Джон Фасман

Общество контроля. Как сохранить конфиденциальность в эпоху тотальной слежки

WE SEE IT ALL:

Liberty and Justice in an Age of Perpetual Surveillance

Jon Fasman

© 2021 Jon Fasman.

© Леонтьева Л.В., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

ПАМЯТИ ДЖОРДЖА ЭТУЭЛЛА КРИМСКИ И СИДНИ МЕТЦГЕР

Как война с наркотиками способствовала милитаризации полиции, так теперь война с терроризмом форсирует сбор полицейской разведывательной информации, и личная жизнь миллионов американцев находится под угрозой.

Адам Бейтс

Институт Катона

Пролог

Идеальная архитектура контроля

Иногда будущее раскрывает себя как настоящее.

10 февраля 2020 года я летел из Нью-Йорка в Лас-Вегас. Президентская кампания началась всерьез. Как корреспондент The Economist в Вашингтоне и соведущий нашего нового американского политического подкаста «Сдержки и противовесы», я почти каждую неделю ездил по стране и освещал предвыборную кампанию – с первых дней нового года и до тех пор, пока COVID-19 не захлопнул все на свете. Неделей раньше я был в Нью-Гемпшире, а еще до этого в Айове, и собирался провести три дня в Неваде, а затем пять в Южной Каролине, ненадолго заскочив перед этим домой, чтобы постирать одежду и убедиться, что жена и дети все еще узнают меня в лицо и не поменяли замки.

Внутренние и международные рейсы «Дельты» отправляются из одного и того же терминала в аэропорту Кеннеди. Почти у всех выходов на посадку висели плакаты с рекламой терминалов распознавания лиц от компании «Дельта» – вертикальные синие экраны с контуром лица, вписанного в четыре угла видоискателя цифровой камеры. Над картинкой красовался лозунг: «Один взгляд – и ты в деле». Надпись на баннере чуть ниже гласила: «Теперь вы можете проходить на посадку с помощью Delta Biometrics, нового способа удобной навигации по аэропорту». А в самом низу, на уровне ног, мелким шрифтом: «Посадка с использованием технологии распознавания лиц не является обязательной. Пожалуйста, при возникновении любых вопросов или для прохождения альтернативных процедур обратитесь к сотруднику. Посетите delta.com, чтобы ознакомиться с нашей политикой конфиденциальности».

Месяцев за восемь до этого я летел в Кито и проходил на посадку через биометрический терминал «Дельты» в Атланте. Это была странная новинка: обычные камеры наблюдения не работали, и большинство пассажиров нашего рейса, включая меня, шли мимо камер распознавания лиц, а потом бортпроводник проверял наши билеты. Но система, видимо, работала достаточно хорошо – или скоро будет работать достаточно хорошо – для того, чтобы «Дельта» запустила ее агрессивную рекламу. Я замечал выходы на посадку с распознаванием лиц в Миннеаполисе и Детройте. В конце 2019 года «Дельта» объявила, что установит терминалы в Солт-Лейк-Сити. Около 93 % клиентов проходят процедуру без проблем, говорится в пресс-релизе «Дельты», а 72 % предпочитают ее стандартной посадке.

Признаки амбиций авиакомпании «Дельта» можно найти в нижнем тексте баннера, где упоминается не только посадка, но и возможность удобной навигации по аэропорту. И действительно, в пресс-релизе компании рекламировалось распознавание лица от порога до выхода на посадку: вы можете использовать свое лицо, чтобы зарегистрироваться на рейс, сдать багаж, пройти контроль безопасности и сесть в самолет. Все очень удобно. Если вы прилетели из-за границы, у авиакомпаний уже есть ваша паспортная фотография – либо в их собственной базе данных, либо в базе Таможенно-пограничной службы.

Мое отношение к этой программе очень ясное: я отказываюсь от нее. Надеюсь, после прочтения этой книги вы поступите так же. Распознавание лиц ставит под угрозу наши гражданские свободы. Пользуясь им добровольно, вы превращаете его в нечто повседневное. Чем чаще вы сами выбираете эту систему, тем чаще она будет применяться такими способами и в таких местах, которых вы никогда бы не выбрали. Всякий раз, когда у вас есть шанс уклониться от ее прохождения, вы должны им пользоваться: необходимо сделать все возможное, чтобы замедлить распространение систем распознавания лиц.

После того как я разместил в интернете фотографию этого рекламного баннера, один мой друг заметил, что «Дельта» хотя бы предоставляет пассажирам выбор. Этот друг летел рейсом «Сингапурских авиалиний» в Токио, и его обязали пройти на борт через терминал распознавания лиц. Это было относительно ново: до июля 2017 года я работал в Сингапуре по заданию The Economist и по несколько раз в месяц летал этими авиалиниями. Тогда они не использовали систему распознавания лиц. Будущее – уже сегодня.

Приземлившись в Лас-Вегасе, я увидел сообщения от нескольких друзей. Они спрашивали, что я думаю о сегодняшнем выпуске The Daily, ежедневного новостного подкаста «Нью-Йорк таймс». По их совету я послушал подкаст, пока ехал с одной встречи на другую. Это была аудиоверсия ужасающей истории, которую за пару недель до этого раскрыла Кашмир Хилл[1]. Уже около десяти лет Хилл пишет о технологиях и защите данных. Она проницательный, вдумчивый и интересный писатель и потрясающий репортер – одна из немногих, чьи истории со временем становятся не только длиннее, но и лучше.

Этот конкретный материал касался небольшой компании под названием Clearview AI, которая разработала приложение для распознавания лиц. Пользователь делает снимок любого встречного и загружает в приложение, а система сообщает, кто изображен на фотографии. При этом используется база данных фирмы Clearview, содержащая более трех миллиардов изображений из общедоступных источников, в том числе с YouTube и других широко используемых ресурсов – в семь с лишним раз больше, чем в базе ФБР.

Иными словами, если вы американец, вероятность, что вы находитесь в базе данных, доступной для ФБР, – один к двум. Если живете в стране первого мира, скорее всего, находитесь в Clearview. Любой, у кого есть приложение Clearview на телефоне, может за несколько секунд узнать, кто вы такой. Проделав несложный поиск, он выяснит гораздо больше: адрес, работодателя, имена друзей и членов семьи – в общем, получит любую информацию о вас, которая может находиться в интернете.

Пока я это пишу, приложением Clearview пользуются сотни правоохранительных органов, а также некоторые частные компании (Clearview отказался сообщить, какие именно), в том числе инвесторы этой фирмы и их друзья. Например, магнат продуктовой сети Джон Кациматидис случайно увидел свою дочь на свидании с неизвестным парнем[2]. Джон попросил официанта сфотографировать парня и затем прогнал фото через Clearview. Через несколько секунд приложение сообщило ему, с кем обедает его дочь, – незнакомец оказался венчурным капиталистом из Сан-Франциско. Кроме того, Кациматидис использовал эту систему в своих магазинах для выявления воров, которые крали мороженое. («Люди воровали наши Haagen-Dazs, – жаловался он. – Это была большая проблема».)

Полицейским нравится система Clearview: по их словам, она помогает быстро идентифицировать подозреваемых. Но такое удобство не должно определять ценность или законность продукта. Есть много вещей – например, бессрочное содержание под стражей без предъявления обвинения или отмена habeas corpus, – несовместимых с таким свободным и открытым обществом, которое облегчило бы работу правоохранительных органов.

Хотя основными клиентами Clearview сегодня являются полицейские, ничто не мешает компании продавать это приложение всем, кто хочет его купить. И похоже, основатель фирмы, которая была одним из первых инвесторов Clearview, смирился с такой возможностью. Он сказал Кашмир Хилл: «Я пришел к выводу, что, поскольку информации становится все больше, конфиденциальности не будет никогда. Законы должны определять, что является допустимым, но запретить технологии невозможно. Конечно, они могут привести к мрачному будущему или чему-то подобному, но запретить их не получится». Предполагаю, если технологии, создающие мрачное будущее или что-то подобное для всех на свете, обогащают автора этого высказывания – пусть уж будет мрачное будущее.

Facebook[3] и другие социальные сети запрещают веб-скрейпинг своих изображений, но Clearview все равно этим занимается. Эрик Шмидт, бывший исполнительный директор Google, в 2011 году сказал, что распознавание лиц было единственной технологией, созданной Google, и, посмотрев на нее, компания решила остановиться, потому что такие технологии могут использоваться очень плохо[4].

Основатель Clearview Хоан Тон-Тат не выказывал подобных сомнений. В «Дейли» он не казался плохим, но его слова звучали самодовольно, грубо и равнодушно. По словам Хилл, она спросила Тон-Тата о последствиях создания технологии, которая возвестила бы конец общественной анонимности, и он ответил: «Мне придется над этим подумать». Логично было подумать заранее, но Тон-Тат, по-видимому, не видел для этого оснований.

Сегодня от прихотей таких людей, как Тон-Тат, зависят наша частная жизнь и многие гражданские свободы. Я уверен, что Марк Цукерберг, сидя в своей комнате в общежитии Гарварда, вовсе не мечтал создать платформу, которая помогла бы России подорвать американскую демократию, но сделал он именно это. Скорее всего, он мечтал построить что-то великое и изменить мир – добиться успеха, оставить свой след. Это он тоже сделал. И сегодня несет фидуциарную ответственность перед своими инвесторами за максимизацию их прибыли. Перед остальными людьми у него нет таких обязательств. Если наши гражданские свободы ставят под угрозу прибыль бизнесов, торгующих технологиями слежки, предприниматели вольны всякий раз выбирать прибыль.

Причина не в том, что они плохие люди. В конце концов, даже руководители крутых зеленых компаний, таких как Burt’s Bees и Tom’s of Maine (ныне дочки компаний Clorox и Colgate-Palmolive), тоже больше заботятся о максимизации прибыли, чем о гражданских свободах незнакомцев. Но технология Clearview AI и – в более широком смысле – паноптические возможности современных технологий слежки в сочетании с недорогим и постоянным хранением информации (особенно в эпоху возрождающегося авторитаризма и институциональной слабости в развитых странах) создают невиданную угрозу нашей демократии. Другими словами: нашей свободе угрожают не те люди, которые покупают больше зубной пасты или отбеливателя, а те, которые покупают продукты Clearview.

Мы обязаны постоять за себя, заявить о наших гражданских свободах и о том, каким хотим видеть этот мир. Нужен ли нам мир, в котором любой незнакомец может сфотографировать нас и узнать о нас все? Если нет, мы должны предотвратить появление такого мира. В следующих главах я надеюсь показать вам, зачем это делать и как.

Эта книга выросла из серии статей, которые я написал для The Economist в первой половине 2018 года. В них говорится, как технологии меняют систему правосудия – в частности, работу полиции, тюрем и судов[5]. Я решил сосредоточиться на полиции и ее технических специалистах, потому что полиция – это, пожалуй, самое осязаемое и привычное проявление государственной власти. Если я скажу, что у Агентства национальной безопасности или правительства Китая есть технология наблюдения, позволяющая подслушивать и сохранять все наши разговоры по мобильным телефонам или отслеживать передвижения, вы, возможно, возмутитесь, но вряд ли удивитесь. Но, надеюсь, вас возмутит и шокирует, если узнаете, что эта возможность есть у каждого полицейского управления – и нет практически никакого надзора за тем, как она используется. Говоря о полиции, я действительно имею в виду государственную власть.

Когда я делал репортажи для The Economist, распознавание лиц было в значительной степени теорией – оно еще не стало частью жизненного опыта большинства людей. Некоторые полицейские департаменты запускали скромные тестовые программы. Где-то такие системы использовались для ограниченного круга задач, например, в 2017 году округ Вашингтон в Орегоне начал таким способом выявлять подозреваемых. Сегодня эти системы появились в терминалах аэропортов. Даже если завтра Clearview разорится, то же самое будет делать другая фирма.

Некоторые критики утверждают, будто эта технология ненадежна, и так оно и есть, особенно в Америке и Европе для цветных людей. Но суть не в этом. Распознавание лиц опасно, когда оно ненадежно: это может привести к аресту невинных людей. Но и когда надежно – все равно опасно, поскольку позволяет правительствам публично отслеживать нас в любое время. И оно становится все надежнее. Считыватели номерных знаков умеют следить за нашими автомобилями, и такие приборы можно устанавливать на любом количестве полицейских машин и городских фонарных столбов – в зависимости от политической прихоти и бюджета. Устройства, которые имитируют узлы сотовой связи и обманывают наши телефоны, вынуждая их показывать, кому мы звонили, что писали и какие веб-сайты искали, теперь помещаются в багажнике автомобиля.

Нас окружают архитектура и инфраструктура тотальной государственной слежки. Мы знаем, как это выглядит в Китае, где сейчас больше государственных камер наблюдения, чем людей в Америке. Китай использует все возможности, чтобы подавлять свободу слова и самовыражения, следить за инакомыслящими и содержать более миллиона мусульман в современных концлагерях (а если и на свободе, то под сплошным неусыпным наблюдением).

Самый острый и тревожный вопрос, который я услышал, готовя материал для этой книги, задала Кэтрин Крамп, профессор права Калифорнийского университета в Беркли, руководитель семинара права, технологий и государственной политики и содиректор Центра права и технологий Беркли. «Сейчас мы можем получить идеальную архитектуру контроля, – сказала она мне, – как у Китая. Какие демократические практики нам нужны, чтобы мы не стали Китаем?» Настоящая книга представляет собой скромную попытку ответить на этот вопрос.

1. Технология и демократия

Какой объем государственного надзора и контроля вы готовы терпеть во имя общественной безопасности?

Я сижу на переднем сиденье полицейского внедорожника. За рулем – участковый надзиратель, очень добродушный лейтенант Лео Каррильо. Он родился и вырос в Даун-Нек, когда-то португальском районе Ньюарка Айронбаунд. Лео уже двадцать лет служит копом в Ньюарке, и его знаний об этом городе хватило бы на целую энциклопедию. Сзади сидит Марк Ди Ионно. До того как стать офицером по связям с общественностью в полицейском управлении, он двадцать шесть лет писал статьи для Newark Star-Ledger. Марк крутой, умный и опытный, с грубоватым, но добродушным характером и твердой речью. Все эти качества вместе создают завидное впечатление, что перед вами персонаж из рассказов Дэймона Раньона.

Мы ездим по городу уже около четырех часов, и каждый перекресток вызывает в памяти моих спутников массу историй. Вот пиццерия, где застрелили Вилли Джонсона. Вот угол, где женщина пошла за молоком для своих троих детей и была ранена в перестрелке. Сюда родители возили нас за покупками, а теперь здесь склад, видавший лучшие времена. А это Хоукс Лаунж, дверь заколочена (похоже, там ремонт), а раньше здесь было довольно мрачно.

Это вечер пятницы. Через неделю будет летнее солнцестояние, и Ньюарк гордо чистит перышки. Самый крупный город штата Нью-Джерси имеет паршивую репутацию. Если вы не из тех счастливчиков, кто хорошо знает Ньюарк, он, вероятно, покажется вам достойным и смеха, и сочувствия. Возможно, вызовет те же ассоциации, что и Детройт, и Янгстаун: насилие, постиндустриальный упадок и заброшенность. Ньюарк – это Ржавый пояс[6] по духу, экономике и обстоятельствам, если не по местоположению: он деиндустриализировался вместе с остальным северо-востоком, и уходящую из него промышленность ничто так и не смогло заменить.

Но что вам никто никогда не скажет и что вы не поймете сами, пока не проведете здесь некоторое время – это насколько прекрасно, особенно в один из таких долгих и теплых июньских вечеров, отложить, пусть и временно, все ваши ссоры с Богом и ближними и греться в этом «жидком золоте». Здания в стиле ар-деко в центре города выглядят так, будто их искупали в меде. Прыгать через заросшие пустыри без костюма химзащиты и ботинок на толстой подошве не хочется, но с противоположной стороны улицы эти заросли выглядят как квадратики лесистого рая – со всеми цветущими сорняками и лениво жужжащими пчелами.

Проезжая мимо парка Викуахик – трехсотакрового пространства на юге, созданного сыновьями человека, который спроектировал Центральный парк Нью-Йорка, – мы слышим, как смеются и играют в пятнашки маленькие дети. Окрестности там аккуратные и уютные, пригород напоминает эпоху трамваев и скромных доходов: трехэтажные дома, разделяющие их лужайки и по автомобилю у каждого подъезда.

В этом многообещающем американском районе середины прошлого века вырос Филип Рот. Перед домом его семьи на Саммит-авеню есть мемориальная доска. Это скромный милый дом в нескольких милях к западу от парка. На протяжении всей карьеры Рот поддерживал с Ньюарком романтические (если не серьезные) отношения. Но его, безусловно, лучшее высказывание о Нью-Джерси и литературных амбициях прозвучало в романе «Другая жизнь»: «Набирая из ресторана свой домашний номер, Генри вспомнил, как после лекции, во время вопросов, один студент спросил Натана, пишет ли тот ради бессмертия. Натан рассмеялся и дал ответ, достойный его покойного брата: “Если ты из Нью-Джерси, ты можешь написать тридцать книг, получить Нобелевку, дожить до седых волос и девяноста пяти лет – и все равно маловероятно, хотя и не невозможно, что, когда ты умрешь, в твою честь назовут стоянку с туалетом на шоссе Джерси Тернпайк. И поэтому тебя будут долго помнить, но в основном маленькие дети, которые сидят на заднем сиденье машины, а потом наклоняются вперед и просят: папа, пожалуйста, остановись у Цукермана – мне нужно пописать”. Для писателя из Нью-Джерси это самое реальное бессмертие, на какое только можно рассчитывать»[7].

Группы детей постарше бродят по переулкам, начинают свои выходные у магазинов и на тротуарах, крича, флиртуя и выпячивая грудь, как это делают подростки повсюду, зависшие в этом неловком прыжке между играми в сквере и взрослой жизнью. На одном углу мы останавливаемся, когда высокий, гордый и блестяще лысый отец одной рукой хватает под мышку малыша, а другую протягивает мальчишке постарше, чтобы перейти улицу. Он кивает и улыбается знакомому через дорогу. В вечернем воздухе разносятся звуки и запахи кухонь. Обычный летний вечер – такой длинный, что кажется вечным, и настолько совершенный, что может быть только мимолетным.

Когда мы проезжаем мимо пустых домов Сета Бойдена – невысоких кирпичных зданий, ныне заброшенных и заколоченных, – смартфон лейтенанта Каррильо громко чирикает. Приложение сообщает, что примерно минуту назад в нескольких кварталах от нас было произведено семь выстрелов. Каррильо нажимает пальцем иконку на экране. Тут же открывается карта перекрестка, где, по мнению приложения, были произведены эти самые выстрелы, и звучит аккомпанемент – семь быстрых хлопков: два, короткая пауза, потом три, опять пауза, и еще два. Это не похоже на перестрелку из двух или нескольких пистолетов: все хлопки звучат одинаково, будто все пули выпущены из одного и того же оружия, с одного и того же места.

Приложение называется ShotSpotter, и по состоянию на декабрь 2019 года его использовали полицейские управления более чем в ста городах Америки[8]. Предпосылка довольно проста: в этих городах массивы установленных акустических датчиков обучены распознавать выстрелы и сообщать о них полиции в реальном времени. В Ньюарке датчики обычно устанавливаются на светофорах и выглядят как белые бриллианты. Когда такие датчики распознают что-то похожее на выстрел, они определяют его местоположение на карте города, а затем предупреждают акустических аналитиков ShotSpotter. Те подтверждают, что датчики зафиксировали именно выстрел, а не звук металлической двери или выхлопной трубы грузовика. Затем в полицию поступает оповещение: сколько выстрелов, из скольких стволов и где.

Каррильо становится серьезным, ускоряется и включает полицейский радиоканал. Каждый перекресток мы проезжаем с сиреной и мигалкой. От диспетчера пока ничего, но по мере приближения к месту происшествия видим подъезжающие со всех сторон полицейские джипы.

Приложение сообщает, что стреляли с территории огромного кладбища, примыкающего к школе. Кладбище окружено высоким сетчатым забором, увенчанным тремя рядами ржавой колючей проволоки. Мы тормозим перед запертыми воротами. Кроме нас, у края дороги уже припарковано семь полицейских машин. Двое офицеров стоят на возвышенности за школой и осматривают кладбище: не бежит ли кто. Остальные патрулируют периметр.

С одной стороны, в этой сцене не было ничего необычного: в полицию поступил сигнал о стрельбе, сотрудники выехали на место происшествия и попытались найти стрелявшего. Но кое-что всего десять лет назад показалось бы нам немыслимым. Десяток офицеров прибыли на место происшествия не потому, что адрес им дал диспетчер или лейтенант, а потому, что это сделали их смартфоны.

Возможно, не стоит удивляться, что иногда телефоны отдают приказы правоохранителям. В конце концов, мы все так живем. Но за день до поездки с лейтенантом Каррильо я провел некоторое время с его начальником Энтони Эмброузом, руководителем отдела общественной безопасности Ньюарка. (Мэр Ньюарка Рас Барака объединил городскую полицию, пожарную и аварийную службу в одну структуру, которую теперь возглавляет Эмброуз.)

Большой, лысый, широкоплечий, с типичным говором уроженца Джерси, Эмброуз идеально подходит на эту роль. Он поступил на работу в полицейское управление Ньюарка в 1986 году. Как он сам объяснил, в те времена единственное, что можно было компьютеризировать, это бензиновый насос на заправке. Полицейские вели учет своих действий в служебном журнале при помощи шариковой ручки. Диспетчеры записывали задания на картонных карточках, которые затем хранились три года. Чтобы обозначить место происшествия, офицер втыкал в настенную карту канцелярскую кнопку и подкрашивал ее: красный цвет означал убийство, черный – грабеж.

Эмброуз рассказывает об этих подробностях с ироничной нежностью, но без ностальгии. По его словам, переход к цифровой информации и хранению облегчает работу полиции: с помощью компьютера можно отлично вести записи, вычерчивать схемы преступлений и определять координаты транспортных средств. Он добавил: в прежние времена сбор досье на жертву убийства, включая не только имя, адрес и возраст, но любые аресты, приговоры и задержания, а также известных сообщников и членов семьи, занимал пару добрых дней. Теперь вся эта информация доступна по одному щелчку мыши на планшете офицера или встроенном автомобильном компьютере.

И все же, по его словам, в итоге большинство полицейских просто обслуживают компьютер. Полиция перестала действовать на упреждение. Системы GPS отслеживают движение офицера. Компьютеризированная диспетчерская служба фиксирует, что он делает и как долго. Поскольку отслеживается, записывается и оценивается каждая минута и каждый шаг, сотрудники полиции вряд ли станут тратить неструктурированное время на то, чтобы пройтись по своему району и ближе познакомиться с людьми.

Трудно определить, как прекращение этой практики влияет на уровень преступности – ведь несостоявшиеся разговоры подсчитать или измерить невозможно. Но стоит хотя бы поинтересоваться, что именно мы теряем, когда учреждение живет и умирает по одной и той же шаблонной схеме. После одного судебного постановления о неконституционности политики в сфере задержания и обыска Управление полиции Нью-Йорка (NYPD) выпустило новые инструкции, которые позволяли показывать ожидаемую положительную статистику[9]. Это, конечно, не аргумент против технологий, но показывает их ограниченность.

Есть и другие ограничения, которые стоит учитывать. ShotSpotter можно похвалить за многое. Информация о выстрелах слишком часто теряется. Периодически стрельба происходит в пустынных местах, и ее никто не слышит, а тот, кто все-таки слышит, ожидает, что в полицию позвонят другие. Может быть, люди, слышавшие выстрел, не привыкли доверять полиции и поэтому ни о чем не сообщают. Возможно, они опасаются возмездия. Но никто не хочет жить в районах, где часто происходит насилие с применением огнестрельного оружия. Если ShotSpotter может помочь в поимке преступников, которых иначе бы не поймали, – он служит добру, верно?

Но если мыслить шире? Что может произойти, когда полицейских направляет не командир и не звонок озабоченного гражданина, а частная компания, использующая запатентованную технологию? Если бы мы спросили офицеров, сканировавших кладбище, почему они там находятся, они ответили бы: нас прислал телефон. Что это означает для подотчетности и автономии правоохранительных органов? Возможно, жители всех девяноста городов, где используется ShotSpotter, вполне могут делегировать некоторые диспетчерские решения от самих полицейских непрозрачному алгоритму обнаружения выстрелов, предлагаемому коммерческой компанией. Но есть вероятность, что у граждан другое мнение. И в этом случае они заслуживают, чтобы им дали слово.

* * *

Рассмотрим еще одну технологию раскрытия незарегистрированных преступлений – службу мониторинга, предлагаемую компанией Росса Макнатта Persistent Surveillance Systems. Эта технология родилась на полях сражений в Ираке как способ выявления людей, которые устанавливали самодельные взрывные устройства для убийства американских солдат.

Макнатт, возглавивший Центр быстрых разработок при ВВС США, установил камеры на дроны и облетел ими город Эль-Фаллуджа, записывая увиденное. Если вам двадцать или тридцать лет, у вас может не быть никаких особых ассоциаций с иракским городом Эль-Фаллуджа. Но те, кто помнит начало катастрофического вторжения Америки в Ирак после терактов 11 сентября 2001 года, не забыли и ожесточенных боев за контроль над этим городом.

«Мы увидели, как взрывается бомба, – объяснял мне Макнатт, – проследовали за людьми, которые ее заложили, и вернулись в прошлое, чтобы посмотреть, откуда они взялись. Мы существенно помогли установлению мира и стабильности в Эль-Фаллудже».

Когда Макнатт вышел на пенсию, он решил использовать эту технологию для раскрытия убийств в Америке. Он рассудил, что большинство убийств остаются нераскрытыми, зачастую по причинам, о которых я упоминал выше. Всевидящее небесное око позволило бы полиции видеть больше. Степень ее информированности больше не зависела бы от бдительности граждан. Это дало бы полицейским машину времени: они могли бы увидеть убийство, а затем отмотать видеокадры назад, чтобы выяснить, откуда взялись убийцы.

Хотели бы, чтобы такая технология летала над вашим городом? А над вашим районом? А если она летает не над вами, а над другим городом, который вы давно не посещали из-за высокого уровня преступности? Кто решает, над чьими домами будет летать дрон? Есть ли у жителей право голоса? И если да, как сопоставить их желания с желаниями остальных горожан?

Правила, регулирующие использование, просмотр и хранение отснятого материала, – насколько они строгие? Действительно ли мы хотим создать именно такой прецедент? Сегодня на кадрах Макнатта люди выглядят как неразличимые точки, но что произойдет, когда камеры станут лучше или дроны полетят ниже? Точки превратятся в узнаваемых людей. Что произойдет, когда в городе появится начальник полиции с хорошо скрываемой мстительной жилкой и захочет преследовать тех, кто его критикует? Может ли полиция использовать эти дроны для отслеживания и записи акций против жестокости полиции и за общественную безопасность, а затем направить машину времени на протестующих: а не сделали ли они в прошлом что-либо, заслуживающее ареста?

Все эти вопросы можно свести к одному фундаментальному, о котором вы должны помнить, читая эту книгу: какой объем государственного надзора вы готовы терпеть ради общественной безопасности?

Это непростые вопросы, и со временем они не станут проще.

* * *

«Мы уверены, что можно обезвреживать рецидивистов в самом начале их карьеры, – сказал мне Макнатт. – Если остановить преступника после того, как он выстрелил в первого человека, а не в десятого, можно спасти многих людей. Мы снижаем уровень насилия, раскрывая преступления, которые иначе было бы невозможно раскрыть. И, раскрывая, показываем, что система работает: если вы совершите серьезные преступления, вас поймают и осудят. Вот где срабатывает сдерживание».

Кто с этим не согласится? Ловить убийц, которые иначе ушли бы от правосудия, укреплять веру в эффективность системы уголовного права, удерживать людей от совершения новых преступлений – такие цели поддержит каждый.

Но любой ли ценой мы готовы это поддерживать? Дроны Persistent Surveillance могут кружить над огромной полосой города, наблюдая и фиксируя всех – и даже тех (а зная статистику, мы скажем, что в первую очередь именно тех) людей, которые вовсе не подозреваются в совершении каких-либо преступлений.

Сейчас это звучит хуже, чем есть на самом деле. Я позже объясню: разрешение камер этой компании чрезвычайно низкое, и люди похожи на маленькие точки. Невозможно сказать, как они выглядят, во что одеты, что держат в руках, какого цвета у них волосы или кожа. Но технология камер слежения постоянно совершенствуется. Пусть компания Макнатта принципиально хранит верность съемкам с низким разрешением, но ничто не мешает другой фирме установить на дроны камеры с высоким разрешением и отправить их в полет над городом.

Как сказал мне Макнатт, Persistent Surveillance реагирует на сообщения о преступлениях, когда полицейские выясняют, что в районе наблюдения произошла стрельба и они сосредоточиваются на поисках стрелявшего и перестают преследовать неосторожных пешеходов. Но опять же, пешеходами может заняться другая компания. С помощью этой технологии можно и бороться с преступностью, и выяснять, кто записался на аборт. Или пришел на встречу анонимных алкоголиков. Или посещает церкви, синагоги, мечети – и как часто. Технология может проследить путь человека домой с политической демонстрации. Вы возразите: мол, полиция тоже умеет следить за нами в общественных местах. Но если бы вас несколько дней преследовала полицейская машина, вы заметили бы ее. А эта технология невидима и не обнаружима.

Полицейское управление Балтимора (BPD) использовало Persistent Surveillance на протяжении большей части 2016 года. Это частное тестирование проводилось на средства Джона и Лоры Арнольдов, филантропов из Техаса, которые финансируют различные инновации в области уголовного правосудия. Управление не обязано было получать разрешение городского совета и даже информировать его, оно этого и не сделало. О системе стало известно только после того, как Bloomberg Businessweek написал о ней статью и потребовал от представителя BPD объяснений: почему программа слежения, о которой никто не знал, удивительным образом не является секретной программой слежения[10].

Во время пробного запуска BPD сообщило: если изображения, собранные Persistent Surveillance, не связаны с каким-либо текущим делом, они хранятся всего сорок пять дней. Но позже в том же году начальник полиции Балтимора сообщил городскому Управлению общественных защитников, что все изображения, записанные/отснятые во время пилотного запуска программы, сохранены, заархивированы и, следовательно, доступны – независимо от того, были ли они предоставлены BPD для использования в расследованиях[11]. Это противоречие подчеркивает еще одну повторяющуюся тему этой книги: решающее значение имеет политика использования таких ресурсов, но без независимого аудита и реальных наказаний за ее несоблюдение она мало чего стоит.

Макнатт долго говорил со мной о своем стремлении успокоить людей, опасающихся вторжения в частную жизнь, и о том, что для отснятого материала существует аудиторский след. А это означает, что если некий офицер войдет в систему с целью заглянуть в дом своей бывшей девушки, операторы об этом узнают. Я считаю, что Макнатт искренне тревожится за общественную безопасность и конфиденциальность. Но в целом основатели компаний не заходят дальше этого при оценке потенциального вреда технологий слежения.

Макнатт также рассказал о своих беседах с Американским союзом гражданских свобод (ACLU). К его чести, он попытался представить свою позицию этой группе в ее штаб-квартире в Вашингтоне, округ Колумбия, утверждая, что изображения с низким разрешением не несут угрозы для частной жизни граждан. Но из этого ничего не вышло. Согласно статье в Bloomberg Businessweek, Джей Стэнли, эксперт по вопросам конфиденциальности и политический аналитик из ACLU, почувствовал себя свидетелем того, как дебаты о неприкосновенности частной жизни или безопасности в Америке перетекают в неизведанные воды. Стэнли сказал себе: «Вот где происходит все самое главное. Наконец к нам пришла технология, и Большой Брат уже здесь».

Кто-то возразит: Макнатт тоже является гражданином этой страны и не больше нас с вами хочет стать объектом навязчивой слежки. Но финансовые мотивы, соблазны успеха и фидуциарные обязательства перед акционерами способны творить с принципами человека странные вещи. Ремесленники, начиная с Виктора Франкенштейна, подтвердят: творения могут жить собственной жизнью, зачастую совершенно не такой, какой ее воображали их создатели. Джек Дорси, вероятно, не собирался делать веб-сайт, на котором американцы бесконечно плевались бы друг в друга ложью и желчью, но он создал именно такой веб-сайт.

Очевидно, что эксперимент Балтимора с Persistent Surveillance был реализован плохо. Полицейские управления не должны развертывать подобные системы активного наблюдения, скрывая от всех этот факт. Однако, несмотря на разногласия, дроны проделали хорошую работу, и, как я объясню позже, они снова будут летать. Примерно за триста часов полета они засняли на пленку двадцать три выстрела, из них пять со смертельным исходом. Наши телефоны отслеживают наше местоположение. Файлы cookie позволяют рекламодателям узнавать наши привычки. Полицейские, передвигаясь пешком и на колесах, видят, как мы ходим по своим делам. Дроны снимают городские улицы, а не обстановку наших домов, они видят нашу общественную жизнь, а не частную – ну что нам стоит появиться в виде неразличимой точки на кадрах с дронов, если ловят стрелков и убийц, которых в противном случае никто бы не поймал?

Или подумайте о том, что происходило, пока я вычитывал редактуру этой рукописи, используя последний шанс автора внести в книгу существенные правки. Это была середина мая 2020 года, и, как и прочие жители Восточного побережья, я уже чуть более двух месяцев сидел взаперти. Почти 90 000 американцев умерли от COVID-19 – более четверти из них в моем родном штате Нью-Йорк. Несмотря на обширные меры предосторожности, мой отец подхватил вирус в легкой форме и несколько недель болел дома. Его симптомы после этого держались еще пару месяцев.

Америка и Южная Корея подтвердили первые случаи заболевания COVID-19 в один и тот же день, но на момент написания моей статьи в Южной Корее от вируса умерло всего 260 человек. Население Америки в шесть с лишним раз превышает население Южной Кореи, но погибших у нас было в 330 раз больше. Это в значительной степени связано с тем, насколько обширно отслеживаются контакты между людьми в Южной Корее с помощью приложений – и в этом задействованы такие уровни правительственного надзора, мониторинга и сбора информации, которых многие американцы просто не потерпят. Даже просьбу носить маски в общественных местах некоторые люди восприняли в штыки.

Любопытно, что отношение к слежке не выглядело последовательным или тенденциозным: противодействие локдауну – и, вероятно, необходимости загружать приложения для отслеживания контактов – было гораздо более распространено среди правых, чем среди левых, как и симпатия к полиции. Многие левые обеспокоены возможной полицейской слежкой, но тоскуют по активному мониторингу здоровья, с помощью которого Южная Корея сдерживала распространение COVID-19. Скажу для протокола: я уж точно не тосковал по такого рода наблюдению. Но если бы приложение для отслеживания контактов было доступно – а я был бы уверен, что данные поступят только в государственные и местные департаменты здравоохранения и ни при каких обстоятельствах не будут доступны правоохранительным органам – я бы его скачал. Если оно станет доступно после того, как я напишу эти строки, и до того, как вы их прочтете, я его загружу, а затем удалю, как только сделаю прививку.

Некоторый сбор персональных данных необходим для отслеживания контактов, а отслеживание контактов необходимо для прекращения неконтролируемого распространения COVID-19. Но существует огромная разница между добровольным предоставлением ограниченной личной информации для целей общественного здравоохранения (и только органам общественного здравоохранения) и той разновидностью ползучего, невидимого полицейского наблюдения, которую я рассматриваю в этой книге. Если мы соглашаемся на первое (учитывая, что оно ограничено по объему и цели), мы не обязаны соглашаться на безграничное второе. Во всяком случае, отказ от скрытой слежки приобретает еще бо́льшую важность перед лицом наблюдения, обусловленного пандемией.

* * *

Напомню, я начал углубляться в вопросы слежки и охраны правопорядка в начале 2018 года, когда опубликовал серию статей о том, как технологии меняют системы правосудия по всему миру. Серия началась с того же посыла, что и эта книга: технологии радикально меняют работу полиции, и мы еще не полностью оценили масштабы и последствия этих изменений. В каком-то смысле это утверждение банально, ведь технологии меняют практически каждый аспект нашей жизни. Новая революция еще молода, и мы пока не до конца ее осознали.

Но полиция – уникальная область. Полицейские – самые заметные представители государственной власти. Их работа состоит в том, чтобы обеспечивать нашу безопасность. Для этого они уполномочены наблюдать, допрашивать, избивать, заключать в тюрьму и убивать. То, как полиция использует свою власть, может иметь смертельные последствия, и ее сотрудники намеренно придают себе устрашающий вид.

Я патрулировал улицы вместе с полицейскими в Ньюарке, Лос-Анджелесе, Атланте и Вашингтоне (округ Колумбия), а также в Хай-Пойнте (Северная Каролина) и Ньюпорт-Ньюсе (Виргиния). Я разговаривал с офицерами из доброй дюжины других отделов и вообще знаком с десятками полицейских. Я смеялся с ними, спорил с ними, выпивал с ними и учился у них.

Но всякий раз, когда вижу полицейскую машину, припаркованную на обочине шоссе или приближающуюся к моему автомобилю, нервничаю, и, к сведению, я белый мужчина средних лет, которого никогда не арестовывали. Я чувствую внезапный всплеск адреналина: потные ладони, металлический привкус во рту. Несколько лет назад, когда я вез свою семью домой из Флориды в Атланту, где мы тогда жили, меня в маленьком городке в Южной Джорджии остановил офицер за превышение скорости на несколько миль. (Многие жители Атланты считают, что полиция Южной Джорджии с особой жестокостью штрафует машины с номерами округов Де-Калб или Фултон, то есть из Атланты.) Меня трясло, хотя я знал, что не совершил ничего, кроме невинного превышения скорости.

Кроме того, полиция нам очень знакома. Если я скажу, что прослушиванием наших телефонных разговоров и отслеживанием перемещений занимается, допустим, Агентство национальной безопасности (АНБ), вы, вероятно, поморщитесь и пожмете плечами. Но название АНБ вызывает в воображении картину бесконечных рядов компьютерных мониторов в незнакомом офисном здании. Полиция – нечто более узнаваемое, повседневное, даже рутинное. В отличие от агентов АНБ, полицейские в нашем воображении – это люди с лицами.

Однако полиции доступны практически те же возможности наблюдения на уровне улиц, что и Агентству нацбезопасности, и надзор за ее деятельностью относительно небольшой. В Америке и других либеральных демократиях сложная переплетающаяся сеть законов и ожиданий, касающихся неприкосновенности частной жизни, никак не дотянется до полномочий по наблюдению и сдерживанию, доступных даже самому скромному полицейскому участку.

Например, полиция не может прослушивать ваши телефонные разговоры без ордера. Но в большинстве юрисдикций ваши метаданные, то есть содержимое телефона, не связанное с разговорами (в том числе данные абонентов, время и длительность звонков, SMS-сообщения, данные о просмотре веб-страниц, информация о вашем местоположении), защищены гораздо хуже, хотя в совокупности они дают полиции куда больше информации, чем телефонная прослушка: ведь теперь полиция знает, где вы были, с кем разговаривали, что искали в интернете.

По закону вся эта информация является общедоступной, поскольку вы поделились ею со своим оператором телефонной связи. Доктрина третьей стороны гласит: добровольная передача информации третьей стороне (банк, поставщик телекоммуникационных услуг) сводит на нет любые разумные ожидания в отношении конфиденциальности[12]. Поэтому полиция может без ордера получить, например, отчет о движении средств на вашем банковском счете. Суды стали более скептически относиться к этому принципу, но он остается в силе и сегодня, когда для мобильного и онлайн-общения в нем уже нет смысла.

Или рассмотрите публикации в социальных сетях. Они, конечно, общедоступны в разной степени, в зависимости от сервисов и настроек, но гораздо более общедоступны, чем, скажем, ваш личный дневник или сложенный лист бумаги, который вы запираете в тумбочке. Логично, что полиция будет использовать в расследованиях посты подозреваемых.

Офицер одного полицейского управления на Восточном побережье, сокрушенно качая головой, рассказал мне, как часто люди публикуют видео с кадрами собственных преступлений или фотографии, на которых они транжирят преступные доходы. Моя любимая история этого распространенного жанра произошла в Кентукки: парень опубликовал фотографию, на которой одной рукой показывает средний палец, а другой сливает бензин из полицейской машины (в итоге он провел ночь в тюрьме).

Но есть инструменты, при помощи которых власти в огромных масштабах извлекают данные (часто незаметно для пользователя и без его согласия) из сообщений в социальных сетях. Они получают не только содержимое сообщений и идентификаторы пользователей, но и их IP-адреса и адреса электронной почты, номера телефонов, данные о местоположении и историю социальных сетей.

В начале 2019 года ACLU подал в суд на федеральное правительство за то, что оно не ответило на запросы по Закону о свободе информации (FOIA) относительно мониторинга социальных сетей иммигрантов и заявителей на визу[13]. В июле того же года ФБР собирало предложения по созданию инструмента, который позволил бы агентству отслеживать людей по местоположению и искать по ключевым словам в режиме реального времени. Наверняка большинство людей понимают, что полиция может без ордера наблюдать за их общественной жизнью, однако они все еще обеспокоены массовой и безнадзорной слежкой, которую предлагает система Persistent Surveillance. Точно так же большинство наверняка сознает, что социальные сети находятся в открытом доступе и, следовательно, полиция вольна с чистой совестью изучать их при расследованиях, но многие все еще обеспокоены таким безосновательным, интенсивным, скрытым наблюдением в массовом масштабе.

В процессе написания этой книги я слышал, как часто ссорятся друг с другом полицейские и борцы за приватность. Полиция часто думает, будто активисты отличаются наивностью, навязчивостью и рефлекторной нелюбовью к полиции. Активисты часто думают, что полиция обманывает и стремится к контролю. На самом же деле они нужны друг другу. Активисты, как и все остальные, нуждаются в полиции для поддержания общественной безопасности, полиция нуждается в активистах, чтобы вести себя более ответственно. В значительной степени – хотя обе стороны признают это с крайней неохотой – они извлекают выгоду из работы друг друга.

Небольшое идеологическое примечание: я общался как с полицейскими, так и с аболиционистами (в том числе сторонниками отмены тюремного заключения) и читал их работы. Надеюсь, я правильно понимаю аболиционистов и могу точно сформулировать их основной аргумент: они считают, что социуму будет лучше без полиции, когда сообщества смогут сами устанавливать собственные стандарты преступного поведения и обеспечивать их коллективное соблюдение. Эта точка зрения мне симпатична, но я ее не разделяю. Считаю, что обществу нужны и полиция, и гражданский надзор за полицией. Если вы думаете иначе, надеюсь, виды активности и надзора, которые я одобряю в этой книге, все равно покажутся вам полезными.

Полицейские скажут вам (как говорили мне): они не делают того, чего опасаются борцы за конфиденциальность. Не отслеживают невиновных людей и не составляют на них досье. Им неинтересно заглядывать в окна спален или следить за тем, какие политические митинги посещают граждане. Однако правоохранительные органы, конечно, всегда этим занимались, и новые технологии дают им возможность делать все это – и еще много чего – с минимальными затратами и усилиями.

Полиция должна иметь доступ к технологиям, которые считает необходимыми для выполнения своей работы. Но она также должна объяснять людям, которым служит, зачем эти технологии нужны и как будут использоваться. Полиция обязана вводить строгие правила использования таких технологий – с независимым аудитом, требованиями к публичной отчетности и штрафами за их несоблюдение. Я верю в строгий гражданский надзор за полицией не потому, что полицейские плохие люди, а потому, что наши гражданские свободы не должны зависеть от прихотей и предпочтений государства или от нашей способности предотвратить появление еще одного Дж. Эдгара Гувера. Граждане заслуживают права голоса в принятии решений об их защите.

Подавляющее большинство как полицейских, так и борцов за тайну частной жизни изо всех сил заботятся о безопасности и благополучии общества. Но это не значит, что они всегда хотят одного и того же. Я уверен, например, что большинство полицейских предпочли бы минимальный контроль, а большинство активистов – максимальный. Но посадите их в одну комнату, а не перед телекамерами, и заставьте разговаривать друг с другом, а не друг о друге, и они быстро сгладят 90 % своих разногласий. А по оставшимся десяти почти всегда сумеют достичь приемлемого компромисса за счет постепенной, честной и кропотливой работы. Я знаю, что это правда, потому что видел, где и как это работает, и я отведу вас туда.

* * *

В этой книге я предлагаю схему, по которой граждане должны оценивать новые формы технологий наблюдения. Я применяю ее к полицейской практике. Но эти вопросы выходят далеко за рамки деятельности полиции. Возможно ли открытое либеральное общество, если нас можно будет отслеживать и записывать на каждом шагу? Имеем ли мы право на определенную степень публичной анонимности – право ожидать, что нас не будут отслеживать и контролировать, если не заподозрят в совершении каких-либо преступлений? Что государству позволено знать о нас? Как и с какой степенью надзора власти могут собирать эти знания? Иеремия Бентам когда-то придумал тюрьму, спроектированную таким образом, чтобы любой из охранников со своего поста мог видеть каждого заключенного. Такой паноптикум так и не был построен, но, по сути, мы все сейчас живем в паноптикуме – и что нам с этим делать? В этой книге мы внимательно посмотрим на технологии, которые вызывают эти вопросы.

Начнем с изучения автоматических считывателей номерных знаков (ALPR) – камер, которые все чаще устанавливаются на полицейских машинах, а также в стационарных точках и на частных транспортных средствах. Когда такое устройство установлено на полицейском автомобиле, оно автоматически фиксирует каждый номерной знак, мимо которого этот автомобиль проезжает. Если полиция подозревает, что некая машина использовалась для совершения преступления, устройство легко ее обнаружит – и это хорошо. Но таким же образом в базу данных, разумеется, попадают номера автомобилей, в отношении которых подобных подозрений нет. По сути, это позволяет полиции вести детальный учет того, куда вы едете и когда, сколько там находитесь и куда движетесь дальше.

Эти устройства отслеживают ваши передвижения в общественных местах – никто не заглядывает к вам в дом сквозь занавески и не слушает телефонные разговоры. Но если бы у вас на улице круглые сутки стоял полицейский, изо дня в день записывая номера проезжающих автомобилей, вы бы его заметили. При этом вашему местному управлению полиции пришлось бы решить, что назначение офицеров на двадцать четыре часа в сутки для выполнения этой задачи является оправданным использованием ресурсов. Система ALPR делает то же самое легко, незаметно и дешево.

Изображения номерных знаков часто попадают в базы данных, которыми пользуются несколько полицейских подразделений. Эти базы пополняются частными компаниями ALPR. Кто должен иметь право доступа к такой базе и в каких случаях? Какие меры безопасности ей необходимы? Что происходит в случае утечки данных? И еще более важный вопрос: имеем ли мы право заявить протест или просто вынуждены мириться с тем, что отныне полиция фиксирует все наши передвижения?

Затем в книге рассматриваются нательные камеры и камеры мобильных телефонов, которые дают полиции и гражданам новые способы смотреть друг на друга. Нательные камеры рекламировались как инструмент для обеспечения прозрачности: если раньше после спорной встречи полиции и гражданина судья изучал их противоречивые устные показания, теперь он может полагаться на видеодоказательства. Но кто решает, когда включать камеру? Что она показывает на самом деле и что упускает из виду? Что происходит с отснятым материалом? Кто может его видеть, сколько он хранится и с какими гарантиями? Кто решает, когда его удалять? И как его могут использовать? Это не академический вопрос: что происходит, когда по пути на акцию протеста вы минуете полицейского, а у него на одежде закреплен видеорегистратор с приложением для распознавания лиц?

В следующей главе обсуждаются дроны, которые дают полиции всевидящее небесное око. Более удобных технологий на свете почти нет. Дроны могут летать над пожарами, и при этом никакой пилот не рискует жизнью и здоровьем. Оснастите дрон термочувствительной камерой – и он безошибочно отыщет людей, заблудившихся зимой где-то в глуши. Но дроны могут с такой же легкостью подвергнуть город, как вы читали выше, постоянному наблюдению. И их несложно вооружить.

Затем я рассматриваю электронный мониторинг – технологию, которую большинство граждан знает как мониторы на лодыжках. Эта технология открывает огромные перспективы в качестве альтернативы тюремному заключению как для осужденных, так и для лиц, ожидающих суда (что политически более оправданно): людям лучше оставаться дома, поддерживать связь с семьей и, возможно, даже ездить каждый день на работу с разрешения суда, чем месяцами сидеть в криминогенной тюрьме. Но даже в качестве досудебной альтернативы тюрьме электронный мониторинг подвергает людей, еще не осужденных за преступления, постоянному и обременительному государственному надзору.

В книге исследуется распознавание лиц – из всех технологий, о которых я писал, оно, вероятно, представляет собой самую опасную и долговременную угрозу. Когда я начал свое исследование, распознавание лиц все еще было чем-то вроде журавля в небе, по крайней мере, для широкой публики. Сегодня оно применяется в аэропортах и полицейских управлениях, оно стало частью китайской архитектуры контроля и репрессий. Его все чаще запрещают. Поначалу это казалось мне паникерством – теперь представляется здравым смыслом.

Затем я описываю алгоритмы, используемые в работе полиции и призванные предсказывать, где и когда произойдет преступление, а также алгоритмы, используемые судами при вынесении приговоров и призванные предсказывать, насколько велик риск повторного совершения преступления. Сторонники использования первых алгоритмов говорят, что система помогает им лучше распределять патрульные силы. Сторонники вторых утверждают, что она устраняет человеческий фактор при вынесении приговоров и принятии решений о предварительном заключении под стражу: судья, который, сознательно или нет, предвзято относится к подсудимым определенной этнической принадлежности, больше не сможет действовать в соответствии с этим предубеждением.

Но алгоритмы работают непрозрачно и опираются на данные, которые десятилетиями собирают люди со всей их предвзятостью. Они даже не пытаются избавиться от предубеждений, напротив, есть риск, что они зацементируют свои жесткие концепции во имя науки и объективности, и это лишь усложнит борьбу с шаблонными подходами.

В книге рассматривается шифрование и инструменты, которые помогают его обойти и тем самым лишают смысла защиту конфиденциальности. Правительства и полиция часто утверждают, что им нужен черный ход к зашифрованным коммуникационным сервисам, таким как WhatsApp и Signal: плохие парни не должны иметь возможности хранить свои сообщения в секрете. Но ослабление защиты конфиденциальности подозреваемых ослабляет ее для всех нас.

И когда полиция сможет применять эти инструменты? Когда они начнут использовать Stingray, систему сбора метаданных всех телефонов на определенной территории? Полицейские будут применять эти средства, чтобы подслушивать тех, кого у них есть веские основания подслушивать. Но что происходит с остальными нашими данными, попавшими в эту сеть?

Я также разбираюсь в том, что может случиться, когда все эти технологии будут объединены и переданы в руки правительства, которое мало заботится о гражданских свободах своих граждан. Я не смог сделать репортаж из Китая по причинам, которые объясню позже, и поэтому отправился в Эквадор, чтобы изучить созданную китайцами систему управления чрезвычайными ситуациями, централизующую потоки с тысяч камер по всей стране. Она позволяет полиции, пожарным частям и станциям «скорой помощи» лучше реагировать на чрезвычайные ситуации. Но она так же эффективно осуществляет централизованный мониторинг: с ее помощью правительство может шпионить практически за кем угодно, в любое время и в любом общественном месте.

И, наконец, я расскажу о том, что сделали жители одного города – Окленда в штате Калифорния – для защиты своих гражданских свобод и налаживания более продуктивных отношений с полицией города. Их пример, я надеюсь, составляет сердцевину книги.

Некоторые могут обвинить меня в попытках запугивания. Виноват. Вероятно, вы напуганы. Но я хочу не только напугать вас. Я хочу, чтобы вы начали действовать – использовать доступную вам демократию наиболее эффективным способом. Полицейское государство уже здесь, и мы должны его остановить.

В конечном счете эта книга не столько о технологиях, сколько о демократии. Меня в меньшей степени интересует, как функционируют различные технологии наблюдения, и в большей – опасность, которую они представляют для граждан открытых либеральных демократий. Писать книгу о технологиях – дело рискованное, потому что они быстро устаревают, их вытесняют с рынка новые достижения. Но я верю, что мой основной тезис защитит эту книгу от такой судьбы, по крайней мере на какое-то время. Я хочу предоставить гражданам эвристику, структуру и инструменты, необходимые, чтобы в обозримом будущем решительно разобраться с технологиями наблюдения в любой их форме.

Надеюсь, во время чтения вы будете помнить о трех показателях для оценки новых технологий.

Во-первых, подумайте, на кого новая технология возлагает ответственность за принятие решений. Если перед посадкой в самолет агент службы безопасности выводит вас из очереди в аэропорту для повторного обыска, вы знаете, кто принял это решение, и можете спросить, почему. Если то же самое делает машина, использующая распознавание лиц, – кто, в конце концов, решил, что вы должны пройти дополнительную проверку?

Если за несколько лет выяснится, что машины распознавания лиц в аэропорту города N отбирают для вторичного досмотра непропорционально большое количество людей с определенным цветом кожи – кто в этом виноват? Авиакомпания, использующая систему? Агенты, которые следуют рекомендациям машин? Программисты, создавшие алгоритм? Будут ли они все переводить стрелки друг на друга? Если пассажирка считает, что с ней обошлись несправедливо, к кому ей обращаться за возмещением ущерба?

Могут ли авиакомпании и агенты просто обвинять алгоритм? Если да, что происходит в этом случае? Технологические фирмы часто считают свои алгоритмы коммерческой тайной и опасаются, что раскрытие данных поставит их в невыгодное положение по отношению к конкурентам или позволит преступникам обмануть систему. Последнее всегда казалось мне крайне неправдоподобным: покажите мне грабителя или автоугонщика, который сознательно меняет охотничьи угодья, поскольку знает, какие районы полицейский алгоритм прогнозирования ежедневно помечает как требующие особого внимания.

Что имеют право знать граждане об алгоритмах, решающих их судьбу? На мой взгляд, они должны получать очень много информации. Но значительная часть технологических компаний с этим не согласится, и до сих пор ни один механизм не заставил их открыть карты.

Во-вторых, подумайте, как влияет каждая новая технология на наши права и ожидания в отношении конфиденциальности. Какую информацию она собирает и как; как хранятся данные, кто может их видеть; кто может принять решение об использовании этой технологии и кому он подотчетен?

Stingray – это устройство, которое имитирует в сети базовую станцию (БС) сотовой связи, обманывая все телефоны в округе и заставляя подключаться к нему, а не к настоящей БС. Затем Stingray определяет уникальный абонентский номер каждого телефона и, следовательно, его владельца, а также местоположение, номера, на которые он звонит, номера, с которых звонят ему, и длительность соединения. Stingray также перехватывает текстовые сообщения и изучает активность человека в интернете, например, веб-сайты, на которые он заходит. Эти устройства полиция использует без ордера, хотя, например, изучить историю просмотров на вашем ноутбуке или заглянуть в ваш почтовый ящик без ордера невозможно.

Данные автоматических считывателей номерных знаков включают время и место создания изображений. Многие управления полиции загружают эти фотографии в общие базы данных, где они хранятся рядом с кадрами, отснятыми другими полицейскими управлениями или частными лицами, например коллекторами. Федеральные и местные управления полиции со всей страны могут видеть, где бывал ваш автомобиль за последние несколько лет.

За исключением нескольких городов, обладающих развитой и надежной сетью общественного транспорта, который позволяет людям жить без автомобилей, в прочих местах эти снимки дают детальную картину жизни людей: куда они ездят, когда и как часто. Эти данные показывают, кому мы молимся, кого навещаем, где делаем покупки, к каким врачам ходим. Некоторые агентства годами хранят эти изображения у себя и даже в базах общего доступа. Полиции не нужны ордера, чтобы делать такие фотографии, в конце концов, съемка осуществляется в публичных местах, когда вы почти или совсем не ожидаете конфиденциальности. Кроме того, органам не всегда требуются какие-то особые основания для получения доступа к этим базам данных.

Знаменательное исследование, проведенное в 2016 году юридическим центром Джорджтауна, показало, что лица более половины всех взрослых американцев хранятся в базах данных, доступных для правоохранительных органов[14]. Сегодня их доля может быть еще выше, и одновременно растет число правоохранительных агентств, которые могут получать доступ к этой базе. Камеры с технологией распознавания лиц становятся все более привычным явлением, обеспечивая невиданные возможности для слежки.

В августе 2019 года газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что в Нью-Йорке есть база данных ДНК, в которой содержится 82 473 образца[15]. Некоторые из них получены от людей, осужденных за преступления, а другие – от тех, кто просто был арестован или допрошен. Одному 12-летнему мальчику, которого привезли на допрос, полицейские предложили газировку, а затем сняли с соломки образец его ДНК и занесли в свою базу данных. То же самое они проделывали с бутылками из-под воды и сигаретами, которые использовали и потом выбрасывали подозреваемые. Необычной эту практику не назвать: по меньшей мере в тридцати штатах есть аналогичные базы данных с записями, собранными аналогичным образом, часто без согласия людей.

Закон штата Нью-Йорк требует, чтобы в центральную базу данных штата вносили ДНК только тех, кто уже осужден. Но этот закон не распространяется на города. Есть ли в этом смысл? Какими вообще должны быть требования закона, когда речь заходит о сборе правительствами генетических баз данных? Какой контроль мы должны иметь над собственным генетическим и биометрическим материалом и над тем, когда государство может собирать такие данные, кто может их видеть и с какой целью? В настоящее время у нас фактически нет никакого контроля.

Технологии меняются быстрее законов. Это описательное утверждение, но оно довольно близко к тому, чтобы стать нормативным. Закон не должен допускать произвольных трактовок. Инновации не должны быть громоздкими или зависимыми от судебных решений. Однако сегодня неприкосновенность частной жизни оказалась в такой опасности, от которой не защититься с помощью допотопных правил и законов, разработанных еще в эпоху дисковых телефонов и бумажных писем.

Нам нужно задуматься над тем, что означает конфиденциальность во времена постоянной слежки. Над тем, что есть разумное ожидание конфиденциальности, особенно в общественных местах. Например, вы вряд ли будете возражать против того, чтобы вас случайно сняла камера видеонаблюдения, которую магазин направил на входную дверь, когда вы быстро проходили мимо по дороге на работу. А если эта камера вдруг направится именно на вас, а после нее – следующая, и та, что через улицу, и те, что в следующем квартале? Каждая будет делать то же самое, что и первая: фиксировать ваше изображение, пока вы находитесь в общественном месте. Но, в отличие от одиночной случайной камеры, теперь мы видим другой масштаб и другую цель, а это уже вызывает возражения.

Наконец, подумайте, как любая новая форма технологии ставит под угрозу равенство и справедливость или, наоборот, способствует им.

Начните с алгоритмов прогностической работы полиции, которые предсказывают, где могут быть совершены преступления, и инструментов досудебной оценки риска, которые определяют, будет ли человек освобожден или задержан до суда. Ожидается, что эти алгоритмы могут, кроме прочего, устранять или хотя бы уменьшать системную предвзятость. Например, многоопытный капитан полиции, у которого сознательно или бессознательно сложились предвзятые суждения о конкретной расовой группе, обычно назначает офицеров для патрулирования района, где эта группа чрезмерно представлена. Или судья, у которого за десятки лет, проведенных перед скамьей подсудимых, сформировалось подобное стойкое предубеждение, привычно решает судьбу члена той же самой группы, однако теперь департамент полиции и суд будут использовать анализ данных, чтобы принимать менее предвзятые решения.

PredPol, одна из ведущих компаний в области полицейского прогнозирования, заявляет, что ее алгоритм использует только три наиболее объективные опорные точки: тип преступления, место преступления, дата и время преступления[16]. Конкурент PredPol под названием ShotSpotter Missions (пока его не купил ShotSpotter, он назывался HunchLab) утверждает, что его алгоритм не использует личную информацию для создания прогнозов. Он анализирует исторические данные о преступности на соответствующей территории, звонки в службу поддержки, день и время (преступность обычно выше по вечерам и в выходные), предстоящие события (например, назначенные концерты или спортивные мероприятия, из-за которых на одной и той же улице могут одновременно скапливаться толпы людей, возможно, находящихся в состоянии алкогольного опьянения), и факторы окружающей среды (например, плотность баров и клубов в данном районе)[17].

Но исторические данные о преступности не дают объективной картины всех преступлений, совершенных в городе, – это список всех преступлений, зарегистрированных полицией. Если определенные районы – в первую очередь, бедные и полиэтнические – находятся под чрезмерной опекой полиции, а некоторые законы применяются предвзято (например, афроамериканцев арестовывают за преступления, связанные с марихуаной, в девять раз чаще, чем белых, несмотря на одинаковые уровни употребления), то использование таких данных в алгоритме увековечит эти предубеждения под маской объективности.

Схемы арестов, порожденные расовой предвзятостью, подсказывают, куда нужно направлять полицию для выявления новых преступлений. В своей выдающейся книге «Убийственные большие данные»[18] Кэти О’Нил называет это гибельной петлей обратной связи, в которой контроль сам по себе порождает новые данные, оправдывающие усиление контроля. Это перекликается со знаменитым эффектом уличного фонаря, когда пьяница ищет потерянные ключи под фонарем не потому, что там их выронил – там светлее. Но здесь речь идет о преступности и расе, а не о потерянных пьяницей ключах.

Или возьмем хорошо известную проблему распознавания лиц с идентификацией темнокожих людей. В 2018 году ACLU, используя Rekognition, общедоступный инструмент Amazon для распознавания лиц, собрал из открытых источников в одну базу данных 25 000 фотографий арестантов. После этого исследователи прогнали через эту базу фотографии всех действующих членов Конгресса, и программа ошибочно идентифицировала двадцать восемь из них как преступников. Целых 40 % из этих двадцати восьми были цветными[19]. Для Amazon это был конфуз, но в реальном мире такая ошибка могла иметь фатальные последствия.

Так что же делать обеспокоенному гражданину? Должны ли мы настаивать на национальном и государственном запрете распознавания лиц, алгоритмов уголовного правосудия и других новых технологий – по той причине, что они несоразмерно угрожают гражданским свободам цветных людей? Это было бы целесообразно, но вряд ли дело зайдет так далеко: возможно, в более либеральных городах и штатах запреты и введут, но в других местах цветные граждане останутся незащищенными. И проблема не в технологии. Проблема – это не устраненная расовая предвзятость в системе уголовного правосудия, и мы рискуем усугубить ее, если притворимся, что технология способна по мановению волшебной палочки стать расово нейтральной, в то время как методы и данные, на которых она основана, никогда таковыми не были.

В любой гуманной правовой системе заложено противоречие. С одной стороны, мы хотим, чтобы законы применялись справедливо и объективно. Когда одному человеку сходит с рук то, за что наказывают другого, это оскорбляет наше чувство справедливости. С другой стороны, нам нужно какое-то пространство для неповиновения. Переход улицы в неположенном месте – это правонарушение, но обязательно ли штрафовать каждого, кто хотя бы раз пересекает проезжую часть вдали от пешеходного перехода? Это было бы справедливо, но бесчеловечно. Мы хотим иметь возможность игнорировать некоторые правила на свой страх и риск, при условии, что это не причиняет никому вреда. И нам нужна мера понимания, когда мы их нарушаем, например, не всегда штраф, а временами только предупреждение, если полицейский останавливает нас за превышение скорости.

Возникающие сегодня технологии, которые собирают и хранят больше информации о большем количестве людей с меньшими усилиями, чем когда-либо в истории человечества, ставят под угрозу именно это пространство для неповиновения. Есть риск, что они создадут общество, в котором все на виду, все наказывается и ничто не забывается. Я не хочу жить в таком мире и сомневаюсь, что этого хотите вы. В наших силах предотвратить его появление.

Как это сделать? Начнем вот так: воспользуемся нашей свободой слова, чтобы публично выступать против беспрепятственного использования технологий слежения. Будем пользоваться правом на создание ассоциаций, чтобы находить и организовывать других людей, которые думают так же. Будем использовать свободу собраний, чтобы появляться на заседаниях городских и окружных советов и требовать от местных властей, а в итоге и от федерального правительства, точных объяснений: какую технологию они хотят взять на вооружение, почему именно эту и каким образом. Мы требуем, чтобы они написали правила применения технологий, прежде чем открыть первую коробку с любым новым гаджетом. Мы требуем, чтобы они регулярно и публично отчитывались о том, что именно используется, когда и в каких целях. И мы требуем принять меры для защиты наших данных. Нужно, чтобы они хранились ответственно. Необходимы гарантии, что доступ к данным есть только у тех, кто имеет законные основания их видеть. Наконец, данные должны удаляться как можно быстрее, особенно если нас не обвиняли или не подозревали в совершении преступления.

Эта задача может показаться сложной. Многие люди, в частности многие белые представители среднего класса, у которых, как правило, нет таких же напряженных отношений с полицией, как у цветных, привыкли относиться к правоохранительным органам с почтением и не задавать трудных вопросов. Немногие из нас ходят на заседания городского или окружного совета. Я понимаю: мы заняты, и по вечерам нам трудно находить время для встреч, посвященных разрешениям, законам о зонировании и дорожной полиции. Возможно, мы считаем такие занятия скучными и местечковыми, предпочитаем смотреть общенациональные новости или активничать на более важных площадках. Но большинство полицейских сил контролируются и управляются именно на местном уровне, а потому реагируют на местную политику и проблемы. Итак, первый шаг к обузданию государственной слежки – это проявиться и подать голос.

Важно, чтобы полиция вначале объясняла, почему ей понадобилась новая блестящая игрушка или гениальное программное обеспечение для предотвращения преступлений, и только потом начинала думать о покупке. И если настаивать на прозрачных правилах использования технологий, будут последствия, выходящие за рамки краткосрочной защиты наших гражданских свобод. Это поможет противостоять тому, что один мой знакомый активист проницательно назвал технодетерминизмом (концепция, что все изобретенное должно быть использовано, что возражать против любого использования новаций, угодного правоохранительным органам, означает быть луддитом, безразличным к общественной безопасности). Так мы будем напоминать технологическим компаниям и выборным чиновникам, а также (возможно, это главное!) самим себе и друг другу, что мы все еще живем в демократической стране и сами решаем, как нами следует управлять.

Парадокс: добиваясь такого подхода, мы помогаем улучшить отношения между полицией и населением. Это может звучать нелогично. Однако не обязательно выражать свои требования в агрессивной форме. Это можно делать твердо, но вежливо, через установленные демократические каналы. В Окленде комиссия по конфиденциальности при городском совете дает гражданам возможность высказывать свои опасения полиции еще до того, как проблемы начнут нарастать. По сути, это способ позволить обществу и полиции установить прочные, уважительные рабочие взаимоотношения.

Некоторым читателям это покажется чересчур оптимистичным. Возможно, вы считаете, что вашей районной полиции доверять нельзя. Возможно, вы полицейский и думаете, что граждане никогда не поймут специфики вашей работы. Но демократия не может функционировать, если несогласные стороны отворачиваются друг от друга. И если мы не будем высказываться – если просто позволим государству накапливать и хранить все больше и больше данных, которые генерируем, – своим бездействием мы ускорим появление полицейского государства, основанного на непрерывной слежке. Единственное, что мешает либеральным странам стать Китаем, – это их демократические методы. Эти практики подобны мышцам: если их не использовать, они атрофируются. Но атрофия – процесс обратимый.

Пора начинать думать.

2. Расширение платформы

«Все равно Facebook[20] и WhatsApp шпионят за нами, – сказал он, поднимая смартфон. – Конфиденциальность умерла».

Сейчас понедельник, 9:30 утра, и мужчина в неположенном месте переходит дорогу с интенсивным движением на пересечении улиц Брод и Корт в центре Ньюарка. Он лавирует между машинами, а когда те притормаживают, чтобы не сбить его, пускается бежать вприпрыжку и в итоге добирается на ту сторону невредимым.

В трех кварталах к северу отсюда, на пересечении улиц Брод и Лафайет, затруднено даже пешеходное движение на тротуарах. Серебристый внедорожник останавливается, чтобы высадить пассажира у тележки с едой под желто-синим зонтом. На Брод-энд-Маркет двое мужчин стоят под навесом мастерской по ремонту телефонов, разговаривают и пьют кофе.

Я смотрю на эти ничем не примечательные виньетки городской жизни из своего рабочего кабинета, что почти в сорока милях к северу от центра Ньюарка. Подписавшись на Citizen Virtual Patrol (CVP) Департамента полиции Ньюарка – а это способен сделать кто угодно, через учетную запись Google, Twitter или через электронную почту, – я со своего ноутбука могу просматривать материалы 126 городских камер видеонаблюдения. CVP доступен онлайн. Я думаю, что так быть не должно, и поэтому не буду давать ссылку, но вы довольно легко найдете ее сами.

Я могу наблюдать за одиннадцатью перекрестками на Брод-стрит – от ее северного окончания, что в одном квартале от ньюаркского кампуса Рутгерского университета, вплоть до того места, где она упирается в железнодорожные пути и шоссе Маккартера. Центральная авеню, Маркет-стрит, авеню Мартина Лютера Кинга – младшего, Кинни-стрит, Берген-стрит, Элизабет-авеню и Саут-Ориндж-авеню – все основные магистрали Ньюарка – оборудованы множеством камер, доступных для CVP. Не выходя из своей уютной комнаты, вы можете, если захотите и камеры будут повернуты в нужном направлении, отслеживать движение пешеходов по любой из этих улиц. Возможно, вам удастся увидеть, с кем они останавливались поговорить, в какие магазины заходили, пользовались ли телефонами и во что были одеты.

