, я всякий раз радуюсь, что потом я опять свободна и сама по себе, — точно так же, как и вы, Ханнес.

Кюрмап. Мне кажется, мы перешли на «ты».

Антуанетта (целует его в щеку). Где же я забыла свои часы?

Кюрман. Я полагаю, в ванной.

Антуанетта выходит.

Ведущий. Откровенно говоря, не вижу большого отличия, господин Кюрман. Вы хотите позавтракать вдвоем или не хотите?

Ассистентка в роли фрау Хубалек входит с подносом в руках.

Кюрман. Спасибо, фрау Хубалек, спасибо…

Антуанетта возвращается и застегивает на руке ремешок часов.

Антуанетта. Сегодня я хочу еще раз посмотреть эти комнаты. Для моего будущего салона. Дом расположен просто уникально. Именно то, что я уже несколько лет ищу. Вполне можно провести верхний свет…

Кюрман. Поэтому ты встречаешься с этим архитектором?

Антуанетта. Вы знакомы со Штахелем?

Кюрман снимает с нее очки.

Что это значит?!

Кюрман. Я тебя не отпущу.

Антуанетта. У вас же заседание…

Кюрман. Хорнахера все равно изберут!

Антуанетта. Верните мне очки!

Кюрман. Я предлагаю…

Антуанетта. Серьезно, Ханнес, прошу тебя…

Кюрман. Я пропущу заседание, будь что будет, но и ты забудешь про этого молодого архитектора с его верхним светом: мы с тобой поедем за город.

Антуанетта. Куда глаза глядят. На лоно природы!

Кюрман. Прекрасный денек нынче.

Антуанетта. Рука об руку сквозь камыши?

Кюрман. Не обязательно топать пешком — посидим в загородном ресторанчике на берегу озера, отведаем рыбки и разопьем бутылочку легкого вина — к примеру «Фендан».

Она улыбается.

Вот что я хотел вам предложить.

Антуанетта. Что это за вино — «Фендан»?

Кюрман. Антуанетта, я вас очень прошу.

Антуанетта. Я думала, мы на «ты».

Кюрман возвращает ей очки.

Спасибо.

Кюрман. Почему вы смеетесь?

Антуанетта. Я-то думала, вы хотите от меня избавиться.

Обычное освещение.

Ведущий. Итак, все остается по-старому. (Включает неоновую лампочку.) Вновь идет первый вариант: обед в отеле «Лебеди», дискуссия об астрологии и фашизме, вечером — дома в одиночестве, известие, что Хорнахер избран ректором…

Кюрман. Как мне это изменить?

Ведущий. Субботнее утро: второй завтрак с фройляйн Штайн. Потом она уезжает на выходные дни — навестить своих родителей. В понедельник днем вы в институте, ближе к вечеру — аперитив с фройляйн Штайн, вечер у вас обоих занят, но после полуночи — звонок по телефону: верхний свет ей не по карману.

Кюрман. И так далее!

Ведущий. Среда: Антуанетта летит в Париж…

Антуанетта. Этого я не помню.

Ведущий. Вечером ваш доклад об этологии и дарвинизме, в четверг опять боли в области желудка, в выходные дни вы вместе в Париже, отель «Понт Ройяль»…

Кюрман. И так далее и тому подобное!

Ведущий. Вы помните, что за этим последует?

Кюрман. Путешествие.

Ведущий. Счастье в Страсбурге, аборт, счастье в Лондоне, гепатит, счастье в Тараспе…

Кюрман. Зачем вы все это нам зачитываете?

Ведущий листает досье дальше.

Что будет через год?

Ведущий (вынимает из досье пригласительный билет). «АНТУАНЕТТА ШТАЙН — ХАННЕС КЮРМАН: МЫ ВСТУПАЕМ В БРАК».

Кюрман выбивает трубку.

Итак, это остается?

Кюрман набивает трубку.

Господин Кюрман, вы еще раз вольны сделать иной выбор.

Кюрман. И для этого должны все повторить? И то, что вовсе не хотим изменить: и наше счастье, и наши ласки, все это еще раз? Но это же невозможно.

Антуанетта. Невозможно.

Кюрман…И радости, и надежды… И вообще: наши разговоры, наши искрящиеся счастьем разговоры… Как это повторить, если все тайны открыты? Как вы себе это представляете? Мои и ее шутки: кто будет им еще раз смеяться?

Антуанетта. Нельзя ли все это опустить?

Кюрман. Да, нельзя ли все это опустить?

Ведущий. Опустить все радостное?

Антуанетта. Попробуйте-ка обрадоваться повторно.

Кюрман. Попробуйте радоваться, если уже знаете, что за этим последует!

Ведущий (листает досье). Что же вам хотелось бы изменить?

Антуанетта (смеется). Ему хотелось бы изменить мой характер.

Ведущий (тычет пальцем в досье). Может быть, отменим аборт?

Кюрман и Антуанетта обмениваются взглядом, колеблются, потом оба отрицательно качают головой.

Тогда что же?!

Кюрман. Я знаю, что изменить. (Подходит к режиссерскому столику.) Вот здесь.

Ведущий. Сцену с пощечиной?

Кюрман. Да.

Ведущий. Пожалуйста.

Кюрман возвращается на сцену.

В девять часов утра, фрау Кюрман, вас все еще нет дома. Господин Кюрман не знает, где вы находитесь со вчерашнего вечера… Он вас ждет.

Антуанетта уходит со сцены.

Ведущий. Дальше!

Световой занавес.

Вы провели бессонную ночь, не знаете, где Антуанетта.

Кюрман зажигает трубку.

Не имеете ни малейшего представления?

Где-то поблизости звучит фисгармония.

Кюрман. Это еще что такое?

Ведущий. Фисгармония.

Кюрман. Откуда она взялась

Ведущий. Вспомните-ка: балетная школа прогорела. Дом взяли в аренду какие-то сектанты. Этого вы не можете изменить, господин Кюрман. И к сожалению, вечно оставляют окно открытым.

Звуки фисгармонии дополняются пением «Алиллуйи».

Если вы этого не выносите, почему не подыщете себе другую квартиру?

Ассистентка появляется в роли фрау Хубалек.

Ассистентка. Вас спрашивает какой-то господин. (Вручает Кюрману визитную карточку и уходит.)

Кюрман. Хорнахер?

Ведущий. Это что-то новенькое.

Кюрман. Что ему от меня надо?

Ведущий. Вы вступили в коммунистическую партию, чтобы изменить свою биографию, вот она и изменилась, господин Кюрман: в должности профессора вы теперь неприемлемы.

Ассистент появляется в роли ректора Хорнахера.

Кюрман. Я понимаю, ваше превосходительство, я все понимаю. (Жестом приглашает его сесть в кресло.)

Ассистент. Благодарю, уважаемый коллега. (Не садится.) Прошу прощения, что прервал ваш завтрак, но я почел своим долгом лично выяснить у вас кое-что, прежде чем выступить по этому поводу на Ученом совете.

Кюрман. Ваше превосходительство, я — член коммунистической партии. Это верно. Я признаю марксизм-ленинизм и прошу Ученый совет сделать соответствующие выводы.

Ассистент надевает шляпу.

Ведущий. Подождите!

Ассистент. Ответ ясен.

Ведущий. Может быть, господин профессор Кюрман, услышав, что он сказал, захочет ответить по-другому. Может быть, собственный ответ покажется ему упрощенным.

Ассистент снимает шляпу.

Кюрман. Ваше превосходительство…

Ассистент. Я вас слушаю.

Кюрман. Я не верю в марксизм-ленинизм. Что, разумеется, не означает, что революция в России была напрасной. Я не верю в марксизм-ленинизм как в благотворную теорию, годную на все времена. Вот что я хотел сказать. Правда, я не верю также и в благотворность вашей теории свободного предпринимательства. В это я верю еще меньше. Чтобы поставить точки над i: я не признаю за Западом морального права на Крестовый поход… (Обращаясь к Ведущему.) Думаю, этого будет достаточно.

