Евгений Лукин

Честное рядовое

Отрывок № 1

Зима под Ташкентом выдалась небывало снежная. Жизнелюбивый амбал лейтенант Паничев при всяком удобном случае поднимал внушительный перст и мудро изрекал: «Это чтобы русские не забывали родину, а узбеки помнили, что есть Сибирь».

Дело было на посту, в полнолуние. Сверкали тремя заснеженными горбами охраняемые капониры, обведённые глубокой тропкой, по которой, бдительно и бодро неся караульную службу, двигался ваш покорный слуга. Валенки, тулуп, за плечом карабин с пушистым от инея штыком. Лежащий на пути предмет я заметил издали. Предмет был чёрен, продолговат, напоминал очертаниями пистолетную пулю размером с хороший снаряд, и на его гладком тупом рыле сиял лунный блик. Никаких следов ни справа, ни слева от стёжки не наблюдалось.

Первая в моей жизни встреча с неведомым отозвалась тревожным отупением. Подбросили? Кто? Зачем? Каким образом? Единственное предположение: некто укрылся на крепко утоптанном пятачке, где происходит смена караула (где ты там укроешься?), выждал, когда часовой пройдёт мимо, выскочил у него за спиной на кольцевую тропинку, беззвучно пробежал в противоположном направлении метров сто с гаком, подложил артефакт и успел вернуться незамеченным.

Бред!

А самое жуткое заключалось в том, что, чем ближе я подходил, тем непонятнее оно становилось.

Я замедлил шаг и взял оружие на изготовку.

До неопознанного лежащего объекта оставалось сорок шагов… тридцать… двадцать… десять…

В голове давно уже ворочалась мысль об инопланетянах.

За пять шагов я чуть было не дослал патрон в патронник.

Четыре шага… три… два…

И лишь тронув это штыком, понял, что передо мною моя собственная свалившаяся с валенка галоша.

Стало так неловко, что я молчал о случившемся до самого дембеля. Даже на «гражданке» признался друзьям не сразу — выждал несколько лет. Но вывод про себя сделал правильный и глубокий: ходя по замкнутой кривой, ничего, конечно, не найдёшь, зато ничего и не потеряешь. Разве что время.

Отрывок № 2

Ефрейтор Пипаш очень любил петь. Не знаю, как там на Западной Украине, откуда он был родом, а в группе дивизионов «Тантал» ему это категорически запрещалось. Исторгаемый им ослиный рёв, который он считал пением, повергал в ступор не только молодых бойцов, но и старослужащих. Однако, будучи дизелистом, певун вскоре нашёл выход. Упрятанные в глубь покатого холма дизель и кабина управления «стартом» разделены бетонной стеной. Допустим, идёт юстировка «пушек», то бишь пусковых установок, коих насчитывается ровно шесть. Грохот в дизельной стоит неимоверный. Кто что услышит?

Ефрейтор Пипаш вылезал из своей кабинки — и пел.

Пел он и в тот день, когда во второй огневой дивизион прибыла проверка в лице капитана из соседней части.

В бетонном закутке под стрельчатым сводом сидят за столом слегка уже вмазавшие командир стартовой батареи «дед» Сапрыкин и проверяющий. Капитан облачён в летнюю полевую форму. На Сапрыкине — галифе, сапоги и майка-алкоголичка. Из-под лакированного чёрного козырька, надвинутого ниже бровей, выдаётся лишь бугристый грушеобразный нос. И это неспроста. Потому что выражение глаз у «деда» Сапрыкина неизменно охальное.

А я в уголке черчу какой-то график.

Бетонная стена, отделяющая нас от дизельной, гудит и содрогается.

— Видишь? Сидит пишет, — заговорщически подтолкнув локтем, обращается «дед» к проверяющему. — Ты думаешь, кто это сидит пишет? Это моя правая рука сидит пишет. Так-то вот…

Проверяющий смотрит на меня и, ни хрена ни поняв, кивает с несколько оторопелым видом. Ну сидит рядовой, ну пишет… Но почему правая рука? И почему так таинственно? Вообще-то капитан собирался обсудить недочёты маскировки и противопожарной безопасности. Проверка соседней части — задание деликатное: сильно хвалить нельзя, но и сильно ругать — тоже, поскольку в следующий раз к ним нагрянет с проверкой кто-нибудь из наших.

Зато я всё прекрасно понимаю: комбат шутить изволит. А поскольку всуе он не шутит никогда, то, стало быть, заговаривает зубы высокому гостю с целью увести беседу от некой щекотливой темы.

Сделать это, однако, не так-то просто.

— Кто у тебя за пожарный щит отвечает? — спрашивает капитан.

— Лейтенант Никитушкин.

— Недокомплект на щите, — скорбно извещает капитан.

Стоящий тут же Никитушкин виновато крякает.

— А на хрен он вообще нужен? — ласково осведомляется майор.

— Кто?

— Щит.

— Т-то есть… к-как… — Капитан начинает заикаться.

— Если дизель полыхнёт, — лениво поясняет «дед», кивнув на сотрясаемую гулом стену, — хрен его чем потушишь… Ты лучше послушай, как я на этот щит доски добывал. Был у меня тросик от трактора…

И начинается увлекательнейший рассказ с путешествиями и приключениями. Повествовать комбат умеет. Я уже бросил чертить, лейтенант Никитушкин тоже слушает раскрыв рот.

— Слушай, а вот у меня было… — возбуждённо перебивает капитан.

О щите забыто.

И всё бы ничего, но внезапно кто-то настораживается.

— Вроде кричат…

Что за чепуха? Мы внутри холма! Снаружи сюда ни один звук не проникнет. А проникнет — не будет услышан. И тем не менее…

Майор меняется в лице. Точнее — в нижней части лица, поскольку верхняя, напоминаю, скрыта сдвинутым на глаза козырьком. Либо вопль пришёл справа, со стороны кабины, либо слева, со стороны дизеля, и неизвестно ещё, что хуже. Не дай бог, кого-то дёрнуло током! Токи у нас такие, что лучше уж сразу на электрический стул.

Комбат вскакивает с табуретки — и бежит. Глядя на него, бежит и проверяющий капитан. Следом бежит лейтенант Никитушкин. Ну а мне, рядовому, сам бог велел. Вскакиваю, бегу.

— Вырубай, трах-тарарах! — рявкает комбат, поравнявшись с открытой дверцей кабины.

Там шалеют и немедленно всё вырубают. Вылетают из фургончика, распустившего кабели, как осьминог, и, спотыкаясь, бегут за нами — на выход.

На пусковые установки перестают поступать сигналы. Командиры расчётов потрясают кулаками, изрыгают по грязному ругательству и бегут к стартовой кабине — разобраться с «долбаными геморроями», сорвавшими юстировку. Ну а раз бежит начальство, то надо бежать и подчинённым.

Толпы народа стекаются отовсюду ко входу в дизельную. В то время как мерзавец Пипаш давно уже всё допел и снова забрался в крохотную свою кабинку, понятия не имея о том, что творится окрест.

Однако «деда» Сапрыкина не проведёшь. Случая ещё не было, чтобы сей пронзительный ум не докопался до сути. Перебрав все варианты объяснения, комбат останавливается вскоре на единственно возможном.

Юстировка завершена. Дизель вырублен. Меломан-ефрейтор выглядывает наружу.

— А тебе пять нарядов вне очереди! — сообщают ему радостные сослуживцы. — Именем командира части…

— За что?! — шалеет Пипаш.

А и впрямь — за что?

Отрывок № 3

Примерно три квадратных километра бугров и впадин, поросших верблюжьей колючкой. Этюд в серых (желтовато-зеленоватых) тонах. Пепельное от зноя небо. По буграм и впадинам, вздымая белую пыль, вполне целенаправленно бежит группа военнослужащих — человек пять-шесть.

На первый взгляд, нормальные армейские будни. Бегут люди защищать Отечество. Но это, повторяю, на первый взгляд.

Вся прелесть ситуации заключается в том, что ни один из бегущих понятия не имеет, куда и зачем он бежит. То ли объявили готовность, то ли кому посылка пришла. Просто кто-то побежал первым. Потом смотрит: вокруг тоже бегут. Значит, тем более надо бежать. А ревун у нас вторую неделю как сломан, и команда сокращённому расчёту прибыть на боевые позиции передаётся из уст в уста.

Через некоторое время у кого-нибудь что-нибудь собьётся, и он остановится. Глядя на него, остановятся и другие. Ошалело переглянутся. А чего это мы, семь-восемь-мать-честна, бежали?

Отрывок № 4

На первый взгляд в Уставе прописано всё, вплоть до того, левый или правый рукав должен сначала опростать часовой, сдавая пост и уступая тулуп сменщику. Представьте, левый, ибо, пока оружие в правой руке, враг тебя врасплох не застигнет.

И всё же кое-какие мелочи остались неучтёнными. Рядовому составу в Средней Азии взамен пилотки полагалась панама защитного цвета, однако нигде в Уставе не было упомянуто, допустимо ли проминать тулью на ковбойский манер или же ей надлежит пребывать исключительно в выпуклом состоянии.

В нашем дивизионе проминали. Но не дай бог попасться в подобном виде на глаза подполковнику Сугоняко:

— Эт-то у кого там женский орган на голове?! Два наряда вне очереди!

Поэтому тулья проминалась не только из эстетических соображений, но ещё и назло подполковнику.

Любопытно, что командир соседней воинской части, напротив, терпеть не мог непромятых панам:

— Эт-то у кого там мужской член на голове?! Два наряда вне очереди!

Естественно, стоило начальству удалиться, взысканный рядовой немедленно снимал головной убор и распрямлял тулью ударом кулака.

Не так ли вся наша жизнь…

Отрывок № 5

Батырхан Бутабаев был вызван зачем-то в штаб. Вернулся задумчивый, встревоженный.

— Боря, ты чего?

Отвечает не сразу. Чувствуется, что потрясён. Наконец признаётся:

— Там на столе в штабе анкета лежит. Подполковника Ляховича.

— И что?

— У него там написано: еврей, — с трепетом произносит Батырхан.

— Ну! Еврей. А в чём дело-то?

— Слушай, как ему не стыдно?

Отрывок № 6

Срывались мы с ефрейтором Марасановым в самоволку далеко не просто так. Выпить вина и закусить помидором без щемяще умной беседы казалось обоим делом скучным и недостойным. И мы учиняли подробный персональный разбор той или иной личности из нашей части. Раскалывали, по выражению Марасанова. Нет-нет, не подумайте, это не было обычным перемыванием косточек: личные отношения — побоку, нам хотелось докопаться до сути, понять, чем человек живёт. Естественно, далеко не всякий сослуживец удостаивался нашего внимания.

Ну а что вы хотите? Читать было нечего. Книга в дивизионе — предмет уникально редкий. За время службы я видел там всего четыре книги. Пятую прислала по моей просьбе жена.

Чем-то же надо было утолить духовный голод!

Разливаем по первой.

— Ну? — предвкушающе говорю я. — И кто у нас на повестке дня?

— Майор Кривенюк, — без колебаний отвечает Марасанов.

— Почему Кривенюк?

— А о нём сказать нечего.

Истинная правда. Командир второго огневого дивизиона майор Кривенюк загадочен уже тем, что нет в нём никаких загадок. Но мы-то с ефрейтором Марасановым точно знаем: так не бывает. Есть загадка, есть — и, уверяю вас, когда допьём вино и доедим помидор, тайна майора Кривенюка будет, скорее всего, раскрыта.

— Уставник… — без особой уверенности начинаю я.

— А мышей не ловит, — уточняет Марасанов.

Именно так. Живёт по Уставу, но помимо Устава пальцем не шевельнёт. Временами требует от офицеров, чтобы те наладили наконец дисциплину, однако как-то всё не по делу. То ли плохо представляет себе вверенный ему дивизион, то ли просто служба надоела до чёртиков. Возможно, пьёт, но выпившим его никто ни разу не видел (я однажды увижу, но это случится позже). Наверняка человек семейный, однако о семье его также ничего не известно. Скажем, про «деда» Сапрыкина мы хотя бы знаем, что у него сын-двоечник Яшка, а об этом — полное отсутствие сведений, слухов и сплетен.