Идея CVP состоит в том, чтобы люди сообщали о преступлениях из-за виртуальной завесы, не рискуя при этом стать изгоями и подвергнуться травле, которая часто выпадает на долю публичного свидетеля. Если они видят что-либо неладное, полицейское управление Ньюарка рекомендует им сообщить об этом, позвонив в службу 911, если они находятся в черте города, либо напрямую в полицейское управление.

Энтони Эмброуз, директор службы общественной безопасности Ньюарка, сообщил местному новостному веб-сайту NJ.com, что в Ньюарке 60 % преступлений раскрываются с помощью видеонаблюдения (хотя это не обязательно означает использование камер, принадлежащих городу, – полиция получает записи и с тех камер, которыми владеют жители и компании; для этого нужно либо разрешение собственника камеры, либо судебная повестка)[21].

Во время беседы в его просторном, обшитом деревянными панелями кабинете Эмброуз заявил мне, что просматривать на ноутбуке видео с камеры – это функционально то же самое, что глядеть в нужное окно. Камеры показывают публичные места: улицы и перекрестки, где люди находятся на виду – и, следовательно, меньше ожидают анонимности, чем у себя дома.

По словам Амола Синхи, исполнительного директора отделения ACLU в Нью-Джерси, это совсем не то же самое, что смотреть в окно. Синха называет это массовой слежкой и добавляет: «В общественных местах ожидание конфиденциальности ограничено, но никто не предполагает, что каждый ваш шаг будет записываться и фиксироваться на камеры, которые может просматривать любой человек на свете». Кроме того, Синха отмечает, что камеры показывают и такие места, где люди предъявляют гораздо более высокие требования к неприкосновенности частной жизни, например, внутренние дворы жилых домов. При этом раскрывается личная информация: допустим, вы выходите из дома с парой чемоданов, а потом пару дней вас не видно, и наблюдатель догадывается, что вы уехали в отпуск и у вас дома никого нет.

Автоматические считыватели номерных знаков (ALPR) навевают такие же опасения. С одной стороны, они фиксируют информацию, которую прохожий на улице мог бы записать с помощью блокнота и ручки. Они не заглядывают в приватные места и не сохраняют изображения лиц. Камеры захватывают изображения номерных знаков вместе с геопространственной информацией, а затем сохраняют эти сведения в базе данных. Такие устройства могут быть стационарными, а могут ставиться на полицейские машины. Как бы там ни было, через базу данных номерных знаков, ранее отмеченных полицией, можно пробивать любые номера машин, и тем самым утомительная работа, чреватая людскими ошибками, превращается в механическую.

Но если бы полицейский каждый день ходил туда-сюда по вашей улице, без устали переписывая номерные знаки всех припаркованных автомобилей, вы бы это заметили. Вероятно, решив, что это перебор, начали бы задавать вопросы. Почему номера машин на вашей улице так интересуют полицию? Почему полиция решила посвятить свое время этой задаче, а не другим? Какая польза от этой информации? И так далее.

Что же касается ALPR, их нужно специально искать, чтобы заметить: обычно это маленькие плоские прямоугольные камеры, установленные на крыше или багажнике полицейского автомобиля. Они не устают и не нуждаются в перерывах на еду и туалет. ALPR бдительны всегда. Они делают видимое невидимым. Избавляют полицию от необходимости перераспределять кадровый состав и взвешивать, стоит ли сбор информации о номерных знаках таких усилий, времени и денег. Полиция может хранить эту информацию безгранично долго и делиться ею с кем угодно.

Кроме того, устройства ALPR позволяют компаниям собирать эту информацию от нескольких агентств в базы данных и доступ к ним передавать полиции. Между должностными лицами (например полицейскими), которые собирают данные и имеют к ним доступ, стоит компания, получающая государственные средства. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы тратить деньги налогоплательщиков на товары и услуги первой необходимости от частных компаний. Полиция покупает у частников автомобили и оружие, поскольку в этом случае качество будет выше, а цены ниже, чем у государственных предприятий.

Однако информация – не просто товар. Это наши личные данные, хранящиеся в базе, которой управляет кто-то, кто нам не подотчетен. Да, мы позволяем так поступать со сведениями о наших финансах и здоровье, но действительно ли мы хотим допускать больше публичности, чем необходимо? Что происходит, например, когда компания, которая хранит все электронные досье, принадлежащие некоему правоохранительному органу, решает поднять свои гонорары сверх того, что этот орган может себе позволить? Кого обвинят в нарушении и каковы средства правовой защиты? Насколько удобно общественности – или насколько ей должно быть удобно – допускать, чтобы частная компания хранила и во многих случаях продавала конфиденциальные полицейские сведения? Кто еще имеет к ним доступ? Насколько непроницаемы брандмауэры?

За счет масштаба своих действий устройства ALPR и другие системы, такие, как CVP в Ньюарке, за одну итерацию превращают нечто совершенно невинное – запись номерного знака или взгляд через окно на уличную сцену внизу – во что-то гораздо менее приятное. Когда я смотрю на видеокадры с камеры CVP, я не вижу ничего такого, чего не видел бы гражданин на той же улице. Я просмотрел записи со всех 126 предлагаемых камер: ни одна из них не заглянула в спальню, квартиру или магазин. Но при желании я мог бы увидеть все потоки сразу и получить такой вид на город, которого не предоставит ни одно обычное окно. И если бы моя бывшая девушка жила в Бергене или на Брод-стрит и я хотел бы незаметно отследить, когда и с кем она выходит из дома и возвращается, CVP помог бы мне в этом.

Некоторые опасаются, что с ростом числа граждан, которые могут просматривать видео с камер в районах, населенных преимущественно темнокожими, полиция все чаще будет задерживать темнокожих на основании всего лишь подозрений какого-нибудь гражданина. Я обычный горожанин средних лет, и все мои правонарушения сводятся к тому, что время от времени я перехожу улицу в неположенном месте или выбрасываю обрывок пластика или фольги, который – как знает мое виноватое сердце – я должен был отдать на переработку. Но все же не хотел бы, чтобы городская камера слежения на углу дома в реальном времени транслировала, как я веду своих детей в школу или, шаркая кроксами, несу к мусорным бакам бесформенные пакеты, одетый в шорты карго и футболку с пятнами от барбекю, которой больше лет, чем моим детям.

Но кого должны волновать подобные проблемы? Должны ли суды проводить различие между массовым автоматизированным наблюдением и ручным сбором данных, который выполняется с помощью ручки и блокнота? Не пора ли просто привыкнуть к миру, в котором государство снимает нас без нашего согласия и размещает отснятое видео в интернете, чтобы любой желающий мог наблюдать за тем, как мы занимаемся своими повседневными делами?

В число городов мира, которые особенно плотно охвачены системами слежения, входит Лондон. На его примере можно подробно изучить эти вопросы и провести анализ: какую информацию собирает полиция, снижается ли от этого преступность. И если да, какой долей конфиденциальности платят за это граждане.

В дождливый мартовский день я встретился с Миком Невиллом за чаем в клубе «Юнион Джек», что прямо напротив входа на вокзал Ватерлоо. «Юнион Джек» предлагает проживание, питание и другие клубные удобства унтер-офицерам и ветеранам британских вооруженных сил. Дорога от здания The Economist до Грин-парка заняла меньше времени, чем я ожидал, и потому я приехал немного раньше. Невилл, ветеран и армии, и столичной полицейской службы, прибыл точно в назначенное время. Этот широкоплечий седовласый человек выглядит именно так, как должен выглядеть ветеран полиции и вооруженных сил, который часто посещает клуб «Юнион Джек». С ироничным добродушием он в какой-то момент разговора сказал мне: «Мы подарили Америке верховенство закона и Великую хартию вольностей. А вы дали нам бейсболки и хот-доги».

Невилл возглавлял отдел CCTV столичной полиции (можно считать, это лондонский эквивалент полиции Нью-Йорка, более известен по названию своей штаб-квартиры – Скотленд-Ярд) и теперь руководит консалтинговой компанией, помогающей бизнесу и правоохранительным органам наилучшим образом использовать CCTV и другие визуальные материалы.

Несмотря на то что Лондон называют наиболее тщательно просматриваемым городом в мире, выяснить точное количество его камер на удивление сложно. Причина в том, что большинство из них, как и в Соединенных Штатах, находятся в частной собственности. Чаще всего упоминаются такие цифры, в основном полученные за счет исследований частного сектора: примерно одна камера на каждых четырнадцать (или одиннадцать) жителей Лондона. Они распределены неравномерно. Например, на станциях метро «Ватерлоо», «Кингс-Кросс» и «Оксфорд-серкус» стоит по триста с лишним камер (на «Кингс-Кросс» их более четырехсот). По данным компании Caught on Camera, которая проектирует и устанавливает системы видеонаблюдения, среднего лондонца снимают на камеру более трехсот раз в день.

По словам Невилла, около 95 % этих камер находятся в частных руках. Это не делает их недосягаемыми для полиции: если совершается преступление, полиция может попросить (и обычно просит) у местных предприятий разрешения использовать кадры, записанные их камерами. Иногда правоохранители запрашивают ордер на просмотр отснятого материала, хотя большинство людей выполняют их просьбу и без ордера. Тони Портер, независимый комиссар британских камер наблюдения (информационная и консультативная роль, не дающая правоприменительных полномочий), сказал, что после преступления 99 % населения передают полиции все материалы, ведь это в общих интересах. В американской полиции мне говорили примерно то же самое.

Учитывая такую добрую волю, сотни американских управлений полиции строят партнерские отношения с Ring, дочерней компанией Amazon по производству видеодомофонов. Ring позиционирует свою продукцию как основу для нового соседского дозора – это звучит безопасно и по-домашнему, пока вы не остановитесь и не спросите себя, что получится в результате: улицы, на которых все постоянно шпионят за всеми и дают полиции доступ к этим видеозаписям без всякого ордера.

Собственники Ring показывают кадры, на которых люди – не воры, а просто курьеры и обычные гости – выполняют свою работу или делают что-то еще, не подозревая, что их снимают. Устанавливая устройство Ring, вы регистрируетесь в его приложении для социальных сетей, называемом Neighbours. Там вы можете делиться отснятым материалом и получать оповещения о зарегистрированных преступлениях и других случаях угрозы общественной безопасности в радиусе пяти миль от вашего дома. Пользователь может публиковать видеокадры с изображением людей, которых считает подозрительными, а это уже приравнивается к преследованию по расовым признакам. Фонд Electronic Frontier Foundation обнаружил, что приложение Ring отправляет аналитическим и маркетинговым фирмам информацию, позволяющую установить личность пользователя[22].

Некоторые полицейские управления оплачивают установку Ring в частных домах в обмен на договоренность о том, что пользователь будет сдавать отснятый материал по первому требованию. (Amazon оскалил на это зубы: «Ring не поддерживает программы, которые требуют, чтобы отснятый устройствами Ring материал становился компенсацией за бесплатное получение устройства», – говорится в заявлении компании.)

Однако даже в тех областях, где предоставление отснятых материалов не является обязанностью людей, оно выглядит не вполне добровольным. Согласно публикации на сайте CNET (он занимается новостями и обзорами потребительских технологий), в Блумфилде, штат Нью-Джерси, если жители не соглашаются отдавать записи с камер, полиция приходит к ним домой. Перефразируя местного начальника, автор публикации заключает: «Люди гораздо более склонны к сотрудничеству, когда офицер стоит у них на пороге»[23].

Действительно, сложно отказать полицейскому, который просит помощи в расследовании. Возможно, вы думаете, это хорошо: гражданину и должно быть трудно отказать полиции, ведь полиция просит кадры с домофона, когда они действительно нужны, и использует их только законными способами, помня о гражданских свободах людей. Но это не всегда так работает. Когда вы просите полицейского вернуться с ордером, это может показаться грубостью, но грубость представляется мне меньшим злом по сравнению с перспективой создания сети постоянной слежки, материалы которой будут доступны властям по первому требованию.

В декабре 2018 года ACLU опубликовал патентную заявку от Ring на объединение его продукта с Rekognition, программным обеспечением Amazon для распознавания лиц. По словам юриста ACLU Джейкоба Сноу, эти два устройства вместе образуют систему, при помощи которой полиция сможет сопоставлять изображения людей, проходящих мимо камеры домофона, с базой лиц, которые числятся подозрительными. Со своей стороны, домовладельцы смогут добавлять в систему фотографии подозрительных людей, и тогда программа распознавания лиц, установленная на домофоне, будет сканировать любого, кто проходит мимо данного помещения. В любом случае, если будет отмечено совпадение, программа автоматически отправит снимок в правоохранительные органы, и полиция прибудет на место в течение нескольких минут[24].

Эти системы играют на страхе людей перед преступностью и даже разжигают его, хотя уровень преступности в Америке снижается уже несколько десятилетий. Можно, конечно, возразить: если Ring способен предотвратить хотя бы одно-единственное нападение, его стоит использовать. Но с такой логикой можно оправдать любое посягательство на наши гражданские права. Ring превращает общественное пространство в трагедию общего достояния. Возможно, вам будет приятно установить такой домофон на своей входной двери, чтобы, не выходя из дома, видеть происходящее вокруг. Но если остальные сделают то же самое, мы все станем объектами наблюдения для масштабной децентрализованной сети, призванной унять страхи домовладельцев перед подозрительными людьми.

Полицию особенно интересует принадлежащее Ring приложение Neighbours, в котором пользователи могут вывешивать и комментировать кадры с домофона, а также получать оповещения о преступлениях в своем районе и обмениваться текстами и видео из любого источника. Компания публикует свидетельства полиции о том, как Neighbours помогает раскрывать преступления. Это звучит достаточно привлекательно, хотя трудно представить себе, чтобы вездесущая система цифровой слежки в итоге не выявила какое-нибудь преступление. Мне кажется, это того не стоит. Если придется выбирать: либо каждый раз, когда я иду по улице, меня снимает вечно бдительная сеть камер, либо иногда у меня возникает ненулевой риск подвергнуться ограблению или нападению, я приму этот риск.

Тем не менее, если на секунду отбросить страхи и представить район, населенный сплошь рациональными, свободными от предубеждений борцами за гражданские свободы, вполне возможно, что в этом конкретном вымышленном случае Neighbours станет ценным инструментом для пресечения преступлений, не вызывая непредвиденных последствий, подвергая некриминальных лиц только случайному наблюдению и никогда не поднимая полицию по тревоге из-за того, что кто-то просто выглядит не так, как надо (то есть у него непривычный костюм или цвет кожи).

Но таких кварталов (и таких людей) не существует. Гораздо проще представить, как приложение Neighbours усиливает любые возможные предубеждения: например, в богатом белом пригороде у цветных людей то и дело проверяют документы.

В 2009 году полиция Кембриджа в штате Массачусетс арестовала Генри Луиса Гейтса, уважаемого профессора Гарварда, когда он входил в собственный дом. Гейтс, афроамериканец, вернулся домой после поездки за границу и обнаружил, что дверь его дома заклинило. Позвав на помощь водителя, Гейтс с силой рванул дверь и открыл ее. Сосед по либеральному Кембриджу позвонил в полицию и сообщил о взломе. В итоге Гейтса арестовали на крыльце собственного дома за хулиганство, а Барак Обама потом пригласил профессора и полицейского, который его задерживал, в Белый дом на пивной саммит. Можно себе представить, насколько больше станет таких звонков, когда они будут исходить не от одного нервного соседа, у которого есть время посмотреть приложение и позвонить в полицию, а от десятков таких людей, вооруженных телефонами и ноутбуками.

Кроме прочего, Ring ухитряется избегать общественных дебатов о целесообразности наблюдения, которые наверняка начались бы в том случае, если полиции пришлось бы запрашивать дополнительные камеры у городских или окружных властей. Тогда люди – особенно в районах с низким уровнем преступности и высокими доходами – непременно спросили бы, насколько оправданны затраты на установку десятков камер видеонаблюдения на улицах, где почти никто не нарушает закон. Помимо этого, они задались бы вопросом, хотят ли сами постоянно находиться под надзором полиции.

Но Ring принадлежит частым лицам и апеллирует к чувству личной безопасности, а не к коллективному благу общества, и потому такие дебаты не происходят никогда. Камеры устанавливают и оплачивают домовладельцы, каждый из которых обособленно принимает свое рациональное решение. В совокупности же эти решения способствуют росту огромной сети надзора, которую государство может в любой момент присвоить, ничего за это не заплатив. Когда вы решаете, установить ли у себя видеодомофон, подумайте не только о том, как будете смотреть на улицу, сидя за закрытой дверью. Представьте, как другие люди неусыпно наблюдают за вами из-за своих закрытых дверей.

* * *

Основываясь на собственном опыте, Мик Невилл отмечает, что камеры слежения, какими бы вездесущими они ни были, для следственных целей зачастую бесполезны. В Лондоне, пояснил он, полиция находит полезные для себя материалы с камер видеонаблюдения только в двух процентах от всех случаев преступлений. «Это потому, что у них все бессистемно, – добавляет он. – Слишком много форматов и слишком много камер. Может, они работают, а может, нет. Урок здесь заключается в том, что нельзя тратить миллионы на оборудование, если нет систем для извлечения данных. Это как прапорщик, который тратит миллионы на винтовки, но не покупает патронов».

Аналогичную озабоченность высказывает Тони Портер: слишком часто камеры видят слишком мало. Долю камер, находящихся под контролем правительства, он оценивает немного выше, чем Невилл, – около 10 %, а не 5 %, однако добавляет: «У местных властей плохая система управления. Расположение многих камер, контролируемых местными органами власти, было целесообразным лет десять назад, но теперь они на своих местах бесполезны. Очень часто – чаще, чем вы думаете, – камеру заслоняет дерево или новое здание».

Польза камеры, смотрящей на дерево, в лучшем случае ограничена, разве что кто-нибудь устроит экстравагантные шалости среди ветвей. С другой стороны, владельцам магазинов известно, что неработающие камеры тоже способны предотвращать кражи. Вор ведь не знает, что камера над входом в магазин сломана уже много лет.

Но нельзя сказать, что камеры слежения повсеместно имеют сдерживающий эффект. Вероятно, они сдерживают преступность лишь иногда и при определенных обстоятельствах. Но исследования рисуют противоречивую и неясную картину их эффективности – отчасти потому, что почти невозможно подобрать контрольную группу, то есть найти два идентичных места, одно с камерой, а другое без камеры.

Центр проблемно ориентированной полицейской деятельности при Университете Аризоны утверждает, что эффективность сети видеонаблюдения зависит от двух факторов: во-первых, потенциальные преступники должны знать о присутствии камер, во-вторых, они должны верить, что риск задержания перевешивает любые потенциальные выгоды от преступления[25]. Первый фактор часто отсутствует, а второй может быть сведен к минимуму, если потенциальный преступник принимает вещества, мешающие ясно мыслить.

Возможно, именно поэтому камеры слежения, как правило, лучше предотвращают имущественные преступления, которые иногда приходится планировать, осматриваясь на местности, чем насильственные, которые зачастую совершаются импульсивно и без подготовки. Такие камеры способны вытеснить преступность в другие места, но не уменьшить ее в целом. Исследование, проведенное Калифорнийским университетом в Беркли, показало, что рядом с очевидными камерами слежения уровень насильственных преступлений снижается, но при этом растет вдали от них.

Для человека с видеодомофоном эта закономерность не имеет значения. Домовладелец покупает камеру ради безопасности своей семьи. Если наличие такого устройства побуждает преступника уйти и грабить в другом квартале, миссия выполнена, а всем остальным не повезло. Но правительство ведет бухгалтерию по-другому: хочет ли оно тратить такие деньги на то, чтобы выталкивать преступников в другие кварталы?

Однако Центр проблемно ориентированной полицейской деятельности, помимо простого снижения уровня преступности, определяет еще несколько потенциальных преимуществ сетей видеонаблюдения. Как правило, такие камеры уменьшают страх перед преступностью у обычных граждан, хотя происходит это лишь тогда, когда камеры находятся на виду и люди о них знают (здесь срабатывает тот же механизм, который мы видели у потенциальных преступников). В свою очередь, от этого может возрасти число людей, которые предпочитают жить и работать в охраняемых районах, что само по себе снизит уровень преступности. К тому же с помощью камер можно более эффективно управлять территориями, в частности, ориентировать медицинские службы или наблюдать за ситуациями, чтобы определить надлежащую реакцию правоохранителей.

В основе рассуждений о применении и полезности уличных камер лежит тот же фундаментальный вопрос, который постоянно задается в этой книге: сколько слежки вы готовы терпеть во имя общественной безопасности? Технологически у нас есть возможность создать идеальное полицейское государство – не в каком-то далеком антиутопическом будущем, а сейчас, сегодня. У нас даже готовы многие элементы этого государства. Мы не собираемся запрещать домовладельцам устанавливать камеры на дверях домов, а предпринимателям – в магазинах и ресторанах. Полицейские ездят на машинах, оборудованных устройствами ALPR, и не станут их убирать. Наша задача – настаивать на разумных правилах хранения этих материалов и доступа к ним. Если у вас установлен Ring и полиция просит предоставить запись, поинтересуйтесь, для чего это нужно, и, может быть, потребуйте ордер. Спросите в местном отделении полиции, долго ли хранятся данные ALPR, как они защищены и кому дается доступ. Настаивайте на своем праве знать и решать, кто, как и зачем будет вести за вами слежку.

Чего ожидают люди от камер видеонаблюдения? Устраивает ли их – и вас, и ваше сообщество – что камеры стоят повсюду на главных улицах, а во всех остальных местах работают видеодомофоны, доступные для полиции? Должна ли полиция иметь возможность видеть каждую улицу и вообще смотреть куда хочет? Является ли сломанная или фальшивая камера признаком лени или нечестности, нужно ли заменить ее рабочей? Или это попытка получить (возможную) пользу от (мнимого) наблюдения без ущерба для свободы?

Меняется ли ваш ответ в зависимости от ситуации? Что касается меня, я обычно отвечаю одинаково, но мои чувства, безусловно, меняются: когда я иду по своим делам, я не хочу, чтобы государство за мной следило. Это чувство усиливается вдвойне, если я держу плакат на политической демонстрации. С другой стороны, если бы пострадал мой ребенок, я, конечно, хотел бы, чтобы полиция стучалась в каждый дом и в каждый офис, где стоит камера, и чтобы каждый владелец камеры делился своими кадрами. Но есть еще одна (третья) сторона: возможно, мы не должны допускать, чтобы встревоженные или скорбящие родители слишком влияли на формирование политики.

* * *

Ришон-ле-Цион начинался как сельскохозяйственное поселение на центральном побережье Израиля. Сейчас от его деревенского прошлого почти не осталось следов. Очаровательный в своей неочаровательности, вызывающий теплые чувства своим неряшливым побережьем, он сливается с джунглями большого Тель-Авива. Сегодня это один из крупнейших городов Израиля, хотя мало кто из путешественников хотел бы вернуться в Ришон-ле-Цион без определенной цели.

Я приехал туда увидеть израильскую охранную фирму Toplines. Ее штаб-квартира расположилась в маленьком торговом центре, скромном и невзрачном, который показался мне типично израильским. В сфере технологий слежения Израиль явно пытается прыгнуть выше головы. Выпускники знаменитого Отряда 8200, несравненного израильского военного подразделения, ответственного за сбор разведывательных данных (по сути, за криптоанализ и прослушивание сообщений врагов), обладают предпринимательскими наклонностями и используют свой опыт для создания множества компаний, одной из которых является Toplines.

Среди продуктов этой компании – автоматические считыватели номерных знаков, предназначенные как для индивидуального, так и для корпоративного использования. Мы с несколькими сотрудниками загрузились в микроавтобус руководителя Toplines и поехали по узким улочкам Ришона. Ноутбук между двумя передними сиденьями показывал непрерывный поток номерных знаков, которые снимали камеры, установленные на крыше и по бокам автомобиля. Сначала появлялось фото номерного знака, а затем система переводила буквы и цифры в текстовый формат и сохраняла в файл.

Табличка, буквы, цифры, файл: так работают мобильные ALPR во всем мире (еще есть стационарные, используемые для контроля общественных парковок или для пропуска на частные парковки). Обычно система включает высокоскоростную камеру (или пару камер) с инфракрасным фильтром, подключенную к процессору, который переводит изображения в буквенно-цифровые символы, а также программное обеспечение для поиска полученных номеров в списке тех, что интересуют полицию. Когда поток движется с высокой скоростью, закрепленные на полицейской машине камеры могут снимать более тысячи номеров в минуту, и за время обычной поездки один полицейский экипаж добавляет в базу данных десятки тысяч номерных знаков.

В большинстве систем вместе с номерами хранится геопространственная информация: где они попали на камеру, в какое время, в какой день, и даже в каком направлении ехала машина в момент съемки. Некоторые системы включают также фотографии водителей и пассажиров на передних сиденьях. Китай оснастил некоторые из своих ALPR функцией распознавания лиц. При помощи этих устройств китайская полиция арестовывала людей, которые водили машины, не будучи их зарегистрированными владельцами.

После того как полицейское ALPR-устройство получит изображение номерного знака, офицер может вбить его в базу данных, чтобы узнать, не принадлежит ли он машине, которая числится в угоне или использовалась для совершения преступления. Примерно через неделю после посещения Toplines я провел пару дней в большом полицейском управлении Западного побережья. Я сопровождал патрульного офицера в его дневную смену, и мы ездили на машине, оснащенной ALPR (а также GPS-трекерами, чтобы водитель не менял маршрут и не выбивался из графика).

Незадолго до нашего знакомства этот офицер перевелся из отдела угона автомобилей и все еще по привычке высматривал угонщиков: каждый раз, когда мы останавливались на красный свет, он пробегал глазами по номерным знакам стоящих вокруг машин. Он вводил номера в ноутбук на переднем сиденье и узнавал, есть ли какие-нибудь распоряжения, прикрепленные к этому номеру. За несколько часов он проверил таким образом десятки машин – все были чистые.

Эта привычка может вызвать тревогу: поначалу кажется, будто ты останавливаешь и обыскиваешь каждого человека, оказавшегося рядом на светофоре. Но это не совсем так: он не останавливал машины и не заглядывал в них. Это больше похоже на сканирование людей с помощью точной системы распознавания лиц и вызывает возражения не потому, что это неудобно или навязчиво, а потому, что подразумевает существование огромной базы личных данных, которую полицейские могут использовать по своему усмотрению в отношении граждан, не подозреваемых ни в каком преступлении.

Конечно, реестр судимостей существует, и информация о людях, которые были по закону осуждены за преступления, должна быть доступна полиции. Но кто еще есть в этой базе данных? Как люди туда попали, сколько они там остаются и как оттуда выбираются? Кто еще может просматривать и использовать эту базу данных? И с какими целями?

Эти вопросы настолько беспокоят некоторые сообщества, что те начинают протестовать против применения ALPR. В Делано, штат Калифорния, прекратили использовать эти устройства из-за опасений, что их поставщик Vigilant Solutions имеет контракт с Иммиграционно-таможенной службой (ICE). Власти города Делано беспокоились, что ALPR могут использоваться для депортации людей. Мичиган-Сити в штате Индиана принял решение отказаться от ALPR после того, как городской совет выяснил, что у полицейского управления нет четких правил доступа и хранения данных. Кэтрин Крамп из Berkeley Law по этому поводу написала: «Большинство людей согласны с тем, что в некоторых случаях мы должны использовать ALPR, но проблему для конфиденциальности частной жизни создают не отдельные кадры сами по себе, а сбор и объединение данных».

В июне 2019 года аудитор штата Калифорния инициировала расследование того, как правоохранительные органы штата (четыре агентства) используют ALPR. Ее отчет, опубликованный семь месяцев спустя, подтвердил худшие опасения многих борцов за гражданские права[26]. Обнаружилось, что при обработке и хранении изображений ALPR и связанных с ними данных агентства не всегда следовали практике, которая предписывает адекватно учитывать право личности на неприкосновенность частной жизни. Ни одно из агентств не имело адекватной законодательству штата политики конфиденциальности, а также политики хранения и уничтожения данных. А 99,9 % из 320 миллионов изображений, находящихся в базе данных, были получены с транспортных средств, не связанных ни с какими уголовными расследованиями. Три агентства из четырех пользовались услугами частных компаний для хранения своих материалов, не имея договорных гарантий защиты данных. Три агентства делились данными с сотнями других агентств по всей стране, не выясняя, есть ли у получателей право и необходимость просматривать эти материалы. И ни одно из них не ввело аудированный доступ. Другими словами, офицер любого из этих четырех агентств мог неправомерно использовать изображения, полученные с ALPR, чтобы преследовать людей или следить за транспортными средствами в определенных местах и на определенных мероприятиях, например, в клиниках, кабинетах врачей и на политических митингах. Несмотря на эти риски, рассмотренные агентства практически не проводили аудит поисковых запросов пользователей.

Это кошмарный набор привычек и практик. Во всех городах, кроме самых удобных для общественного транспорта, ALPR могут формировать детальную картину жизни человека. (Распространенный аргумент в защиту ALPR – что эти устройства снимают номерные знаки, а не людей. Но для полиции узнать чье-то имя и адрес по номерному знаку совсем несложно.) Подумайте об этом: если бы ваши местные полицейские целый месяц ежедневно следили за вашей машиной, что они знали бы о вас? Они, конечно, в курсе, где вы живете, но это можно узнать из ваших водительских прав. Они также будут знать, где вы работаете, но для большинства людей это и так уже является общедоступной информацией.

Они в курсе, куда ваши дети ходят в школу, в какое время вы их туда отвезли и когда забрали. Они узнают, если вы посетите клинику для абортов, побываете на политическом митинге или поучаствуете в религиозном мероприятии. Они будут знать, где и когда вы находились, у каких врачей лечились и где, как часто вы заглядывали в винные магазины, рестораны быстрого питания или аптеки с марихуаной, посещали ли вы встречи анонимных алкоголиков. Они посвящены в ваши семейные дела: верны ли вы своему супругу, с кем регулярно видитесь, кто ваши близкие друзья и родственники и где они живут. Выяснят, где вы делаете покупки, а это означает, что они получат хорошее представление о ваших потребительских привычках. Из этого они сделают выводы об уровне вашего дохода и, возможно, о политических пристрастиях: куда вы ходите чаще, в Whole Foods или в Cracker Barrel?

Одобряя использования ALPR без надлежащей политики хранения и очистки данных, мы разрешаем правительству накапливать информацию и создавать подробные личные профили граждан, которые не подозреваются в совершении преступлений. Полицейские могут возразить, что они ничего подобного не делают – ни один офицер не сидит за столом и не создает подобные профили. Подозреваю, подавляющее большинство полицейских действительно этим не занимаются. Но дело не в этом. Дело в том, что они легко могли бы этим заняться – и, опять же, в том, что гражданские свободы в либеральной демократии заслуживают защиты со стороны законодателей и правоприменителей.

Также возникают вопросы о том, как и где собираются данные номерных знаков. Если полицейские просто собирают их на улицах, это одно: здесь у всех равные шансы попасть в ловушку. Но что если они припарковали машину с ALPR возле мечети, где молился подозреваемый в терроризме? Тогда они будут знать всех, кто посещал пятничные молитвы. Что если подозреваемый в терроризме дважды молился там пять лет назад, а полицейские джипы до сих пор появляются каждую пятницу?

Как выяснилось, полиция Нью-Йорка действительно фиксировала номерные знаки прихожан возле мечетей. Туда посылали и полицейских в штатском – слушать проповеди и собирать данные об этническом составе прихожан. Такого рода слежка, по данным ACLU, осуществлялась в мечетях пяти округов, а также в некоторых частях Коннектикута, Нью-Джерси и Пенсильвании[27]. Во время своей президентской кампании бывший мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг выступал в защиту наблюдения за представителями определенной веры, не подозреваемыми ни в каких преступлениях.

Или рассмотрим похожий сценарий событий вокруг оружейной выставки. Полицейское оборудование регистрирует номера машин всех посетителей легально работающей выставки только потому, что в какой-то момент она привлекла внимание нескольких человек, подозреваемых во внутреннем терроризме. Международная ассоциация начальников полиции признала: ALPR могут оказывать сдерживающий эффект на общественную и политическую активность, регистрируя – даже случайно – людей у входа на митинги, в церкви и другие места повышенного риска[28].

Стандартный аргумент правоохранительных органов заключается в том, что устройства ALPR не делают ничего такого, что без них не смог бы сделать обычный полицейский. Во многом это здравый аргумент. ALPR – не телефонная прослушка, эти устройства отслеживают информацию, которую люди сами выставляют на всеобщее обозрение, прикрепляя к своим автомобилям. Обычный полицейский может ходить туда-сюда по общественной улице, у всех на виду снимать видео и делать пометки в записной книжке – и то и другое защищает Первая поправка.

Но сторонники этого аргумента не учитывают масштаб. Когда отдельный офицер несколько часов подряд записывает номера в блокнот или портативный компьютер – это одно, но, когда множество офицеров на машинах с устройствами ALPR регистрируют тысячи номеров вне связи с каким-либо уголовным расследованием – это совсем другое. И разница здесь не просто количественная. Мне трудно представить себе, чтобы какой-нибудь командир поручил патрульному офицеру часами записывать номера проезжающих машин и считал это хорошим использованием времени офицера и средств налогоплательщиков.

ALPR – это простой и удобный способ собрать обширную базу данных о невиновных людях. Одна из крупнейших компаний-разработчиков ALPR – Vigilant Solutions, которую в марте 2018 года купила Motorola, – располагала базой данных из 7 миллиардов номерных знаков с геопространственной информацией. По всей вероятности, большинство из них принадлежало людям, не совершившим никаких преступлений.

Группа по контролю за цифровыми правами Electronic Frontier Foundation (EFF), пользуясь Законом о свободе информации, подала запросы и выяснила, что в 2016 и 2017 годах 173 правоохранительных органа – местных и федеральных – отсканировали 2,5 миллиарда номерных знаков, 99,5 % из которых принадлежали людям, не находившимся под подозрением на момент сканирования[29].

Может показаться, что это высокий процент необоснованной слежки. Но эти 173 агентства – ударники труда по сравнению с полицейским управлением в очаровательном Райнбеке, штат Нью-Йорк, которое за три месяца 2011 года, по данным Союза гражданских свобод Нью-Йорка, просканировало 164 043 номерных знака и обнаружило всего восемь представляющих какой-то интерес. Это означает, что 99,99 % сведений собраны без достаточных на то оснований[30].

Если бы эти сканы быстро удалялись, было бы легко махнуть рукой и забыть. Ведь когда полицейские устраивают засаду, они тоже попутно наблюдают за людьми, которых не подозревают в преступлениях, и преследуют лишь тех, кого подозревают. Но в этих случаях полиция, разумеется, не сохраняет личные данные тех, кто попал под наблюдение случайно. Правила, регулирующие запоминание и хранение данных ALPR, сильно различаются в разных местах (если вообще существуют). По данным Национальной конференции законодательных собраний штатов, только в шестнадцати штатах есть законодательные акты, регулирующие использование ALPR. Города и округа зачастую вырабатывают более жесткую политику, чем штат, а при отсутствии законов на уровне штата создают свои правила сами[31].

На момент написания этой книги в штате Мэн запретили хранить данные ALPR дольше двадцати одного дня, а в Калифорнии требуют удалять их в течение шестидесяти дней (если данные не проходят доказательством по уголовному делу). Колорадо разрешает хранить такую информацию три года, а в Нью-Гемпшире, штате под кодовым названием Живи свободным или умри, действует правило, согласно которому данные ALPR удаляются в течение трех минут, если не приводят к аресту или задержанию или не идентифицируют транспортное средство, которое было предметом сообщения о пропавшем или разыскиваемом человеке. Ответственность за нарушение этих законов тоже различна: местами они носят, насколько я могу судить, просто рекомендательный характер.

В штате Мэн правила строги: нарушение закона об устройствах ALPR является преступлением класса E и наказывается штрафом в размере 1000 долларов или тюремным заключением сроком на шесть месяцев. Только два штата, Вермонт и Миннесота, требуют аудита, чтобы определить, соблюдают ли полицейские управления свою политику использования ALPR. И только один – Калифорния – требует, чтобы правоохранительные органы отчитывались перед законодательным органом о том, как они используют такие устройства.

В нескольких штатах действует указание, что данные ALPR не должны находиться в открытом доступе. Это облегчает жизнь даже тем гражданам, кто выступает за максимальную прозрачность. И правда: кому нужен не в меру любопытный сосед, следящий за тем, как мы входим в свой дом и выходим, особенно если этот сосед может находиться за много миль от нас? Однако это ограничение не означает, что никто за пределами полицейского участка не видит ваших данных.

Во-первых, случаются нарушения. В 2015 году один журналист из Бостона нашел в сети городскую базу данных ALPR вместе с адресами всех, у кого есть разрешение на парковку в городе, и списком из тысяч людей, подозреваемых в террористической деятельности или организации бандформирований[32]. В том же году EFF обнаружил, что прямые трансляции с нескольких стационарных ALPR доступны любому, у кого есть браузер и кто знает, где искать. Четыре года спустя американский интернет-ресурс технических новостей TechCrunch обнаружил более 150 ALPR, подключенных к интернету. Многие видеопотоки были либо полностью открыты для доступа, либо защищены паролем по умолчанию[33].

Во-вторых, правоохранительные органы регулярно обмениваются информацией. В своих рекламных материалах Vigilant хвастается, что присоединиться к крупнейшей сети обмена LPR для правоохранительных органов так же просто, как добавить друга в вашей любимой социальной сети. EFF обнаружил, что в среднем одно агентство передает данные ALPR примерно 160 другим агентствам, хотя некоторые из них поделились с 600 или более. Многие также передавали материалы в Национальную службу поиска транспортных средств, которая дает доступ сотням других организаций[34]. Чем шире распространяются данные, тем больше вероятность взлома, утечек и злоупотреблений.

Иногда такое совместное использование противоречит местной политике. ACLU Северной Калифорнии узнал – тоже через запрос, предусмотренный Законом о свободе информации, – что несколько правоохранительных органов в Калифорнии, в том числе управления полиции в Мерседе, Юнион-Сити и Апленде, поделились данными ALPR с Иммиграционно-таможенной службой (ICE). ACLU утверждает, что эта практика нарушает калифорнийский Закон о ценностях от 2017 года, который запрещает правоохранительным органам штата и местным властям использовать ресурсы для расследования или ареста людей за нарушение федерального иммиграционного законодательства[35]. Контраргумент заключается в том, что простое предоставление ICE доступа к данным, которые и так уже собирают полицейские департаменты, не является расходованием ресурсов. Но это только подчеркивает легкость, с которой устройства ALPR позволяют накапливать огромные объемы личной информации.

Вскоре после того, как стало известно, что ICE купила доступ к базе данных Vigilant, округ Аламеда в Северной Калифорнии расторг контракт с Vigilant на 500 000 долларов. В июне 2018 года его примеру последовали городские власти Ричмонда (тоже в районе залива Сан-Франциско), они по той же причине прекратили договор с Vigilant. Компания возражала, что отдельные агентства не обязаны делиться данными с теми, с кем не хотят делиться, а начальник полиции Ричмонда отметил, что ICE никогда не использовала данные ALPR против кого-либо в Ричмонде. Но что если следующий босс будет придерживаться другой точки зрения?

Частные компании тоже могут практически безнадзорно делиться данными ALPR с полицией. Устройствами ALPR часто пользуются торговые центры и жилые комплексы, а также некоторые офицеры-информаторы[36]. Хотя, как говорилось выше, по меньшей мере в нескольких штатах есть законы, регулирующие использование и хранение данных ALPR, собранных государственными учреждениями и их сотрудниками, ни один из таких законов не распространяется на частные ALPR. Их материалы можно хранить неограниченное время, а также передавать или продавать так широко, как захотят владельцы данных.

Поскольку люди, которые задерживают платежи за автомобиль, часто бедны, а в Америке цветные люди бывают бедными чаще белых (хотя среди неиспаноязычного белого населения бедных в целом больше, чем среди выходцев из других рас), есть вероятность, что камеры агентств по изъятию прав собственности будут в первую очередь настроены на цветных людей. То же самое можно сказать и о полицейских устройствах ALPR. В 2015 году EFF обнаружила, что полиция Окленда чаще отправляла автомобили, оборудованные ALPR, в небогатые районы, чем в какие-либо другие, хотя там не всегда был более высокий уровень преступности[37].

Так в чем же состоит правильная политика использования ALPR? Начнем с неправильной. Фирма Toplines, которую я посетил в Ришон-ле-Ционе, хочет добавить к своим камерам ALPR функцию распознавания голосов и лиц и предлагать эти камеры гражданам для установки на личных автомобилях. Данные, собираемые такими камерами, будут передаваться в систему мобильного вещания, к которой имеет доступ полиция, а граждане взамен будут получать скидки на страховые тарифы. Благодаря информации, которую передают частные камеры, мы все будем в большей безопасности.

В ответ на мой вопрос о защите частной жизни один из руководителей Toplines пожал плечами. «Все равно Facebook[38] и WhatsApp шпионят за нами, – сказал он, поднимая смартфон. – Конфиденциальность умерла».

Одна из самых сложных задач для журналиста – научиться реагировать невозмутимо, когда кто-то говорит безумные или оскорбительные вещи. Я считаю, что в Ришоне сделал пару шагов вперед в своем обучении, однако читатель, надеюсь, понимает, что такая позиция кажется мне ужасной. Так можно создать полицейское государство в обмен на незначительное снижение страховых тарифов. Возможно, конфиденциальность и умирает, хотя я не думаю, что она уже совсем мертва. Однако каждое вторжение в сферу частной жизни наносит ей новый удар, и в какой-то момент она больше не сможет подняться. Самый быстрый способ добиться, чтобы циничная шутка руководителя Toplines стала реальностью, – это смириться с его самонадеянной позицией, замешанной на усталости от жизни. Помните: если кто-то предлагает вам крутой новый гаджет или технологию, которой больше ни у кого нет, вы всегда можете просто отказаться.

Конечно, такой отказ – дело нехитрое. Но как должны выглядеть разумные законы, касающиеся ALPR? В качестве отправной точки можно было бы резко ограничить сроки, в течение которых в полиции хранятся ALPR-снимки людей, не подозреваемых в преступлениях. Нью-Гемпширское правило трех минут кажется разумным, хотя я представляю себе возможные основания для его продления, скажем, до двадцати четырех часов, но не более того. Полиция должна использовать ALPR для поиска транспортных средств, которые на серьезных основаниях подозреваются в причастности к преступлению, а не для накопления базы данных номерных знаков и мест, которые могут пригодиться когда-нибудь.

Кроме того, люди имеют право знать, как использует ALPR местная полиция и есть ли их собственная информация в базе данных. Если это так, человек должен иметь право требовать удаления своих данных – при условии, что его автомобиль не подозревается в причастности к преступлению. Агентства должны установить четкие правила использования личных данных и ввести наказания за их нарушение, особенно за незаконный доступ. Необходимо также создать гарантии, что видеопотоки с таких устройств не будут доступны всем пользователям интернета.

* * *

Какая доля инцидентов с применением огнестрельного оружия приводит к звонку в службу экстренной помощи? Какой процент – к заявлениям о тяжком преступлении (нападении с применением опасного оружия)? В Америке ответы удручающе низкие: 12 и менее 7 % соответственно, согласно опубликованной в 2016 году статье Джиллиан Б. Карр и Дженнифер Л. Долеак[39]. Одна из попыток это изменить предпринимается из невзрачного офисного парка в Ньюарке, где расположена упомянутая ранее компания ShotSpotter, основным продуктом которой является система обнаружения выстрелов из огнестрельного оружия. Я впервые увидел этот продукт в действии, когда работал с полицейскими из Ньюарка.

Акустические датчики ShotSpotter размещены группами примерно по двадцать штук на квадратную милю. Они обучены обнаруживать звук выстрелов путем триангуляции источника звука. Вычисляя, сколько времени требуется звуку, чтобы достичь датчиков, система определяет, где произведены выстрелы. Когда датчики ShotSpotter обнаруживают то, что, по их мнению, является стрельбой, на экранах акустических аналитиков в маленькой темной комнате в штаб-квартире ShotSpotter появляется предупреждение.

Как-то утром в четверг я посетил главный офис этой компании в другом Ньюарке – в Калифорнии, недалеко от Окленда. На месте был только один аналитик – добродушная рыжеволосая женщина, которую я буду называть Сьюзен. Остальные аналитики прибыли ближе к вечеру, когда на Восточном побережье начались сумерки. Пиковое время стрельбы – по вечерам с четверга по воскресенье.

Согласно отчету Small Arms Survey за июнь 2018 года, 327 миллионов человек в Америке владеют оружием. В их руках находится 393,3 миллиона единиц – около 120,5 на 100 человек. В пересчете на душу населения это в два с лишним раза больше, чем у второй по вооруженности страны в мире – Йемена. В абсолютных цифрах 393,3 миллиона стволов у жителей Америки означают, что здесь в пять с лишним раз больше оружия, чем у страны, которая находится на втором месте, то есть Индии, население которой более чем в три раза превышает американское[40]. Любое оружие может выстрелить в любой момент. Поэтому никого не удивляет, когда компьютер Сьюзен пингуется в ShotSpotter. Она внимательно слушает звук пару раз, а затем расслабляется. То, что датчики приняли за стрельбу, на самом деле оказалось тормозом Джакобса грузовика – это моторный тормоз, который открывает выпускные клапаны двигателя, выпуская сжатый воздух с сочным звуком, похожим на стук отбойного молотка.

Датчики фирмы ShotSpotter обучены распознавать то, что Сэм Клеппер, ее исполнительный директор, который сопровождал меня в тот день, называет громкими пульсирующими звуками в диапазоне от 120 до 160 децибел. Тормоза Джакобса очень часто вызывают ложные срабатывания – наряду с вертолетами и фейерверками, а также автомобилями, которые движутся задним ходом или проезжают по металлическим пластинам. По этой причине компания использует смесь искусственного и человеческого интеллекта: ИИ распознает жанр звука, а человек различает, что это – тормоз грузовика, фейерверк или выстрелы.

Если бы это была стрельба – как, например, в тот пятничный вечер в Ньюарке, штат Нью-Джерси, о чем я писал вначале, – Сьюзен отправила бы сигнал тревоги в соответствующий полицейский участок. Ее сообщение включало бы количество выстрелов, количество стрелков или единиц оружия (то есть звучало ли это как одиночный выстрел или перестрелка, когда выстрелы из одного оружия отвечают на выстрелы из другого) и был ли это автоматический или крупнокалиберный пистолет. К сообщению прилагался бы звуковой файл, чтобы офицеры сами могли услышать выстрелы. На карте стояла бы пометка, где происходила стрельба. Клеппер хвастается, что система работает с точностью до двадцати пяти метров, а официально ShotSpotter утверждает, что весь процесс, от выстрела до оповещения офицеров по мобильным телефонам, занимает меньше минуты.

Мы переходим из затемненной комнаты в вестибюль, к сенсорной карте с маркерами, показывающими, в каких городах мира есть ShotSpotter. Клеппер открывает карту США, затем увеличивает масштаб до тех пор, пока на сетке среднего города Ржавого пояса не появляется кружок с номером 14. Клеппер нажимает кнопку пуск, и я слышу четырнадцать выстрелов подряд. Для меня это звучит как два пистолета: одиннадцать быстрых выстрелов из одного (а следовательно, это мощное оружие, запрещенное законом в этом городе), и в ответ – три более низких из другого. В качестве места ShotSpotter определяет пустырь в конце тупиковой улицы. Звонков службу 911 не поступало.

Как показали Карр и Долеак, это вполне обычное дело. Возможно, выстрелов не слышал никто, кроме стрелявшего и потерпевшего, а потерпевший мертв. Возможно, свидетели были, но испугались и не захотели вмешиваться. А может, каждый, кто слышал выстрелы, думал, что полицию вызовет кто-то другой, и в итоге этого не сделал никто. Стрельба могла произойти в районе, где люди не доверяют полиции. Или кто-то нелегально покупал пистолет и хотел испытать его.

Если же люди все-таки звонят, они часто ошибаются с локацией. В городах звук отражается от зданий и эхом разносится по переулкам. Человеку трудно определить местоположение по звуку в искусственной среде. ShotSpotter запрограммирован решать эти проблемы: сообщать о стрельбе, не дожидаясь, пока кто-то позвонит в службу 911; точно определять локацию, чтобы полиция знала, куда ехать; предупреждать о присутствии автоматического или крупнокалиберного оружия.

Некоторые из моих собеседников в Ньюарке (Нью-Джерси) сказали, что эта технология им нравится. Однако после уточняющих вопросов выяснилось, что они больше очарованы идеей, чем результатами. Общий смысл их ответов заключается в том, что лучше знать о стрельбе, чем не знать о ней, хотя сигнал тревоги редко приводит к аресту. Кроме того, далеко не всегда обнаруживаются жертвы или фактические доказательства стрельбы. Иногда полицейские выезжают на место происшествия и ничего там не находят: либо стрелявший никого не задел и скрылся, либо это была ложная тревога.

Здесь нет ничего необычного. В 2016 году Forbes глубоко изучил коэффициент полезного действия устройств ShotSpotter и обнаружил, что в двух с лишним десятках городов от 30 до 70 % сообщений не содержали доказательств стрельбы. Различия поразительны: например, за 30-месячный период в Сан-Франциско 4385 предупреждений от ShotSpotter привели к двум арестам, в то время как около трети попали в категории не обосновано, не удалось найти, исчезли по прибытии. В Омахе (штат Небраска) за 32 месяца аналогичным образом были классифицированы 737 сообщений из 1181, и только 14 привели к арестам[41].

Кто-то возразит: для городов такая ситуация не хуже, чем обычный статус-кво, при котором лишь отдельные перестрелки приводят к аресту и вообще регистрируются в полиции. Но развертывание системы ShotSpotter требует времени и ресурсов. А стоит она недешево: как правило, затраты на квадратную милю составляют от 65 000 до 90 000 долларов в год вместе с разовым взносом за начало обслуживания в размере 10 000 долларов за квадратную милю[42]. Эти цены ставят города перед неудобным выбором: заплатить, чтобы покрыть бо́льшую территорию, но съесть часть полицейского бюджета – или попытаться сэкономить, расположив устройства только в горячих точках, но с риском выбрать неправильные места или покрыть слишком малую область.

Тем не менее дела у компании идут достаточно хорошо: в октябре 2018 года она за наличные деньги купила фирму по полицейскому прогнозированию HunchLab. Клеппер назвал прогностическое моделирование HunchLab естественным продолжением обнаружения выстрелов. По его словам, клиенты HunchLab могут использовать схемы инцидентов со стрельбой для планирования будущих локаций патрульных ресурсов, и он считает это полупроработанным способом прогнозирования преступлений. Клеппер полагает, что ShotSpotter в основе своей является реактивным, в то время как прогностическая полиция, по крайней мере теоретически, проактивна.

Расширение ShotSpotter до предиктивной аналитики – это часть более крупной и изощренной истории, связанной с внутренней технологической трансформацией деятельности полиции и расширением спектра полицейских технологий. Немногие государственные органы получают больше информации, чем полиция. Но эта информация часто разрозненна и плохо организована, а потому используется не так эффективно и продуктивно, как должна. Таким образом, полиция не только покупает продукты, дающие более обширную и новую информацию – например, локации перестрелок или видеосъемки событий, которые произошли за смену, – но и создает платформы для систематизации полученных сведений.

Одна из фирм, купленных компанией ShotSpotter, производит прогностические программы, которые помогают полиции действовать на основе информации, собранной детекторами выстрелов. Axon и Panasonic предлагают и нательные камеры, и системы управления доказательствами, то есть технологии для сбора данных и для их организации. Motorola, которая тоже производит нательные камеры, в январе 2019 года купила Vigilant. Кроме того, она продает платформы для управления цифровыми доказательствами. Благодаря приобретению HunchLab, компания ShotSpotter предлагает не только системы обнаружения выстрелов, но и способ интегрировать эти сведения в программу полицейского прогнозирования.

Клеппер – энергичный и эффективный представитель своей компании. С заразительным рвением он, как искусный политик, умеет оставаться в курсе событий. Трудно не разделить его энтузиазм, когда он говорит о возможных будущих итерациях ShotSpotter, например о камере с поворотом и зумом, которая направляется на выбранную локацию и начинает делать снимки, как только слышит предупреждение, и об устройстве, в котором вместо камеры используется дрон (пока это только теории – ни того ни другого еще нет на рынке).

Но насколько ощутима новизна разработок ShotSpotter? Похоже, что они нравятся властям Чикаго: город расширил зону покрытия до ста с лишним квадратных миль (в 2012 году было всего три квадратных мили), а с 2016 по 2018 год число инцидентов и жертв стрельбы заметно сократилось. ShotSpotter разослал пресс-релиз, полный похвал от начальника чикагской полиции Эдди Джонсона. Конечно, система сообщала о перестрелках, которые иначе в полиции пропустили бы, иногда за сообщениями следовали аресты и конфискация оружия.

ShotSpotter расширил покрытие и в других городах, и число убийств и перестрелок в них сократилось. Но точно так же, как росту преступности способствует множество причин, ее снижение тоже обусловлено целым рядом факторов. И наши субъективные попытки вычислить, какой именно фактор несет за это главную ответственность, почти ни к чему не ведут (увы, для реальности не найти контрольной группы).

Рекламные материалы ShotSpotter пестрят гордыми заявлениями, что не существует ни одного города, где ShotSpotter не работал бы технически, и ссылаются на обнаружение незаконной стрельбы, определение ее локаций и оповещение о ней. Однако некоторые города расторгли свои контракты с ShotSpotter – в частности, власти Фолл-Ривера в штате Массачусетс решили, что покупка за 120 000 долларов услуги, которая, по словам начальника городской полиции, срабатывает менее чем в половине случаев – и при этом пропускает семь выстрелов с жертвами в центре города, – не является рациональным использованием государственных средств.

ShotSpotter признает, что у некоторых городов не было положительного опыта, и винит в этом неоптимальные стратегии развертывания и неправильные методы. В том числе упоминается слишком малая область развертывания (похоже на цитату из какого-то анекдота: «Не нравится наш товар? Так вы просто купили слишком мало!»). Фирма называет свой продукт важнейшим компонентом любой комплексной стратегии по сокращению числа преступлений с применением огнестрельного оружия. Точно так же частью питательного завтрака могут быть бекон и сладкие хлопья, а весь остальной объем – это стероиды и грузовик отрубей. Я говорю это в шутку, не называя ShotSpotter бесполезным. Хотелось бы побудить людей не принимать трюки маркетологов за нечто проверенное и доказанное.

Прежде чем двигаться дальше, я хочу сделать два заключительных замечания о ShotSpotter, оба из которых применимы к миру полицейских технологий в целом. Первый касается, скажем так, умения продавать. Представьте, что вы возглавляете полицейское управление в городе средних размеров, где случается достаточно перестрелок, чтобы мэр регулярно кричал на вас по телефону. Ваши текущие полицейские стратегии не работают. Люди, живущие в бедных и цветных кварталах, где больше всего стрельбы и криминала, не доверяют полиции по причинам, которые сложились задолго до вашего назначения. И все ваши попытки улучшить ситуацию увенчаются успехом с такой же вероятностью, с какой Сизиф вкатит наконец свой камень на вершину горы. Вам нужно что-то делать: люди погибают, и мэр при каждой встрече смотрит так, будто выбирает для вас наиболее унизительный способ увольнения.

Итак, где-то на пятый месяц вашей бесконечной изжоги и сна, измеряемого минутами, а не часами, город отправляет вас на одну из тех полицейских конференций, где руководство департамента, ученые и продавцы разных устройств вместе пьют, сплетничают и время от времени посещают семинары.

На вас наседает один из продавцов: «Эй, у нас есть отличный продукт, который поможет вам раскрывать преступления!» По его словам, продукт делает то, чего не делает больше никто на рынке (обнаруживает выстрелы, каталогизирует видео с нательных камер или обрабатывает данные о преступлениях за десятилетия…), и долг собеседника – подсказать вам, куда направить силы. Причем сегодня вам ничего не нужно за это платить, а через год у вас в офисе появится пара новых сотрудников и немного оборудования. «Уже подписались главные мегаполисы – Нью-Йорк, Лос-Анджелес и Чикаго, – но с небольшими городами мы только начинаем работать, и вам предложили первому!» Как вы поступите?

Скажете ли вы: «Нет, спасибо, у нас в городе все хорошо»? Или задумаетесь над тем, каким активным и передовым вы будете выглядеть, если скажете да? Знакомые стратегии – те, что вы придумали сами, и те, что позаимствовали у друзей из других городов, – не работают. Может быть, сработает эта?

Если вам кажется, будто я подшучиваю над гипотетическим руководителем или осуждаю его, что, не будучи искушенным в технологиях, он попадает в лапы ушлого продавца – нет, это абсолютно не входит в мои намерения. Руководить полицейским управлением – сложная, напряженная и зачастую неблагодарная работа. Вас критикует пресса, на вас срывается мэр, все ваши заместители знают, что справились бы лучше вас. И вот появилась компания, готовая вам что-то подарить. Не знаю, что делал бы я в такой ситуации.

Но надеюсь, наивность и стремление к хорошим результатам не помешали бы мне учесть два соображения. Во-первых, ничто не дается даром. Если компания предлагает полицейскому управлению какие-либо услуги бесплатно – обратите внимание, кто ее собственник и кто сможет использовать данные, которые она генерирует или накапливает. Какую ответственность несет эта компания перед гражданами, о которых собирает сведения, – такую же, как и перед платным клиентом? Не исключено, что некий отдел полиции готов сыграть роль подопытного кролика в обмен на какую-нибудь технологию, которая – возможно – принесет пользу. Если это так, он должен открыто объявить о своем решении и отвечать за его последствия.

Второй момент проще. Полицейские управления и критически настроенные граждане, наблюдающие за их работой, должны думать не только о том, поможет ли предлагаемая технология снизить уровень преступности. Но и о том, принесет ли это в целом более значительные результаты по сравнению с другими методами – при эквивалентных расходах. Если цель – сделать город более безопасным для всех жителей, имеет ли смысл тратить деньги на технологии или лучше направить средства на школы, психиатрическую помощь и жилье? Очевидно, одно не исключает другого, но затраты на технологии важно учитывать и оценивать по сравнению с расходами, не связанными с технологиями. Не стоит слепо принимать все обещанные новшества.

Мое последнее предложение – провести еще один мысленный эксперимент. Время от времени бывая в Ньюарке (Нью-Джерси), Окленде (Чикаго) или Вашингтоне (округ Колумбия), я беседовал с каким-нибудь активистом или просто обычным гражданином – попутчиком в поезде, водителем такси или барменом, – который был уверен, что ShotSpotter записывает разговоры людей. Я слышал это утверждение на обоих побережьях и посередине между ними, от стариков и молодых, мужчин и женщин самых разных национальностей. Это не звучало как мнение большинства, но не было и музейной редкостью.

В ShotSpotter настаивают на том, что их технология этого делать не может. То же самое говорят и все мои собеседники из полиции, знакомые с ShotSpotter: голоса людей не звучат как фейерверки или моторные тормоза, мы не издаем громких пульсирующих звуков в диапазоне от 120 до 160 децибел, а датчики обучены распознавать именно такие сигналы. К тому же ни одна запись в системе ShotSpotter не хранится дольше семидесяти двух часов. Я знаю, что еще никто не обвинял ShotSpotter в перехвате каких-либо разговоров. Если многочасовой просмотр видео с нательной камеры истощает ресурсы отдела полиции, во сколько обошелся бы мониторинг каждого разговора в пределах досягаемости сигнала ShotSpotter?

Следовательно, либо и сам ShotSpotter, и полиция, использующая его технологию, обманывают или обманываются, а значит, мы имеем дело с заговором, охватывающим девяносто городов, тысячи полицейских и сотни сотрудников государственной компании, которые общими усилиями отстаивают недоказанную ценность и безопасность этих технологий, либо ShotSpotter действительно не распознает и не записывает разговоры граждан.

Но прежде чем возмущенно закатить глаза при виде очередной теории заговора, представьте себя снова в городе средних размеров, где много перестрелок и отравлены отношения между полицией и населением – только на этот раз вы не начальник. Вы обычный цветной рабочий из захудалой части города.

Вас – и многих других людей, похожих на вас, – всю жизнь без веской причины останавливала полиция. С вами неуважительно разговаривали, без разрешения обшаривали карманы и пару раз выписали изрядный штраф за незначительные нарушения. Может быть, кого-то из ваших близких даже упрятали за решетку. В последнее время дела пошли лучше, согласитесь, похоже, департамент либо прилагает реальные усилия, либо находится под федеральным контролем. Но неприятности происходили годами, даже десятилетиями. У каждого, кто похож на вас, есть история о пугающем или огорчающем столкновении с правоохранительными органами.

Поэтому когда на углу улицы стоят машины с включенными мигалками, а вокруг серьезные офицеры с руками на кобурах, и вы спрашиваете одного из них, что случилось, а он указывает на маленький белый ромб на столбе со светофором и отвечает, что эти штуки вызывают полицию, когда слышат выстрелы, примете ли вы это объяснение за чистую монету? Или вы, помня о неудобствах, которые случались с вами и вашими близкими, подумаете, что полицейский отвечает не совсем честно? Вы задаетесь вопросом: разве подслушивание не является нарушением закона? Но когда они остановили вашу машину и обыскали ее без ордера – они ведь тоже не слишком заботились о букве закона.

Когда правительство внедряет новые технологии наблюдения, каждая из них может и ухудшить, и улучшить его отношения с обществом. И результат часто зависит от того, насколько прозрачны действия властей. Для граждан – и для меня, конечно, – весьма важно, как именно это происходит: то ли однажды на улице просто появляются акустические датчики, то ли полиция проходит через (как всем известно) раздражающий, обременительный процесс ведения долгих общественных форумов, без устали объясняя, что это за датчики, что они могут делать, чего не могут и почему там находятся. Второй вариант явно лучше. Городские власти должны объяснять, какие технологии используются и почему. Это не менее важно, чем сама технология.

3. Следим друг за другом

Все честные магистраты должны быть крайне заинтересованы в том, чтобы их дела рассматривались открыто и обсуждались публично.

Мужчина, сидящий напротив, говорит, что его семь раз били электрошокером. Он высокий, крепкий, восторженный и открытый, в хорошей одежде, с густыми седеющими волосами и выпуклыми веками. Мы находимся не в полицейском участке и не в психиатрической больнице, а в офисе WeWork на Таймс-сквер. Насколько мне известно, у этого человека нет судимостей, он не кажется мне мазохистом или любителем острых ощущений. Его зовут Рик Смит, и его бьют электрошокером по той же причине, по которой пекарь ест хлеб. Он руководит компанией, которая исследует, как полиция и граждане следят друг за другом. В этой главе мы будем наблюдать за наблюдающим и узнаем, как новые способы мониторинга поведения меняют работу полиции.

Смит управляет компанией Axon. Сегодня она наиболее известна своими нательными камерами, которые производит и продает полиции. До 2017 года компания называлась Taser – это марка основного продукта и источника дохода. Сменив название, руководство фирмы тем самым подчеркнуло, что смещает акцент с электрошоковых устройств (слово тэйзер, как и ксерокс, и клинекс, успело стать общим названием всех товаров этой категории) на растущий бизнес по производству видеокамер.

В 1993 году Смит, которому тогда было двадцать три года, окончил бизнес-школу и отправился в Тусон (Аризона), чтобы познакомиться с Джеком Кавером, 73-летним изобретателем нелетального оружия. В юности Каверу нравилась книга «Том Свифт и его электрическая винтовка» – о мальчике, который изобретает пистолет, стреляющий электрическими разрядами. Аббревиатуру из заглавия этой книги Кавер превратил в название оружия, которое должно было выводить людей из строя при помощи электричества, но не убивать: TASER.

Я познакомился со Смитом, когда он находился в турне по городам с презентациями своей новой книги «Конец убийства». Это отчасти мемуары и отчасти аргументы в пользу широкого применения нелетального оружия (и против огнестрельного), а по сути – пространная, наводящая на размышления, увлекательно написанная реклама продукции его фирмы[43]. Если это читается как насмешка, прошу заметить: у меня не было такого намерения. Смит является основателем и генеральным директором[44] публичной компании. У него есть фидуциарные обязательства перед акционерами, и его долг – убеждать людей покупать его продукцию. Он окончил Гарвард с ученой степенью в области неврологии. Первоначально его фирма занимала гараж в Аризоне, но со временем превратилась в ведущего поставщика нательных камер и электрического оружия для американской полиции. В 2002 году он стал предпринимателем года по версии Ernst & Young.

В «Конце убийства» Смит благодарит физика Кавера за блестящий, изобретательный и плодовитый ум, преисполненный идей и энтузиазма. Однако он добавляет, что Кавер споткнулся, когда пришло время взять идею из головы и превратить ее в продукт, за который люди будут платить. Смит понял, как продавать нелетальное оружие полицейским управлениям. Сначала им с Кавером пришлось сменить дизайн. В первоначальной версии Кавера для запуска наэлектризованных дротиков использовался порох, и федеральное правительство классифицировало ее как оружие раздела II, то есть отнесло к той же категории, к которой принадлежат и пулеметы, и обрезы, и ракетные установки – все это запрещено иметь без специальных лицензий. Это, конечно, далеко не идеальное обозначение для оружия, призванного составить относительно безопасную альтернативу тому, которое обычно носит полиция.

В следующей итерации использовался не порох, а сжатый азот. Продажи выросли: такие устройства покупали и правоохранительные органы, и частные лица. Сегодня электрошокерами пользуются не менее пятнадцати тысяч полицейских служб по всему миру. В 2017 году компания переименовала себя в Axon, чтобы подчеркнуть растущую важность той части своего бизнеса, которая не связана с электрошокерами, а именно – нательных камер. Выручка Axon в 2018 году составила 428 миллионов долларов, 84,5 % которых пришлись на нательные камеры (а оставшаяся часть – на электрошокеры)[45].

Смена концепции стала удачным бизнес-решением: теперь Axon является ведущим поставщиком нательных камер в Америке. Электрошокеры приносят этой компании деньги один раз – когда их покупает полиция. Но с камерами дела обстоят по-другому. Сначала Axon зарабатывает на продаже камер отделениям полиции, а потом – на хранении отснятого материала. Кроме прочего, компания продает систему управления данными Evidence.com, которая позволяет полицейским загружать аудио- и видеозаписи, упорядочивать их, маркировать, быстро находить и совместно использовать.

Начальница IT-отдела при полицейском департаменте небольшого округа на Восточном побережье (около 1200 кадровых сотрудников, не все из которых постоянно пользуются нательными камерами) сказала мне, что ее агентство генерирует около четырех терабайт данных в месяц. Это около четырех тысяч полнометражных фильмов. Как и у большинства агентств, у них нет места на сервере для размещения этой быстро растущей информационной массы, и потому они хранят ее в облаке. Для агентства это постоянные расходы. Кроме того, встают острые вопросы о цепочке доступа и о частном хостинге для конфиденциальной информации, которая является общественным достоянием.

Но эти вопросы не острее многих других, связанных с нательными камерами. Что записывают эти устройства? Что они должны записывать? Как они меняют отношения между полицией и обществом? Где хранятся отснятые материалы и как долго? Кто их видит? Кто использует и с какой целью? Когда их могут принимать суды и как должны оценивать присяжные заседатели? Как нам реагировать, если нас снимают? Как должна вести себя полиция, оказавшись по ту сторону камеры? В общем, как относиться к камерам, которые смотрят на нас?

Есть апокрифическая фраза лжет, как очевидец – я слышал, что это русская поговорка, но, возможно, ее придумал Джулиан Барнс. Сюжет замечательного фильма «Расемон», снятого в 1950 году, вращается вокруг противоречивых описаний одного и того же инцидента (или преступления, как утверждают некоторые свидетели). Четыре персонажа видят одно и то же убийство, но каждый интерпретирует его по-своему. Сегодня нательные камеры и камеры мобильных телефонов фиксируют столкновения граждан и полиции. Где раньше были только письменные и устные показания людей, там появились наглядные доказательства, которые можно просматривать много раз. Но такие кадры не всегда дают объективное представление о случившемся, и вдобавок при их просмотре не все видят одно и то же.

* * *

Как и многое другое в этой книге, вопросы о том, каким образом нательные камеры полицейских и камеры смартфонов граждан фиксируют наше общение с правоохранителями, касаются не только юридической сферы. Они относятся и к ожиданиям, и к процедурам, и к информационной безопасности. Эти камеры снимают в публичном пространстве ситуации, участники которых практически не ожидают конфиденциальности. В последние годы нательные камеры и видеорегистраторы на лобовых стеклах автомобилей стали стандартным оборудованием для многих полицейских.

Полицейская нательная камера – это небольшое устройство, немногим крупнее колоды игральных карт, которое офицер обычно прикрепляет к нагрудному карману. Есть и совсем маленькие модели, их можно носить как гарнитуру на солнцезащитных очках. Они могут записывать огромные объемы видео высокой четкости и рассчитаны на работу в течение всей смены, поэтому батареи держат заряд до двенадцати часов. Обычно наверху есть широкая выступающая кнопка, чтобы полицейский включал и выключал камеру с минимальными усилиями или вообще без них. Некоторые отделы синхронизируют нательные камеры и видеорегистраторы с сиренами и мигалками: как только офицер включает и то и другое, обе камеры начинают запись. Их также можно синхронизировать с кобурой, чтобы камеры включались сами, когда полицейский достает оружие. В отделении полиции все камеры хранятся в специальном отсеке, который заряжает их и сгружает информацию.