Ассистент. Я тоже так думаю.

Кюрман. Причем этот ответ тоже не совсем верен.

Ассистент надевает шляпу.

Ведущий. Подождите!

Кюрман. Зачем мне объясняться с этим дерьмуком!

Ведущий. Снимите еще раз шляпу.

Ассистент снимает шляпу.

Кюрман. Может, стоит ему сказать, что мне известно о его прошлом. Он дал ложную клятву, дабы сделать научную карьеру. Это доказано, но не смущает наш Ученый совет… (Смеется, потом вновь переходит на официальный тон.) Благодарю за беседу, ваше превосходительство, и прошу Ученый совет сделать выводы, которых я ожидал и которые меня ничуть не удивят. Впрочем, я ожидал их немного раньше. (Садится на тахту.)

Ассистент. Можно мне теперь надеть шляпу?

Кюрман. Прошу вас.

Ассистент надевает шляпу и уходит.

Уеду из этой страны! (Наливает себе чай.)

Ведущий. Почему же не едете?

Кюрман пьет чай.

Потому что ждете Антуанетту?

Ассистентка в роли фрау Хубалек приносит почту.

Кюрман. Моя супруга вернулась?

Ассистентка. Нет еще.

Кюрман. Спасибо, фрау Хубалек, спасибо.

Ассистентка уходит.

Ведущий. Почему вы не читаете письма?

Кюрман протягивает руку к телефону и набирает номер.

Почему вы ничего не говорите?

Кюрман. Потому что в трубке каждый раз щелкает.

Ведущий. Тем не менее вы можете говорить.

Кюрман. А почему каждый раз щелкает?

Ведущий. Потому что ваш телефон прослушивается.

Кюрман кладет трубку.

Кое-что уже изменилось.

Кюрман встает.

Вы опять ждали ее всю ночь, сейчас десять часов утра, вы опять стоите в старом халате у окна и не отрываете глаз от улицы…

Кюрман. Что изменилось?

Ведущий. Вы уже не пропустите лекцию, ожидая Антуанетту: вас лишили профессуры. И виски уже нет в доме. В первом варианте вы довольно много пили, когда поджидали Антуанетту. Врач убедил вас, что дело в печени, и теперь вы чувствуете себя намного лучше, чем при первом варианте.

Антуанетта входит.

Антуанетта. Извини. (Садится за стол, накрытый к завтраку.) Шнайдеры передают тебе привет. (Наливает себе чай.)

Кюрман. Чай остыл.

Антуанетта. Все очень сожалели, что ты не пришел. Я получила большое удовольствие. Некоторые гости показались мне славными, очень интересными… (Пьет чай.) Шнайдеры передают тебе привет.

Кюрман. Это ты уже сказала.

Антуанетта. Ты позавтракал?

Кюрман. Сейчас десять часов.

Она пьет чай.

Доброе утро!

Антуанетта. Хенрик тоже передает тебе привет.

Кюрман. Кто?

Антуанетта. Хенрик.

Кюрман. Удивляюсь.

Антуанетта. Почему ты удивляешься?

Кюрман. Потому что Хенрик в настоящее время в Лондоне.

Антуанетта (оборачивается и глядит на него). Ханнес…

Кюрман. Доброе утро!

Антуанетта. Что случилось?

Кюрман. Об этом я тебя спрашиваю.

Антуанетта. Я прихожу домой…

Кюрман. В десять часов утра.

Антуанетта. Передаю тебе привет от Хенрика…

Кюрман. Который находится в Лондоне.

Антуанетта…И это означает, что я лгу?

Кюрман (обращаясь к Ведущему). Когда я дал ей пощечину?

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий. Позже.

Лампочка гаснет.

Кюрман. Кто еще передает мне привет?

Входит Ассистентка в роли фрау Хубалек.

Доброе утро, фрау Хубалек, доброе утро.

Ассистентка. Приготовить свежий чай? (Берет кувшинчик и уходит.)

Антуанетта. Пришли твои корректуры? (Сидя закуривает.)

Ведущий. Она имеет в виду корректурные оттиски брошюры «Этология для всех и каждого», которую вам пришлось написать ради заработка.

Часы бьют десять.

Кюрман. Где твои часы?

Она глядит на свою руку: часов нет.

Я просто спрашиваю.

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий. В эту минуту вы завопили. Сперва разбили чашку, потом завопили и дали ей пощечину.

Лампочка гаснет.

Кюрман. Оттиски пришли… (Стоя берет в руки свою пустую чашку.)

Антуанетта. Прошло два года, как мы поженились, и каждый раз, как я возвращаюсь из гостей, каждый раз ты проверяешь, есть ли у меня на руке часы. Хотелось бы знать, что ты, собственно, обо мне думаешь!

Кюрман. Я же просто спросил.

Антуанетта. Знаю я, что ты думаешь!

Он помешивает ложечкой в пустой чашке.

Вечно вспоминаешь, что когда-то я забыла их в твоей ванной… (Встает.) Ханнес, если хочешь, я уйду. Сейчас же. Мы живем не в девятнадцатом веке. И я не позволю мужчине на меня орать.

Кюрман. Разве я орал?

Ассистентка в роли фрау Хубалек приносит чай. Спасибо, фрау Хубалек, спасибо.

Ассистентка уходит.

Антуанетта. Два года, как мы поженились, и я впервые провела ночь не дома, впервые. Но каждый раз ты устраиваешь мне сцену.

Кюрман. Антуанетта…

Антуанетта. Каждый раз!

Кюрман. Это ты устраиваешь сцену, Антуанетта, а не я. Что я делаю? Слушаю тебя, стою и пью чай.

Антуанетта. Чай?

Кюрман. Да, чай.

Антуанетта. Из пустой чашки!

Пауза.

Кюрман. Почему она плачет?

Ведущий. Вы правы: в первом варианте она не плакала. Потому что в первом варианте вы на нее накричали, господин Кюрман. А теперь она плачет потому, что не могут же оба партнера одновременно ощущать свое моральное превосходство.

Антуанетта. Этого я не потерплю! (Рыдает.)

Кюрман. Антуанетта… (Подходит к ней.) Я так беспокоился. Пытался работать. Читал корректуры. Потом позвонил. В два часа ночи. Шнайдеры были уже в постели. Сказали, что вы уже ушли…

Она что-то вынимает из сумочки.

Антуанетта. Вот мои часы.

Он подходит к столу и наливает себе чай.

Могу тебе только сказать, что ты ошибаешься.

Кюрман. Ну, вот и хорошо.

Антуанетта. Ничего хорошего я тут не вижу, Ханнес; для меня это невыносимо. Такой человек как ты, интеллектуал, да еще в твоем возрасте… Я хотела сказать: с твоим жизненным опытом…

Кюрман. Что ты хотела сказать?

Антуанетта. Я считаю, что это возмутительно.

Кюрман. Антуанетта, ты ведешь себя сейчас, как будто я в самом деле дал тебе пощечину за то, что ты всю ночь отсутствовала. (Прихлебывая горячий чай.) Что ты считаешь возмутительным?

Антуанетта. Два года, как мы поженились…

Кюрман. Почему ты не позвонила?

Антуанетта (застегивает на руке часы). Тебе что, больше не о чем думать в этой жизни? Спала я с кем-то или нет — разве это твоя забота? (Берет в руки сумочку.) Допустим, я спала с мужчиной в эту ночь или даже каждый раз, когда тебе так кажется: что с того? Прошу покорно. Разве от этого мир перевернется?

Кюрман. Сейчас ты несешь полную чушь.

Антуанетта. Да, я провела ночь в постели с мужчиной.

Пауза.

Кюрман. Хочешь еще чаю? (Наливает чай в ее чашку.)

Антуанетта. Мне надо переодеться.