— Выше майора уже не подымется… — задумчиво предрекает Марасанов. — Разве что на дембель звезду подкинут…

— И выше комдива…

— То есть просто неудачник?

Оба в сомнении поджимаем губы и разливаем по второй.

Неудачник… Так-то оно так. Затерянная среди колхозных виноградников ракетная точка карьерного роста не предполагает. Кроме того, группа дивизионов «Тантал» считается в нашем округе чем-то вроде дисбата, сюда ссылают проштрафившихся. Офицерский состав распадается надвое: молоденькие лейтенанты, у которых ещё остаётся надежда когда-нибудь отсюда выбраться, и пожилые капитаны, майоры, подполковники, давно уже такую надежду утратившие.

Майор Кривенюк, естественно, относится ко вторым. Ну и что?

— Никаких особых примет… — размышляю я вслух, окуная ломтик помидора в серую крупную соль. — Может, иностранный шпион?

Шутку мою Марасанов не принимает и досадливо поводит ухом.

— Нет, — решительно заявляет он. — Что-то с ним всё-таки не так… А кем бы он был на «гражданке?»

Вот оно! Зацепка найдена. Проницательная личность, этот ефрейтор Марасанов. Проницательная и приметливая. Образ майора Кривенюка начинает помаленьку проясняться. Низенький, рыхлый, физиономия вечно озабоченная, почти обиженная…

— Как его вообще в армию занесло?

Сидим, покряхтывая от мыслительного напряжения.

— Слу-шай… — Меня осеняет. — А помнишь, он нами дирижировал?

— Точно! — Марасанов даже подскакивает на низенькой скамеечке.

Действительно, около месяца назад нас ни с того ни с сего заставили петь хором. И не в строю на прогулке, а в помещении, ставши в два ряда: кто пониже — впереди, кто повыше — сзади. О причинах можно только догадываться. Вероятно, какое-нибудь начальство собиралось нагрянуть музыкальное.

Ответственным за мероприятие назначили майора Кривенюка — и мы впервые увидели нашего командира дивизиона радостным живчиком. Он прослушал каждого, определил кому на какой голос петь, репетировал с отдельными группами и с хором как таковым, он настолько утратил осторожность, что потребовал исполнить какую-то строку «с акцентом». Можете себе представить реплики хора:

— Я с армянским могу…

— А я с еврейским…

Беседу нашу я здесь, понятное дело, привожу в сильно сокращённом виде, но сути это не меняет. Майор Кривенюк изобличён. Сначала мы с Марасановым ликуем, потом спохватываемся, смотрим, сколько осталось вина. Примерно треть бутылки. Как раз хватит на то, чтобы детально обсудить жизненную трагедию бедолаги, мечтавшего стать когда-то певцом, может быть, даже дирижёром, а вместо этого тянущего служебную лямку во втором огневом дивизионе.

Возвращаемся довольные собой, своими интеллектуальными способностями, даже, если хотите, ощущая ласковую снисходительность к собственному начальству.

Отрывок № 7

«Танталом» нас пугали ещё в карантине. Наслушавшись страстей, новобранцы озабоченно перешёптывались на койках после отбоя:

— На «Айсберг» бы попасть…

— Или на «Таблетку»…

— Не дай бог «Тантал»…

Место, по слухам, крайне суровое. По условиям жизни худшее во всём Узбекистане. Ни клуба, ни магазина, ни библиотеки. Вообще ничего. Вода — и та привозная. Начальство — звери, увольнительных в город — нет. Даже казармы нет — живут в ангаре. Кроме того, там дедовщина.

Очень я боялся туда угодить. А ещё боялся стартовой батареи.

— «Старт», — с плотоядной ухмылкой говорил нам сержант, породистый красавец-казах, сам с «Тантала», — это два года бега по пересечённой местности за заряжающей установкой.

Никогда не любил бегать. Тем более в сапогах.

К счастью, приврал сержант, крепко приврал. Ну бег от солдатского городка до боевых позиций под аккомпанемент сирены — это ладно, это святое. Но бежать за заряжающей установкой, да ещё и по пересечённой местности? Начнём с того, что нет никакой заряжающей установки. Есть пусковые установки, и есть заряжающие машины, но стоят они в капонирах, откуда и выезжают по рельсам.

Странная неосведомлённость для человека второго года службы. Видимо, наш красавец-казах, принадлежа к радиотехнической батарее («геморрои»), с пренебрежением относился к стартовикам («желудкам») и не слишком вникал в детали их службы. Речь шла, скорее всего, о транспортно-заряжающей машине, но подобных устройств у нас не было, а если и было, то наверняка покоилось законсервированное на территории технического дивизиона. В это сложно поверить, однако лишь на втором полугодии я узнал, что «Тантал» — строящийся объект и что вместо настоящих боевых изделий в капонирах стоят макеты. Но мы делали вид, будто это не так. Тем более что с виду их хрен отличишь.

А с сержантом-казахом нам в карантине, я считаю, повезло. Его хотя бы можно было понять — изъяснялся почти членораздельно.

— Я вам обращаюсь мерами убеждения, — говорил он, явно пытаясь кого-то копировать, — я вас убеждаю. А есть ещё меры принуждения…

Соседним же взводом повелевал славянин, возможно, даже русский, однако, ловя краем уха его команды, я впадал в панику.

— С утр-ра!.. — свирепо рычал он перед строем.

Господи, да что же это значит? Потом оказалось, всего-навсего: «Взвод, равняйсь!»

Но его понимали.

Отрывок № 8

И вот распределение. Ну так и есть! Чуяло моё сердце! На «Тантал». Слава богу, хоть в радиотехническую батарею.

Проехали пыльный зелёный городишко Янгиюль — единственное место, куда можно будет сбежать в самоволку, но, как нас предупредили заранее, лучше не бегать. Городок беспокойный — очень много высланных лиц. Потом, разумеется, оказалось, что лица, хотя бы и высланные, а симпатичные, порой даже улыбчивые. Радушные.

Довезли нас до КПП, выгрузили, построили, произвели перекличку и повели в казарму, в самом деле оказавшуюся дюралевым ангаром с напрашивающейся кличкой «консервная банка». Внутри двухэтажные шконки и финская дизельная печь, гоняющая с воем горячий воздух по всему помещению (в зимнее время, разумеется). Когда она ломалась, температура снаружи и внутри немедленно выравнивалась, так что спать приходилось меж двух матрасов, позаимствовав второй с койки того, кто убыл в караул.

Должен признаться, ангарная экзотика меня скорее привлекла, нежели ужаснула. Будет о чём рассказать. Так оно потом, кстати, и вышло. «Это у вас не служба, это у вас „гражданка“ была, — говорил я со снисходительной усмешкой бывшим сокурсникам. — Казарма из кирпича, паровое отопление, пол деревянный… А ты поди в ангаре поживи!»

Но всё это потом…

Ну «Тантал», утешал я себя. И на «Тантале» люди служат. Главное — радиотехническая батарея, а никакой не «старт».

Недолгим было утешенье.

На второй или на третий день (кажется, я тогда вырубал янтак неподалёку от локатора) прибежал испуганный «салажонок» из моего призыва.

— Там тебя майор вызывает!

— Командир батареи?

— Нет. Чужой какой-то…

Всполошился, оправил френч, подтянул ремень — и проследовал по наклонному бетону в неглубокое подземелье, где обнаружил нескольких офицеров-радиотехников. Они стояли и смотрели на меня со странным выражением. То ли сочувствие сквозило в их взглядах, то ли насмешка.

А посреди подвала на табуретке, уперев кулаки в колени, действительно, сидел некто незнакомый, коренастый, громоздкий и весьма странно экипированный: сапоги, галифе, майка и фуражка, из-под козырька которой виднелся крупный бугристый нос. Глаз я не увидел, но почему-то ощутил, что козырёк нисколько не мешает сидящему разглядывать меня.

Прочие офицеры играли свиту.

Кое-как я отрапортовал о прибытии и даже догадался добавить «товарищ майор».

— А расскажи-ка подробно, — с задушевной скукой начал сидящий на табурете. — Кто ты, что ты… Какое образование… Кем был на «гражданке»…

Голос его звучал довольно-таки глумливо.

Пришлось докладывать. Услышав, что в сельской школе я преподавал русский язык и литературу, декольтированный майор кивнул.

— То, что надо, — объявил он. — Значит, так… Я тебя забираю к себе на «старт»…

В горле у меня пискнуло.

— Да ты не бойся, — успокоил он. — На «пушки» я тебя не пошлю. На «старте» у меня есть кабина управления. Такая же, как здесь, даже лучше. Будешь в ней сидеть… Есть вопросы?

— Так точно, товарищ майор! — отважился я.

— Ну?.. — Похоже, отвага моя слегка его позабавила. — Задавай тогда…

— Какое отношение имеет преподавание языка и литературы к управлению «стартом»?

Отозвался не сразу.

— А вот какое… — раздумчиво отвечал он. — Есть у меня сын. Яшка. — И майор отмерил ладонью рост сына. Подумал и переместил ладонь чуть выше. — Так вот у него оч-чень хреново с русским языком и литературой…

Да уж, что-что, а морочить голову командир стартовой батареи майор Сапрыкин умел виртуозно. До сих пор восхищаюсь достоверностью его вранья. У него действительно был сын Яшка. И у Яшки действительно было очень хреново с языком и литературой. Но в репетиторы я так и не попал. Я был нужен майору для других целей. Скажем, для грамотного оформления документов. Но скорее всего просто про запас. Проплыть мимо загребущих рук комбата редко чему удавалось: будь то щепочка или же единственный на весь дивизион рядовой с высшим образованием.

Отрывок № 9

Есть в ракете такая хрень — гироскопы называются. Массивные волчки, мгновенно раскрутить которые возможно лишь с помощью мощного импульса. Проработай моторы в подобном режиме хоть несколько секунд — сгорят. Поэтому напряжение спешно падает до нормального. Так мне, во всяком случае, объясняли.

Нечто похожее и с карантином, где новобранцы живут строго по Уставу, чего я бы, например, свыше месяца, просто не выдержал. Личного времени не существует. Скажем, на письмо родным и близким полагается десять минут (однажды поощрили двадцатью).

Поэтому можно представить себе оторопь «салажонка», принявшего наконец присягу и распределённого в дивизион, где служба представлена отнюдь не в идеале, но максимально приближена к действительности.

— Товарищ сержант, разрешите присутствовать? — чеканит он, как учили.

— Иди ты на фиг!.. — утомлённо отзывается сержант. — Карантин кончился, меня зовут Лёша.

А дедовщина… Да, была и дедовщина, однако какая-то, знаете, не такая, о которой потом будут слагать литературные ужастики. Вполне терпимая. Поначалу она меня даже восхитила. Уже в первую ночь было дано дивное представление.

Таинственный вид принимает наша «консервная банка» ночью. Свет исходит лишь из закуточка для хранения оружия — снизу вверх сквозь решётку. Представьте себе ребристые, как стиральная доска, алюминиевые своды ангара, тигровые от косо ложащихся теней и бликов.

Впрочем, кто их сейчас помнит, эти стиральные доски?

И вот спустя полчаса после отбоя раздаётся задумчивый голос:

— Так кто же сегодня «дедушек» порадует?..

Пауза, затем на одной из верхних коек вздымается по стойке «смирно» атлетически сложённая фигура. В ночном освещении мышцы восставшего с ложа особенно рельефны. Должно быть, кто-то из «черпаков».

— «Салаги», смирно! — зычно командует он. — Равнение на потолок!

И «салаги» принимают лежачую стойку «смирно».

— Дорогие «деды»! Все дома?

В ответ оглушающий рёв:

— Все-э!..