У большинства камер есть постоянный буфер предварительной записи: они снимают в цикле от тридцати секунд до двух минут, чтобы было видно, что произошло непосредственно перед тем, как сотрудник полиции решил включить камеру.

Весной 2018 года я внедрился в полицейское управление Западного побережья. В то время его руководители требовали от патрульных офицеров записи всей рабочей смены. Казалось, сотрудники смирились с камерами (или просто приспособились). Но я провел дневную смену с одним офицером, и тот сказал мне, что камера начинает записывать сразу, как только полицейский снимает ее с док-станции, и потому офицеры вынуждены привыкать забирать свои камеры после того, как примут душ перед сменой.

Широкое применение полицией нательных камер во многом является побочным продуктом одной трагедии. Около полудня 9 августа 2014 года в Фергюсоне (штат Миссури) офицер Даррен Уилсон застрелил 18-летнего Майкла Брауна. События, приведшие к смерти Брауна, остаются туманными. Во время их первого разговора Уилсон попросил Брауна и еще одного мужчину не идти посреди улицы. Затем, согласно показаниям Уилсона перед советом присяжных, он заметил в руках у Брауна пачку сигарилл и заподозрил, что тот причастен к недавней магазинной краже. (В отчете Министерства юстиции сказано, что Браун украл несколько упаковок сигарилл из супермаркета Фергюсон[46].) Уилсон припарковал свой внедорожник под углом, перегораживая Брауну проход.

Уилсон и некоторые свидетели говорят, что Браун просунул руку через окно патрульной машины и ударил офицера кулаком. Другие свидетели утверждают, что это Уилсон протянул руку через окно и схватил Брауна за шею. Уилсон потянулся за своим пистолетом, Браун пытался ему помешать. После борьбы Уилсон выстрелил и попал Брауну в руку с близкого расстояния. Затем Уилсон вышел из внедорожника и погнался за Брауном. Он говорит, что Браун бросился на него во время стрельбы. Некоторые свидетели сообщили, что у Брауна были подняты руки. Уилсон сказал, что боялся за свою жизнь, потому что Браун тянулся к кобуре за пистолетом.

На самом деле Браун был безоружен и погиб, получив не менее шести пуль. За смертью Брауна последовали многодневные беспорядки, вызванные не только ужасом от убийства безоружного парня, но и годами напряженных отношений между полицией Фергюсона, состоящей в основном из белых, и горожанами, в большинстве своем чернокожими. Расследование, проведенное Министерством юстиции, показало, что по федеральным законам применение Уилсоном силы не было объективно необоснованным. Еще одна волна протестов вспыхнула три месяца спустя, когда присяжные отказались предъявить Уилсону обвинение. После этого офицер покинул полицию Фергюсона.

В тот же день семья Брауна опубликовала петицию с требованием, чтобы каждый полицейский, работающий на улицах в этой стране, носил нательную камеру. Если бы утром 9 августа Уилсон был с камерой, то и присяжные, и общественность знали бы, спровоцировал ли Уилсон конфликт, когда схватил Брауна за шею, или Браун залез в машину и начал бить его кулаками, а также был ли Браун застрелен при попытке напасть на полицейского или при попытке сдаться.

Министерство юстиции прислушалось к призыву этой семьи. В мае 2015 года оно объявило о пилотной программе, в рамках которой было выделено около 20 миллионов долларов в виде грантов для покрытия стоимости 21 000 нательных камер для 73 правоохранительных органов (гранты пошли на сами устройства, на техническую поддержку и на программы для изучения последствий использования нательных камер)[47]. Это небольшая часть от общего числа правоохранительных органов в Америке, но их число растет, и после ухода Обамы этот поток финансирования продолжался при администрации Трампа. По данным газеты «Вашингтон пост», в период с 2015 по 2018 год Министерство юстиции выделило более 70 миллионов долларов в виде грантов на нательные камеры и через Бюро содействия правосудию открыло центр информации о передовом опыте использования камер[48].

Благодаря финансированию нательные камеры превратились из интересного эксперимента в стандартную продукцию для большинства крупных отделов полиции. В апреле 2018 года Исследовательский форум руководителей полиции (PERF) провел на национальном уровне опрос репрезентативной выборки из 893 полицейских агентств (все из разных мест и разных размеров – в основном небольшие, со штатом до 99 сотрудников, как и большинство агентств Америки). В результате 35,2 % сообщили, что используют нательные камеры, еще 46,6 % заявили, что планируют использовать их в будущем. Подразделения, насчитывающие более 250 сотрудников, используют или планируют использовать нательные камеры несколько чаще, чем мелкие агентства[49].

И на 115-м, и на 116-м Конгрессах (2017–2018 и 2019–2020 годы соответственно) были внесены законопроекты, обязывающие сотрудников федеральных правоохранительных органов носить нательные камеры[50]. Ни один из них не был одобрен, но в итоге такой закон, вероятно, все-таки примут. Почти 92 % агентств заявили, что наиболее важным основанием для применения этих устройств является необходимость обеспечить прозрачность, подотчетность и легитимность. Большинство агентств предоставили нательные камеры либо всем штатным сотрудникам, либо только патрульным (под патрульными имеются в виду полицейские в форме, передвигающиеся на машинах и пешком, в отличие от детективов в штатском или сотрудников под прикрытием).

По состоянию на май 2016 года, согласно исследованию Лаборатории прикладной физики Джона Хопкинса, агентства могли выбирать из 60 с лишним различных типов нательных камер[51]. Сегодня ассортимент, несомненно, больше. Axon остается лидером рынка: по словам представителя компании, ее продукцией пользуются более 18 000 отделений полиции в 100 странах, в том числе в 48 из 79 крупнейших городов Америки.

Нательные камеры – это одна из немногих технологий, которые получили поддержку и от полиции, и от ее критиков, хотя и не без первоначального скептицизма. Многие полицейские профсоюзы выступали против – или, по крайней мере, высказывали опасения – отчасти из-за страха, что начальство будет использовать такие камеры для наказания опальных офицеров за мелкие или технические нарушения. По сообщениям веб-сайта GovTech, посвященного технологиям и государственному сектору, глава Ассоциации полицейских Эль-Пасо сказал, что не хочет, чтобы его офицеров фиксировали круглосуточно и без выходных. Что произойдет, если я буду за рулем, а кто-то выпрыгнет из машины и тут же начнется потасовка? Нет, сэр, погодите, дайте мне включить нательную камеру, чтобы она показала, как вы со мной поступаете.

Другие рассматривали – и до сих пор рассматривают – нательные камеры в первую очередь как способ слежки за сообществами, которые уже находятся под пристальным наблюдением. Альберт Фокс Кан, глава проекта по надзору за технологиями слежения в Центре городского правосудия в Нью-Йорке, написал в «Нью-Йорк таймс», что нательные камеры позволят полиции превратить обход квартала в безосновательное выяснение, куда люди ходят и с кем ведут дела. Например, сотрудник, стоящий возле клиники абортов или перед площадью, на которой идет политический протест, может нарушить некоторые из наших самых фундаментальных конституционных прав[52]. И еще одно возражение. Многие департаменты разрешают сотрудникам просматривать записи с камер наблюдения перед составлением отчета о применении силы – значит, полицейским будет легче подогнать свой рассказ к тому, что показано на пленке, а не к тому, что они помнят о происходящем.

Критики полиции считают, что камеры заставят полицейских вести себя лучше и применять силу более разумно. Полицейские, которые поддерживают ношение нательных камер, считают, что это защищает офицеров от ложных обвинений в неправомерных действиях. Опрос, проведенный в 2016 году либертарианским аналитическим центром института Катона, показал: 89 % американцев поддерживают требование, чтобы полиция носила нательные камеры, и эта поддержка распространяется на демографические и политические группы[53].

Но нательные камеры – или, в более широком смысле, записи столкновений граждан с полицией – также подчеркивают базовую напряженность во взглядах либеральных обществ на правоохранительные органы. Мы желаем, чтобы правосудие было беспристрастным, но не жестким. Мы не хотим, чтобы людям сходило с рук нарушение закона. Но мы также не хотим, чтобы сурово наказывалось каждое правонарушение. Я снова задам тот же вопрос: устроит ли вас, если нарушителей будут максимально наказывать за любой неправильный переход улицы или за превышение скорости на милю в час?

В мае 2019 года Slate опубликовал статью Кэти Миллер, бывшей сотрудницы полиции. Она написала, что нательные камеры исключают неформальное общение и свободу действий, которые придают работе полиции больше гуманности. Она рассказала, как в те дни, когда нательных камер еще не было, ей случилось остановить женщину, которая проехала на знак Стоп. У женщины в машине были продукты и младенец на заднем сиденье, и оказалось, она ехала с просроченными правами. По закону ее следовало арестовать. Но это разлучило бы ее с ребенком. Вместо этого Миллер велела нарушительнице позвонить другу, чтобы тот ее забрал. «Сегодня мне бы этого не простили», – добавила автор.

«Если бы я увидела, как бездомный мочится в публичном месте, – объяснила Миллер, – видеозапись вынудила бы меня его оштрафовать, арестовать или нарушить общие правила, не записывая наше общение. Нательные камеры, возможно, упрощают привлечение полицейских к ответственности за их действия, но они также позволяют строго наказывать граждан». Кроме того, Миллер упомянула о негласном договоре, разрешающем пить алкоголь из бумажного пакета. Выпивка в общественных местах незаконна, но арестовывать всех, кто пьет пиво в парке в жаркий день – огромная трата полицейских ресурсов. По ее словам, бумажные пакеты предоставили полиции и гражданам обходной путь. Нательные камеры производят обратный эффект: поскольку отснятый материал можно просмотреть поминутно, все должно делаться по правилам. Камеры не породили это противоречие между справедливостью и излишне жестким применением закона, но, безусловно, усилили его[54].

Кто-то приветствует камеры, потому что они предоставляют доказательства неправомерного поведения. «Плохого копа ненавидят не больше, чем хорошего», – сказал мне Рик Смит, генеральный директор Axon (хотя, конечно, любой глава компании по производству нательных камер высказался бы в пользу нательных камер). Он вспомнил, как недавно встречался с начальниками полиции из нескольких крупных городов и слышал жалобы на то, как трудно избавиться от плохих сотрудников. Офицеры спрашивали: «Вот я руководитель – и что мне делать, если человек явно не подходит для работы в полиции, но мы не можем уволить его из-за правовых гарантий для государственных служащих?» По словам Смита, руководителям действительно нравится идея подотчетности, и видеокамеры помогают доказать правоту, когда кого-то хотят уволить из органов ради защиты имиджа профессии.

Выражаясь более прозаично, кадры с нательных камер помогают в обучении: руководителям видно, какие навыки офицерам нужно совершенствовать. Они также демонстрируют модели поведения, присущие целым отделениям. Как отметил бывший начальник полиции Сан-Диего в отчете Министерству юстиции, что касается сбора данных, сырые цифры не всегда полностью отражают истинный масштаб проблемы. Но аудио- и видеозаписи столкновений обеспечивают объективные данные о том, имела ли место расовая дискриминация, каковы модели поведения офицеров и насколько часто возникает эта проблема[55].

Нательные камеры также собирают и хранят улики. На месте происшествия обычно царят хаос и напряжение. Службы экстренного реагирования должны перекрыть движение, держать зевак на расстоянии и отвечать на вопросы вышестоящих офицеров. Иногда свидетелей находят, но они не хотят ни о чем рассказывать полиции у всех на виду. Следователь, работающий над делом, может просмотреть нательные камеры экстренных служб, идентифицировать людей, которые находились на месте происшествия, и попытаться поговорить с ними позже, не в беспокойной и людной обстановке.

Пока все это бесспорно. Но что происходит с отснятым материалом после его загрузки на центральный сервер? Имеет ли полиция право редактировать его? Если да, полицейские могут скрыть доказательства своих неправомерных действий. Должны ли чиновники решать, какие материалы раскрыть и когда? Если да, они могут выбрать такие кадры, которые лучше всего соответствуют их представлениям. Чем больше люди верят, что нательная камера показывает объективную картину события, тем больше у полиции соблазна сделать то, что якобы сделали в 2017 году офицеры в Балтиморе – инсценировать или реконструировать изъятие наркотиков для подтверждения полезности камер[56].

Как полицейским найти баланс между заботой о неприкосновенности частной жизни людей, заснятых на камеру, и гражданским правом на получение информации, которое закреплено в законах о свободе информации и об открытом обсуждении государственных вопросов? Насколько хорошо защищен сервер, на котором хранятся отснятые материалы, и что произойдет в случае взлома? Именно на такие вопросы должна отвечать хорошо продуманная политика использования.

Как долго универмаг хранит материалы с камер, зачастую зависит от преступления, если таковое имеется. Например, полицейское управление в Ньюарке (Нью-Джерси) хранит материалы, не являющиеся доказательствами – то есть кадры, на которых никто не был арестован, – в течение 90 дней. Такие съемки не имеют отношения к преступлениям. Это может быть, например, ситуация на дороге, когда нарушивший водитель оплачивает штраф и не жалуется. Разные отделы хранят подобные кадры от 30 до 210 дней. Съемки арестов полиция Ньюарка не удаляет с сервера семь лет. Видеозаписи крупных преступлений и незавершенных расследований могут храниться неограниченное время.

Вот в чем реальная стоимость этих программ. Камеры не такие уж и дорогие. Например, Axon 3, которая на момент написания этой книги является новейшей нательной камерой компании, стоит от 699 долларов. Это немало – особенно для большого города, покупающего их тысячами, – но и не слишком много, даже учитывая, что отдел должен обновлять их раз в несколько лет.

Опрос PERF показал, что многие агентства тратят на программы для нательных камер до 5000 долларов в год. Но причина в том, что большинство полицейских управлений маленькие, а нательные камеры выдаются далеко не всем сотрудникам. Тем не менее даже отдел небольшого размера с надежной программой способен генерировать огромные объемы данных, которые необходимо хранить, каталогизировать, архивировать и легко извлекать.

Одно крупное агентство, опрошенное PERF, сообщило, что платит 1,4 миллиона долларов в год за оборудование и 4 миллиона за хранение материалов. Полицейское управление Ньюарка обнаружило, что ежегодные затраты на хранение отснятого материала в облаке (то есть на удаленном сервере, управляемом частной фирмой типа Axon) составят 1,3 миллиона долларов, и потому решило хранить его у себя. Некоторые отделения экономят деньги, помещая старые видеоматериалы в холодное хранилище и эффективно архивируя их – это гораздо дешевле, чем держать информацию в постоянном доступе. PERF обнаружил, что большинство агентств обеспечивают хранение данных своими силами, и только 27,3 % используют облачные хранилища, хотя эта доля может расти вместе с объемом информации, требующей хранения.

Фирмы, которые предлагают облачные хранилища, обещают безопасность и строгую документацию по цепочке хранения: при представлении доказательств в суде важно иметь гарантию, что их никто не исказил. Но нарушения случаются. Несомненно, кредитное бюро «Эквифакс» тоже обещало своим клиентам, что их данные будут в полной безопасности, пока не произошла знаменитая утечка, в результате которой была раскрыта личная информация 147 миллионов человек. Когда дело касается видеокамер, подобные нарушения безопасности ставят под угрозу не только конфиденциальную личную информацию, но и общественную безопасность и надлежащие правовые процедуры. Что еще более тревожно – как в 2018 году сообщал Wired – нательные камеры легко взломать. Злоумышленники могут загружать с них кадры, редактировать их и повторно загружать, не оставляя следов[57]. Это сводит на нет обещанную прозрачность, ради которой такие устройства получают широкое распространение.

Кроме того, для применения нательных камер нужны дополнительные рабочие часы и персонал: кто-то их закупает и администрирует, занимается анализом и просмотром отснятого материала. Опрос PERF показал, что сотрудники тратили в среднем 25,5 минуты в день на просмотр и разметку кадров с нательных камер. Агентства ежемесячно получали в среднем 9,1 запроса в соответствии с Законом о свободе информации, и на каждый ответ уходило в среднем 9,8 часа рабочего времени сотрудников (это среднее значение для всех агентств, предположительно, у более крупных департаментов цифры выше). Тем не менее большая часть отснятого материала остается непросмотренной. Крис Фишер, исполнительный директор по стратегии Департамента полиции Сиэтла, сказал мне, что в целом просматриваются лишь около 5 % из миллионов часов видеокадров, снятых его коллегами. Но 5 % от миллионов – это все равно минимум сто тысяч.

Без сомнения, машинное обучение и аналитика на основе искусственного интеллекта сократят количество времени, которое люди вынуждены тратить на просмотр отснятого нательной камерой материала. Axon готовит средства редактирования, рецензирования и отчетности на основе ИИ. Благодаря ИИ полицейские будут тратить меньше времени на некоторые из наиболее утомительных задач, в том числе на расшифровку записей и размытие лиц прохожих в кадрах, предназначенных для открытого доступа. Однако столкновения с гражданами, фиксируемые такими камерами, часто бывают сложными и разворачиваются стремительно. Разумным первым шагом могут стать автоматизированные платформы для поиска видео- и фотоизображений. Но немыслимо, чтобы некое отделение полиции в ответ на запрос об открытии записи выдало отредактированное машиной видео без окончательного одобрения человеком. Или чтобы прокурор использовал видеозапись какого-либо оперативника в суде без предварительного изучения как самой записи, так и других видеоматериалов с участием этого оперативника – для определения достоверности и привычек.

Политика применения камер широко варьируется от отдела к отделу. Само по себе это неудивительно и правильно. Все-таки американская полиция управляется на местном уровне – федеральное правительство только предоставляет финансы и дает советы. А если обнаружится, что некий департамент имеет тенденцию нарушать гражданские права, федералы устраивают проверки и рекомендуют реформы. Но они не могут и не должны диктовать местным офицерам правила использования нательных камер – как и униформы, и служебного оружия.

Тем не менее некоторые правила лучше других. Еще в 2014 году ветеран полицейского управления Бостона Чак Векслер, который в настоящее время возглавляет Исследовательский форум руководителей полиции, писал: «Если полицейские управления будут использовать нательные камеры без хорошо разработанных правил, без надлежащей практики и подготовки офицеров для поддержания этой инициативы, они неизбежно окажутся втянутыми в сложные публичные баталии, которые подорвут доверие общества к полиции»[58].

Даже когда нательными камерами пользовались всего шестьдесят три из пятисот опрошенных департаментов, в отчете Министерства юстиции выражалось беспокойство, есть ли у этих департаментов надлежащие правила защиты частной информации. Когда оперативники должны снимать? Кто может смотреть отснятый материал? Насколько доступными для публики должны быть записи? Видеосъемка перестрелки, оспариваемой в суде, мало кому поможет, если ее не увидит общественность. Но полиция часто приезжает по вызову в личные домовладения, должен ли каждый желающий иметь возможность видеть эти интимные домашние кадры?

Большинство отделений не записывают особо деликатные разговоры, например с детьми, а также с жертвами сексуального или домашнего насилия. Но, повторяя опасения шефа Эмброуза, спросим: если записывать каждое столкновение, не рискуем ли мы сделать неудобными или невозможными бытовые разговоры, которые так необходимы для укрепления хороших отношений между обществом и полицией? Должен ли офицер перед записью любого разговора получить разрешение собеседника?

Четыре года спустя другой отчет PERF обнаружил большие различия в том, когда именно сотрудники включают свои камеры. А 55,7 % агентств требуют записывать взаимодействие полиции с гражданином (правоохранительная деятельность, приезд по вызову), 19,3 % требуют записывать просто любые взаимодействия с гражданами, 9,8 % оставляют решение на усмотрение оперативника, а 6,4 % вообще не придерживаются никакой четкой политики[59].

В ноябре 2017 года коалиция групп по защите гражданских прав, возглавляемая Конференцией лидеров по гражданским правам, вместе с некоммерческой организацией Upturn (специализируется на технологиях и проявляет большой интерес к реформе уголовного правосудия) составили таблицу показателей для оценки политик использования камер наблюдения в 75 крупнейших департаментах Америки[60]. Есть несколько ярких моментов: большинство департаментов четко определяют, когда офицеры должны вести запись. В большинстве департаментов предусмотрены некоторые меры по защите уязвимых лиц. Например, людей, считающих себя жертвами сексуальных преступлений, от съемки без их согласия. Но видны и пробелы. Например, в полицейском управлении Бостона не было общедоступной политики использования нательных камер. Сотрудник сам решал, когда начинать и останавливать запись. Полицейские могли перед написанием отчета просматривать отснятый материал, ограничений на его хранение не существовало, и офицерам не запрещалось редактировать или удалять готовые видеокадры.

И Бостон не исключение. Большинство отделов не устанавливает ограничений на хранение данных, и лишь немногие защищают отснятый материал от корректировки или удаления. Подавляющее большинство позволяет беспрепятственно использовать биометрические технологии, такие как распознавание лиц для идентификации людей на видеокадрах. Многие не предоставляют записи людям, подающим жалобы на неправомерные действия полиции. Опрос PERF показал: хотя в 79,2 % агентств приняты правила, требующие передавать общественности отснятые материалы, почти все агентства (кроме двух) допускают исключения. А 17 % агентств вообще не обязаны передавать материалы кому бы то ни было.

Сложно определить, какой должна быть идеальная политика применения нательных камер. На мой взгляд, следует нацеливаться на раскрытие информации, особенно в случае достоверных сообщений о неправомерных действиях. Но всегда будет необходимость делать исключения. Сложно выяснить, какими должны быть эти исключения, кто их объявляет.

Это не простые вопросы. Но отсутствие очевидной политики и затруднение доступа общественности к отснятому материалу противоречат принципам прозрачности и подотчетности, для соблюдения которых разрабатывались нательные камеры. Представьте себе случай, когда офицер появляется в местной тюрьме в четыре часа утра и приводит арестованного – молодого человека с окровавленным носом, порезом над глазом и больным плечом. Полицейский говорит, что это агрессивный пьяница, он напал на него возле бара сразу после закрытия. А молодой человек настаивает, что он всего лишь слишком медленно шел (на взгляд офицера). Задержанный пишет жалобу. Если инструкция разрешает офицеру просматривать кадры с нательной камеры до составления отчета и дачи показаний, но к задержанному такой же любезности не проявляет, нательная камера больше похожа на страховой полис для правоохранителей, чем на программу, предназначенную для обеспечения прозрачности, подотчетности и законности.

Многие исследования доказывают, что человек под наблюдением склонен вести себя по-другому. Это одна из надежд, лежащих в основе повсеместного внедрения нательных камер, что граждане будут вежливее, а полиция – с большей вероятностью следовать установленной процедуре. Но рандомизированное контролируемое исследование с участием 2224 полицейских в Вашингтоне (округ Колумбия) показало: ношение нательных камер не вызвало статистически значимых изменений ни в области применения силы полицией, ни в сфере жалоб гражданских лиц. Начальник полиции Вашингтона в беседе с репортером Национального общественного радио объяснил эти результаты тем, что его подчиненные изначально действовали правильно, а назначение нательных камер выходит за рамки параметров исследования. Он упомянул об инциденте, запись которого показала, что полицейские оправданно открыли стрельбу и убили человека, поскольку тот размахивал ножом[61].

Однако аналогичный эксперимент в Лас-Вегасе показал, что полицейские, экипированные нательными камерами, провоцировали меньше жалоб и инцидентов с применением силы, чем полицейские без камер[62]. Правда, авторы сделали еще один вывод: полицейские с нательными камерами арестовывали в Лас-Вегасе больше людей, чем полицейские без камер. При этом другое исследование, проведенное двумя годами позже в Месе (Аризона), показало обратное: офицеры, носившие нательные камеры, производили аресты реже, чем те, у кого камер не было[63]. Первый вывод совпадает с результатом одного из самых ранних исследований камер наблюдения, проведенного в 2012 году (до повсеместного использования таких устройств) в Риальто (Калифорния). Тогда выяснилось, что число инцидентов с применением силы сократилось на 50 %, а жалобы среди гражданского населения снизились почти до нуля[64].

Возможно, самый интересный результат был получен в результате рандомизированного исследования, проведенного криминологами в десяти локациях Израиля, Великобритании и США. Выяснилось, что в целом нательные камеры не влияют на уровень применения силы (имеются в виду любые силовые действия, более интенсивные, чем использование наручников). Но за этим общим выводом скрываются различия: в одних местах полиция с нательными камерами применяла силу чаще, в других – реже.

Оказалось, если правоохранители следовали протоколу эксперимента, записывая каждое столкновение с момента прибытия на место происшествия, число инцидентов с применением силы сокращалось на 37 %. Если же сотрудники сами решали, когда включать камеры, число инцидентов с применением силы увеличивалось в среднем на 71 % (оба показателя получены в сравнении с контрольной группой). Эти данные говорят о двух вещах. Во-первых, включение нательной камеры в разгар события может обострить и без того напряженную ситуацию. А во-вторых, для получения положительного эффекта от нательных камер необходимо наличие правильной политики, которая требует записывать все столкновения от начала до конца[65].

Нательные камеры призваны показывать событие таким, каким оно было на самом деле, чтобы не возникало необходимости рассматривать противоречивые показания, решать, кто из двух свидетелей, говорящих разные вещи, заслуживает большего доверия, взвешивать разные точки зрения и выносить суждения. Но даже если камера показывает то, о чем не упоминается в устных или письменных показаниях, она все равно способна исказить истину.

Такие устройства обеспечивают еще одну точку обзора. В объективе камеры, установленной на груди офицера, человек может выглядеть более крупным или опасным, чем он есть на самом деле. Тем самым камера оправдывает применение силы, которое не требовалось. Нательные камеры показывают действия только одного человека. Поэтому зрители видят, например, растущее возбуждение подозреваемого, но не видят, тянется ли при этом офицер за пистолетом. Запись показывает только то, что показывает. А что происходит за кадром?

В статье для издания Fordham Law Review Джеффри Беллин, профессор юридической школы Уильяма и Мэри, и Шеварма Пембертон, клерк тринадцатого судебного округа Виргинии, задают сложный вопрос, на который судам еще предстоит ответить: допустимы ли в суде заявления сотрудника полиции, записанные нательной камерой. Авторы отмечают, что заявления типа от вас пахнет алкоголем или он просто бросил что-то в кусты суды обычно отвергают как показания с чужих слов. Но когда эти фразы звучат в записанных кадрах, они могут считаться допустимыми (за некоторыми исключениями). Это побуждает полицию комментировать и, возможно, даже приукрашивать события, происходящие во время работы камеры[66].

Тем не менее в 2007 году при рассмотрении в Верховном суде США дела Скотт против Харриса большинство в составе восьми судей сошлось во мнении, что записи с полицейских камер обеспечивают объективную фиксацию фактов[67]. Дело касалось Виктора Харриса, которого на высокой скорости преследовала полиция округа Коуэта (штат Джорджия). Погоня закончилась тем, что помощник шерифа Тимоти Скотт намеренно ударил заднюю часть автомобиля Харриса, в результате чего Харрис потерял управление и разбился. Из-за полученных травм Харрис остался парализованным. Он подал в суд, утверждая, что Скотт превысил допустимый уровень применения силы и нарушил права, гарантированные Четвертой поправкой. Скотт, сославшись на условный иммунитет, попросил закрыть дело.

Окружной и апелляционный суды отклонили просьбу Скотта, разрешив рассмотрение дела. При изучении ходатайства о вынесении решения в порядке упрощенного производства суды обязаны рассматривать факты в свете, наиболее благоприятном для противной стороны. Поэтому на данном этапе они не подтвердили, что права Харриса были окончательно нарушены, а только согласились с тем, что доказательств, рассматривающих этот вопрос в свете, благоприятном для Харриса, достаточно для продолжения рассмотрения дела.

Верховный суд отменил эти постановления. Судья Антонин Скалиа, записавший мнение большинства, пояснил, что обычно ходатайства о вынесении решения в порядке упрощенного судопроизводства требуют принятия (как это сделал здесь апелляционный суд) версии фактов истца. Но в этом случае, по словам Скалии, была дополнительная зацепка – наличие видеозаписи. Скалиа пишет, что на кадрах видно, как машина Харриса носится по узким двухполосным дорогам глубокой ночью на шокирующе высоких скоростях.

В постановлении упоминается, что Харрис обгоняет другие машины и проезжает на красный свет. «Это далеко не тот осторожный и сдержанный водитель, которого изображает суд низшей инстанции, – писал Скалиа. – То, что мы видим на видеозаписи, больше напоминает самую пугающую голливудскую погоню и подвергает как полицейских, так и невинных прохожих большому риску серьезных травм». Затем он упрекнул апелляционный суд за то, что тот принял интерпретацию фактов Харриса вместо того, чтобы рассматривать факты в том свете, в каком они представлены на видеозаписи.

Но единственный несогласный судья Джон Пол Стивенс отметил отсутствие пешеходов и прохожих на дорогах, по которым гоняли Харрис и его преследователь. Полицейские тоже проезжали на красный свет, и другие машины на перекрестках в это время стояли, как и положено, когда воют сирены. Он утверждал, что автомобили стояли на обочине не потому, что пытались избежать столкновения с Харрисом, а потому, что слышали и видели полицию, ведущую преследование. Он заметил, что Харрис постоянно включал сигналы поворота и двигался так, что никого не задел. Стивенс предположил, что его коллеги могли бы придерживаться другого мнения, если бы научились ездить не по супермагистралям, а по двухполосным дорогам, где обгон по встречной полосе – обычное явление. На эти возражения большинство прямо ответило: «Мы рады, что видеозапись говорит сама за себя».

Но видеозаписи как раз не говорят сами за себя. Достаточно вспомнить решения двух судов низшей инстанции, вероятно, судьи, которые их вынесли, лучше знали, что значит водить машину по сельским дорогам Джорджии, чем судья Скалиа, родившийся и выросший в Квинсе. Кадры были зернистыми и черно-белыми, из-за чего встречные фары выглядели так, будто неслись прямо в лоб, а Скотт едва уклонялся от столкновений. Но когда отснятый материал просматривался в цвете, фары казались неподвижными – как будто встречные машины уже съехали на обочину, чтобы пропустить погоню.

Семь лет спустя в другом деле, Пламхофф против Рикарда, записи с видеорегистраторов тоже рассматривались как объективный источник, а не просто как один из взглядов на ситуацию и, следовательно, предмет споров, как и любой другой взгляд[68]. Суть в том, что эта технология, призванная помочь гражданам привлекать полицию к ответственности, может иметь противоположный эффект: ее могут рассматривать не просто как одно из свидетельств, которое можно опровергнуть другими свидетельствами, а как фиксацию объективной истины, более достоверную, чем любое противоречивое свидетельство.

Но видеоматериалы не имеют такого свойства: это не всевидящее око Божье. Это запись одного фиксированного взгляда на события. Она может доказать или опровергнуть некоторые факты – иногда второстепенные, иногда решающие. Но ни один очевидец – даже камера – не дает единой, полной и объективной картины происходящего, не допускающей разногласий.

* * *

Точно так же, как полиция может фиксировать свой взгляд на граждан, граждане с помощью мобильных телефонов могут записывать все с другой стороны. Офицерам не всегда нравится попадать в объективы чужих камер, но несколько федеральных судов пришли к выводу, что Первая поправка защищает право общественности снимать полицейских в общественных местах. Еще в 1994 году Одиннадцатый окружной апелляционный суд (федеральный апелляционный суд, занимающийся делами Алабамы, Флориды и Джорджии) признал, что граждане имеют право снимать на видео публичные собрания[69].

В 2000 году тот же суд признал, что граждане – и не только журналисты – имеют право, согласно Первой поправке, с учетом разумных ограничений по времени, способу и месту, фотографировать или снимать на видеокамеру действия полицейских. При этом нельзя препятствовать деятельности полиции, но само право людей на съемку защищено Первой поправкой. В конце концов, установленное этой поправкой право иметь, распространять и просматривать аудио- и видеозаписи довольно быстро потеряет смысл, если закон запретит их производство[70].

Несколько лет спустя другой федеральный суд расширил это право с учетом наступившей эпохи смартфонов. В 2007 году полиция Бостона арестовала человека по имени Саймон Глик, который снимал чей-то арест. Его обвинили в нарушении закона штата о прослушивании телефонных разговоров, а также в нарушении общественного порядка и содействии побегу заключенного. Последнее обвинение было быстро снято, поскольку на самом деле заключенный не сбежал. По двум другим обвинениям суд вынес решение в пользу Глика, постановив, что закон штата о прослушивании телефонных разговоров запрещает тайную запись, в то время как Глик вел съемку открыто. Затем Глик подал жалобу на полицейское управление Бостона за нарушение его прав по Первой поправке (и также по Четвертой поправке, хотя это требование касается закона о прослушивании телефонных разговоров в Массачусетсе и его более широкое применение ограничено)[71].

В 2011 году Апелляционный суд первого округа (охватывает штаты Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд и Пуэрто-Рико) вынес решение в его пользу, установив, что эгида Первой поправки распространяется не только на текстовые запреты против законов, ограничивающих свободу и прессу, оно также включает позитивное право собирать новости из любого источника с помощью средств, не противоречащих закону, – право, которым пользуются как обычные граждане, так и журналисты. По признанию суда, ожидается, что сотрудники полиции будут нести значительное бремя, вызванное осуществлением гражданами своих прав, закрепленных в Первой поправке: граждане должны иметь возможность устно возражать полиции и оспаривать ее действия – разумеется, не угрожая и не вмешиваясь в ее работу, – без риска наказания или ареста. Более того, поскольку полиции предоставляются существенные полномочия, которые могут использоваться для лишения людей свободы, общественность особенно сильно заинтересована в тщательном надзоре за действиями правоохранителей. Суд одобрительно процитировал более раннее судебное решение, в котором говорится, что многие правительственные процессы лучше всего работают под контролем общественности.

Через месяц после того, как федеральный суд в Бостоне вынес решение в пользу Глика, ACLU штата Иллинойс возбудил аналогичное дело в федеральном суде Чикаго. ACLU запланировал программу подотчетности полицейских, которая поощряла бы гражданина без согласия сотрудников полиции фиксировать на камеры процесс публичного выполнения ими своих обязанностей.

Бывший государственный прокурор округа Кук (главный прокурор Чикаго) возразил, что это нарушит закон штата о подслушивании, запрещающий фиксацию любого разговора где бы то ни было без согласия всех сторон. Обычно наказание было незначительным, но, если объектом записи становился полицейский, нарушитель мог получить до пятнадцати лет лишения свободы. ACLU обратился в Апелляционный суд Седьмого округа (включает Иллинойс, Индиану и Висконсин) с просьбой о предварительном судебном запрете на применение закона о подслушивании.

Суд встал на сторону ACLU, посчитав закон штата о прослушивании слишком широким. Запрещать тайную запись чужих личных разговоров ради защиты права людей на неприкосновенность частной жизни допустимо, но это не то же самое, что запрещать им открыто фиксировать публичные действия полиции. Суд постановил, что такие записи подпадают под защиту Первой поправки о свободе слова и печати и что запрет на запись публичных мероприятий будет аналогичен запрету делать заметки или фотографировать в общественных местах[72].

Суд процитировал очень любимого поколением американских отцов-основателей Томаса Гордона, уроженца Шотландии, который в начале XVIII века сказал: «Все честные магистраты должны быть крайне заинтересованы в том, чтобы их дела рассматривались открыто и обсуждались публично», и Томаса Кули, ученого-конституционалиста XIX века и председателя Верховного суда Мичигана, который отмечал, что цель свободы слова и печати – дать возможность любому гражданину в любое время привлечь правительство и любое лицо, находящееся у власти, к ответу перед обществом путем любой справедливой критики их поведения при осуществлении полномочий, которыми наделил их народ. Таким образом, право вести аудиозапись слов правительственных чиновников на службе – это такая же неотъемлемая часть прав, гарантированных Первой поправкой, как право писать о них или высказываться устно, и оно заслуживает такой же юридической защиты.

В 2017 году апелляционные суды Третьего округа (Делавэр, Нью-Джерси, Пенсильвания и Виргинские острова) и Пятого округа (Луизиана, Миссисипи и Техас) присоединились к консенсусу, придя к выводу, что, согласно Первой поправке, люди имеют право снимать на видео полицейских, выполняющих служебные обязанности на публике[73]. Пятый окружной суд, который обычно с почтением относится к государственной власти, постановил, что видеосъемка полицейских улучшает способность общества привлекать полицию к ответственности, хотя одна из судей, высказавшая особое мнение, призывала коллег не предлагать какое-либо широкое право Первой поправки перед Верховным судом, который тогда – и до сих пор – не вынес решения по этому вопросу.

У Верховного суда была такая возможность в 2012 году, но он отказал в иске тогдашнему прокурору округа Кук Аните Альварес, которая обжаловала решение против себя. Однако апелляционные суды, которые признают право общества на съемку полицейских, охватывают более половины населения Америки. Их судьи, придерживающиеся как широких, так и ограниченных взглядов на государственную власть, выносили аналогичные решения, используя почти идентичные аргументы и формулировки. Ни один апелляционный суд не принял иного решения. То, что Верховный суд может отменить их все – как и прецеденты, на которых они основываются, – конечно, не исключено, но маловероятно. Полицейским придется привыкнуть быть по другую сторону объектива.

* * *

Видеокадры столкновений граждан с полицией уже давно имеют гальванический эффект.

Около часа ночи 3 марта 1991 года 31-летний Джордж Холлидей, владелец небольшой сантехнической фирмы в калифорнийской долине Сан-Фернандо, проснулся от звука сирен и вертолетов. Недавно он купил себе портативную видеокамеру Sony Handycam, которая снимала на 8-миллиметровую пленку. Он вышел на балкон и начал снимать на камеру то, что видел: белые полицейские жестоко пинали и избивали молодого темнокожего мужчину, которого, как позже узнала Америка, звали Родни Кинг.

Не будь этой записи Холлидея, четверым офицерам никто не предъявил бы обвинений в нападении и чрезмерном применении силы. Вероятно, все поверили бы рассказу офицеров, что Кинг сопротивлялся аресту и пытался на них напасть. Но на пленке не было видно никакого сопротивления: хотя он неоднократно пытался встать, это выглядело как отчаянная попытка увернуться от жестокого избиения, а не как намерение напасть на полицейских. Офицерам было предъявлено обвинение в чрезмерном применении силы, но их судили в гораздо более белом пригороде Сими-Вэлли, а не в округе Лос-Анджелес, и признали невиновными. Их оправдание спровоцировало в Лос-Анджелесе пятидневные беспорядки, в результате которых погибли более пятидесяти человек и был нанесен материальный ущерб на сумму около миллиарда долларов.

Сегодня видеокамера есть в кармане у каждого из нас. Камеры смартфонов проще в использовании, чем портативные пленочные камеры. Они могут снимать дольше, создавая более четкие кадры и транслировать запись онлайн в режиме реального времени. Это делает их особенно полезными для документирования спонтанных происшествий, какими часто бывают столкновения с полицией.

У ACLU есть множество приложений, которые позволяют пользователям записывать встречи с полицией и сообщать о них. Приложение Mobile Justice для прямых трансляций доступно в восемнадцати штатах и Вашингтоне, округ Колумбия. Оно позволяет пользователю записывать взаимодействие с полицией, сообщать о таких событиях и наблюдать за ними. Mobile Justice автоматически отправляет в местное отделение ACLU запись столкновения и любую другую информацию о нем, которую захочет предоставить пользователь. Кроме того, оно показывает, в каком месте поблизости кто-то другой снимает столкновение с полицейскими – на случай, если пользователь захочет выступить в качестве свидетеля[74].

Брэндон Андерсон, молодой темнокожий мужчина из Оклахомы, работает над похожим продуктом под названием Raheem AI, который даст возможность любому человеку в любом месте сообщать о неправомерных действиях полицейских[75]. На своей веб-странице Андерсон отмечает, что гибель от руки сотрудника полиции является шестой по частоте причиной смерти молодых афроамериканских мужчин. Но Raheem AI – его очень личный проект: в 2007 году полицейские остановили машину Андерсона и застрелили его партнера. Я встретился с Андерсоном в веганском кафе на Манхэттене, недалеко от Мэдисон-сквер-парка, поздним апрельским утром 2019 года.

Кроме всего прочего, Андерсон – ветеран армии и выпускник Джорджтаунского университета, где он изучал социологию. После гибели партнера он стал задумываться о неправомерных действиях полиции – о том, что их очень сложно сделать достоянием общественности, и даже если это удается, то не влечет за собой почти никаких последствий. Процедуры, с помощью которых можно сообщать о неправомерных действиях, варьируются от агентства к агентству. Большинство из них требует, чтобы вы подали заявление лично, придя в полицейский участок в рабочее время. Для работающих людей – весьма обременительный процесс, и многие к тому же просто боятся это делать. Андерсон говорит, что офицер, застреливший его партнера, и раньше агрессивно вел себя на публике, но никто об этом не сообщал. Здесь нет ничего необычного: многие люди, считающие, что полиция плохо с ними обращалась, никогда не пишут жалоб.

И даже если жалоба подается, говорит Андерсон, информация о ней остается скрытой в полицейских управлениях. Доктрина условного иммунитета ограждает государственных служащих от судебных исков за нарушение гражданских свобод людей, если такие действия совершаются при исполнении служебных обязанностей и не нарушают какое-либо четко установленное законное или конституционное право. Этой доктрины нет в Конституции, она была просто изобретена Верховным судом в 1967 году[76]. Полиция утверждает, что ее сотрудников необходимо защищать от необоснованных судебных исков и чрезмерных судебных разбирательств, хотя, конечно, сами они редко несут расходы по судебным процессам, обычно платят их работодатели и страховые компании. Кроме того, условный иммунитет в судебном процессе чаще всего применяется на стадиях недостаточно ранних для того, чтобы предотвратить возбуждение иска. По сути, эта доктрина позволяет полицейским избегать наказания за вопиющие должностные преступления, если только ранее суды не рассматривали какие-либо конкретные формы нарушений с их участием. Например, в марте 2019 года Апелляционный суд Девятого округа отказался возбуждать дело против сотрудников полиции, которые при исполнении ордера якобы похитили 276 000 долларов в наличных деньгах и редких монетах[77]. В постановлении говорится, что городские офицеры имеют право на условный иммунитет, поскольку заявители не имели четко установленного Четвертой или Четырнадцатой поправками права на свободу от кражи имущества, конфискованного на основании ордера.

Перечитайте это предложение. Поскольку ни один суд прямо не заявил, что полицейские не должны красть деньги граждан во время исполнения ордера, полицейские не могут быть наказаны за (предположительно) кражу денег граждан во время исполнения ордера. Я понимаю, как странно звучит эта фраза. Когда ее читаешь еще раз, она удивляет и бесит не меньше. В рамках одного дела о подпольных казино во Фресно (штат Калифорния) судья утвердил ордер на арест денег, которые были найдены в собственности ответчиков и, по мнению полиции, связаны с незаконными азартными играми. При любом таком аресте полицейские должны составить опись изъятого имущества и передать ее людям, у которых оно изъято. В той описи сотрудники сообщили, что конфисковали около 50 000 долларов. Ответчики утверждали, что на самом деле полицейские изъяли 151 380 долларов наличными и еще 125 000 долларов редкими монетами, а разницу оставили себе. Суд постановил, что не должен решать, нарушили ли сотрудники полиции права подсудимых, закрепленные в Четвертой поправке, украв деньги и монеты. В постановлении суда далее сказано, что, поскольку он никогда четко не устанавливал конституционное право людей на то, чтобы их имущество не было украдено полицией во время исполнения ордера на обыск, эти офицеры имели право на условный иммунитет.

Надеюсь, даже самый ярый защитник условного иммунитета не сумеет убедительно доказать, что это право должно помогать предполагаемым ворам уходить от ответственности, что доктрина, предназначенная для защиты государственных служащих от необоснованных судебных исков, также призвана давать им полный иммунитет от последствий вопиющего нарушения закона.

Приложение Raheem AI не способно отменить условный иммунитет, но может предоставить публичный отчет о жалобах на поведение полиции (или о комплиментах – продукт Андерсона позволяет получать и положительные отзывы). «Мы считаем, что сообщить о плохой работе полиции должно быть так же просто, как заказать еду навынос», – объяснил мне Андерсон. Его приложение позволит любому человеку сообщить о столкновении с полицией (анонимно или с контактными данными) и приложить имя сотрудника и номер значка. Raheem AI сделает эту информацию общедоступной: по словам Андерсона, людям должно быть легко увидеть, как смотрятся конкретные офицеры на фоне их коллег по цеху со всей страны. Эта информация должна быть доступна полицейским кадровикам при приеме на работу, журналистам, пишущим статьи о жестоких полицейских, и просто гражданам, которые хотят выступить против некоего отдела полиции или сотрудника.

Данные приложения Raheem AI будут доступны и гражданским надзорным органам, а также общественным защитникам и прокурорам, чтобы те знали досье полицейского, вызванного в суд для дачи показаний. «Моя теория, – говорит Андерсон, – заключается в том, что полицейское начальство не отправляет на заседания суда офицеров, которые явно не могут давать показания. Это означает, что мы запрещаем департаментам направлять жестоких сотрудников [производить аресты], потому что они не вызывают доверия». Этими данными пользуются также страховые компании, чтобы определять меру ответственности полиции. Поэтому полицейские управления могут либо сократить число жестоких сотрудников в своем штате, либо увеличить страховые выплаты.

Оба приложения, разработанные ACLU и Андерсоном, отвечают на очевидный вопрос: и что теперь? На YouTube предостаточно видеозаписей столкновений с полицией, снятых на мобильные телефоны, но что происходит с этой информацией? Приложение ACLU дает гарантию: это видят организации, отвечающие за защиту гражданских свобод американцев. Raheem AI должен сделать сведения о неправомерных действиях офицеров достоянием общественности, потому что иногда недостаточно просто заснять событие и разместить его в интернете.

Это не всегда так. Пока я пишу, могу переключать окна и смотреть видео с мобильного телефона, снятое на прошлой неделе в Фениксе (штат Аризона). На этих кадрах полицейский угрожает надеть гребаную шапку прямо на гребаную голову молодой беременной женщине, чья дочка, по словам продавца из магазина уцененных товаров, взяла с полки куклу и не заплатила. Полицейский никого не арестовывает, но бьет и пинает жениха этой женщины. Это видео стало вирусным в июне 2019 года. Оно возмутило весь интернет, заставило извиняться мэра и начальника полиции Феникса и побудило фирму Jay-Z предложить бесплатную юридическую помощь.

Но мобильные телефоны зафиксировали еще и ряд убийств, совершенных полицейскими. В числе жертв, например, Вальтер Скотт, оператор погрузчика и ветеран береговой охраны – он был безоружен. Полицейский остановил его из-за разбитой задней фары, после чего несколько раз выстрелил в спину, потому что Скотт побежал. Это также Филандо Кастиле, 32-летний парень, работавший в школе Монтессори, – в него полицейский выстрелил четыре раза во время обычной проверки на дороге. Вероятно, офицеру казалось, что Кастиле тянется за пистолетом. Известна также история Эрика Гарнера, подозреваемого в краже сигарет, его средь бела дня задушил полицейский на улице Статен-Айленд. Перед смертью Гарнер одиннадцать раз выдавил: «Я не могу дышать». Я пишу эту фразу утром 30 мая 2020 года. В Миннеаполисе и по всей Америке уже несколько дней идут протесты из-за убийства Джорджа Флойда, умершего после того, как полицейский прижимал его шею коленом почти девять минут, причем последние три минуты пульс у Флойда уже не прощупывался и сотрудник полиции об этом знал. Все убитые были темнокожими мужчинами. Кажется, что всех этих смертей можно было избежать. На отснятых кадрах видно, как возбужденные или разгневанные полицейские обостряют конфликт, вовсе не пытаясь разрядить обстановку.

Наряду со смертью Майкла Брауна в Фергюсоне (не снималась на видео), эти неоправданные убийства – и интуитивная реакция на их развертывание в реальном времени – спровоцировали движение Black Lives Matter[78]. Они также вдохновили долгожданную и давно назревшую агитацию за реформу полиции, прокуратуры и уголовного правосудия в целом.

А этот абзац я начинаю писать утром 6 июня. В Миннеаполисе и по всей Америке уже более десяти дней идут протесты из-за убийства Джорджа Флойда, умершего после того, как полицейский прижимал его шею коленом почти девять минут, причем последние три минуты пульс у Флойда уже не прощупывался и сотрудник полиции об этом знал. Нынешние протесты вызвало мучительное видео этой смерти, медленной и неумолимой, когда (уже бывший) полицейский Дерек Шовен, неспешно задушив Флойда, как ни в чем не бывало смотрит в камеру.

Из этих протестов родился призыв к изменениям в политике работы правоохранительных органов.

На этом примере мы видим один важный побочный эффект введения нательных камер, не замеченный исследователями, которые силятся понять, насколько быстро камеры меняют поведение полиции: они активизируют поддержку реформ. Это происходит особенно тогда, когда камеры не вызывают немедленных поведенческих изменений у полицейских. Шовен знал, что его снимает камера, и был уверен (ошибочно, как выяснилось), что его поведение не повлечет за собой никаких последствий – в конце концов, до этого он успешно опроверг восемнадцать жалоб на чрезмерное применение силы. У Шовена были все основания полагать, что так будет и в этот раз. Но все случилось иначе. А могло бы не случиться, если бы происшествие не было заснято на камеру.

Многие подобные кадры сделаны людьми, которые случайно проходили мимо и решили начать снимать. Но некоторые люди более систематически пользуются телефонами и своим присутствием. В 1990 году в Беркли появилась свободно организованная группа активистов Copwatch, которая занимается видеосъемкой полицейских. Идея такой группы появилась у одной из ее основательниц. Она, будучи в Южной Африке, увидела работу организаций по наблюдению за полицией. Я впервые побывал в одном из отделений Copwatch в Атланте примерно в 2011 или 2012 году. Как и другие движения за реформу уголовного правосудия, Copwatch стала сильнее после убийства Майкла Брауна в 2014 году.

Вероятно, члены этой организации относятся к полиции более скептически, чем рядовые граждане. На некоторых опубликованных кадрах видно, что они не просто нейтрально наблюдают за полицейскими, а дразнят и изводят их. На своем веб-сайте Copwatch хвастается разоблачением грязных свиней и предлагает для скачивания плакаты, на которых, среди прочего, провозглашается: «У копов больше общего с преступниками, чем с обычными гражданами», «У большинства полицейских низкий уровень образования и угрожающе плохая подготовка», «Полицейская академия не принимает абитуриентов с высоким IQ». Но помните, что Copwatch – децентрализованное движение, и не следует судить его по высказываниям отдельных представителей. Если один задиристый участник Copwatch демонстрирует подростковый максимализм, это не означает, что все остальные разделяют его взгляды.

И несколько возмутительных плакатов этой группы не обесценивают ее основную миссию, которую Джейкоб Кроуфорд, ветеран этого движения, в короткометражном фильме о группе Copwatch производства Vice назвал прямым, ненасильственным наблюдением за полицией. По словам Кроуфорда, Copwatch нацелена не на выявление неправомерных действий полиции, а на их сдерживание. В этом есть смысл: люди обычно ведут себя по-другому, когда знают, что их снимают.

Теплым весенним днем в кафе возле Университета Говарда я встретился с членами группы Copwatch, которая с лета 2017 года активно работает в облагороженных районах Вашингтона, в округе Колумбия. Они говорили со мной на условии, что при цитировании я буду именовать их коллективно Copwatch DC.

В каком-то смысле Copwatch DC делают то же, что и другие отделения этой группы – следят за полицией. По большей части обходится без происшествий. Copwatch DC сообщили, что временами полицейские ведут себя провокационно, но большинство все-таки строго придерживается инструкций и игнорирует наблюдающих, как правило, правоохранители понимают, что граждане имеют право снимать полицию на видео, если при этом не мешают ее работе.

Дополнительно Copwatch DC заявили, что их деятельность заключается не только в наблюдении как таковом, но и в противодействии тому, во что превратилось полицейское государство. Взаимодействуя с человеком, полицейские пытаются вбить клин между ним и его соседями по району. Зачастую этот клин формируется физически – сотрудники полиции становятся вокруг подозреваемого, спинами к прохожим, – но это также и психологический клин: многие люди считают, что полиция никогда не остановит невиновного. Видя, как полицейские кого-то допрашивают, лишь единицы задаются вопросом: нужна ли этому человеку помощь? Как правило, окружающие думают: а что он сделал?

Copwatch DC видит свою задачу не только в предотвращении неправомерных действий полиции. Члены группы считают более важным показать человеку, которого остановила полиция, что они видят в нем человека, знают о полицейском произволе и не собираются оставлять задержанного в этой ситуации одного. В этом смысле Copwatch DC отличается от других подразделений: его цель – не только в фиксации действий полиции, но и в том, чтобы служить поддержкой человеку, попавшему в беду. Участники Copwatch DC не пытаются быть нейтральной стороной, они защищают интересы подозреваемого, независимо от того, что он мог сделать и в чем его обвиняют.

Роль Copwatch DC только начинается с наблюдения, но не заканчивается им. Участники группы используют Copwatch DC как способ укрепить солидарность с другими людьми, за которыми ведется наблюдение. На простой вопрос, почему они делают то, что делают, я получил ответ: «Подумайте, что значит подотчетность окружающим вас людям. Что бы вы делали, если бы полиция остановила ваших родителей, вашего ребенка, вашего брата или сестру? Просто пошли бы дальше? Или остановились бы и сказали, что несете ответственность перед этими людьми? Мое освобождение связано с вашим освобождением, а ваше освобождение связано с моим освобождением. Когда я сражаюсь за вас, я сражаюсь за себя».

Это работа очень личная и интимная. «Многие активисты, – сказали Copwatch DC, – хорошо справляются с мобилизацией большого количества людей, но очень нервничают, разговаривая с одним человеком на улице. Можно хвастаться и говорить, что у нас есть все эти люди, но так не наращивается сила. Это [имеются в виду отдельные люди, которые наблюдают и предлагают помощь и поддержку] побуждает нас переламывать эту тенденцию. Мы думаем, что в этом большая сила».

Брэндон Андерсон с такой же ясностью говорит о своих конечных целях, связанных с Raheem AI. «Я хочу уравнять правила игры», – сказал он, имея в виду полицию и тех, кто подвергается неправомерным действиям с ее стороны. Он хочет устранить институциональные барьеры для передачи и распространения информации о недобросовестных правоохранителях. «Цветные люди должны иметь больше контроля над тем, как их охраняют, – сказал он мне. – Для начала сообщества получают информацию, в которой отчаянно нуждаются. Большинство преступлений происходит из-за нужды. Людям нужны вещи. Мы увеличиваем бюджеты полиции, вместо того чтобы расширять возможности сообществ получать, что им нужно, – тогда не нужна будет полиция. Но полиция поддерживает порядок и потому хорошо финансируется. Наша идеология ставит безопасность человека в зависимость от полиции. Это очень опасно».

Может быть, вы согласитесь не со всеми формулировками Андерсона. Но, бесспорно, сегодня полиция обладает гораздо более широкими социальными полномочиями, чем когда-либо, – похоже, этих полномочий так много, что полиции трудно с ними совладать. Сотрудники вынуждены первыми реагировать на кризисы психического здоровья, хотя они не психологи и не социальные работники. Они обеспечивают безопасность в школах, их часто вызывают, когда в бедственном положении находится психически больной человек. Мы все видели кадры, на которых полицейские обращаются с непокорными, но безоружными студентами или неуравновешенными людьми как с возможными преступниками, а зачастую эти люди просто нуждаются в медицинской помощи. Это происходит не потому, что отдельные офицеры плохие люди. Они попали в ситуации, к которым их не подготовили. Не каждое публичное проявление неповиновения и не каждый кризис у психически больного человека требует реакции правоохранителей. Зачастую нужен другой подход. Но полиция стала нашим основным средством социального реагирования на коллективный риск.

Этот анализ – мой или Брэндона Андерсона – может показаться недружелюбным или неуважительным. Может быть, при этом вы считаете, что Raheem AI – хорошая идея. Не исключено, что вас оттолкнет риторика Copwatch, особенно если впервые узнали об их работе из этой книги и не согласны с насмешливыми словами, которыми кто-то, связанный с Copwatch, описал полицейских. Некоторые прочитают слово власть так же, как его трактует Copwatch DC, – как власть сообщества, объединившегося против полиции. Я не думаю, что это вполне справедливое прочтение, но даже если и так, помните: не все люди и не все сообщества имеют одинаковое представление о правоохранительных органах. Как я сказал в прологе, мое взаимодействие с полицией было исключительно позитивным, но я белый мужчина средних лет, выросший и живущий в благополучном пригороде. Некоторые видят в полицейских защитников, друзей, братьев, сыновей, отцов. Однако такая привилегия есть не у всех.

Представьте, что вы идете за покупками со своей четырехлетней дочерью и обнаруживаете, что на вас навели дуло пистолета и угрожают смертью, потому что дочка вышла из магазина с куклой в руках. Именно это произошло с афроамериканской матерью в Фениксе, как показывает вирусное видео от июня 2019 года. Четырехлетняя девочка взяла куклу из долларового магазина без ведома родителей. Сотрудник полиции подошел к их машине с оружием наготове и неоднократно угрожал застрелить их. Другой офицер бил кулаками и ногами отца девочки, хотя тот не сопротивлялся. (Офицера в итоге уволили.) Представьте себе, как полицейский приставляет пистолет к вашей голове или угрожает застрелить вашу беременную жену или невесту из-за невинного проступка четырехлетнего ребенка. Или как полиция останавливает вашу машину за нарушение ПДД и убивает вашего любимого человека, при этом вы одеты в военную форму и достойно служили своей стране. Именно это случилось с Брэндоном Андерсоном.

Можно сколько угодно исследовать и обсуждать степень расовой предвзятости в столкновениях с полицией. Но вот простой факт: гибель от рук полицейских является основной причиной смерти молодых чернокожих мужчин, но не молодых белых мужчин. А согласно исследованию 2019 года, которое провели Фрэнк Эдвардс, Хедвиг Ли и Майкл Эспозито, социологи из Университета Рутгерса и Вашингтона в Сент-Луисе, и научный сотрудник Мичиганского университета, для цветных людей (афроамериканцев, индейцев и мужчин-латиноамериканцев) риск быть убитыми полицией в течение жизни выше, чем для белых американцев[79]. Кроме того, небелые люди составляют подавляющее большинство арестованных по обвинениям, связанным с наркотиками, несмотря на примерно одинаковые уровни употребления наркотиков в разных расовых группах. По данным Альянса по борьбе с наркотиками, доля чернокожих и латиноамериканцев среди осужденных за подобные преступления составляет почти 80 % в федеральных тюрьмах и 60 % в тюрьмах штатов[80]. Прокуроры в два раза чаще добиваются обязательного минимального наказания для чернокожих, чем для белых, которым предъявлено то же обвинение. Эти шаблоны имеют последствия. И для установления функциональных отношений между полицией и гражданами необходимо честно признать и различия во взглядах на полицию, и обстоятельства, которые их вызвали.

Возможно, нательные камеры и камеры смартфонов окажутся полезными для этой цели, но только в том случае, если они используются – а их материалы оцениваются – должным образом. Мои собеседники в нескольких отделах полиции поддерживают нательные камеры: по их мнению и опыту, эти устройства уменьшают количество ложных жалоб на сотрудников и побуждают граждан вести себя лучше. Точно так же граждане, направляющие камеры своих смартфонов на полицейских, делают ставку на то, что офицеры ведут себя лучше, когда находятся в кадре, а не за кадром.

4. Размывание цели

Вы можете сколько угодно говорить мне, кто вы такой. Но дайте мне свой телефон на пятнадцать минут, и я скажу вам, кто вы на самом деле.

Утром 2 декабря 2015 года Сайед Ризван Фарук, 28-летний инспектор Департамента здравоохранения округа Сан-Бернардино, отвез к своей маме шестимесячную дочку и отправился на работу. В тот день у него в департаменте планировались восьмичасовые учебные занятия и затем праздничная вечеринка, но всего через пару часов Фарук ушел. Минут через тридцать он вернулся со своей женой Ташфин Малик. Оба были вооружены, в полном боевом снаряжении. В последующие минуты они произвели более ста выстрелов, убив четырнадцать человек и ранив еще двадцать два. Еще четыре часа спустя оба погибли в перестрелке с полицией.

Вскоре после нападения на странице Малик в Facebook[81] появился пост, в котором она от своего имени и от имени Фарука присягала на верность Абу Бакру аль-Багдади, тогдашнему главе Исламского государства[82] в Ираке и Сирии. Власти хотели знать, получали ли супруги какую-либо помощь из-за рубежа при планировании атаки, но пара уничтожила персональные компьютеры и, вероятно, полагала, что сделала то же самое со смартфонами.

Полиции удалось включить айфон 5C, принадлежавший Фаруку, но хозяин устройства был мертв, а оперативники не знали пароля. (Технически телефон принадлежал его работодателю, но пароль он выбрал сам.) Стандартная система шифрования айфона устроена так, что после десяти ошибочных попыток ввода пароля данные устройства становятся недоступными. Кто-то говорит, что данные удалены, но это не совсем верно: после десяти неудачных попыток айфон уничтожает свои ключи шифрования, которые дают пользовательский доступ к его данным. Таким образом, данные все еще остаются в телефоне, но они постоянно закодированы, и их нельзя расшифровать и прочитать.

ФБР попросило Apple помочь разблокировать телефон. К чести Apple, она отказалась. Эта компания – единственная среди технологических гигантов – действительно защищает неприкосновенность частной жизни своих клиентов. Тогда ФБР добыло судебное предписание: Apple должна помочь правоохранителям получить данные с телефона Фарука, создав индивидуальную версию своей операционной системы с заметно ослабленными функциями безопасности, затем ФБР загрузило бы эту операционную систему на телефон Фарука, чтобы его данные стали легко доступными[83].

Apple снова отказала. В тот же день, когда было выпущено предписание, ее генеральный директор Тим Кук разослал официальное письмо, в котором заявил, что суд создал ужасный прецедент: «Если правительство может использовать Закон обо всех судебных приказах, чтобы упростить разблокировку вашего айфона, оно сумеет проникнуть в любое устройство и завладеть его данными. Затем правительство расширит сферу нарушения конфиденциальности и потребует, чтобы Apple создала ПО для слежки, которое станет перехватывать ваши сообщения, получать доступ к вашим медицинским или финансовым данным, отслеживать ваше местоположение или даже получать доступ к микрофону или камере вашего телефона без вашего ведома»[84].

Создание бэкдора для обхода шифрования (а именно такой была бы версия операционной системы по решению суда) нанесет ущерб только благонамеренным и законопослушным гражданам, которые для защиты своих данных полагаются на такие компании, как Apple. Преступники и злоумышленники будут шифровать все по-прежнему, используя доступные им инструменты. И хотя правительство уверяло, что это чрезвычайные обстоятельства и разблокировать нужно всего один телефон, Apple, как и многие другие, подозревала, что соблюдение этих требований станет прецедентом и теперь власти смогут заставить Apple разблокировать любой телефон, содержимое которого им захочется увидеть.

Девять дней спустя Apple подала ходатайство об отмене судебного предписания, назвав его беспрецедентным и неконституционным. Предыдущие постановления основывались на том, что код защищен правом Первой поправки на свободу слова. Apple утверждала, что принуждение к созданию кода нарушает установленное Первой поправкой право компании на свободу от принуждения к высказыванию. Судебное разбирательство назначили на 22 марта 2016 года.

Будущее законного и популярного шифрования висело на волоске. Однако слушание так и не состоялось. За день до того, как Apple и министерство юстиции должны были встретиться в федеральном суде, правительство потребовало отсрочки. В заявлении суда говорится, что внешние организации могут разблокировать айфон без помощи Apple. Именно это и случилось. ФБР нашло другой способ проникнуть в телефон с помощью третьих лиц, а через неделю министерство юстиции отозвало свой иск.

Если бы Apple проиграла, людям, желающим хранить в тайне данные своих телефонов, пришлось бы вылезти из кожи вон, чтобы установить специальное программное обеспечение, и даже это могло бы не сработать. Вероятно, в операционные системы мобильных телефонов пришлось бы встраивать лазейки, доступные для властей. По крайней мере был бы создан серьезный прецедент, и в результате закон, написанный в 1789 году, позволил бы федеральному правительству Америки получать у технологических компаний доступ к данным клиентов. Стандарты, которые установила Apple, и, что еще важнее, стоящая за ними уверенность, что телефон должен быть столь же безопасным местом для хранения данных обычного пользователя, как домашний сейф, были бы эффективно уничтожены.

* * *

При шифровании информация кодируется таким образом, чтобы прочитать и понять ее могли только авторизованные люди, а другим она казалась запутанной. Для расшифровки требуется некий ключ – не физический, а криптоаналитический, то есть код. Эти коды можно взломать. Как известно, во время Второй мировой войны британские криптоаналитики победили машину «Энигма», которую нацисты использовали для шифрования своих сообщений, но на это нужны время и изобретательность. Конечно, сегодня цифровое шифрование намного сильнее и сложнее, чем то, что применялось в «Энигме».

В прошлом шифрование нервировало людей: это был инструмент для шпионов и хакеров. Один опытный аналитик из европейской разведки, с которым я познакомился в начале 2018 года, шутит: «Когда я начал работать в этой сфере, шифрование считалось аморальным. Теперь на нем работает вся современная экономика».

Сегодня шифрование дает надежду. Без него вы не стали бы с телефона проверять свои банковские счета, расплачиваться картами в интернет-магазинах и вообще хранить в нем конфиденциальную личную информацию. Для Apple безопасность данных – важный коммерческий аргумент. WhatsApp, Telegram, Signal используют сквозное шифрование – это означает, что сообщения читают только отправитель и получатель. Их нельзя перехватить по дороге. Сами компании тоже не могут их читать, потому что у них нет ключа дешифрования – по замыслу он есть только у отправителя и получателя. Если бы компании не предлагали сквозное шифрование, значительно меньше людей использовали бы их приложения и доверяли им.

Поскольку большая часть нашей жизни переместилась в зашифрованные смартфоны, возросло и желание правоохранительных органов видеть, что там содержится. По сути, это не вызывает возражений: ведь если у полицейских есть веские основания полагать, что содержимое какого-нибудь телефона поможет раскрыть или предотвратить преступление, они должны иметь возможность получить ордер на проверку этого содержимого, так же, как и на обыск жилища.

Но, как подметил Адам Гетти, предприниматель в сфере кибербезопасности, законодательство и концепции, на которых оно построено, создавались в то время, когда все ваше имущество находилось рядом с вами и к нему можно было прикоснуться. Сейчас все по-другому. Средний житель развитой страны хранит значительно больше данных в отдаленном месте, чем в тактильном месте у себя дома. В большинстве стран действуют законы, предусматривающие защиту жилища от назойливых обысков. Однако законы, касающиеся цифровых устройств, далеко не так ясны. Еще больше усложняет ситуацию облачное хранение, когда мы размещаем личные данные на серверах, которые нам не принадлежат и зачастую находятся в чужих государствах, где конфиденциальность данных определяется не такими законами, как в нашей стране.

В этой главе делается попытка разобраться в некоторых из этих сложностей. Мы увидим, как полиция обходит шифрование, а если не обходит, – использует метаданные вашего телефона, то есть неразговорные элементы звонков, для отслеживания вашего местоположения. Мы также спросим, какие существуют – и должны существовать – гарантии того, что данные людей, даже размещенные в отдаленном месте, будут защищены так же надежно, как дома в запертом сейфе.

* * *

Вернемся к противостоянию Apple и ФБР. Помимо конституционных вопросов, в требованиях ФБР к Apple были три огромные опасности.

Первая – техническая. Создание специальной операционной системы может быть сложной задачей в самом начале, но компании Apple придется решать ее всего один раз, потом систему просто нужно будет немного перенастраивать под конкретные телефоны, к которым правительство захочет получить доступ. Это похоже на любой другой технологический прорыв: создание первого айфона было проблемой и затянулось на многие годы, а следующие айфоны фактически стали вариациями первого.

Вторая опасность, за неимением лучшего слова, гигиеническая. Ослабленная операционная система Apple давала бы утечки, что позволило бы любому человеку взломать любой айфон. Специальная программа, которую полиция может загрузить на телефон подозреваемого в терроризме, чтобы узнать, кто помог ему спланировать террористический акт, может быть легко загружена на ваш или мой телефон по прихоти человека, желающего получить доступ к нашим банковским счетам или украсть нашу личность.

Последняя и самая тревожная опасность – это прецедент. Если один магистрат может заставить Apple написать код для получения информации об одном преступлении, почему другой суд не может вынудить Apple сделать то же самое в случае других преступлений? Каким будет порог – только подозрение в терроризме? Если убийца руководствуется религиозными мотивами, являются ли отнятые им жизни более ценными, чем те, которые отняты по другим мотивам? Может ли судья потребовать расшифровку при рассмотрении гражданского иска, когда на кону только деньги? Аргументы скользкой дорожки часто служат последним прибежищем негодяев, но в данном случае дорожка не просто скользкая – она почти вертикальная.

Этот риск особенно высок в репрессивных системах или в странах, где отсутствует независимый суд. Например, можно представить, как в Китае, России, Иране или любой из других похожих стран власти исходят слюной от желания взломать шифрование телефона для поиска не только убийц или террористов, но и диссидентов, оппозиционных политиков, активистов студенческих движений – да кого угодно. Они могут требовать от Apple предоставления бэкдорного доступа и либо манипулировать им самостоятельно, либо, что еще хуже, обучать экспертов, которые затем будут пользоваться доступом по своему усмотрению. Можно представить, что Apple отказывается и ее руководители предстают перед судом одной из этих стран по сфабрикованному обвинению в подстрекательстве к преступлению, а после «суда» компанию приговаривают к выплате крупной суммы денег и/или сажают местных сотрудников в тюрьму.