Кюрман. Кто тебе мешает?

Антуанетта. Я приглашена на обед. (Уходит.)

Ведущий. Теперь вы все знаете.

Звучит фисгармония.

На этот раз вы не накричали на нее, господин Кюрман, ничего похожего. И до пощечины дело не дошло, хотя Антуанетта этого ждала. Вы вели себя как настоящий мужчина.

Кюрман. А что от этого изменилось?

Ведущий. Ситуация остается прежней.

Кюрман. Да, ситуация остается прежней.

Ведущий. Но вы чувствуете себя лучше…

Кюрман швыряет чашку на пол.

Вы знаете, как дела пойдут дальше?

Входит Антуанетта в пальто.

Антуанетта. Ханнес, я ухожу.

Кюрман. Куда?

Антуанетта. В город.

Кюрман. В город…

Антуанетта. Я тебе сказала, что я приглашена на обед. Во вторую половину дня я буду, как всегда, в библиотеке. Тебе это известно. Вечером я дома.

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий. Господин Кюрман, в первом варианте вы именно после этих слов просили у Антуанетты прощения за пощечину. Но теперь это отпадает.

Лампочка гаснет.

Кюрман. Разреши узнать, как его зовут?

Антуанетта. Я требую, чтобы ты сейчас же оставил меня в покое. Это все, что я могу тебе сказать, Ханнес. Это — мое личное дело. Если между нами что-то изменится, Ханнес, я сама об этом сообщу. (Уходит.)

Кюрман. Она не говорит, как его зовут. Хотя пощечины и не было.

Ведущий. Но вы чувствуете себя лучше, чем в первом варианте, господин Кюрман. На этот раз вам не в чем себя упрекнуть.

Кюрман убирает осколки своей чашки.

Разве вы не чувствуете себя лучше?

Слышны звуки фисгармонии и пение «Алиллуйи».

Кюрман. Дальше!

Ассистентка в роли фрау Хубалек приносит почту. Спасибо, фрау Хубалек, спасибо.

Ассистентка убирает со стола.

Ведущий. Прошла еще неделя; вы вскрыли письмо, адресованное Антуанетте, чтобы узнать, на каком вы свете. Помните? После чего она абонировала ящик на почте.

Кюрман. Фрау Хубалек! (Протягивает ей письмо.) Срочное письмо моей супруге.

Ассистентка берет письмо и поднос и уходит.

Ведущий. Вот видите, можете и по-другому!

Кюрман валится на тахту.

Вы ведете себя безупречно. Антуанетта будет вас уважать. Вероятно, она все же абонирует ящик на почте. Но не из недоверия к вам, а из деликатности.

Звучит фисгармония.

Кюрман. Что будет через месяц?

Неоновая лампочка загорается.

Ведущий. Вы все еще живете вместе.

Лампочка гаснет.

Господин Кюрман, почему вы не работаете?

Антуанетта входит в пальто и с чемоданчиком, который она опускает на пол, чтобы надеть перчатки.

Антуанетта. Ханнес, я ухожу..

Кюрман. Ты все взяла?

Антуанетта. Через неделю я вернусь.

Кюрман. Паспорт не забыла?

Антуанетта. Самое позднее через неделю. (Ищет паспорт в сумочке.)

Кюрман. Ехать надо очень осторожно. Я читал сводку погоды: Готардский перевал открыт для движения, но из Италии сообщают о наводнениях.

Антуанетта. Мы летим.

Кюрман. Тогда я спокоен.

Антуанетта. У Эгона всего неделя на отдых.

Пауза.

Кюрман. Когда вылет?

Антуанетта. В час, кажется.

Он смотрит на часы.

Деньги на хозяйство у фрау Хубалек есть.

Кюрман. Знаю, я сам их ей давал.

Антуанетта. А ты чем займешься?

Кюрман. Корректурами…

Она берет в руку чемоданчик.

У тебя еще есть время, Антуанетта, много времени. До аэродрома всего сорок минут езды. Максимум. А сейчас десять часов. Даже и того нет. (Набивает трубку.) Почему она так нервничает?

Ведущий. Вы ведете себя безукоризненно. А она на это не рассчитывала. В первом варианте вы больше часа ссорились. Вам пришлось признаться, что вскрыли письмо, адресованное Антуанетте. Она вышла из себя. Вам пришлось без конца извиняться и просить прощения, прежде чем Антуанетта наконец взяла в руку чемоданчик.

Кюрман. Но теперь она слишком рано приедет на аэродром.

Ведущий. Потому что ей не за что вас прощать. Часы бьют десять.

Антуанетта. Ханнес, мне пора. (Наскоро целует Кюрмана.)

Кюрман. Ехать надо очень осторожно!

Антуанетта уходит.

Я хотел сказать: лететь осторожно! (Зажигает трубку.) Эгон, его зовут Эгон…

Ведущий. Что вы имеете против этого имени?

Кюрман. Эгон!

Ведущий. Вы уже слышали это имя несколько лет назад, но не обратили внимания. Люди — большей частью те, кто еще не знает, что он любовник Антуанетты, — без конца упоминают его имя: Эгон или Штахель. Кажется, об этом молодом человеке все очень хорошо отзываются — как об архитекторе, но и как о человеке.

Кюрман направляется к бару.

В доме больше не бывает виски. Я уже вам напоминал: это вы сами изменили, господин Кюрман.

Кюрман растерянно останавливается.

Почему вы не работаете?

Кюрман разражается смехом.

Что вас так рассмешило?

Кюрман. Его зовут Эгон…

Ведущий. Господин Кюрман, этого вы не можете изменить.

Кюрман. Эгон… (Перестает смеяться.)

Ведущий. Если бы вы могли начать жизнь сначала, вы бы точно знали, что в ней следует изменить, — так вы сказали! Но изменить вы можете только свое собственное поведение, господин Кюрман.

Загорается неоновая лампочка.

В первом варианте — помните? — произошла ваша встреча с господином Штахелем. Это вы на ней настояли! Между вами состоялся, что называется, мужской разговор.

Появляется Ассистент в роли Эгона.

Хотите его изменить?

Кюрман разглядывает Ассистента.

Согласно досье разговор прошел достаточно достойно, хотя вы, господин Кюрман, выпили тогда не меньше трех бокалов виски…

Ассистент (в роли Эгона подходит к Кюрману). Ханнес!

Кюрман. Разве мы с вами на «ты»?

Ассистент. Право, не знаю…

Кюрман. Садитесь, господин Штахель.

Ассистент (садится). Я, наверное, сел в ваше кресло?

Кюрман. Не имеет значения.

Ассистент. Извините! (Делает движение встать.)

Кюрман. Прошу вас!

Ассистент остается в кресле, Кюрман тоже садится.

Господин Штахель, я благодарен вам за то, что вы приняли мое приглашение. Вот уже несколько лет мы слышим друг о друге, и я подумал, что пора нам познакомиться.

Ассистент. Благодарю вас за письмо.

Кюрман. Хотите кофе?

Ассистент. Спасибо, нет.

Кюрман. Может быть, чаю?

Ассистент делает рукой отрицательный жест.

Антуанетты нет дома.

Ассистент. Я знаю.

Кюрман. Знает ли она, что вы здесь?

Ассистент. Я ей сказал…

Пауза.

Кюрман. Вы впервые в этой квартире?

Ассистент. Что вы хотите сказать этим вопросом?

Кюрман. Иногда я бываю в отъезде.

Ассистент. Господин Кюрман…

Кюрман. Мы можем говорить друг с другом откровенно.

Ассистент (достает сигарету). Я впервые в вашей квартире. (Закуривает.)

Ведущий. Дальше! (Пауза.) Дальше!

Ассистент. Вас не раздражает, что я курю?

Кюрман. Никоим образом.

Ассистент. Мы можем говорить откровенно…

Пауза.

Ведущий. Почему же вы молчите?