— Дорогие «деды»! До приказа министра обороны товарища Гречко осталось сто семь дней!

И троекратный вопль сотрясает в ночи дюралевые рёбра ангара:

— Ура! Ура! Ура-а!..

— «Салаги», смирно! Равнение на потолок! Дорогие «деды»! Спокойной ночи! Остальные — отбой!..

Мне понравилось. Всё это выглядело настолько театрально, что даже захотелось самому воздвигнуться на койке под ребристыми сводами ангара, напрячь грудные мышцы и зычно гаркнуть что-нибудь подобное. Потому-то, наверное, мне так относительно легко и далась срочная служба — я просто принял правила игры. Кроме того, возраст. Двадцать три года — не восемнадцать. Тут уже кое-что соображаешь.

Не помню, чтобы кто-либо из «дембелей» использовал «салажат» в качестве денщиков, о чём я впоследствии неоднократно читывал. Мало того, со дня оглашения приказа «деды» на завтраке отдавали «шнуркам» своё утреннее масло.

А мне не верят! Говорят: это у вас «весёлая дедовщина» была. Что ж, возможно… Если у меня вся жизнь нетипичная, то с чего бы мне не угодить в «весёлую дедовщину»? Опять же следует учесть, что призван-то я был ещё до Афгана, и, возможно, народ просто не успел как следует озвереть.

А вот что «деды» особенно любили, так это дурачить прибывшее пополнение.

Я ещё приписан к радиотехнической батарее, и майор Сапрыкин не проведал пока о моём существовании. Уничтожаю сорную флору вокруг локатора. На горбу капонира, под которым таится кабина, появляется молодой боец. Рядовой Клепиков. Утверждается в некой точке — и вопит. Не что-то членораздельное, а просто истошно вопит: «А-а-а!..» Причём в течение довольно-таки долгого времени.

Я прерываю борьбу с верблюжьей колючкой и пытаюсь понять происходящее. Откуда-то возникает командир дивизиона майор Кривенюк. От греха подальше прячусь в заросли янтака. Смотрю оттуда.

Кривенюк тоже в недоумении. Вроде бы имеет место нарушение дисциплины. Вроде бы… Только вот непонятно, в чём его суть.

Майор заглядывает в бетонное подземелье. Там на раскладушке корчится от беззвучного хохота один из «дедов» — рядовой Неумоюшкин. Тогда майор возвращается в исходную позицию и пальцем сманивает крикуна с капонира.

Тот сбегает вниз, вытягивается, отдаёт честь.

— В чём дело?

— Рядовому Неумоюшкину, — задохнувшись от усердия, рапортует доверчивый «шнурок», — приказали пробить в потолке дырку для кабеля, а разметку сделали сверху. А бить надо изнутри. И рядовой Неумоюшкин приказал мне покричать, а он будет пробивать на звук…

Отрывок № 10

В траве рядом с гравийной дорожкой возлежит на спине старший сержант — и читает книгу. Зрелище настолько невероятное, что я замедляю шаг, а там и вовсе останавливаюсь, остолбенев. Точнее, сначала останавливаюсь, а столбенею мгновение спустя, увидев, чтó именно он читает. Старший сержант читает «Подростка» Достоевского.

Принадлежность библиофила к «дембелям» сомнению не подлежит — подобную пощёчину общественному вкусу у нас не простили бы даже «черпаку».

Наконец старослужащий понимает, что над ним стоят и смотрят. Он опускает книгу и видит перед собой озадаченного «салабона».

— Чего надо, воин? — ласково осведомляется он.

У него полное, чуть приплюснутое лицо, и чем-то он вообще напоминает Швейка.

Судорожно отдаю честь.

— Никак нет, товарищ старший сержант! Ничего не надо!

— Тогда свободен. — И глазам моим вновь предстаёт обложка классика.

Естественно, что я начинаю высматривать в казарме этого удивительного книгочея, но высмотреть нигде не могу. Да уж не привиделось ли мне?

Нет, не привиделось. Вскоре «дед» Сапрыкин забирает меня на «старт» — и мы встречаемся вновь. Старший сержант Боря Котов. Любимчик комбата. Оба помешаны на строительстве. Ну и на технике тоже.

Считается, что «дембеля» ноябрьского призыва — самые хреновые люди. Пример — рядовой Горкуша. Однако Боря Котов тоже «дембель», тоже выслужил полное право на безделье, но безделья он не выносит. Не нашлось под рукой «Подростка» Достоевского — пойдёт варить арматуру. Позже я прочту у Аристиппа: «Если все законы уничтожатся, мы одни будем жить по-прежнему». Это он о себе и о старшем сержанте Котове.

Воскресенье. Зевотный день. Солдаты бродят по жаре, спят в теньке, только что от мух зубами не отщёлкиваются. Сидим в курилке. Боря с отвращением давит окурок: «Не могу без работы. Сейчас соберу нарядчиков — и бетон месить».

Спасибо тебе, Боря Котов! Ты думаешь, почему я, пенсионер, сейчас всё это пишу? Потому что иначе осатанею от безделья.

Очень мне хотелось с ним подружиться. Но особой дружбы не вышло. Хотя откровенные разговоры случались.

Как-то ночью во время перекура мы лежали на тёплом бетоне (он остывает к пяти утра), луна была — круглее не придумаешь, и Боря рассказывал о службе до моего призыва. По сравнению с тем, что раньше, сейчас здесь курорт. Асфальты, бетоны, казармы — всё это проложили и построили сами солдаты. Нет такого объекта, где бы он не работал. Рассказывал, не хвастаясь, а как-то тихо удивляясь тому, что столько сделано.

И дедовщина, по его словам, была в ту пору другая. Страшная.

— Я тогда решил, стану «дембелем» — никогда так по-сволочному не буду гонять молодёжь, как меня гоняли.

Странное у него лицо. Грустное, но с какой-то дурашливой иронической улыбкой. А родители — учителя.

В речах бесстрашен и ничего не стесняется:

— Чего это меня опять в начкары? Сегодня Сугоняка. Я его боюсь — он меня в караулке буханкой побил…

Любимое присловье:

— Пусть ругают, пусть. Лишь бы не били.

Любопытно, что о «Подростке» Достоевского речь у нас с ним так и не зашла ни разу.

— Знаешь… — признался он мне однажды (было это, по-моему, во время дренажных работ по отводу воды в овражек). — Мы долго к тебе приглядывались и одного не могли понять… Почему ты не стучишь?

Удивление было настолько сильным, что я даже не смог оскорбиться.

— Боря… — растерянно сказал я, опершись на лопату. — А что… во мне есть внешне… что-то такое… стукаческое?

— Но у тебя же высшее образование, — напомнил он.

Вон оно что! Действительно, как-то даже неловко получается. Развалил к чертям всю концепцию. Высшее образование — и вдруг не стукач.

Отрывок № 11

В упор не помню, как мы подружились с Марасановым. Кажется, он резко подошёл ко мне в казарме и отрывисто задал какой-то неожиданный вопрос. Впрочем, других он и не задавал. За глаза его дразнили философом. Но только за глаза. Во-первых, «дембель». Причём, пришлый — откуда-то с Памира. Во-вторых, дикая физическая сила. Житейски хитёр и наивен одновременно. Правильные крупные черты лица. Очки. Но слово «очкарик» — под запретом. Когда он их снимает, шутнику становится не по себе.

В отличие от Бори Котова досуг ему не страшен. Есть чем заняться. Ефрейтор Марасанов изучает жизнь.

Вот он заметил у меня фотографию.

— Жена?

— Жена.

— Дай посмотреть.

Даю. Смотрит. Долго смотрит. Думает.

— Знаешь, я твою жену представлял совсем по-другому.

Возвращает фото. Целый день молчит, что-то там про себя обмозговывает. Наконец подходит.

— Слушай, Женя, а тебе с ней легко жилось?

— Мне без неё тяжело живётся, Володя.

Вновь задумывается. Всё это для него очень серьёзно. Кстати, убил меня фразой: «Что мне в тебе нравится — это простота». По-моему, он первый до такого додумался. В некотором роде пионер.

— Завидую, — изрекает. И удаляется.

Позже выяснилось, что о моей семейной жизни Володя расспрашивал не просто так, — самогó невеста ждала на «гражданке». Уйдя на дембель, он пришлёт мне письмо. Дождалась. Редкий, чуть ли ни единственный на моей памяти случай.

* * *

Иногда, правда, может скроить глубокомысленную мину и такое загнуть, от чего иного, глядишь, и столбняк хватит. К примеру: «Знаешь, по-моему, конечная цель человека — бессмертие».

(Уж не с этой ли фразы завязалось наше знакомство?)

Полагаю, он пытался таким образом выйти на одну со мной волну, показать, что диплом дипломом, а и мы-де тоже не лыком шиты. Воистину, так.

Одно лишь то, что ефрейтор Марасанов составил и держит в голове картотеку на всех интересных, по его мнению, людей дивизиона, ошеломляло. Мало того, он в каждом, представьте, подозревал хорошего человека, искренне считая, будто грязь и дерьмо — не более чем внешний слой, а под ним — нечто светлое и настоящее.

Очень потешно досадовал, если ничего такого не обнаруживалось.

Невероятная личность. Особенно на фоне группы дивизионов «Тантал».

Вежлив, даже застенчив, но так только кажется. На самом деле азартен и редкостный проходимец.

Возвращается из самоволки, ему говорят:

— А тебя комбат искал.

Марасанов исчезает на пару часов, приводит себя в порядок — и предстаёт перед комбатом трезвенький, чистенький. Уставной.

Начинается поединок двух интеллектов.

— В самоходе был?

— Никак нет, товарищ майор! Робу на запруде стирал. Сохнет сейчас на позиции — могу показать…

С одной стороны, не родился ещё тот самовольщик, которого не смог бы расколоть «дед» Сапрыкин. Хотя, с другой стороны, не родился и майор, способный расколоть ефрейтора Марасанова с помощью косвенных улик.

Тем более что роба и впрямь сохнет на позиции.

Допрос с пристрастием долог, громок и бесплоден. Наконец комбат видит, что ни хрена не добьёшься, машет рукой и, плюнув, уходит. Нет, он, конечно, может взыскать и без чистосердечного признания, но это, согласитесь, как-то не совсем по-спортивному.

А Марасанов тревожно задумывается. В душе неприятный осадочек. И некий бесёнок подбивает изнутри на озорство.

На следующий день:

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Ну?..

— Товарищ майор, я вам вчера соврал. Я в самоходе был.

Долгое недовольное молчание. Комбат, покряхтывая, берётся за козырёк и сдвигает его ещё на миллиметр ниже.

— А то не был, что ли? — сердито отзывается он наконец. — Иди работай…

Из этого вовсе не следует, что «дед» Сапрыкин у нас добренький.

Прибыл из карантина этакий долговязо-нескладный щеночек. И глаза у него щенячьи, и фамилия — Левша. Воспитан бабушкой, привык, чтобы жалели. Хромает. Ждёт сочувствия.

Комбат: «Что хромаешь?»

Левша (страдая): «Сапогом натёр, а потом шпалу на мозоль уронил».

Комбат: «Вот тебе один наряд за то, что сапогом натёр. Вот тебе другой наряд за то, что шпалу на мозоль уронил».

Это, я понимаю, педагог!

Отрывок № 12

Вот загадка — в княжеской иерархии Древней Руси почему-то бытовал вполне современный мне казарменный жаргон: «деды», «сыны», «сыновцы»… Может, прав Пушкин — и не было у нас никакого феодализма? А была самая обычная дедовщина, просто не знал тогда этого словца Александр Сергеевич.

Корпел я однажды над повестью, где в качестве персонажа участвовал некий уголовник, и понадобился мне словарь блатной музыки. Открыл я его и слегка оторопел, сразу же наткнувшись на несколько древнерусских слов: «смага», «сквара», «мисюрка»… В литературном языке все они повымерли, а в лагерном жаргоне остались. Вот я и думаю: а ну как с дедовщиной то же самое?