Очевидно, жесткий отказ был для Apple единственным способом защититься от подобных катастрофических последствий. Компания продолжает так поступать.

В декабре 2019 года пилот ВВС Саудовской Аравии застрелил трех человек и ранил восьмерых на военно-морской авиабазе Пенсакола. Полиция обнаружила телефон стрелка. В январе 2020 года генеральный прокурор Уильям Барр провел пресс-конференцию, на которой призвал Apple разблокировать этот телефон. Правоохранительные органы уже давно устраивают парад ужасов – пресловутые террористы, бомбы замедленного действия, торговля людьми, организованная преступность и т. д., – чтобы показать, почему им необходим бэкдор для шифрования. Apple по-прежнему не сдается.

Если бы по делу Сан-Бернардино вынесли решение, сейчас позиция Apple или правоохранительных органов была бы подкреплена судебным прецедентом. В отчете генерального инспектора о показаниях ФБР в отношении телефона Фарука отмечается, что глава криптографического подразделения ФБР определенно недоволен прекращением судебного разбирательства. Здесь читается намек: некоторые сотрудники правоохранительных органов хотели не столько разблокировать конкретный телефон, сколько создать юридический прецедент[85].

Прокурор США Эйлин Декер, которая рассматривала это дело, выступила с заявлением. Объясняя, почему министерство юстиции отозвало иск, она сказала: «С помощью третьей стороны мы теперь можем разблокировать этот айфон, не ставя под угрозу какую-либо информацию в нем»[86]. ФБР не раскрыло, кто эта третья сторона. Но информированные источники указывали на израильскую фирму Cellebrite.

В марте 2018 года я посетил офис Cellebrite в Петах-Тикве, что к востоку от Тель-Авива. Мозговым центром этой компании является тихая чистенькая комната с кондиционером – она похожа на библиотеку, но вместо книг повсюду на полках стоят мобильные телефоны. Возможно, у Cellebrite есть не все телефоны, когда-либо выпущенные где-либо на земле, но наверняка почти все. Они и должны там быть: чтобы взломать телефон, сначала надо его изучить.

А что можно найти в телефоне, когда его взламывает полиция? Все. «Вы можете сколько угодно говорить мне, кто вы такой, – заявляет Лиор Бен-Перец, исполнительный директор Cellebrite. – Но дайте мне свой телефон на пятнадцать минут, и я скажу вам, кто вы на самом деле». Из кабинета Бен-Переца открывался прекрасный вид на низкий горизонт Петах-Тиквы и мягкие холмы неподалеку, но меня больше интересовало изображение на большом мониторе.

В кабинет вошел молодой инженер и подключил один из смартфонов к чему-то похожему на настольный компьютер с несколькими портами на передней панели. После быстрого входа в систему и нескольких кликов компьютер определяет тип подключенного устройства. Затем пользователь может обойти пароль заблокированного телефона и использовать один из нескольких методов извлечения данных. Логическое извлечение выявляет данные, которые находятся в непосредственном доступе – сохраненные текстовые сообщения, электронные письма и изображения. Если есть дополнительное время, машина Cellebrite выполнит и физическое извлечение – раскроет больше информации, в том числе той, которая была удалена. Затем эти данные, аккуратно организованные и размеченные, можно просматривать, сохранять, совместно использовать, фильтровать и искать.

Полицейские могут носить при себе устройство Cellebrite. Размером с планшет, оно выполняет базовый поиск по телефону – своего рода цифровую сортировку, которая позволяет быстро решить, необходимо ли более полное исследование и извлечение информации. «Раньше места преступлений были связаны с отпечатками пальцев и следами ног, – говорит Бен-Перец. – Сегодня все это цифровое: мобильные устройства, интегрированные автомобильные сети и планшеты. Наш цифровой след является самым сильным показателем того, что произошло в действительности».

Cellebrite с большой осторожностью раскрывает, как именно работают их устройства. Столь же сдержанны и компании, разрабатывающие шифрование для Cellebrite: рассказать о функционировании такой технологии все равно что дать искушенному противнику дорожную карту, с помощью которой он вас опередит. Поэтому то, что следует ниже, не стоит рассматривать как разъяснение деятельности Cellebrite. Это скорее обсуждение, основанное на моих беседах с несколькими источниками, хорошо разбирающимися в кибербезопасности. Тема обсуждения – как в целом работает шифрование на устройствах и как его перебороть.

Внутри большинства зашифрованных смартфонов находится сопроцессор. Кроме прочего, он должен обеспечить гарантию, чтобы только выбранный пользователем пароль мог расшифровать содержимое телефона. Один из способов это сделать – увеличить время для последовательного ввода версий пароля. Например, если вы ввели неправильный пароль пару раз, вам вообще не требуется дополнительного времени для следующей попытки: ведь люди постоянно ошибаются (вводят старый код или просто промахиваются мимо нужной цифры). Такую ошибку сопроцессор допускает.

Но после третьего или четвертого ошибочного ответа он может заблокировать ваш аккаунт на час или два. После пятой неудачной попытки количество времени, требуемое для следующей, может увеличиться в десять раз, потом – в сто и т. д. Это делает угадывание пароля методом перебора (когда по очереди пробуются все мыслимые комбинации букв и цифр) функционально невозможным или, по крайней мере, совершенно неэффективным с точки зрения затрат. В конце концов хорошо зашифрованный телефон уничтожит ключи шифрования и тем самым удалит свои данные или сделает их функционально недоступными.

Согласно анализу, проведенному Фондом электронных рубежей (EFF, Electronic Frontier Foundation), пользовательская операционная система, написания которой ФБР требовало от Apple, не имела бы функции автоматического удаления ключей шифрования и функции увеличения задержки, а также не требовала бы ввода кодов доступа в телефон. ФБР хотело подбирать пароли методом грубой силы, то есть быстро пробовать все математически возможные коды доступа, а пользовательский код устранил бы системные функции, которые обычно делают это невозможным.

Однако неясно, можно ли вообще быстро разработать такое программное обеспечение в стесненных условиях уголовного расследования. Как отмечается в анализе EFF, это все равно что просить General Motors к концу месяца выпустить новый грузовой тягач с пятым колесом. Конечно, теоретически это сделать можно, если приложить достаточно усилий – ведь General Motors производит автомобили. Но ушло бы много денег и времени[87].

По-видимому, устройства для взлома шифрования обманывают сопроцессор телефона, вынуждая его допускать неограниченное количество попыток. Для этого они либо каким-то образом лгут ему о том, сколько раз вводился ошибочный пароль (например, после девятого ввода счет не увеличивается, а обнуляется), либо просто обходят счетчик. На телефонах без сопроцессоров они могут клонировать память устройства, сгрузить ее на другое устройство или в облако, а затем угадывать столько раз, сколько потребуется (само собой, устройства-взломщики генерируют догадки быстро и параллельно, а не медленно и последовательно, как люди).

Как только устройство получает правильный код доступа, оно скачивает память телефона, систематизируя и маркируя каждый тип файла: фотографии, тексты, электронные письма и т. д. Оно может также выгружать файлы базы данных операционной системы, которые пользователь никогда не видит, но которые содержат информацию о каждом включении или выключении телефона, а также другие конфиденциальные данные.

Устройства – взломщики шифрования не повреждают телефоны, которые взламывают. Собственно говоря, они вообще не оставляют следов. Если нас с вами остановят на границе и офицер ненадолго унесет куда-то наши телефоны, мы можем, конечно, предположить, что их подключили к такому взломщику, но по состоянию телефона не сумеем определить, делали с ним что-либо или нет.

Телефоны различаются по степени уязвимости к взлому. Система шифрования дисков Apple такова, что память айфона невозможно физически извлечь и исследовать. Для расшифровки данных требуется пароль, выбранный владельцем. Даже Apple не может победить собственное шифрование без этого кода. Кроме того, Apple контролирует как аппаратное, так и программное обеспечение своих телефонов, а это означает, что недостатки в них обнаруживаются и исправляются быстрее, чем в телефонах с менее вертикальной интеграцией.

Борьба с шифрованием может потребовать существенных финансовых затрат. В 2017 году информационное агентство технических новостей Motherboard империи Vice сообщило, что годовая подписка на Cellebrite стоит 250 000 долларов, хотя разблокировка одного устройства обойдется гораздо дешевле[88]. Американская фирма Grayshift производит все более популярное устройство для взлома шифрования под названием GreyKey, базовая модель которого стоит 15 000 долларов, а улучшенная – 30 000 долларов. Cellebrite поставляет свою продукцию юристам и правоохранительным органам по всему миру. Но тревогу вызывает то, что подержанные устройства Cellebrite появляются на eBay и стоят там менее 100 долларов.

Популярный взломщик шифрования должен быть прост в использовании, но эта простота – атрибут дизайна, а не функции. У этих устройств сложные и трудоемкие задачи, которые немного различаются в зависимости от типа телефона. Шифрование, как и преступление, – это игра в кошки-мышки: одна сторона выясняет и использует уязвимости другой, а та латает дыры и укрепляет свою защиту, затем первая находит слабое место в патче или новой модели, и весь цикл повторяется.

В июне 2018 года Apple объявила, что порт на ее телефонах, который можно использовать либо для зарядки, либо для загрузки содержимого на другое устройство, отныне будет блокироваться через час после того, как владелец в последний раз заблокировал или использовал телефон. Через этот порт по-прежнему можно заряжать телефоны, но, прежде чем использовать его для передачи данных, нужно ввести пароль. Благодаря этому устройства-взломщики не смогут загрузить память телефона или сопроцессора, если не знают пароля (при условии, конечно, что они пытаются разблокировать телефон более чем через час после того, как пользователь его заблокировал).

Но похоже, что это улучшение работало недолго: в начале 2019 года Cellebrite похвасталась, что снова может разблокировать любой айфон. Очевидно, после этого сотрудники Apple отыскали уязвимость, потому что к 2020 году высокопоставленный сотрудник правоохранительных органов Америки снова пытался публично оказать давление на эту компанию, чтобы она предоставила ФБР доступ к телефонам.

* * *

При каких обстоятельствах полиции должно быть разрешено использовать инструменты для взлома шифрования? Я хотел бы предложить два принципа, которыми стоит руководствоваться при поиске ответа на этот вопрос. Люди, находящиеся по обе стороны дебатов на тему взлома шифрования, ведут себя так, будто их мнения противоречат друг другу. Но это не так.

Полиция не должна иметь права разблокировать по своему усмотрению любой телефон, в любое время и по любой причине. В то же время у преступников не должно быть возможности пользоваться шифрованием для сокрытия важной информации от правоохранительных органов. Мы можем – и должны (я это делаю) – с готовностью предоставлять полиции все необходимые инструменты, помощь и подсказки, чтобы она быстро выполняла свою работу в рамках закона, и в то же время отстаивать максимальную защищенность граждан от необоснованных обысков со стороны властей. Я бы не хотел, чтобы правительства без веской причины копались в наших телефонах, как и в ящиках моего рабочего стола.

К чести Cellebrite, стоит отметить, что ее пользовательское соглашение обеспечивает определенный комфорт. Прежде чем компания возьмется за расшифровку телефона, она требует, чтобы заказчик предоставил ей действительный и законно выданный ордер на обыск, распоряжение о помощи, судебную повестку, постановление суда, форму согласия владельца или другое разрешение (согласно действующему законодательству), которое позволяет компании Cellebrite на законных основаниях предоставлять указанные услуги на устройстве. В государствах с независимыми, некоррумпированными судами эти условия выглядят для людей значительно более утешительными, чем в тех странах, где судьи делают, что им велят или за что им платят. Кроме того, это просто договор между клиентом и компанией Cellebrite. Если пользователь одного из продуктов Cellebrite взломает с его помощью ваш телефон, упомянутый контракт вас не защитит и не позволит привлечь к ответственности ни Cellebrite, ни недобросовестного пользователя. Если Cellebrite решит не обеспечивать исполнение контракта, вы тоже ничего не сможете с этим поделать.

Эти условия относятся только к тем устройствам, которые отправляются для расшифровки в один из офисов Cellebrite. В пользовательском соглашении ничего не сказано (и, конечно, не могло быть сказано) о случаях, когда расшифровка производится правоохранительными органами на терминале или планшете Cellebrite, который уже приобретен полицейским агентством. Безусловно, требование о предоставлении официального судебного постановления обеспечивает такую же защиту гражданских свобод, как и вся судебная система. В странах с сильным верховенством права судебный ордер является гарантией, а в других государствах это лишь послушное орудие в чьих-то руках.

В Соединенных Штатах полиция обязана иметь ордер на использование взломщиков шифрования. В деле Райли против Калифорнии, рассмотренном в 2014 году, Верховный суд единогласно постановил, что даже после законного ареста человека полиции нужен ордер на досмотр его мобильного телефона[89]. Полицейские могут физически обыскать арестованного – то есть прощупать его и вывернуть карманы, – однако это право на обыск предназначено для защиты сотрудников полиции и для сохранения улик. На цифровые данные оно не распространяется.

Это решение имеет очевидный смысл. Полицейский не может обыскать вашу машину, если остановил вас за превышение скорости, или обыскать ваш дом, если пришел из-за жалобы на громкую музыку. Поэтому нельзя позволять правоохранительным органам копаться в вашей цифровой жизни только потому, что они вас арестовали.

Пожалуй, наиболее вдумчивое разъяснение судом сферы действия Четвертой поправки в эпоху цифровых технологий – это мнение Джона Робертса, главного судьи по делу Райли (помимо сути правила, это показывает, что в целом суд говорил по данной теме очень мало). Правительство утверждало, что досмотр мобильного телефона материально неотличим от физического обыска человека. Как сказано в постановлении Робертса, это все равно что заявить, будто поездка верхом на лошади материально неотличима от полета на Луну. И то и другое – способы добраться из точки А в точку Б, но нет смысла ставить их на одну доску. Современные сотовые телефоны как категория связаны с проблемами защиты частной информации, выходящими далеко за рамки обычных обысков, при которых изымается пачка сигарет, кошелек или бумажник.

Смартфоны не просто содержат много информации. Это огромный объем всевозможных данных: электронные письма ПЛЮС личные фотографии, ПЛЮС ваши любимые книги, ПЛЮС прочитанные вами статьи, ПЛЮС мгновенные сообщения, ПЛЮС банковская информация, и т. д. Суд поясняет: «С помощью тысячи фотографий, сопровождаемых датами, локациями и описаниями, можно реконструировать всю сумму частной жизни человека. Мы не можем сказать то же самое о фотографии возлюбленной, хранящейся в бумажнике. Десять лет назад при обыске арестованного полицейские тоже могли случайно наткнуться на очень личный предмет, например дневник. Но такие находки случались нечасто. Сегодня же не будет преувеличением сказать, что многие из более чем 90 % взрослых американцев, у которых есть мобильный телефон, хранят при себе цифровые записи почти всех аспектов своей жизни – от бытовых до интимных». С точки зрения конфиденциальности частной жизни, если полиция просматривает такое цифровое хранилище, – это качественно иное действие, чем обыск арестованного для поиска оружия или спрятанной контрабанды.

Суд отметил, что некоторые файлы, которые выглядят так, будто содержатся в телефоне пользователя, на самом деле находятся в облаке. Правительство пыталось провести различие между этими ресурсами, утверждая, что право офицеров на просмотр телефона арестованного не распространяется на облачные файлы. Суд не принял это различие, поскольку для целей конфиденциальности не имеет большого значения, где именно хранятся личные данные пользователя.

Суд также отклонил ряд попыток провести ложные аналогии. Правительство утверждало, что досмотр телефона арестованного подобен обыску автомобиля, но в телефоне содержится огромный объем информации, и она значительно больше говорит о его владельце. Правительство предложило ограничить поиск по мобильному телефону только теми данными, которые имеют отношение к конкретному преступлению, но полиция не всегда способна заранее и на практике определить, где может находиться эта информация.

Правительство предложило, чтобы офицеры всегда имели возможность просматривать звонки арестованного, поскольку сложившаяся прецедентная практика разрешает им просматривать журналы звонков в телефонной компании. Но на мобильном телефоне списки недавно состоявшихся звонков – это не просто перечень, кто и когда звонил, они также могут содержать идентифицирующую информацию, например ярлык «Мой дом». Наконец, правительство предложило разрешить офицерам искать в телефонных данных любую информацию, которую они могли на законных основаниях получать в доцифровую эпоху. Эта аналогия тоже неверна, потому что телефоны содержат гораздо больше сведений: «Тот факт, что кто-то носил в кармане бумажную выписку с банковского счета, не может служить оправданием для просмотра всех банковских выписок за последние пять лет», – говорится в постановлении суда.

Конечно, упомянутое заявление не означает, что никакой телефон нельзя обыскать или подключить к взломщику шифрования – просто для этого необходим ордер. И, как отметил суд, в силе остается оговорка о чрезвычайных обстоятельствах: полицейский может досмотреть телефон без ордера, если считает, что любое иное действие приведет к неизбежному вреду или уничтожению улик. Суд признал, что это решение повлияет на способность правоохранительных органов бороться с преступностью, но пришел к выводу, что за неприкосновенность частной жизни нужно платить.

Отдельный, но связанный с этим вопрос: следует ли ограничивать ордера, разрешающие досмотр мобильных телефонов, и если да, какими должны быть ограничения. Например, ордера на обыск домов или офисов могут быть ограничены поиском определенных вещей в определенных местах, но ордера на просмотр телефонов зачастую обеспечивают полицейским полный доступ. По словам Дженнифер Линч, директора EFF по надзору за судебными спорами, некоторые судьи начали отклонять такие запросы из-за большого количества конфиденциальной информации, которую люди хранят в своих телефонах. Но это лишь отдельные случаи. В целом выданные ордера на просмотр телефона дают полиции право видеть все.

Кроме того, постановление суда по делу Райли не применяется на американских границах. Там сотрудники правоохранительных органов могут обыскивать любого, кто въезжает в страну, гражданина или нет, без ордера и без ссылки на вероятные основания. Верховный суд неоднократно постановлял, что это исключение действует на расстоянии не более ста миль вглубь страны, то есть охватывает территорию, на которой проживает около двух третей всех американцев. Полиция не может просто так обыскать или задержать первого попавшегося человека: у нее должны быть обоснованные подозрения, что он совершил преступление или нарушил иммиграционный закон. Однако это правило тоже допускает слишком навязчивые действия, от которых должно защищать требование ордера из Четвертой поправки[90].

Дело Райли почти наверняка не станет последним словом Верховного суда касательно досмотра цифровых устройств. Но эти первые заявления звучат обнадеживающе.

Тем не менее, как обнаружил Дэниел Ригмейден, властям не обязательно взламывать ключи шифрования вашего телефона, чтобы извлечь из него полезную информацию. Ригмейден – обаятельный человек, он говорит тихо, но быстро, кажется вдумчивым и любознательным[91]. Окончив среднюю школу, решил несколько отдалиться от социума. Странствуя по прибрежным районам Калифорнии, он изготавливал и продавал поддельные удостоверения личности. Затем ему пришло в голову подавать заявления на налоговые вычеты за умерших людей и возвращенные деньги присваивать. Этим он привлек нежелательное внимание: в 2008 году, когда Ригмейдену было всего двадцать семь лет, ФБР арестовало его по семидесяти четырем пунктам обвинения, включая мошенничество и кражу личных данных.

Ригмейден объяснил мне, что в тот период он использовал множество методов, чтобы скрывать свое местонахождение и личность. Он переезжал из города в город, снимал жилье под вымышленными именами и анонимно выходил в интернет. Единственной связью между его личностью в реальном мире и его проделками в сети была роуминговая сим-карта, через которую он подключался к интернету. Но в этой карте не было GPS-трекера, и поначалу Ригмейден не мог понять, как его нашла полиция (его арестовали при выходе из квартиры). Он бдительно защищал свою подлинную личность. Он полагал, что без GPS-трекера в сим-карте власти сумеют вычислить только примерный район его пребывания, но не точное место.

В тюремной камере Ригмейден пришел к выводу, что у правительства должна быть какая-то технология, способная обнаруживать сигнал конкретного мобильного телефона с гораздо большей точностью, чем можно ожидать. Он набросал список того, что, по его мнению, могло делать подобное устройство, и отправил своим адвокатам, но те отказались основывать защиту на этом утверждении. Поэтому он решил в суде представлять себя самостоятельно. Изучив тысячи страниц документов, которые ему передало правительство, он обнаружил, что его теория верна: у властей был инструмент под названием «Стингрэй» (Stingray).

Stingray – торговая марка, но зачастую слово стингрэй метонимически используется как название всего класса устройств (как слово клинекс служит названием всех бумажных салфеток или ксерокс – всех копировальных аппаратов). Эти устройства – ловцы IMSI. Аббревиатура IMSI расшифровывается как международный идентификатор мобильного абонента и представляет собой пятнадцатизначный номер, который идентифицирует каждого уникального пользователя сети мобильной связи. Ловец IMSI, как следует из самого названия, умеет определять IMSI-пользователя, облегчая тем самым отслеживание и перехват. Эти устройства также называют симуляторами сотовой связи, потому что они имитируют базовую станцию (БС) сотовой связи, обманом заставляя все мобильные телефоны в определенной области подключаться к ловцу, а не к настоящей БС. Для ясности в последующем обсуждении я буду использовать термин симулятор сотовой связи, а не ловец IMSI и не стингрэй.

Мало какие аспекты полицейской технологии так же тщательно скрыты от общественного внимания, как симуляторы сотовой связи. Многие агентства, которые их используют, обязаны подписывать соглашения о неразглашении (NDA). Wired сообщил, что федеральные приставы провели обыск в полицейском управлении Сарасоты, чтобы помешать ему передать в ACLU Флориды документы, связанные с использованием симулятора сотовой связи[92]. В некоторых юрисдикциях прокуроры заключают специальные соглашения, позволяющие не раскрывать деталей использования симуляторов сотовой связи на открытых судебных заседаниях. В работе Адама Бейтса, который в то время был аналитиком Института Катона, упоминается договор о неразглашении, который был подписан департаментом шерифа в округе Эри, штат Нью-Йорк, и позволил ФБР вынуждать полицейских к прекращению судебных преследований, лишь бы не раскрывать подробностей использования симуляторов сотовой связи[93].

ACLU штата Делавэр раздобыл чрезвычайное соглашение о неразглашении с сопроводительным письмом от Harris Corporation (производителя симуляторов) к одному местному детективу из полиции, который подписал этот документ в 2010 году. В письме предупреждается, что только офицерам, имеющим полномочия на арест, разрешается использовать стингрэи или знать, как они работают. Устройства не должны обсуждаться или демонстрироваться в каких-либо публичных местах, где широкая публика может что-либо услышать или увидеть, например, в открытых залах суда или на парковках 7-Eleven. Указанное соглашение запрещает полицейским распространять информацию, касающуюся стингрэя, и требует, чтобы они информировали Harris Corporation о любом распоряжении суда или санкционированном раскрытии. Кроме того, оно представляет собой попытку дать Harris Corporation право вето на любую передачу этой информации правительственным агентствам. Если, допустим, начальник полиции штата захочет обсудить применение стингрэев с губернатором своего штата или законодательным собранием, ему необходимо получить одобрение от Harris Corporation[94]. (Неудивительно, что в Harris Corporation отказались дать мне интервью.)

Эти устройства маленькие и портативные. Их можно носить в руках, перевозить в автомобилях и даже самолетах. И они широко распространены. По данным ACLU на ноябрь 2018 года, их использовали центральные и местные управления полиции как минимум двадцати семи штатов, а также как минимум шестнадцать федеральных агентств. (Учитывая повсеместное применение договоров о неразглашении, стоит очень серьезно отнестись к выражению как минимум.)

Поскольку использование симуляторов сотовой связи окутано такой секретностью, многое из того, что мы знаем об их функционировании, получено из запросов, связанных с Законом о свободе информации, из общедоступных документов, от прилежных адвокатов и из академических исследований[95].

Прежде чем вы сможете разобраться в действии этих устройств, вам необходимо понять, как работает телефон в сети. Когда сотовый телефон включен, он каждые несколько секунд связывается с ближайшей базовой станцией своей сети. По сути, ваш телефон говорит базовой станции: «Я здесь. У тебя есть что-нибудь для меня?» Если в сети что-то есть – текст, электронное письмо, звонок – узел связи отправляет это вам. Но независимо от того, есть для вас информация или нет, он отмечает ваше местоположение. Я уверен, вам приходилось включать в телефоне GPS-навигатор – он не только показывает, как добраться туда, куда вы направляетесь, но и обязательно сообщает БС, где вы находитесь. Wi-Fi тоже постоянно показывает вашу локацию, это видно в настройках телефона. Эти функции позволяют оператору мобильной связи всегда точно определять ваше местонахождение. Само собой разумеется, поставщики услуг отслеживают и хранят эту информацию, бывает, по много лет.

Симуляторы сотовой связи и ловцы IMSI имитируют базовые станции сотовой связи, заставляя все телефоны в определенном радиусе подключаться к ним, а не к реальной БС. Как поясняет Electronic Frontier Foundation, ловцы IMSI работают пассивно. Они не передают сигналы, а захватывают сотовые передачи из эфира – точно так же, как FM-радио. Затем они декодируют (а иногда и расшифровывают) эти сигналы, чтобы найти IMSI нужного мобильного устройства и отследить его.

Что же касается симуляторов сотовой связи, они транслируют сигналы, и это приводит к тому, что устройства в пределах досягаемости отключаются от законных узлов связи своих провайдеров и устанавливают новое соединение с симулятором. Как объяснил мне технолог EFF Купер Куинтон, оба процесса используют преимущества асимметрии в мобильных телекоммуникациях: телефоны должны аутентифицировать себя для БС сотовой связи, но БС не обязаны аутентифицировать себя для телефонов. Это позволяет фальшивой базовой станции перехватывать данные с реального телефона[96].

После подключения симулятор может видеть все данные, передаваемые на телефон и с телефона. В числе этих данных – номер IMSI телефона, что позволяет полиции легче отслеживать пользователя в будущем. Симулятор получает также метаданные телефона, а значит, ему видны входящие и исходящие вызовы вместе с номерами и продолжительностью звонков. Некоторые устройства могут перехватывать разговоры и текстовые сообщения. EFF обнаружила маркетинговые материалы от одного производителя симуляторов сотовой связи, в которых говорилось, что его аппаратуру можно настроить так, чтобы она переадресовывала вызовы, пересылала и редактировала текстовые сообщения, а также выдавала себя за другой телефон в сообщениях и звонках.

Как и в случае со взломщиками шифрования, пользователь, скорее всего, не поймет, что его телефон отслеживается. Максимум, что можно заметить, – это кратковременный сбой в обслуживании, но только в том случае, если телефон подключился к симулятору в тот момент, когда вы им пользовались или смотрели на экран. Для обнаружения симуляторов есть несколько приложений, но никто не знает, насколько они точны и надежны. Группа исследователей из Вашингтонского университета построила широкополосную сеть, которая должна определять наличие перехватчиков IMSI, обнаруживая аномалии в сигналах базовых станций сотовой связи, однако без настоящих симуляторов результаты ее работы невозможно проверить[97].

Если бы эти устройства собирали только информацию о конкретных телефонах, принадлежащих конкретным людям, в отношении которых у полиции имеются достаточные основания полагать – или даже разумные подозрения (более низкий стандарт, который может считаться поводом для личного досмотра), – что они совершили преступление, разговор был бы другим. Но симуляторы сотовой связи собирают данные с каждого телефона в пределах досягаемости. В густонаселенном районе число таких телефонов может достигать тысячи. Они могут находиться в особо важных местах, таких как частные дома, церкви, кабинеты врачей или адвокатов.

Вряд ли найдутся другие технологии, которые так же хорошо иллюстрировали бы зияющую правовую пропасть между защитой физической и цифровой информации. Представьте себе: разыскивая в вашем районе подозреваемого в преступлении, полиция взламывает двери всех домов и офисов, обыскивает все рабочие столы, тумбочки и картотеки, листает все фотоальбомы, читает банковские квитанции и любовные письма, просматривает все книги, журналы, газеты и ноты.

Нарушает ли это Четвертую поправку? Это риторический вопрос. Конечно, нарушает. Лучше спросить: не нарушает ли это предусмотренный нормами общего права запрет на общие ордера, которые позволяли бы полиции практически без ограничений обыскивать и задерживать людей, предположительно совершивших преступление? Эта пагубная практика вдохновила американскую революцию.

Возможно, действительно нет иного способа получить важную информацию от справедливо подозреваемого преступника, кроме как отсеять ее из данных тысяч невиновных людей. Возможно, большинству людей понравится такая практика и они будут доверять многочисленным законам, требующим, чтобы полиция удаляла все данные, собранные у людей, которые не являются объектами расследований. Полицейские говорят, что они не заинтересованы в сборе данных от невиновных людей, и в целом я им верю. Но это не значит, что такие данные невозможно собрать. И любой широкий взгляд подразумевает исключения: если большинство полицейских не хотят заглядывать в личную информацию большинства людей, это не означает, что так никто не будет поступать. А в условиях демократии решение о том, хотим ли мы позволить агентам государства использовать такие технологии сбора информации и как именно они будут это делать, необходимо принимать обдуманно, коллективно и публично, а не прикрываться договорами о неразглашении.

Если бы полиция использовала симуляторы сотовой связи только для поимки опасных преступников, это тоже был бы другой вопрос. Но в октябре 2019 года компания Univision сообщила, что Иммиграционно-таможенная служба (ICE) с помощью этих устройств обнаруживала и преследовала неучтенных иммигрантов – хотя в 2017 году исполняющий обязанности директора этой службы сказал сенатору Рону Уайдену (D-OR), что они ничего подобного не делали[98]. После того как агентству потребовалось более двух лет, чтобы обработать запросы ACLU в соответствии с Законом о свободе информации, ACLU подал в суд на ICE за использование стингрэев[99]. В EFF обнаружили документальные свидетельства того, что полицейские управления применяли симуляторы сотовой связи без достойных оснований: например, для поисков мужа, который во время ссоры выхватил у жены телефон, или воришки, который украл сэндвичи и куриные крылышки на 56 долларов[100].

Это иллюстрирует еще одну опасность, связанную с технологиями слежения, – размывание цели. Симуляторы сотовой связи стоят дорого. Чтобы оправдать их стоимость, ими нужно пользоваться. Правоохранительные органы выложили сотни тысяч долларов на симуляторы сотовой связи не для того, чтобы ловить похитителей сэндвичей. Предположительно, они купили эту аппаратуру, чтобы предотвращать реальные угрозы общественной безопасности. Но мелких преступников всегда больше, чем крупных, а дорогие технологии не окупаются, когда лежат на полке.

Эти устройства были задуманы как инструмент для военных и разведывательных расследований. Через федеральные гранты они просочились в полицейские управления штатов и городов и стали использоваться в гораздо более приземленных целях. То же самое случилось с вооружением и военной техникой: вместо боевых условий их стали повседневно использовать в полицейских участках. Адам Бейтс из Фонда Катона отметил: «Как война с наркотиками повлияла на милитаризацию полиции, так и война с терроризмом теперь влияет на сбор информации для полицейской разведки, и личная жизнь миллионов американцев находится под угрозой»[101]. За границей участники боевых действий и террористы не имеют конституционных прав. Их имеют американцы, даже подозреваемые в совершении преступлений. Симуляторы мобильной связи облегчают полиции поимку преступников. В этом могла бы помочь и отмена Четвертой поправки.

Это не означает, что такие симуляторы нельзя использовать никогда, просто их применение должно регулироваться судом, как полицейские обыски в домах или офисах. Директивы в отношении симуляторов сотовой связи, принятые в 2015 году Министерством юстиции, требуют, чтобы эти устройства применялись с одобрения руководителей подразделений. Следовательно, ни один агент не может воспользоваться симулятором по своему усмотрению. Согласно этим директивам, симуляторы должны настраиваться как регистраторы телефонных звонков и не могут использоваться для сбора содержимого каких-либо сообщений (регистраторы телефонных звонков фиксируют номера всех входящих и исходящих вызовов на конкретном телефоне).

С одной стороны, американцы должны радоваться, видя, что Министерство юстиции запрещает использовать симуляторы сотовой связи для подслушивания телефонных разговоров. С другой стороны, предупреждение о необходимости настраивать симуляторы определенным образом подразумевает, что их можно настроить и по-другому, то есть как минимум некоторые симуляторы могут по желанию пользователя перехватывать содержимое голосовых вызовов.

Что еще важнее, в директивах говорится: теперь – прежде чем использовать симулятор сотовой связи – агенты федеральных правоохранительных органов должны получать ордер на обыск, подтвержденный вероятной причиной. Этот же стандарт применяется для обыска дома или офиса[102]. Директивы требуют, чтобы агент, подающий заявку на ордер, объяснил суду, что у него есть устройство, которое заставит телефон раскрыть свой уникальный идентификатор, а агент будет использовать этот идентификатор для определения локации телефона, и все телефоны в зоне действия устройства могут испытывать временные сбои в обслуживании. Что особенно важно, он также должен сообщить суду, как будет распоряжаться нецелевыми данными, и подтвердить, что не станет использовать их для расследования. Кроме того, принципы требуют, чтобы агент, использующий симулятор для нацеливания на конкретный телефон, удалял все данные, случайно полученные с других телефонов, как только устройство будет обнаружено, и не реже одного раза в день. Если симулятор применяется для поиска какого-либо телефона, данные, полученные с других телефонов, необходимо удалить в течение тридцати дней.

Тем не менее это только рекомендации, а не закон. И они применимы только к федеральным агентам, а не к какому-либо более обширному государственному или местному департаменту полиции, использующему симуляторы сотовой связи. Больше всего тревожат вопросы, поднятые в письме сенаторов Чака Грассли (R-IA) и Патрика Лихи (D-VT) бывшему генеральному прокурору США Эрику Холдеру и бывшему министру внутренней безопасности Джею Джонсону в декабре 2014 года. Сенаторов обеспокоила политика ФБР в отношении использования стингрэев. В частности, множество исключений из правила о получении ордеров до развертывания симуляторов, а также убеждение ФБР в том, что ордер не нужен в случаях, когда технологии используются в общественных или других местах, где, по мнению ФБР, у людей нет достаточных оснований ожидать неприкосновенности частной жизни[103].

В этом случае не суд, а пользователь симулятора будет решать, когда именно ожидание неприкосновенности частной жизни основано на достаточных основаниях. Здесь также упущено из виду одно ключевое различие: возможно, люди ослабили свои ожидания неприкосновенности частной жизни на публике, где за ними можно наблюдать. Но их ожидания не стали равны нулю, особенно в отношении личного имущества – такого, как информация в телефоне. Полиция не может остановить вас на улице и обыскать ваш кошелек, портфель или бумажник, оправдывая это тем, что вы носите их с собой в общественных местах.

В конце концов, Четвертая поправка обеспечивает людям неприкосновенность личности, жилища, документов и вещей. Вплоть до ХХ века это понималось только как защита жилища от физических обысков. Но в решении по делу Кац против США, принятом в 1967 году, Верховный суд заявил, что установка подслушивающего устройства в будке телефона-автомата нарушает Четвертую поправку, которая, как пояснил суд, защищает людей, а не места. В этом деле впервые было введено, но не определено понятие достаточных оснований для ожиданий конфиденциальности согласно Четвертой поправке.

Два постановления второй половины 1970-х годов – по делу США против Миллера, вынесено в 1976 году относительно банковских записей, и по делу Смит против Мэриленда, вынесено в 1979 году относительно телефонных записей, – вместе создали то, что стало известно как Доктрина третьего лица. Эта доктрина утверждала: когда человек добровольно раскрывает информацию третьей стороне – например, банку или телефонной компании – он отказывается от защиты, которую предоставляет Четвертая поправка. Другими словами, полиции не нужен ордер, чтобы получить от телефонной компании список всех номеров входящих и исходящих вызовов телефона или заставить банк передать учетные записи клиента.

В 2012 году Соня Сотомайор – самый ярый сторонник Четвертой поправки в Верховном суде – отметила, что в эпоху цифровых технологий Доктрина третьего лица больше не работает. В ходе повседневной жизни мы вынужденно передаем непрерывный поток информации нашим телекоммуникационным провайдерам. В своем совпадающем мнении по делу США против Джонса она заявила, что прикрепление устройства GPS к транспортному средству представляет собой обыск. «Я не стала бы предполагать, – написала Сотомайор, – что вся информация, добровольно раскрываемая какому-либо представителю общественности в ограниченных целях, только по этой причине лишается права на защиту согласно Четвертой поправке»[104].

Однако технологии развиваются быстрее, чем юриспруденция и политика. Свидетельством тому, например, история термина перьевой самописец – первоначально так называлось устройство, которое при помощи перьевой ручки писало сообщения азбукой Морзе, то есть точками и тире на полоске бумаги[105]. В 2018 году Верховный суд рассмотрел дело Карпентер против США и постановил, что если полиция желает получить от провайдера историческую информацию о местоположении узла сотовой связи (CSLI), то для этого необходим ордер. Однако главный судья Джон Робертс, писавший от имени большинства, предупредил: «Наше сегодняшнее решение узкое. Мы не выражаем точку зрения по вопросам, которые перед нами не стоят, [такими как] CSLI в реальном времени», то есть по функциям симуляторов сотовой связи[106].

Некоторые считают: аргументация, на которую опирался суд по делу Карпентера, – что люди обоснованно ожидают неприкосновенности частной жизни во всех ее физических проявлениях и что Четвертая поправка относится и к обоснованным ожиданиям – указывает на необходимость получения ордеров для наблюдения в режиме реального времени. В 2019 году Верховный суд штата Массачусетс (высший суд штата) постановил: когда полиция с помощью телефона подозреваемого раскрывает его местонахождение в режиме реального времени, согласно конституции штата Массачусетс это есть обыск. Следовательно, для таких действий нужны ордер или чрезвычайные обстоятельства. В ближайшее время этот вопрос вполне может вернуться в Верховный суд США, и сложно представить, что судьи могут принять иное решение, учитывая взгляды, высказанные при рассмотрении дела Карпентера. Кроме того, если большинство федеральных агентов следуют директивам Министерства юстиции (у Министерства национальной безопасности есть аналогичные указания, принятые примерно в то же время), это снижает шансы на возбуждение дела в федеральном суде.

Тем временем некоторые штаты приняли собственные законы, требующие от полиции получать ордер на любую информацию о местонахождении. Калифорнийский закон о конфиденциальности электронных коммуникаций (CalECPA) – это образцовый закон о защите частной жизни, ориентированный на потребности граждан. Согласно этому документу, для получения от провайдера записи CSLI или доступа к информации, хранящейся на электронном устройстве человека, полиции необходим ордер, согласие или подтверждение чрезвычайных обстоятельств.

Все это обнадеживает, равно как и директивы Министерства юстиции и базовые ориентиры, установленные Верховным судом в деле Карпентера. Если мы хотим опираться на них, граждане должны настаивать, чтобы местные полицейские управления руководствовались аналогичными законами, а не только своими инструкциями. Нужно также добиваться, чтобы законодательство трактовало личные данные в телефоне или планшете человека в том же ключе, что и бумажные папки в его личном кабинете.

5. Конец анонимности

История слежки – это история злоупотреблений мощными системами наблюдения.

17 декабря 2004 года президент Джордж У. Буш подписал Закон о реформировании разведки и предотвращении терроризма. Это был широкий набор реформ, наиболее заметной из которых стало введение поста директора национальной разведки (DNI). Этот чиновник министерского уровня должен курировать разведывательное сообщество Америки.

Законопроект санкционировал выделение 20 000 000 долларов Управлению транспортной безопасности (TSA) на исследования и разработку передовых биометрических технологий для обеспечения авиационной безопасности, включая технологию массовой идентификации. Слово биометрия звучит сложно, но указывает на нечто довольно простое – уникальные физические или поведенческие характеристики, которые можно использовать для цифровой идентификации человека. К их числу относятся отпечатки пальцев, сканы радужной оболочки глаз, голос, походка и – что нас особенно интересует в этой главе – лицо.

Помимо всего прочего, закон предоставил базу для создания биометрической системы контроля в аэропортах, утверждая, что скорейшее внедрение биометрической системы данных о въезжающих и выезжающих является важным вкладом в усилия по защите Соединенных Штатов путем предотвращения въезда террористов. Конечно, когда речь идет о работе правительства, слово скорейшее не следует читать как указание на фактическую скорость. Пограничники начали снимать отпечатки пальцев у всех прибывающих иностранных граждан в возрасте от четырнадцати до семидесяти девяти лет сразу после принятия этого закона, но только в декабре 2018 года Америка установила свой первый биометрический терминал в аэропорту Атланты.

С тех пор пассажиры регистрируются на свои рейсы и проходят контроль, просто становясь перед камерой. Такая фотосъемка заменяет традиционную проверку удостоверений личности и билетов: полученный снимок сопоставляется с фотографией пассажира в паспорте и биографической информацией, хранящейся в файле авиакомпании и Таможенно-пограничной службы (ТПС).

Пассажиры могут отказаться. И я отказываюсь всегда. Исключение составляет лишь один случай, описанный ниже. Хотите ли вы поступать, как я, зависит от вас. Однако отказаться может быть непросто. Процесс распознавания лиц происходит быстро: система так настроена. Отказ пассажира все замедляет. Может быть, вы чувствуете – или вам кажется, будто вы чувствуете, – как люди в очереди косятся на вас с растущим нетерпением. Но добровольно проходить проверку с распознаванием лиц – значит способствовать ее нормализации и показать авиакомпаниям и правительству, что вы это одобряете. Главное: имейте в виду, что чем чаще вы соглашаетесь пройти через терминал распознавания лиц, тем чаще эта технология будет использоваться такими способами и в таких местах, на которые вы не дали бы одобрения. Ваше согласие помогает распространению этой технологии.

Таможенно-пограничная служба США хранит фотографии американских граждан в течение двенадцати часов – достаточно времени, чтобы доставить человека в самолет и поднять в воздух. У них уже есть наши паспортные фотографии и биографические данные. Фотографии иностранных граждан хранятся там в течение семидесяти пяти лет, но выполняют ту же функцию, что и паспортные снимки американцев: когда иностранец приедет снова, его фото сравнивается с изображениями, которые уже есть в файле ТПС[107].

В начале июня 2019 года я вылетал из биометрического терминала Атланты в Кито, столицу Эквадора. Немногие люди в повседневной жизни непосредственно сталкиваются с системами распознавания лиц, и я хотел посмотреть, как это работает на практике. Я уже зарегистрировался на рейс с помощью телефона, но мне было любопытно посмотреть, насколько эффективны камеры распознавания лиц. На фотографии в паспорте я бородатый и сильно загорелый, а во время того полета был чисто выбрит и, увы, намного бледнее (вот что происходит, когда после странствий по Юго-Восточной Азии вы усаживаетесь за офисный стол в Вашингтоне, округ Колумбия).

В то же время у меня были (и до сих пор остаются) огромные опасения по поводу распознавания лиц. Меня тревожит, что около половины всех американцев – в большинстве своем, конечно, законопослушные люди – хранят свои фотографии в базах данных, доступных для полиции (это в основном фото из паспортов и водительских прав, причем доступ к последним законы разных штатов регулируют по-разному). Меня также беспокоит подмоченная репутация этих технологий, похоже, они отличаются предвзятым отношением к женщинам и небелым лицам. Хотя в данном случае распознавание лиц просто заменяет существующую практику ручной проверки фотографий в паспортах, я опасаюсь последствий акклиматизации. Авиакомпании хотят распространить эту практику на внутренние рейсы. И я подозреваю, что по мере того, как люди будут все более привычно регистрироваться через такие терминалы, технология распознавания лиц станет повсеместной, а это значит, наши лица будут попадать во все большее количество баз данных. Насколько хорошо охраняются эти базы данных? Кто их видит?

Распознавание лиц дает больше пространства для злоупотреблений, чем любая другая технология, описанная в этой книге. И это для постоянного отслеживания людей, которые ничем не провинились и ни в чем не подозреваются. Не будем забывать об автоматическом считывании номерных знаков и отслеживании мобильных телефонов. В конце концов, вы всегда можете поехать на автобусе или оставить телефон дома. Но скрыть лицо не так просто. А правила, регулирующие использование технологий распознавания лиц, в лучшем случае носят временный характер, в худшем – просто отсутствуют. И наказания за их нарушение присуждаются редко.

Поэтому, сдав сумки в багаж, я точно не знал, что хочу сделать – пройти через терминал и задокументировать это как журналист или заявить отказ, выступив против ненадежной и потенциально опасной технологии. В итоге выбирать мне не пришлось.

Когда уже почти подошла моя очередь, система работала неустойчиво. Нарядная блондинка средних лет, стоявшая передо мной, очень долго смотрела в камеру устройства, но оно никак не могло ее сфотографировать. В результате и педантично вежливый сотрудник службы транспортной безопасности, и сама пассажирка начали терять хладнокровие. В итоге он старомодным способом проверил ее, а потом меня и еще множество людей из очереди – приложил билет к сканеру штрихкода, сравнил лицо с тем, что было в паспорте, и махнул: «Проходите». Будь мы персонажами романа, все это выглядело бы чересчур прямолинейно. Реальность не имеет таких нарративных ограничений.

Конечно, если не сработала система распознавания лиц в одном терминале аэропорта, это не значит, что вся технология провальная. Как раз наоборот: она постоянно совершенствуется. На это можно возразить, что мой опыт должен развеять страхи людей: ведь воспаленная фантазия борцов за неприкосновенность частной жизни уже превратила распознавание лиц в шпионскую страшилку, хотя на практике эта технология довольно неуклюжа и периодически дает сбои. Полиция в основном использует ее для того, чтобы сравнивать одни снимки, выполненные при контролируемых обстоятельствах, с другими снимками, выполненными при контролируемых обстоятельствах. «Так что успокойтесь, – говорят нам поборники распознавания лиц. – Эти системы просто улучшают и ускоряют то, что и так уже делают правоохранительные органы».

Это самодовольное и неправильное поведение. Вероятно, сегодня устройства распознавания лиц не смогут отследить каждое наше передвижение. Но эта технология уже вышла из зачаточного состояния, она переживает разгар подросткового возраста, фазу толстолапого щенка. Например, Rekognition, продукт компании Amazon, – это самонастраивающаяся система, которая постоянно совершенствуется за счет машинного обучения. Со временем распознавание лиц станет только эффективнее и дешевле. При отсутствии сильного общественного резонанса оно будет использоваться все чаще, отчего мы рискуем лишиться возможности сохранять анонимность в публичных местах.

Прямо сейчас – и только сейчас! – мы можем мобилизовать свою озабоченность по поводу потенциального вреда этих систем, чтобы снизить их реальный вред. Мы не отделаемся шутками по поводу неуклюжести этих технологий. Пора тщательно обдумать, на что они способны, чего мы от них ожидаем, где хотим использовать и, главное, где не хотим их использовать и какие их функции считаем нежелательными. А затем взяться за дело и разработать соответствующую политику.

* * *

По своей сути понятие распознавание лиц, как его чаще всего используют и понимают обычные люди, относится к серии алгоритмов, которые применяются к цифровому изображению, чтобы обнаруживать, распознавать и идентифицировать человеческие лица. Существует множество специфических патентованных алгоритмов – на рынке США доступно не менее ста, – которые выполняют каждую из этих задач. Анализ и оценка различий между ними выходят за рамки данной книги. Я попытаюсь дать очень простое, общее объяснение того, как обычно работает этот процесс.

Возможно, неврологам, программистам и другим людям, которые лучше меня разбираются в сложных научных и технологических аспектах распознавания лиц, знакомо приведенное ниже описание. Не исключено, они даже сочтут его упрощением. Но я не ученый, и эта книга предназначена для непрофессиональных читателей. Надеюсь, они не станут забегать вперед или скрежетать зубами, но продолжат читать. Я надеюсь, следующий раздел книги послужит полезным руководством по объяснению широкой публике опасности этих технологий.

Первым шагом в распознавании лиц является операция по определению лица в кадре, а первым шагом к тому и другому – обучение. Программисты показывают программе множество изображений и сообщают ей: это именно лица. Затем программа может сделать вывод, что подобные объекты на будущих фотографиях – круглые, с двумя круглыми впадинами, отражающими свет и расположенными над центральным выступом, с другими выступами по бокам и линией или открытым пространством под центральным выступом – по всей вероятности, тоже будут представлять собой лица (видимо, это глаза, нос, уши, рот).

Когда речь идет о современных алгоритмах, использующих глубинное обучение или нейронные сети, даже для их создателей остается загадкой, как именно эти программы приходят к такому выводу, да и вообще к любому выводу. Нельзя сказать, что это совсем удивительно: ведь мы до сих пор не понимаем, как на детальном уровне принятия решений функционирует человеческая нейронная сеть (которую мы называем мозгом). Эти алгоритмы в некотором смысле являются черными ящиками, и мы судим о них по достигнутым результатам, а не по тем маршрутам, которыми они добираются до цели.

Такого рода непрозрачные алгоритмы могут быть блестящими и эффективными, но они противоречат праву на очную ставку с обвинителем, которое занимает центральное место в судебной процедуре. Если этот обвинитель представляет собой сложную нейронную сеть, точное функционирование которой невозможно объяснить (и которой, в отличие от человека, использующего сложную нейронную сеть между ушами, не возразишь и ничего не докажешь), то указанное право нарушается.

Камера вашего телефона в режиме реального времени определяет, что в кадре находится лицо. Если вы готовитесь сделать снимок, вокруг лиц на экране появляются прямоугольники или круги. Когда это происходит, программное обеспечение камеры, по сути, говорит вам, что данный набор признаков – под признаками мы понимаем не черты конкретного лица, а определенные шаблоны: градации цвета относительно других градаций цвета на изображении, в том числе пятна белого вокруг темной сердцевины (глаза), над выступом, который улавливает или затеняет свет (нос), и т. д. – с большой вероятностью составляет то, что программа, основываясь на предыдущем опыте, понимает как человеческое лицо.

Затем алгоритмы определяют, как расположено изображение лица, например, анфас или в профиль. Обычно программа понимает, что в кадре именно лицо, даже тогда, когда оно плохо освещено, опущено вниз, повернуто в профиль или в сторону от камеры. Но для того, чтобы сравнить такое изображение со снимком из базы данных, обычно сделанным в условиях сотрудничества (когда объект смотрит прямо на камеры), необходимо повернуть его в позицию, как можно более близкую к прямолинейной. Большинство программ делает это быстро.

Затем программа переводит цветное изображение лица в шкалу серого. Избавившись от красок, алгоритм остается только с градациями яркости. Затем он будет искать на изображении уникальные опорные совпадения, которые в совокупности образуют уникальное лицо. Какие именно совпадения, зависит от алгоритма, но чаще всего речь идет о расстояниях: между глазами, от одной стороны подбородка до другой, от переносицы до кончика носа и т. д. – десятки маркеров расстояния. Алгоритм сравнивает эти уникальные особенности с теми, которые есть на лицах людей в его базе данных, и определяет вероятность их соответствия.

Внедрение сверточных нейронных сетей, о которых я расскажу позже, значительно повысило точность распознавания лиц по сравнению со старым методом, основанным исключительно на сравнении линейных расстояний между точками на лицах в файле. Тем не менее, насколько я знаю, большинство систем распознавания лиц еще не достигли золотого стандарта один к одному в естественных условиях, то есть они не всегда могут идентифицировать человека, когда тот проходит мимо камеры в своем обычном темпе, скрытый или плохо освещенный. Но они научатся.

Кроме того, эта способность распознавания не ограничивается лицами. В Израиле я видел систему, обученную распознавать походку и телосложение, а следовательно – идентифицировать человека со спины или без четкого снимка лица. Китайские системы определяют возраст и пол, их также обучают считывать эмоции. А современные программы, использующие машинное обучение и нейронные сети, совершенствуют сами себя: как и мы, они умеют учиться.

Однако даже лучшие системы распознавания лиц вычисляют лишь вероятность, а не достоверность. Операторы этих систем должны сами определять, какой уровень вероятности их устраивает. Установите слишком высокую планку – и система выдаст много ложноотрицательных результатов, пропустит людей, которые есть в базе данных. Установите этот уровень слишком низко – и получится большое количество ложноположительных результатов, программа увидит вероятные совпадения там, где их нет. Или, говоря полицейским языком, установите его слишком высоко – и подозреваемый не будет идентифицирован, слишком низко – и вы будете беспокоить, а то и привлекать к ответственности невиновных людей.

Эта проблема касается не только распознавания лиц. Телевизионные шоу, такие как CSI, изображают биометрию и судебную экспертизу как практически безошибочные системы. Телевизионные детективы говорят об обнаружении отпечатков пальцев или других биометрических совпадений, однако в реальном мире такие доказательства далеко не столь однозначны: в лучшем случае они указывают на вероятные совпадения, а не на достоверность. Биометрия тоже иногда дает сбои.

Рассмотрим, например, последствия взрывов поездов в Мадриде. 11 марта 2004 года террористы взорвали несколько бомб в пригородных поездах, в результате чего погибло около 200 человек и еще 1400 получили ранения. Восемь дней спустя ФБР определило, что отпечаток пальца на найденном пакете с детонаторами принадлежит Брэндону Мэйфилду, адвокату из Орегона. Следователи не нашли никакой связи между ним и терактами, однако за Мэйфилдом было установлено негласное наблюдение, а его дом и офис подверглись обыску. Его арестовали 6 мая и потом две недели содержали под стражей в качестве важного свидетеля. Все это произошло, несмотря на два факта: во-первых, Мэйфилд не был связан со взрывами, а во-вторых (и это еще тревожнее), испанская национальная полиция почти за месяц до этого сообщила ФБР, что на самом деле найденный отпечаток пальца принадлежит другому человеку. Мэйфилда освободили только после того, как полиция Испании публично заявила, что отпечаток оставил гражданин Алжира. В конечном счете Мэйфилд добился публичных извинений и отсудил у федерального правительства 2 000 000 долларов[108].

Можно также вспомнить о заслуженной дискредитации других квазибиометрических источников данных, таких как анализ следов укуса. Часто представляемый на судебных процессах как точный с точки зрения криминалистики, на самом деле анализ следов укуса совершенно ненаучен: это просто суждение, вынесенное на основе визуального наблюдения. Следы укусов, оставшись на коже, смещаются и изменяются: они могут искажаться из-за эластичности кожи или менять очертания со временем, когда кожа жертвы опухает, заживает или разрушается. Тем не менее из-за анализа следов укусов людей отправляют в тюрьму, причем зачастую ошибочно, и неточные улики, основанные на этом анализе, не раз приводили к оправданиям[109].

Но какое место в спектре биометрии, который простирается от анализа ДНК (довольно надежного при наличии адекватного образца и правильной интерпретации) до анализа следов укуса (полностью субъективного и не подкрепленного наукой), занимает распознавание лиц? Скажем так: насколько достоверно распознавание лиц распознает те самые лица?

Ответить на этот вопрос сложно, не в последнюю очередь потому, что каждый алгоритм индивидуален. В этом смысле вопрос, надежно ли распознавание лиц, сродни вопросу, быстро ли ездят автомобили. Некоторые да, а некоторые нет. У каких-то максимальная скорость выше, а у других – ниже. Некоторые плавно движутся на высоких скоростях, а другие на ходу дребезжат и трясутся. «Ламборгини» может развивать более высокие скорости и разгоняться до умеренных скоростей быстрее, чем мой старый верный «Субару». Пределы скорости различаются, но любой исправный автомобиль доставит вас туда, куда вы хотите, быстрее, чем если вы пойдете пешком. Точно так же все алгоритмы распознавания лиц предназначены для распознавания лиц.

22 марта 2017 года Кимберли Дель Греко, заместитель директора отдела информационных служб уголовного правосудия ФБР, в показаниях надзорному комитету палаты представителей заявила, что система, которую в то время использовали ее агенты, как минимум в 85 % случаев выдает правильного кандидата из пятидесяти наиболее подходящих[110]. Это не очень хорошо.

Вопрос для судебных разбирательств: если человек арестован на основании ответа, сгенерированного алгоритмом распознавания лиц, который оценил его как сорок пятое из пятидесяти наиболее вероятных совпадений, как должен адвокат использовать эту информацию – и как ее должны взвешивать судья и присяжные? Как правило, полиция утверждает, что распознавание лиц используется лишь для получения зацепок, а не доказательств. Предположительно полиция и прокуратура скажут, что в этом случае зацепка, исходящая от сорок пятого кандидата, сработала, а первые сорок четыре – нет. И если полиция арестовала нужного человека, кого волнует, какой у него номер в списке? Но это противоречит утверждениям об эффективности данной технологии.

В июле 2018 года ACLU Северной Калифорнии создал базу данных для распознавания лиц, используя общедоступные фотографии и Rekognition – программу для распознавания лиц с глубинным обучением. Используемая полицейскими департаментами и крупными корпорациями система Rekognition является одним из результатов вхождения Amazon Web Services на рынок видеонаблюдения (Amazon также владеет компанией Ring). Как уже упоминалось в главе 1, Американский союз гражданских свобод (ACLU) пробил всех действующих членов Конгресса по этой базе данных, используя настройки Amazon по умолчанию. База данных ошибочно идентифицировала двадцать восемь членов Конгресса как лиц, находящихся под арестом. При этом непропорционально большую долю (40 %) составляли небелые люди. В их числе оказались Джон Льюис, герой движения за гражданские права, который с 1987 года представляет часть Атланты, и Луис Гутьеррес, который в течение двадцати шести лет представляет части Чикаго.

Вице-президент Amazon по вопросам искусственного интеллекта Мэтт Вуд не принял результаты этого эксперимента, заявив, что ACLU выставил типовой для Rekognition порог уверенности по умолчанию в 80 %, а не в 99 %, который система рекомендует для правоохранительных органов. Более того, по его словам, Rekognition постоянно совершенствуется. В одном коротком посте он дважды упомянул, что система Rekognition используется для борьбы с торговлей людьми (хотя ни разу не объяснил, как именно)[111]. Но любая вещь может быть в чем-то вредной, а во всем остальном полезной. Ракеты класса земля – воздух помогают выигрывать войны, но это не значит, что такая ракета нужна моему соседу. При разрешении мелких споров по уходу за газоном это оружие куда менее продуктивно.

Эксперимент Американского союза гражданских свобод – лишь одно из многих исследований, выявляющих расовые и гендерные предубеждения в алгоритмах распознавания лиц. Иногда эти предубеждения видны и без всяких исследований: в 2015 году потребительское приложение Google для распознавания лиц ошибочно идентифицировало двух афроамериканцев как горилл.

В начале 2018 года докторантка Массачусетского технологического института Джой Буоламвини и исследовательница искусственного интеллекта из Google Тимнит Гебру опубликовали статью, в которой анализируется, насколько хорошо три ведущих алгоритма распознавания лиц – IBM, Microsoft и Megvii, более известный как Face++, – считывают гендерные различия внутри рас. Они обнаружили, что при идентификации женщин все три алгоритма ошибаются примерно в 2,5 раза чаще, чем при идентификации мужчин, и темнокожих людей определяют неправильно почти в два раза чаще, чем светлокожих. Наихудшие результаты получились, когда программы пытались распознать лица темнокожих женщин[112].

Почему алгоритмы хуже справляются именно с такими задачами, неясно, но это может быть как-то связано с теми наборами данных, на которых они обучаются. Возможно, в этих наборах больше мужчин, чем женщин, и больше белых людей, чем небелых, а алгоритм лучше всего работает с наиболее знакомыми характеристиками.

Это говорит о том, что расовые и гендерные предубеждения при распознавании лиц можно снизить хотя бы отчасти, если обучать алгоритмы с использованием более разнообразного набора лиц (и в итоге алгоритмы будут одинаково плохо определять представителей всех полов и этнических групп). Похоже, в IBM к этой теории отнеслись с доверием. В начале 2019 года компания выпустила массив данных из миллиона разнообразных лиц, аннотированных десятью различными способами, чтобы дать алгоритмам распознавания лиц более надежную отправную точку[113]. Что касается компании Microsoft, то она, согласно «Нью-Йорк таймс», в ответ на выводы Буоламвини заявила, будто инвестирует в исследования, призванные распознавать, понимать и устранять предвзятости[114]. (Подобно Amazon и IBM, Microsoft призвала правительство регулировать распознавание лиц, хотя при сегодняшней неэффективности Конгресса этот призыв выглядит как просто игра на публику.)

В целом эти алгоритмы, по-видимому, улучшаются. Национальный институт стандартов и технологий (NIST) как нерегулируемое государственное агентство по стандартизации при Министерстве торговли регулярно тестирует коммерчески доступные алгоритмы распознавания лиц. В 2018 году он оценил 127 алгоритмов от 39 разных разработчиков и обнаружил, что в совокупности они в 20 раз точнее, чем были в 2014 году[115].

В отчете это улучшение объясняется использованием сверточных нейронных сетей. В нем говорится, что распознавание лиц претерпело промышленную революцию, и алгоритмы становятся все более толерантными к изображениям низкого качества. Другими словами, по мере улучшения системы распознавания лиц растет ее способность точно идентифицировать людей по дефектным фотографиям. Дни, когда нам приходилось останавливаться и поворачиваться лицом к камере, чтобы она нас узнала, скоро покажутся таким же далеким прошлым, как эпоха дагерротипов, когда нужно было неподвижно позировать по десять минут.

Но общее улучшение все еще может маскировать малозаметные различия. Факт, что распознавание лиц стало более точным, не означает, что все алгоритмы одинаково хорошо определяют людей всех рас и полов. Оценка, опубликованная Национальным институтом стандартов и технологий в декабре 2019 года, показала, что все 189 коммерчески доступных алгоритмов от 99 фирм идентифицировали выходцев из Африки и Восточной Азии значительно хуже, чем европейцев. (Это не относится к алгоритмам, разработанным в Китае, которые показали низкий уровень ложноположительных результатов для восточных азиатов – это позволяет предположить, что обучение сети на широком спектре лиц может уменьшить расовый разрыв в ложной идентификации[116].)

Какие-то системы будут работать лучше остальных (хотя качество некоторых из них остается загадкой, например, Amazon не отправила программу Rekognition в NIST для тестирования). Однако без адекватных критериев и обязательных защитных правил ничто не заставит полицию выбрать менее предвзятый алгоритм, если он, например, дороже более предвзятого.

И даже если алгоритмы распознавания лиц будут все точнее определять каждую демографическую группу, их все равно можно использовать предвзято: например, непропорционально устанавливая их в небелых районах (как в наши дни некоторые агентства развертывают патрульные силы). Программа, которая успешно идентифицирует 99,8 % всех лиц, попавших в ее поле зрения, но в основном используется для идентификации темнокожих людей, становится просто очередным инструментом для увековечения расовых предубеждений. Как и любая другая технология, которая используется неправильно, распознавание лиц рискует усугубить, а не смягчить предрассудки общества. Это утверждение поднимает важный вопрос: а как его использовать правильно?

* * *

Возможно, наиболее узкая и конкретная цель полиции при распознавании лиц – это генерирование следственных зацепок. Департамент шерифа округа Вашингтон в Орегоне первым из всех правоохранительных органов Америки начал использовать Rekognition, инструмент распознавания лиц от компании Amazon. Согласно его веб-сайту, а также докладу старшего информационного аналитика Управления шерифа округа Вашингтон Криса Адзимы, представленному в мае 2019 года на конференции по полицейским технологиям, в этом департаменте не используют распознавание лиц для наблюдения за людьми, когда те занимаются обычными повседневными делами.

Департамент составил инструкцию, в которой прямо говорилось, что сотрудники не будут использовать эту технологию без законного обоснования, базирующегося на связи с преступлениями, что эта технология не будет применяться для ведения массовой слежки и что распознавание лиц не может использоваться для наблюдения за лицами или группами исключительно по причине их религиозной, политической или иной деятельности, защищенной конституцией. В инструкции также говорится, что результатами поиска по распознаванию лиц являются потенциальные зацепки, требующие дальнейшего расследования, и сами по себе эти результаты не могут считаться достаточным основанием[117].

Если подозреваемый попадает на камеру во время совершения того, что выглядит как преступная деятельность, офицер с одобрения начальников сравнивает его изображение с фотографиями преступников из базы данных, которая ведется с 2001 года. Фотография, с которой начинается расследование, может быть получена любым из множества способов: например, нападавший попал в кадр камеры слежения, или кто-то снял его на камеру мобильного телефона, или подозреваемый согласился, чтобы его сфотографировал полицейский, или его арестовали и сфотографировали, но он отказывается предоставить удостоверение личности. Проводить обыски разрешается только подготовленным офицерам.

За нарушение этой инструкции полагаются штрафы – своего рода дисциплина по обстоятельствам. Все запросы на выполнение поиска подлежат аудиту, а фотографии, к которым не нашлось совпадений, хранятся в течение года и затем удаляются с сервера. Для инструкции по пользованию системой распознавания лиц это неплохо, но на самом деле не так уж и хорошо. Наказания расплывчаты, и – при самых благих намерениях и самом внимательном подходе – округ все-таки создает базу данных, которую впоследствии кто-то сможет использовать в более широких и не столь филантропических целях.

На той же конференции, где Адзима представил свой доклад, я познакомился с Дэниелом Стивзом, начальником информационной службы в полицейском управлении Оттавы. Бородатый, рассудительный, мягкий и ироничный, он воплощает в себе все, чего можно ожидать от старшего офицера канадской полиции. Его департамент запустил такую же пилотную программу, какую тестировали в округе Вашингтон: двадцать пять сотрудников отдела по расследованию ограблений прошли обучение, а затем им дали доступ к базе данных и разрешили просматривать изображения людей, снятых камерами наблюдения во время деятельности, которая выглядела преступной – Стивз упомянул кражи в винных магазинах и на заправках.

«Не будь системы распознавания лиц, – объяснил Стивз, – какой-нибудь офицер разослал бы электронное письмо с текстом: кто-нибудь узнает этого парня? В итоге на изображение, которое должны видеть всего три сотрудника, смотрели бы две тысячи человек». Он указал на проблемы конфиденциальности, связанные с этой распространенной практикой, и добавил: на ручной поиск в базе фотографий преступников, в которой содержится пятьдесят тысяч изображений, могут уйти несколько недель. Программа распознавания лиц выдала возможные совпадения за считаные секунды.

«Однако это ускорение идентификации подозреваемых создало другую проблему, – отметил Стивз. – Теперь нужно выделить сотрудника, который задержит подозреваемого или разберется в ситуации. Когда идентификация пошла так быстро, полицейские обнаружили, что не выдерживают этого темпа из-за недостатка офицеров, способных тут же выйти и произвести арест. Как выяснилось, мы определяем лица с такой скоростью, что у нас не хватает офицеров для оперативного реагирования». Он также сказал, что распознавание лиц позволяет полиции быстро выявлять серийных преступников и убирать их с улицы, прежде чем они совершат новые преступления.

В статье, опубликованной в «Нью-Йорк таймс» 9 июня 2019 года, комиссар Управления полиции Нью-Йорка Джеймс О’Нил подробно рассказал, как его департамент использовал распознавание лиц – результаты были примерно те же, что и у вашингтонских шерифов и полиции Оттавы. Возможные совпадения здесь рассматривают как зацепку, сравнимую со звонком на горячую линию. Как бы убедительно ни звучала информация, ее необходимо проверить, чтобы обеспечить достаточное основание для ареста. В руководстве для патрульных полицейских Нью-Йорка, опубликованном в марте следующего года, сказано нечто похожее: «Процесс распознавания лиц сам по себе не устанавливает достаточного основания для ареста или получения ордера на обыск, но он может генерировать следственные зацепки с помощью комбинации автоматизированных биометрических сравнений и анализа, выполняемого человеком». По словам О’Нила, в 2018 году Отдел идентификации лиц выполнил по запросам расследователей 7024 поиска по базе данных, что привело к 1851 возможному совпадению и 998 арестам[118].

О’Нил утверждает, что, помимо всего прочего, программное обеспечение для распознавания лиц снимало с людей подозрения. При этом он не приводит никаких примеров, только пару оптимистичных логических заключений: распознавание лиц снизит вероятность осуждения невиновных, поскольку, согласно команде проекта Innocence, которая добивается оправдания жертв судебных ошибок, 71 % документально подтвержденных ложных обвинений вытекает из ошибок свидетелей при опознании.

Прежде всего, нынешняя точная скорость распознавания лиц, особенно небелых, показывает, что все это будет функционировать не так идеально. Во-вторых, О’Нил описывает эту технологию слишком противоречиво. С одной стороны, распознавание лиц – всего лишь зацепка, ничем не отличающаяся от звонка бдительного гражданина. Но при этом она настолько мощная и точная, что с ее помощью можно снимать подозрение с невиновных. Эта формулировка неявно подразумевает, что полицейские должны скептически относиться к подтверждающим доказательствам, но принимать доказательства, которые противоречат их же собственным выводам… На самом деле человеческая природа устроена совсем не так.

Когда детективы в ходе расследования получают полезное изображение, они передают его обученным офицерам из отдела идентификации лиц. Те прогоняют снимок через базу фотографий преступников? «Нет, – возражает комиссар О’Нил в своей статье, – это другая база. Там хранятся кадры из Департамента транспортных средств, из сети Facebook[119], с придорожных камер и бесчисленных потоков материалов с камер всего города». В отличие от других департаментов, полиция Нью-Йорка не сравнивает фотографии подозреваемых с полицейскими картотеками. О’Нил считает, это было бы несправедливо по отношению к людям, которым мы служим, как если бы мы охраняли наш город XXI века без технологий XXI века.