Загорается неоновая лампочка.

Ассистентка (по досье). «Вот уже несколько лет мы слышим друг о друге…»

Ведущий. Это мы уже знаем.

Ассистентка. «Мне не в чем вас упрекнуть. Мы оба любим одну и ту же женщину. Я вас понимаю. Ведь женщина — не собственность мужчины. Думается, нам нет нужды растолковывать друг другу такие вещи. И Антуанетта вас любит. Это так. Что касается меня, повторяю: мне абсолютно не в чем вас упрекнуть».

Ведущий. Кто из них это говорит?

Ассистентка. Господин Кюрман.

Ведущий. А что говорит второй?

Ассистентка. «Эгон только улыбается». (Улыбается.)

Кюрман. Вероятно, это покажется смешным, да я и сам знаю, что нам не о чем договариваться. С другой стороны, я счел, что будет не менее смешно, если мы вообще никогда не встретимся. Почему, собственно? Живем в одном и том же городе…

Ассистент. Это верно.

Кюрман. И любим одну и ту же женщину…

Ассистент встает.

Или это не так?

Ассистент (берет пепельницу с письменного стола). Разрешите? (Вновь садится.) Мы с вами любим одну и ту же женщину, господин Кюрман, я знаю об этом уже давно. Мы оба это знаем. Не проходит недели, чтобы я не услышал ваше имя: Ханнес теряет профессуру, Ханнес и его гастрит, Ханнес едет в Советский Союз…

Кюрман. А я мало о вас слышу.

Ассистент. Я тоже решил, что такой разговор назрел…

Кюрмап. Вы архитектор и католик.

Ассистент. Так сказать.

Кюрмап. И тоже женаты.

Ассистент. Оставим в покое мою жену.

Кюрман. Она ничего не знает об Антуанетте?

Ассистент. Я тоже решил, что такой разговор назрел; вы совершенно правы, мы живем в одном и том же городе: почему бы нам не встретиться и не познакомиться? Почему, собственно? Я уже давно ощущал потребность откровенно поговорить с вами как мужчина с мужчиной. Даже если это ничего не изменит.

Кюрмап. Но позвонить вы ни разу не решились.

Ассистент. Я хотел вам написать.

Кюрман. Что вам помешало?

Ассистент. Вы же знаете Антуанетту.

Кюрман. Что вы этим хотите сказать?

Ассистент. Вы женаты на этой женщине…

Кюрман. Это еще не значит, будто я ее знаю.

Ассистент. Ханнес, вы и представить себе не можете, сколько раз я просил вашу жену, чтобы она наконец рассказала вам о нашей связи. Поверьте, для меня эта связь очень много значит. Я умолял Антуанетту. Но она никак не могла решиться. Я настаивал, чтобы вы, ее муж, обо всем узнали, еще когда вы только что поженились.

Кюрмап. Когда мы только что поженились…

Ассистент. Я настаивал, но Антуанетта не хотела также, чтобы об этом сказал вам я. Мол, тогда будет все кончено. Между нами. Мол, она не может причинить боль человеку, которого глубоко уважает.

Кюрман. Когда мы только что поженились…

Ассистент. Антуанетта вас очень уважает.

Кюрман. Но она мне все же сказала.

Ассистент. Только когда я пригрозил, что пошлю вам письмо! Оно уже лежало на столе. Я поставил Антуанетту перед выбором: либо ты поговоришь с Ханнесом — сегодня же! — либо я отошлю письмо. Заказным.

Кюрман. Когда это было?

Ассистент. Я больше не мог это вынести.

Кюрман. Вполне вам верю, Эгон.

Ассистент. Это было, кажется, года полтора назад. Антуанетте было очень тяжело, но я настоял. И после этого ей тоже полегчало. Покончено с этим враньем! У нас тогда словно камень с души свалился, поверьте, наши отношения стали гораздо светлее.

Кюрман. Полтора года назад…

Ассистент. Намного светлее.

Кюрман…Но сказала она мне всего месяц назад.

Пауза.

Ведущий. Дальше, господа, дальше!

Ассистент поднимается с кресла, стоит, засунув руки в карманы, и глядит в окно.

Кюрман. К сожалению, в доме нет виски.

Ассистент. Понимаю!

Кюрман. Я больше не пью.

Ассистент…Потому она и не соглашалась, чтобы я встретился с вами сегодня. Именно поэтому! Мне она полтора года назад сказала, что теперь Ханнес все знает. (Смеется.) Видит Бог, мы любим одну и ту же женщину.

Пауза.

Ведущий. Дальше, господа, дальше!

Кюрман (подходит к ведущему). Я отказываюсь от этого разговора.

Ведущий. Пожалуйста.

Кюрман. Без виски он не клеится.

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий. Господин Кюрман отказывается от разговора.

Ассистент уходит со сцены.

Это означает… (Листает досье.) Вы не встретились с господином Штахелем, вы не знаете, как он страдал с тех пор, как вы с Антуанеттой поженились. И вы с Эгоном не подружились.

Кюрман. Без виски разговор не клеится.

Ведущий. Итак, это отпадает. (Вырывает из досье несколько страниц и выбрасывает их.) Пожалуйста.

Неоновая лампочка гаснет.

Кюрман (садясь за письменный стол). Фрау Хубалек!

Слышны звуки фисгармонии.

Фрау Хубалек!

Ведущий. Почему вы кричите?

Ассистентка появляется в роли итальянки — новой экономки Кюрмана.

Ассистентка. Professore?

Ведущий. Фрау Хубалек скончалась.

Ассистентка. Che cosa desidera?[25]

Кюрман. Как по-итальянски пепельница?

Ведущий. Portacenere.

Кюрман. Per favore.[26]

Ведущий. Ее зовут Пина, она родом из Калабрии.

Кюрман. Come sta,[27] Пина?

Ассистентка. Meglio, Signore, un ро meglio.[28] (Берет со стола пепельницу, полную золы.)

Кюрман. Brutto tempo in questo paese.[29] Ассистентка. Eh![30]

Кюрман. Eh!

Ассистентка уходит.

Ведущий. Вы делаете успехи в итальянском.

Кюрман. Еще кто-нибудь скончался?

Ведущий. В вашем доме — нет.

Ассистентка приносит чистую пепельницу.

Кюрман. Grazie,[31] Нина.

Ведущий. Пина!

Кюрман. Пина, mille grazie![32]

Ассистентка уходит.

Что еще произошло?

Антуанетта входит в другом пальто.

Антуанетта. Ханнес, я ухожу.

Ведущий. Она купила себе новое пальто.

Кюрман. Во второй половине дня ты в библиотеке.

Антуанетта. Да, во второй половине дня я в библиотеке.

Кюрман. Вечером ты дома.

Антуанетта. Этого я еще не знаю. (Наскоро целует его.)

Кюрман…Этого она еще не знает!

Антуанетта делает движение уйти.

Стоп!

Антуанетта застывает на месте.

Это я хотел бы изменить.

Ведущий. Пожалуйста.

Кюрман. Раз и навсегда.

Ведущий. Господин Кюрман хочет что-то изменить.

Антуанетта. Пожалуйста. (Возвращается в комнату.) Ханнес, я ухожу.

Кюрман. Почему мы не разводимся?

Антуанетта. Во второй половине дня я в библиотеке.

Кюрман. Я тебя о чем-то спросил.

Антуанетта. Вечером я дома.

Кюрман. Почему мы не разводимся?

Пауза.

Ведущий. В первом варианте вы в это утро дали следующее обоснование…

Кюрман садится на край письменного стола.

Ассистентка (по досье). «Мне жаль, что пропали годы нашей жизни, Антуанетта. Я люблю тебя, но мне жаль, что пропали годы нашей жизни».

Пауза.

Кюрман. Жаль, что пропали годы… (Подходит к окну и смотрит на улицу.)