В группе дивизионов «Тантал» семейная терминология распространялась не только на нижних чинов, но отчасти и на офицеров. Сапрыкин, само собой, «дед», а начштаба подполковник Ляхович — «папа».

Оба, кстати, друг друга недолюбливали. Причиной, скорее всего, была элементарная ревность: подполковник (сам в прошлом командир какого-то там дивизиона) тоже очень любил строить, каковой возможности его теперь лишили.

Бывший боксёр-тяжеловес, говорил он несколько в нос (неоднократно проломленный), чем внушал личному составу особый трепет.

— Ну кто так строит? — презрительно гнусил он. — У меня в дивизионе перед тем, как стройку начать, свинью кололи…

В минуты бешенства «папа» терял голос — и это было ещё страшнее.

Отрывок № 13

Оказывается, Марасанов не читал Гашека. А дома «на гражданке» у нас имелся лишний экземпляр «Похождений». Попросил жену прислать. Прислала. И Марасанов понял наконец, как надо жить.

— Слу-шай! — с уважением говорил он. — А Швейк-то гений! Прикинулся идиотом — и никаких проблем…

Ну и, понятно, загорелся мыслью воплотить теорию в практику — такой уж темперамент.

Сидим в курилке и, как несложно догадаться, курим. Подходит лейтенант, фамилию которого я забыл. Помню только, что был он похож на повзрослевшего моего двоечника Сашу Экка — такой же маленький, рыжий, зеленоглазый. По слухам, угодил на «Тантал» прямиком из кремлёвских рот. Что-то, видать, натворил, а может, росточек подвёл. Печатал шаг на плацу — бесподобно, но больше ничего не умел — всё ушло в строевую подготовку.

И вот, стало быть, подходит он к курилке. Достаёт сигареты.

— Встать! — рявкает Марасанов. — Смирно!

Немая сцена. Окурки останавливаются на полдороге к приотворившимся от изумления ртам. Все смотрят на ефрейтора, потом на лейтенанта, потом снова на ефрейтора.

— Встать, вам говорят! Вы что, не видите, кто к нам пришёл?!

Лейтенант смертельно на него обиделся и наябедничал комбату. «Дед» Сапрыкин, встретив Марасанова, был, как всегда, лаконичен:

— Два наряда вне очереди.

— За что, товарищ майор? Старший по званию подошёл — положено по Уставу приветствовать…

— Ты ещё со мной тут дурака поваляй! «За что…»

Ефрейтор Марасанов исполнен уныния. Вечером сидим на дюралевом приступочке ангара, опять-таки курим.

— Не вышло, — сетует он. — Все уже знают, что не идиот. Никто не поверит. Эх, раньше бы…

Отрывок № 14

Неподалёку от входа в наше подземелье с недавних пор зияет неглубокая квадратная выемка метра этак три на три. Изнутри она уже снабжена опалубкой, дно присыпано щебнем. На краю, свесив ноги, перекуривает военнослужащий, чьё звание угадать довольно сложно, поскольку из амуниции на сидящем лишь ботинки, трусы и панама с вызывающе промятой тульёй.

Но он не сачкует — он мыслит. Точнее — подсчитывает причины, по которым (с одобрения комбата) взялся отлить из бетона такую курилку, чтобы не уступала в плане монументальности всему остальному.

Итак:

Пока буду строить, освою бетонные работы. Глядишь, и сварку тоже. Всё равно заставят что-нибудь делать. Так уж лучше в охотку. На позициях я сам себе хозяин. Хожу в чём хочу. В казарме лучше не появляться — там рядовой Горкуша. Комбат любит дерзкие проекты…

Добравшись до двадцать первого пункта, считать бросил — дальше перебор. Но про себя решил: отныне перед тем, как что-либо сделать, буду прикидывать число причин. Если меньше трёх — ну его на фиг…

Выяснилось, однако, что до осени отлить в бетоне курилку не получится — не из чего. Только в ноябре, когда будем доводить до ума третий капонир. Жаль, однако податься некуда! Ограничился тем, что врыл по центру асбестовую трубу в пол-обхвата, на которой потом будет крепиться рама для масксети (а то, не дай бог, американский спутник-шпион подсмотрит, как мы там перекуриваем). В идеале, конечно, надо бы четыре трубы потоньше — как раз по количеству углов, но ничего другого нигде украсть не удалось.

Настала осень.

«Дембеля» дембельнулись, а из карантина прибыло пополнение. Дали мне в помощь двух унылых «шнурков», вручил я им носилки, послал за раствором к третьему капониру, сам вооружился мастерком. Помня заветы старшего сержанта Котова, с молодыми решил обращаться нежно и бережно.

И что ж я получил от них взамен благодарности? Зажрались, суки! Кровь пьют шлангами! Хрящ за мясо не считают! До капонира — рукой подать, а их ждать замучишься. Бредут, путаясь в новеньких долгополых шинелях, и личики у обоих трагические. Один, помню, при мне такое ляпнул…

— Думал, в армию иду, а попал на каторгу.

Я аж остолбенел. Даже ответить ничего толком не смог. Стою с мастерком в руке, уставясь в узкие спины удаляющихся в сторону капонира сачков. Вконец оборзели — едва ноги переставляют!

Внезапно пасть моя широко разевается и сама собой исторгает зловещий дембельский рёв:

— Бя-гом!..

(Звук «г», естественно, исторгается на украинский лад.)

Содрогаюсь от омерзения, а «салабоны» подпрыгивают в страхе — и бегут с пустыми носилками трусцой.

Потрясён собственным поступком. Вечером нетвёрдой рукой заношу в блокнот:

«В каждом человеке до поры до времени спит сержант».

Но курилку мы воздвигли. Правда, конструкция с одной опорой по центру оказалась неудачной: раму, утяжелённую маскировочной сетью, вывернуло первым порывом ветра, предательски обнажив секретный объект. Трубу приказано было срубить. Срубили. Топором. Под самый корешок, как ту ёлочку.

Отрывок № 15

А ефрейтор Марасанов, между прочим, первый лось дивизиона. Вернее, их двое таких: он и лейтенант Жихарев. Иногда они бегают на спор в присутствии многочисленных зрителей. Обычно побеждает неистовый Марасанов. Рванув со старта, на третьем шаге он корчит зверскую морду, срывает панаму — и мчится дальше, зажав её в кулаке (очки, естественно, снимает и прячет заранее).

Сдаём норматив. Дистанция… Ну, допустим, шесть километров. Три километра туда (до офицера с флажком), и три километра обратно. Присутствует проверяющий из Ташкента. Марасанов с Жихаревым сразу уходят в отрыв, остальные растягиваются по шоссе, я — замыкающий (но делаю вид, будто просто берегу силы для финишного рывка).

А шоссе — не то чтобы извилистое, но пара-тройка поворотов имеется. Проходим последний. Метрах в двухстах впереди и впрямь маячит офицер с флажком. Всматриваемся — и ноги сами собой замедляются… Да это ж наш лейтёха из первого огневого с флажком маячит! Свой, не продаст. Дружно поворачиваемся, бежим обратно. В памяти отпечатывается беспомощное личико так и не достигнутого нами лейтенанта.

Некоторое время лидирую. Ибо сказано, последние станут первыми. Потом меня помаленьку начинают обходить. Наконец сзади надвигается яростный топот — и мимо проносится взбешённый Володька. Морда — зверская, в правом кулаке — панама.

Результат нам не засчитали. Даже я пробежал на пятёрку. А Марасанов с Жихаревым перекрыли рекорд округа.

Отрывок № 16

Второй огневой дивизион слыл у нас на «Тантале» самым разболтанным. Месяца не случалось, чтобы чего-нибудь не отчудили.

Шёл разводящий со сменой. Дело было ночью, путь на посты пролегал мимо небрежно забитого фанеркой окна продовольственного склада. Караульные подумали-подумали, отодрали фанерку и разжились увесистым шматом сливочного масла, каковое потом и употребили — возможно, без хлеба.

Не спрашивайте, чем они думали. Не знаю.

А зима, повторяю, выдалась снежная, следы — чёткие. Коротко говоря, мародёров вычислили на счёт «раз».

Аккурат в это самое время «папа» на пару дней взял меня взаймы у «деда» — что-то там оформить. Сижу в штабе. Оформляю. А на столе — приказ на нескольких военнослужащих. Каждому по выговору. За что ж это им, думаю, такое счастье, да ещё и в письменном виде? Читаю: «за нетактичное поведение в столовой». Совсем странно. Особым тактом никто из нас в столовой не отличался, но чтобы вот так, приказом…

Слышу раздражённые голоса. Стремглав возвращаюсь на рабочее место. Входят начштаба и командир второго огневого. «Папа» вне себя, но связки от бешенства ему ещё не перемкнуло.

— Что это вы такое понаписали? — гневно гундит он. — Они свой склад ограбили! А вы: «нетактичное поведение в столовой»!

— А то нет? — обиженно оправдывается Кривенюк. — Тактичное, что ли, скажете?

Стремительно вырисовываю узенькие печатные буковки и делаю вид, что только этим и увлечён. Будем считать, повезло ребятам. Иначе бы загремели под трибунал.

Отрывок № 17

Дежурю в кабине. Душно. Дверца открыта. Дизель молчит. Слышу: где-то вдалеке включился ревун. Значит сейчас начнётся. Тянусь к микрофону.

— Доложите боеготовность! — гремит в динамике голос лейтенанта Мамолина.

— Не боеготов!

— Почему?

— Офицера нет!

— Прибудет — доложите!

— Есть!..

Минуты через две — снова-здорово:

— Доложите боеготовность!

— Не боеготов!

— Почему?..

И так примерно минут десять. А по нормативу, между прочим, на позиции следует прибегать минуты за три. В итоге Мамолин не выдерживает.

— Информирую, — злобно цедит он. — На нас со стороны границы идёт неизвестный самолёт. На запросы не отвечает… Доложите боеготовность!

Я, конечно, польщён тем, что он, лейтенант, информирует меня, рядового, но откуда я ему возьму офицера? Рожу, что ли?

— Не боеготов!

Наконец напичканный электроникой фургончик тяжело вздрагивает — и через порожек кабины неспешно, чтобы не сказать вальяжно переступает жизнелюбивый амбал лейтенант Паничев. Он только что из отпуска.

— Ну и что у вас тут? — чуть ли не позёвывая, осведомляется он.

Вскакиваю со стула-вертушки.

— Товарищ лейтенант! Границу пересёк нарушитель! Идёт прямо на нас, на запросы не отвечает!..

— Они там что, сдвинулись все? — дивится отпускник и отбирает у меня микрофон.

— Слушает Паничев…

— Докладываю обстановку! — скрежещет Мамолин. — Самолёт — наш, но с испорченным автоответчиком. Приказываю использовать его как условную цель и обстрелять!..

— Заряжать боевыми? — уточняет охальник Паничев.

В динамике визг ярости. Мамолин грозится доложить. Ябеда-корябеда.

Боевыми… Откуда у нас боевые?

Отрывок № 18

К радиотехникам стартовики испытывают примерно те же чувства, что и народ к интеллигенции: ишь, бела кость… К своим же операторам (и ко мне в том числе) у них отношение двойственное. С одной стороны, вторая батарея — значит, «желудки». А с другой, вроде бы и «геморрои» — кабинные сидельцы, «рукоятку мослать» не привычны.

Последний термин требует пояснения.

Как было уже упомянуто, заряжающая машина выезжает из капонира по рельсам — стоит кнопочку нажать. Но ток-то ведь могут и вырубить! Тогда надо выкатывать вручную. Это и называется «мослать рукоятку». Проще говоря — крутить.

Говорят, вьетнамцы для подобной операции отряжали двух-трёх человек — мелкий народ. Причём у них-то был семьдесят пятый комплекс, а у нас-то — двухсотый. И рукоятка крупнее, и заряжающая машина — дай боже! Тем не менее любой стартовик, вращая двумя руками вышеназванную хрень, обязан был успешно доставить изделие до пусковой установки.