Это справедливое замечание. Но полиция Нью-Йорка руководствуется правилами, которые устанавливает сама. Какие наказания предусмотрены за отклонение от них? О’Нил не говорит, и у нью-йоркской полиции, похоже, нет официально принятой политики использования таких систем. О’Нил также не сообщает, что происходит с фотографиями, которые не находят совпадений, кто получает доступ к данным, генерируемым системой. И насколько точна система в целом: сколько она выдала ложных совпадений, были ли из-за этого допрошены или арестованы невиновные люди и что вообще имеется в виду под совпадением? Если совпадение – это, скажем, один человек, которого система выбирает с уверенностью в 95 % или больше, это одно дело. Но если она просто выдаст десяток людей, каждый из которых может оказаться подозреваемым с вероятностью в 30 или 40 %, и одна из этих версий подтвердится, справедливо ли говорить, что эта технология лучше или быстрее старомодных методов расследования? На этот вопрос особенно трудно ответить, потому что у нецифровых методов распознавания лиц – таких, например, как просмотр фотографий преступников в картотеке полицейского участка – не существует известных погрешностей.

Как отметила Клэр Гарви, эксперт по распознаванию лиц из Джорджтаунского юридического центра конфиденциальности и технологий, в своем докладе «Мусор на входе – мусор на выходе: распознавание лиц по ошибочным данным», нет ясности в том, какие другие доказательства нужны сотрудникам полиции для подтверждения совпадения или для ареста[120].

Гарви описала случай, когда детективы в Нью-Йорке поставили подозреваемого в ряд для опознания исключительно на основе поиска по распознаванию лиц. Затем этот подозреваемый был арестован на основании показаний опознавшего его свидетеля, чего не произошло бы, если б его сначала не включили в группу для опознания. В Вашингтоне, округ Колумбия, офицер столичного управления полиции показал свидетелю фото возможного совпадения из полицейской базы данных, а затем получил ордер на арест, основываясь на совпадении, выданном системой распознавания лиц, а также на свидетельском подтверждении и расплывчатой записи в социальных сетях о возможной дате рождения с указанием только дня и месяца.

Строго говоря, совпадение при распознавании лиц стало не единственным основанием для этих арестов. Однако других оснований было немного. Что тревожит вдвойне – это качество используемых изображений. Некоторые агентства разрешают выполнять поиск по эскизам художников или по лицам с частичных фотографий, дополненных с помощью программы 3D-моделирования, хотя их способность генерировать надежные результаты вызывает обоснованные сомнения.

Тем не менее недостаточные рекомендации лучше, чем никаких. В начале июля 2019 года газета «Вашингтон пост» сообщила, что федеральные агенты при помощи системы распознавания лиц просматривали базы данных, содержащие фотографии водительских прав жителей штата[121]. В базах – сотни миллионов фотографий людей, которые никогда не были осуждены ни за какие преступления. Как отмечалось в статье, полиция уже давно имеет доступ к отпечаткам пальцев, ДНК и другим биометрическим данным, взятым у подозреваемых в совершении преступлений. Но в базе данных водителей содержатся фотографии почти всех взрослых жителей штата, большинству из которых никогда не предъявлялись обвинения в совершении преступлений.

Представители государства просматривали эти базы данных без ведома и согласия владельцев лицензий. За последние несколько лет сотрудники иммиграционно-таможенной полиции (ICE), ФБР и других агентств провели сотни тысяч поисков. Для этого не требовались ордера, согласие избранных должностных лиц и какие-либо другие официальные санкции. Согласно «Вашингтон пост», просмотр зачастую проводился после одного формального электронного письма от федерального агента. Такие поиски не просто помогают агентам ICE находить нелегальных иммигрантов. В штатах, где лицам без документов выдаются водительские права (например, Мэриленд с 2013 года выдал почти триста тысяч), эти базы данных приводят агентов прямо к таким людям на порог. А в более поздней статье разъяснялось, что сотрудники ICE больше не нуждаются в дружественных государственных контактах. У них есть независимый доступ к базам водительских прав в некоторых штатах, включая Мэриленд – устойчиво либеральный штат, который, по-видимому, никогда бы не одобрил предоставление такого доступа иммиграционно-таможенной полиции[122].

Один из самых пугающих аспектов этой истории заключается в том, что, похоже, никому не известно, кто предоставил ICE этот доступ, когда и почему, хотя кажется очевидным, что избиратели и избранные должностные лица не имели к этому никакого отношения. «Вашингтон пост» цитирует представителя ICE, заявившего, что их организация не обращается к этой базе данных для гражданского иммиграционного контроля на постоянной основе, но это никого не должно успокаивать: фактически признается, что доступ есть и используется именно с такой целью. В Вашингтоне действия ICE способствовали самому редкому явлению – межпартийному согласию. И республиканец Джим Джордан, верный союзник Дональда Трампа, и покойный демократ Элайджа Каммингс, который в бытность председателем Надзорного комитета палаты представителей возглавлял одну из групп по расследованию деятельности президента во время процедуры импичмента, раскритиковали иммиграционно-таможенную полицию за ее поведение.

Двадцать один штат плюс Вашингтон (округ Колумбия) заключили соглашения, позволяющие федеральным агентствам получать доступ к базам фотографий водительских прав. Оговаривается, что поиски должны вестись в рамках уголовного расследования. Но это низкая планка: здесь не сказано, что искать можно только подозреваемых в совершении уголовных преступлений, либо делать это только с санкции суда или после получения ордера. Упоминается лишь, что необходимо найти минимально правдоподобную связь с уголовным расследованием. Нелегальный въезд в страну является уголовным преступлением, а это значит, что иммиграционно-таможенная полиция выполняет это условие, когда ищет людей без документов. «Вашингтон пост» сообщает, что агенты искали не только подозреваемых, но и возможных свидетелей, жертв, тела, случайных прохожих и других людей, не обвиненных в преступлениях. Никакие инструкции не допускают такой деятельности, но и не препятствуют ей.

Чтобы по-настоящему понять, насколько агрессивна эта практика, вспомните, как вы получали водительские права. Вы предполагали, что при этом автоматически раскрываете свое лицо, дату рождения и адрес (а заодно свои размеры, информацию о состоянии глаз и готовности стать донором органов) любопытным глазам любого федерального агента, у которого найдется приятель в дорожной полиции штата? Думаю, у вас не было таких намерений. Конечно, их не было и у меня. Одно дело, когда государство хранит цифровые и физические копии биометрической и личной информации осужденных преступников. Совсем другое – когда хранятся данные людей, которые никогда не были осуждены. Это чудовищная экспансия государственной власти и контроля. Именно из-за этого люди теряют доверие к своим правительствам.

Более того, по крайней мере, четыре штата, базы данных которых изучили агенты ICE (Юта, Вермонт, Вашингтон и Мэриленд), выдают водительские права незарегистрированным иммигрантам, рассуждая (на мой взгляд, верно), что если люди без документов все равно будут водить машину – а многие так и делают, потому что им нужно работать, – то ради безопасности всех остальных участников дорожного движения этим людям лучше пройти курсы вождения и получить автостраховку. В таком случае давать иммиграционно-таможенной полиции доступ к их личной информации – это небрежность и безразличие, если не откровенное вероломство.

Но такого рода поиск не назовешь чем-то из ряда вон выходящим. По словам Клэр Гарви из Джорджтаунского юридического центра, по меньшей мере четверть примерно из 12 000 полицейских агентств Америки имеют доступ к системе распознавания лиц. Как минимум сорок четыре штата разрешают просматривать свои базы фотографий водительских прав с помощью программ распознавания лиц, а более тридцати позволяют правоохранительным органам напрямую проводить или запрашивать поиск без ордера.

Добавьте к этому базу данных ФБР, которая содержит 25 миллионов фотографий преступников из местных и федеральных архивов, а также все местные базы данных, к которым имеют доступ федеральные агенты, и найдете лица примерно половины американцев. Это часть огромного биометрического хранилища, где подавляющее большинство материалов взяты у людей, которые не совершили никаких преступлений, но отныне могут без всякого ордера подвергнуться обыску по прихоти любого агента.

Полиция практикует распознавание лиц и иными способами. В другом докладе под заголовком The Perpetual Line-Up[123]. Гарви и ее коллеги выделили четыре наиболее распространенных алгоритма работы полицейского. Первый – остановка и идентификация, когда сотрудник сталкивается с кем-то, кто не может или не хочет представиться, фотографирует этого человека с помощью планшета или смартфона, а затем изучает снимки и, возможно, добавляет в базу данных. Второй способ – арест и идентификация, когда человека арестовывают, а затем его фотография вносится в полицейскую базу данных, доступную федеральным агентам, которые могут вести собственные поиски. Третий способ – расследование и идентификация, когда у полиции есть видеозаписи, на которых подозреваемый совершает то, что выглядит как преступное действие, и расследователи пропускают лицо подозреваемого через любые базы данных, к которым могут получить доступ. Наконец, четвертый способ – видеонаблюдение в реальном времени – мы обсудим ниже[124].

* * *

В Китае камеры, оснащенные технологией распознавания лиц в режиме реального времени, установлены почти повсеместно. В декабре 2017 года репортер Би-би-си Джон Садворт захотел проверить эффективность этой сети[125]. В то время в Китае действовало 170 миллионов государственных камер видеонаблюдения (CCTV), а к концу 2020 года планировалось установить еще 400 миллионов, то есть будет примерно по одной камере на двух жителей страны.

Весь свой эксперимент Садворт заснял на видео. Сначала мы видим, как он передает свою фотографию в полицию в Гуйяне, столице провинции Гуйчжоу на юго-западе Китая. Сеть распознавания лиц Гуйяна содержит фотографии и данные почти каждого примерно из 4,3 миллиона жителей города. Некий технический специалист хвастается на видео, что его камеры питают сеть, в которой найдется соответствие любому лицу, причем с идентификационной информацией, включая зарегистрированные автомобили, друзей, родственников и перемещения человека за последнюю неделю.

Передав органам фотографию, Садворт оказывается в центре города – он не сообщил полицейским, откуда начнет, – и просто начинает бродить. Задача – выяснить, сможет ли полиция найти его, и, если да, сколько времени это займет. Для сведения: в Гуйяне живет больше людей, чем в любом американском городе, кроме Нью-Йорка. Если измерять в квадратных милях, Гуйян примерно в четыре раза больше Чикаго или Мадрида.

Садворта высаживает машина, и через семь минут камеры фиксируют, как он входит в здание автовокзала и его окружают шестеро полицейских. Они, похоже, не подозревают, что это всего лишь эксперимент. Садворт держится дружелюбно и обезоруживающе, но офицеры непоколебимы. «Возможно, эти ребята не поняли шутку», – говорит он на камеру. Они выстраиваются в фалангу и выводят его с вокзала.

Самое пугающее в этом эксперименте то, что китайская полиция примерно повторяет слова американской. «Что касается обычных людей, мы будем извлекать их данные только тогда, когда им понадобится наша помощь, – сказала Би-би-си сотрудница полиции. И затем, изящно противореча самой себе, добавила: – Мы не будем собирать их данные. Все это остается только в нашей большой базе данных. Мы используем это только тогда, когда необходимо». Для китайских государственных сотрудников необходимость означает любой случай, если руководство говорит, что это необходимо. Иногда необходимо поймать вора или насильника. Но с таким же успехом необходимой может стать слежка за прихожанами, выходящими из незарегистрированной церкви, или за людьми, выражающими политические взгляды, которые не нравятся властям.

Камеры с функцией распознавания лиц в режиме реального времени существуют и на Западе. Гарви обнаружила, что, по состоянию на середину 2019 года, они были у полицейских сил Детройта и Чикаго[126]. В марте 2020 года онлайн-журнал OneZero, посвященный технологиям и науке и управляемый платформой Medium, сообщил, что компания Wolfcom, которая продала нательные камеры по меньшей мере 1500 правоохранительным отделам по всей Америке, проводит бета-тестирование системы распознавания лиц в реальном времени[127].

В Детройте политика пользователя позволяет запускать программу распознавания лиц на любом интерфейсе, который воспроизводит видео в реальном времени, в том числе на камерах дронов и нательных камерах. Мне кажется, что имеется в виду вообще любая камера, способная попасть в руки полицейского. Сотрудникам полиции Детройта позволено выполнять поиск по распознаванию лиц на своих смартфонах[128]. Начальник детройтской полиции позже заявил, что они не будут запускать распознавание лиц в режиме реального времени и станут использовать эту технологию, когда у офицеров есть обоснованные подозрения, что произошло преступление[129]. Впоследствии появилась директива, уточнившая, что речь идет только о насильственных преступлениях и незаконном проникновении в жилище, а поиск изображений ограничила неподвижными фотографиями. Но широкая возможность существует и просто ждет, когда ее включат.

В Детройте в число доступных камер входят сотни городских устройств, установленных в школах, церквях, гостиницах, общественных жилых комплексах, клиниках репродуктивного здоровья и центрах лечения наркомании. Действительно ли мы хотим, чтобы правительство знало, как часто люди из базы фотографий преступников ходят в церковь? Или по какой улице бывший заключенный водит своих детей в школу? Вы правда хотите, чтобы правительство отслеживало пациентов клиники, где делают аборты? Действительно ли вы анонимны, если по пути в местную церковь на собрания анонимных алкоголиков или анонимных наркоманов вам приходится проходить мимо камеры, оснащенной функцией распознавания лиц в реальном времени?

В пользовательской политике Детройта говорится, что департамент клянется не нарушать Первую, Четвертую и Четырнадцатую поправки. Но за счет самого присутствия камер, оснащенных системой распознавания лиц, в уязвимых локациях – таких как церкви и клиники, где делают аборты, – мы рискуем как минимум ограничить неприкосновенность, защищенную Первой поправкой. А Четвертая поправка запрещает правительству проводить общие необоснованные обыски. Конечно, можно возразить, что защита Четвертой поправки распространяется на людей и их имущество, а не на фотографии и информацию, которые они уже предоставили правительственному учреждению (например, когда сфотографировались для полицейского архива или на водительские права).

Человек, передающий сведения о себе в государственную транспортную полицию, уверен, что этот материал будет использован для ограниченных целей идентификации именно той конкретной организацией, которой он предоставлен. Мы и не подозреваем, что наша информация становится частью огромной базы данных, в которой при желании может вести поиск любое из множества агентств разных правительственных уровней. И хотя в полицейский архив преступники передают свои фотографии не столь добровольно – они тоже имеют конституционные права.

Как в Америке и других странах будут защищены эти права и ожидания в отношении конфиденциальности (и даже будут ли они вообще защищены), пока не ясно: слишком мало судебной практики.

В 2015 году трое жителей Иллинойса подали коллективный иск против Facebook[130], утверждая, что компания нарушила Закон о конфиденциальности биометрической информации штата Иллинойс, когда сохранила биометрические идентификаторы – в данном случае их лица – и подвергла их распознаванию, не получив на это явного письменного согласия истцов и не имея графика хранения. (Закон штата Иллинойс требует, чтобы компании, собирающие биометрическую информацию, получали прямое разрешение субъекта и уведомляли людей, что их биометрические данные где-то сохраняются, а также сообщали, каким образом они хранятся, почему и как долго. При отсутствии судебного приказа сведения не могут храниться бесконечно.)

Facebook* пытался добиться прекращения дела: по его мнению, три истца не смогли доказать, что действия Facebook* нанесли им какой-либо конкретный ущерб. Истцы утверждали, что нарушение компанией их прав на неприкосновенность частной жизни само по себе является значительным ущербом[131].

Суд согласился с истцами. Facebook* подал апелляцию в Верховный суд, который отказался рассматривать это дело. Тогда Facebook* выплатил истцам сумму в 550 миллионов долларов.

На фоне других штатов закон штата Иллинойс о конфиденциальности биометрической информации является одним из наиболее строгих. Но урегулирование спора с Facebook* показывает, что такие законы не обязательно должны иметь национальный масштаб, чтобы быть эффективными. Во многом так же, как калифорнийские стандарты выбросов служат основой для автопроизводителей по всей Америке, строгие, продуманные законы штата о конфиденциальности могут сделать то же самое для технологических фирм.

И наоборот, Высокий суд Англии и Уэльса отклонил дело, возбужденное валлийским борцом за гражданские свободы, который утверждал, что использование полицией распознавания лиц в режиме реального времени нарушает его права. Он пожаловался в суд на сбор и обработку в режиме реального времени изображений, полученных с помощью камер видеонаблюдения, и заявил, что эта практика нарушает его права человека и британские законы о защите данных. Суд не согласился с истцом, постановив, что использование технологии регулируется четкими и достаточными правовыми рамками и что полиция использует технологию справедливым, законным и непреднамеренным образом. Это постановление предполагает, что использование полицией системы распознавания лиц в Англии и Уэльсе не сталкивается с существенными проблемами и что люди, живущие в этих странах, должны будут приспособиться к тому, что их постоянно отслеживают и контролируют на публике[132].

Решение Верховного суда США по делу Карпентер против США, принятое в июне 2018 года, дает американцам немного больше защиты[133]. Семью годами ранее ФБР арестовало Тимоти Карпентера на основании улик, полученных путем отслеживания его мобильного телефона. Один из его сообщников по преступлению дал полиции номер телефона Карпентера, и полиция получила не судебный ордер, а постановление магистрата, которое позволяло отслеживать местоположение Карпентера и историю звонков.

Верховный суд постановил, что необоснованное получение правительством записей мобильного телефона подозреваемого, которые раскрывали его местонахождение и передвижения в течение длительного времени, действительно нарушило его права, предусмотренные Четвертой поправкой. Простое большинство с перевесом в один голос (5 против 4) сочло, что Четвертая поправка защищает не только человека и его имущество, но и ожидания этого человека в отношении неприкосновенности частной жизни. Это обнадеживающее решение может лечь в основу нового понимания прав на неприкосновенность частной жизни и ожиданий в эпоху цифровых технологий.

Постановление Верховного суда еще не применялось к распознаванию лиц в реальном времени, хотя могло бы. Распознавание лиц в режиме реального времени противоречит нашим ожиданиям, что государство не будет постоянно отслеживать (а также фиксировать и хранить) наши публичные передвижения, особенно когда нас не подозревают в совершении преступлений. Но чем скорее кто-нибудь заставит суды ответить, применимо ли решение по делу Карпентера к технологии распознавания лиц в реальном времени, тем лучше, поскольку полиция не сидит на месте. Чиновники в Чикаго и Детройте настаивают, что они не занимаются слежкой с помощью этих технологий. Но такая возможность существует, и, вероятно, единственная сила, которая удерживает полицию от более широкого их использования – это общественное противодействие.

ACLU Северной Калифорнии получил документы о том, что полиция Орландо во Флориде купила у Amazon услуги распознавания лиц в реальном времени – и по крайней мере какое-то время ими пользовалась[134]. Amazon заявила, что приостановит действие учетных записей любых клиентов, уличенных в нарушении ее условий предоставления услуг. Это обещание позитивное, но в конечном счете пустое. Не существует законов, регулирующих применение полицейскими систем распознавания лиц в реальном времени, и нет правил раскрытия такой информации. Единственная причина, по которой мы знаем о системах в Детройте, Чикаго и Орландо, заключается в том, что Клэр Гарви и адвокаты ACLU нашли время подать запросы в соответствии с Законом о свободе информации, а затем обнародовали результаты.

К чести Amazon, она одобрила то, что, по ее мнению, является подходящим набором директив для использования полицией распознавания лиц. Эта технология должна «всегда использоваться в соответствии с законом, включая законы о защите гражданских прав», – написал в своем блоге Майкл Пунке, вице-президент компании по глобальной публичной политике[135]. Прежде чем полиция решит допросить или задержать подозреваемого, результат работы системы обязаны просматривать реальные люди, и полиция должна принимать только те совпадения, которые алгоритм выдает с уверенностью не менее 99 %. Кроме того, в использовании полицейскими технологии распознавания лиц необходима прозрачность: граждане должны знать, когда, где и как она применяется. Все это в высшей степени разумные идеи. Но в свободном обществе гражданские свободы не должны зависеть от того, догадаются ли компании разработать разумную политику и решат ли полицейские управления ей следовать. Законодательные органы, состоящие из людей, избранных общественностью и подотчетных ей, должны обсуждать и принимать четкие правила, за несоблюдение которых предусматриваются быстрые и осуществимые наказания.

Не все компании, торгующие с полицией, так легко относятся к распознаванию лиц, как Amazon. Компания Axon, ведущий поставщик камер слежения правоохранительным органам, в июне 2019 года приняла решение отказаться от оснащения своих камер функцией распознавания лиц. Ее Совет по этике искусственного интеллекта – внешний консультативный комитет, состоящий из ученых, активистов и сотрудников полиции, – счел, что эту технологию не следует внедрять до тех пор, пока она не будет работать с гораздо большей точностью и одинаковым качеством для всех рас, этносов, полов и других групп идентичности.

Совет также отказался отвечать на вопрос, может ли вообще быть этически оправданной установка системы распознавания лиц на нательных камерах. Его члены заявили: «Ни одна юрисдикция не должна внедрять технологию распознавания лиц, не пройдя через открытые, прозрачные, демократические процессы, с адекватными возможностями для действительно репрезентативного общественного анализа, вклада и возражений». Это разумная и принципиальная позиция. Естественно, гражданские свободы в свободном обществе заслуживают лучшей защиты[136].

Конгресс наконец начал соглашаться – или хотя бы готовится соглашаться. В 2019 и 2020 годах надзорный комитет палаты представителей неоднократно проводил слушания по вопросам распознавания лиц, и члены обеих партий, похоже, склоняются к тому, что эту технологию нужно регулировать. Дьявол, как всегда, в деталях. Конгрессу вряд ли удастся принять основное законодательство до 2021 года: к сожалению, результаты маловероятны из-за приближающихся президентских выборов 2020 года, приоритетов, навязанных COVID-19, и эндемической дисфункции самого Конгресса. Но если вы хотите, чтобы были приняты разумные федеральные правила (реальные пределы длительности хранения биометрических данных, позволяющих идентифицировать личность; строгие ограничения на то, кто и почему может получить доступ к базам данных распознавания лиц, а также реальные штрафы за нарушение этих правил), я посоветовал бы вам не переставая названивать своим представителям в Конгрессе.

В некоторых местах, таких как Сан-Франциско и Сомервилль в штате Массачусетс, решили, что наиболее разумный подход к технологии распознавания лиц – это не регулировать ее, а вообще запретить городским отделам ее использовать. Я всем сердцем поддерживаю эти запреты, хотя и не считаю их единственным способом борьбы с распознаванием лиц. Они вряд ли пройдут везде: большинство мест не такие либеральные, как Сан-Франциско и пригород Бостона с высокообразованным, технически подкованным населением.

Штатный юрист по вопросам технологий и гражданских свобод из ACLU Северной Калифорнии Мэтт Кейгл, который инициировал запрет в Сан-Франциско, утверждает, что распознавание лиц опасно в любом случае, независимо от его точности. Будучи неточной, технология рискует заманить в ловушку невиновных. Но даже абсолютно точное распознавание лиц рискует ограничить свободу выражения политических взглядов и свободу ассоциаций, когда используется без эффективного регулирования в режиме реального времени. Если бы полиция всех отслеживала и вычисляла, некоторые люди не стали бы участвовать в общественных протестах или политических митингах, не пошли бы в мечеть и не согласились бы подвезти подругу в клинику для абортов. Иными словами, вас уже обеспокоило, что Rekognition ошибочно определила непропорционально большое число небелых законодателей. Но широта и точность приложения для распознавания лиц Clearview, о котором я рассказал в прологе, должны беспокоить вас еще больше.

И даже если распознавание лиц будет жестко регулироваться с самого начала, оно, как утверждает Кейгл, уязвимо для размывания цели. Он отметил, что в Закон о прослушивании телефонных разговоров несколько раз вносились поправки, чтобы расширить список преступлений, в связи с которыми правительство может перехватывать сообщения. Некоторые выступают за распознавание лиц в ограниченном наборе обстоятельств, например, таких, которые одобрены Офисом шерифа округа Вашингтон в Орегоне. Но для этого нужна база данных, которую можно легко использовать для массового наблюдения в режиме реального времени. «История слежки, – сказал мне Кейгл, – это история злоупотреблений мощными системами наблюдения, а с появлением распознавания лиц ставки только растут».

Возможно, эта точка зрения покажется вам паникерской. Американская полиция не использует распознавание лиц в реальном времени как часть сложившейся практики. Технология совершенствуется. Если китайская полиция способна найти одного человека в городе с населением 4,3 миллиона человек быстрее, чем вы выпьете чашку кофе – это не означает, что точно так же поступит европейская или американская полиция. Мы такими вещами не занимаемся.

Но эта технология существует. И злоупотребления часто начинаются именно так: мы просто этого не делаем… – пока не сделаем. Например, когда-то было общее понимание, что федеральные полицейские не могут просто требовать удостоверение личности у людей без веской причины или ордера. Но затем агенты иммиграционно-таможенной полиции США начали заходить в рейсовые междугородные автобусы и требовать подтверждения гражданства путешественников (технически они не могут этого делать без обоснованного подозрения, что кто-то нарушил иммиграционные законы, но на практике это случается). Люди узнали, что сотрудники пограничной службы имеют расширенные полномочия в пределах ста миль от границы, то есть на территории, где проживают две трети американцев. Оказалось, что общее понимание на самом деле было просто ожиданием.

Точно так же может распространиться технология распознавания лиц, если не будет ее четкого регулирования. Базы фотографий, при помощи которых полиция пока идентифицирует только законно подозреваемых преступников, могут легко служить для распознавания лиц в режиме реального времени, как только полицейские решат, что им это нужно. Агенты иммиграционно-таможенной полиции могли бы появляться на автобусных и железнодорожных станциях с планшетами, оснащенными системой распознавания лиц, и искать людей без документов. Позднее это стали бы делать другие федеральные агенты, а потом и сотрудники местной полиции, конечно, а почему нарушения иммиграционного законодательства должны иметь более высокий приоритет, чем другие преступления?

Если мы не хотим, чтобы наш мир стал таким, нам нужно организоваться и высказываться прямо сейчас. С этими злоупотреблениями не совладать при помощи каких-либо технологических решений. Солнцезащитные очки, препятствующие распознаванию лиц, круты, но их невозможно перенастроить: они защищают вас, пока вы их носите, но только тогда, когда вы их носите, и только вас, но не ваших сограждан и даже не ваших любимых людей. У нас нет режима обратной перемотки, чтобы что-то изменить. Есть только демократия. Мы можем формировать мир как хотим и не соглашаться на постоянно растущий уровень слежки и снижающийся уровень защиты частной жизни.

Кейд Крокфорд, которая руководит программой «Технологии для свободы» в ACLU штата Массачусетс, назвала запреты на распознавание лиц в Сомервилле и Сан-Франциско гаечным ключом, брошенным в механизм технологического детерминизма. Она возражает против рассказов, что если технологию изобрели, то будут и применять, а вам лучше уйти с дороги. Крокфорд говорит: «Нам решать, считаем ли мы целесообразным, чтобы правительства использовали эту технологию». Мне это кажется совершенно правильным. Возможно, люди больше верят в защитную функцию распознавания лиц, чем в его опасность. Но что бы мы ни решили, важен сам факт, что мы именно решаем, а не пассивно позволяем еще больше урезать наши гражданские свободы во имя общественной безопасности.

6. Небесное око

Там, где руководители правоохранительных органов видят прекрасный новый инструмент для борьбы с преступностью и повышения общественной безопасности, часть общественности видит потенциал для массового вторжения в частную жизнь.

В 2009 году один мужчина убил другого в переулке города Сьюдад Хуарес, расположенного на берегу Рио-Гранде прямо напротив Эль-Пасо в штате Техас. Для семьи погибшего это была личная трагедия, но в этом городе, к сожалению, убийство не является чем-то из ряда вон выходящим. В тот год Хуарес признали одним из самых жестоких на земле. Картели Хуареса и Синалоа боролись за контроль над этим городом, важнейшим центром транзита наркотиков, и в результате в 2009 году уровень убийств составил около 130 на 100 000 человек[137]. Для сравнения, уровень убийств по Америке в целом составил 5,5 на 100 000, а самым жестоким городом США в том году был Детройт с показателем убийств 49,2 на 200 000[138]. Это конкретное убийство выделяется из общего ряда тем, что его случайно заснял на видео Росс Макнатт, ныне владелец и главный технический директор компании Persistent Surveillance Systems, упомянутой в главе 1.

Макнатт – ветеран ВВС и авиационный инженер, получивший степень доктора философии в Массачусетском технологическом институте. В 2004 году, когда он работал в Центре быстрой разработки продуктов ВВС, а американские войска в Ираке регулярно погибали от самодельных взрывных устройств (СВУ), он разработал систему для поимки террористов. Установив камеру на нижней части дрона, он обнаружил, что может наблюдать за целым городом размером с Фаллуджу. «Мы увидели, как взрывается бомба, проследовали за людьми, которые ее заложили, и вернулись в прошлое, чтобы посмотреть, откуда они взялись…»[139]

Уволившись из военно-воздушных сил в 2007 году, Макнатт взялся за новое поколение этой технологии и основал Persistent Surveillance, то есть компанию по разработке «системы непрерывного наблюдения». Позже на заседании городского совета Балтимора он сказал, что это название перестало ему нравиться: «Оно вызывает у людей мурашки и не совсем точно описывает то, что мы делаем». Первая часть этого высказывания может быть правдой. Но на самом деле его компания способна установить постоянное наблюдение за целым районом города, заставляя дроны с камерами кружить над всем районом и передавать отснятые кадры для анализа. Иногда эти снимки помогают городам направлять транспортные потоки. Иногда они фиксируют убийства прямо в процессе. Так что название, возможно, имеет слегка зловещий оттенок, но к неточным его не отнести.

Во время стрельбы в Хуаресе, которую Макнатт заснял на видео, единственным вещественным доказательством, обнаруженным полицией, была гильза от шальной пули. Никаких свидетелей не нашлось. Но изображения, записанные Макнаттом, рассказывали более полную историю. Перемотав видео обратно от момента стрельбы, его система отследила четыре машины, приближающиеся к переулку. В одной находился стрелок. Другая, предназначенная для побега, ждала в полуквартале оттуда. И два джипа охраны перекрывали улицу, ведущую к тому переулку. Стрелок вышел из своей машины, застрелил жертву, затем побежал к машине и умчался прочь.

Почти сразу же из соседних зданий выбежали люди, чтобы (безуспешно) преследовать стрелка. Показательно, утверждал Макнатт, что они, вероятно, были вооружены и играли какую-то роль в защите. Камеры Макнатта следили за машиной для побега: она остановилась у некоего дома, кто-то – возможно, стрелок – вышел из пассажирской двери и вошел в дом. Наложив карты своих камер на Google Earth, его система сумела обеспечить четкое представление о доме, а также название улицы и адрес, которые можно было отправить на смартфон офицера.

Другими словами, то, что с земли могло казаться неразрешимой детективной историей или случайным убийством, с воздуха выглядело как спланированное, профессиональное преступление. Люди, которые преследовали стрелка, вероятно, имели некое представление о том, кто убил их коллегу и почему. Более того, сотрудники Макнатта отследили машину и увидели, когда и где стрелок вышел, а также куда ездили все четыре машины в течение нескольких часов после и – что не менее важно – до стрельбы. Дополнительно он отследил активность рядом с жертвой после стрельбы. Это привело к выводу, что убийство, по-видимому, сорвало крупную сделку по продаже наркотиков. По словам Макнатта, за несколько месяцев, пока Хуарес мог оплачивать услуги постоянного наблюдения, его технология привела к многочисленным арестам и обвинительным приговорам.

По словам Макнатта, его продукт порожден благородными намерениями и призван раскрывать преступления, которые иначе не раскрыть. К сожалению, во многих американских городах нераскрытое преступление – не то, которое столь тщательно спланировано и блестяще выполнено, что ставит в тупик огромные полицейские ресурсы и лучших следователей. Зачастую просто один человек стреляет в другого на пустыре или в безлюдном переулке в компании людей, которые никогда не стали бы разговаривать с полицией.

Расследование, проведенное медиапорталом BuzzFeed и некоммерческой новостной организацией The Trace, которая информирует о преступлениях с применением огнестрельного оружия, показало, что в Балтиморе по состоянию на лето 2017 года более 1100 перестрелок за последние два года считались нераскрытыми. Недоукомплектованный и страдающий от безденежья полицейский департамент города раскрыл менее 25 % перестрелок со смертельным исходом и без такового. Чикаго в 2016 году раскрыл всего 26 % убийств и арестовал подозреваемых всего в 12 % случаев нападений с применением огнестрельного оружия. Столь же мрачными были цифры раскрываемости перестрелок без смертельного исхода в Лос-Анджелесе (17 %), Сан-Франциско (15 %) и Бостоне (10 %)[140].

Легко увидеть как перспективность, так и опасность технологии Persistent Surveillance. Она в буквальном смысле позволяет полицейским по-новому взглянуть на город и дает им машину времени: когда поступает сообщение о преступлении, оперативники могут следить за тем, как преступник скрывается, и перематывать отснятый материал, чтобы увидеть, откуда он пришел. Какое управление полиции откажется от такого инструмента? Какой политик спрятал бы наилучшие технологии от ведомства, которое он курирует? Все хотят, чтобы улицы были безопаснее и на них было меньше преступников.

С другой стороны, у этой технологии есть огромный потенциал для злоупотреблений. Можно легко представить себе, как беспринципный мстительный политик использует ее для сбора компромата на своих оппонентов, как ревнивый полицейский с ее помощью следит за бывшими подружками, как хакеры манипулируют дронами или находят лазейки к серверу, на котором хранится отснятый материал, и потом используют его для всяческих гнусных целей.

Возможно, технология Макнатта хорошо зарекомендовала себя в Ираке. Но военная тактика, технологии и стратегия не всегда подходят для полицейской деятельности. Миссии разные: солдаты на чужой территории сражаются с врагом, у которого нет конституционных прав, а полиция защищает жизни и права своих сограждан дома. Какими бы ни были ее преимущества, технология постоянного наблюдения кажется мне принципиально несовместимой с ценностями открытого, либерального общества, особенно во времена низкого и снижающегося уровня преступности. Она, как следует из названия, подвергает непрерывному архивируемому наблюдению сотни тысяч людей, которые не подозреваются в совершении каких-либо преступлений. Даже за теми, кого система ловит на горячем, следили изначально, прежде чем эти люди превратились в подозреваемых.

Макнатт отмечает, и, увидев его систему в действии, я могу подтвердить его правоту: Persistent Surveillance охватывает большое пространство с низким разрешением, около одного пикселя на человека. Люди, снятые на видео в Хуаресе, выглядели как точки: у них было меньше отчетливых человеческих черт, чем у персонажей старых видеоигр Atari. Макнатт объясняет: «На этом уровне я ничего не могу сказать о вас. Единственное, в чем я уверен, – это движение. Я знаю, что вы не куст, потому что вы бежите по тротуару. Я знаю, что вы не собака, потому что запрыгнули на водительское сиденье машины. Я не могу сказать, какой вы – черный, белый, зеленый, красный. Я не могу сказать, мужчина вы или женщина. Не могу сказать, одеты ли вы. И нам все равно. Все, что я могу сделать, это наблюдать, как точка убегает с места преступления». Но если вы можете проследить за этой точкой до дома, который идентифицируете в Google Earth, разрешение далеко не так важно.

Это пример одного из важных различий между новым технологичным наблюдением и старомодной личной слежкой. Беспилотник может не видеть вашего лица и не читать его выражения, точно так же, как трекер мобильного телефона может не подслушивать ваши разговоры. Но и то и другое, по сути, способно на основе накопленных данных определить, что вы – это именно вы. Если беспилотник видит, как точка выходит из вашего дома, садится в машину на вашей подъездной дорожке и едет туда, где вы работаете, по пути останавливаясь, чтобы оставить две маленькие точки в школе, где учатся ваши дети, – разумный наблюдатель предположит, что это вы, даже если это невозможно подтвердить отпечатками пальцев или снимком лица.

* * *

Всего пятнадцать лет назад беспилотные летательные аппараты были в основном в руках военных. Вооруженные силы Америки начали запускать их еще во время Второй мировой войны, когда радиоуправляемые самолеты использовались для стрельбы по мишеням. Но по состоянию на март 2020 года, согласно данным Центра изучения беспилотных летательных аппаратов при колледже Бард, дронами владеют по меньшей мере 1578 государственных и местных правоохранительных, пожарных и аварийно-спасательных служб, причем 70 % из них – управления полиции. В каждом агентстве охраны общественной безопасности имеются как минимум два беспилотных летательных аппарата (в Род-Айленде и Вермонте их ровно по два). Самая высокая концентрация дронов наблюдается в Калифорнии, Техасе и Иллинойсе[141].

Правительственные учреждения владеют беспилотниками в два с лишним раза чаще, чем пилотируемыми летательными аппаратами (здесь стоит учесть, что иногда несколько соседствующих управлений полиции совместно эксплуатируют один служебный вертолет). В этом есть смысл, поскольку дроны – устройства недорогие. Они стоят примерно в сто раз дешевле вертолетов высокого класса – или, как сказал мне один офицер, за половину стоимости стандартного полицейского автомобиля вы можете получить 80 % возможностей пилотируемого вертолета, который стоит 1 000 000 долларов. На топливо для беспилотника уйдет в 10 раз меньше средств, чем для вертолета. Кроме того, дрон можно хранить бесплатно, в то время как ангар для вертолета обходится в 500 долларов в месяц.

Дрон можно перевозить на заднем сиденье полицейской машины. Некоторые новейшие модели, еще не поступившие в продажу, помещаются даже в кармане. Для управления таким устройством достаточно ноутбука и пульта дистанционного управления. Оно напрямую транслирует съемку с камеры высокой четкости такому количеству сотрудников, какое агентство сочтет необходимым. Для целей общественной безопасности самые популярные дроны – это DJI Phantom, легкий квадрокоптер с камерой высокого разрешения (больше не выпускается), и квадрокоптеры серии Inspire производства той же фирмы. Эти же дроны популярны у кинематографистов, поскольку снимают отличное видео. (Многороторные беспилотники классифицируются по количеству винтов, приводящих их в движение: у трикоптера их три, у квадрокоптера четыре и т. д.)

В большинстве стран для полетов беспилотных летательных аппаратов созданы правовые рамки. Часть 107 Федеральных авиационных правил США, кроме всего прочего, запрещает дронам летать ночью, двигаться за пределами прямой видимости оператора, появляться в контролируемом воздушном пространстве (обычно это означает вблизи аэропортов), подниматься на высоту более 400 футов над землей и приближаться к строениям менее чем на те же 400 футов. Эти правила вытекают из соображений общественной безопасности, а не конфиденциальности. Они нужны для предотвращения несчастных случаев[142].

Но любое управление по охране общественной безопасности может попросить разрешения на временное отступление от этих требований, и многие так и делают. В частности, отмена запрета на ночные полеты и полеты над людьми практически необходима для поисково-спасательных работ и пресечения массовых беспорядков. Кроме того, дрон общественной безопасности вместе с навесным оборудованием должен весить не более пятидесяти пяти фунтов – устройства такого размера больше напоминают изделия авиамоделистов, чем массивные военные версии.

Однако эти правила не снимают всеобщих опасений. Возможно, Росс Макнатт тщательно удаляет записи идентифицируемых изображений, но это его личная практика, а не закон. Полиция могла бы легко оснастить беспилотные летательные аппараты камерами высокого разрешения и автоматическими считывателями номерных знаков.

Некоторым органам для этого даже не понадобится одобрение судьи. В 1989 году Верховный суд рассматривал дело Флорида против Райли и постановил, что полиция может без ордера устанавливать воздушное наблюдение за имуществом людей[143]. Полицейский пролетел на вертолете над владениями Майкла Райли во Флориде, и то, что он увидел, показалось ему коноплей, растущей в теплице. Основываясь на этой информации, полиция получила ордер на обыск и обнаружила марихуану. Райли утверждал, что первоначальный осмотр с воздуха нарушал его ожидания относительно конфиденциальности, и поэтому требовал ордер.

Большинство из пяти судей не согласились с Райли, но не смогли договориться между собой о причинах несогласия. Четверо из них сосредоточились на том факте, что полицейский вертолет следовал правилам Федерального управления гражданской авиации (FAA) и поэтому мог наблюдать только то, что может наблюдать любой представитель общественности. Пятый судья не присоединился к этому мнению, но согласился с результатом. По его словам, вопрос заключался не в том, следовал ли вертолет правилам FAA касательно безопасности, а скорее в том, перемещаются ли обычно летательные аппараты общественности на таком же расстоянии от земли. Если это так (и пятый судья пришел к выводу, что в данном случае это так), владелец недвижимости не мог разумно надеяться на конфиденциальность частной жизни, потому что общественность тоже часто наблюдала бы за ним. Даже коллегия из четырех судей признала потенциальную актуальность этого пункта: «В протоколе или перед нами ничто не указывает на то, что вертолеты, летающие на высоте 400 футов, достаточно редки в этой стране; поэтому мы не можем считать обоснованным утверждение ответчика о том, что он разумно предполагал, что его теплица не будет подвергаться наблюдению с данной высоты».

В 1986 году при рассмотрении дела Калифорния против Сираоло суд пришел к аналогичному выводу, основанному на аналогичном обосновании. Он установил, что даже возведение десятифутового забора вокруг частного двора не дает повода для субъективного ожидания защищенности от всех наблюдений за задним двором и что у владельца собственности не было разумных оснований утверждать, будто полицейский пролет нарушил его права, установленные Четвертой поправкой. Любой рабочий, ремонтирующий телефонную линию, мог бы увидеть то же самое[144].

И все же люди в определенной степени имеют право регулировать воздушное пространство над своей недвижимостью. В решении по делу Соединенные Штаты против Коусби, вынесенном в 1946 году, судья Уильям О. Дуглас написал, что землевладельцы должны иметь исключительное право контроля над непосредственно прилегающими участками окружающей атмосферы. Это дело было возбуждено по иску птицевода, чьих птиц буквально до смерти пугали военные самолеты, летающие на малой высоте. Он подал в суд на правительство за то, что оно отобрало его собственность без компенсации, и суд постановил: ответчик должен заплатить[145]. Владельцы недвижимости не могут запретить реактивным самолетам летать над их дворами на высоте тридцати пяти тысяч футов, но обычные низколетящие самолеты – это другое дело. По крайней мере, в том случае, если они осуществляют прямое и непосредственное вмешательство в то, как владелец пользуется землей. Пока не ясно, как подобные аргументы будут применяться к наблюдению с помощью дронов, учитывая, что обычно представителям общественности не разрешается запускать беспилотники над частной собственностью, хотя многие все же это делают.

Однако вопросы, возникающие в связи с использованием полицией беспилотных летательных аппаратов, по крайней мере на данный момент, относятся не только к сфере юриспруденции. Полиции не нужен ордер, чтобы следить за кем-то или снимать кого-то на публике. Если вам вообще случается проводить какое-то время в крупных городах, в аэропортах или другом общественном транспорте, а также в ресторанах, на заправочных станциях и в супермаркетах, вас почти наверняка снимали тысячи раз. Совершенно легально.

Главные вопросы связаны с ожиданиями: что готовы терпеть граждане свободной страны во имя общественной безопасности? Должны ли мы ожидать, что нас будут отслеживать и снимать всякий раз, когда мы выходим из дома? В расследовании, которое привело к иску Флориды против Райли, полицейские пролетели на вертолете над чьим-то домом. Для этого нужны были профессионалы, время и одобрение со стороны вышестоящих, основанное на зацепке, которую департамент счел разумной.

Что же касается беспилотных летательных аппаратов, их можно эксплуатировать постоянно при низких затратах. В новом мире, где из метаданных мобильного телефона, для получения которых традиционно не требовался ордер, полиция узнает о нас больше, чем из содержания наших звонков, нам необходимо менять и обновлять законы о конфиденциальности. Точно так же их нужно корректировать и обновлять в мире, где несанкционированное воздушное наблюдение способно сообщить полиции не только о том, есть ли у нас на участке запрещенные растения, но и о том, куда мы постоянно ходим.

* * *

Полиция использует беспилотники не только для скрытого наблюдения. В 2019 году профессор авиации Эл Фрейзер, который раньше был офицером полиции Глендейла (Калифорния), а после отставки служит заместителем департамента шерифа Гранд-Форкса (Северная Дакота), на технологической конференции Международной ассоциации начальников полиции объяснил, что либеральные СМИ хотели изобразить это так, будто мы собираемся заглядывать в окна и искать горшки с цветами, однако очень немногие агентства применяют беспилотники для скрытого наблюдения. Большинство использует их в явных целях[146].

Любой репортер, освещающий действия полиции – будь то из либеральных СМИ или моей собственной правоцентристской газеты – привыкает слышать подобные комментарии. Они исходят не только от правых. Один доктор юридических наук, с которым я регулярно общаюсь, сказал, что озабоченность общественности полицейской слежкой резко возрастает после сенсационных историй, и вместе с этим растет беспокойство. Однако большинство журналистов не ставят целью создание сенсационных книг и статей. Нет такой цели и у меня.

Я пишу о рисках, связанных с технологией слежки, не потому, что хочу представить полицию в плохом свете. Сотрудники правоохранительных органов выполняют трудную, опасную, необходимую работу. Подавляющее большинство из них искренне заботятся об общественной безопасности и по-настоящему желают защитить людей. Я пишу о рисках, связанных с технологией слежки, потому что эти риски реальны. Их необходимо учитывать в противовес любым преимуществам, которые дает эта технология. Я пишу о таких рисках, поскольку наши гражданские свободы заслуживают защиты – и да, в том числе защиты от агентов государства и сотрудников полиции. Полицейским было бы легче, если бы никто никогда не ставил под сомнение их действия, и они могли бы поступать так, как им заблагорассудится. Но большинство людей не хотят жить в таком мире. Более того, отстаивать гражданские свободы также означает отстаивать гражданские свободы сотрудников полиции, когда они не на службе.

Возможно, из тех очевидных целей, о которых упомянул Фрейзер, главные – это поисково-спасательные операции. Беспилотник запускается легче и быстрее, чем пилотируемый летательный аппарат, и может оставаться в воздухе дольше – более суток, при условии должной емкости аккумулятора. Размеры дронов позволяют им достигать таких мест, которые недоступны вертолетам. Дроны более или менее устойчивы к атмосферным воздействиям. Они могут летать над пожарами, в сильный мороз и в условиях крайней опасности (например, в местах с неразорвавшимися боеприпасами или высоким уровнем радиации), не подвергая риску сотрудников, которые управляют устройством из безопасного места. Беспилотник может в реальном времени оценивать ущерб от стихийных бедствий, таких как наводнения и извержения вулканов.

Кроме того, дроны – это модульные аппараты: на них можно установить обычные камеры, устройства для мониторинга радиации или утечек газа, GPS-трекеры, считыватели номерных знаков или что-нибудь еще, что способен нести беспилотник. Для поиска людей, заблудившихся в лесу, хорошо подходят дроны, оснащенные камерой FLIR (аббревиатура от Forward Looking Infrared, инфракрасная система переднего обзора). Такие термографические камеры обнаруживают инфракрасное излучение, как правило, исходящее от источника тепла.

Если турист заблудился, скажем, в отдаленной части национального парка, один беспилотник, летящий в нескольких сотнях футов над землей, может вести поиск более эффективно, чем десятки спасателей, движущихся по земле. Для камеры FLIR человек в холодную ночь отчетливо выделяется на общем фоне, хотя его заметность постепенно снижается по мере того, как остывает одежда. (Некоторые люди считают, что камеры FLIR способны видеть сквозь стены зданий. Это не так. Но их можно применять для осмотра домов снаружи, потому что такая камера фиксирует утечки тепла, причиной которых может быть, например, отслоение штукатурки или других фасадных покрытий.)

Беспилотные летательные аппараты могут использоваться для скрытого наблюдения, в том числе при расследовании преступлений в процессе их развертывания. Например, беспилотник, находясь снаружи дома, следит через окно за стрелком, скрывающимся в квартире, и передает информацию спасателям, которые поднимаются по лестнице. Дрон может также помочь выследить подозреваемого при побеге. Такой летательный аппарат можно отправить в токсичную среду с меньшим риском для здоровья сотрудников полиции, чем при обыске вживую.

Дроны могут использоваться для мониторинга дорожного движения, для составления карт стихийных бедствий, для реконструкции событий в случае аварии или преступления. После тревожного сигнала агентство отправляет беспилотник для облета места происшествия, а затем с помощью полученных изображений создает точную карту, удобную для навигации и хранения. Квадрокоптеры (как и гексакоптеры, октокоптеры и другие типы парящих дронов) лучше всего подходят для картографирования и реконструкции аварий, а также других работ, требующих, чтобы устройство долго оставалось на месте. Беспилотники с неподвижным крылом, которые летают на большие расстояния, но не умеют парить, предпочтительнее использовать для поисково-спасательных операций.

Дроны полезны для мониторинга толпы, хотя здесь мы приближаемся к проблемным областям. Мало кто возразит против того, чтобы правоохранители запускали беспилотники над парадом или концертом, когда это позволяет предотвращать шумные скандалы и разумно распределять полицейские силы. Но многие справедливо возразят против того, чтобы беспилотник пролетал над демонстрацией протеста.

Однако на практике эти две ситуации выглядят схожими. В обоих случаях небольшой и, возможно, незаметный летательный аппарат кружит над скоплением людей. В обоих случаях предполагается, что главная забота агентства, использующего беспилотник, – общественная безопасность. Обе ситуации подразумевают защищенную деятельность: конечно, Первая поправка защищает право на свободу слова, которым явно пользуются протестующие. Но она также защищает право на мирные собрания, которым пользуются посетители концертов. Кто-то возразит, что полеты дронов над концертами и протестными мероприятиями напрямую не лишают людей права высказываться или собираться. Но это ошибочное утверждение. Например, у работницы, чье начальство высказывается против легализации абортов, будет меньше шансов посетить демонстрацию в поддержку репродуктивных прав, если она знает, что там ее могут снять на видео.

Пролеты дронов от этого не становятся менее законными, чем ряды реальных полицейских вдоль тротуаров. Но полиция, размещенная по маршруту парада или протестного марша, бросается в глаза: вы видите тех людей, которые видят вас. Вам видно, что они делают, как взаимодействуют с вами, записывают ли имена. Беспилотные летательные аппараты, как и другие новые формы технологий наблюдения, могут присутствовать скрыто и постоянно. Они устраняют человеческую связь, которая существует между полицией и теми, за кем она наблюдает. Это в буквальном смысле недремлющее небесное око, которое безмолвно отслеживает и фиксирует все. Сотрудники полиции понятны – им можно смотреть в глаза, с ними можно разговаривать. Дроны безжалостны и неоспоримы.

Возможно, именно поэтому, когда я обсуждал свою книгу с друзьями, членами семьи и другими людьми, поверхностно знакомыми с данной проблемой, речь о беспилотниках заходила чаще, чем о других способах наблюдения. Дело не в том, что дроны или связанные с ними вопросы представляют сложность с точки зрения технологии, в конце концов, это всего лишь летающие камеры. Но они прекрасно иллюстрируют перемены, которые так беспокоят многих: раньше за нами наблюдали люди, а теперь – машины. И военное наследие беспилотников указывает на еще одну тревожную тенденцию: милитаризацию работы полиции. Как отмечается в отчете Управления охраны общественного порядка при Министерстве юстиции, там, где руководители правоохранительных органов видят замечательный новый инструмент для борьбы с преступностью и повышения общественной безопасности, часть общественности видит потенциал для массового вторжения в частную жизнь[147].

В 2016 году Национальное управление телекоммуникаций и информации (входит в состав Министерства торговли) опубликовало набор рекомендаций по передовым практикам в отношении беспилотных летательных аппаратов и конфиденциальности. Этот документ ориентирован на любителей: он полезен и интересен примерно в той же степени, как и любой другой список советов, составленный безвестным чиновником. Среди рекомендаций такая: «Если вы считаете, что у кого-то есть разумные ожидания относительно конфиденциальности, не нарушайте эту конфиденциальность, если только у вас нет очень веских оснований». Этот текст не только вызывает новые вопросы, но и советует общественности нарушать границы частной жизни людей такими способами, которые государство не может использовать без ордера. Есть там и такие строки: «Если можете, перед тем, как фотографировать и снимать на видео других людей, сообщите им, что будете это делать», «Если кто-то ставит перед вами вопросы конфиденциальности, безопасности или защиты частной жизни, старайтесь выслушивать»[148].

Многим из нас хотелось бы, чтобы правительство не только вежливо выслушало наши опасения по поводу конфиденциальности, но и сделало нечто большее. Я не возражаю против того, чтобы полиция пользовалась беспилотниками. И никто не должен возражать: ведь дроны легко находят людей, заблудившихся в дикой природе, обеспечивают вид с высоты птичьего полета на неспокойную толпу, могут подлететь к окну пятого этажа и наблюдать за вооруженным бандитом, захватившим заложников. Но помимо всего этого дроны могут постоянно следить за всеми нами и снимать нас, когда мы даже не подозреваем об этом.

По меньшей мере в восемнадцати штатах полиция обязана получить ордер, прежде чем использовать беспилотники для наблюдения или расследований, хотя везде предусмотрены исключения при чрезвычайных обстоятельствах[149]. Но судебная практика, имеющая отношение к дронам, весьма беспорядочна. Как отмечается в отчете центра изучения беспилотных летательных аппаратов в Барде, по-видимому, существует мало согласованности в том, кто и как наказывает за нарушения, связанные с беспилотниками. Некоторые государственные и местные суды выносили приговоры за полеты дронов над чужой собственностью, но в то время осужденными были частные лица, а не правоохранительные органы. (И кто способен подсчитать, сколько юрисдикций не предъявляли никаких обвинений и не осуждали людей за такую же деятельность?) Федеральное авиационное управление запретило запуск беспилотников над тюрьмами, хотя это мало кого остановило, ведь контрабанда – прибыльный бизнес[150].

Некоторые утверждают, что беспокойство людей, связанное с беспилотными летательными аппаратами, непропорционально велико. В конце концов, это всего лишь камеры с крыльями (или пропеллерами). Доклад Брукингского института рекомендует концентрироваться не столько на том, что дроны собой представляют, сколько на том, что они делают. В докладе отмечается, что этот технологически ориентированный подход приводит к искаженным результатам, разрешая использовать чрезвычайно сложные технологии повсеместного наблюдения на пилотируемых аппаратах, но в то же время запрещая безопасное применение дронов для повседневных задач, таких как документирование происшествий и состояния мест преступления или мониторинг промышленных выбросов и других явлений, вредных для окружающей среды[151].

Брукингский институт опасается, что необходимость получения ордера для запуска полицейского дрона ограничит использование этих аппаратов в благотворных целях, например, на общественных мероприятиях, когда беспилотник мог бы выгодно усилить наземное наблюдение. Вместо того чтобы сосредоточиваться на самих беспилотных летательных аппаратах, Брукингс разумно рекомендует проводить политику, которая (1) ограничивает постоянное наблюдение и хранение данных; (2) защищает права на неприкосновенность частной жизни, давая гражданам возможность не допускать полеты над их частными владениями на высоте менее 350 футов; и (3) обеспечивает прозрачность, требуя от полиции регулярно публиковать подробную информацию о том, как применяется пилотируемое и беспилотное наблюдение. Это разумный подход не только для дронов, но и для технологий и политики в более широком смысле, смотреть не на саму технологию, а на ее воздействие и распорядок работы.

Последний фактор, о котором упоминается в докладе – прозрачность – является наиболее важным, и не только для отчетности постфактум. В декабре 2018 года Департамент полиции Нью-Йорка объявил, что купил четырнадцать беспилотных летательных аппаратов. Организация объяснила, для чего они будут использоваться: для поисково-спасательных работ, операций по обеспечению безопасности, документирования состояния мест преступления, освобождения заложников, мониторинга движения людей и транспорта на массовых мероприятиях, а также в чрезвычайных ситуациях с одобрения начальника полиции. Что еще важнее, полиция Нью-Йорка пообещала, что беспилотники не будут использоваться для несанкционированного наблюдения, контроля за дорожным движением, обычного патрулирования улиц и обездвиживания подозреваемых. Они также не будут оснащаться оружием и устройствами для распознавания лиц.

Эти обещания приветствуются в пределах возможного. Но необходимо идти дальше. Дроны могут не нести на себе камер с функцией распознавания лиц, но полиция Нью-Йорка все равно будет просматривать отснятый материал через соответствующую базу данных. Здесь не дается определения массовых мероприятий, и их мониторинг оставляет открытой возможность использования беспилотных летательных аппаратов для наблюдения за политическими протестами. Согласно этому документу, начальник полиции дает одобрение на использование дронов для поддержания общественной безопасности и в чрезвычайных ситуациях, но не дается определение таким ситуациям. Большую часть видеозаписей с беспилотников полиция Нью-Йорка хранит в течение тридцати дней, но продлевает срок хранения, если это необходимо для судебного процесса, который, опять же, не получил определения. Лучшее, что можно сказать об этой политике и подходе полиции Нью-Йорка к беспилотникам, – здесь действительно предлагается раскрывать существование и цели программы беспилотных летательных аппаратов до их запуска.

Полиция Балтимора не делала этого, пока не начала 90-дневное тестирование системы Росса Макнатта Persistent Surveillance. Как только об этом написала «Вашингтон пост», тестирование быстро прекратилось[152]. Но в декабре 2019 года комиссар полиции Балтимора Майкл Харрисон объявил о его возрождении. Шестимесячная пилотная программа началась 1 мая 2020 года всего с одним летательным аппаратом, но планируется в течение лета добавить еще несколько[153]. ACLU подал в суд (безуспешно), чтобы остановить запуск[154]. За эту программу, которая, как сообщается, стоит 2,2 миллиона долларов в год, заплатят Лора и Джон Арнольды, пара филантропов из Техаса, которые финансировали ряд реформ уголовного правосудия. Полиция не будет иметь доступа к видеотрансляциям в прямом эфире. Как объяснил Харрисон на пресс-конференции, отснятый материал будет использоваться для пакетов доказательств по уже зарегистрированным инцидентам. Поддержку пилотной программе оказывает мэр Балтимора Бернард Янг, а позднее независимая группа гражданских аудиторов оценит ее эффективность. Эти меры предосторожности могут казаться обнадеживающими, пока вы не вспомните, что таким образом целые районы большого города, включая тысячи людей, не подозреваемых ни в каких преступлениях, будут находиться под постоянным наблюдением с подачи городского управления полиции.

После закрытия его программы Макнатт пытался воздействовать на городские власти, утверждая, что Persistent Surveillance не только помогает бороться с преступностью, но и увеличивает подконтрольность полиции. Он изо всех сил старался объяснить мне, что его фирма делилась данными не только с полицией, но и с общественными защитниками. По словам Макнатта, он провел более пятидесяти общественных собраний в Балтиморе, и это был нелегкий труд. «Прямо сейчас, – сказал он мне, – мы сталкиваемся с огромным страхом, основанным на лжи».

Это не совсем так. Возможно, некоторые люди действительно получают и распространяют неверную информацию о том, что именно способны фиксировать его беспилотники. Но этот страх по большей части вполне объясним: вы опасаетесь, что за вами наблюдает, вас отслеживает и записывает некое полицейское управление, которое действительно отслеживало и записывало людей в каких-то частях города, никому об этом не сообщая. Конечно, многое говорит в пользу Макнатта: разрешение кадров слишком низкое, чтобы различить отдельных людей, полиция занимается только серьезными преступлениями, которые пугают всех, беспилотники могут раскрывать убийства, которые в противном случае остались бы нераскрытыми. Но без общественного доверия все это никого не убедит.

7. Сеть расширяется

При виде человека с монитором на лодыжке публика не говорит: он невиновен. Все спрашивают: что он совершил?

Когда Джона (это не настоящее его имя) выпустили под залог из тюрьмы в Луизиане и установили монитор у него на лодыжке, пока он дожидался суда, ему казалось, что так жить будет легко. «Я думал, все, что от меня требуется, – это не делать ничего плохого и находиться в квартире нужное время», – сказал он мне. Поручитель внес залог, и Джона отправили домой с монитором на лодыжке и двумя огромными долгами: 250 долларов в месяц поручителю за выкуп и 180 долларов в месяц приходу (аналог округа) в Луизиане – за монитор.

Но потом начались мучения. Монитор сильно нагревался, особенно когда его ставили на зарядку, а это приходилось делать дважды в день, каждый раз примерно на два часа. Конечно, снять монитор невозможно, и поэтому для его зарядки нужно фактически подключать к розетке самого себя. Монитор оставлял на коже следы ожогов, и Джон беспокоился, что это плохо повлияет на ногу, в которой были пулевые ранения.

Джон живет в приходе Луизианы, где используется электронный мониторинг (ЭM) как способ наблюдать за людьми до суда. Эта технология применяется все шире. Исследование, проведенное благотворительными фондами Пью, показало, что с 2000 по 2015 год число людей, охваченных той или иной формой ЭМ, выросло с 53 000 до более чем 125 000. Сейчас оно почти наверняка выше. Число, упомянутое в исследовании Пью, включает только людей, обвиняемых или осужденных за уголовные преступления. Сюда не входит растущее число нелегальных иммигрантов, ожидающих суда с устройствами ЭМ.

Каждый день в тюрьмах (jail) ожидают суда в среднем около 471 000 человек, что составляет больше половины от общего числа заключенных. (В американской пенитенциарной системе есть два вида тюрем: jail и prison. В тюрьмах первого типа обвиняемые ожидают суда, а осужденные отбывают короткие сроки за мелкие преступления. В тюрьмах второго типа люди отбывают более длительные сроки за более серьезные преступления. Упомянутые цифры относятся только к тюрьмам типа jail[155].) Предварительное заключение обходится американским налогоплательщикам в 14 миллиардов долларов в год. По данным правозащитной группы Институт досудебного правосудия, с 2000 по 2014 год прирост числа заключенных в американских тюрьмах первого типа на 95 % приходился на людей, которые не были признаны виновными ни в одном преступлении[156].

Здесь, как и во всей системе уголовного правосудия Америки, определить, кто будет ожидать суда за решеткой, а кто на свободе, помогают расовые предубеждения. Некоторые исследования показали, что обвиняемым афроамериканцам и латиноамериканцам выпишут более высокую сумму залога, чем белым, их с большей вероятностью задержат за аналогичные преступления и с меньшей вероятностью освободят без залога. Несмотря на существование законов, которые предписывают содержать под стражей до суда только лиц, представляющих опасность или склонных к побегу, подавляющее большинство таких заключенных находятся в тюрьме типа jail просто потому, что у них нет средств на залог.

Эта очевидная несправедливость (всего две страны в мире – США и Филиппины – до сих пор регулярно используют денежный залог) побудила штаты и города к началу перемен. Факты показывают, что большинство людей являются в суд после простого напоминания (текстовое сообщение или телефонный звонок), однако многие судьи – особенно избранные судьи – весьма неохотно отпускают арестованных под подписку о невыезде. Система электронного мониторинга позволяет государству отслеживать подозреваемых и стоит гораздо дешевле, чем содержание за решеткой, собственно говоря, в большинстве штатов, где используется ЭМ, задержанные сами его оплачивают.

Защитники ЭМ утверждают, что находиться под наблюдением вне тюремных стен лучше, чем сидеть в тюрьме. Люди с мониторами могут работать и поддерживать семейные отношения, что существенно снижает вероятность повторных преступлений, а также более полно участвовать в собственной защите. Но лучше, чем сидеть в тюрьме, – это слишком низкая планка. Электронный мониторинг часто сопряжен с такими условиями, которые настраивают людей на неизбежную неудачу.

С этой технологией обычно связывают огромные ожидания. Однако мало кто сознает, что ЭМ подвергает государственному контролю людей, все еще не виновных в глазах закона. Предполагается, что электронный мониторинг можно использовать в качестве альтернативы тюремному заключению после вынесения обвинительного приговора. Ниже я объясню это различие, изучив последствия двух историй, отделенных друг от друга несколькими годами и одним океаном.

* * *

Мы начнем с более поздней истории, которая случилась в Индианаполисе в мае 2019 года. Мне о ней рассказала добродушная рыжеволосая 52-летняя женщина по имени Кэтлин тихим сентябрьским утром в центре Индианаполиса. Мы познакомились в офисе некоммерческой организации Project Lia, в которой женщины из числа бывших заключенных учатся делать аксессуары и предметы быта из промышленных отходов. Кэтлин сшила несколько шикарных фартуков из выброшенной ткани.

Несколькими месяцами ранее, будучи на испытательном сроке по ранее предъявленному обвинению, она вступила в жаркую ссору с соседкой по комнате, и та вызвала полицию. Кэтлин арестовали за угрозы и хулиганство и отправили в тюрьму. Там она томилась три недели, потому что у нее не нашлось 500 долларов наличными для залога, и занять их было не у кого. В конце концов ее общественный защитник связался с Проектом Bail – национальной некоммерческой организацией, которая по состоянию на сентябрь 2019 года добилась освобождения под залог почти семи тысяч человек. Эта организация внесла залог за Кэтлин.

Однако ее освободили с условием, что прямо из тюрьмы женщина отправится в какое-то муниципальное здание, чтобы получить монитор на лодыжку. Ей назначили плату за активацию в размере 50 долларов, а затем она должна была платить по 13 долларов в день, что на один доллар меньше самой высокой ставки за ЭМ, взимаемой округом Марион, где Кэтлин заключили в тюрьму. Это составляет почти 400 долларов в месяц, включая плату за активацию. И это всего на 50 долларов ниже залога, который она не смогла заплатить.

Тайлер Боума, глава исправительных учреждений округа Марион, сообщил мне по электронной почте, что для снижения этих сборов существует несколько механизмов: суд может установить более низкую плату; суд может признать клиента (очень странный и эвфемистический способ охарактеризовать человека, которого округ заключил в тюрьму) неимущим; кейс-менеджеры могут работать с клиентом, используя финансовое приложение, чтобы определить необходимость более низкой платы или даже снисхождения. Кэтлин сочла приложение сложным и запутанным, и сотрудники Проекта Bail сказали мне, что в этом нет ничего необычного.

Кэтлин сказала, что задержанные должны внести плату за активацию в течение сорока восьми часов после включения монитора, иначе к ним применят силу, то есть отправят обратно в камеру предварительного заключения. Она отказалась платить такую цену. Адвокат заявил, что ее арестуют, если не получат деньги. Но Кэтлин заметила: «Если вы говорите, что я должна заплатить 50 долларов, это вовсе не значит, что у меня есть 50 долларов».

Мониторы оснащены GPS-локатором, на некоторых установлен также датчик контроля алкоголя. Как и большинство таких устройств, монитор Кэтлин определял ее местонахождение с помощью геотегирования. Если женщина не получала разрешения на присутствие в каком-либо определенном месте, она должна была находиться у себя в квартире. (Власти по мере необходимости меняют параметры устройства, ограничивая доступ пользователей в определенные области.) Если Кэтлин переходила улицу, чтобы поговорить с соседом, раздавался сигнал тревоги. «Они звонят и спрашивают, в чем дело, – сказала она мне, – и если вы не найдете хорошего ответа, они применят к вам силу».

Предполагается, что мониторы на лодыжках отслеживают местоположение человека, который их носит. Это резонно, хотя и раздражает клиента. Но один адвокат рассказал мне историю, как у его подзащитного с ЭМ сигнализация о побеге включалась всякий раз, когда тот заходил в прачечную на первом этаже своего многоквартирного дома. Некоторые обитатели трейлеров обнаружили, что металлические стены блокируют сигнал передатчика, что тоже приводит к срабатыванию аварийной сигнализации.

Задержанный, получивший разрешение покинуть дом на два часа, чтобы пройти собеседование для приема на работу, должен надеяться, что в отделе кадров трудятся пунктуальные люди и обратный автобус не попадет в пробку. Есть еще повседневные дела, такие как уход за ребенком и различные неожиданные ситуации. Представьте, что вам приходится полностью планировать заранее все прогулки, за несколько дней запрашивая разрешение на самое элементарное отступление от привычной рутины. Если срабатывает сигнал, носитель ЭМ должен сообщить причину полиции, чье недоверие может отправить его обратно в тюрьму.

Кроме того, сигнал тревоги включается, когда в мониторе разряжаются батарейки. Тайлер Боума сказал, что мониторы округа Марион держат заряд более двенадцати часов, если их правильно заряжать два раза в день по одному часу. Но случается всякое. Возможно, мониторы не всегда работают так, как обещает реклама. Возможно, время от времени носитель забывает их заряжать: у многих людей на ЭМ нестабильная ситуация с жильем, и это затрудняет регулярную, предсказуемую перезарядку.

Кэтлин рассказала, как ее монитор подал сигнал тревоги, когда она возвращалась с собеседования. Ей оставалось сорок пять минут до дома и десять минут автономной работы аккумуляторов. Ей пришлось выскочить из автобуса и заходить подряд во все магазины с вопросом, можно ли на час подключиться к электрической розетке.

Джон говорит, что монитор стоил ему двух рабочих мест. Первое ушло из-за того, что ему предложили работать в те часы, на которые у него не было разрешения, а второе – потому что на его неисправном мониторе каждые два часа включался сигнал тревоги, и менеджер счел это непрофессиональным. Помимо простой потери дохода, это повлекло дополнительные издержки. «Когда ты увольняешься сам и когда тебя увольняют – это совсем разные истории, – сказал мне Джон. – Я не могу вернуться в эти компании. Из-за монитора у меня плохая репутация. Я посетил столько людей, чтобы устроиться на работу… Ведь с моим прошлым меня мало куда возьмут. За меня просили многие знакомые. А потом у меня испортился монитор, и это выставило их в плохом свете».