Ассистентка. «Мы живем лишь один раз, Антуанетта».

Кюрман. Это мои слова?

Ведущий. Тривиально, но прочувствованно!

Кюрман опять садится на край письменного стола.

Ассистентка. «Однажды, несколько лет назад, — сама, наверное, помнишь? — ты сказала: если между нами что-то изменится, ты мне об этом сообщишь».

Антуанетта молчит.

Кюрман. Помнишь свои слова?

Ведущий. Мы помним.

Кюрман. Но ничего не изменится. Эгон католик. Он не может развестись. Это делает и наш брак нерушимым.

Антуанетта молчит.

Знаю, что ты не позволяешь говорить с тобой в таком тоне. Тем не менее я за то, чтобы мы развелись.

Антуанетта молчит.

Причем немедленно!

Антуанетта молчит.

Ты меня слушаешь?

Антуанетта (садится). Ты уже говорил с адвокатом?

Кюрман. Нет.

Антуанетта. А я говорила… (Закуривает.) Нам было бы проще нанять одного и того же адвоката. Так он считает. Потому что если процесс примет характер разбирательства, он займет не меньше года и обойдется тебе дороже, считает он.

Кюрман (подходит к режиссерскому столику). Что будет через год? (Слышен плач младенца.) Ребенок?

Ведущий. Да.

Кюрман. От Эгона?

Ведущий. Нет.

Кюрман. От меня?

Ведущий. Ребенок родится у молодой итальянки.

Младенец умолкает.

Кюрман. Что еще произойдет?

Ведущий. Ну например: вы побываете в Москве.

Кюрман. А еще что?

Ведущий. О своей поездке вы ничего не рассказываете. Из вашего молчания некоторые делают вывод, что Советский Союз вас разочаровал.

Антуанетта. Так оно и есть.

Кюрман. С чего ты взяла?

Антуанетта. Эгон тоже съездил в Россию.

Кюрман. Эгон!

Антуанетта. Он рассказывал.

Кюрман. Эгон — реакционер.

Антуанетта (гасит сигарету). Ханнес, я ухожу.

Кюрман. Что будет между нами через год?

Ведущий. Вы по-прежнему будете хотеть развестись…

Антуанетта (смотрит на свои часы). Мы уже все сказали друг другу. Либо мы идем наконец к адвокату, либо больше никогда не говорим о разводе. (Встает.) Во второй половине дня я в библиотеке.

Кюрман. Во второй половине дня она в библиотеке…

Антуанетта. Вечером я дома.

Кюрман. Вечером она дома…

Антуанетта. Если что-то изменится, я позвоню.

Кюрман. Если она не придет, то позвонит… (Выдвигает ящик письменного стола, вынимает револьвер и в раздумье его рассматривает.)

Ведущий. Однажды вы уже доходили до этой мысли. (Зажигает неоновую лампу.) Вы хотели застрелиться, потому что любили эту женщину и думали, что не в силах это изменить…

Кюрман снимает револьвер с предохранителя. Господин Кюрман, револьвер заряжен.

Кюрман тупо смотрит в одну точку.

Откровенно говоря, мы, естественно, тоже ожидали чего-то другого, более смелого, что ли…

Кюрман. Да.

Ведущий…Может, ничего особо выдающегося, но все же чего-то другого, чего в вашей жизни еще не было. По меньшей мере — другого. Почему вы, например, не эмигрировали? Раз уж вам дано право выбирать… Вместо этого: та же квартира, та же история с Антуанеттой. Только без пощечины. Это вы изменили. А что еще? Не употребляете спиртного. Вот и все, что вы изменили в своей жизни. И ради таких пустяков мы устроили целый спектакль!

Кюрман. Я люблю ее.

Неоновая лампочка гаснет.

Ведущий. Пожалуйста.

Антуанетта входит в пальто.

Антуанетта. Ханнес, я ухожу.

Кюрман направляет на нее револьвер.

Я еду в город.

Выстрел.

Во второй половине дня я в библиотеке.

Выстрел.

Вечером я дома.

Выстрел.

Ханнес…

Кюрман. Она думает, мне это снится.

Выстрел.

Антуанетта. Ты меня не слышишь?

Выстрел. Антуанетта падает.

Ведущий. Да, господин Кюрман, теперь вы и впрямь выстрелили!

Кюрман. Я?

Антуанетта неподвижно лежит на полу; Ведущий подходит и наклоняется над ней. Кюрман стоит, словно окаменев, и только смотрит на нее. Ассистент и Ассистентка хлопочут вокруг Антуанетты.

Кюрман. Нет! Нет…

Ведущий. Вы пять раз выстрелили в вашу супругу Антуанетту Кюрман, урожденную Штайн. Пятый выстрел — в голову — был смертельным… Находясь в следственной тюрьме, вы заявили, что и сами удивлены, не ожидали, что способны на такое…

Кюрман молчит.

Кюрман. Разрешите задать вам вопрос?

Пауза.

Ведущий. Не думаете ли вы в связи с этой биографией — или, вернее, не чувствуете ли, не ощущаете ли теперь, находясь в этой камере, — некой склонности, потребности или готовности — не знаю уж, как это лучше назвать — какой вы прежде не знали и возникшей лишь из сознания вины: готовности к раскаянию?

Кюрман. Готовности к чему?

Ведущий. Господин Кюрман, вам сейчас сорок девять лет. Сокращения срока — как известно, при безупречном поведении сие не исключено — вряд ли можно ожидать раньше, чем через двенадцать лет. К тому времени вам перевалило бы за шестой десяток, да и то, если доживете… Вы понимаете, в чем мой вопрос?

Кюрман. Вы считаете: чтобы вынести такую перспективу, мне следует задуматься — в чем же смысл того, что произошло?

Ведущий. Я спросил то, что спросил.

Кюрман. И этот смысл, дескать, состоит в том, что я должен поверить: все должно было произойти именно так, а не иначе. Судьба. Провидение.

Ведущий. Назовем это так.

Кюрман. А я знаю, как это произошло.

Ведущий…Случайно?

Кюрман. Этого могло бы и не быть.

Пауза.

Ведущий. Господин Кюрман, вы вольны выбирать.

Кюрман. Верить или не верить.

Ведущий. Да.

Кюрман молчит.

Кюрман. А она? Антуанетта? Верю я или нет — что для нее меняется? Ее жизнь — не моя… Что ей, мертвой, от того, что я, ее убийца, обклею свою камеру судьбой? Я отнял у человека жизнь, именно у нее отнял — чего же тут еще выбирать? Ее нет в живых, ее нет, а я буду выбирать: верить в судьбу или не верить. Раскаяние! Что люди понимают под раскаянием…

Ведущий. Что Антуанетта могла бы жить — если бы этого не произошло — могла бы жить, то есть смеяться, есть, мечтать о своем несбыточном салоне, родить от кого-нибудь ребенка, лгать, спать, носить новое платье. В общем — жить. В таком случае, давайте еще раз вернемся назад.

Кюрман. Пожалуйста.

Ведущий. Вы вольны выбирать что-то другое, господин Кюрман.

Кюрман. Без револьвера.

Ведущий. Выстрелы отменяются.

Антуанетта (поднимается с пола). Спасибо.

Ведущий. Хорошо, без револьвера. Как вам будет угодно.

Кюрман. Спасибо.

Световой занавес; в комнате — небольшая теплая компания в сильном подпитии.

Ассистент. Куда девался Кюрман? Хочу ему сообщить: его Антуанетта — гений! Кюрман, ау, где ты?

Ассистентка. Не ори, не в лесу.

Антуанетта. Я столько лет не садилась за клавикорды.

Ассистент. Хочу ему сообщить: его Антуанетта — гений! Так что же случилось с садовыми гномами?

Антуанетта. Может, мне следует сварить затируху?

Ассистент. Этот вопрос слышу уже битый час… Тишина.

Ассистентка. Ангел пролетел.