Впрочем, служил у нас джигит, которому вполне хватало и одной руки. Звали его Ваха Данилеултанович Манцуев. Высоченный, широкий в кости, с гордой осанкой мушкетёра. Надо было видеть, как, совершая небрежные круговые движения правой, он выходил из капонира вместе с заряжающей машиной — и та послушно катилась рядом.

Отрывок № 19

Как-то незаметно канули полгода. А вроде тянулись, тянулись… Ушёл на дембель ноябрьский призыв. Ушёл Боря Котов, ушёл Володька Марасанов, весь в значках и надеждах, и дарёного «Швейка» увёз, оставив меня понимать тутошнюю жизнь в одиночку. Рядовой Горкуша тоже ушёл — и что-то стало без него в казарме скучновато.

Власть в «консервной банке» сменилась. Вчерашние «шнурки» стали «черпаками», «черпаки» — «дедами». Естественно, мне стало любопытно: а я-то теперь кто?

Мнения разделились.

— Теперь ты «полдембеля».

— Не «полдембеля», а «микродембель»!

— Какой, на хрен, «микродембель»? Теперь он «зелёный дед»!..

Что ж, я давно уже привык совмещать в себе несовместимое. Скажем, «желудка» с «геморроем».

Собственно, меня волновала не столько терминология, сколько мои нынешние права. Прав поприбавилось. Сознавая, что на «гражданку» нам уходить вместе, майские «деды» решили быстренько меня состарить.

А если какой «черпак» был несогласен, в ход шёл следующий козырь:

— Ты год прослужил, а ему полгода служить осталось! Ты понял?

Ребята были хорошие, хотя столь колоритных фигур, как старший сержант Котов или рядовой Горкуша, среди них не встречалось. Нет, вру — был сержант Череменин. Мы в своё время с Володей Марасановым чуть мозги себе не свихнули, пытаясь уразуметь, что он за человек. Во-первых, старше всех. Ухитрился попасть под призыв на двадцать седьмом году жизни. Теперь ему стукнуло двадцать девять. Вечный напарник Бори Котова: оба то и дело сбегáли на позиции со сварочным аппаратом. Никаких поползновений на лидерство. Невысокий, невзрачный, чернявый. Но чуть откроет рот… Матом нас, допустим, не удивишь, однако смысл! Смысл его мата был чудовищен. Такой оползень цинизма и похабщины, что мы с Володькой, переглянувшись, начинали хохотать. Не возмущаться же! Мы даже обидеться на него не могли.

В конце концов раскололи. Вернее, он сам себя выдал, вступившись при нас за «шнурков», которых, по его же словам, надлежит гонять и сношать. Пригляделись: а он всегда такой! Оказалось, Толик Череменин — удивительной доброты человек, но тщательно это скрывает. Стесняется. Не дай бог задразнят.

Отрывок № 20

Нет в Средней Азии такого отрога или ущелья, где не прошёл бы Александр Македонский. В ясную погоду над колючим ограждением чётко проступают очертания предгорий Памира. Так он и там тоже проходил — совсем рядом с «Танталом». Естественно, что Македонский у нас в авторитете и ссылаются на него по любому поводу.

Скажем, по поводу воды.

Пить сырую воду нам запрещали. Хотя бы и привозную. Торчал, правда, на краю плаца общедоступный крантик, но, прежде чем прильнуть к нему устами, следовало оглядеть окрестности и убедиться в отсутствии офицеров.

Увидит, что пьёшь, — орёт через весь плац:

— Сколько?

И показывает два растопыренных пальца.

— Два!

— Хрен тебе два! Римская цифра «пять»!

Вообще это не совсем честно: пять нарядов вне очереди — преррогатива командира части. Но лучше не спорить, а то в самом деле пойдёт стукнет подполковнику Сугоняко — и будет хуже.

Пить полагалось только отвар янтака. Изумительный, кстати сказать, напиток — гораздо лучше солдатского чая. Но мы тогда так не думали. Чай-то — он только на завтрак, а верблюжьей колючкой все бугры поросли.

— Этим самым отваром, — внушали нам, — в этих самых краях Александр Македонский спас свою армию от дизентерии.

Охотно верю. Этот мог.

— А как же узбеки горстью из арыка пьют? Сам видел!

— Сравнил! Они местные. Их вообще ничего не берёт.

Была у нас такая должность — «чайханщик». Запихивал он в бак эту серо-жёлто-зелёную колючую проволоку растительного происхождения, утрамбовывал — и варил. А мы подходили с фляжками, наполняли их горячим отваром и цепляли сзади на ремень. Тяжёлая, зараза, колотится, булькает. Особенно когда бежишь на позиции. Поначалу обжигает задницу. Остывает медленно, а остынув, быстро становится пустой.

Словом, кто-то однажды неудачно хлебнул из крана (из арыка — вряд ли) и свалился с чем-то весьма похожим на дизентерию. Потом слегло ещё несколько человек. Потом ещё. Начальство всполошилось. Из зальчика, что при штабе, срочно вынесли стулья, кафедру, спортивные снаряды, взамен понаставили раскладушек — устроили, короче, лазарет.

А меня как раз подстерёг в кабине лёгкий тепловой удар (тут снаружи-то сорок градусов в тени, а внутри ещё и раскалённая электроника). Старшина Володька Новиков говорит: «Отдыхай. Кем-нибудь заменю». Лёг, отдыхаю. И как назло зачем-то я кому-то понадобился.

— Где он? — спрашивают.

Сменщик с дурá ума рапортует в трубку:

— Заболел!

— Заболел?! Срочно в лазарет!!!

Меня тут же будят, отсылают к фельдшеру, и становлюсь я жертвой его бдительности.

А фельдшер наш тоже уникальный тип (собственно, других не держим). Вместе карантин отбывали. Как и ефрейтор Пипаш, родом с Западной Украины. Велик, необъятен, а головёнка маленькая. Между прочим, подобное телосложение — трагедия для новобранца. Норма подтянутости у нас такова: ремень надевается на голову, застёгивается под подбородком — и это считается максимально дозволенным объёмом талии. Я сам видел в карантине, с какой оторопью консилиум из трёх сержантов взирал на нашего будущего лекаря и не знал, что делать.

Теперь же, став фельдшером, Витя мог распускать ремень, как ему заблагорассудится: «салабон»-то он «салабон», а ну как справка кому потребуется! Мигом обрёл степенную неторопливость, власть почувствовал.

— Витя! — говорю я ему. — Это же перегрев!

— А если дизентерия? — вопрошает он.

И я госпитализирован. Правда, нет худа без добра: наконец-то выспался всласть. Вечером ставят градусник — 36,8. Помощник фельдшера пишет в талмуд: 38,6.

— Витя! — спрашиваю я, увидев запись. — Кто из нас идиот?

— Ты! — убеждённо отвечает он.

На второй день я сатанею. Угодивших в лазарет дразнят «пулемётчиками», а мне это очень обидно. Угрожаю побегом. Сосед справа настроен ещё решительнее: предлагает всем разом повеситься возле своих коек. Для смеха.

Самое забавное, что нам завидуют. Наиболее сообразительные «шнурки» один за другим пробираются окольными тропами к фельдшеру — и все с желудочными симптомами. Зал полон. Раскладушки кончились. И лопается терпение командира части: мы поголовно объявлены симулянтами и разогнаны по боевым постам. Лазарет ликвидирован.

Вполне допускаю, что именно так в здешних краях и спас свою армию от дизентерии Александр Македонский. А не только с помощью янтака.

Отрывок № 21

— Курил на посту? — неожиданно спрашивает меня лейтенант Паничев.

— Никак нет, — честно отвечаю я.

— А чего? Курева не было?

— Курево было, — отвечаю я ещё честней.

— А чего тогда? Спичек?

— И спички были. Коробкá не было.

— А о штык чиркнуть?

Смотрю на него с изумлением. Он снисходительно улыбается.

— Попробуй… В следующий раз…

Попробовал. Какая прелесть! Не знаю, насколько откидной штык «саксаула» (СКС-1) хорош в рукопашной, но спички об него чиркать — это что-то невероятное! Там вдоль клинка такая шероховатая ложбинка — никакого коробкá не надо.

И что бы ни говорил шибанутый рядовой Музыченко из первого огневого, всё-таки есть что-то светлое в нашем офицерстве.

Отрывок № 22

Иногда водовозка ломалась, и мыться приходилось в арыке вне дивизиона (запруды тогда ещё не было). То есть без самоволки всё равно не проживёшь.

Разумеется, я при первом удобном случае разгласил миф о царе Тантале — как тот стоял по горло в воде, изнывая от жажды, а напиться не мог: чуть наклонишься, вода уходит. Ребята были впечатлены. Они-то думали, «Тантал» — просто слово такое, а там, оказывается, вон что… Неужто нарочно так назвали?

Только никому ни звука! «Тантал» — наименование секретное, кодовое, посторонние лица его знать не должны. Но трудно, ох как трудно бывает подчас хранить военную тайну! В самоволке разговоришься с местными — спрашивают:

— Ребята, а вы где служите?

Замнёшься, конечно, смешаешься.

— Да тут недалеко… часть такая… Служим, короче.

— На «Тантале», что ль?..

Отрывок № 23

Армия учит жизни? Идите к чёрту!

За хорошее поведение и ударный труд вывезли нас пятерых на какой-то вечер в каком-то техникуме. И выяснилось вдруг, что минувшие полгода отучили меня от жизни напрочь.

Стою и оробело смотрю на танцующих. Ни ступить, ни молвить не умею. Отвык. Одичал.

То ли дело сержант Череменин! Этому — хоть бы хны! Нигде не пропадёт. Веселится вовсю: откалывает враскорячку шейк посреди зала (в Янгиюле ещё танцевали шейк!). Потом замечает меня оцепеневшего у стеночки, подходит.

— А ты чего стоишь?

— Толик, — растерянно говорю я. — Разучился… Не могу…

— Шейк не можешь? — удивляется он. — Ни разу, что ли, не видел, как Пипаш команду «На месте шагом марш» выполняет? Вот тебе и шейк!

Действительно, очень похоже…

А вот пониманию жизни армия, пожалуй, способствует. На «гражданке» идиотизм бытия скрадывается сложностью отношений. Размыт, расплывчат, зачастую прикидывается хрен знает чем: культурными традициями, моральными ценностями. На «Тантале» он бесстыдно обнажён, и нужно быть очень дисциплинированным воином, чтобы его не заметить. Сказано классиками: понять — значит упростить. Так вот у нас всё просто. И, стало быть, вполне доступно для понимания.

Отрывок № 24

Пара пыльных дорог. Левая ведёт со «старта», правая — от радиотехнической батареи. Потом сливаются. По ним сходящимися курсами в сторону солдатского городка движутся две колонны — одна побольше, другая поменьше. Весь вопрос: которая из них раньше проскочит развилку. Ибо направляются они «на рубон» (в данном случае, на обед), и кто не успел, тот опоздал. Достичь казармы первым — это лишние десять минут на то, чтобы привести себя в порядок перед приёмом пищи. Пустяк, конечно, однако дело чести.

— Шире шаг!

Кажется, сегодня первыми окажутся стартовики.

— «Желудки!» — обиженно взвывает строй радиотехников.

— «Геморрои!» — победно гремит в ответ.

Но в тот день, о котором я хочу рассказать, радиотехническая батарея освободилась пораньше, а мы еле волокли ноги от усталости, чем не на шутку раздражали рыжего зеленоглазого лейтенанта — того самого, что был похож на двоечника Сашу Экка (сильно повзрослевшего). Привык там у себя в кремлёвских ротах шаг чеканить! А мы не кремлёвская — мы скорее золотая рота.

— Стой!

Останавливаемся.

— Смирно!

Обретаем некое подобие выправки.

— Шагом… марш!

Три строевых шага, дальше — походный. То есть опять плетёмся.

Лейтенант свирепеет.