Джон ходил с монитором около четырех месяцев, а Кэтлин – месяц. Потом ее адвокат убедил судью снять с нее браслет, потому что женщина не могла оплачивать это устройство, а специфические условия наблюдения мешали ей устроиться на работу. Я не знаю, подавал ли адвокат Джона аналогичные петиции. Эти два человека находились в разных юрисдикциях, обвинялись в разных преступлениях и сталкивались с разными судебными решениями. Но все же стоит добавить, что Джон – афроамериканец, а Кэтлин – белая.

Но каждый из них до сих пор страдает от косвенных последствий. Джон потерял репутацию. Что касается Кэтлин, с нее обвинения были сняты после того, как бывшая соседка по комнате не явилась в суд. Однако женщина все еще должна округу Марион сотни долларов – за то, что полиция за ней следила.

Денежные сборы – обременительное дело. Но это лишь часть проблемы, связанной с ЭM. Джеймс Килгор, который провел в заключении шесть с половиной лет, прежде чем стать исследователем и активистом в Иллинойсе, мягко пожурил меня, когда я позвонил, чтобы обсудить расходы на ЭM. «Я обеспокоен, что многие журналисты ведутся на сюжеты, в которых с людей взимают огромные деньги, – сказал он. – В итоге читатель понимает только одно: если прекратятся поборы, все будет в порядке. Настоящая проблема в том, что людям отказывают в свободе. Это устройство для слежки, и в дополнение к поборам оно делает много таких вещей, которые портят человеку жизнь». Килгор назвал ЭM электронным карцером и возглавил кампанию по ограничению – или как минимум тщательному переосмыслению – использования этой технологии[157].

Электронный мониторинг может свести на нет два основных преимущества, из-за которых мы предполагаем, что лучше ожидать суда дома, а не в тюрьме. Во-первых, обвиняемые, находящиеся в камере предварительного заключения, с большей вероятностью будут осуждены, чем обвиняемые в аналогичных преступлениях, ожидающие суда дома. Одна из причин заключается в том, что последние могут активно участвовать в своей собственной защите. Им легче встречаться с адвокатами, находить полезных свидетелей и т. д. Однако это затрудняется из-за ограничительных условий ЭM, таких как необходимость запрашивать разрешение за несколько дней до встречи с адвокатом или потенциально полезным свидетелем.

Еще одна причина, по которой обвиняемые, заключенные в тюрьму до суда, имеют значительно более высокие показатели осуждения, состоит в том, что они признают себя виновными – особенно когда им вменяются не слишком серьезные преступления – просто ради того, чтобы жить дальше. Тому, кто никогда не попадал в руки уголовного правосудия, это понять трудно: если вы ничего не сделали, боритесь против обвинений, и истина принесет вам свободу.

Но представьте, что вы сидите в тюрьме в ожидании суда по обвинению в хранении наркотиков. У вас нет денег на залог, как и у всех ваших знакомых. Наркотики были не ваши, они принадлежали вашему другу, но найдены у вас в машине.

Потом вы в первый и единственный раз встречаетесь со своим государственным защитником. Верный своему делу, но перегруженный работой, он предлагает вам выбор: либо вы признаете себя виновным, и тогда обвинение учитывает ваше предварительное заключение, дает год условно и освобождает прямо в зале суда, либо вы предстаете перед судом через десять месяцев, и в этом случае штат будет добиваться максимального наказания в виде пятнадцати лет. Вероятно, вас не приговорят к максимальному сроку, но пять лет вы легко можете получить, а может быть, и восемь. Другими словами, признайте себя виновным, отправляйтесь домой и смиритесь с тем, что вас осудили за преступление, которого вы не совершали, или проведете еще десять месяцев в тюрьме, ожидая неопределенного исхода. Подобное происходит не только в случаях, когда преступления связаны с наркотиками или когда задержанный невиновен. Такое наказание за суд, как его принято называть, – то есть тенденция выносить более суровый приговор, если вы настаиваете на передаче своего дела в суд, – побуждает многих людей согласиться на предлагаемую сделку о признании вины.

Электронный мониторинг – метод менее насильственный, чем предварительное заключение. Но он все равно насильственный. Если вы бедный обвиняемый, который должен (или семья которого должна) 1000 долларов поручителю за внесение залога и вам грозит шесть месяцев ежедневных поборов в размере 13 долларов, что в сумме составляет более 2000 долларов, вы можете признать себя виновным, чтобы избежать расходов и позора. Люди, находящиеся в предварительном заключении, ни за что не осуждены. Помните, в глазах закона они невиновны. И все же, как сказал Дэвид Гаспар, операционный менеджер Проекта Bail, при виде человека с монитором на лодыжке публика не говорит: он невиновен. Все спрашивают: что он совершил?

Возможно, ЭM стоит рассматривать не как альтернативу тюрьме, а как тюрьму в альтернативном месте. И в тюрьме, и на электронном мониторинге человек, еще не осужденный ни за какое преступление, подвергается постоянному наблюдению и тюремному контролю. Его привилегии могут быть аннулированы по воле охранника или офицера. Человека могут перевести в одиночную камеру, если он уже находится в тюрьме, и посадить в тюрьму, если он носит монитор на лодыжке. И шансы на апелляцию невелики.

Желая сделать применение электронного мониторинга более гуманным, Джеймс Килгор составил список из десяти принципов. Он призывает уменьшить ограничения на передвижение, использовать GPS-теги в качестве крайней меры, а не опции по умолчанию, не вынуждать пользователя оплачивать слежку за ним самим, не встраивать в мониторы записывающие устройства и не использовать ЭМ для расширения государственной сети наблюдения. Его рекомендации в высшей степени разумны, хотя и звучат как обвинительный акт в адрес американской системы уголовного правосудия.

Электронный мониторинг, то есть постоянная слежка за официально невиновными людьми, сопряженная с резким ограничением свободы, и взимание с них же платы за эту привилегию, рассматривается системой и широкой общественностью как гуманный и прогрессивный шаг вперед.

* * *

Очевидно, что ЭМ не является новой ступенью прогресса, каковой его часто считают люди. Но это не значит, что его следует полностью отбросить.

И тут мы вспомним вторую историю. Она произошла пару лет назад недалеко от Стокгольма, столицы Швеции.

Карл отправился в ближайший паб со своими двумя дочками, которым было чуть за двадцать.

Вот как он объяснил мне, что произошло: «Мы пришли в паб недалеко от места, где я жил со своими двумя дочерьми, и они начали спорить с другими девушками и парнями. Я подумал, что спорщиков нужно сейчас же развести в разные стороны. Потом меня повалили на землю, и все произошло очень быстро. Моя версия заключается в том, что я защищал двух своих девочек, а другие девочки заявили, что я на них напал. Вот преступление, за которое я сейчас отбываю срок. Я считаю, что меня осудили ошибочно. Но наше правительство видит это так».

Карла приговорили к шести месяцам тюремного заключения за нападение. Но по шведскому законодательству любой человек, приговоренный к тюремному заключению на срок шесть месяцев или меньше, может подать заявление на отбывание наказания дома с использованием электронного мониторинга. Кандидаты должны иметь работу и стабильное жилье, и у них не должно быть проблем с наркотиками или алкоголем. Заявление Карла успешно приняли. В то время ему было сорок пять лет, он владел малярной фирмой, в которой работало двадцать три человека, и жил с женой и дочерьми недалеко от Стокгольма. До этого он не совершал никаких правонарушений. Все эти факторы, по-видимому, сыграли в его пользу. «Если бы меня посадили в тюрьму, это была бы катастрофа – финансовая, экономическая. И я не знаю, что случилось бы с моим браком», – говорит Карл.

К моменту нашей беседы он уже около полутора месяцев жил с браслетом электронного мониторинга на лодыжке. «Эта штука работает довольно хорошо, – сказал он. – Я могу ходить на работу. У меня есть расписание от нашего правительства, и там указано, что мое рабочее время – с шести утра до пяти вечера. Так что я выхожу из дома примерно в 5:45 утра. Если я еду в свой офис, у меня есть сорок пять минут на дорогу. Если я иду куда-нибудь еще – на встречу или навестить своего маляра, который не пришел на смену, – отправляю SMS, чтобы сообщить полиции, куда направляюсь. И каждый раз, когда я меняю место или маршрут, просто отправляю текстовое сообщение. В полиции знают, где я, и у них есть машина, которая все сканирует, так что они могут проверить, действительно ли я нахожусь по тому адресу, который им пишу. Это бесплатно. Единственное, я должен не забыть послать им сообщение».

Карл говорит, что монитор не слишком обременителен. В течение первого месяца каждое воскресенье у него было по два свободных часа. Во втором месяце число часов выросло до трех, затем до четырех. Я разговаривал с Карлом в начале марта 2018 года, когда посетил Стокгольм. «В Швеции, – сказал он, – зимы холодные и темные, и по вечерам у нас мало дел. Было бы сложнее, если бы пришлось носить это устройство летом. Кроме того, зимой вы носите длинные брюки. Монитор под ними не видно. Люди не замечают… Люди не узнают, пока я им не скажу».

В Швеции лицам, приговоренным к ношению электронного монитора, запрещено употреблять алкоголь, поэтому сотрудники службы пробации приходят к Карлу домой, когда хотят, и заставляют его дуть в алкотестер. «Они могут прийти, когда угодно – в три часа ночи, в десять вечера, в шесть утра», – объясняет Карл. Они также могут взять образцы крови и мочи для анализа на наркотики. При положительном тесте на любое запрещенное вещество преступника отправляют отбывать оставшийся срок в тюрьме. Большинство из тех 10 % людей, которые носили браслет ЭМ, но вернулись в тюрьму, не удержались на свободе из-за употребления спиртного.

Для таких людей, как Карл, преимущества электронного мониторинга очевидны. Человек может отбывать наказание дома и продолжать работать. Если вас осудили, это не обязательно означает, что вы потеряете свою должность, расстанетесь с партнером или семьей. Но есть и более широкие социальные преимущества. Если люди работают и платят налоги, они вносят вклад в общее экономическое благосостояние государства, чего не могут делать заключенные. По словам Хелены Лундберг, криминолога из Министерства юстиции Швеции, тюремное заключение обходится государству чуть более чем в 300 долларов на человека в день, а электронный мониторинг – всего в 45 долларов.

Помимо использования ЭМ в качестве альтернативы лишению свободы, шведская система позволяет тем, кто отбывает длительные сроки (а в Швеции это – хотите верьте, хотите нет – означает более шести лет за решеткой), последние полгода срока провести под электронным наблюдением. Эта программа помогает им привыкать к жизни в домашних условиях. В целом лица, осужденные за насильственные преступления, не имеют права на заместительный электронный мониторинг, но в самом конце срока это ограничение уже не действует.

Для перехода на ЭМ в конце срока – как и на заместительный ЭМ – заключенный должен подать заявку и получить одобрение. Один сотрудник службы пробации объяснил: «Система их знает. Все задокументировано, они были дома в отпуске, у них хорошее поведение. Конечно, они могли быть убийцами и насильниками. Но с ними легче работать, чем, скажем, с крепким молодым болваном, арестованным в первый раз. Они понимают расписание. Они просыпаются и идут на работу. У них есть цель: я хочу вернуться домой к семье и устроиться на работу».

Такое использование ЭM помогает снизить расходы шведских тюрем: эта система заменяет охранников в учреждениях нестрогого режима. Заключенные помечены геотегами. Если кто-то из них пересекает границу тюрьмы, звучит сигнал тревоги.

Не помню точно, сколько времени я просидел с открытым ртом, слушая шведских надзирателей, министров и криминологов, но наверняка непривычно долго. Оба сотрудника службы пробации, с которыми я общался, были квалифицированными социальными работниками. Обвинители были трезвыми, бородатыми и рассудительными. Заключенные и пользователи электронного мониторинга проходят профессиональную подготовку, курсы жизненных навыков и многого другого, шведские сидельцы могут изучать психологию, юриспруденцию и экономику. Они получают когнитивно-поведенческую терапию. Эта система отличается от всего, что я изучал ранее, к ее чести, она почти полностью сосредоточена на реабилитации, а не на возмездии.

Еще до того, как Швеция ввела ЭМ в 1994 году, ее система уголовного правосудия склонялась к тому, чтобы позволять людям отбывать наказание вне тюремных стен, когда это возможно. В 2013 году Ян Бангерфельдт, юрисконсульт Шведского национального совета по уходу за больными, опубликовал статью, в которой объяснил: вся концепция основана на убеждении, что тюрьма как минимум непродуктивна, а в некоторых случаях – контрпродуктивна с точки зрения сокращения числа повторных правонарушений, и потом создает проблему ресоциализации в общество. Из всех шведов, приговоренных к ношению электронных мониторов, только 17 % совершают повторные преступления в течение года после отбытия наказания. А из тех, кто отсидел в тюрьме шесть месяцев или меньше, к преступной деятельности за такой же период возвращаются более половины[158].

Однако самое интересное исследование, связанное с ЭМ, проводилось не в Швеции, а в Аргентине. В этом исследовании была предпринята попытка определить, что лучше для снижения уровня рецидивизма – электронный мониторинг или тюремное заключение. Здесь вы, вероятно, почешете затылок (как и я) и скажете: «Конечно электронный мониторинг», предполагая, что во многих государствах должна существовать целая масса исследований, показывающих именно такой результат[159].

Но есть одна проблема. Поскольку ЭМ обычно получают заключенные, отбывающие короткие сроки за ненасильственные преступления – в Швеции, большей части остальной Европы и Соединенных Штатах – у исследователей на самом деле нет возможности сравнить подобное с подобным. Возможно, заключенные, имеющие право на ЭМ, уже сами собой двигались к отказу от рецидивизма и прекрасно справились бы, даже если б их отправили отбывать эти короткие сроки в тюрьму, какой бы криминогенной она ни была.

В исследовании, проведенном в Аргентине, эта проблема решена за счет изучения группы правонарушителей, среди которых были осужденные как за насильственные преступления, так и за ненасильственные. Все они получали электронные мониторы более или менее случайным образом. (Их случайным образом распределили между судьями, которые очень сильно различались идеологически: некоторые почти никогда не назначали электронный мониторинг, а другие свободно его использовали.) Исследование выявило причинно-следственное влияние электронного мониторинга на рецидив преступлений по сравнению с тюрьмой. Другими словами, у тех, кто находился на ЭМ, было меньше шансов вернуться в тюрьму после отбытия наказания, чем у тех, кто отсидел срок за решеткой. Если быть точным, у пользователей ЭМ – независимо от совершенного преступления, уровня образования, возраста или рабочего статуса – уровень рецидивизма был на 11–16 % ниже, чем у тех, кого сажали в тюрьму. Более того, в Аргентине – в отличие от Швеции – людей, приговоренных к электронному мониторингу, никто ничему не обучал и не консультировал. Все это говорит о том, что лучший способ удержать человека от повторного преступления и возвращения за решетку – это вообще никогда не отправлять его за решетку.

При виде того, насколько шведский подход отличается, в частности, от американского, но на самом деле и от подходов, принятых в большей части нескандинавского мира, возникает соблазн отвергнуть его как похвальный, но не воспроизводимый. И до тех пор, пока система правосудия сосредоточивается на наказании, а не на реабилитации, такой отказ не будет совсем уж неправильным.

Но все же из опыта Швеции можно извлечь определенные уроки. Во-первых, как сказал мне кто-то из шведской службы пробации: «Если вы хотите кого-то изменить, простым включением монитора этого не добиться. Важно, как вы с ними работаете. Человеку с монитором на лодыжке оказывается доверие, передается ответственность и уверенность в том, что он сумеет со всем этим справиться». Они также проходят обучение и выполняют курсовые работы – это делается не только для того, чтобы помочь им лучше взаимодействовать с внешним миром. Таким образом система напоминает людям, что у них есть разум, которым стоит пользоваться. Другими словами, Швеция отказывается сдавать заключенных на попечение государства, запирать их и выбрасывать ключи. В конце концов, почти все, кто находится в тюрьмах – даже в Соединенных Штатах – однажды выйдут на свободу и станут чьими-то соседями. Шведская система приучает заключенных быть как можно более хорошими соседями.

Мониторы для лодыжек отличаются от других устройств, обсуждаемых в этой книге. Они собирают информацию, но, насколько я знаю, не хранят ее бесконечно. Мониторы с записывающими устройствами, которые государство может включать, когда ему заблагорассудится, нервируют, но не представляют такой же угрозы для населения, как распознавание лиц или автоматическое считывание номерных знаков.

Тем не менее электронный мониторинг – это один из технических способов расширить территорию тюремного государства. Следовательно, он дает еще одну возможность подумать над тем, чего мы хотим от системы уголовного правосудия. Этот способ ограничения свободы осужденных обходится государству дешевле, чем отправка их за решетку, и – по крайней мере, на первый взгляд – способствует уменьшению численности заключенных в тюрьмах, что является широко признанной целью нашего общества.

Содержание под арестом до суда, применяемое по умолчанию, не только несправедливо, но и неэффективно. Многие считают это единственным способом заставить людей явиться на суд. Но есть свидетельства обратного. В период с 2007 по 2017 год Фонд свободы Бронкса внес залог примерно за две тысячи малообеспеченных жителей Нью-Йорка, которые обвинялись в мелких правонарушениях. За это время 96 % людей, выпущенных под залог, явились на все судебные заседания, и в 55 % случаев обвинения были сняты. Основатели Фонда свободы Робин Стейнберг и Дэвид Файги сказали, что лучший способ заставить человека явиться в суд – как и на любую важную встречу – это частые напоминания, то есть телефонные звонки и текстовые сообщения[160]. Исследователи из лаборатории криминалистики при Чикагском университете пришли к аналогичному выводу: текстовые сообщения значительно снижают вероятность нарушений[161].

Однако постоянная слежка за людьми, над которыми тяготеет обвинение в преступлении, и риск попасть в тюрьму за незначительные нарушения правил – все это ненамного лучше тюрьмы. Конечно, есть закоренелые преступники, их следует посадить за решетку, чтобы обеспечить безопасность общества. Но большинство людей таковыми не являются. Сотрудники фондов, образованных для внесения залогов, скажут вам, что самый эффективный способ заставить человека явиться на суд – это просто напомнить ему об этом: позвонить, написать сообщение, постучать утром в дверь. Возможно, электронный мониторинг обходится дешевле тюрем, но текстовые сообщения и телефонные звонки стоят еще дешевле и не подвергают постоянному наблюдению невиновных людей.

8. Черный ящик правосудия

В расово стратифицированном мире любой метод прогнозирования проецирует неравенство прошлого в будущее.

Сцена первая. Зал муниципального суда в Трентоне, штат Нью-Джерси, хмурое ноябрьское утро 2017 года. Тощий, как грабли, бородатый мужчина в оранжевом комбинезоне и наручниках сидит тихо, как тюремный терпила, пока его адвокат выкрикивает судье разные цифры: «В списке он был указан как тройка, ваша честь. Первичный балл у него двойка. По шкале общественной опасности пятерка». Это было досудебное слушание в самом начале смелого эксперимента: одиннадцатью месяцами ранее, 1 января, Нью-Джерси стал первым штатом, который почти полностью отменил денежный залог. Вместо того чтобы полагаться на интуицию, усмотрение суда или фиксированную таблицу, в которой каждому преступлению соответствует некая сумма, судьи теперь вычисляют размер залога с помощью нового алгоритма. Используются девять факторов оценки риска, что подозреваемый скроется или причинит вред другому лицу, если будет отпущен на свободу до суда.

В тюрьмах Нью-Джерси большинство заключенных находились не по причине общественной опасности, а из-за бедности. Анализ численности заключенных в этом штате, проведенный в 2013 году Альянсом по борьбе с наркотиками, показал, что 1547 человек, или около 12 % от общего числа заключенных, содержались под стражей потому, что не могли позволить себе залог в размере 2500 долларов или меньше. Около 800 из них были в тюрьме, потому что не смогли найти 500 долларов[162]. У богатых людей такой проблемы нет: Харви Вайнштейн внес свой залог в миллион долларов одним чеком. Законодателям Нью-Джерси показалось, что алгоритмы, основанные на личной истории подозреваемых, позволят лучше определять, кто способен скрыться или нарушить общественную безопасность и потому должен до суда оставаться под стражей, а кто нет.

* * *

Сцена вторая. Конференц-зал, расположенный на высоте восьми этажей над центром Лос-Анджелеса, февраль 2018 года. Напряженный мужчина с орлиными чертами лица и идеально выбритой головой пристально смотрит в ноутбук, стоящий перед ним на столе. Это Шон Малиновски, тогдашний начальник отдела расследований полицейского управления Лос-Анджелеса. В передней части комнаты – большой экран, на котором воспроизводится картинка с дисплея ноутбука, карта участка Футхилл, самого восточного из семи районов, входящих в состав бюро Вэлли, к северу от Северного Голливуда и Глендейла. До того как стать начальником отдела расследований в центре города, Малиновский занимал две командные должности в округе. Он хорошо знает этот район.

Карта сплошь покрыта цветными точками – это различные виды зарегистрированных преступлений. Рядом с некоторыми точками расположены красные квадратики, каждый из которых обозначает площадку размером 150 на 150 метров. Это места, которые программа для прогнозирования преступности PredPol, используемая полицией Лос-Анджелеса и многими другими правоохранительными органами по всему миру, отметила как области повышенного риска.

Районам, где прогнозируется высокий уровень преступности, назначается дополнительная доза – патрульным офицерам предписывается проводить там больше времени, передвигаясь пешком или на автомобилях. Малиновски говорит, что, отвечай он за охрану порядка в подразделении Футхилл, попросил бы офицеров как можно чаще проезжать через эти районы, чтобы оказываться там в случайном порядке – это сбивает преступников с толку. На машинах установлены GPS-трекеры, и потому командование может отслеживать, сколько времени офицеры проводят в назначенных им секторах. В связи с этими алгоритмами часто вспоминается фильм Стивена Спилберга «Отчет меньшинства», снятый в 2002 году. Там полиция арестовывает людей за преступления, которые спрогнозированы заранее. Но PredPol – это не Саманта Мортон в ванной, посылающая полицию арестовывать конкретных людей, которые собирались совершить конкретные преступления. PredPol фокусируется на географии, а не на отдельных людях. Идея состоит не в том, чтобы брать кого-то с поличным, а в том, чтобы сдерживать преступность за счет усиления полицейского присутствия.

Программы, выявляющие потенциальную преступность, прогнозируют, где могут произойти преступления. Девятифакторная программа оценки риска в Нью-Джерси использует алгоритмы, с высокой долей вероятности предсказывающие, кто из обвиняемых скроется или причинит вред людям. В использовании алгоритмов нет ничего плохого, в конце концов, это просто набор шагов, предназначенных для ответа на некий вопрос или выполнения определенной задачи (например, алгоритмом является кулинарный рецепт). И нет ничего плохого в том, что полиция действует активно, а не просто реагирует. Люди все время принимают решения, основанные на интуиции. В каком-то смысле алгоритмы – это просто интуиция в вечернем платье.

Сторонники использования алгоритмов в правоохранительных органах говорят, что их программы исключают – или хотя бы сводят до минимума – этнические и расовые предубеждения, а также обычные человеческие ошибки, и обеспечивают более последовательные результаты, свободные от предвзятости. Это достойная цель. Предвзятостью заражена вся американская система уголовного правосудия. Например, белые и афроамериканцы употребляют марихуану примерно с одинаковой частотой, однако вероятность, что афроамериканца арестуют за преступление, связанное с марихуаной, почти в четыре раза выше[163]. Дорожная полиция остановит и обыщет водителя-афроамериканца с большей вероятностью, чем белого[164].

Исследование, проведенное в Майами и Филадельфии экономистами Дэвидом Арнольдом и Уиллом Добби и профессором права Кристал Янг, выявило доказательства предвзятого отношения к чернокожим обвиняемым со стороны судей любой этнической принадлежности: чернокожим обычно назначали более высокий залог, их чаще оставляли под стражей до суда[165]. Стремление преодолеть такие предубеждения не просто похвально – оно необходимо, чтобы система осуществляла реальное правосудие. Но недостаточно просто взять и заменить суждение человека суждением машины.

* * *

История предиктивной аналитики в правоохранительной деятельности началась в 1990-х годах с процесса, разработанного Департаментом полиции Нью-Йорка. Сегодня Нью-Йорк – один из самых безопасных мегаполисов Америки. В 2018 году в пяти районах было убито 289 человек. Уровень убийств в городе – 3,31 на 100 000 человек – был самым низким за последние пятьдесят лет[166].

В 1990 году это был другой город: 2245 убийств, что составляет около 31 на 100 000 человек за год (сравнивая цифры, будем учитывать, что за прошедшие 28 лет население города заметно увеличилось)[167]. Вот что в конце 1990 года писала о родном городе газета «Нью-Йорк таймс»: «Улицы уже напоминают Нью-Калькутту, кишащую попрошайками. Преступность и страх перед ней добавляют городу оттенки Нью-Бейрута. А теперь заканчивается поток денег и налогов, которые помогли городу сделать эти улицы терпимыми. Безопасные улицы имеют основополагающее значение: выйти на них – это самое простое выражение общественного договора, и, если город не сможет выполнить свою часть этого договора, он задохнется»[168]. Город знал: чтобы не задохнуться, необходимо взять под контроль преступность. Однако у полиции не было нужной информации[169].

В 1993 году Нью-Йорк впервые почти за тридцать лет избрал мэра-республиканца – амбициозного Руди Джулиани, бывшего федерального прокурора. Возможно, сейчас вам трудно в это поверить, но тогда Руди обладал определенной долей политического здравого смысла. Он провел кампанию за правопорядок и вскоре после вступления в должность назначил главой полиции города Билла Брэттона, который раньше был комиссаром полиции Бостона, а затем главой транспортной полиции Нью-Йорка.

Вскоре Брэттон столкнулся с проблемой: он обнаружил, что его новый департамент не уделяет особого внимания предотвращению преступности. В то время так поступали многие. У полиции не было хрустальных шаров. Они видели свою работу в том, чтобы реагировать на преступления, и для этого сами преступления должны были уже произойти. О полицейских судили по быстроте их реакции, по количеству арестов и раскрытых преступлений.

Полиция не имела доступа к данным о преступлениях в режиме реального времени. Лу Анемон, в то время самый высокопоставленный офицер полиции Нью-Йорка, в отчете за 2013 год объясняет это так: «Полевые операции контролировали диспетчеры из штаба, в департаменте они считались людьми самого низкого ранга. Поэтому мы просто суетились, отвечая на звонки 911. У офицеров не было свободного времени, чтобы сосредоточиться на профилактике преступности».

Тогда департамент начал использовать компьютеры для сбора статистических данных. Информация о преступлениях впервые стала доступна практически в режиме реального времени. Департамент начал проводить регулярные собрания, на которых командиры спрашивали капитанов и лейтенантов, что они делают для борьбы с преступностью на своих участках. Эту практику – сбор и отображение данных о преступлениях в режиме реального времени, а также легендарные собрания с ужасными вопросами – в отделе назвали Compstat. Ее автор Джек Мэйпл сказал, что это название означало компьютерную статистику или сравнительную статистику – никто не знал наверняка, что именно.

Изобретение Мэйпла основывалось на четырех основных принципах: точная и своевременная разведка, быстрое развертывание, эффективная тактика и неустанное наблюдение и оценка. Конечно, полиция должна не только реагировать на преступления, но и стараться их предотвращать. Чтобы делать это эффективно, потребуется максимально возможное количество данных. Ни одна из этих идей в то время не была очевидной.

Примерно в то время, когда Compstat был введен в действие, преступность начала снижаться. Я не собираюсь анализировать, спорить и даже выдвигать гипотезы о точных причинно-следственных связях между внедрением Compstat и падением преступности. Да простит меня Дороти Паркер, но вечность – это не два человека и ветчина, это два криминолога, спорящие о причинах падения преступности в конце ХХ века. Возможно, ключом стали изменения в полицейской практике. Или новая демографическая ситуация. Или нормативные акты, благодаря которым из бытовых красок и бензина исчез свинец. Возможно, все решило какое-то сочетание экологических, политических и демографических факторов. Поиск правильного ответа, к счастью, выходит за рамки как этой книги, так и моего пребывания на этой планете.

Но факт остается фактом: Compstat изменил американскую полицию (во многом так же, как незадолго до этого информация изменила бейсбол). Этот подход переняли другие департаменты. Нью-Йорк его сохранил и усовершенствовал. Сегодня почти невозможно представить себе крупное полицейское управление, которое думает только о реагировании, забыв о предотвращении, и пытается бороться с преступностью без данных и подотчетности. По-видимому, естественным результатом подхода, основанного на Compstat, стали алгоритмы прогнозирования: они идеально подходят для департаментов, озабоченных предотвращением преступности, а не просто реагированием на нее.

Как эти алгоритмы создают свои прогнозы, неясно. Некоторые компании утверждают, что публичное раскрытие факторов и подробностей, определяющих такие прогнозы, позволит преступникам обмануть систему. Но такие заявления не выдерживают критики. Воришка крадет сегодня кошельки на 34-й улице не из-за того, что, по его данным, местное полицейское управление использует программу безопасности XYZ, а ее алгоритм прогнозирует высокую преступность на 38-й улице, и полиция увеличит там присутствие.

Алгоритмы – собственность компании. Сохранение их в секрете является вопросом коммерческой выгоды. В этом нет ничего плохого – Coca-Cola тоже не разглашает свою формулу. В использовании алгоритмов нет ничего изначально неправильного. Филипп Атиба Гофф из Центра обеспечения справедливости при Нью-Йоркском университете сказал мне: «Алгоритмы делают только то, что мы им велим». Так что же человек велит им делать?

Джефф Брантингем, антрополог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и один из основателей PredPol, сказал, что хотел разобраться в моделях преступности, горячих точках и в том, как они будут меняться от одной рабочей смены к другой или даже от одного момента к другому. В целом общепринятое понимание географии уличных преступлений – что в каком-то районе они происходят чаще, чем в другом, – может содержать и долю истины, но приносит мало практической пользы командиру полицейской смены, который должен решить, куда отправить патруль на ближайшие восемь часов. Район – это большое пространство, и просто говорить полицейскому иди туда бессмысленно.

Поэтому PredPol фокусируется на небольших площадях – на тех самых участках размером 150 на 150 метров. Программа строит прогнозы на трех типах данных: вид преступления, место преступления, а также дата и время преступления. Как сказал Брантингем, они не используют никаких данных об арестах, никакой информации о подозреваемых или жертвах и даже о том, как выглядит улица или какие там демографические данные. Просто фокусируются на том, где и когда может произойти преступление, эффективно распределяют вероятности по локациям на местности за определенное время. PredPol предсказывает не все преступления, а только вид 1: убийства, нападения при отягчающих обстоятельствах, кражи, в том числе со взломом, грабежи, угоны автомобилей.

PredPol – не единственная программа для прогнозирования и контроля. Другие используют моделирование местности с оценкой риска. Это включает информацию о географических и экологических особенностях, связанных с повышенным риском преступности, например, банкоматы в районах с плохим освещением, скопление винных магазинов и автозаправочных станций вблизи группы незанятых домов или земельных участков. Другие модели включают время суток и погодные условия (в холодную погоду убийства происходят реже).

Прежде чем эти программы смогут прогнозировать преступления, все они должны обучаться на исторических полицейских данных. Например, в описанных выше случаях программы рассматривают плохо освещенные банкоматы как фактор риска, потому что рядом с ними произошло много преступлений. Но тип исторических данных, используемых для обучения алгоритмов, крайне важен.

Если тренировать алгоритмы на нарушениях общественного порядка, таких как бродяжничество, праздношатание или распитие алкоголя в общественном месте, в результате повышается риск расовой предвзятости. Почему? Потому что эти преступления, как правило, зависят от присутствия полиции. Люди вызывают полицию, когда кто-то врывается к ним в дом. Они редко звонят в органы из-за того, что кто-то пьет пиво из открытой бутылки или стоит без дела на углу улицы. Эти правонарушения часто зависят от присутствия сотрудника полиции, который наблюдает, а затем принимает решение о применении соответствующих законов. Как правило, полиция более интенсивно патрулирует улицы в бедных общинах, где преобладают меньшинства. (Мастерски написанная книга Джилл Леови «Геттоцид: правдивая история убийств в Америке» особенно проницательно иллюстрирует и избыток, и в то же время недостаток полицейского контроля в бедных небелых районах: зачастую граждане считают, что полиция слишком сурово расправляется с мелкими правонарушителями, но упускает из виду серьезные преступления.)

Кроме того, если мы желаем избежать усиления расовой предвзятости, не стоит обучать прогностические алгоритмы на основе преступлений, связанных с наркотиками. Причины те же: в 2016 году из всех арестов, связанных с наркотическими веществами, более 75 % произведены за простое хранение наркотиков – преступление, сильно зависящее от вмешательства полиции. Согласно данным Альянса по борьбе с наркотиками – коалиции, выступающей за разумные законы о наркотиках, – прокуроры вдвое чаще добиваются обязательного минимального наказания для чернокожего, чем для белого, обвиняемого в том же преступлении[170]. Я мог бы перечислять аргументы еще на нескольких сотнях страниц, но вы поняли идею: Америка применяет свои законы о наркотиках расистским образом, и алгоритм, обученный расизму, это увековечит.

Помимо распределения патрулей, полиция использует алгоритмы и для других целей. С помощью такой программы в полицейском управлении Чикаго создали стратегический список субъектов (другое название – горячий список), в который включены предполагаемые участники инцидентов со стрельбой, как жертвы, так и преступники. От прогностических программ, рассмотренных выше, этот алгоритм отличается одним важным аспектом: он фокусируется на людях, а не на географии.

Многое в этом списке окутано тайной. Точный алгоритм недоступен общественности, и он неоднократно корректировался после 2013 года, когда был впервые представлен в пилотной программе. В 2017 году, проиграв долгую судебную тяжбу с «Чикаго сан-таймс», департамент полиции опубликовал в интернете множество данных об арестах и одну версию списка[171]. Он использовал восемь признаков для оценки людей с криминальным прошлым по шкале от 0 баллов (низкий риск) до 500 (чрезвычайно высокий риск). Баллы пересчитываются регулярно – в какие-то периоды (и, возможно, до сих пор) ежедневно.

В числе этих признаков – число случаев, когда либо в человека стреляли, либо он был жертвой избиения или нападения при отягчающих обстоятельствах, когда его арестовывали по обвинению в насильственных преступлениях с применением огнестрельного оружия, за наркотики или принадлежность к банде, возраст, когда он был арестован в последний раз, характер недавней преступной деятельности. Алгоритм не учитывает расу и пол отдельных лиц. Он также не использует географию (то есть адрес подозреваемого), которая в Америке часто служит завуалированным указанием на расовую принадлежность.

Аналитик криминальных данных Джефф Ашер, сотрудничающий с «Нью-Йорк таймс», и исследовательская и правозащитная группа Upturn попытались перепроектировать этот алгоритм и пришли к аналогичным результатам[172]. Они заметили, что решающим фактором, определяющим баллы по шкале SSL, является возраст. Это неудивительно: многочисленные исследования показали, что насильственные преступления совершают, как правило, люди молодого возраста.

Незадолго до публикации этих исследований представитель полицейского управления Чикаго сказал: «В поле нашего зрения попадают люди, набравшие 250 баллов и выше»[173]. Однако, согласно Upturn, по состоянию на 1 августа 2016 года в списке было 280 000 человек с баллами выше 250 – гораздо больше, чем может держать в поле зрения полицейское управление с 13 500 сотрудниками. Что еще более тревожно, по версии Upturn, более 127 524 человек из этого списка никогда не участвовали в перестрелках и не попадали под арест. Как они оказались в списке, неясно.

Полиция заявляла, что данный список – это просто инструмент, он не влияет на решения правоохранительных органов. Однако при этом правоохранители регулярно пиарили аресты людей из SSL. Непрозрачность алгоритма не позволяет понять, как кто-то попадает в этот список, что тревожит еще сильнее – как людей исключают из списка и исключают ли вообще? Кроме того, SSL учитывает аресты, а не обвинительные приговоры, значит, некоторые могут оказаться там за преступления, которых не совершали.

Анализ, проведенный журналистами Яной Куничофф и Патриком Сиером и опубликованный в журнале «Чикаго», показал, что из включенных в список SSL на основе данных чикагского отделения полиции (по всем арестованным за четыре года, с 31 июля 2012 года по 1 августа 2016 года) только 3,5 % ранее участвовали в перестрелках либо как жертва, либо как преступник[174]. Факторами, которые чаще всего приводили к включению в список, были принадлежность к банде и арест за наркотики где-то в течение последних четырех лет.

Адвокаты утверждают, что полиции слишком легко занести человека в базу данных по признаку принадлежности к банде. Попадание в эту базу (которая на 95 % состоит из чернокожих или латиноамериканцев) отражает скорее модель работы полиции, а именно интенсивное присутствие патрулей на юге и западе города, в районах с преобладающим чернокожим и латиноамериканским населением, а не опасность, которую представляют фигуранты списка. Кроме того, упомянутый выше анализ показал, что в Чикаго большинство чернокожих мужчин в возрасте от 20 до 29 лет состояли в списке SSL. Среди испаноязычных мужчин таких было 23 %, а среди белых мужчин – всего 6 %.

Возможно, из-за подобной критики в конце 2019 года городские власти тихо заморозили SSL, а в начале 2020 года, согласно газете «Чикаго трибьюн», окончательно прекратили его использование[175].

Мотивы к созданию этого списка, как и алгоритмов прогнозирования преступности, понятны. Многочисленные исследования показывают, что небольшое число людей ответственно за непропорционально большую долю насилия. Если бы полиция выяснила, кем они были до того, как нарушили закон или стали жертвами, особенно в случае преступлений с применением огнестрельного оружия, можно было бы сохранить жизнь и свободу большему количеству людей.

Этот подход – попытка выявить потенциальных злоумышленников до того, как они будут осуждены и заключены в тюрьму, – коренится в нецифровой полицейской стратегии, известной как вмешательство в рынок наркотиков (DMI). Она была создана Дэвидом Кеннеди, криминологом из колледжа Джона Джея в Нью-Йорке. Стратегия начинается с того, что полиция ведет наблюдение за открытыми рынками наркотиков и возбуждает дела против дилеров. Но вместо того, чтобы их арестовывать, полиция устраивает встречу с их семьями, сотрудниками социальных служб и общественными деятелями. На встрече дилерам предлагают выбор: если остановитесь сейчас, мы поможем вам, продолжите торговать – ваше дело уйдет в суд[176].

Власти Чикаго предлагали нечто подобное людям из списка SSL. Обладателей высоких баллов, хотя они не совершали никаких преступлений, навещала полиция вместе с работниками социальных служб и общественными лидерами. Но, как выяснили Куничофф и Сиер, на такие приглашения откликнулось лишь немногие из списка, в то время как сотни были арестованы. Более важное различие между этими двумя подходами заключается в том, что DMI основан на физическом наблюдении за конкретными субъектами: людям, которых вызывает полиция, видны фактические фотографические доказательства их преступной деятельности. Алгоритмы же не дают такой уверенности.

Но сработал ли SSL? Чтобы ответить на этот вопрос, мы сначала должны определить, что мы подразумеваем под срабатыванием. Если уменьшение числа людей, погибших от огнестрельных ранений, то в случае Чикаго ответ будет вероятно, нет. По крайней мере, мы увидим, что список не был решающим фактором.

Проведенное корпорацией Rand исследование первой версии SSL показало, что у лиц, включенных в список, вероятность погибнуть или пострадать от пули не выше, чем у контрольной группы. Однако у них больше шансов оказаться под арестом за стрельбу. Департамент полиции Чикаго сообщил авторам исследования Rand, что список использовался в качестве источника для сбора данных, и авторы утверждали: когда происходила стрельба, полиция рассматривала людей из SSL как возможных подозреваемых. Это говорит о том, что SSL повлиял на расследование именно перестрелок, а не случаев насилия с применением огнестрельного оружия в целом[177].

Нет ничего плохого в том, что полиция создает инструмент, который помогает быстро расследовать перестрелки. Но этот инструмент не помогает повышать общественную безопасность или эффективно снижать уровень насилия с применением огнестрельного оружия. В 2013 году, когда был введен SSL, в Чикаго зарегистрировано 415 убийств, а в 2018 году – 539. Промежуточными числами были 407, 468, 762 и 650.

Доводы в пользу алгоритмов освобождения под залог и политики геопространственного прогнозирования тоже неоднозначны. В исследовании, проведенном профессором компьютерных наук Хани Фарид и (тогдашней) студенткой Дартмута Джулией Дрессел, протестирован алгоритм, известный под аббревиатурой COMPAS (профилирование лиц, отбывающих исправительные наказания, для целей применения альтернативных санкций). Суды применяют его для прогнозирования вероятности повторных правонарушений[178]. Он опирается на 137 особенностей жизни и криминальной истории обвиняемого, чтобы предсказать, совершит ли он или она еще одно преступление в течение двух лет.

Авторы исследования случайным образом отобрали 1000 обвиняемых из пула в 7 214 человек, которые были арестованы в округе Бровард, штат Флорида, в 2013 и 2014 годах и получили оценки по системе COMPAS. Испытуемых разделили на 20 групп по 50 человек в каждой. Каждого обвиняемого из этих групп оценивали участники эксперимента, выбранные случайным образом, по 20 человек на группу.

Участники читали истории преступлений каждого члена группы, включая их текущие обвинения, возраст и пол, но не расу. Затем их попросили высказать предположения, был ли обвиняемый повторно арестован в течение двух лет после предъявления ему первоначального обвинения. Они угадали правильно в 62,1 % случаев. Когда предположения всех участников группы из 20 человек были сведены вместе, цифра выросла до 67 % – это немного выше результата системы COMPAS в 65,2 %.

Затем авторы повторили эксперимент еще с 400 добровольцами, но на этот раз в список раскрытых факторов добавили расу. Это мало что изменило: показатель коллективной точности составил 66,5 %. Однако некоммерческая организация ProPublica, которая занимается журналистскими расследованиями, провела анализ более многочисленной группы обвиняемых, арестованных в том же округе в тот же период времени и тоже оцененных алгоритмом COMPAS. Анализ показал, что алгоритм почти в два раза чаще ошибочно идентифицирует чернокожих обвиняемых, чем белых, как лиц высокого риска, и с точно такой же вероятностью ошибочно определяет белых обвиняемых как лиц с низким уровнем риска[179].

Например, 18-летняя Бриша Борден взяла чей-то велосипед, попыталась поехать на нем, затем поняла, что он слишком маленький, и уронила его, услышав, как незнакомая женщина кричит, что это велосипед ее ребенка. Тем не менее сосед, который видел этот инцидент, вызвал полицию. Борден была арестована за мелкую кражу и кражу со взломом велосипеда стоимостью 80 долларов, который она на самом деле не крала. Шкала риска COMPAS оценила ее на 8 баллов из 10 – высокий риск повторного правонарушения. Напротив, Вернон Пратер, 41-летний белый мужчина, который украл инструменты на сумму 86,35 доллара из магазина Home Depot и ранее был осужден за вооруженное ограбление и попытку вооруженного ограбления, за что отсидел пять лет в тюрьме, получил по шкале COMPAS 3 балла. Через два года после ареста Борден не предъявляли никаких других обвинений, в то время как Пратер в итоге получил восьмилетний тюремный срок за проникновение на склад с целью кражи электронных товаров на тысячи долларов.

В скобках заметим, компания Northpointe, производящая COMPAS, возражала против работы ProPublica и направила авторам исследования письмо с таким текстом: «Northpointe не согласна с тем, что результаты вашего анализа или утверждения, сделанные на основе этого анализа, являются правильными или точно отражают результаты применения модели». Проницательные читатели заметят, что в этом банальном заявлении полностью отсутствуют возражения по существу дела – да и само существо вообще не обсуждается.

Работа Дрессель и Фарид поднимает два важных вопроса об алгоритмах, предсказывающих рецидивизм. Первый касается ценности. Алгоритм COMPAS учитывает 137 факторов, включая ответы испытуемых на такие вопросы, как сколько ваших друзей/знакомых незаконно принимают наркотики? как часто вы дрались в школе? и согласны ли вы с утверждением, что у голодного человека есть право на кражу? Как именно программа взвешивает эти факторы – коммерческая тайна.

Алгоритмы Дрессель и Фарид показали такую же производительность, как и алгоритмы COMPAS, хотя знали всего семь параметров, взятых из уголовных дел. Затем исследовательницы еще больше сократили число параметров и в итоге обнаружили, что сочетание всего двух – возраста и количества предыдущих судимостей – дает результаты с такой же точностью, что и программа COMPAS. Исследование, проведенное пятью учеными во главе с Синтией Рудин, профессором компьютерных наук из Университета Дьюка, пришло к аналогичному выводу: учет всего трех факторов – возраста, числа судимостей и пола – дал результаты столь же точные, как у COMPAS[180].

Это в принципе неудивительно: если вы молоды и склонны нарушать закон, вы, вероятно, совершите больше преступлений, чем более старший и законопослушный человек. Но это ставит под сомнение ценность программной оценки рисков: нет уверенности, что программы будут справляться с этим заданием лучше, чем люди, и получать более точные результаты. Вопрос, который должны задать себе полицейские менеджеры по закупкам и другие сотрудники уголовного правосудия, заключается в следующем: если алгоритм предсказывает рецидивы чуть менее точно, чем случайная группа из 20 человек, и их точность достижима при использовании всего двух легко доступных факторов, должны ли штаты и округа действительно тратить деньги налогоплательщиков на покупку таких программ?

Второй вопрос касается справедливости и выбора: какая правовая система, по мнению людей, должна судить их самих и их знакомых? В 2013 году судья в Висконсине, частично полагаясь на оценку рисков COMPAS, приговорил обвиняемого по имени Эрик Лумис к шести годам тюремного заключения и освободил еще пять человек под подписку о невыезде. Лумис подал в суд, утверждая, что использование COMPAS – алгоритма, который выносит решение с помощью секретной методологии, – нарушило его процессуальные права. Суд первой инстанции и Верховный суд штата Висконсин вынесли решение против него. Но второй суд постановил, что программно вычисляемые оценки риска сами по себе не могут определять приговор. И судей, которые их используют, должны предупреждать, что такие алгоритмы непрозрачны, не индивидуализированы и могут быть несправедливыми по отношению к небелым обвиняемым[181].

Все эти факторы противоречат чувству справедливости либерального общества. Одним из наиболее фундаментальных прав в англо-американской судебной системе является право человека открыто противостоять своему обвинителю. Непрозрачные алгоритмы оценки рисков не полностью нарушают это право – они просто оценивают риск, сами по себе не обвиняют и не выносят суждений. Но они предоставляют выводы, не подлежащие сомнению, и тем самым подходят ближе к нарушению этого права, чем многим хотелось бы. Они также могут препятствовать пересмотру дел в апелляционном порядке. Судья должен обосновать свое решение, в то время как алгоритм, работающий по принципу черного ящика, этого не делает. Даже если апелляционный суд знает, какие факторы учитывал алгоритм, остается неясным, как они взаимодействовали и взвешивались. И с какой целью? Похоже, что программа работает не лучше, чем группа случайным образом выбранных людей. Кроме того, точность и людей, и алгоритмов достигает максимума примерно в 66 %, что не так уж и много: такой результат на школьном экзамене принес бы ученику двойку. Действительно мы именно этого и хотим от нашей системы правосудия?

Полицейские алгоритмы прогнозирования вызывают аналогичные опасения. Как объяснил мне Уильям Айзек, ученый-исследователь искусственного интеллекта, фундаментальная проблема заключается в том, что сообщения о преступлениях – это не перечень всех преступлений. Когда вы прогнозируете, где произойдет преступление, основываясь на сообщениях о преступлениях, вы вводите институциональные предубеждения. Полицейские патрули не везде присутствуют в одинаковом количестве. Как правило, присутствие правоохранителей наиболее заметно в бедных районах, где проживают в основном меньшинства.

Более высокие показатели преступности и арестов в этих районах отражают способ, каким полиция распределяет по городу свои силы, а это распределение сил, в свою очередь, отражает ожидания и предпочтения социума. И когда вы обучаете алгоритм на данных, полученных в результате этих решений, алгоритм просто воспроизводит одну и ту же тенденцию.

Как объяснил Айзек в исследовании, которое он провел вместе с Кристианом Люмом, статистиком из группы анализа данных по правам человека, это создает петлю обратной связи: модель накапливает уверенность, что криминальная активность будет с наибольшей вероятностью расти именно в тех локациях, которые ранее считались местами с высоким уровнем преступности, предвзятость отбора встречается с предвзятостью подтверждения. Предвзятость отбора является результатом использования нерепрезентативной выборки данных. В данном случае это районы, подвергаемые чрезмерному наблюдению со стороны полиции. Предвзятость подтверждения – это когнитивная тенденция человека положительно относиться к тем данным, которые подтверждают наши предположения, и отрицательно – к данным, которые оспаривают или опровергают их[182].

Команда из Нью-Йоркского университета – Рашида Ричардсон, Джейсон Шульц и Кейт Кроуфорд (соответственно, директор по политическим исследованиям в университетском институте AI Now, где изучается социальное влияние искусственного интеллекта на формирование политики; профессор клинического права, стоящий во главе лаборатории технологий и политики юридического факультета; и одна из основателей Института AI Now, ныне занимающая пост профессора-исследователя) – проанализировала данные, которые используются в прогностических программах. Результаты опубликованы в статье «Грязные данные, плохие прогнозы: как нарушения гражданских прав сказываются на полицейских данных, прогностических системах и правосудии»[183].

Статья посвящена простому вопросу: какие данные поступают в системы прогнозирования и контроля? Чтобы на него ответить, авторы изучили тринадцать юрисдикций, которые на момент публикации или ранее пользовались прогностическими системами и были уличены в коррумпированной, расово предвзятой или иной незаконной полицейской практике. Исследовались общедоступные данные об использовании в этих юрисдикциях алгоритмов прогнозирования, а также доказательства из судебных решений и федеральных расследований. Цель – определить, применялись ли в алгоритмах данные, полученные из коррумпированных, предвзятых и незаконных практик, в том числе данные, которыми намеренно манипулировали, которые подтасовывали, искажали индивидуальными и социальными предрассудками, которые поступили в результате заведомо ложных арестов. Другими словами, исследователи хотели знать, опирается ли полицейское прогнозирование на данные, искаженные именно теми предубеждениями, ради исправления которых оно – согласно рекламе – замышлялось.

Обнаружилось, что это происходило в девяти юрисдикциях: алгоритмы, используемые местными департаментами, обрабатывали данные, сгенерированные в периоды, когда, как было установлено, департамент занимался различными формами коррумпированной полицейской практики. Например, в Чикаго создали свой стратегический список подозреваемых именно в тот период, когда, по данным ACLU штата Иллинойс, полиция города участвовала в незаконной деятельности по задержанию и обыску, непропорционально нацеленной на афроамериканцев. (Отчет ACLU привел к мировому соглашению, которое предусматривает независимый надзор за действиями полиции и сбором данных, а также реформу практики задержания и обыска, принятой в полиции Чикаго.)

Можно ли считать, что эти результаты доказывают, будто конкретные аресты, произведенные в определенное время в определенных городах, были ошибочны и вызваны расистской практикой? Нет. Но данные, зараженные предвзятостью, – по крайней мере, частично – лежат в основе прогностических полицейских программ, применяемых в этих городах. Профессор права из Университета Джорджии Сандра Мэйсон в статье «Предвзятость на входе, предвзятость на выходе» отмечает: «В расово стратифицированном мире любой метод прогнозирования будет проецировать неравенство из прошлого в будущее»[184].

Если это обсуждение циклов обратной связи, предвзятых данных и моделей практики звучит расплывчато – это отчасти обусловлено тем, что мы не знаем точно, из чего состоит каждый алгоритм, каким образом взвешиваются различные факторы и как принимаются решения. Мы знаем, что практически невозможно определить, почему Facebook[185] или Twitter показали вам эту историю, а не иную, и почти так же сложно определить, какие факторы в алгоритме прогнозирования привели к тому или иному результату.

Я встретился с Рашидой Ричардсон в быстро пустеющем офисе на Нижнем Манхэттене (Центр науки о данных Нью-Йоркского университета находился в процессе переезда). До прихода в Институт AI Now она была юрисконсультом в Нью-Йоркском союзе гражданских свобод. Ричардсон объяснила мне, что если знать всю ситуацию с применением алгоритмов в системе уголовного правосудия, то ее статья «Грязные данные» представляет собой лишь верхушку айсберга. Она добавила: «Есть и побочные последствия. Что вы скажете о жилищных фондах, использующих данные уголовного правосудия?[186] О базах, содержащих данные банд? О том, как данные о преступности и полиции используются в досудебных оценках? Вот усугубляющийся вред, который мы даже не сознаем из-за непрозрачности этих систем и невозможности узнать, какие данные используются и почему».

Некоторые города стали пытаться это исправлять. В январе 2018 года городской совет Нью-Йорка принял закон, предписывающий создать целевую группу, которая давала бы рекомендации о том, как информация об автоматизированных системах принятия решений полицейскими агентствами может передаваться общественности и как агентства могут реагировать на случаи, когда люди страдают от действий автоматизированных систем принятия решений.

Четыре месяца спустя мэр Нью-Йорка Билл Де Блазио создал эту целевую группу. К сожалению, он не получил финансирования (обычно это свидетельствует о том, что политики, создающие комитет, не воспринимают задачу всерьез) и существенную часть своего первого года на посту мэра посвятил поиску такого определения автоматизированных систем принятия решений, которое удовлетворило бы всех. Заметим в скобках, что группа Ричардсон в рамках Института AI Now составила неисчерпаемый список из десятков таких алгоритмов, включающий не только программы уголовного правосудия, но и другие алгоритмы, оценивающие, какие учащиеся подвергаются риску насилия, какие арендодатели могут преследовать арендаторов, как распределять финансирование пожарным подразделениям и многое другое.

Следуя примеру Нью-Йорка, власти Вермонта создали специальную целевую группу, призванную давать штату рекомендации по использованию и регулированию искусственного интеллекта. А в апреле 2019 года сенаторы-демократы Рон Уайден (D-OR) и Кори Букер (D-NJ) вместе с конгрессвумен Иветт Кларк (D-NY) представили в Конгрессе США законопроект об алгоритмической подотчетности. Этот законопроект, который, конечно, никуда не продвинулся в недееспособном болоте 116-го Конгресса, содержал требования, чтобы компании сами оценивали, насколько их системы автоматизированного принятия решений подвержены влиянию предрассудков и насколько способствуют защите конфиденциальности и безопасности, а затем исправляли обнаруженные недостатки.

Я основываю это обсуждение на новейших данных, но мне, конечно, неизвестно, что произойдет с этими целевыми группами или законодательными актами к тому времени, когда книга попадет в руки читателей. Я готов поспорить на любые деньги и свою гордость, что законопроект об алгоритмической подотчетности не станет законом. И что целевые группы в Нью-Йорке и Вермонте тихо уйдут со сцены, как многие другие столь же благонамеренные и скучные реформаторские проекты. Что выпустят вдумчивый, возвышенный отчет, написанный канцелярским языком и полный расшаркиваний, откашливаний и оборотов типа справедливости ради следует отметить, который прочитают только люди, уже готовые согласиться с его выводами (или репортеры вроде меня).

В то же время побудительные мотивы, которые привели к созданию этих целевых групп, не исчезли. Сейчас люди как никогда лучше понимают, что правосудие, осуществляемое по цифровому алгоритму, ставит под угрозу наши гражданские свободы. Оно лишает нас права противостоять обвинителям, усиливает расовые предубеждения, которые слишком долго искажали нашу систему правосудия, и фокусирует внимание государства на людях, не совершавших никаких преступлений. Дни, когда правоохранительные органы тайно внедряли прогностические программы, похоже, сочтены.

Вероятно, заинтересованные граждане не добьются полного исключения алгоритмов из системы уголовного правосудия (и при этом нет ясности, что целью должно быть именно исключение, а не тщательный мониторинг). Но нужно заставить правительства задуматься над тем, как информация поступает в эти алгоритмы и как используется в них. Возможно, их следует очищать, например, от любых данных, собранных в периоды, когда, согласно заключению независимых агентств, департамент полиции действовал, исходя из расовых предрассудков.

Не менее хорошим началом было бы переосмыслить, что именно показывают прогностические алгоритмы на основе локаций. Ответ кажется очевидным: они показывают места, где неоднократно совершались преступления по фиксируемым схемам. Но карта преступности – это еще и карта человеческих нужд. Если с помощью такой карты город решает, куда направить полицейские силы, с таким же успехом он может видеть, где необходимы дополнительные социальные службы, профессиональная подготовка и психиатрическая помощь. Как отметил ученый-исследователь Уильям Айзек, полицейские департаменты располагают ограниченным набором инструментов, но они отвечают за работу с широкими, сложными социальными явлениями. Что делать, когда у вас появляется эта информация? Можете ли вы использовать ее для помощи сообществам, а не просто для наблюдения и ареста людей в этих сообществах?

9. Китайская проблема

Сейчас мы можем получить совершенную архитектуру контроля. Какие демократические практики нам нужны, чтобы мы не стали Китаем?

Каждая из предыдущих глав была посвящена отдельной технологии. Теперь я задаю более широкий вопрос: что происходит, когда страна со слабой государственностью или с недостаточным уважением к гражданским свободам комбинирует различные формы технологий слежки и обращает их против собственных граждан? Насколько плохо все может обернуться? Чтобы ответить на этот вопрос, я рассмотрю эквадорскую сеть служб реагирования на чрезвычайные ситуации, которая одновременно является государственной системой наблюдения, и технологические репрессии Китая в отношении уйгурского мусульманского меньшинства.

Прежде чем углубиться в эту тему, хочу предостеречь: если вы живете в развитой стране с независимыми судами, силами безопасности, которые в целом уважают гражданские права, и устоявшимися нормами сменяемости власти, эта глава может принести вам чувство облегчения. Вы подумаете: «Наши институты устойчивы. Наши суды независимы. Наша полиция хорошо обучена. И наша политическая арена четко определена: политики могут не нравиться друг другу, но они борются за голоса на хорошо организованных выборах. Они не обрушивают мощь государства на своих противников. Они не преследуют ни журналистов, ни активистов и не представляют угрозы для гражданского общества».

Но во многих других местах именно так и делается. Собственно, такое может случиться где угодно. И если геополитические события последних нескольких лет нас хоть чему-нибудь научили, это не повод слишком расслабляться при виде общей позитивной картины.

Вопрос Кэтрин Крамп, который я привожу в самом начале книги, до сих пор не выходит у меня из головы. «Сейчас мы можем получить идеальную архитектуру контроля», – сказала профессор права и содиректор Центра права и технологий Беркли. Наблюдение не требует усилий, дешево обходится и может быть постоянным. По мере совершенствования систем распознавания лиц и видеоаналитики мы все лучше видим и отслеживаем всех везде. Образование полицейского государства невозможно предотвратить с помощью технологий. Мы можем сделать это только средствами политики и демократии.

Ключевой вопрос, по словам Крамп, звучит так: какие демократические практики нам нужны, чтобы мы не стали Китаем? Читая эту главу, спросите себя: что нам нужно сделать, чтобы не произошло, что здесь описано.

* * *

Столица Эквадора Кито раскинулась на склонах зеленых гор и в длинной узкой долине между ними. Здесь почти нет таких улиц, на которых было бы более двух полос движения в одну сторону, но зато много парков и площадей, отчего город больше похож на разросшуюся деревню, чем на мегаполис. В нем есть очаровательная неряшливая душевность. Мой немецко-эквадорский коллега, который живет в Кито уже одиннадцать лет, а в детстве часто проводил здесь лето, жалуется, что раньше город был гораздо более очаровательным, пока правительство не начало заменять красочные старые испанские особняки многоэтажными зданиями, спроектированными с учетом урбанизации.

Возможно, коллега прав. Но столице Эквадора удалось не обрасти уродливой паутиной автомагистралей и эстакад, которые портят вид многих быстро растущих городов развивающегося мира. Исторический центр чудесным образом сохранился, особенно учитывая, что Кито расположен под вулканами и над линиями разломов. ЮНЕСКО признала его объектом Всемирного наследия за уникальное сочетание испанской, итальянской, французской, мавританской и местной архитектур. Большая часть территории свободна от автомобилей. Если не считать пары высоких готических и барочных церквей, здания здесь красочные и низкие, а улицы вымощены булыжником или кирпичом.

Однако камеры слежения, установленные на фонарных столбах у перекрестков, вполне современны. Днем этот район заполнен прогуливающимися туристами и местными жителями, а ночью становится неспокойным. В сумерках, когда общественные места начинают пустеть, барочные тени зданий, нависающие над извилистыми улицами, приобретают угрожающую окраску.

За последнее десятилетие уровень преступности в Эквадоре значительно снизился. Согласно данным Управления Организации Объединенных Наций по наркотикам и преступности, в 2008 году на территории страны число убийств было 18 человек на каждые 100 000 жителей[187]. В тот год Эквадор был не самой смертоносной страной Южной Америки – уровень убийств в Венесуэле составлял 51,4 на 100 000 человек, а всего восемь лет спустя на первое место выйдет Сальвадор, в пять раз превысив эквадорские показатели[188]. Но, для сравнения, уровень убийств в Америке в 2008 году составлял 5,4[189].

С тех пор этот показатель в Эквадоре заметно снизился. Но страх перед преступностью по-прежнему остается у многих местных жителей. Одна американка, вышедшая замуж за эквадорца, рассказала мне, что у ее родственников есть строгие правила относительно того, куда можно ездить, где парковаться и ходить пешком. Коллега сказал, что, если ему нужно выйти из дома ночью, он добирается в бары и рестораны на такси, даже если до них всего несколько сотен метров. Бывшее правительство открыло множество небольших полицейских участков по всему городу. Эти приземистые белые здания выглядят совсем непривлекательно, но мой коллега говорит, что полицейские внутри них, как правило, отзывчивы: офицеры открывают группы в WhatsApp и включают туда местных жителей, чтобы те сообщали о преступлениях.

Объявление в моем гостиничном номере предупреждало, чтобы гости никуда не ходили после 18:00. В первый вечер я спросил администратора, насколько серьезно следует отнестись к этому предупреждению. В отеле не было ресторана, а ближайшее заведение, где можно было поесть в воскресенье вечером, не считая «Бургер Кинг» и «Макдоналдс» через улицу, находилось всего в трех кварталах оттуда. Мужчина слегка поморщился и затем оглядел меня с ног до головы. Он ответил, что все обойдется – при условии, что я буду шагать быстро и целеустремленно (я так и сделал, и все обошлось).

Якобы в ответ на такие опасения правительство Эквадора в 2012 году представило национальную сеть служб реагирования на чрезвычайные ситуации ECU911 (как я расскажу ниже, многие приписывали созданию ECU911 не столь чистые мотивы). Эта сеть заменила старую систему, в которой люди должны были отдельно набирать номера полиции, пожарной охраны или «скорой помощи». Теперь они просто набирают 911, и оператор перенаправляет их звонок. Если абонент находится рядом с камерой ECU911, оператору видно, откуда тот звонит.

Финансируемая за счет кредита из Китая, ECU911 связывает 4500 камер видеонаблюдения по всему Эквадору с 27 централизованными службами реагирования. По словам одного правительственного наблюдателя, с которым я познакомился в Кито, это был первый китайский кредит, который Эквадор использовал для чего-либо другого, кроме инфраструктуры, добычи полезных ископаемых и строительства электростанций.

Объем китайских инвестиций, поступающих в Эквадор, вызывает тревогу. Многие жалобы, которые я слышал, звучали знакомо. С 2014 по 2017 год я освещал события в Юго-Восточной Азии для журнала The Economist. В той части мира широко распространены антикитайские настроения. Я привык к негодованию, с которым люди жалуются, что Китай злоупотребляет своим авторитетом. Китай предложил правительствам небольших и небогатых стран значительные кредиты, которые, в отличие от тех, что поступали из Европы или Америки, не содержали никаких условий, направленных на поощрение либерализации. Правительства не обязаны были улучшать показатели в области прав человека или проводить свободные и справедливые выборы. За деньги не нужно было отчитываться. Если какая-то их часть попадала в карманы политически влиятельных людей с хорошими связями – ну что ж, так бывает.

Многие в Эквадоре были возмущены: правительство задолжало Китаю, и вдобавок китайские рабочие построили проекты, в том числе ECU911, счета за которые в итоге оплатят эквадорские налогоплательщики. Эта распространенная практика позволяет Китаю задействовать избыточную рабочую силу и капитал, тем самым обеспечивая стране клапан для выпуска пара – в противном случае тысячи незанятых молодых китайцев могли бы давить на правительство и общество.

Согласно финансовой базе данных Китая и Латинской Америки, с 2005 года китайские государственные кредиторы – через Банк развития Китая и Экспортно-импортный банк Китая – выделили примерно 141,3 миллиарда долларов в виде займов по всей Латинской Америке и Карибскому бассейну. Среди получателей кредитов в регионе Эквадор занимает второе место по количеству и третье по стоимости (на сегодня оба списка возглавляет Венесуэла)[190].

В отчете американского аналитического центра Freedom House, опубликованном в 2018 году, говорится, что Китай построил инфраструктуру интернета и мобильной связи в тридцати восьми странах и продал оборудование для наблюдения по меньшей мере в восемнадцати. Некоторые из этих продаж делались на тревожных условиях. Например, китайская фирма CloudWalk создает национальную базу данных по распознаванию лиц для Зимбабве, и правительство Зимбабве согласилось отправлять биометрические данные граждан – разумеется, без их согласия – обратно в CloudWalk, чтобы научить его искусственный интеллект различать темнокожие лица[191].

С 2007 по 2017 год президентом Эквадора был Рафаэль Корреа, смутьян из левых популистов, чья политика смахивала на политику Уго Чавеса в Венесуэле и Эво Моралеса в Боливии. Он стремился преуменьшить значение связей с Соединенными Штатами, что привело его к повороту в сторону Китая.

Это имело геополитический смысл: Китай ждал с распростертыми объятиями и раскрытыми кошельками. Но по мере того как популярность Корреа падала, росли подозрения в отношении Китая и его интересов. Один источник, хорошо знавший прежнее правительство, сказал мне, что Эквадор не мог даже добавить камеру в сеть без разрешения и лицензии от Китая. По словам моего источника, китайцы построили даже фонарные столбы, на которых висят камеры.

Несколько достаточно хорошо информированных эквадорцев сказали мне, что китайцы могут получить доступ к камерам ECU911. Марио Пазмино, бывший сотрудник военной разведки, который с тех пор стал убежденным критиком правительства Эквадора, сообщил, что ECU911 представляет собой попытку Китая использовать Латинскую Америку для расширения китайских социальных, военных и экономических интересов. Это тонкое проникновение китайских компаний имело целью получить доступ к рынкам не только здесь, но и в других странах региона.

Однажды днем возле шумной, но дружелюбной демонстрации водителей автобусов, агитирующих за повышение заработной платы, я встретил венесуэльца, который эмигрировал в Эквадор. Он выразил то же мнение в несколько более меркантильных терминах. По его словам, ECU911 был франшизой системы наблюдения, которую китайцы уже установили в его родной стране. Другие жители региона – потенциальные клиенты – наблюдали за происходящим. У ECU911 были свои преимущества: система могла бы сократить время реагирования на чрезвычайные ситуации, тем самым обеспечивая себе популярное и уважительное оправдание; но с ее помощью местные органы власти – и не только они! – могли бы по мере необходимости вести скрытое наблюдение.

«Меня беспокоит, – сказал Пазмино, – что данные, собранные ECU911, могут быть переданы в Китай, который таким образом получит представление о привычках и практике эквадорских потребителей для исследования рынка».

Эти данные также можно использовать для мониторинга беспорядков. Пазмино упомянул китайский медный рудник в восточном Эквадоре, вызвавший протесты местного населения. «ECU911 жизненно важен для этой компании и для китайских интересов, – сказал он. – Поэтому они очень точно отслеживают происходящее на объекте, чтобы защищать свои интересы».

Я увидел в этом паранойю на грани правдоподобия. Но, опять же, согласно отчету Freedom House, в январе 2018 года Африканский союз узнал, что его компьютерные системы каждый день в течение пяти лет отправляли конфиденциальные данные в Шанхай. Предыстория почти такая же, как в Эквадоре: Китай потратил 200 миллионов долларов на строительство новой штаб-квартиры АС в Аддис-Абебе, включая компьютерную сеть. В 2017 году Государственный совет Китая объявил, что к 2030 году страна должна стать ведущей мировой державой в области искусственного интеллекта. Китай также имеет долгую и позорную историю краж интеллектуальной собственности и промышленного шпионажа. Возможно, было бы удивительно, если б он не занимался сбором информации[192].

* * *

Штаб-квартира ECU911 – она же центр реагирования для провинций Кито, Орельяно и Напо – расположена в парке Итчимбия, на холме, с которого открывается вид на большую часть города. Несмотря на скромный ландшафтный дизайн и россыпь радужной плитки на одном углу, здание остается внушительным, непрозрачным, серым металлическим кубом. Мы с коллегой несколько дней безуспешно пытались договориться о встрече с директором ECU911.

Поэтому однажды днем, когда у нас между встречами была пара часов, мы просто поднялись на холм, представились и попросили провести экскурсию. К нашему удивлению, мы прождали в неприметном вестибюле всего несколько минут, после чего появились три человека из отдела по связям с общественностью ECU911 и провели нас внутрь.