Ассистент (кричит кому-то, находящемуся в другой комнате). Эй, Шнайдер, хочешь затирухи?

Ассистентка. Так что же случилось с гномами?

Антуанетта. Кто хочет затирухи?

Ассистентка. Давай про гномов, Антуанетта! (Тянется шепнуть ей что-то на ухо.)

Ассистент. Нечего вам тут секретничать! Как насчет затирухи?

Кюрман. Я пойду и сварю затируху.

Ассистент. Кюрман воскрес! Твоя жена — классная женщина, чтоб ты знал, Кюрман, такой жены ты не стоишь…

Кюрман. Но это займет какое-то время.

Ассистент. И ты, Антуанетта, такого мужа не стоишь, чтоб ты знала, вы оба друг друга не стоите!

Ассистентка (уходя). Пусть Антуанетта еще поиграет.

Ассистент (уходя). Магги, почему ты не гений?

Ассистентка. Не ори так (Из-за двери.) Ребята, пора по домам.

Появляется Кюрман.

Ведущий. Я думал, вы варите затируху. Что случилось? Вам нехорошо? Ваши друзья ждут затируху.

Кюрман. А что будет через год?

Ведущий. Вы в самом деле хотите знать?

Кюрман. Так что будет через год?

Световой занавес.

Ведущий. Антуанетта поехала в город. Сейчас одиннадцать часов утра, господин Кюрман, а вы все еще в халате.

Кюрман садится за письменный стол.

Вы слишком много думаете об Антуанетте…

Слышен пронзительный плач младенца.

Кюрман. Пина? Где же Пина?

Ведущий. Вероятно, пошла за покупками.

Кюрман. Пина!

Младенец умолкает.

Ведущий. Можно мне присесть? (Садится; Кюрман не поднимает на него глаз.) Вы в отчаянии… Миллионам ваших современников живется хуже, чем Ханнесу Кюрману, и вы это понимаете. И все же вы в отчаянии, мне это понятно: вы не знаете, что делать со свободой выбора! Кое-что изменили. Ханнес Кюрман не берет в рот спиртного. Браво. Он решился на развод, но нужно, чтобы и она решилась. Тем не менее, он остается при своем решении. Браво. А что еще? Ханнес Кюрман больше не входит в так называемый преподавательский корпус университета. Браво. Вы выбрали независимость…

Кюрман. Прекратите!

Ведущий. Через полгода вам стукнет пятьдесят.

Кюрман поднимает глаза.

Вы в отчаянии из-за самого себя.

Кюрман (смеется). Что же мне — йогой заняться, что ли?! (Встает, Ведущий продолжает сидеть.)

Ведущий. Существует много учений…

Кюрман. Сумма банальностей неизменна.

Ведущий. Звучит, как афоризм.

Кюрман. Это — истина.

Опять слышен плач младенца.

Ведущий. Да-а…

Младенец умолкает.

Вы хотели что-то сказать?

Доносятся звуки фисгармонии

Да-а…

Фисгармония умолкает.

Я понимаю вас! У вас была возможность изменить свою биографию. Иногда люди мечтают об этом, а что получается: вариации все той же банальности.

Кюрман (вопит). Что мне делать?!

Младенец плачет.

Ведущий. Да-а…

Младенец умолкает.

Почему бы вам не заняться йогой?

Кюрман. Йогой…

Ведущий. Теперь многие увлекаются «йогой по-американски» — особенно те, кто страдает от банальности своей биографии. (Встает.) Попробуйте!

Кюрман. Йогой…

Ведущий. Почему бы не попробовать? (Смотрит на часы.) Но у вас остается не так уж много времени. (Возвращается к столику.)

Кюрман стоит один посреди комнаты.

Голос из динамика. Почувствуйте, как дышит тело.

Ваше тело.

Как оно дышит.

Помимо вашей воли.

Почувствуйте это дыхание всем своим телом, и нет больше ничего, кроме этого дыхания, происходящего помимо вашей воли.

Чувствуете?

Кюрман. Да.

Голос из динамика. И нет больше ничего, кроме этого дыхания.

Кюрман. О да.

Голос из динамика. Расслабьтесь. Почувствуйте, как ваше тело стоит.

Помимо вашей воли.

Как оно стоит и дышит,

Ваше тело.

Не думайте ни о чем больше.

Это — важно.

Чувствуете ли вы свое тело?

Кюрман. Да.

Голос из динамика. Расслабьте все мышцы. Попробуйте.

Только обязательно все.

Поначалу это нелегко, я знаю, пока вы не поверите, что тело не упадет, если вы расслабите все мышцы и если не будете знать, о чем вы думаете. Ваше тело.

Ничего больше не чувствуйте.

Попробуйте.

Свет софитов направлен на авансцену перед декорацией комнаты: в круге света появляется Ассистентка в роли медсестры и ввозит кресло-каталку.

Ассистентка. Вам нельзя вставать, господин Кюрман, в течение двух недель после операции. Придется потерпеть, господин Кюрман, придется потерпеть. (Подводит Кюрмана к креслу-каталке.) Господин профессор сейчас придет. (Уходит.)

Кюрман. Это печень?

Ведущий. По-видимому, нет.

Кюрман. А что?

Ведущий. Ведь печень вы так оберегали.

Кюрман. Почему вдруг операция?

Ассистентка в роли медсестры приносит букет цветов.

Ассистентка. Видите, господин Кюрман, цветы от вашего сына из Америки. Одни дельфиниумы, господин Кюрман, так много дельфиниумов.

Кюрман. Сестрица…

Ассистентка. Агнес.

Кюрман. Можно мне поговорить с главным врачом?

Ассистентка (ставит цветы в воду). Сейчас, господин Кюрман, сейчас. (Уходит.)

Ведущий. У вас боли?

Кюрман. Сейчас нет.

Ведущий. Благодаря морфию.

Ассистент появляется в роли господина с черным моноклем.

Вы хотите принимать посетителей?

Ассистент. Ханнес…

Ведущий. Это Соплянер. Помните ту злополучную игру в снежки? Он вполне нашел свое место в этом мире. Как вы видите — и без левого глаза. Он теперь торговый атташе. И хочет рассказать вам о Южной Африке.

Кюрман отворачивается.

Сегодня ему не хочется никого видеть.

Ассистент удаляется.

Кюрман. Давно я в этой клинике?

Ведущий. С февраля.

Кюрман. А сейчас май?

Ведущий. Июнь.

Кюрман. Врачи знают, что у меня?

Ведущий. Главный врач считает, что у вас гастрит…

Кюрман. Что это такое?

Ведущий. Бывает какой-то хронический гастрит… (Берет стул, стоящий у режиссерского столика, и ставит его в световой круг рядом с креслом-каталкой, в котором сидит Кюрман.)

Кюрман. Я хотел бы побродить до саду…

Ведущий. Понимаю.

Кюрман. Наступило лето.

Ведущий. Да, уже появились дельфиниумы.

Кюрман. Когда я смогу выписаться?

Ведущий. Это лучше спросить у главного врача… (Возвращается к режиссерскому столику.) Нельзя ли дать свет поярче?

Свет тускнеет.

Я просил поярче!

Свет становится ярче.

Может, вам хочется, чтобы занавески были задернуты, когда солнце палит, как сегодня?

Кюрман отрицательно кивает головой.

Хорошо.

Ассистент в роли Эгона садится на стул рядом с каталкой.

Ассистент. Ну и жара нынче… (Снимает галстук и расстегивает воротничок.)

Ведущий. Вы помните, господин Кюрман: от прежней встречи с господином Штахелем — так называемого мужского разговора — вы в новом варианте отказались. Иными словами: теперь это ваша первая беседа с Эгоном Штахелем.

Кюрман. Почему бы вам не снять пиджак?