— Стой!.. (рассказывает нам, кто мы такие и на кого похожи) Строевым! Шагом… марш! «Не плачь, девчонка» — запе… вай!

Запевать никому не хочется.

— Стой!

И так до самого городка. Дело пошло на принцип. Помаленьку начинаем злиться.

— «Не плачь, девчонка» — запе…

Внезапно старший сержант Котов — со всей дури, шальным голосом:

— «Отгремели весенние гро-озы!..» («Прощание славянки».)

Остальные нервно ржут.

— Отставить! Стой! Смирно!..

Добрались до городка. И там рыжий-зеленоглазый принялся гонять нас по периметру клумбы, с пеной у рта добиваясь заветной «Девчонки». А за пыльными кронами акаций (да, кажется, акаций) призывно сиял дюраль нашей «консервной банки», куда нас не пускал теперь этот изверг.

К следующим моим словам прошу отнестись осторожно, поскольку я и сам в них до сих пор не вполне уверен. Конечно, были разговорчики в строю, были тычки в спины идущих впереди «шнурков». Пытаюсь сейчас это припомнить — но то ли припоминаю, то ли придумываю. А в тот момент померещилось, будто колонна, в очередной раз обойдя клумбу, сама повернула к казарме. Без команды, без чего бы то ни было. Выполнила, короче, сумму тайных желаний.

— Сто-ой! — Отчаянный вопль лейтенанта.

Не сговариваясь, перешли на строевой. Под подошвами захрустел и затрещал гравий.

— Стой! — летит нам вослед.

И грянули мы со всей солдатской лихостью:

— «Как будто ветры с гор, трубят солдату сбор…»

Хотел «Девчонку»? Заполучи.

Про коллективный разум слышали? Так вот я — составная его часть.

Отрывок № 25

Чем меня озадачивал «Тантал», так это обилием совершенно невероятных имён собственных: Пипаш, Пётр Петрович Петров, рядовой Отченашек. Что до офицеров, то казалось, будто фамилии им лично подбирал Денис Иванович Фонвизин. Сплошь говорящие.

Скажем, командир группы дивизионов подполковник Сугоняко. Истинно, что Сугоняко! Некоторые, впрочем, расшифровывали: Сука-гоняка. В целом справедливо, но, на мой взгляд, грубовато.

Или, допустим, «папа», он же начштаба подполковник Ляхович. И сам лихой, и нам от него лиха хватало. С лихвой. А то, что в первом слоге у него стояла буква «я», а не «и», — так это даже хорошо. Тонко.

Или майор Кривенюк. В казарме его промеж собою именовали не иначе как «Кривой». Вечно кривит, изворачивается, лишь бы от начальства не влетело… Всё равно ведь влетит!

Вот «дед» Сапрыкин — это совсем другой коленкор. Что бы ни стряслось: утёрся — и живи дальше.

Отрывок № 26

Примерно через неделю после того, как «дед» умыкнул меня у радиотехников и усадил в кабину управления «стартом», вышли мы из капонира на перекур. Поднялись из недр земных по бетонному скату, восходящему меж циклопических стен и благоуханных роз, — в серую от лунного света азиатскую ночь.

Не помню, что мы делали на позициях в столь поздний час. Я, наверное, был на дежурстве (проще говоря, за сторожа), а майор… Майор, скорее всего, разбирался с очередным блоком, время от времени посылая меня за чем-либо в бытовку.

— Вот я твой командир… — неторопливо, с удовольствием начал комбат между затяжками.

Скрытую издёвку в его голосе я тогда ещё не слишком хорошо улавливал, поэтому торопливо согласился в том смысле, что так точно.

— Во-от… — продолжал он. — И я о тебе должен знать всё… Давай рассказывай: чем увлекаешься?

— Стихи пишу… — потупившись, признался я.

— Это ничего, — утешил майор. — Это можно… Чем ещё?

— Ну вот… на гитаре играю…

— Тоже неплохо, — одобрил майор. — Ещё!..

— Ну там… рисую немножко…

И почувствовал, что сказанул лишнее. «Дед» Сапрыкин круто обернулся.

— А вот об этом… — Наверное, он был в тот раз без фуражки, поскольку страшные его глаза я помню по сей день. — Упаси тебя боже! Никому ни слова… — смягчился и пояснил будто бы по секрету: — Узнáют, что рисуешь, — заберут тебя в штаб. А ты там сопьёшься и попадёшь на «гауптическую вахту»… — поколебавшись, добавил: — Н-ну… так… для меня иногда кое-что нарисуешь-напишешь… Но больше никому! Понял?

Я истово заверил, что никому, ничего, ни при каких обстоятельствах, однако против судьбы не попрёшь.

Отрывок № 27

На дух не переношу слóва «писарчук». И должность эту как таковую. Я же мог бы сейчас бетонировать, осваивать электросварку — и вот сижу вместо этого в штабе, пишу плакат только уже не для замполита, а для «папы». Вернее, жду, когда гуашь подсохнет, чтобы продолжить.

А самое обидное, что есть же у них при штабе художник — талантливый, обученный, не чета мне…

Но его фамилия — Бон.

Дело в том, что на группу дивизионов «Тантал» приходится всего два еврея: начальник штаба подполковник Ляхович и рядовой Бон, причём, оба друг друга ненавидят.

А я люблю их обоих. Ей-богу, хорошие люди… Чего они?

— А где этот… Билли Бонс?

— В Ташкенте, товарищ подполковник. На «гауптической вахте».

— Ах да…

Каждый раз, вернувшись из Ташкента, рядовой Бон считает своим долгом что-нибудь отчинить в отместку Ляховичу. Тот прекрасно об этом знает и заранее начинает его ловить. Вся группа дивизионов, затаив дыхание, следит за их поединком. Бывало даже, пари заключали — на утреннее масло спорили: поймает — не поймает?

Поймает, разумеется. И снова отправит на «губу».

Возможно, кто-то из них двоих был антисемит.

Поэтому, когда мне принимаются рассказывать про жидомасонские заговоры, я сразу вспоминаю эту парочку и ничему ни хрена не верю.

Отрывок № 28

В караулах я учил английский.

Остановившись под лампочкой и зорко оглядев окрестный ноктюрн, извлекал из кармана листок с переписанной от руки строфой «Ворона» Эдгара По, вникал, прятал манускрипт — и шёл далее по маршруту, шевеля губами.

Выучить язык, конечно, не выучил, но «Ворона» затвердил наизусть.

Где брал? Да жена присылала. В конце каждого письма перерисовывала буковка в буковку очередной фрагмент — и это, поверьте, было подвигом, поскольку сама-то она учила французский.

Имелся у меня также и махонький словарик, но на пост я его не брал, ныкал в караулке. Забыв, что означает данное слово (или как оно произносится), досадливо морщил лоб, останавливался, снимал карабин с плеча, доставал заначенную сигарету и чиркал спичкой о штык.

Должен признаться, трудно найти такой пункт Устава караульной службы, против которого я бы однажды не погрешил на посту: прислонялся к чему-либо, сидел, разговаривал, ел, пил, отправлял естественные надобности, принимал от кого бы то ни было и передавал кому бы то ни было какие-либо предметы. Бывало, что и пел, а этого тоже нельзя. Насчитывалось всего два не нарушенных мною запрета: я никогда не досылал без необходимости патрон в патронник (проще сказать, вообще ни разу не досылал) и никогда не спал.

Последнее обстоятельство настолько меня смущало (бессонница на посту симптом, согласитесь, тревожный), что, заступив в караул последний раз, я нарочно забрёл в сторожку технического дивизиона, где на правах «зелёного деда» попытался вздремнуть сидя. Ничего не вышло. Сна — ни в одном глазу. Посидел-посидел — и разочарованный вернулся на пост.

Отрывок № 29

Разумеется, идя в армию, хотелось и оружие в руках подержать. В карантине нам разрешили выстрелить из «саксаула» (лёжа, по мишени, пять раз) — и снова отняли. Разобрать-собрать позволили всего единожды. Поэтому первого назначения в караул я ожидал с трепетом.

Дождался. Прямоугольник асфальта, обведённый невысокой оградкой. Здесь проводится инструктаж. Стоим в строю, за плечом — СКС-1. Рыжий-зеленоглазый лейтенант-двоечник задаёт свой любимый вопрос:

— Сколько табуреток должно быть в караульном помещении?

— В количестве одной трети от личного состава! — отчеканиваю без запинки. — В данном случае — примерно три целых и три десятых табуретки.

(Подсчитал заранее.)

Ухмылки в строю. Лейтенант раздосадован:

— Не проснулся, что ли? Чего плетёшь?

А перед первым заступлением на пост я выслушал ещё один инструктаж — в караулке, от начкара:

— Самое главное, — сосредоточенно втолковывал он мне, — не стреляй. Что бы ни случилось — не стреляй. Потому что, если выстрелишь, ты можешь кого-нибудь убить.

И для вящей убедительности поведал историю, приключившуюся у них в учебке (где-то там на Ладоге): два кольцевых маршрута пролегали тесно, якобы, чуть ли не соприкасаясь. И вот идут караульные — по сути навстречу друг другу.

Тот кричит: «Стой! Кто идёт?» — и тот кричит: «Стой! Кто идёт?»

Тот кричит: «Стой! Стрелять буду!» — и тот кричит: «Стой! Стрелять буду!»

Дали с перепугу по предупредительному выстрелу в воздух, залегли — и ну палить! Не попали, понятно, ни разу, но один потратил семь патронов, а второй — тринадцать! То есть ещё и успел карабин перезарядить!

Байка прозвучала вполне назидательно, однако стрелять я и не думал — меня больше интересовало внутреннее устройство «саксаула». Поэтому, оказавшись на посту, забрёл в пустой капонир, где быстренько разобрал карабин и стал думать, как его теперь собрать (Здоровый лоб! Двадцать три года!).

И в этот самый миг что-то грохнуло в первом огневом. А у меня оружие в рассыпанном состоянии!

Так ужаснулся, что каким-то чудом собрал.

До сих пор, кстати, не знаю, что там был за грохот.

Блаженные, если вдуматься, времена. Беспечные, мирные. Вьетнам — позади, в Афган ещё не влезли. Грязи, конечно, на нашу долю хватило, но, как говаривал не раз отец, лучше грязь, чем кровь.

Отрывок № 30

В студенческие времена я считался задиристой неуживчивой особью. Да и в сельской восьмилетке — тоже. Кто бы мог подумать, что во мне дремлет столь выдающийся талант соглашателя и приспособленца! Не было человека во второй (стартовой) батарее, к которому бы я не подобрал ключик.

Батырка Бутабаев. Старший сержант. «Черпак». Хозяин дизеля. Для молодых воинов он представлял не меньшую опасность, чем рядовой Горкуша. Умело чередуя слова «сынок», «шнурок» и «дыню вставлю», он обрушивал на неокрепшие стриженные головы длиннейшие тирады, увешивая их матерными гроздьями.

Все звали его Боря, Батыр… Но у меня-то за плечами была ещё и азиатская юность. Так что опыт имелся.

— Батырхан, — обратился я к старшему сержанту.

И тот прослезился. Стали друганами.

В чём-то мне, конечно, повезло. Угоди вместе со мной во второй огневой хотя бы ещё один годичник, мы бы наверняка образовали с ним этакий кружок из двух интеллигентов, чем справедливо навлекли бы на себя неприязнь агрессивной окружающей среды.

Но я был один — и, хочешь не хочешь, пришлось в эту среду врастать.

Впрочем, свято место пусто не бывает: не нашлось «шнурка» с дипломом — возник «дедушка» Марасанов, а это, согласитесь, лучший вариант.

Но какой же нужно было обладать смёткой, чтобы за год срочной службы огрести всего один внеочередной наряд, и тот не отработать!

Курили мы в каптёрке, а дверь по раздолбайству запереть забыли. Входит… не помню, кто. Не то комдив Кривенюк, не то замполит Карапыш. Кто-то, короче, входит.