Сразу за вестибюлем находился зал, похожий на пещеру и окруженный стеклянными витринами, на которых красовались эмблемы агентств, связанных с ECU911: городская полиция, транспортная полиция, пожарная команда, медицинские службы, Министерство здравоохранения, Красный Крест и военные.

Мы узнали, что в некоторых такси тоже есть камеры слежения, как и тревожные кнопки, которые подают сигнал местным полицейским участкам: одна впереди, одна сзади и еще одна внутри багажника – на случай, если водителя похитят и запихнут внутрь (агент сказал, что она расположена на внутренней крыше багажника и ее легко нажать, лежа на спине).

В последней стеклянной витрине находился робот-талисман ECU911 по имени Экутрон, выставленный специально для школьных экскурсий. У него голубые глаза-полумесяцы, гигантская голова, бочкообразная грудь и кривые ноги. Так могла бы выглядеть ЕВА (любимый робот героя фильма «ВАЛЛ-И» от Pixar – да, у меня есть дети, спасибо, что спросили), если бы много лет сидела на стероидах.

Один из наших гидов сунул карточку в считывающее устройство, чтобы открыть очередную дверь, и мы попали в комнату со стеклянным фасадом. На стекле золотым шрифтом была выгравирована фраза на испанском и китайском языках: «Научно-исследовательская лаборатория для интегрированной системы безопасности между Китаем и Эквадором». За окном стояло девять столов, и на каждом – по три компьютерных монитора. Когда мы пришли, шесть столов были заняты. Один из гидов объяснил, что люди в этой комнате постоянно пересматривают процедуры, чтобы сократить время ожидания.

Гид пояснил, что, несмотря на надпись на стекле, система ECU911 больше не имела никаких контактов с китайцами. Да, они ее построили, но срок контракта с ними истек. Эквадору не нужно получать в Китае разрешение, чтобы добавлять камеры. Не нужно также покупать там оборудование, и у Китая нет доступа к сети. Однако, если бы доступ у Китая все-таки был, сотрудники прессы ECU911 вряд ли знали бы об этом, а если бы и знали, то еще более сомнительно, что рассказали бы иностранному журналисту.

Людей во всем мире беспокоит не только вопрос, что именно видит технология видеонаблюдения – им столь же важно знать, какие данные она хранит и кто имеет к ним доступ. Может быть, Китай подключен к каналам камер ECU911, а может, и нет. Я также сомневаюсь, что микрофоны ShotSpotter улавливают разговоры на улице, но могу понять, почему многие считают, что это так. Может быть, иммиграционно-таможенная полиция имеет доступ к базе данных номерных знаков вашего местного полицейского управления, а может, и нет. Но ее офицер, который дружит с одним из ваших местных сержантов, все равно может позвонить и уговорить друга пробить по этой базе пару номеров. Непрозрачность технологий слежки имеет свои плюсы и минусы: поскольку обычным гражданам трудно разобраться, следят за ними или нет, они также с трудом верят опровержениям со стороны департаментов и компаний.

Главный зал ECU911 огромен. В восьмичасовую смену он вмещает сто сотрудников. Они сидят длинными рядами, у каждого на столе пара мониторов. Люди в этом помещении отвечают на звонки, которых поступает примерно две тысячи в день. Около 70 % звонящих просят вызвать полицию. При поступлении вызова запускается цифровой файл, который передает его в любое ответившее агентство.

В передней части комнаты находится экран, огромный, как в кинотеатре, и разделенный на множество экранов поменьше. Я насчитал четырнадцать, включая несколько таблиц аналитики. Наш гид сказал, что все они показывают несчастные случаи или преступления, которые отслеживаются в настоящее время. Я заметил автомобильную аварию, но все остальные экраны не показывали ничего примечательного.

По милому стечению обстоятельств, когда один из гидов объяснял, как ECU911 сокращает время реагирования на стихийные бедствия, здание закачалось от небольшого землетрясения. Насколько я понимаю, никто не пострадал, люди даже не оторвали глаз от мониторов. Это был мой третий опыт такого рода, и хотя мне не пришлось пулей вылетать из постели, как в Индонезии, я все же испытал отрезвляющий шок.

Дальше по коридору находится второе помещение, чуть меньше площадью. Там тоже работают десятки сотрудников. Один из гидов объяснил, что это комната видеобдительности. Люди здесь ни на что не отвечают, а просто наблюдают, подключаясь через свой канал к различным камерам, установленным в опасных точках – на перекрестках с большим количеством аварий или у входов в парки и на другие стратегические объекты. Задача этих сотрудников – смотреть, не случилось ли чего.

Затем гиды продемонстрировали, на что способны подключенные камеры. На экране в передней части комнаты – как и на предыдущем, огромном, показывающем много изображений, – появился перекресток в историческом центре Кито. Как обычно в разгар дня, повсюду двигались толпы людей, очень похожие на те, через которые я проходил накануне, хотя цифры в углу экрана показывали, что съемка сделана примерно восемь месяцев назад.

В центре мужчина переходил улицу, глядя в телефон. За его спиной, на тротуаре, который он только что покинул, стояли еще двое мужчин в ярко-оранжевых рубашках и кепках. С высокой точки обзора камеры было видно, что эти двое его преследуют. Они приближались, оставаясь вне поля его зрения, а потом резко бросились вперед. Один обхватил мужчину сзади за плечи и, пока тот брыкался, извивался и сопротивлялся, сунул руку ему в карман; второй схватил его за ноги и поднял – на какое-то время тело мужчины повисло параллельно земле. Потом они бросили его и убежали.

Однако камеры отслеживали парней в оранжевом от одной улицы к другой. Сначала грабители бежали, а затем, через несколько кварталов, перешли на рысь и сбросили оранжевые кепки и майки. Потом они нырнули в переулок, и система потеряла их из виду – на этом конкретном углу не было камеры, подключенной к ECU. Но с одной стороны уже приближалась полицейская машина, а с другой – полицейский мотоцикл. Через пару минут обоих парней утащили в наручниках.

В другой день камеры засняли женщину, стоящую на краю автомобильного моста. Она держалась за перила и медленно раскачивалась взад-вперед, когда мимо проезжали машины. Она явно была в бедственном положении. Через несколько минут подъехал полицейский автомобиль. Офицеры подошли, уговорили женщину сесть в машину и уехали с ней. Гид сказал (я не смог проверить это самостоятельно), что они отвезли ее к полицейскому психологу, а затем отпустили на попечение семьи.

В третьей сцене камеры зафиксировали мужчину, бегущего по улице. По словам гида, это был убийца после преступления. Система следила за ним, когда он пересек другую улицу и сел в автобус, после чего включилась камера автобуса. Автобус поехал, но на ближайшей остановке в него вошли полицейские и задержали подозреваемого.

* * *

В тот же день я нанес визит Марии Пауле Ромо, министру внутренних дел Эквадора. Она молода, сообразительна, компетентна и амбициозна. Один источник сообщил мне, что наблюдатели Госдепартамента США за Латинской Америкой считают ее кандидатом в президенты.

Министерство Ромо курирует полицию и службу внутренней безопасности Эквадора, а сама министр входит в совет директоров ECU911. Эта система была любимым проектом предыдущего правительства. Однако Ромо рассказывает, что ECU911 помогла сократить время реагирования на чрезвычайные ситуации и стихийные бедствия, как и предполагалось. Мария Паула сообщила, что после стихийных бедствий центры ECU911 становятся оперативными пунктами: все официальные лица в пострадавшей провинции направляются в центр ECU911, чтобы увидеть, насколько разрушен их регион. Провинциальный министр транспорта может посмотреть на дороги региона, министры образования видят школы. По словам Ромо, так они принимают более эффективные и обоснованные решения.

И это популярно. Несколько кандидатов в мэры недавно провели специальную кампанию, обещая построить центры реагирования ECU911 в своих городах (это обещание, как обычно, невыполнимо: система сильно централизована, и мэры не могут в одностороннем порядке открыть офисы или потребовать себе выделенные каналы).

«Люди видят эффективность ECU911, – сказала мне Ромо. – На самом деле репутация у этой системы, вероятно, лучше, чем у самой полиции». В Эквадоре это низкая планка. У жителей Кито (здесь их называют китеньос) распространена мрачная шутка: если вы окажетесь свидетелем или жертвой серьезного преступления, позвоните в полицию и скажите, что у соседей слишком громко играет музыка, тогда полицейские прибегут со всех ног. Скажите, что вас ограбили, избили или еще что похуже, – и вы будете ждать их до старости.

В Эквадоре эта система имеет концептуальные и практические преимущества. Спросите полицейского в Лондоне или Нью-Йорке о камерах слежения и приготовьтесь услышать поток разочарований: у камер разные форматы, время записи различается, а некоторые вообще ничего не записывают. После совершения преступления сортировка всех отснятых материалов занимает часы, а иногда и дни. Будь вы жертвой преступления, разве вы не хотели бы, чтобы полиция получила видеозапись максимально быстро, а лучше даже в режиме реального времени, как это позволяет ECU911?

Однако здесь, как и в случае других технологий наблюдения, вопрос состоит не только в том, приносят ли камеры какую-либо пользу. Конечно, приносят. Нательные камеры фиксируют неправомерные действия, распознавание лиц выявляет преступников, автоматические считыватели номерных знаков отслеживают автомобили злоумышленников. Однако успех в обеспечении общественной безопасности – это всегда лишь половина дела.

* * *

Другую половину можно найти во внутреннем разведывательном управлении Эквадора. Нынешний президент Ленин Морено закрыл Национальный разведывательный секретариат SENAIN: это учреждение вызывало у людей страх из-за злоупотреблений, зафиксированных при бывшем президенте Корреа, который средствами SENAIN устраивал преследование журналистов, активистов, защитников окружающей среды и своих политических оппонентов. Но Ромо при встрече со мной подтвердила, что агентство, ставшее преемником секретариата, по-прежнему получает записи с камер ECU911.

На мой вопрос, кому именно разрешен доступ к этим материалам, министр ответила: «Мы не знаем». Она добавила, что, благодаря выдающейся статье об ECU911, опубликованной в «Нью-Йорк таймс» за пару месяцев до моего визита, правительство работает над протоколами, но что именно это означает, было неясно[193]. Если все это правда, ответ Ромо вызывает тревогу. Значит, правительство купило и развернуло общенациональную сеть наблюдения, не успев как следует продумать правила ее использования.

Но, конечно, министр могла и солгать. Не исключено также, что ее намеренно дезинформируют те, у кого есть доступ. Или она информирована частично, например, знает некоторых людей, имеющих доступ к системе, но подозревает, что он может быть и у других, не известных ей лиц. Как бы там ни было, кажется очевидным, что эквадорское правительство гораздо более серьезно относится к сбору информации о своих гражданах, чем к защите их гражданских свобод.

И Ромо, и мои гиды в ECU911 утверждали, что эта система не распознает ни лица, ни голоса (хотя, по словам Ромо, в идеале такая возможность должна быть). По словам гида, система ECU911 способна отслеживать номерные знаки только путем приостановки кадра и увеличения масштаба.

Однако веб-сайт ECU911 хвастливо заявляет, что в состав системы входят тепловизионные камеры для мониторинга вулканической активности, считыватели номерных знаков транспортных средств, мониторинг событий массовой концентрации, распознавание лиц, беспилотные летательные аппараты, инструменты для выполнения задач мониторинга, управления огнем, видеонаблюдения за недоступными местами, спасения, предотвращения инцидентов и своевременного реагирования на них. (Неуклюжий перевод устаревшей веб-страницы ECU911, любезно предоставленный ресурсом Google Translate.)

Похоже, что эта глуповато звучащая фраза – мониторинг событий массовой концентрации – выдает всю игру. Один человек, с которым я разговаривал в Кито, вспомнил, как правительственные агенты управляли беспилотниками, летающими над антиправительственной демонстрацией в 2016 году. Он сказал, что правительство чуть ли не десять лет назад купило программное обеспечение для распознавания речи. Другой источник с особенно хорошими связями назвал службу экстренного реагирования ECU911 прославленным кол-центром и сказал, что, когда ее впервые предложили, идея заключалась в том, чтобы иметь связь с разведкой, у которой наверняка есть аналитика, в том числе распознавание лиц и речи. (Если это так, заявление Ромо можно считать технически верным, но вводящим в заблуждение.) В июле 2019 года правительство выдвинуло идею сделать еще один шаг вперед и установить камеры, оснащенные системой распознавания лиц, в общественных автобусах. Как обычно, власти много говорили о благах общественной безопасности, но ни слова о защите данных.

Эта двусмысленность, возможно, и не является преднамеренной, но все равно дает правительству стратегическое преимущество: люди, точно не знающие, следят за ними или нет, особенно в стране с опытом выслеживания и преследования врагов, будут склонны к самоцензуре. Эффективность сети наблюдения не полностью зависит от эффективности ее технологий. Например, пусть китайские очки для распознавания лиц работают не так хорошо, как хотелось бы производителям и власти, но если люди верят в продуктивность этого устройства и соответствующим образом себя ведут (то есть придерживаются политической линии), цель достигнута.

Но в Эквадоре, как и в Китае, иногда помогает сила. Летом 2015 года страну охватили протесты. За восемь лет до этого к власти пришел президент Корреа, и во время его пребывания на посту рухнули цены на нефть. Из-за этого в бюджете Эквадора, крупного экспортера, образовались дыры, которые нужно было заполнить. Амбициозные социальные программы президента Корреа выглядели не вполне осуществимыми. Правительству пришлось сократить расходы, частично урезать зарплаты бюджетников и повысить налоги, что, конечно, вызвало недовольство населения. Протестующие также выступали против попыток Корреа отменить ограничение на число президентских сроков (Эквадор восстановил их в 2018 году, через год после того, как Корреа покинул свой пост.) Со временем, как это часто бывает, на улицы вышли разные группы людей, недовольные мерами жесткой экономии, коррупцией и нефтяными проектами.

Однажды утром в центре Кито я встретил человека, который в эпоху позднего Корреа работал в Министерстве внутренних дел (это было задолго до того, как Мария Ромо заняла свой пост). Этот человек, которого я буду называть Т., рассказал следующую историю. Должен предупредить: бывший министр внутренних дел не ответил мне на запрос об интервью, и я не сумел независимо проверить каждую деталь того, что, по словам Т., происходило внутри министерства.

Как сообщил Т., президент Корреа нанял много журналистов для связей с общественностью. Они должны были не только писать пресс-релизы, монтировать видеоролики и освещать работу министров в новостях, как это обычно делают пиарщики, но и работать на фабрике троллей, поддерживать Корреа и атаковать его оппонентов в интернете. Т. сказал, что в каждом министерстве есть собственные генераторы мемов, то есть люди, которым поручено создавать для своего министра запоминающиеся картинки, способные стать вирусными в интернете.

Какое-то время Т. работал в проправительственной газете, где, по его словам, зарплаты были втрое выше, чем в независимых изданиях. Ему дали и иные льготы, недоступные в других местах, в том числе солидные бюджеты на поездки и доплату за работу в выходные. Самые высокие зарплаты, по словам Т., получали те, кто работал в офисе президента Корреа, готовил или проводил его еженедельное телешоу «Гражданская связь». Шоу транслировалось в субботу утром и продолжалось, как сказал мне один китеньо, часа три или до тех пор, пока его голос не начинал звучать устало.

Тем летом Т. только что окончил колледж и хотел устроиться в пресс-службу Министерства внутренних дел. Удивительно, но его приняли, даже не попросив показать диплом. Т. пришел на работу и обнаружил, что пресс-служба министерства не сосредоточена на репортажах или освещении событий. Это был скорее боевой командный пункт, а роль врагов играли демонстранты, протестующие против политики президента.

На стене висела карта демонстраций, со всеми городами, а рядом – фотографии лидеров протеста, опознанных членами министерской медиагруппы. «Когда демонстрации были активными, военный отдел министерства запрашивал информацию у ECU911: откуда пришли демонстранты и куда направляются, – говорит Т. – Любой министр кабинета, общаясь в чате с пресс-службой министерства, мог запросить данные из ECU911. Система ECU911 была создана для предоставления правительству стратегической информации. Чья-то задача в этой системе заключалась в том, чтобы быть связующим звеном с остальной частью правительства».

По данным T., у Министерства внутренних дел была пара больших телевизоров, на которые транслировались изображения из ECU911. Заместитель министра мог затребовать у ECU911 отснятый материал. В зале присутствовали как полицейские, так и военные чиновники, хотя конституция Эквадора 2008 года предусматривает разделение их обязанностей. В то время как внутренняя защита и поддержание правопорядка должны быть исключительными обязанностями национальной полиции, перед военными стоит задача защищать суверенитет и территориальную целостность страны.

Посмотреть трансляцию ECU911 ежедневно приходил сам Корреа (министерство и президентский дворец соединены). На основе этих видеокадров из боевого командного пункта поступали приказы о распределении нарядов полиции.

Как сказал мне один друг, эквадорские демонстрации обычно носят мирный характер. «Это происходит не так, как в Германии или Франции, – объяснил он. – Люди приезжают на демонстрацию, оставляют рядом свои машины, и в конце на них нет и царапины». При этом, по словам Т., сотрудники министерства использовали кадры ECU911, чтобы провоцировать демонстрантов на нападение с помощью проплаченных правительством головорезов. «Камеры увеличивали изображения отдельных людей, особенно представителей коренных народностей. Чиновник министерства указывал камерам, кого снимать, и затем приказывал схватить протестующего и избить его, чтобы тот выглядел плохо. В офисе все смеялись».

Чиновник велел своим троллям придумать мемы на основе фотографий одного особенно активного демонстранта, который находился в разработке у проправительственных сил. «Это сработало, – говорит Т. – Избитый протестующий превратился в забавную фигуру. Люди говорили, что он запачкал лицо». Кроме того, Т. сообщил, что полиция, используя видеозапись ECU911, выследила жену другого протестующего из коренного племени. Используя тот факт, что женщина родилась за границей, власти добились ее депортации. Для Т. это стало последней каплей. Вскоре он уволился из Министерства внутренних дел. Некоторое время после этого люди, которые, как предполагал Т., работали на внутреннюю разведку, звонили ему по ночам и точно описывали, какой дорогой он добрался домой.

* * *

У Марио Пазмино есть похожие истории о том, как его вычисляли камеры ECU911. Когда-то он был шишкой в военной разведке, теперь на его визитке написано, что он международный консультант по вопросам обороны и безопасности. Это добродушный, общительный, грузный мужчина. Его скромный офис, расположенный сразу за торговым зданием в центре Кито, оформлен в стиле рококо с украшениями в виде стрелкового оружия, заполнен трофеями и наградами, полученными Пазмино за его долгую военную карьеру. Стены увешаны дипломами различных военных академий. На столах лежат мечи и ножи в ножнах, а на задней стене висит пара автоматов М-16. Когда я спросил о них, у Пазмино заблестели глаза, затем он нырнул за свой стол, вытащил Беретту М9, вручил ее мне стволом вперед – и только тогда сообщил, что это точная копия. Пока мы разговаривали, над его плечом ухмылялся замысловато расписанный череп, украшенный драгоценными камнями.

Пазмино показал мне фотографии с мониторов, нацеленных на его дом. На самом здании установлена камера с 360-градусным обзором, а прямо через дорогу – параболическое подслушивающее устройство. Когда он начал критиковать правительство, Корреа обвинил его в работе на Моссад и ЦРУ. Пока Корреа занимал свой пост, на жизнь Пазмино было совершено два покушения. По его словам, правительство Корреа хотело вытеснить его в Соединенные Штаты: «Чтобы выглядело так, будто я умоляю гринго о защите. Но я все еще здесь. Моя жена и дети здесь. Мои собаки здесь».

Пазмино говорит о ECU911 с глубоким цинизмом: «Это была операция прикрытия, которую продали обществу под таким соусом, что полиция собирается бороться с незаконным оборотом наркотиков, грабежами и насильственными преступлениями. И властям все сошло бы с рук, не будь в этой истории двойного дна». Эта технология существует, но ее также можно использовать, чтобы ловить людей в обществе, контролировать их действия. Это был пропагандистский инструмент для легитимации государственных расходов. Правительство получило инструмент для слежки и установило более тесные связи с Китаем (в 2016 году Си Цзиньпин даже посетил центр ECU911 в Кито), а Китай при этом получил доступ к рынку и показательный пример, благодаря которому теперь можно предлагать тот же самый товар другим лидерам в регионе.

К Ленину Морено, преемнику Корреа, Пазмино относится не менее цинично. По его словам, сколько бы Морено ни говорил, что приостанавливает использование системы ECU911 внутренней разведкой, этот технологический потенциал по-прежнему существует. «Кроме того, он может сказать, что уже приостановил его, но не сделать этого. Начальник разведки тоже действует автономно. Он может сказать: «Нам нужно знать, что этот парень делает в Эквадоре, – тут Пазмино указал на меня, – и президент никогда ничего не узнает». Это относится и к технологиям наблюдения в более широком смысле. Может случиться так, что один политический лидер закажет такую систему с благим умыслом, а другой будет использовать ее злонамеренно. Это перекликается с опасениями Мэтта Кейгла по поводу создания баз данных для распознавания лиц. Даже если начальник полиции, который их установил, руководствуется лучшей мотивацией и, как и обещал, скрупулезно использует базы только в ограниченных целях и для поиска зацепок, у его менее щепетильного преемника все же остается возможность для злоупотреблений. Это указывает на необходимость строгих, обязательных к исполнению правил пользования такими системами, а также регулярных проверок, чтобы обеспечить соблюдение этих правил и наказание тех, кто их нарушает.

Не думаю, что за мной шпионили, пока я был в Эквадоре. Но когда я вылетал домой, у выхода на посадку ко мне подошел полицейский в штатском – для, как он выразился, стандартного досмотра. Я не видел, чтобы он подходил к кому-либо еще. Он спросил, сколько я пробыл в Эквадоре и какова цель моего визита. Я сказал что-то вежливое. Он бегло просмотрел мой паспорт и ушел. Возможно, это действительно был просто стандартный досмотр. Но полицейские государства процветают благодаря непрозрачности и двусмысленности.

Домой я вернулся благополучно.

* * *

Если бы я попытался сообщать об этой истории, находясь в Китае, в ней могло быть много неправды. В этой стране система наблюдения отличается от эквадорской: масштабная, не такая скрытая и более жестокая, она нацелена не столько на мониторинг, реагирование и сдерживание, сколько на подавление и контроль. Я подумывал о том, чтобы попытаться попасть в Синьцзян, но люди, гораздо лучше знакомые с Китаем, чем я, меня отговорили. Получить визу для ведения реальных, независимых репортажей из Синьцзяна было бы трудно, а то и невозможно. Я плохо говорю по-китайски, и у меня нет источников в этой стране. Если бы мне действительно удалось пробраться туда обманом, обычные уйгуры с большой вероятностью игнорировали бы меня, а если бы кто-то и заговорил со мной, даже мимоходом, его, вполне возможно, задержали бы для допроса. В конечном счете я решил, что риски – для них и для меня – перевешивают любую пользу, которую можно получить за неделю или две на месте событий. По этой причине в следующем разделе я опираюсь на работу других людей, которым по возможности доверяю.

На протяжении столетий регион Синьцзян, расположенный на крайнем западе Китая, был одним из важных центров на Шелковом пути. Здесь встречались, сражались и торговали разные культуры и империи. Старая китайская пословица горы высоки, император далеко идеально описывает этот регион: он веками сопротивлялся государственному контролю. Центральные власти долгое время считали Синьцзян второстепенным, но он становится все более важным для амбициозных замыслов Пояса и пути – инициативы по партнерству с различными странами в торговых и инфраструктурных проектах. Этот регион богат ресурсами и стратегически расположен: он граничит с восемью странами.

До 1949 года северо-западная часть провинции Синьцзян входила в советскую республику Восточный Туркестан, а остальная территория находилась под гоминьдановским правлением. В 1949 году Гоминьдан, будучи националистической партией под управлением Чан Кайши, потерпел поражение от Мао Цзэдуна, и Китай подчинил себе Синьцзян. До недавнего времени его население в подавляющем большинстве состояло из мусульман-уйгуров. Представители этой этнической группы, тюркской в культурном и лингвистическом отношении, имеют больше общего с населением остальной части Центральной Азии и Великой Персии, чем с ханьцами.

Но долю уйгуров заметно сократили согласованные усилия по стимулированию миграции ханьцев на запад. Точные цифры разнятся. Согласно данным Amnesty International, по состоянию на осень 2018 года из 22 миллионов жителей Синьцзяна примерно 11,3 миллиона были уйгурами. По другим источникам, уйгурское население провинции представляет собой скорее меньшинство, чем большинство – около 45 % по сравнению с 40 % ханьцев (при этом остальные 15 % – это множество других этнических меньшинств с преобладанием казахов). Но эти цифры занижают степень политического и экономического господства хань[194].

Правительство Китая занервничало, когда распался Советский Союз, породив Узбекистан, Таджикистан, Кыргызстан, Казахстан и Туркменистан – новые независимые государства с тюркоязычным мусульманским большинством. Китай беспокоился, что уйгуры тоже начнут требовать независимости, как, впрочем, и случилось. В 1990-е годы напряженность росла, и образовался порочный круг: демонстрации приводили к репрессиям, репрессии – к недовольству, а недовольство – к новым демонстрациям.

После терактов 11 сентября 2001 года Китай назвал Движение за независимость Восточного Туркестана, крошечную воинствующую группировку с небольшой поддержкой населения, террористическим образованием. В 2013 и 2014 годах сотни людей погибли в результате серии нападений, в которых правительство Китая обвинило синьцзянских сепаратистов. Китай утверждает, что тысячи уйгуров вступили в ряды ИГИЛ[195] и отправились воевать в Сирию. Соединенные Штаты и Европа объявили террористической организацией особенно жестокую уйгурскую сепаратистскую группировку «Исламская партия Туркестана»[196]. Таким образом, страх Китая перед насильственным сепаратизмом не является параноидальным и не лишен оснований, но этим страхом нельзя оправдывать репрессии в Синьцзяне, которые сегодня стали более масштабными, продолжительными и технологически зависимыми, чем когда-либо.

В 2016 году секретарем партии в Синьцзяне был назначен Чэнь Цюаньго, ранее занимавший ту же должность в Тибете. Это сделало его фактическим региональным лидером. Антрополог Адриан Ценц, изучающий этническую политику Китая, утверждает, что Чэнь перенес в Синьцзян ту же стратегию полицейского управления и контроля, которую он использовал в Тибете – так называемый сетевой социальный менеджмент[197].

Чэнь построил по всему Тибету тысячи небольших удобных полицейских участков из бетонных блоков. Описывая первый год пребывания Чэня у власти, Зенц сообщил, что в Лхасе, столице Тибета, появился 161 участок, причем расстояние между ними обычно не превышает полукилометра. К 2016 году их насчитывалось не менее 700, разбросанных по городским и полугородским центрам Тибета. Каждый участок следит за окружающим его квадратом городской сети и использует для этого любые технологии, которые правительство сочтет полезными.

За первый год работы Чэня в Синьцзяне по всей провинции открылось 7000 таких же участков, в каждом из которых, по словам Ценца, работало от шести до тридцати сотрудников службы безопасности. Излишне говорить, что в настоящее время этот регион находится под усиленным контролем полиции. Ценц обнаружил, что в 2010 году в Синьцзяне было объявлено менее 5000 вакансий, связанных с безопасностью, а за первые восемь месяцев 2017 года открылось более 60 000. В период с лета 2016 года по 2017 год было набрано почти 90 000 новых сотрудников, что в двенадцать раз больше, чем в 2009 году.

В 2018 году в Китае работал мой коллега из журнала The Economist. Он сообщил, что в Хотане, небольшом городе на юго-западе Синьцзяна, появилось по одному участку на каждые 300 метров. Кроме того, на всех улицах с интервалом в 100 или 200 метров были установлены столбы, с которых во все стороны смотрели по восемь – десять видеокамер[198].

Многие из этих камер оснащены автоматическими системами считывания номерных знаков и распознавания лиц. Сотрудник службы общественной безопасности сказал моему коллеге, что все эти устройства вместе сверяют лица водителей с регистрационными данными их автомобилей, и любой, кого обнаружат за рулем чужой машины, будет арестован. В репортаже радио «Свободная Азия» сообщалось, что камеры распознавания лиц устанавливаются даже в деревнях. Один полицейский из городка Сиек сказал, что его коллеги используют камеры для проверки любого, кто въезжает в деревню[199].

Службы безопасности Синьцзяна располагают гораздо более широкими и экспансивными полномочиями, чем полиция на Западе. В рамках программы под названием «Станем родственниками» уйгурские семьи усыновляют китайских чиновников, те регулярно посещают свои приемные семьи, даже время от времени живут с ними, обучают их китайскому языку и привозят подарки детям. Цитируя отчет за 2018 год, мой коллега отметил, что в 1,6 миллиона местных семей власти разместили более одного миллиона чиновников.

Другая инициатива Чэня – политика Один уйгурско-китайский родственник – приписывает уйгурам ханьскую «родню». Правительство также поощряет ассимиляцию через смешанные браки, выделяя по 10 000 юаней (около 1440 долларов США в 2018 году) уйгурско-ханьским парам, вступающим в брак. Китай запретил мужчинам отращивать ненормальные бороды, женщинам – носить паранджу на публике, а родителям – давать детям имена, которые считаются слишком религиозными, в том числе Мухаммад, Арафат, Фатима и Муслим.

Службы безопасности передают информацию о местных жителях в интегрированную платформу совместных операций (IJOP) – этот инструмент агрегирования данных сотрудники службы безопасности Китая используют для выявления людей, которых считают потенциальной угрозой. Human Rights Watch провела реинжиниринг приложения IJOP, установленного на смартфонах чиновников, и обнаружила, что с его помощью власти собирают тревожный объем сведений. Фиксируются не только имена, адреса и идентификационные номера жителей Синьцзяна, но и этническая принадлежность, группа крови, уровень образования и политические убеждения, цифры на счетчиках электроэнергии и воды. Кроме того, приложение выявляет, может ли домохозяйство демонстрировать необычное использование электричества и почему; является ли человек, который покупает бензин для машины, ее зарегистрированным владельцем; совершал ли человек подозрительно долгие поездки за границу и какие представил для этого основания. Власти также собирают биометрические идентификаторы уйгуров, в том числе образцы ДНК, отпечатки пальцев, сканы радужной оболочки глаза и образцы голоса.

Human Rights Watch обнаружила, что подозрительным считается наличие любого из десятков приложений на телефоне, особенно VPN и зашифрованных, но общедоступных мессенджеров, таких как Viber и WhatsApp, а также ряд других безобидных действий, включая отказ от общения с соседями, редкое использование парадной двери и пожертвования мечетям. Пост во время Рамадана, регулярные молитвы и отказ от алкоголя тоже являются потенциальными признаками экстремизма[200].

Один китайский мусульманин рассказал Австралийской телерадиокорпорации, что наличие молитвенных ковриков или религиозных книг в доме часто бывает основанием для задержания[201]. Полиция следит за телефонами людей с помощью шпионских программ, установка которых обязательна. Human Rights Watch отметила, что сетевая информация, предоставляемая приложением IJOP через физическое и виртуальное наблюдение, описывается китайскими властями как серия фильтров или сетчатых устройств по всему региону, отсеивающих нежелательные элементы.

Как только они будут отфильтрованы, эти нежелательные элементы могут оказаться в одном из многочисленных лагерей перевоспитания, которые открылись по всему Синьцзяну за последние несколько лет. (Никто точно не знает, сколько их, оценки варьируются от 27 до 1200.) Адриан Зенц подсчитал, что в таких лагерях содержатся (или содержались) до 1,5 миллиона человек, то есть примерно каждый шестой взрослый мусульманин Синьцзяна. По большей части задержанным не предъявляются обвинения в совершении преступлений, и эти люди не могут оспорить свое задержание. На партийной конференции в марте 2019 года китайский чиновник заявил, что лагеря являются образовательными учебными центрами типа школ-интернатов, где учащиеся питаются и живут бесплатно[202].

Бывшие заключенные рисуют гораздо более мрачную картину: их не кормили, пока они не простоят несколько часов, скандируя да здравствует Си Цзиньпин, лишали сна и пищи в наказание за то, что они недостаточно быстро учили китайский язык, избивали и заставляли принимать стрессовые позы.

Казахская мусульманка, сбежавшая из лагерей, сообщила израильской газете «Гаарец», что женщин там неоднократно насиловали. Она сказала, что заключенных вынуждали признаваться в своих грехах, одним из которых могло быть недостаточное знание китайского языка. По ее словам, их также заставляли есть свинину, избивали электрическими дубинками и сажали на гвозди. Некоторых подвергали принудительным медицинским экспериментам или абортам. Их семьи не знали, куда уехали люди и когда их освободят. По возвращении домой задержанные рассказывали, что соседи зачастую боялись к ним подходить. Знакомство с заключенным может увеличить ваши шансы стать таковым[203].

Но и освобождение не является гарантией жизни, свободной от притеснений. Один уйгур рассказал Human Rights Watch, что, отсидев несколько недель в следственном изоляторе за нарушение общественного порядка, он попытался войти в торговый центр, но при этом включилась сигнализация. Полицейские доставили его в участок и велели держаться подальше от общественных мест. Он сказал им: «Я был в следственном изоляторе, и вы, ребята, освободили меня, потому что я невиновен… Что мне теперь делать? Просто сидеть дома?» По его словам, страж порядка ответил: «Да. Это лучше, чем задержание, верно?»

* * *

Будь Синьцзян единичным случаем китайских репрессий – все равно ситуация выглядела бы довольно пугающей. Но это лишь самое экстремальное воплощение китайского полицейского государства. В ряду других его аспектов – государственная система социального рейтинга граждан, в которой оценивается и ранжируется их финансовая и политическая благонадежность – по аналогии с тем, как на Западе частные компании оценивают финансовую кредитоспособность людей. Рейтинги еще не стали общенациональной программой, но, похоже, к этому все идет. Система опирается на информацию из многочисленных источников, включая банки, интернет-магазины, активность в WeChat и Weibo – тщательно отслеживаемых китайских сервисах обмена мгновенными сообщениями – и, конечно же, полицейские и судебные протоколы.

Гражданам с низким социальным рейтингом труднее выезжать за пределы Китая, покупать билеты на самолеты или скоростные поезда и отправлять детей в частные школы. Прежде чем американский читатель начнет качать головой, сокрушаясь по поводу несправедливости такой системы в далекой стране, предлагаю вспомнить о побочных последствиях судимости на родине. В Соединенных Штатах бывшим заключенным – зачастую независимо от того, какое преступление они совершили и как давно – может быть запрещено пользоваться государственным жильем, голосовать, получать социальные пособия и проходить профессиональную подготовку. У них всю оставшуюся жизнь могут возникать трудности с устройством на работу, особенно такую, за которую платят прожиточный минимум.

Система слежки в Китае включает неустанный мониторинг онлайн-привычек граждан и обширную сеть видеонаблюдения. Согласно отчету Брукингского института, опубликованному в июле 2019 года, использование интернета в Китае контролируют более шестидесяти полицейских агентств. В докладе «Экспорт цифрового авторитаризма» также отмечается стремление китайского правительства к постоянному мониторингу общественных пространств с целью создания вездесущей, объединенной в единую сеть, всегда работающей и полностью контролируемой системы наблюдения (цитата из правительственной комиссии Китая)[204].

Технический репортер «Нью-Йорк таймс» из Шанхая Пол Мозур сообщил, что по состоянию на июль 2018 года в Китае насчитывалось около двухсот миллионов камер видеонаблюдения, что примерно в четыре раза больше, чем в Соединенных Штатах[205]. Вероятно, в период между тем днем, когда Мозур написал эту фразу, и моментом, когда вы ее прочитаете, власти Китая установят еще миллионы. Кроме того, по сравнению с США, где большинство камер находятся в частной собственности и контролируются, в Китае камеры в подавляющем большинстве принадлежат правительству. Мозур сообщил, что имена, лица и государственные идентификационные номера китайских пешеходов и водителей, нарушающих ПДД, появляются на рекламных щитах. Полицейские носят очки с функцией распознавания лиц. Эта обширная система онлайн- и офлайн-наблюдения позволяет правительству с пугающей дотошностью документировать и сохранять сведения о действиях граждан.

Во время протестов в Гонконге летом 2019 года демонстранты прикрывали лица зонтиками, чтобы не попадать в камеры видеонаблюдения. Один итальянский журналист-фрилансер опубликовал в «Твиттере» замечательные кадры, на которых протестующие с помощью лазера ослепляют камеры слежения. Некоторые люди сносили фонарные столбы, на которых могло быть установлено оборудование для распознавания лиц и голосов.

Не исключено, что сейчас вы задумались, не отменить ли запланированный отпуск в горах Юньнани или паломничество к терракотовым солдатам в Сиане. Возможно, вы говорите себе: «Со мной все будет в порядке, если я просто буду держаться подальше от Китая». Но все не так просто. Huawei, Hikvision, Tiandy, Dahua и другие крупные компании, занимающиеся технологиями видеонаблюдения, ведут процветающий бизнес, продавая свои товары компаниям и правительствам за пределами Китая.

В отчете Брукингского института подробно рассказано, как технологии наблюдения, произведенные китайскими фирмами, используются в странах Юго-Восточной Азии, Латинской Америки и Африки к югу от Сахары. Сети уличных камер есть в Сингапуре, камеры шпионят за журналистами в Эфиопии, а Венесуэла собирает обширную базу сведений о деятельности граждан. Китайские технологии видеонаблюдения, как правило, добротно сделаны, конкурентны по цене и просты в использовании – и в результате появляется множество полицейских государств, насквозь пронизанных видеонаблюдением.

До сих пор наиболее пугающие аспекты экспортируемой Китаем правительственной слежки проявлялись в странах со слабой государственностью и давней историей враждебного отношения к гражданским свободам. Китайские технологии наблюдения не превратили Эфиопию в опасное место для независимых журналистов, но со всей очевидностью показали, что растущая доступность новых форм связи и хранения данных позволяет государству вскрывать все больше замков. И мы не будем утверждать, что без китайских технологий Эквадор стал бы райской обителью гражданских свобод, с сильными процедурными правами и надежной независимой судебной системой.

Кто-то из западных читателей в этот момент вздохнет с облегчением. В конце концов, мы не наказываем людей за то, что они исповедуют свою веру. Мы не диктуем людям, как им называть детей. Мы сажаем в тюрьму только после вынесения обвинительного приговора в открытом суде, а не по указанию полиции или государственного чиновника. Наши тюремщики не перестают кормить людей, если те не желают долголетия лидерам наших стран. Если не брать во внимание программу контрразведки по незаконному выслеживанию и дискредитации политических диссидентов, запущенную во времена работы Дж. Эдгара Гувера в ФБР, западная полиция не имеет привычки преследовать оппонентов своего начальства. Здесь также не принято следить в прямом эфире за протестующими, а потом посылать головорезов, чтобы те избивали их до крови. В целом западные институты сильнее и устойчивее, чем венесуэльские или эфиопские, а наши правительства, хотя и далекие от совершенства, вовсе не столь параноидальны, как китайские, не столь одержимы контролем и не так враждебно относятся к гражданским свободам.

Это утешение обманчиво. Сфера действия китайских технологий не ограничивается развивающимся миром. Каждый третий смартфон в Европе произведен фирмами Китая, и они помогают развертывать сети 5G по всему континенту[206]. Камерами Hikvision и Dahua усеяна южная часть Питтсбурга. Геополитический риск заключается не в том, что мэр Питтсбурга вот-вот начнет следить за каждым жителем города (при отсутствии строгой политики использования он мог бы это делать через устройства любого происхождения), а в том, что камеры вполне могут передавать данные китайскому правительству без ведома Питтсбурга.

Что еще более важно, у наших институтов столько силы, сколько мы в них вкладываем. В Европе и Соединенных Штатах они не выглядят в наши дни такими уж сильными. Если мы хотим сохранить какое-то подобие конфиденциальности в публичных местах и оставить себе пространство для неповиновения, если просто хотим обеспечить будущее, в котором наших детей не будут отслеживать на каждом шагу, – нам пора начать говорить и играть более активную роль в том, как полиция нас охраняет.

10. Оклендское решение

Мы только начали проявлять себя.

Один из наиболее пугающих аспектов полицейского государства в Китае заключается в том, что оно вполне осуществимо и понятно. Его можно воспроизвести в любой богатой стране. Однако оно представляет собой продукт скорее политики, чем технологий, и потому не является неизбежным. Все это нужно было придумать, аргументировать, запланировать, оплатить и построить, а потом поддерживать и расширять. Каждый из этих шагов по сути является политическим решением, и именно поэтому так важен вопрос Кэтрин Крамп: какие демократические практики нам нужны, чтобы не стать Китаем? К счастью, на него есть ответ. Все началось в Окленде, штат Калифорния, почти десять лет назад.

6 июня 2013 года в газете «Гардиан» вышла передовица под заголовком «АНБ ежедневно собирает телефонные записи миллионов клиентов Verizon»[207]. Выяснилось, что секретный приказ американского Суда по надзору за внешней разведкой предписал Verizon на постоянной, ежедневной основе предоставлять Агентству национальной безопасности информацию обо всех звонках, сделанных в его сети как внутри Соединенных Штатов, так и за их пределами. Хотя условия судебного приказа не требовали записывать или отслеживать сами звонки, АНБ собирало их метаданные: с какого номера на какой номер звонили и когда, сколько длился звонок, и где находились во время звонка оба телефона.

В следующие несколько дней последовали дальнейшие разоблачения. «Вашингтон пост» сообщила, что АНБ и ФБР собирали данные непосредственно с серверов девяти интернет-компаний, включая Google, Yahoo и Apple[208]. «Гардиан» написала, что это же самое делает GCHQ, британская версия АНБ[209]. Согласно другому сообщению «Гардиан», Барак Обама приказал высокопоставленным сотрудникам разведки составить обширный список зарубежных целей для кибератак[210].

10 июня источник этой информации дал публичное интервью. Он оказался правительственным служащим, который был недоволен разрастанием полицейского государства в США. Он сказал, что Барак Обама, переизбранный всего несколькими месяцами ранее, проводит ту самую политику, которую, несомненно, следует обуздать[211]. Этого молодого человека, конечно же, звали Эдвард Сноуден. Он дал интервью в Гонконге незадолго до посадки на самолет в Москву, где остается по сей день.

В то же время Окленд беспокоился о безопасности своего порта – одного из десяти крупнейших в Америке. Используя гранты Министерства внутренней безопасности, город создал единую систему мониторинга, которая объединила разрозненные источники информации – камеры слежения, датчики на заборах, периметровые системы обнаружения, системы управления транспортными средствами и т. п.

В начале 2018 года помощник главы администрации Окленда Джо Деврис объяснил мне, что город хотел расширить эту систему: «Кто-то сказал: почему бы нам вместо портового центра информирования не сделать Областной центр информирования [DAC] и не объединить системы по всему городу?» Итак, городской совет единогласно одобрил выделение двух миллионов долларов из средств Национальной безопасности на общегородскую систему. За ее строительство взялась фирма, которая оказывала техническую и инженерную поддержку различным федеральным агентствам, включая Министерство обороны и органы разведки[212].

DAC связал бы воедино потоки данных и видеопотоки из источников по всему городу: все каналы в порту и около семисот камер в школах, считыватели номерных знаков, установленные на полицейских машинах, плюс камеры на шоссе, потоки данных от Национальной метеорологической службы и федеральной целевой группы по борьбе с терроризмом в Северной Калифорнии, а также сейсмический мониторинг, планы городского строительного департамента и т. д.

Поначалу никто и глазом не моргнул. Городские власти рассматривали это как способ сделать свою сеть более умной и эффективной. Так полиция могла бы мгновенно отреагировать на появление школьного стрелка. Пожарным, ворвавшимся в горящее здание, было бы видно, где проходят газовые трубы. У служб экстренного реагирования после стихийного бедствия открылись бы глаза по всему городу. Чем выше осведомленность городских властей во время чрезвычайной ситуации, тем лучше они распределяют ресурсы. «Существовала такая концепция, – объяснил Деврис, – что, если мы подключим все к одной сети и из Центра быстрого реагирования будем видеть единую общую картину, это будет лучшее, что можно сделать для общественной безопасности».

Комитет общественной безопасности единогласно одобрил DAC, и 16 июля его должен был утвердить полный состав городского совета. Проект прошел обычные общественные слушания, но, как это часто бывает в процессах местного самоуправления, мало кто обратил на него внимание. Как отметил Деврис, заседания совета длятся долго, повестку иногда обсуждают несколько часов, и никто из правозащитного сообщества не заметил ничего особенного.

Но потом появились разоблачения Сноудена. Окленд – сообщество, у которого, по словам Девриса, активность зашифрована в ДНК – узнал, что федеральное правительство шпионит за максимально возможным количеством людей с минимальным надзором и отчетностью. Внезапно создание массивной взаимосвязанной информационной системы с использованием средств федерального гранта перестало казаться таким уж безобидным.

К 16 июля гораздо больше людей, чем обычно, интересовались тонкостями городского управления. Зал заседаний совета был переполнен. Один за другим горожане подходили к микрофону и высказывали вполне обоснованные опасения (за исключением одного сосредоточенного гитариста в красной бандане, который спел Everybody must get droned – «Нужно напустить на всех дроны» – и сказал членам городского совета, что они просто куски мяса с ртами, как у тех дикторов новостей). Один из выступавших выразил обеспокоенность по поводу милитаризации полиции. Другой хотел знать, какие еще правоохранительные органы будут иметь доступ к информации, собранной через DAC, и посетовал на отсутствие руководящих принципов в отношении использования и хранения данных.

Протесты возымели желаемый эффект: городской совет нажал на тормоза. Ларри Рид, который состоит в совете уже 20 лет, заявил: «Мы не можем даже свои долбаные телефоны заставить работать на полицию». Так что, возможно, проект разветвленной общегородской сети наблюдения, которая могла бы отслеживать кого угодно и где угодно и не регулировалась бы никакими правилами по части хранения собранных данных, оказался слишком амбициозным, чтобы совет просто одобрил его, не подумав хорошенько. Принятие решения отложили до следующего заседания, которое должно было состояться через две недели.

30 июля на митинге, который продолжался до глубокой ночи, выступили более пятидесяти человек. Несмотря на их возражения, городской совет единогласно одобрил DAC. Однако протест нельзя назвать совершенно напрасным: члены совета пообещали не активировать систему до тех пор, пока город не разработает правила конфиденциальности и политику хранения данных. Поэтому был сформирован специальный комитет для разработки такой политики и руководящих принципов.

Среди тех, кто начал выступать против DAC, был Брайан Хофер, добродушный находчивый адвокат, который родился в Северной Калифорнии, но долгое время проживал в Окленде. Он не относился к числу серийных активистов или возмутителей спокойствия – обычный гражданин, обеспокоенный вопросом, какую информацию способна собирать такая обширная система, а также отсутствием надзора и указаний относительно того, что город может делать с этой информацией.

Это взаимосвязанные вопросы, но каждый заслуживает отдельного рассмотрения. Первому, который в значительной степени относится к сфере технологического потенциала, часто уделяется больше внимания, чем второму, более сложному и в конечном счете более важному. Например, с помощью считывателей номерных знаков местная полиция может составить полную картину передвижений любого гражданина. Но если органы правопорядка хранят эти данные на хорошо защищенном сервере и через месяц после попадания в базу удаляют номера всех машин, не связанных с преступлениями, возможностей для злоупотреблений или утечек гораздо меньше, чем в противоположной ситуации, когда полиция сама решает, сколько времени хранить информацию, и по желанию передает ее частным лицам, фирмам или другим правоохранителям.

Хофер начал посещать заседания так называемой рабочей группы Окленда по вопросам конфиденциальности. Значительную долю ее участников составляли активисты движения «Оккупай» и ему подобных. Многие принимали Хофера за сотрудника полиции. Вполне понятная ошибка: Хофер намного старше среднего участника таких акций. У него коротко стриженные волосы, иронично-внимательный взгляд и типичная для адвоката манера одеваться.

Хофер доказал, что умеет ориентироваться в городской политике и повышать осведомленность общественности. «Мы только начали проявлять себя и информировать совет о рисках, связанных с этим оборудованием, – объяснил он. – У нас вообще не было никакой политики конфиденциальности, но разоблачения Сноудена вызвали искру, которой оказалось достаточно, чтобы общественность проявила беспокойство, вышла на мэрию и мобилизовалась против DAC».

Город двигался к осуществлению своих планов. 4 марта 2014 года городской совет проголосовал за то, чтобы ограничить область размещения DAC только портом и создать политику конфиденциальности для использования этой системы. Через два месяца была создана специальная комиссия граждан для обсуждения вопросов, связанных с DAC. Комиссию возглавил Брайан Хофер.

«Я счастливчик, которого назначили работать с этими людьми», – говорит Джо Деврис. Этот жилистый энергичный парень умеет пылко и почти искренне выражать свое согласие, его легко представить работающим на равных с кем угодно. В дополнение к активистам, он собрал в эту комиссию представителей разных городских служб: полиции, пожарной охраны, прокуратуры, канцелярии, порта и отдела информационных технологий.

«Мы все собрались в комнате, – вспоминает он, – и без конца кричали о своих страхах по поводу этой штуки. Потом попросили айтишников объяснить ее функции, поскольку выяснилось, что люди на самом деле не понимают специфики DAC. Как только нам стало яснее, люди в комнате сказали: давайте посмотрим, какую политику конфиденциальности написали сотрудники. И различные агентства и другие члены комитета сказали друг другу: что ж, хорошо, что мы наконец разобрались, но вы об этом забыли».

Поскольку стороны еще работали над созданием политики конфиденциальности для DAC, оклендский порт вышел из проекта и остановил его финансирование. Фактически это убило проект. Сегодня DAC существует на бумаге как чисто юридическое лицо, но ни одна часть этой системы так и не была построена. Избранные должностные лица стараются не возобновлять разговоров о ней. Порт разработал свою собственную, более узкую систему безопасности.

Это означает, что самое долгосрочное достижение проекта DAC – не система безопасности. Достижением стала сама разработка политики конфиденциальности, которая объединила стороны с противоположными взглядами и, вероятно, с весьма высоким уровнем недоверия друг к другу.

Пару лет спустя, в начале 2016 года, активисты движения за неприкосновенность частной жизни одержали большую победу, заставив совет принять постановление о создании постоянной консультативной комиссии по вопросам конфиденциальности. В состав комиссии входят девять членов: по одному от каждого из семи районов города, плюс один, назначенный мэром, и еще один, представляющий весь штат.

Принятое постановление возложило на консультативную комиссию по вопросам конфиденциальности шесть задач. Первая состояла в том, чтобы консультировать городской совет относительно защиты прав граждан в связи с покупкой и использованием городом оборудования для наблюдения и других технологий, которые собирают или хранят данные граждан. С такой формулировкой, конечно, можно перегнуть палку. Например, для пользования копировальным аппаратом, как правило, необходимо ввести код. Должен ли городской совет обсуждать, почему в октябре Линда из отдела закупок сделала на 8 % больше ксерокопий, чем за предыдущие три месяца, или почему камеры наблюдения показывают, что Пит из отдела кредиторской задолженности в 1,7 раза чаще ходит за водой к кулеру, чем средний сотрудник?

Однако в Окленде, судя по всему, удалось избежать такой мелочности. Как сказал Джо Деврис, основная идея постановления – в том, чтобы правительства использовали информацию так, как вы хотите. Они должны рассказывать людям, как собираются ее использовать. Пусть у вас будет система, позволяющая следить за тем, чтобы данные применялись так, как нужно. И если власти будут делать что-то другое, пусть будут последствия.

Вторая задача консультативной комиссии – разработать типовое законодательство, касающееся конфиденциальности и защиты данных. В достижении этой цели участникам помог ACLU, Американский союз защиты гражданских свобод. Вскоре после создания комиссии союз выступил с инициативой общественного контроля за полицейским наблюдением (CCOPS), основной целью которой является поощрение местных сообществ к надзору за использованием полицией технологий слежения[213].

На начало 2020 года более тридцати городов и округов приняли или разрабатывали законодательство о CCOPS, основанное на законопроекте, подготовленном ACLU. Законопроект хорошо продуман и детализирован. По сути, он предназначен для того, чтобы не за полицией, а за гражданами было последнее слово в отношении технологий, используемых властями. Городские советы должны одобрять покупку и развертывание военных технологий и технологий наблюдения любым городским агентством. Обычно этим занимаются муниципальная полиция, пожарная служба (к ее ведению относятся датчики и камеры для обнаружения пожаров на свалках) или муниципальные транспортные службы (устанавливают камеры в автобусах и поездах, используют данные для записи и отслеживания рутинных поездок людей и определения типовых маршрутов).

Третья задача состоит в том, что комиссия предписывает агентствам разрабатывать политику использования технологий, регулярно отчитываться о ее соблюдении и публиковать отчеты. Это не означает, что агентства остаются без необходимых им инструментов или должны запрашивать одобрение каждый раз, когда хотят внедрить какую-либо технологию. Например, в Окленде действует исключение неотложных обстоятельств. Оно позволяет полицейскому департаменту быстро запускать беспилотники, например, когда нужно найти человека, который подозревается в стрельбе в сотрудника полиции, или наблюдать за крупными общественными мероприятиями, такими как парад в честь победы городской баскетбольной команды Golden State Warriors, который за один день собрал на улицах около миллиона человек.

Таким образом, полицейские департаменты могут, когда нужно, использовать любую технологию, они просто должны потом отчитаться: что именно использовалось, почему и как. Очевидно, это исключение создает лазейку в политике использования. Но без него департаменты оказались бы в затруднительном положении и, вероятно, не так легко согласились бы на достойный общественный контроль. Мне кажется, лучше получить их согласие на условиях наличия такой лазейки, чем вообще не получить согласия. Конечно, этим могут злоупотреблять, но регулярные проверки должны снижать опасность постоянных или системных нарушений.

В типовом законопроекте нецелевое применение оборудования для слежки квалифицируется как нарушение правил, наказуемое штрафом в размере 2500 долларов США и/или шестимесячным тюремным заключением. Эта планка, по словам Девриса, для полицейских профсоюзов оказалась неприемлемой. «Мне пришлось пойти в профсоюзы и сказать: послушайте, ребята, цель не в том, чтобы вас наказывать. Это делается для того, чтобы представить последствия, и тогда люди относятся к этому серьезно. Затем мне пришлось вернуться в комиссию по защите частной жизни и сказать: ребята, нельзя говорить каждому сотруднику, что он может сесть в тюрьму за выполнение своих прямых обязанностей, если не отчитается о каждом небольшом шаге в применении технологий слежки».

Это чуть не сорвало сделку. Активисты справедливо полагали, что без эффективного правоприменительного механизма, который предусматривал бы наказание за несоблюдение правил, постановление о неприкосновенности частной жизни было бы пустым звуком. Но полиция и другие городские служащие тоже справедливо беспокоились, что их могут оштрафовать или отправить в тюрьму за любой невинный промах. В конце концов Окленд остановился на наборе прогрессивных наказаний, начиная с дополнительной тренировки за первое нарушение и вплоть до дисквалификации за повторные нарушения. Хотя технически несоблюдение постановлений городского совета является мелким правонарушением, уголовные наказания в постановлении не предусматривались.

Возможно, этот процесс вызвал чувство ущемленности у обеих сторон. Офицер полиции предупредил Девриса, что принятие закона о неприкосновенности частной жизни приведет к резкому росту числа убийств. Некоторые активисты, без сомнения, жаждали более строгих наказаний и правоприменения, а некоторые городские служащие не хотели вообще ничего. Но разработка эффективного законодательства – это процесс компромисса. В лучшем случае он признает права маргиналов и дает гарантию, что они будут услышаны – и почувствуют себя услышанными, – но не предоставляет им решающего голоса в дебатах.

Последние четыре задачи комиссии носят административный характер. Она должна проводить слушания и консультировать городской совет; быть в курсе других федеральных, государственных и местных законов, касающихся технологий наблюдения, и давать рекомендации городскому совету по этим вопросам; ежегодно представлять отчеты с подробным описанием того, как власти города использовали технологии наблюдения, и с учетом этого определять, нужно ли внести изменения в политику использования и хранения данных; а также рассматривать любые предлагаемые изменения в DAC и, опять же, предлагать совету рекомендации по этому вопросу.

Комиссия начала свою деятельность с разработки политики использования технологий, которые у полиции уже были – камер наблюдения, стингрэев и т. д. Эта работа все еще продолжается. Задача комиссии состоит в том, чтобы отдельно рассмотреть каждую технологию сбора и хранения данных, которая находится в собственности города, и задать использующему ее агентству простые, но важные вопросы: для чего применяется эта технология? почему она необходима? какие данные она собирает? как долго вы их храните? у кого есть доступ к серверу, на котором хранится собранная информация?

Впервые услышав об этом процессе, я приготовился обнаружить антагонистические отношения между комиссией и полицией. Но этого не случилось. Тим Берч, который тогда представлял в комиссии Департамент полиции Окленда, сказал, что совместная работа побуждает задуматься о том, какие технологии действительно необходимы[214].

Продумывание политики использования и обнародование ее перед внедрением новых технологий имеет два преимущества. Во-первых, оно способствует прозрачности, то есть повышает доверие общественности к полиции. Оклендская комиссия считает, что полиция должна отчитываться – и не только перед мэром или выборными должностными лицами, как это имеет место во многих других городах, но и перед гражданами, входящими в комиссию.

У граждан Окленда исторически были непростые отношения с правоохранительными органами. В 1966 году Бобби Сил и Хьюи Ньютон основали в Окленде партию «Черная пантера». Причина создания партии объяснялась в одном из десяти пунктов ее программы: «Мы считаем, что можем положить конец жестокости полиции в нашем чернокожем сообществе, организовав группы самообороны чернокожих для защиты нашего чернокожего сообщества от расистских притеснений и жестокости полиции».

С 1956 по 1971 год в ФБР действовала программа контрразведки (COINTELPRO), которая включала тайное, часто незаконное наблюдение и проникновение в группы активистов. Наблюдение устанавливалось за группами, чья политика могла случайно не понравиться директору ФБР Дж. Эдгару Гуверу, и он рьяно преследовал партию «Черная пантера», подвергая ее запугиванию. ФБР рассылало поддельные письма, которые разжигали вражду между «Пантерами» и другой организацией в Калифорнии. В результате погибли четыре члена партии «Пантер». Лидер «Пантер» в Чикаго Фред Хэмптон был застрелен во время налета ФБР на его дом.

Для многих жителей Окленда, даже тех, кто родился намного позже расцвета «Пантер», COINTELPRO остается живой историей и наглядным уроком того, на что способны правоохранительные органы без должного надзора. Однажды я долго ехал по Ист-Бэй на такси фирмы Uber, и мой водитель – художник-визуалист, которому на вид было не больше тридцати лет, – подробно и со ссылками на источники рассказал мне, как наследие COINTELPRO продолжает отравлять отношения между гражданами Окленда и полицией. Раймундо Жакес III, самый молодой член консультативной комиссии по вопросам конфиденциальности (он окончил юридическую школу в 2014 году), назвал COINTELPRO одной из причин, по которым он вступил в комиссию.

Другой член комиссии Роберт Оливер восемь лет проработал офицером полиции Окленда и еще несколько лет служил в армии. Он специалист в области компьютерных наук со степенью бакалавра математики в Государственном университете Грэмблинга. Его жена до сих пор служит в полиции Окленда. Если бы вы решили лабораторным путем создать идеального человека для работы в городском правительстве на стыке технологий и полиции, вряд ли у вас получилось бы что-либо лучшее, чем Оливер.

Он с гордостью рассказывал о своей службе в полиции, но добавил: «Если ты, будучи чернокожим, пытаешься осуществлять полицейский надзор за своим сообществом, тебе отводят в нем одну из двух позиций. Либо ты слишком синий для своего сообщества, либо ты слишком черный, чтобы носить полицейский значок. Я никогда не чувствовал, что должен выбирать. Я из этого сообщества, и я в этом сообществе следил за порядком. Я арестовывал школьных друзей. Я арестовывал родственников. Я делал это восемь лет. Мои дети родились здесь, в Окленде. Я хожу в церковь в Окленде, я делаю покупки в Окленде. Но я жил прямо и играл по всем правилам. Поэтому я не боюсь, что кто-то, затаивший зло или обиду, придет за мной или моей женой.

У меня есть друзья. Я пошел одним путем, а они пошли другим. Когда я учился в академии, в той жизни у меня были друзья. Они говорили: “Послушай, Роб, ты собираешься устроиться в полицию, мы понимаем. Мы просим только об одном: будь справедливым в этом вопросе. Пиши правду. Не выдумывай всякую чушь, носи значок так, чтобы он тебя не пачкал. Не прерывай игру в кости ради того, чтобы забрать себе все деньги. Если арестовываешь торговца наркотиками, не допусти, чтобы из сейфа с уликами испарилось три четверти выручки”».

Честное и достойное выполнение рабочих обязанностей было для Оливера одним из способов укрепить доверие между полицией и гражданами. Если консультативная комиссия по вопросам конфиденциальности призвана обеспечить прозрачность в масштабах всего города, то здесь речь идет о прозрачности на интимном уровне, об укреплении доверия человека к человеку при личном взаимодействии. Такое доверие заслужить трудно. Оливер объяснил, что Окленд является родиной «Пантер» и COINTELPRO: «Эта история произошла уже несколько лет назад, но она все еще очень свежа в памяти многих людей. К сожалению, слова доверие и полиция никогда не встречаются рядом в одном предложении. Я не говорю, что так должно быть всегда, но таково текущее положение дел».

По мнению Оливера, комиссия не только гарантирует честность городских правоохранительных служб, но и помогает обеспечить равное и справедливое отношение к жителям города. Как и все мы, в своей повседневной жизни они генерируют полезные данные, используя мобильные телефоны, позволяя изучать свои покупательские привычки и схемы передвижения. «Общая проблема, с которой мы сталкиваемся как город, – считает Роберт Оливер, – заключается в том, что мы все еще имеем дело со слишком большим количеством сторонних организаций. Если частный сектор нашел способ монетизировать данные о потребителях, то и мы тоже сможем. У нас есть все эти горы данных, так что городским властям стоит посмотреть, чьи это данные. Если это налогоплательщики и я раздаю их данные бесплатно, было бы хорошо, если бы мне что-то вернули. Нельзя просто оставить это на усмотрение частников: они заберут себе львиную долю, а нам и всем остальным перепадет лишь небольшая сумма».

Оливера тревожит, что с помощью технологий слежения частный сектор может обогащаться за счет местных жителей. Эти опасения, возможно, разделяют не все члены комиссии. Если знать о том, как компании-владельцы социальных сетей используют и монетизируют наши данные без нашего ведома и согласия, и понимать, насколько часто и легко в таких компаниях нарушается безопасность хранения информации, можно согласиться, что некоторый скептицизм по поводу гражданской позиции частного сектора в области личных данных людей более чем оправдан.

Можно также предположить, что не все члены комиссии в Окленде столь же хорошо информированы о COINTELPRO, как Роберт Оливер и Раймундо Жакес. Не всех беспокоят одни и те же проблемы. Орган, состоящий из девяти членов, допускает широкий спектр точек зрения, и это повышает вероятность, что в комиссии будут представлены взгляды многих разных жителей Окленда.

Очевидно, если отношения между полицией и обществом десятилетиями оставляли желать лучшего, один муниципальный консультативный орган не исправит их в одночасье. Но быстрых решений сложных проблем не бывает нигде и никогда. Улучшение отношений между полицией и гражданами требует многих лет упорной, постепенной работы, которой неизбежно сопутствуют неудачи и подозрения. Создав специальную инстанцию для такой работы и для взаимодействия с гражданами, чьи голоса теперь будут услышаны, Окленд уменьшает вероятность кризисов. Снижается также риск того, что инициативу перехватят выразители крайних взглядов с обеих сторон (например, одни люди требуют, чтобы полиция функционировала без всякого надзора, а другие хотят, чтобы полиция вообще не функционировала) и будут саботировать процесс.

Создание правительственного органа, который заставляет городские полицейские агентства тщательно продумывать технологию, прежде чем запускать ее в работу, дает еще одно преимущество: уменьшается вероятность, что эти органы будут тратить деньги на классные гаджеты, которые им не нужны. Нам хотелось бы думать, что департамент полиции сначала решает, какая технология ему необходима, а затем отправляется на ее поиски. Но, как объяснил Эндрю Фергюсон, профессор права в Университете округа Колумбия и автор книги «Приход больших данных в деятельность полиции» (The Rise of Big Data Policing), обычно бывает по-другому. «Это не начальники сидят и разрабатывают стратегию, – сказал мне Фергюсон. – Это IT-компании продают им классные штуки, а затем взимают плату за хранение. Или разработчики прогностических технологий говорят, что помогут раскрыть больше преступлений с помощью своих крутых программ. Все это происходит в процессе закупок: компании предоставляют полиции бесплатные технологии для решения проблем, а полицейские не понимают, что это торговая сделка. Используя полученный продукт, они предоставляют изготовителю данные, на которых он будет строить свой дальнейший бизнес».

Джо Деврис согласился бы с этим заявлением. «К нам приходили ребята и пытались продать эти дурацкие камеры, которые устанавливаются сверху на уличных фонарях, – рассказал он. – Они говорили: вы позволите нам разместить их по всему городу, и у вас везде будет бесплатный Wi-Fi. И улучшенное обслуживание сотовой связи. И нам будет видно, как чихает блоха, и у нас есть подслушивающее устройство, чтобы ее услышать. Я спросил: зачем нам это нужно на каждом столбе в городе? А они: ну, для бесплатного интернета. Нет. Это не бесплатно. За это приходится платить».

Один из коллег Девриса, присутствовавший при нашем разговоре, вмешался: «Люди обнаружили, что государство – отличный пользователь технологий. Это большой бизнес, а в правительстве зачастую работают не очень практичные люди. Поэтому правительственные учреждения принимали решения о передаче крупных контрактов поставщикам, не понимая толком, что они покупают и как это использовать».

В результате данные, собранные государством, могут оказаться в руках частных компаний. По сути, это не так уж и плохо – при условии, что правительственные органы согласовывают правильную политику хранения, совместного использования и доступа к данным. Но такие учреждения работают на благо общества, а частные фирмы нацелены на максимизацию прибыли. Так и должно быть: в прибыли или успехе нет ничего дурного. Но государственные службы действуют по другим принципам. Люди должны иметь право знать, кто использует и покупает их данные.

Дейв Маасс из Фонда Electronic Frontier предупреждает, что поставщики могут оказывать удивительно большое влияние на работу полицейских подразделений. «Компании делают свои продукты бесплатными для полиции, чтобы подцепить ее на крючок, – сказал он мне, – чтобы правоохранители жить не могли без этих технологий. Полицейские агентства подписывают контракты, которые дают компаниям контроль над определенными соглашениями: мы предоставим вам эти вещи бесплатно или со скидкой, а вы должны доказать, что сделали столько-то установок, или предоставить нам подробности, которые мы будем использовать в маркетинге.

Другие контракты запрещают полицейским агентствам говорить что-либо плохое о компании-поставщике без письменного позволения. Поэтому офицеры не могут сообщать, что техника не работает. Агентства не могут ничего раскрывать без разрешения. Нельзя рассказывать прессе об этих технологиях. Я делал запросы на публичные записи – все было отредактировано, как они требовали. Но закон работает не так».

Если появятся гарантии, что полицейские не будут вынимать устройства из ящиков (и даже соглашаться на получение ящиков) до тех пор, пока не продумают, какая технология им нужна и как они хотят ее использовать, значительно уменьшится вероятность манипулирования полицией со стороны поставщика, который ставит перед собой совсем другие цели.

Брайан Хофер оценивает главное преимущество консультативной комиссии по вопросам конфиденциальности более прямолинейно: «Правоохранительные органы осознают, что должны вести себя по-другому, потому что за ними наблюдают». Но он не луддит и не борец с полицией. Он также не считает, что его задача – просто говорить нет. На самом деле комиссия никогда не рекомендовала городскому совету блокировать приобретение полицией технологий, в которых она нуждается. И дело не в молчаливом согласии, а в том, что теперь существует правительственный орган, который поощряет полицию к предусмотрительным действиям. «Технология сама по себе не хороша и не плоха, – объяснил Хофер. – Главное, чтобы они довели до ума политику ее использования».

Это не означает, что в конце каждого заседания члены комиссии и полиция в обнимку распевают примирительные песни или вместе отправляются за пивом. Без сомнения, многие офицеры с раздражением встречают неприятные вопросы комиссии, и наверняка многие борцы за неприкосновенность частной жизни по привычке негативно относятся к полиции как таковой и ее работе.

Но действующая комиссия по вопросам конфиденциальности отодвигает все эти крайние мнения на периферию. Дервиса рассказывал: «В создании комиссии прекрасным было то, что в одном помещении с юристом из ACLU, адвокатом Фонда Electronic Frontier и простым жителем Окленда, которому небезразлична эта тема, находились сотрудники полиции и служб экстренного реагирования, пожарные и эксперты по безопасности порта, и вы все обсуждаете это и вдруг понимаете, что на самом деле не так уж трудно разработать такую политику, с которой все согласятся, которая не будет ущемлять гражданские свободы и мешать защите общественной безопасности. И вот она. И никому не пришлось идти на компромисс.

От правоохранительных органов и служб экстренного реагирования может звучать вся эта риторика: не вставайте у нас на пути, иначе будут потеряны жизни. И можно выслушивать все аргументы адвокатов, что ваши действия лишат людей их прав. Но когда вы откладываете эту риторику в сторону и фактически сводите все к функциональности машины, получается вот что: да бросьте, ребята. Здесь мы можем быть на одной волне. И нам это удалось».