Ассистент. Здесь немного прохладнее… (Пауза.) Я не виделся с Антуанеттой около года. Нет, я не от нее узнал, что ты находишься в этой клинике… Это меня так ошеломило, Ханнес. Даже не помню, кто мне это сказал. (Достает сигарету.) Как поживает Антуанетта? (Достает зажигалку.) Мы с ней уже и не переписываемся.

Кюрман. Около года?

Ассистент. Я думал, ты знаешь?

Кюрман. Антуанетта очень замкнута. (Пауза.) В самом деле, почему бы вам не снять пиджак?

Ассистент (закуривает). Кажется, это Лора мне сказала.

Кюрмап. Кто это — Лора?

Ассистент. Моя жена.

Кюрмап. Что она вам сказала?

Ассистент. Что у тебя рак желудка. (Пауза.) Откровенно говоря, я был рад, что ты отказался от встречи со мной. Тогда. Что мы могли сказать друг другу? Два мужика, которые любят одну и ту же женщину… Ханнес, тебе не мешает, что я тут курю?

Кюрман. Здесь нет пепельницы.

Ассистент. Я могу загасить. (Затаптывает сигарету.) Она мало о тебе рассказывала и все-таки с годами у меня появилось такое ощущение, будто я тебя знаю, Ханнес, лучше, чем моих собственных приятелей… Да… В мыслях я часто с тобой разговаривал, Ханнес, откровеннее, чем с Антуанеттой. (Достает еще одну сигарету и сует ее в рот.) Она — несчастная женщина.

Кюрман. Почему это?

Ассистент. Сначала я думал, что дело в тебе…

Ассистентка в роли медсестры входит с медицинским столиком на колесах.

Ассистентка. Здесь не курят.

Ассистент. Простите.

Ассистентка. Господин профессор сейчас придет. (Уходит.)

Ассистент. Боли бывают?

Кюрман. Да.

Ассистент. Я ухожу… Собственно, я не собирался говорить с тобой об Антуанетте… Ведь ты ее любишь… (Встает.) Я знаком с профессором Финком. Строил ему виллу. Говорят, он хороший врач.

Кюрман. Я был у него на приеме несколько лет назад.

Пауза.

Ассистент. Ханнес, мне будет тебя не хватать. (Протягивает Кюрману руку.)

Кюрман. Что ты хочешь этим сказать?

Ассистент. Ты и сам знаешь.

Кюрман. Ты — единственный, кто говорит мне правду.

В дверь стучат.

Благодарю вас, Эгон.

В дверь опять стучат.

Войдите!

Входит Антуанетта в пальто и с большой сумкой в руке.

Антуанетта. А-а.

Антуанетта и Ассистент молча кивают друг другу, после чего Ассистент уходит.

Я нашла те книги, что ты просил. (Вынимает книги из сумки.)

Кюрман. Здесь был Эгон.

Антуанетта. Мы с ним поздоровались.

Кюрман. Разве?

Антуанетта (садится на стул). Тебе больно?

Кюрман. Сейчас сделают мне укол.

Антуанетта берет его руку в свои.

Сегодня я хотел побродить по саду…

Входит Ассистент в белом халате.

Ассистент. Ну-с, господин Кюрман, как дела?

Антуанетта встает.

Ассистент. Господин Кюрман уже хочет гулять!

Антуанетта. Я только что об этом услышала.

Ассистент. Как сегодня спали? (Щупает пульс.)

Кюрман. Господин профессор…

Ассистент. Пульс уже получше.

Кюрман. Можно мне поговорить с вами наедине?

Ассистент. Господин Кюрман, нам всем следует набраться терпения. Вы знаете, что слабость у вас — от облучения; это еще ни о чем не говорит.

Антуанетта. Я похожу в коридоре. (Уходит.)

Ассистент. Пульс лучше, намного лучше.

Кюрман. Вы уже знаете, что у меня?

Ассистент. Гастрит. (Снимает очки и протирает стекла.) Особо тяжелый хронический гастрит. (Держит очки против света.) Знаю, господин Кюрман, прекрасно знаю, что вы думаете, что вообще все нынче думают, когда речь заходит об облучении. (Надевает очки.) Не надо зря ломать себе голову.

Кюрман. Мне бы очень хотелось, чтобы вы сказали мне правду.

Ассистент. Надо набраться терпения.

Кюрман. Разве при гастрите оперируют?

Ассистент. Вас не оперировали, господин Кюрман.

Кюрман. Почему же мне говорят…

Ассистент. Кто говорит?

Кюрман. Сестра Агнес.

Ассистент берет со стула книгу.

Ассистент. Что это вы читаете? (Листает, не глядя.) Конечно, мы тоже об этом думали, иначе не было бы и речи об операции. Не буду от вас скрывать: облучение — вещь малоприятная, мы это знаем. Но пока вы здесь, — я хотел сказать, — пока мы не убедимся, что этот гастрит не дает рецидива… Вероятно, гастритом вы страдали уже давно — бывали боли в области желудка, но вы думали, что дело в печени.

Кюрман. Таков был прежний диагноз.

Ассистент (читает на обложке название книги). ИТАЛЬЯНСКИЙ ЯЗЫК ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ. (Откладывает книгу.) Вам хотелось бы знать, когда вы сможете отправиться в путешествие. Мне это понятно, господин Кюрман, вполне понятно.

Кюрман. Мы хотим поехать в Тоскану.

Ассистент. Тоскана и осенью очень хороша.

Кюрман молчит.

Как я уже сказал вам, господин Кюрман…

Кюрман. Это рак?

Ассистент. Некоторая опасность в вашем возрасте, естественно, существует, это доказывает статистика. Во всяком случае, с нашей стороны было бы безответственно не облучать.

Кюрман. Я просто боюсь.

Ассистент. Чего? Облучения?

Кюрман. Медленного умирания.

Пауза.

Ассистент. Какие роскошные цветы преподнесли вам нынче!

Кюрман. Да.

Ассистент. Господин Кюрман… (Протягивает Кюрману руку.)

Кюрман. Моя жена знает.

Ассистент. До завтра, господин Кюрман, до завтра.

Ассистент уходит, Антуанетта возвращается.

Кюрман. Он говорит, что Тоскана и осенью очень хороша…

Антуанетта (берет со стула книгу и садится). Где мы остановились?

Кюрман. Decima Lezione.[33]

Антуанетта. Что господину угодно?

Кюрман. Che cosa desidera, Signore?

Антуанетта. Signore desidera.

Кюрман. Vorrei una cravatta.[34]

Антуанетта. Где зеркало?

Кюрман. Dove si trova il specchio?[35]

Антуанетта. Lo specchio.[36]

Кюрман…lo specchio, lo studio, lo spazio.[37]

Антуанeтта. А во множественном числе?

Кюрман. Gli specchi.[38]

Антуанетта. Урок одиннадцатый.

Кюрман. Я хотел тебе написать. Но когда ты здесь, они каждый раз делают мне укол, и я забываю, что хотел написать.

Загорается неоновая лампочка.

Ведущий (читает по досье): «Антуанетта, мы принизили друг друга. Почему мы всегда принижали друг друга? Я тебя, ты меня. Почему мы так принизили все, что было бы возможно между нами. Мы знаем друг друга только приниженными».

Неоновая лампочка гаснет.

Антуанетта. Урок одиннадцатый.

Кюрман. Undicesima lezione.

Входит Ассистентка в роли медсестры.

Ассистентка. Господин Кюрман…

Кюрман. Ну вот, опять укол.

Ассистентка. Вы сейчас почувствуете себя лучше. (Делает укол.) Сейчас господин Кюрман почувствует себя лучше. (Промакает место укола тампоном.) Придержите ватку. (Выкатывает столик.)

Кюрман. Ты бывала в Тоскане?

Антуанетта. Да, Ханнес, да.

Кюрман. А я нет.

Ассистентка в роли медсестры возвращается.

Они хотят меня опять облучать.

Ассистентка выкатывает кресло с Кюрманом в коридор.