А я нахожусь ближе всех к двери. Прятать окурок нет смысла, да и дым выдаст. Героически делаю шаг вперёд, заслоняя собой остальных.

— Виноват, товарищ майор! Забежал на секунду, а сигарету выбросить забыл…

— Наряд вне очереди!

Торжественно козыряем друг другу.

— Есть наряд вне очереди!

Майор выходит. Старшина Володя Новиков, шмыгнув востреньким своим носиком:

— Ну ты… это… Сам понимаешь… Замнём для ясности…

Мы с ним земляки. Я из Волгограда, он из Быково. Подтянутый, ладный, круглолицый. На скулах извечный румянец, носик, как было только что сказано, востренький. На подошвах — подковки из магниевого сплава. Когда марширует на плацу — искры летят.

Отрывок № 31

Что я по-настоящему научился ценить в армии, так это одиночество (оно же свобода). Заступаю ли на пост, остаюсь ли дежурить в кабине — всё, баста! Ни от кого не завишу, принадлежу сам себе. Обязанности? Выполняю их чисто автоматически, мысли же идут своим чередом.

Ночь. Никого нет. Вынес из капонира табуретку, поставил на бетон, сижу в окружении циклопических стен и огромных роз, а надо мной подобно замшелой плите тяжко провисает маскировочная сеть. Наконец глаза начинают слипаться. Встаю, выключаю свет. Сеть мгновенно становится прозрачной — и сквозь неё на меня рушится ночное мироздание. Незабываемый момент.

А попробуй я задуматься в казарме! В лучшем случае тут же подсядут с сочувственной физией, примутся выспрашивать: не заболел ли, или из дома какие неприятные вести?

Но это в лучшем случае. В худшем — быстренько найдут тебе работу.

И правильно. Задумавшийся солдат — явление крайне тревожное.

Отрывок № 32

Заглядываю нечаянно за ангар и вижу рядового Левшу. Стоит и плачет. В руках письмо. Подхожу.

— Что случилось?

Всхлипывает.

— Дай-ка, — отбираю листок, читаю. Странно. Хорошее письмо. В семье всё благополучно. Разве что скучают по Левше, даже какое-то домашнее животное — и то скучает.

Иду в каптёрку.

— Володь, — говорю. — Левша сегодня первый раз в караул заступает?

— Ну да…

— Не надо его ставить.

— Чего это? — ощетинивается старшина.

— Псих, — говорю. И рассказываю о том, что видел.

— А кого ставить?

— Меня.

— Не имею права. Ты только что из караула.

— Да нельзя ему оружия давать! Не помнишь, что в техническом было?

Не убедил. И мерещилось мне всю ночь нехорошее.

Две недели назад «шнурок» из технического дивизиона ночью в карауле вынул документы, положил на прицеп, убрал штык, зацепил карабин спуском за какой-то крючок и дёрнул на себя два раза (два!). Потом бежал к казарме, кричал «Мама!» и «Что я сделал!»

Пробежал где-то метров восемьдесят. Это с дважды простреленной грудью. Упал. Поднялся. Опять побежал. Подобрали. Приняли все меры. Бесполезно. Потерял громадное количество крови, лёгкое повреждено страшным образом, короче, умер на следующее утро…

Тьфу, зараза! Да провались он пропадом, этот Левша! Мне что, больше всех надо? Что я мог, то и сделал. Со старшиной вон поговорил…

Разозлился — и уснул.

Утром иду на позиции, по дороге высматриваю нашего пацана. Причём заранее чувствую: дёргался зря. Стрясись что-нибудь на посту, мы бы уже знали. Ну точно, вон он, фитиль, маячит с «саксаулом» возле третьего капонира. Рожица вроде вполне жизнерадостная.

— И как ты тут? — подойдя, нарушаю я Устав караульной службы.

— Да всё нормально… — застенчиво нарушает он в ответ.

Вот гад! Я из-за него ворочался, ночь не спал, а ему всё нормально!

Отрывок № 33

Как я уже упоминал, майские «деды» были тише и малочисленнее ноябрьских. Тем более заслуживает удивления то, что они учинили.

Прапорщик Иваниев забыл назначить людей в кухонный наряд. Кстати, и меня в их числе. Дело в том, что к тому времени мы со старшиной Новиковым успели разругаться (по моей вине), и я, невзирая на оставшиеся мне полгода, вновь не вылезал с кухни.

Итак…

Сыграли отбой. Отходим ко сну. Внезапно в «консервную банку» врывается спохватившийся прапорщик и начинает поднимать «шнурков» со шконок.

Сонный дембельский голос изрекает во всеуслышание:

— Прапорщик Иваниев, как выпьет, дурак, а трезвым не бывает…

Чем окончательно срывает того с болтов.

— Подъём!.. — рычит прапор, тряся за плечо очередную жертву.

— Да это что ж такое?! — взмывает вдруг злой и звонкий голос (тоже несомненно дембельский). — А «шнурки» что, не люди?!

— В штаб на него доложить!..

И вот при мне, впервые на моей памяти, заваривается русский бунт, бессмысленный и беспощадный. «Дедов» сметает с коек.

— Подъём!.. — орут они. — В штаб!.. Жаловаться!..

Ну и чем не броненосец «Потёмкин»?

Одурелые выдавливаемся из ангара наружу, рассеиваемся толпой.

— Стройся!.. — отчаянно кричит Володька Новиков (ох, не хотел бы я оказаться тогда в его шкуре!).

Строимся. Колонной движемся к штабу. Два огневых дивизиона. Третий (технический) в общей смуте не участвует, поскольку живёт в своей отдельной казарме.

Ночь. Стоим, как декабристы на Сенатской площади. Где стоим? Наверное, на плацу. На асфальтовом пятачке перед штабом мы бы просто не поместились. Выбегает испуганный офицер… (Возможно, фантазирую. Но должен был выбежать и обязательно испуганный.)

Новиков подходит к нему, козыряет и тихо сообщает, в чём дело.

А дело-то, если вдуматься, страшноватенькое. Согласно Уставу жалоба подаётся исключительно в индивидуальном порядке. Коллективных жалоб нет и быть не может. Поэтому то, что мы сейчас творим, воинское преступление.

Восстание, по сути.

Не помню, как мы вернулись в казарму, но на следующий день меня требуют в штаб. Испуганно-грозные лица офицеров. Всё начальство тут. Не видно лишь командира части и «деда» Сапрыкина.

— Доложите, что произошло.

— Спал, — докладываю. — Скомандовали подъём. Вышли, построились.

— Кто скомандовал?

— Прапорщик Иваниев.

— Вас не о прапорщике спрашивают… Кто скомандовал общий подъём? Старшина Новиков?

Ах вот зачем меня пригласили! Крайнего ищут…

«Но у тебя же высшее образование», — звучит в ушах укоризненный голос ушедшего на дембель Бори Котова.

— Товарищ подполковник! — восклицаю я, округляя глаза от искренности. — Старшина Новиков как раз пытался всех удержать… А когда понял, что не получится, приказал построиться! Иначе бы толпой пошли…

Переглядываются. В глазах тоска. Выйди история наружу — всем хана. Это вам не украденный караульными шмат сливочного масла, это посерьёзнее.

— Можете идти…

Возвращаюсь в казарму. Прямиком подхожу к старшине.

— Володя, меня только что вызывали в штаб и спрашивали о тебе…

(Вкратце передаю суть разговора.)

— Только не подумай, что я так пытаюсь помириться. Мы по-прежнему в ссоре… Просто будь осторожнее.

Ну до чего ж благороден! Прямо хоть портрет пиши! Ухожу гордый собою. А потом вдруг становится стыдно. Ну и какого хрена я устроил это представление — при всех? Мог ведь отозвать в сторонку, шепнуть на ушко.

Видимо, всё-таки надеялся втайне, что уж теперь-то на кухню больше не пошлют.

Последствий наша «Сенатская площадь», слава богу, не имела. А «дед» Сапрыкин стал поглядывать на меня как-то по-новому. Вроде бы зауважал. По-моему, он единственный из офицеров не жаловал стукачей — прекрасно знал и без них, что у него творится в батарее (может, Маринка докладывала?). А тут ещё, оказывается, его неуклюжая правая рука тоже научилась разруливать ситуации…

Но какая чёрная неблагодарность! На кухню меня продолжали посылать по-прежнему. И так до самого приказа об увольнении в запас.

Наконец приказ оглашён — и «деды» стали ежедневно отдавать «шнуркам» утреннее масло. А я хитрый — втихомолку последовал их примеру. Вскоре поведение моё было замечено.

— Это что ж? Как картошку чистить — так «шнурок», а как масло отдавать — так «дембель»?

И был я восстановлен в правах.

Отрывок № 34

Боже мой, неужели никого из них больше нет: ни Ляховича, ни Кривенюка, ни «деда» Сапрыкина? Получается, нет. Столько не живут. Все ушли на вечный дембель. Если кто и задержался на этом свете, то из нижних чинов: Котов, Марасанов, Левша… Череменин — вряд ли. Хотя… Сейчас ему должно быть под восемьдесят.

И «Тантала» нет.

Ни «Тантала», ни Узбекской ССР.

А что есть?

Включи телевизор — узнаешь.

Отрывок № 35

А поссорились мы с Володькой Новиковым так: ко мне решила приехать жена. На три дня. Я долго её отговаривал, слал письма, объяснял, что это авантюра чистой воды. Однако Белка (в девичестве Белоножкина — отсюда студенческое, а затем и семейное прозвище) была именно авантюристкой.

«Ну ты хотя бы маршрут прикинь! — заклинал я её в письменном виде. — Добринка — Камышин — Волгоград — Ташкент — Янгиюль… Это ж с ума сойти! Увольнительных нет. Город опасный. Где тебе жить эти три дня? В гостинице? А как нам встречаться? В колхозных виноградниках?»

В любом случае мне нужно было заранее выгородить личное время. Самое печальное, что точная дата приезда оставалась неизвестной. Как получится. Может быть, даже завтра. И тут старшина Новиков назначает меня в караул. Лаемся до матерного визга. Но это ещё не ссора, поскольку всё происходит наедине.

— Ну некого мне больше ставить! Некого!..

Я взвинчен до такой степени, что, будучи уже на посту, окликаю проходящего мимо «черпака» из нашей батареи, прошу его зайти в каптёрку и устно передать кое-что старшине Новикову… Причём слово в слово.

Слова, понятно, сплошь матерные.

И он честно выполнил мою просьбу. Полна каптёрка «дедов», а тут заходит «черпак» и с наслаждением слово в слово всё передаёт.

Я уже говорил, что дедовщина часто напоминала мне Древнюю Русь. Если вы, скажем, ударили боярина рогом или чашей на пиру, то это отнюдь не личное оскорбление. Считайте, что в его лице вы ударили весь род.

Так и здесь. В лице Володи Новикова я публично послал матом весь майский призыв.

Что удивительно, морду мне не набили. А зря. Надо было набить. Хотя бы за торопливость. Потому что назавтра Белка так и не приехала. Не приехала она и послезавтра. Лишь на третий день добралась до Янгиюля.

Иду к «деду» Сапрыкину — вдруг отпросит!

— Значит, так… — сокрушённо отвечает он. — Отпустить тебя в увольнительную мы, сам понимаешь, не можем. Тем более на три дня…

И закатывает паузу.

Полное отупение. Вяло шевелится мысль: «Назначат в караул — всех на хрен перестреляю…»

Пауза тем временем кончается.

— Но в городе, — с преувеличенной озабоченностью добавляет комбат, — у нас пустуют офицерские квартиры. И решили мы с командиром дивизиона, что надо бы их посторожить. А то ещё, не дай бог, двери взломают, краны свинтят, ванну унесут… Так что приказываю тебе эти три дня охранять такую квартиру. Ну а уж там с женой будешь охранять, без жены…

Золотой ты мой человек!

Отрывок № 36

Ну я-то азиат — школу окончил в Ашхабаде, а вот Белку Янгиюль поразил. В общем ничего особенного — обычный узбекский городок, но после скудного Поволжья он и впрямь мог показаться экзотической загранкой.