Антуанетта. Во второй половине дня я опять приду! (Бросает взгляд на Ведущего.) Как вы думаете: он знает?

Ведущий. Временами.

Антуанетта рыдает.

Это может длиться несколько месяцев; вы приходите к нему ежедневно, теперь уже дважды в день. Но и вы не в силах его спасти, фрау Кюрман, и вы это знаете.

Антуанетта. Да.

Ведущий. Через несколько лет — почем знать! — возможно, найдут какое-то средство, но покамест это только судьба.

Антуанетта хочет уйти.

Фрау Кюрман! (Подходит к Антуанетте.) Вы сожалеете о годах, проведенных с Ханнесом?

Она непонимающе глядит на него.

Вы, разумеется, тоже вольны сделать свой выбор, вы тоже можете еще раз начать жизнь сначала, — если знаете, что хотели бы в ней изменить.

Антуанетта. Еще бы мне не знать!

Ведущий. С какого момента вы хотели бы начать?

Антуанетта. С двух часов ночи. Семь лет назад.

Ведущий. Пожалуйста, фройляйн Штайн, прошу вас.

Софиты гаснут.

Обычное освещение.

Все назад!

Ассистент. Часы с боем понадобятся?

Ведущий. Конечно.

Ассистент вносит часы.

Пепельницы тоже на месте?

Ассистент. Да. (Уходит.)

Ведущий. Мы готовы.

Световой занавес.

Фройляйн Штайн!

Антуанетта входит в вечернем платье, садится в кресло и ждет; на ней темные очки. За дверью голоса, смех, потом тишина; вскоре входит Кюрман, одетый, как в начале спектакля.

Растерянно останавливается.

Антуанетта. Скоро я тоже уйду.

Кюрман. Вам нехорошо?

Антуанетта. Наоборот. (Достает сигарету.) Только выкурю еще одну сигарету. (Напрасно ожидает, что он поднесет ей зажженную спичку.) Если я вам не помешаю. (Сама зажигает сигарету и курит.) Я получила большое удовольствие. Некоторые из ваших гостей показались мне очень славными, очень интересными…

Часы бьют два раза.

Кюрман. Уже два часа ночи.

Антуанетта. Вы устали?

Кюрман. Завтра мне надо работать.

Антуанетта. Чем вы занимаетесь? (Пауза.) Собственно, я хотела только еще раз услышать, как бьют ваши старинные часы. Обожаю такие часы: эти фигурки, которые при первом ударе начинают делать одни и те же движения…

Кюрман подходит к часам и крутит ручку, переводя стрелки; слышится хриплый бой.

Он крутит и крутит, пока валик не кончается.

Теперь я пойду.

Кюрман. Машина у вас есть?

Антуанетта. Да. (Встает с кресла и берет в руки свою накидку.) Почему вы так на меня смотрите? (Надевает накидку.) Почему вы так на меня смотрите? (Берет сумочку.) Мне тоже надо завтра работать. (Она готова к выходу. Кюрман провожает ее до двери и тотчас возвращается в комнату.)

Кюрман. А теперь что?

Ведущий. Она ушла.

Кюрман. И что будет?

Ведущий. Теперь вы свободны.

Кюрман. Свободен…

Ведущий. Биография без Антуанетты.

Загорается неоновая лампочка.

Ассистентка. «Когда гости ушли, она осталась сидеть в кресле. Что делать в два часа ночи с незнакомой дамой, которая не уходит и просто сидит и молчит. Этого могло бы и не быть».

Неоновая лампочка гаснет.

Ведущий. Вы свободны, господин Кюрман — у вас впереди еще семь лет.

Занавес.

Примечания

1

Melaleuca folia — медуница белолиственная (лат.).

2

Мёрике Эдуард (1804–1875) — немецкий поэт.

3

Смерть Дон Жуана всем на руку. Разгневанное небо, попранный закон, соблазненные девушки, опозоренные семьи, оскорбленные родители, погубленные женщины, мужья, доведенные до крайности, — все довольны. Не повезло только мне: прослужив столько лет, я не получил другой награды, кроме возможности увидеть собственными глазами, как нечестивую жизнь моего хозяина постигла самая страшная кара на свете! (франц.)

4

Искусственное освещение, полумрак (англ.).

5

«Любой из вас» — драма австрийского поэта, драматурга и историка искусств Гуго фон Гофмансталя (1875–1929); ею открывался театральный фестиваль в городе Зальцбурге. Немецкое название пьесы. — «Jedermann» — созвучно с именем «Бидерман», чем и пользуется Шмиц, изображая «духа».

6

В здоровом теле здоровый дух (лат.).

7

Иоанн. XI, 38–44.

8

Иоанн. XX, 26–29.

9

«Смерть последовательна» (франц.).

10

Шекспир В. Гамлет. Акт V, сцена 1. {Перевод Б. Пастернака.)

11

У НАС ПРОБЛЕМЫ С ДАВЛЕНИЕМ В КАБИНЕ… У НАС ПОЖАР НА БОРТУ ПРОСИМ НЕМЕДЛЕННУЮ ПОСАДКУ УПРАВЛЕНИЕ НЕ В ПОРЯДКЕ… ПОВОРАЧИВАЙТЕ НАПРАВО ДО ТЕХ ПОР ПОКА Я НЕ СКАЖУ СТОП У ВАС ОЧЕНЬ НИЗКАЯ СКОРОСТЬ ДЕРЖИТЕ КУРС НА ВОСТОК ПОЖАЛУЙСТА УВЕЛИЧЬТЕ СКОРОСТЬ если возможно… ясно… прощайте (англ.).

12

я ничего не вижу… откройте окно пожалуйста (англ.).

13

Гамлет. Акт V, сцена 1. (Перевод Б. Пастернака.)

14

Гамлет. Акт III, сцена 1. (Перевод Б. Пастернака.)

15

Гамлет. Акт III, сцена 1. (Перевод Б. Пастернака.)

16

Стриндберг А. Из драмы — «Игра сновидений» (1902).

17

«Мы ждем утро, господин!» (франц.)

18

Что с тобой? (англ.)

19

Ты собираешься меня покинуть? (англ.)

20

Моя мать умирает, я должен ехать (англ.).

21

Ты лгун (англ.).

22

Сукин сын! (англ.).

23

Умозаключение от возможности к действительности имеет силу, от действительности к возможности не имеет силы (лат.).

24

Его подружка! (англ.)

25

Что вы желаете? (итал.)

26

Будьте добры (итал.).

27

Как вы себя чувствуете? (итал.)

28

Лучше, немного лучше (итал.).

29

Скверный климат в этой стране (итал.).

30

Это уж точно! (итал.)

31

Спасибо (итал.).

32

Большое спасибо (итал.).

33

Урок десятый (итал.).

34

Мне нужен галстук (итал.).

35

Где тут зеркало? (итал.)

36

Зеркало (итал.).

37

Зеркало, кабинет, пространство (итал.).

38

Зеркала (итал.).

Content

Макс Фриш
Триптих

САНТА-КРУС Пьеса-романс @Перевод Ю. Архипова

ОПЯТЬ ОНИ ПОЮТ Пьеса-реквием @Перевод А. Карельского

ГРАФ ЭДЕРЛАНД Страшная история в двенадцати картинах @Перевод Ю. Архипова

ДОН ЖУАН ИЛИ ЛЮБОВЬ К ГЕОМЕТРИИ Комедия в пяти действиях @Перевод К. Богатырева

БИДЕРМАН И ПОДЖИГАТЕЛИ Назидательная пьеса без морали @Перевод А. Карельского

АНДОРРА Пьеса в двенадцати картинах @Перевод С. Апта

ТРИПТИХ Три драматические картины @Перевод Е. Колязина

БИОГРАФИЯ: ИГРА НОВАЯ РЕДАКЦИЯ 1984 @Перевод Е. Михелевич

Примечания