На базарчике столько всего — глаза разбегаются. Чебуреки готовят прямо при тебе, погружая в кипящее масло. Продавцы зазывают прохожих. С ума сойти!

Но вообще-то велено было особо на улицу нос не высовывать — и Белку это сильно тревожило.

— А если офицеры заметят?

— Да не должны…

Стоит мне это произнести, на соседнем перекрёстке (а квартальчики короткие) возникает пьяненький майор Кривенюк с женой под ручку. Надо полагать, возвращаются из гостей. Майор видит нас — и физия его распяливается от восторга.

— Привет супруге! — вопит он, но, дёрнутый за руку, исчезает за углом.

— Кто это? — поражённо спрашивает Белка.

— Командир нашего дивизиона, — с гордостью отвечаю я.

Но без проверки всё же не обошлось.

Стук в дверь (звонок, по-моему, отсутствовал). Босиком, в трусах иду к порогу. Открываю — лейтенант Мамолин.

Вытягиваюсь, желаю здравия.

— Всё в порядке? — спрашивает он, понизив голос.

— Так точно, товарищ лейтенант!

Проходим. Белка в халатике, а на столе как нарочно торчит бутылка вина. Издаю мысленный стон.

— Здравствуйте, — говорит Белка, с любопытством глядя на гостя. — А как вас зовут?

Раньше мне в голову не приходило, что лейтенанта Мамолина как-то там ещё и зовут. А у него, оказывается, есть имя, и он его называет: то ли Саша, то ли Гоша — не помню уже…

— Давайте выпьем! — предлагает Белка и разливает вино по рюмкам.

Потом поворачивается ко мне и видит в изумлении, что её супруг стоит в одних трусах по стойке «смирно».

Отрывок № 37

Кончились наши трое суток, проводил я Белку на автобус в Ташкент, вернулся на охраняемый объект — сижу, грущу, жду дальнейших распоряжений. А их всё нет и нет. Не приходит никто за мной и не приходит. День не приходит, другой не приходит… А я что, против?

Наконец являются. Чуть ли не с оружием, морды — свирепые. Оказывается, в дивизионе-то — паника! Решили, будто меня жена с собой увезла (видимо, были уже подобные случаи).

Первые дни народ при встрече со мной столбенел.

— А нам сказали, дезертировал ты…

И почему-то звучало в их голосах разочарование. Чуть ли не упрёк.

Отрывок № 38

Приказ приказу рознь. Вот об увольнении в запас — это да, это я понимаю. Но кой чёрт дёрнул министра обороны маршала Гречко именно в этом году подписать приказ об отправлении годичников на офицерские курсы?

Мы так не договаривались. Не дай бог, присвоят тебе звёздочку, а потом скажут: служи ещё два года. Нет уж, лучше тихо-мирно дембельнуться рядовым — и ищите нас по карте.

Кроме того, очень уж я хотел поехать на полигон. Да, Казахстан, весна, голодная степь, но представьте: запустить по цели настоящую ракету!

Не судьба. Ребята уехали первыми. Им — в Казахстан, мне — в Куляб.

В «консервной банке» сняли за ненадобностью верхний этаж коек, и теперь ангар наш резонировал, как храм. Скажешь слово, а оно под потолком раскатывается.

Ну, в Куляб — так в Куляб…

Отрывок № 39

От Душанбе до Куляба добираемся на автобусе. Бледные снежные хребты. Дорога плавает кругами, как коршун. То гоним по дну гулкого ущелья, то лезем через перевал, и в ушах ломит, словно при посадке самолёта.

(Кстати, а как там называются женщины? Неужели кулябки? Так и не догадался спросить.)

Добрались. Здешний солдатский городок носит гордое имя «крепость».

Был я «шнурком», был «полудембелем», теперь я — «сбор».

Всего «сборов» — около восьмидесяти. Есть годичники, есть добровольцы. А на съедение нам кинули новенького с иголочки прапорщика.

Вот он появляется перед строем. Звонким юношеским голосом:

— Где какой взвод? Не по-ни-маю!

В ответ — из задних рядов, мрачно:

— Это придёт с годами, Коля…

Поселили нас в исторической казарме: в 1950-м её целиком вырезали, а в 1960-м в ней жили ребята, первыми засёкшие Пауэрса над Памиром.

Но самое главное: в «крепости» есть библиотека. И какая! На «гражданке» за одну такую книжку — душу бы заложил. Помню беленький томик Акутагавы. Новенький, никем ни разу не раскрытый.

Неделю ничего не делаю — только читаю. Да и делать-то, собственно, нечего. Учёба всё никак не начнётся. Преподаватели — кто в отпуске, кто в трансе. Два дня сачкуем, день отдыхаем.

Поэтому основная задача местного начальства — хоть чем-то нас занять. Потому что восемьдесят человек неприкаянных «дедов» — это страшно.

— Кто что умеет?

Молчание. В строю — сплошь! — циничные непроницаемые рыла, в их числе и моё собственное. Ишь, нашли «шнурков»! Мы это ещё в карантине проходили.

— Что? Никто ничего не умеет?

— Не-а…

Однако надолго всех не хватает. К концу недели мы с одним москвичом не выдерживаем — признаёмся, что умеем пилить-строгать, и просимся в столярку.

А иначе с ума сойдёшь.

Отрывок № 40

Да, это вам не «Тантал» с его поросшими янтаком буграми. Ни дать ни взять высокогорный курорт. Солнце встаёт из-за хребта — и тот словно бы истаивает, делается полупрозрачным. Сам видел.

Правда, теперь мы сильно зависим от климата. Во всяком случае, я.

Выходишь из казармы, а всё заволокло. Горы съедены. И дождик — мелкий, как озноб. Значит, погода нелётная — и писем сегодня не будет.

Зато отпускают в город. По сравнению с Кулябом Янгиюль — так, заштатный райцентр. То, что у нас в России считается дефицитом, в Кулябе открыто, я бы даже сказал, бесстыже лежит в витринах и на прилавках. Хожу, прицениваюсь. Приобрести, впрочем, так ничего и не удастся. «Сборы» вконец одурели: что ни день — по двое, по трое отправляются на гауптвахту. Понимаю, не пить в здешних условиях затруднительно, но если бы они только пили!

После очередной невероятной проделки (попытка кражи телевизора из женского общежития — зачем?!) выход из «крепости» перекрыт. В город не выберешься — и приходится жаждущим «дедушкам» гонять за водкой местную молодёжь. Через стену.

А вот где бы я, интересно, предпочёл отслужить весь этот год: здесь или на «Тантале»? Только на «Тантале»! Там тебя заставляют работать, здесь — делать вид, что работаешь.

Чтобы отвлечь от дурных привычек, нам показывают кино, устраивают лекции. Пригласили мента-таджика, начальника здешней тюрьмы (интересный выбор, с намёком), чью речь я просто не мог не законспектировать.

— Лицо взял ружьё, — рассказывал он нам, — и смертельно убил…

А как вам, к примеру, такая неслыханная команда?

«Педагоги! Выйти из строя! Зайти в канцелярию!»

По-моему, горы за нашими спинами содрогнулись.

Выяснилось, что местная пионерия затеяла игру «Зарница», и потребовались специалисты. Саму игру не помню — стало быть, отвертелся.

Отрывок № 41

Ну наконец-то! Объявился ещё один прапорщик — начал нас чему-то учить. Потом сползлись и прочие наставники.

А ведь я, представьте, и «сбором» оказался нетипичным. Все служили на семьдесят пятом ракетном комплексе ПВО, я же — на экзотическом в ту пору двухсотом. Отсюда бережное ко мне отношение со стороны преподавателей: изучаем-то именно семьдесят пятый, а я в нём ни бум-бум.

Узнал много нового.

Известно ли вам, например, на сколько точно метров нельзя подходить к ракете с зажжённой сигаретой? На сто один. Этот один метр меня особенно умилял. «Почему на сто один? — допытывался я. — Почему не на сто? Почему не на сто два?» Мне растолковали, что проводились специальные исследования, на какое максимум количество метров летит по ветру искра от сигареты. Сто один.

И тут же рассказали байку: стоят двое дуриков на полигоне прямо перед пороховым ускорителем семьдесят пятого комплекса, курят и рассуждают: если ткнуть сигаретой — пойдёт или не пойдёт? Ткнули. Пошёл. Но, поскольку он был без ракеты и лежал сам по себе, то взлететь, понятно не мог. Крутнулся, хлестнул пламенем, поджёг другие ускорители. И начали они ползать. Весь полигон, говорят, перепахали.

— А с курильщиками что?

Судьба курильщиков осталась неизвестной. Видимо, ещё не придумали.

Грядущее офицерское звание не в шутку меня страшило. Какой я вам, к лешему, младший лейтенант? Я рядовой — и тем горжусь!

Не хочу я военной карьеры! Домой хочу, к жене!

Про себя твёрдо решил экзамены провалить. (Ничему придурка жизнь не учит! Рисовал ведь уже плакат для замполита Карапыша!)

И что ж вы думаете! На экзаменах в точности повторилась та же история. Когда мне объявили, что с первыми двумя вопросами я справился отлично, от ответа на третий пришлось отказаться наотрез. Ну не знаю я третьего вопроса! Не подготовил…

Очень огорчились и выставили итоговую четвёрку.

Отрывок № 42

Всё! Финита! Город Куляб может вздохнуть спокойно — «сборов» разогнали по дивизионам.

До Ташкента добрались без приключений. Хотя нет, одно едва не случилось. В нашем вагоне ехали на дембель пограничники — громадные ребята, все голые до пояса, у каждого на плече — татуировка вроде шеврона: горный козёл на скалистой вершине и встающее солнце. Трезвых не было.

— Ну поздоровайся с памирским «дедушкой», — радушно разрешил мне один такой.

Язык мой — враг мой.

— Это что-то вроде снежного человека? — уточнил я с наивным видом.

Как нас в том вагоне от обиды не прикончили — ума не приложу. Меня, допустим, ладно, меня-то хоть за дело, а другие «сборы» в чём виноваты?

Отрывок № 43

И наконец «Тантал»: взгорбленные поросшие янтаком пространства, асфальтовый плац с запретным крантиком, жёлтая сараюшка штаба, родная «консервная банка».

— Женька?.. Здорóво!

— Ребята, Женька вернулся!..

Вот чёрт! Как бы не расплакаться, садясь в автобус…

* * *

Так вот я и провёл армию. Хотя ещё поди пойми, кто кого провёл.

Примерно через год после возвращения на «гражданку» вызвали меня в военкомат и сообщили о присвоении первой звёздочки. Несколько лет спустя неизвестно за что присвоили вторую. Потом третью. Слава богу, на том и остановились.

Поздравляемый с очередным званием, я каждый раз ужасно смущался и застенчиво врал в ответ, что служу Советскому Союзу.

Май — июнь 2020

Волгоград — Бакалда

Content

Евгений Лукин
Честное рядовое

Отрывок № 1

Отрывок № 2

Отрывок № 3

Отрывок № 4

Отрывок № 5

Отрывок № 6

Отрывок № 7

Отрывок № 8

Отрывок № 9

Отрывок № 10

Отрывок № 11

Отрывок № 12

Отрывок № 13

Отрывок № 14

Отрывок № 15

Отрывок № 16

Отрывок № 17

Отрывок № 18

Отрывок № 19

Отрывок № 20

Отрывок № 21

Отрывок № 22

Отрывок № 23

Отрывок № 24

Отрывок № 25

Отрывок № 26

Отрывок № 27

Отрывок № 28

Отрывок № 29

Отрывок № 30

Отрывок № 31

Отрывок № 32

Отрывок № 33

Отрывок № 34

Отрывок № 35

Отрывок № 36

Отрывок № 37

Отрывок № 38

Отрывок № 39

Отрывок № 40

Отрывок № 41

Отрывок № 42

Отрывок № 43