* * *

Созданная в Окленде консультативная комиссия при городском совете, которая проводит слушания, следит за соответствующими законами штата и федеральным законодательством и представляет ежегодные отчеты, – далеко не единственная модель, доступная гражданам, желающим помочь местным органам власти играть более активную роль в защите данных. Одна и та же система не везде будет работать одинаково. В Окленде сошлись определенные условия: глубоко укоренившаяся подозрительность к правоохранительным органам, история активной политики и технически подкованное население. Эти условия нечасто встречаются за пределами Западного побережья.

Но руководители службы защиты информации есть как минимум в семнадцати штатах, городах и округах, в том числе в таких республиканских регионах, как Западная Виргиния, Теннесси и Арканзас, а также в аризонском округе Марикопа – на родине опального (и, к сожалению, помилованного) шерифа Джо Арпайо. Конкретные обязанности этих чиновников различаются, но в целом они следят, чтобы государственные учреждения защищали личные данные своих граждан.

Есть подозрение, что некоторые штаты создали эти роли не в ответ на общественный протест, как в Окленде, а из соображений ответственности (как узнал частный сектор, утечка данных может привести к крупным судебным искам). Это не повод очернять службы защиты информации или отвергать их работу. Просто следует отметить, что их существование не отменяет необходимости в таких органах, как консультативная комиссия Окленда по вопросам конфиденциальности.

По примеру ACLU, который выступил с инициативой общественного контроля за полицейским наблюдением (CCOPS), Брайан Хофер и его коллеги разработали план долгосрочного и эффективного взаимодействия с гражданами. Утомительная, негламурная работа по посещению общественных слушаний и ловле блох в полицейских отчетах приносит меньше эмоционального удовлетворения, чем протестные марши с выкрикиванием лозунгов. Но если ваша цель – укрепить доверие между полицией и гражданами, обеспечив эффективный гражданский надзор за теми, кому налогоплательщики платят зарплату и делегируют применение силы, такая работа более эффективна.

Заключение

Повод для оптимизма

Мы снова в Ньюарке, где начинает меркнуть золотой свет дня. Ночь еще не наступила, но длинные извилистые тени уже теряют свои очертания под уличными фонарями. Локация, на которую направил нас ShotSpotter, ничем не напоминала место преступления: нет ни жертвы, ни убегающих, ни гильз.

Может быть, ShotSpotter перепутал звуки. Может, стрелявший находился не на кладбище. Может быть, он был достаточно плохим стрелком, чтобы промахнуться семь раз, но достаточно умным, чтобы подобрать гильзы, достаточно быстрым, чтобы сбежать, и сообразительным, чтобы знать, как ускользнуть от полиции. Может быть, стреляли в воздух. Или кто-то проезжал мимо и беспорядочно палил из пистолета, опустив боковое стекло, причем никто от этого не пострадал, а гильзы сами улетели обратно в машину.

Еще через несколько минут, осмотрев местность и поговорив с другими полицейскими, которые делали то же самое, мы уезжаем так же, как приехали: Лео Каррильо за рулем, я на пассажирском сиденье, а Марк Диионно сзади. Вдоль боковых улочек тусуются, смеются и флиртуют люди. Через несколько минут мы останавливаемся у знака Стоп. Окна машины открыты. Стоит прекрасный летний вечер.

Лео и Марк обмениваются историями о войнах в Ньюарке. Они говорят о молодой девушке, которую застрелили, когда она выносила мусор рождественским утром, и я ненадолго погружаюсь в свои мысли, а потом вдруг слышу два хлопка с той стороны, где сидит Лео. Этот звук ни с чем не спутаешь.

Лео снова мгновенно превращается из веселого и многословного рассказчика в ищейку, идущую по следу. Он переключает радио на канал полицейского участка, открывает диспетчерский компьютер на приборной панели и начинает говорить о том, откуда звучали выстрелы, на каком расстоянии, как лучше туда добраться. Я много раз ездил в одиночку, но ни разу не слышал, чтобы за тридцать минут в двух отдельных перестрелках было выпущено девять пуль. Да, я знаю, что выгляжу напряженным и неопытным, но я вырос вдали от оружия. Я люблю стрелять, но своего оружия у меня нет, и оно (если не считать случайного посещения тира вместе с другом) не играет никакой роли в моей жизни. Когда слышишь выстрелы и не знаешь, откуда они доносятся, это действует на нервы.

ShotSpotter ничего не зафиксировал (его действие охватывает только часть Ньюарка), и поэтому Лео сам прикидывает, откуда могли стрелять. Мы едем в том направлении, петляя по боковым улочкам, но не видим ничего необычного. Никаких звонков на горячую линию не поступает. Мы поворачиваем обратно на широкую улицу, на ней спокойно – затишье между концом рабочего дня и наступающей ночью.

Когда мы едем обратно в участок, нашу машину останавливает мужчина в черной кепке, спортивных штанах и черной майке: «Кажется, она под кайфом. Она валится с ног».

Он указывает назад, на боковую улицу. Там, посередине проезжей части, прямо на двойной сплошной, женщина делает пируэт и опасно наклоняется к земле. На ней комбинезон цвета фуксии, разномастные носки и шлепанцы, из-под топа выпирает круглый живот. Мы тормозим. Лео выходит, приближается к женщине, мягко улыбаясь, и спрашивает ее имя. Она бубнит: «Я в порядке, я в порядке» – и спотыкается.

«Я знаю, что в порядке, просто перейди со мной на другую сторону улицы, – отвечает он ей. – И все будет хорошо». Он осторожно помогает ей сесть на бордюр. Притормаживает проезжающий мимо черный внедорожник, и молодой водитель с косичками беспокоится, что случилось.

«Ты знаешь ее родных? – спрашивает Лео, и парень кивает. – Будь добр, сделай мне одолжение. Можешь попросить кого-нибудь из них подойти сюда?»

Парень снова кивает.

Внезапно женщина в комбинезоне падает на бок. Ее глаза закрыты. Я думаю, что она, возможно, пьяна, однако до меня не доносится запах алкоголя. Если она под кайфом, это другое дело. На самом деле ее речь не была невнятной – просто минуту назад женщина находилась в сознании и сбивчиво говорила, а теперь отключилась. Лео вызывает «скорую».

Появляется девочка-подросток в серой футболке и черных спортивных штанах. Лео спрашивает, знает ли она эту женщину.

«Она типа моя тетя», – говорит девушка и называет нам имя женщины. Оно было достаточно узнаваемо, и я не хочу повторять его здесь, чтобы не ставить женщину в неловкое положение. Давайте назовем ее Джейн.

Девочка в сером сообщает, что двадцать минут назад Джейн обняла ее и сказала, что любит. В тот момент она выглядела хорошо.

Лео спрашивает, бывало ли такое раньше. Девушка пожимает плечами и отводит глаза – молчаливое признание.

Постепенно подходят другие родственники и друзья. Жилистая, энергичная пожилая женщина с косами под бейсболкой особенно расстроена: по-видимому, для Джейн это не что-то из ряда вон выходящее.

Другие зовут Джейн по имени, спрашивают, давно ли она здесь, нужно ли вызвать «скорую помощь». Лео отвечает, что машина уже в пути, поскольку он вызвал ее сразу по прибытии.

Он снова спрашивает женщину в розовом комбинезоне, как ее зовут. Та стонет в ответ. Она дышит тяжело и ровно, ее глаза закрыты.

Подъезжает еще одна полицейская машина. Следуют рукопожатия и быстрый обмен новостями.

Одна из младших родственниц Джейн, худая, как хлыст, с длинными тугими дредами, острым, многократно проколотым носиком и необыкновенными оценивающими глазами, одета в вечерний наряд. Она ходит, стоит и двигается с львиной грацией и медлительностью. При виде одного из прибывающих полицейских девушка оживляется. Она видела его много раз. «Как ты так быстро везде успеваешь? – спрашивает она. – Собираешься стать полицейским года?»

Он пытается выдержать ее взгляд – серьезный вызов, – и затем застенчиво улыбается: «Я бы хотел».

Лео наклоняется и коротко переговаривается с другим полицейским, затем хлопает его по плечу и возвращается к нам.

«Скорая помощь» везет кого-то в морг, говорит он нам. Вероятно, именно поэтому она сюда еще не приехала.

Около дюжины родных и друзей, которые толпились вокруг Джейн и глядели на нее с беспокойством, пришли к общему мнению: она курила мокрую – косяк, смоченный в формальдегиде или бальзамирующей жидкости с добавлением ПХФ.

Пару дней спустя я рассказываю об этом приятелю из другого отделения, который часто занимался делами о наркотиках. Он говорит, что реакция Джейн типична. Эффект мгновенный, но длится недолго. Иногда люди зависают – останавливаются посреди какого-то рутинного физического движения, не в силах пошевелиться: стоят несколько минут посреди улицы с поднятой для шага ногой, в разговоре делают паузу на полуслове. Иногда они просто мертвы для всего мира. По словам приятеля, они не реагируют на боль и, похоже, после возвращения в сознание не помнят, что были под кайфом.

Приезжает «скорая помощь». Один из санитаров выходит, приподняв брови, и незаметно, быстро проводит рукой по горлу Джейн. Лео говорит, что нет, она дышит. Сразу после этих слов женщина ухитряется сесть. Ее глаза сканируют толпу. Некоторые из тех, кто стоит вокруг нее свободным полукругом, улыбаются, другие смотрят укоризненно и качают головами.

Врачи «скорой помощи» кладут Джейн на носилки – на самом деле, просто подводят ее к носилкам, поскольку она уже может ходить – и загружают в кузов. Полицейские бригады разъезжаются, а один офицер остается руководить движением и наводить порядок. Мы забираемся обратно в патрульную машину и отчаливаем.

* * *

По сути, этим и должны заниматься полицейские – заботиться о тех, кому нужна забота, при добровольной поддержке со стороны общества. Передовые технологии, которые я обсуждал в этой книге, не сыграли в этом взаимодействии никакой роли, они даже не направили нас к месту происшествия.

В основе полицейской работы лежат беседы, наблюдение, убеждение. На собрании Compstat Марк представил меня старшему офицеру, одному из руководителей криминального отдела, здоровяку в сером костюме. Марк рассказал ему, зачем я пришел и о чем моя книга.

Офицер ни с того ни с сего подошел ко мне на полшага ближе. «Мне все равно, что это такое, – сказал он, подняв указательный палец. – Технология никогда не сможет заменить человеческое присутствие».

За время написания этой книги я часто слышал подобные заявления – от полицейских, конечно, но также и от других людей. Все использовали разные формулировки, но соглашались в одном: технология может взять на себя некоторые обязанности, которые когда-то были исключительной прерогативой людей, но в обозримом будущем полицейская деятельность останется глубоко человеческим делом.

Примерно за пять лет до той летней ночи, еще в 2014 году, департамент полиции Ньюарка подписал указ о согласии с федеральным правительством. Полицейские Ньюарка сделали это не первыми, и – хотя генеральный прокурор Дональда Трампа Джефф Сешнс строго ограничил использование таких документов – не последними.

Указ о согласии – это договоренность между двумя сторонами о разрешении судебного процесса без официального признания вины. Местные полицейские управления могут издавать указы о согласии после того, как Министерство юстиции подаст на них в суд за нарушение закона, обычно это схемы и практика неконституционной полицейской деятельности. Департамент, на который подан иск, и Министерство юстиции предлагают ряд реформ, а назначенный судом наблюдатель следит за тем, чтобы эти реформы осуществлялись.

По сути, указ о согласии позволяет полицейскому управлению переосмыслить и изменить свои привычки и поведение. Некоторые отделы сопротивляются переменам. Другие пользуются этой возможностью, чтобы, по сути, переписывать правила взаимоотношений между полицией и гражданами. Когда это происходит, улучшения отмечаются и в отделениях полиции, и в охраняемых ими городах.

Технологии, которые я обсуждаю в этой книге, в совокупности дают такую же возможность переосмыслить взаимосвязи между полицией и сообществами, которые она охраняет. Как показали массовые протесты после убийства Джорджа Флойда в 2020 году, эти отношения разрушились в слишком большом количестве городов. Конечно, есть исключения, как раз перед тем, как это написать, я посмотрел ролик, в котором начальник полиции Атланты идет сквозь толпу протестующих и уважительно слушает их. Но в сообществах по всей Америке и миру взаимное презрение и недоверие только растут. Этому нужно положить конец. В городах, где полицейские силы успешно приняли указ о согласии – таких как Лос-Анджелес и Сиэтл – полиция работает более эффективно, преступность стала ниже, а отношения между полицией и людьми улучшились. Это произошло потому, что правоохранительные органы получили возможность пересмотреть давние привычки и практику. Процесс публичного обоснования и оценки использования новых технологий предоставляет примерно ту же возможность: граждане говорят, а полиция слушает, потом полиция говорит, а граждане слушают. Благодаря этому процессу приходит взаимное уважение и понимание, становятся возможными переговоры – благодаря этому процессу возобновляется демократия.

Рано или поздно многие из технологий, о которых я говорил, найдут свое применение на регулярной основе. Где-то они продержатся дольше, где-то меньше, но распознавание лиц станет более качественным, а нательные камеры наблюдения сделаются такой же стандартной частью полицейского снаряжения, как фонарик и пистолет. Учитывая, какие объемы данных мы генерируем, неизбежной кажется и определенная степень использования алгоритмов для обработки информации и принятия решений. Но поскольку они представляют беспрецедентный риск для наших гражданских свобод и неприкосновенности частной жизни, мы не можем пассивно принимать их, как слишком часто делали с предыдущими технологиями.

Дело не в том, что полицейские – плохие люди, которые просто хотят постоянно отслеживать и контролировать всех на свете. Это не так. Они выполняют тяжелую, опасную, необходимую работу. По моему опыту, большинство из них делают это из чувства долга. Они защищают своих собратьев и искренне пекутся об общественной безопасности. Но это не значит, что они должны быть освобождены от какого-либо гражданского надзора.

Все мы, как граждане либеральных демократий, должны высказываться, если хотим сохранить свободу и открытость своих стран. Использование технологий наблюдения может быть неизбежным, но его условия мы должны определять сами. Нам нужно сделать то, что сделали граждане в Окленде в 2014 году: появляться на заседаниях городского совета, начинать задавать вопросы и не останавливаться, пока ответы нас не удовлетворят.

Что происходит, когда мы заставляем полицейские управления обдумывать и объяснять свои подходы к применению технологий? Что ж, эти первоначальные разговоры бывают неудобными, особенно в тех местах, где практически отсутствует функциональный гражданский надзор за полицией. Но альтернатива всего одна – позволить государству постоянно собирать и хранить огромное количество информации о нас (в том числе и о тех, кто ни разу не был осужденным или даже подозреваемым в каком-либо преступлении) с небольшим количеством правил и минимальным надзором. Это неприемлемо и создает условия для лжи, которыми пользуется Китай.

После этих первых неловких столкновений полиция поняла, что граждане, обеспокоенные неприкосновенностью частной жизни – это не радикалы и не смутьяны, желающие бороться с правоохранительными органами, а просто обычные люди, которые стремятся защищать гражданские свободы каждого, включая, конечно, и полицейских, свободных от службы или вышедших в отставку. В то же время граждане поняли, что полиция хочет использовать эти технологии по большей части не ради того, чтобы следить за невиновными людьми и вносить их в базы данных, что правоохранители тоже разделяют многие опасения граждан. Я готов поспорить, что с ростом такого понимания разговор становится все более продуктивным и отношения между полицией и обществом улучшаются. Возможно, это не сразу бросается в глаза, но реальные перемены редко происходят мгновенно. Позитивные сдвиги случаются, когда противоборствующие стороны прислушиваются друг к другу и учатся друг у друга.

Я сознаю, что в сегодняшней поляризованной среде такого рода чувства вызывают раздражение. Но цель, к которой стоит стремиться, – лучшая политика использования технологий, основанная на взаимопонимании. В разных городах или округах будут разработаны несколько разные наборы правил, и это нормально. Не у каждого сообщества одинаковая история и одинаковые проблемы. Но в любой местности граждане, полиция и выборные должностные лица, действуя совместно, могут выработать набор стратегий, соответствующих потребностям общества. Необходимы индивидуальные директивы, разработанные с участием граждан.

Возможно, люди хотят жить в таком мире, где повсюду будут установлены камеры с поддержкой распознавания лиц и микрофоны с голосовой активацией, передающие все записанное правоохранительным органам. Если же это не так – если мы этого не хотим, – необходимо высказаться, решительно и настойчиво, прямо сейчас.

Благодарности

Эта книга появилась из серии статей, опубликованных в журнале The Economist в мае 2018 года. Я благодарен Занни Минтон Беддоус за то, что она заказала их мне, разрешила переориентировать мои исследования и начать работу над этой книгой, а также за ее неизменно здравое редакторское суждение.

Я глубоко признателен Оливеру Мортону за терпеливое и творческое редактирование. Его проницательные вопросы помогли мне сформировать первоначальные материалы, а его энтузиазм по поводу выбранной темы убедил в том, что она достаточно важна и увлекательна для целой книги. Оливер также поддержал идею графического рассказа, которым сопровождалась изначальная серия статей, блестяще проиллюстрированных Саймоном Майерсом. В дополнение к демонстрации того, как эти технологии могут работать на практике, сотрудничество с Саймоном, Оливером и Робом Гиффордом, которые искусно провели всю серию статей через процесс редактирования и производства, было чрезвычайно полезным.

Журнал The Economist был моим домом в течение последних семнадцати лет – и, надеюсь, будет им еще долго. Это работа мечты – когда вступаешь в схватку с миром на его собственных условиях и разбираешься в его проблемах неделя за неделей, пытаясь понять его как можно лучше. Сказать, что именно люди, мои коллеги, делают мою работу такой значимой, приятной и полезной, в данном случае не трюизм, а просто правда. Я благодарен вам всем.

Особая благодарность Роберту Гесту и покойному Питеру Дэвиду за то, что более десяти лет назад они побудили меня вернуться к жанру репортажа, моей писательской первой любви. Джону Придо – за его непоколебимую веселость и блестящий монтаж. Джеймсу Астиллу, Райану Авенту, Рэйчел Хорвуд, Идрис Калун, Сумайе Кейнс, Г. Эллиоту Моррису, Дэвиду Ренни и Миан Ридж – за то, что сделали вашингтонский офис таким восхитительным местом для работы. Александре Суич Басс и Тиму Кроссу – за щедрость и проницательность, а также за то, что они всегда были готовы участвовать и задавать правильные вопросы о технологиях наблюдения. И Эндрю Миллеру – за постоянный поток неизменно привлекательных заказов и, что более важно, за его стойкую и постоянную дружбу.

Джон Махани подошел ко мне вскоре после первой публикации моих статей и спросил, не хочу ли я превратить их в книгу. Я благодарен ему за интерес, советы и доверие, а также остальным членам команды по связям с общественностью – за их самоотверженность и профессионализм.

Ник Джозеф, il miglior fabbro[215], более тридцати лет был моим дорогим и верным другом. Он внимательно прочитал один из первых черновиков этой книги, что неизмеримо улучшило ее, избавив меня от ошибок и недочетов, которых было больше, чем я готов признать. Вина за любые оставшиеся неточности, конечно, полностью лежит на мне.

Я безмерно благодарен всем, кто общался со мной в ходе исследования и написания этой книги, а также статей, которые легли в ее основу, – тем, кого я перечислил поименно, тем, кого я не упомянул, и тем, кого нельзя было упоминать. Я особенно благодарен Адаму Гетти за то, что он терпеливо объяснял мне сложные вопросы, пока они не проникли в мою упрямую голову; Дейву Маассу и его коллегам из Фонда Electronic Frontier, Мэтту Кейглу и его коллегам из ACLU, а также Клэр Гарви и ее коллегам из Центра конфиденциальности и технологий при Юридическом факультете Джорджтауна за неустанную защиту всех наших гражданских свобод. Кэтрин Крамп за то, что задала вопрос, который послужил основой для этой книги; и Брайану Хоферу, Раймундо Жакесу, Роберту Оливеру и их коллегам из Оклендской комиссии по защите конфиденциальности – за напоминание о том, что значит быть ответственными, преданными гражданами демократической страны.

Помимо участия в заседаниях местных, городских и окружных советов, я бы настоятельно призвал граждан, обеспокоенных проблемами, которые обсуждаются в этой книге, делать пожертвования группам, защищающим наши свободы.

В Америке в число этих групп входят Американский союз защиты гражданских свобод ACLU, Фонд Electronic Frontier, Центр демократии и технологий, Информационный центр защиты данных, Конференция лидеров по гражданским правам и правам человека, Human Rights Watch и многие другие.

Как и все граждане либеральных демократий, я многим обязан борцам за неприкосновенность частной жизни, юристам и некоммерческим организациям, занимающимся защитой гражданских свобод, а также сотрудникам правоохранительных органов. Эти группы могут – и должны – иногда конфликтовать друг с другом, но все они выполняют важную работу, и без них наши общества были бы неизмеримо беднее.

Наконец, я посвящаю эту книгу двум людям, чье влияние на меня невозможно измерить. Джордж Кримски был известным журналистом, ярым борцом за свободу прессы и выражения мнений, а также рассказчиком мирового уровня. Он скептически относился к власти, был идеалистом и всегда инстинктивно становился на сторону слабых.

Я познакомился с ним, потому что женился на его дочери, а это значит, что я также знал его как любящего отца, преданного мужа, заботливого дедушку, идеального тестя и надежного друга. Его нет уже три года, но меня не отпускает ощущение, что я собираю для него истории. Я все еще мысленно записываю комментарии или курьезные случаи, которые ему наверняка понравятся. Большая часть из них попадает в печать. Он всегда умел подбирать нужные слова.

Сидни Мецгер был отцом моей мамы. Он не писатель и не журналист, а инженер. Но у него была черта, необходимая любому журналисту – ненасытное, постоянное любопытство, зовущее исследовать окружающий мир. Это качество я пытаюсь развивать в себе и передавать своим детям. Он был прилежным, терпеливым, преданным своей семье и самым честным человеком из всех, кого я когда-либо встречал. Я ужасно скучаю по нему и Джорджу. Надеюсь, они оба гордились бы этой книгой.

Наконец, тяжелее всего бремя этой книги легло на мою семью – на Лео, Зефира и особенно на Алиссу, которая часто переживала мое отсутствие, умственное и физическое. Я не могу даже описать, чем я им обязан и что они значат для меня. Здесь мне тоже повезло безмерно.

Об авторе

Джон Фасман – вашингтонский корреспондент журнала The Economist. Ранее возглавлял корреспондентское бюро по Юго-Восточной Азии и был корреспондентом в Атланте. Помимо работы в The Economist, он является автором двух романов, оба из которых опубликованы в издательстве Penguin Books: «Библиотека географа» в 2005 году стала бестселлером «Нью-Йорк таймс» и потом была переведена более чем на десять языков (на русском языке вышла в изд-ве АСТ в 2009 году), а книга «Город без собственности», опубликованная в 2008 году, вышла в финал конкурса Нью-Йоркской публичной библиотеки в области художественной литературы «Молодые львы».

Сноски

1

Kashmir Hill, “The Secretive Company That Might End Privacy as We Know It”, New York Times, January 18, 2020, www.nytimes.com/2020/01/18/technology/clearview-privacy-facial-recognition.html.

2

Kashmir Hill, “Before Clearview Became a Police Tool, It Was a Secret Plaything of the Rich”, New York Times, March 5, 2020, www.nytimes.com/2020/03/05/technology/clearview-investors.html.

3

Принадлежит Мете, которая признана экстремистской на территории РФ.

4

Hill, “Secretive Company”.

5

John Fasman, “Data Detectives”, The Economist, Technology Quarterly: Justice, June 2, 2018.

6

Ржавый пояс, известный также как Индустриальный или Фабричный пояс, – часть Среднего Запада и Восточного побережья США, в котором с начала промышленной революции и до 1970-х годов были сосредоточены сталелитейное производство и другие отрасли американской тяжелой промышленности. – Прим. ред.

7

Philip Roth, The Counterlife (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1986), 237.

8

ShotSpotter, 2020 Annual Report, available at https://ir.shotspotter.com/annual-reports.

9

Если сотрудник полиции останавливает и обыскивает кого-либо, не имея веских оснований для ареста, это не является неконституционным действием при условии, что у сотрудника есть обоснованные подозрения в том, что человек совершил, совершает или собирается совершить преступление. Но, как объяснила судья Шира Шейндлин из Окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка в деле Флойд против города Нью-Йорк, 959 F. Supp. 2d 540 (2013), «на практике правила поощряют преследование молодых чернокожих и испаноязычных мужчин, поскольку они чаще всего фигурируют в поступающих жалобах на преступления. Это форма расового профилирования» и, следовательно, противоречит конституции.

10

Monte Reel, “Secret Cameras Record Baltimore’s Every Move from Above”, Bloomberg Businessweek, August 23, 2016, www.bloomberg.com/features/2016-baltimore-secret-surveillance.

11

Jay Stanley, “Baltimore Aerial Surveillance Program Retained Data Despite 45-Day Privacy Policy Limit”, American Civil Liberties Union, October 25, 2016, www.aclu.org/blog/privacy-technology/surveillance-technologies/baltimore-aerial-surveillance-program-retained.

12

Блог Lawfare, посвященный острым вопросам национальной безопасности, предлагает по-своему выдающуюся дискуссию о доктрине третьей стороны в заметке: Michael Bahar, David Cook, Varun Shingari, Curtis Arnold, “Third-Party Party-Crashing? The Fate of the Third-Party Doctrine”, October 19, 2017, www.lawfareblog.com/third-party-party-crashing-fate-third-party-doctrine.

13

ACLU против USDOJ, Гражданский иск 19-cv-00920-EMC, поданный в Окружной суд Соединенных Штатов по Северному округу Калифорнии (Сан-Франциско) 6 сентября 2019 года.

14

Clare Garvie, Alvaro Bedoya, Jonathan Frankle, “The Perpetual Line-Up: Unregulated Police Facial Recognition in America”, Georgetown Law, Center on Privacy and Technology, October 18, 2016, www.perpetuallineup.org.

15

Jan Ransom, Ashley Southall, “NYPD Detectives Gave a Boy, 12, a Soda. He Landed in a DNA Database”, New York Times, August 15, 2019, www.nytimes.com/2019/08/15/nyregion/nypd-dna-database.html.

16

www.predpol.com/how-predictive-policing-works.

17

Часто задаваемые вопросы о миссиях www.shotspotter.com/wp-content/uploads/2019/08/Missions-FAQ-External-website-FAQ-9–1–19.pdf.

18

Издано на русском языке. О’Нил К. Убийственные большие данные. М.: АСТ, 2018.

19

Jacob Snow, “Amazon’s Face Recognition Falsely Matched 28 Members of Congress with Mugshots”, American Civil Liberties Union, July 26, 2018, www.aclu.org/blog/privacy-technology/surveillance-technologies/amazons-face-recognition-falsely-matched-28.

20

Принадлежит Мете, которая признана экстремистской на территории РФ.

21

Taylor Tiamoyo Harris, “Everyone Can Now Patrol This City’s Streets for Crime. ACLU Says That’s a Bad Idea”, NJ.com, January 30, 2019, www.nj.com/essex/2018/05/newark_the_world_is_watching_you.html.

22

Bill Budington, “Ring Doorbell App Packed with Third Party Trackers”, Electronic Frontier Foundation, January 27, 2020, www.eff.org/deeplinks/2020/01/ring-doorbell-app-packed-third-party-trackers.

23

Alfred Ng, “Amazon’s Helping Police Build a Surveillance Network with Ring Doorbells”, CNET, June 5, 2019, www.cnet.com/features/amazons-helping-police-build-a-surveillance-network-with-ring-doorbells.

24

Jacob Snow, “Amazon’s Disturbing Plan to Add Face Surveillance to Your Front Door”, American Civil Liberties Union, December 12, 2018, www.aclu.org/blog/privacy-technology/surveillance-technologies/amazons-disturbing-plan-add-face-surveillance-you.

25

Jerry Ratcliffe, “Video Surveillance of Public Places”, Response Guide No. 4, Arizona State University, Center for Problem-Oriented Policing, 2006, https://popcenter.asu.edu/content/video-surveillance-public-places-2.

26

“Automated License Plate Readers: To Better Protect Individuals’ Privacy, Law Enforcement Must Increase Its Safeguards for the Data It Collects”, California State Auditor, Report 2019–118, February 2020, www.auditor.ca.gov/reports/2019-118/index.html.

27

ACLU написал отличное пособие по программе слежки за мусульманами полиции Нью-Йорка. См. “Factsheet: The NYPD Muslim Surveillance Program”, American Civil Liberties Union, n. d., www.aclu.org/other/factsheet-nypd-muslim-surveillance-program.

28

“Privacy Impact Assessment Report for the Utilization of License-Plate Readers”, International Association of Chiefs of Police, September 2009, www.theiacp.org/sites/default/files/all/k-m/LPR_Privacy_Impact_Assessment.pdf, 15.

29

Dave Maass, Beryl Lipton, “Data Driven: Explore How Cops Are Collecting and Sharing Our Travel Patterns Using Automated License Plate Readers”, Electronic Frontier Foundation, n. d., www.eff.org/pages/automated-license-plate-reader-dataset.

30

“Automatic License Plate Readers”, American Civil Liberties Union of New York, n. d., www.nyclu.org/en/automatic-license-plate-readers.

31

“Automated License Plate Readers: State Statutes”, National Council of State Legislatures, March 15, 2019, www.ncsl.org/research/telecommunications-and-information-technology/state-statutes-regulating-the-use-of-automated-license-plate-readers-alpr-or-alpr-data.aspx.

32

Kenneth Lipp, “License to Connive: Boston Still Tracks Vehicles, Lies About It, and Leaves Sensitive Resident Data Exposed Online”, Dig Boston, September 8, 2015, https://digboston.com/license-to-connive-boston-still-tracks-vehicles-lies-about-it-and-leaves-sensitive-resident-data-exposed-online.

33

Zack Whittaker, “Police License Plate Readers Are Still Exposed on the Internet”, Tech Crunch, January 22, 2019, https://techcrunch.com/2019/01/22/police-alpr-license-plate-readers-accessible-internet.

34

Dave Maass, Beryl Lipton, “EFF and MuckRock Release Records and Data from 200 Law Enforcement Agencies’ Automated License Plate Reader Programs”, Electronic Frontier Foundation, November 15, 2018; Dave Maass, “EFF and MuckRock Are Filing a Thousand Public Records Requests About ALPR Data Sharing”, Electronic Frontier Foundation, February 16, 2018, www.eff.org/deeplinks/2018/02/eff-and-muckrock-are-filing-thousand-public-records-requests-alpr-data-sharing.

35

Vasudha Talla, “Documents Reveal ICE Using Driver Location Data from Local Police for Deportations”, American Civil Liberties Union, March 13, 2019, www.aclu.org/blog/immigrants-rights/ice-and-border-patrol-abuses/documents-reveal-ice-using-driver-location-data.

36

Todd C. Frankel, “The Surprising Return of the Repo Man”, Washington Post, May 15, 2018, www.washingtonpost.com/business/economy/the-surprising-return-of-the-repo-man/2018/05/15/26fcd30e-4d5a-11e8-af46-b1d6dc0d9bfe_story.html.

37

Dave Maass and Jeremy Gillula, “What You Can Learn from Oakland’s Raw ALPR Data”, Electronic Frontier Foundation, January 21, 2015, www.eff.org/deeplinks/2015/01/what-we-learned-oakland-raw-alpr-data.

38

Принадлежит Мете, которая признана экстремистской на территории РФ.

39

Jillian B. Carr, Jennifer L. Doleac, “The Geography, Incidence, and Underreporting of Gun Violence: New Evidence Using ShotSpotter Data”, Brookings Institution, April 27, 2016, www.brookings.edu/research/the-geography-incidence-and-underreporting-of-gun-violence-new-evidence-using-shotspotter-data.

40

Aaron Karp, “Estimating Global Civilian-Held Firearms Numbers”, Small Arms Survey, Briefing Paper, June 2018, www.smallarmssurvey.org/fileadmin/docs/T-Briefing-Papers/SAS-BP-Civilian-Firearms-Numbers.pdf.

41

Matt Drange, “ShotSpotter Alerts Police to Lots of Gunfire, but Produces Few Tangible Results”, Forbes, November 17, 2016, www.forbes.com/sites/mattdrange/2016/11/17/shotspotter-alerts-police-to-lots-of-gunfire-but-produces-few-tangible-results/#c6dc0e5229ed.

42

“ShotSpotter Frequently Asked Questions”, January 2018, www.shotspotter.com/system/content-uploads/SST_FAQ_January_2018.pdf.

43

Rick Smith, The End of Killing: How Our Newest Technologies Can Solve Humanity’s Oldest Problem (Vancouver, BC: Page Two Books, 2019).

44

CEO, или Chief Executive Officer – высшая управленческая должность, существующая в странах с англосаксонской экономической моделью. – Прим. ред.

45

Ежегодный отчет Axon 2019, доступный по ссылке: https://investor.axon.com/financials/Annual-Reports-Proxies/default.aspx.

46

“Investigation of the Ferguson Police Department”, US Department of Justice, Civil Rights Division, March 4, 2015, www.justice.gov/sites/default/files/opa/press-releases/attachments/2015/03/04/ferguson_police_department_report.pdf.

47

“Body-Worn Camera Program Fact Shee”, US Department of Justice, Bureau of Justice Assistance, n. d., https://bja.ojp.gov/sites/g/files/xyckuh186/files/bwc/pdfs/BWCPIP-Award-Fact-Sheet.pdf.

48

Kimberly Kindy, “Some U. S. Police Departments Dump Body-Camera Programs amid High Costs”, Washington Post, January 21, 2019; “Body-Worn Cameras (BWCs),” US Department of Justice, Bureau of Justice Assistance, June 26, 2015, https://bja.ojp.gov/program/body-worn-cameras-bwcs/overview.

49

“Cost and Benefits of Body-Worn Camera Deployments”, Police Executive Research Forum, April 2018, www.policeforum.org/assets/BWCCostBenefit.pdf.

50

H.R. 7028: DHS Body-Worn Camera Act of 2018, sponsored by Filemon Vela (D-TX), introduced October 2, 2018; Police CAMERA Act of 2019, sponsored by Steve Cohen, (D-TN), introduced January 3, 2019.

51

Vivian Hung, Steven Babin, Jacqueline Coberly, “A Market Survey on Body Worn Camera Technologies”, prepared by the Johns Hopkins Applied Physics Laboratory for the US Department of Justice, National Institute of Justice, 2016, www.ncjrs.gov/pdffiles1/nij/grants/250381.pdf.

52

Albert Fox Cahn, “How Bodycams Distort Real Life”, New York Times, August 8, 2019, www.nytimes.com/2019/08/08/opinion/bodycams-privacy.html.

53

Emily Ekins, “Cato/YouGov Poll: 92 % Support Police Body Cameras, 55 % Willing to Pay More in Taxes to Equip Local Police”, Cato at Liberty, January 5, 2016, www.cato.org/blog/catoyougov-poll-92-support-police-body-cameras-55-willing-pay-more-taxes-equip-local-police.

54

Katie Miller, “A Surprising Downside of Bodycams”, Slate, May 3, 2019, https://slate.com/technology/2019/05/body-worn-cameras-police-officers-discretion.html.

55

Lindsay Miller, Jessica Toliver, Police Executive Research Forum, Implementing a Body-Worn Camera Program: Recommendations and Lessons Learned (Washington, DC: Office of Community Oriented Policing Services, 2014).

56

Alex S. Vitale, “Baltimore Body Camera Controversy Grows”, The Appeal, September 19, 2017, https://theappeal.org/baltimore-body-camera-controversy-grows-9244fe2b211e.

57

Lily Hay Newman, “Police Bodycams Can Be Hacked to Doctor Footage”, Wired, August 11, 2018, www.wired.com/story/police-body-camera-vulnerabilities.

58

Miller et al., Implementing a Body-Worn Camera Program.

59

“Cost and Benefits of Body-Worn Camera Deployments”.

60

“Police Body-Worn Cameras: A Policy Scorecard”, Upturn and the Leadership Conference on Civil Rights, updated November 2017, www.bwcscorecard.org.

61

David Yokum, Anita Ravishankar, Alexander Coppock, “Evaluating the Effects of Police Body Worn Cameras: A Randomized Controlled Trial”, The Lab @ DC, Working Paper, October 20, 2017, https://bwc.thelab.dc.gov/TheLabDC_MPD_BWC_Working_Paper_10.20.17.pdf.

62

Anthony Braga, James R. Coldren Jr., William Sousa, Denise Rodriguez, Omer Alper, “The Benefits of Body-Worn Cameras: New Findings from a Randomized Controlled Trial at the Las Vegas Metropolitan Police Department”, National Institute of Justice Document no. 251416, www.ncjrs.gov/pdffiles1/nij/grants/251416.pdf.

63

Ryan Stokes, Lee Rankin, Tony Filler, “End-of-Program Evaluation and Recommendations: On-Officer Body Camera System”, Mesa Police Department, Arizona, December 3, 2013, www.bwvsg.com/wp-content/uploads/2015/06/On-Officer_Body_Camera_Field_Study.pdf.

64

“Self-Awareness to Being Watched and Socially-Desirable Behavior: A Field Experiment on the Effect of Body Worn Cameras on Police Use-of-Force”, National Police Foundation, March 2013, www.policefoundation.org/publication/self-awareness-to-being-watched-and-socially-desirable-behavior-a-field-experiment-on-the-effect-of-body-worn-cameras-on-police-use-of-force.

65

Barak Ariel, Alex Sutherland, Darren Henstock, Josh Young, Paul Drover, Jayne Sykes, Simon Megicks, Ryan Henderson, “Report: Increases in Police Use of Force in the Presence of Body-Worn Cameras Are Driven by Officer Discretion: A Protocol-Based Subgroup Analysis of Ten Randomized Experiments”, Journal of Experimental Criminology 12 (2016): 453–463.

66

Jeffrey Bellin and Shevarma Pemberton, “Policing the Admissibility of Body Camera Evidence”, Fordham Law Review 87, no. 4 (2019): 1428, 1425.

67

Дело Тимоти Скотт против Виктора Харриса, 550 U.S. 372 (2007).

68

Дело Пламхофф против Рикарда, 572 U.S. 765 (2014).

69

Дело Блэкстон против штата Алабама, 30 F.3d 117 (11th Cir. 1994).

70

Дело Смит против города Камминга, 212 F.3d 1332 (11th Cir. 2000).

71

Дело Глик против Канниффа, 655 F.3d 78 (1st Cir. 2011).

72

Am. Civil Liberties Union of IL v. Alvarez, No. 11–1286 (7th Cir. 2012).

73

Дело Филдс против города Филадельфии и Гераси против города Филадельфии, No. 16–1650 (3d Cir. 2017); Turner v. Driver, No. 16–10312 (5th Cir. 2017).

74

“ACLU Apps to Record Police Conduct”, American Civil Liberties Union, n. d., www.aclu.org/issues/criminal-law-reform/reforming-police/aclu-apps-record-police-conduct.

75

www.raheem.ai.

76

Дело Пирсон против Рэя, 386 U.S. 547 (1967).

77

Дело Джессоп против города Фресно, 936 F.3d 937 (9th Cir. 2019).

78

Black Lives Matter, или BLM (с англ. «Жизни черных имеют значение») – общественное движение, выступающее против расизма и насилия в отношении чернокожих, в особенности против полицейского насилия. – Прим. ред.

79

Frank Edwards, Hedwig Lee, Michael Esposito, “Risk of Being Killed by Police Use of Force in the United States by Age, Race-Ethnicity, and Sex”, Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America, August 20, 2019, www.pnas.org/content/116/34/16793.

80

“Race and the Drug War”, Drug Policy Alliance, n. d., www.drugpolicy.org/issues/race-and-drug-war

81

Принадлежит Мете, которая признана экстремистской на территории РФ.

82

Террористическая организация, запрещенная на территории РФ.

83

Приказ, обязывающий компанию Apple, Inc. оказывать содействие агентам в их поисках; выдан мировым судьей США Шери Пим в Окружном суде Соединенных Штатов по Центральному округу Калифорнии 16 февраля 2016 г., доступен в Министерстве юстиции США, Прокуратуре США по Центральному округу Калифорнии, www.justice.gov/usao-cdca/file/825001/download.

84

Тим Кук написал свое письмо в тот же день.

85

“A Special Inquiry Regarding the Accuracy of FBI Statements Concerning Its Capabilities to Exploit an iPhone Seized During the San Bernardino Terror Attack Investigation”, US Department of Justice, Office of the Inspector General, Oversight and Review Division 18–03, March 2018, https://oig.justice.gov/reports/2018/o1803.pdf.

86

Заявление, опубликованное 28 марта 2016 г.; см. Alina Selyukh, “The FBI Has Success- fully Unlocked The iPhone Without Apple’s Help”, NPR, March 28, 2016, www.npr.org/sections/thetwo-way/2016/03/28/472192080/the-fbi-has-successfully-unlocked-the-iphone-without-apples-help.

87

Joseph Bonneau, “A Technical Perspective on the Apple iPhone Case”, Electronic Frontier Foundation, February 19, 2016, www.eff.org/deeplinks/2016/02/technical-perspective-apple-iphone-case.

88

Joseph Cox, “Here Are the Terms for Cellebrite’s iPhone Unlocking Service”, Vice, January 17, 2017, www.vice.com/en_us/article/78kadd/here-are-the-terms-for-cellebrites-iphone-unlocking-service.

89

Дело Рили против Калифорнии, 573 U.S. 373 (2014).

90

Подробное и вдумчивое обсуждение пограничного исключения см. в статье “The Border Search Muddle”, Harvard Law Review, June 1, 2019, https://harvardlawreview.org/2019/06/the-border-search-muddle.

91

Подробное объяснение дела Ригмейдена, в том числе его чертежи тогдашнего хитрого стингрэя, сделанные в тюремной камере, см. в книге Rebecca McCray, “From Con Artist to Government Combatant: A Recluse Comes out of Hiding”, Takepart, February 4, 2016, www.takepart.com/article/2016/02/04/daniel-rigmaiden-stingray-truth-and-power.

92

Kim Zetter, “U. S. Marshals Seize Cops’ Spying Records to Keep Them from the ACLU”, Wired, June 3, 2014, www.wired.com/2014/06/feds-seize-stingray-documents.

93

Adam Bates, “Stingrays: A New Frontier in Police Surveillance”, Cato Institute, Policy Analysis No. 809, January 25, 2017, www.cato.org/publications/policy-analysis/stingray-new-frontier-police-surveillance.

94

Дело Руденберг против Главного заместителя генерального прокурора Департамента юстиции штата Делавэр, N16A-02–006 RRC (Del. Super. Ct. 2016). Соответствующие судебные материалы см. в “Rudenberg v. Delaware DOJ”, American Civil Liberties Union of Delaware, www.aclu-de.org/en/cases/new-police-spying-documents-obtained-foia-lawsuit.

95

За последующее обсуждение я особенно признателен Рэйчел Левинсон-Уолдман из Центра Бреннана, а также Дейву Маассу и Куперу Куинтону из Фонда Electronic Frontier. Благодарю за их выдающуюся работу, за их время, терпение и проницательность; любые ошибки, конечно, только мои.

96

“Street-Level Surveillance: Cell-Site Simulators / IMSI Catchers”, Electronic Frontier Foundation, n. d., www.eff.org/pages/cell-site-simulatorsimsi-catchers.

97

Система называется Seaglass; она невероятно крутая, и я благодарен ее разработчику Питеру Нею за то, что он описал ее мне.

98

Jose Pagliery, “ICE in New York Has a Spy Tool to Hunt Undocumented Immigrants via Their Cell Phones”, Univision, October 17, 2019, www.univision.com/local/nueva-york-wxtv/ice-in-new-york-has-a-spy-tool-to-hunt-undocumented-immigrants-via-their-cell-phones. В письме от 17 августа 2017 года Томас Хоман, тогдашний исполняющий обязанности директора ICE, сообщил сенатору Уайдену, что ICE использует стингрэи только «для поддержки уголовных расследований, требующих судебного разбирательства, а не для административных нарушений в соответствии с Законом о миграции и гражданстве». См. Thomas D. Homan to The Honorable Ron Wyden, August 16, 2017, DocumentCloud.org, https://assets.documentcloud.org/documents/3935329/88437-Signed-Response.pdf.

99

Alexia Ramirez, Bobby Hodgson, “ICE and CBP Are Secretly Tracking Us Using Stingrays. We’re Suing”, American Civil Liberties Union, December 11, 2019, www.aclu.org/news/privacy-technology/ice-and-cbp-are-secretly-tracking-us-using-stingrays-were-suing.

100

Подробная информация об этих случаях доступна в разделе “Street-Level Surveillance: Cell-Site Simulators / IMSI Catchers”.

101

Bates, “Stingrays”.

102

Политика, объявленная 3 сентября 2015 года.

103

Текст письма доступен на веб-сайте сенатора Чака Грассли; см. “Leahy and Grassley Press Administration on Use of Cell Phone Tracking Program”, December 31, 2014, www.grassley.senate.gov/news/news-releases/leahy-grassley-press-administration-use-cell-phone-tracking-program.

104

Дело Соединенные Штаты против Джонса, 565 U.S. 400 (2012).

105

Сегодня перьевыми самописцами в США называют регистраторы телефонных звонков. – Прим. пер.

106

Дело Карпентер против Соединенных Штатов, 585 U.S. ___ (2018).

107

“Privacy Impact Assessment for the Traveler Verification Service”, US Department of Homeland Security, DHS/CBP/PIA-056, November 14, 2018, www.dhs.gov/sites/default/files/publications/privacy-pia-cbp030-tvs-november2018_2.pdf.

108

Офис генерального инспектора Министерства юстиции проверил, как ФБР ведет дело Мэйфилда. Это довольно мрачный текст. См. “A Review of the FBI’s Handling of the Brandon Mayfield Case”, US Department of Justice, Office of the Inspector General, Oversight and Review Division, March 2006, https://oig.justice.gov/special/s0601/final.pdf.

109

Проект California Innosence, как и отчет Министерства юстиции, негативно относится к доказательствам в виде следов укусов. См. “Relevant Cases: William Richards”, California Innocence Project, n. d., https://californiainnocenceproject.org/issues-we-face/bite-mark-evidence; Committee on Identifying the Needs of the Forensic Science Community; Committee on Science, Technology, and Law Policy and Global Affairs; Committee on Applied and Theoretical Statistics Division on Engineering and Physical Sciences; and National Research Council of the National Academies, Strengthening Forensic Science in the United States: A Path Forward (Washington, DC: National Academies Press, 2009), доступно по ссылке www.ncjrs.gov/pdffiles1/nij/grants/228091.pdf.

110

Заявление Кимберли Дж. Дель Греко перед Комитетом палаты представителей по надзору и правительственной реформе, 22 марта 2017 г., www.fbi.gov/news/testimony/law-enforcements-use-of-facial-recognition-technology.

111

Matt Wood, “Thoughts on Machine Learning Accuracy”, AWS News Blog, July 27, 2018, https://aws.amazon.com/blogs/aws/thoughts-on-machine-learning-accuracy.

112

Joy Buolamwini, Timrit Gebru, “Gender Shades: Intersectional Accuracy Disparities in Commercial Gender Classification”, Proceedings of Machine Learning Research 81 (2018): 77–91.

113

Набор данных “Разнообразие в лицах”, опубликованный 29 января 2019 года. См. John R. Smith, “IBM Research Releases ‘Diversity in Faces’ Dataset to Advance Study of Fairness in Facial Recognition Systems”, IBM, January 29, 2019, www.ibm.com/blogs/research/2019/01/diversity-in-faces.

114

Steve Lohr, “Facial Recognition Is Accurate, if You’re a White Guy”, New York Times, February 9, 2018, www.nytimes.com/2018/02/09/technology/facial-recognition-race-artificial-intelligence.html.

115

Patrick Grother, Mei Ngan, Kayee Hanaoka, “Ongoing Face Recognition Vendor Test (FRVT). Part 2: Identification”, NIST Interagency/Internal Report (NISTIR) 8238, National Institute of Standards and Technology, November 2018, https://nvlpubs.nist.gov/nistpubs/ir/2018/NIST.IR.8238.pdf.

116

Patrick Grother, Mei Ngan, and Kayee Hanaoka, “Face Recognition Vendor Test (FRVT). Part 3: Demographic Effects”, NIST Interagency/Internal Report (NISTIR) 8280, National Institute of Standards and Technology, December 2019, https://nvlpubs.nist.gov/nistpubs/ir/2019/NIST.IR.8280.pdf.

117

“Using Facial Recognition Systems”, Washington County Sheriff’s Office (Oregon), Policy #808-R03, effective January 4, 2019, www.co.washington.or.us/Sheriff/Policies/800/upload/808-R03-FINAL-Using-Facial-Recognition-Systems-01-04-19.pdf.

118

James O’Neill, “How Facial Recognition Makes You Safer”, New York Times, June 9, 2019; “Patrol Guide”, New York City Police Department, March 12, 2020, www1.nyc.gov/assets/nypd/downloads/pdf/nypd-facial-recognition-patrol-guide.pdf.

119

Принадлежит Мете, которая признана экстремистской на территории РФ.

120

Clare Garvie, “Garbage In, Garbage Out: Facial Recognition on Flawed Data”, Georgetown Law, Center on Privacy and Technology, May 16, 2019, www.flawedface data.com.

121

Drew Harwell, “FBI, ICE Find State Driver’s License Photos Are a Gold Mine for Facial-Recognition Searches”, Washington Post, July 7, 2019, www.wash- ingtonpost.com/technology/2019/07/07/fbi-ice-find-state-drivers-license-photos-are-gold-mine-facial-recognition-searches.

122

Drew Harwell, Erin Cox, “ICE Has Run Facial-Recognition Searches on Millions of Maryland Drivers”, Washington Post, February 26, 2020, www.washington post.com/technology/2020/02/26/ice-has-run-facial-recognition-searches-millions-maryland-drivers.

123

Можно перевести как Вечная шеренга для опознания. – Прим. пер.

124

Clare Garvie, Alvaro Bedoya, Jonathan Frankle, “The Perpetual Line-Up: Unregulated Police Face Recognition in America”, Georgetown Law, Center on Privacy and Technology, October 18, 2016, www.perpetuallineup.org.

125

“In Your Face: China’s All-Seeing State”, BBC, December 10, 2017, www.bbc.com/news/av/world-asia-china-42248056/in-your-face-china-s-all-seeing-state.

126

Clare Garvie, Laura M. Moy, “America Under Watch: Face Surveillance in the United States”, Georgetown Law, Center on Privacy and Technology, May 16, 2019, www.americaunderwatch.com.

127

Dave Gershgorn, “Exclusive: Live Facial-Recognition Is Coming to U. S. Police Body Cameras”, OneZero, March 4, 2020, https://onezero.medium.com/exclusive-live-facial-recognition-is-coming-to-u-s-police-body-cameras-bc9036918ae0.

128

Директива 307.5 отдела полиции Детройта, одобренная 12 сентября 2019 г.

129

Allie Gross, Ross Jones, “New Rules over Facial Recognition Approved, but Distrust and Confusion Remain”, WXYS News, September 20, 2019, www.wxyz.com/news/local-news/investigations/new-rules-over-facial-recognition-approved-but-distrust-and-confusion-remain.

130

Принадлежит Мете, которая признана экстремистской на территории РФ.

131

Дело Патель против Facebook[19], Inc., № 18–15982 (9 декабря 2019 года).

132

Нейтральный номер ссылки: [2019] EWHC 2341 (Admin), дело №: CO/4085/2018, решение принято 4 сентября 2019 года.

133

Дело Карпентер против Соединенных Штатов, № 16–402, 585 U.S. ____ (2018).

134

Matt Cagle, Nicole Ozer, “Amazon Teams Up with Government to Deploy Dangerous New Facial Recognition Technology”, American Civil Liberties Union, May 22, 2018, www.aclu.org/blog/privacy-technology/surveillance-technologies/amazon-teams-government-deploy-dangerous-new.

135

Michael Punke, “Some Thoughts on Facial Recognition Legislation”, AWS Machine Learning Blog, February 7, 2019, https://aws.amazon.com/blogs/machine-learning/some-thoughts-on-facial-recognition-legislation.

136

“First Report of the Axon AI & Policing Technology Ethics Board”, June 2019, https://static1.squarespace.com/static/58a33e881b631bc60d4f8b31/t/5d13d7e1990c4f00014c0aeb/1561581540954/Axon_Ethics_Board_First_Report.pdf.

137

Robin Emmott, “Mexico’s Ciudad Juarez, the World’s Most Violent City?” Reuters, August 28, 2009, http://blogs.reuters.com/global/2009/08/28/violent-ciudad-juarez.

138

Таблица 1. Количество, процент и общий показатель убийств в разбивке по полу, расе / этнической принадлежности и возрастной группе – National Vital Statistics System, United States, 2007 and 2009, // Morbidity and Mortality Weekly Report, “Homicides – United States, 2007 and 2009”, Centers for Disease Control and Prevention, Supplements 62, no. 3 (November 22, 2013), www.cdc.gov/mmwr/preview/mmwrhtml/su6203a28.htm#Tab1; Francesca Mirabile, Daniel Nass, “What’s the Homicide Capital of America? Murder Rates in U. S. Cities, Ranked”, The Trace, October 1, 2019, www.thetrace.org/2018/04/highest-murder-rates-us-cities-list.

139

Эти биографические подробности и большая часть последующего обсуждения взяты из моего разговора с Россом Макнаттом.

140

Sarah Ryley, Jeremy Singer-Vine, Sean Campbell, “Shoot Someone in a Major City, and Odds Are You’ll Get Away with It”, The Trace, January 24, 2019, www.thetrace.org/features/murder-solve-rate-gun-violence-baltimore-shootings.

141

Dan Gettinger, “Public Safety Drones, 3rd ed.”, Center for the Study of the Drone at Bard College, March 2020, https://dronecenter.bard.edu/files/2020/03/CSD-Public-Safety-Drones-3rd-Edition-Web.pdf.

142

Федеральные авиационные правила, 14 CFR. Часть 107 – Малые беспилотные авиационные системы.

143

Дело Флорида против Райли, 488 U.S. 445 (1989).

144

Дело Калифорния против Чираоло, 476, U.S. 207 (1986).

145

Дело Соединенные Штаты против Коусби, 328 U.S. 256 (1946).

146

Я присутствовал на этой конференции и видел выступление Фрейзера.

147

Maria Valdovinos, James Specht, Jennifer Zeunik, “Community Policing & Unmanned Aircraft Systems (UAS): Guidelines to Enhance Community Trust”, National Police Foundation and US Department of Justice, Community Oriented Policing Service, 2016, www.policefoundation.org/publication/community-policing-unmanned-aircraft-systems-uas-guidelines-to-enhance-community-trust.

148

“Voluntary Best Practices for UAS Privacy, Transparency and Accountability”, National Telecommunications and Information Administration (NTIA), May 18, 2016, www.ntia.doc.gov/files/ntia/publications/uas_privacy_best_practices_6-21-16.pdf.

149

“Drone Laws: Federal, State, and Local Drone Regulations”, 911 Security, www.911security.com/learn/airspace-security/drone-laws-rules-and-regulations.

150

Arthur Holland Michel, Dan Gettinger, “Drone Incidents: A Survey of Legal Cases”, Center for the Study of the Drone at Bard College, April 2017, https://dronecenter.bard.edu/drone-incidents.

151

Gregory McNeal, “Drones and Aerial Surveillance: Considerations for Legislatures”, Brookings Institution, November 2014, www.brookings.edu/research/drones-and-aerial-surveillance-considerations-for-legislatures.

152

Kevin Rector, “Surveillance Company Wants Baltimore to Put Three of Its Planes over the City at Once”, Washington Post, September 25, 2019, www.washingtonpost.com/local/legal-issues/surveillance-company-wants-baltimore-to-put-three-of-its-planes-over-the-city-at-once/2019/09/25/c8bdf4ae-dbfa-11e9-ac63-3016711543fe_story.html.

153

Louis Krauss, “In Baltimore, Complaints About the Sounds of Surveillance”, Baltimore Brew, May 13, 2020, https://baltimorebrew.com/2020/05/13/in-baltimore-complaints-about-the-sounds-of-surveillance.

154

Justin Fenton, Talia Richman, “Baltimore Police Back Pilot Program for Surveillance Planes, Reviving Controversial Program”, Baltimore Sun, December 20, 2019, www.baltimoresun.com/news/crime/bs-md-ci-cr-baltimore-police-support-surveil-lance-plane-20191220-zfhd5ndtlbdurlj5xfr6xhoe2i-story.html; Emily Opilo, “ACLU Sues Baltimore Police over Contract for Private Planes to Survey City for Photographic Evidence of Crime”, Baltimore Sun, April 9, 2020, www.baltimoresun.com/politics/bs-md-ci-baltimore-spy-plane-lawsuit-20200409-owedgyfulfhblgscuyv73ykd7y-story.html.

155

Wendy Sawyer, Peter Wagner, “Mass Incarceration: The Whole Pie 2020”, Prison Policy Initiative, March 24, 2020, www.prisonpolicy.org/reports/pie2020.html.

156

“Why We Need Pretrial Reform”, Pretrial Justice Institute, n. d., www.pretrial.org/get-involved/learn-more/why-we-need-pretrial-reform.

157

Килгорд ведет базу данных своих работ по электронному мониторингу. См. “Chal-lenging E-Carceration”, www.challengingecarceration.org/author/jjincu.

158

Jan Bungerfeldt, “Old and New Uses of Electronic Monitoring in Sweden”, Centre for Crime and Justice Studies, 2013, www.crimeandjustice.org.uk/sites/crimeandjustice.org.uk/files/09627251.2014.902193.pdf.

159

Rafael Di Tella, Ernesto Schargrodsky, “Criminal Recidivism After Prison and Electronic Monitoring”, Journal of Political Economy 121, no. 1 (2013).

160

Это мне рассказал Дэвид Фейдж. См. также “Lorelei Laird, “The Bail Project Pays Defen-dants’ Bail as Part of Plan to End Money Bail Entirely”, ABA Journal, November 1, 2019, www.abajournal.com/magazine/article/the-bail-project-pays-defendants-bail-as-part-of-a-plan-to-end-money-bail-entirely.

161

Brice Cooke, Binta Zahra Diop, Alissa Fishbane, Jonathan Hayes, Aurelie Ouss, Anuj Shah, “Using Behavioral Science to Improve Criminal Justice Outcomes: Preventing Failures to Appear in Court”, University of Chicago Crime Lab, January 2018, www.courthousenews.com/wp-content/uploads/2018/01/crim-just-report.pdf.

162

Marie VanNostrand, “New Jersey Jail Population Analysis: Identifying Opportunities to Safely and Responsibly Reduce the Jail Population”, Luminosity in Partnership with the Drug Policy Alliance, March 2013, www.drugpolicy.org/sites/default/files/New_Jersey_Jail_Population_Analysis_March_2013.pdf.

163

“The War on Marijuana in Black and White”, American Civil Liberties Union, June 2013, www.aclu.org/report/report-war-marijuana-black-and-white.

164

Emma Pierson, Camelia Simoiu, Jan Overgoor, Sam Corbett-Davies, Daniel Jenson, Amy Shoemaker, Vignesh Ramachandran, et al., “A Large-Scale Analysis of Racial Disparities in Police Stops Across the United States”, Stanford Computational Policy Lab, March 13, 2019.

165

David Arnold, Will Dobbie, Crystal S. Yang, “Racial Bias in Bail Decisions”, NBER Working Paper 23421, National Bureau of Economics, May 2017.

166

Отчет о преступности штата Нью-Йорк, сентябрь 2019 года.

167

George James, “New York Killings Set a Record, While Other Crimes Fell in 1990”, New York Times, April 23, 1991.

168

“To Restore New York City; First, Reclaim the Streets”, New York Times, December 30, 1990.

169

Многое из того, что следует далее, взято из “COMPSTAT: Its Origins, Evolution and Future in Law Enforcement Agencies”, US Department of Justice, Bureau of Justice Assistance, and the Police Executive Research Forum, 2013, https://bja.ojp.gov/sites/g/files/xyckuh 186/files/Publications/PERF-Compstat.pdf.

170

“Race and the Drug War”, Drug Policy Alliance, n. d., www.drugpolicy.org/issues/race-and-drug-war.

171

“Strategic Subject List”, Chicago Data Portal, https://data.cityofchicago.org/Public-Safety/Strategic-Subject-List/4aki-r3np.

172

Jeff Asher, Rob Arthur, “Inside the Algorithm That Tries to Predict Gun Violence in Chicago”, New York Times, June 13, 2017, www.nytimes.com/2017/06/13/upshot/what-an-algorithm-reveals-about-life-on-chicagos-high-risk-list.html; Brianna Posadas, “How Strategic is Chicago’s ‘Strategic Subject List’? Upturn Investigates”, Medium, June 22, 2017, https://medium.com/equal-future/how-strategic-is-chicagos-strategic-subjects-list-upturn-investigates-9e5b4b235a7c.

173

Stephanie Kollman, An Enormous List of Names Does Nothing to Combat Chicago Crime”, Chicago Sun-Times, May 16, 2017, https://chicago.suntimes.com/2017/5/16/1832 1160/an-enormous-list-of-names-does-nothing-to-combat-chicago-crime.

174

Yana Kunichoff, Patrick Sier, “The Contradictions of Chicago Police’s Secretive List”, Chicago, August 21, 2017, www.chicagomag.com/city-life/August-2017/Chicago-Police-Strategic-Subject-List.

175

Jeremy Gormer, Annie Sweeney, “For Years Chicago Police Rated the Risk of Tens of Thousands Being Caught Up in Violence. That Controversial Effort Has Quietly Been Ended”, Chicago Tribune, January 24, 2020, www.chicagotribune.com/news/criminal-justice/ct-chicago-police-strategic-subject-list-ended-20200125-spn4kjmrxrh4tmktdjckhtox4i-story.html.

176

Хорошее введение в DMI см. в “Drug Market Intervention”, National Network for Safe Communities at John Jay College, n. d., https://nnscommunities.org/strategies/drug-market-intervention-2.

177

Jessica Saunders, Priscilla Hunt, and John S. Hollywood, “Predictions Put into Practice: A Quasi-Experimental Evaluation of Chicago’s Predictive Policing Pilot”, Journal of Experimental Criminology 12, no. 3 (2016): 347–371.

178

Julia Dressel and Hany Farid, “The Accuracy, Fairness and Limits of Predicting Recidivism”, Science Advances 4, no. 1 (2018).

179

Julia Angwin, Jeff Larson, Surya Mattu, and Lauren Kirchner, “Machine Bias”, ProPublica, May 23, 2016, www.propublica.org/article/machine-bias-risk-assessments-in-criminal-sentencing.

180

Cynthia Rudin, “Stop Explaining Black Box Machine Learning Models for High Stakes Decisions and Use Interpretable Models Instead”, Nature Machine Intelligence 1 (2019): 206–215.

181

Дело Штат против Лумиса, 881 N.W.2d 746 (2016).

182

Kristian Lum, William Isaac, “To Predict and Serve?”, Royal Statistical Society, October 7, 2016.

183

Rashida Richardson, Jason Schultz, Kate Crawford, “Dirty Data, Bad Predictions: How Civil Rights Violations Impact Police Data, Predictive Policing Systems and Justice”, New York University Law Review 94, no. 192 (2019): 193–233.

184

Sandra G. Mayson, “Bias In, Bias Out”, Yale Law Journal 128, no. 8 (2019): 2122–2473.

185

Принадлежит Мете, которая признана экстремистской на территории РФ.

186

В некоторых юрисдикциях людям с криминальным прошлым запрещено занимать государственное жилье. – Прим. авт.

187

“Intentional Homicide Count and Rate per 100,000 Population, by Country/Territory (2000–2012)”, United Nations Office on Drugs and Crime, www.insightcrime.org/images/PDFs/UNODChomicides.pdf.

188

Agnes Callamard, “El Salvador End of Mission Statement”, United Nations Human Rights Office of the High Commissioner, February 5, 2018, www.ohchr.org/en/News Events/Pages/DisplayNews.aspx? NewsID=22634&LangID=E.

189

“United States Crime Rates, 1960–2018”, The Disaster Center, www.disastercenter.com/crime/uscrime.htm.

190

China – Latin America Finance Database, The Dialogue, www.thedialogue.org /map_list.

191

Adrian Shahbaz, “The Rise of Digital Authoritarianism”, Freedom House, Freedom on the Net series, 2018, https://freedomhouse.org/report/freedom-net/2018/rise-digital-authoritarianism.

192

Shahbaz, “Rise of Digital Authoritarianism”.

193

Paul Mozur, Jonah M. Kessel, Melissa Chan, “Made in China, Exported to the World: The Surveillance State”, New York Times, April 24, 2019, www.nytimes.com/2019/04/24/technology/ecuador-surveillance-cameras-police-government.html.

194

“Xinjiang Uyghur Autonomous Region”, Amnesty USA, www.amnestyusa.org/countries/china/xinjiang.

195

Террористическая организация, запрещенная в РФ.

196

Запрещена в РФ.

197

Adrian Zenz and James Leibold, “Chen Quanguo: The Strongman Behind Beijing’s Securitization Strategy in Tibet and Xinjiang”, Jamestown Foundation, China Brief 17, no. 12 (2017), https://jamestown.org/program/chen-quanguo-the-strongman-behind-beijings-securitization-strategy-in-tibet-and-xinjiang.

198

“China Has Turned Xinjiang into a Police State Like No Other”, The Economist, May 31, 2018, www.economist.com/briefing/2018/05/31/china-has-turned-xinjiang-into-a-police-state-like-no-other.

199

“‘Convenience Police Stations’ to Closely Monitor Uyghurs”, Radio Free Asia, n. d., www.rfa.org/english/news/special/uyghur-oppression/ChenPolicy1.html.

200

“China’s Algorithms of Repression”, Human Rights Watch, May 1, 2019, www.hrw.org/report/2019/05/01/chinas-algorithms-repression/reverse-engineering-xinjiang-police-mass-surveillance.

201

Tracy Shelton, “China Cracks Down on Ramadan Fasting, Prompting Activist Boycott of Chinese Products”, ABC News, May 6, 2019, www.abc.net.au/news/2019-05-07/china-cracks-down-on-fasting-during-ramadan/11082244.

202

Stephanie Nebehay, “1.5 Million Muslims Could Be Detained in China’s Xinjiang: Academic”, Reuters, March 13, 2019, www.reuters.com/article/us-china-xinjiang-rights/15-million-muslims-could-be-detained-in-chinas-xinjiang-academic-idUSKCN1QU2MQ.

203

David Stavrou, “A Million People Are Jailed at China’s Gulags. I Managed to Escape. Here’s What Really Goes On Inside”, Haaretz, October 17, 2019, www.haaretz.com/world-news/.premium.MAGAZINE-a-million-people-are-jailed-at-china-s-gulags-i-escaped-here-s-what-goes-on-inside-1.7994216.

204

Alina Polyakova, Chris Meserole, “Exporting Digital Authoritarianism: The Russian and Chinese Models”, Brookings Institution, August 2019, www.brookings.edu/wp-content/uploads/2019/08/FP_20190827_digital_authoritarianism_polyakova_meserole.pdf.

205

Paul Mozur, “Inside China’s Dystopian Dreams: A.I., Shame and Lots of Cameras”, New York Times, July 8, 2018, www.nytimes.com/2018/07/08/business/china-surveillance-technology.html.

206

“Chinese Phones Now Account for a Third of the European Market, with Huawei Leading the Way”, The Verge, February 14, 2019, www.theverge.com/2019/2/14/18224614/huawei-chinese-phones-europe-market-share-2018.

207

Glenn Greenwald, “NSA Collecting Phone Records of Millions of Verizon Customers Daily”, The Guardian, June 6, 2013, www.theguardian.com/world/2013/jun/06/nsa-phone-records-verizon-court-order.

208

Barton Gellman, Aaron Blake, and Greg Miller, “Edward Snowden Comes Forward as Source of NSA Leaks”, Washington Post, June 9, 2013, www.washingtonpost.com/politics/intelligence-leaders-push-back-on-leakers-media/2013/06/09/fff80160-d122-11e2-a73e-826d299ff459_story.html.

209

Ewen MacAskill, Julian Borger, Nick Hopkins, Nick Davies, James Ball, “GCHQ Taps Fibre-Optic Cables for Secret Access to World’s Communications”, The Guardian, June 21, 2013, www.theguardian.com/uk/2013/jun/21/gchq-cables-secret-world-communications-nsa.

210

Glenn Greenwald, Ewen MacAskill, “Obama Orders US to Draw Up Overseas Target List for Cyber-Attacks”, The Guardian, June 7, 2013, www.theguardian.com/world/2013/jun/07/obama-china-targets-cyber-overseas.

211

Mark Mazzetti, Michael S. Schmidt, “Ex-Worker at C.I.A. Says He Leaked Data on Surveillance”, New York Times, June 9, 2013, www.nytimes.com/2013/06/10/us/former-cia-worker-says-he-leaked-surveillance-data.html.

212

Многое из того, что следует далее, взято из бесед с Джо Деврисом, Мэттом Кейглом, Брайаном Хофером, а также из информации, собранной в Областном центре информирования, Оклендской Википедии, Местной Википедии, https://localwiki.org/oakland/Domain_Awareness_Center.

213

Типовое законодательство и информацию см. в “Community Control over Police Surveillance”, American Civil Liberties Union, www.aclu.org/issues/privacy-technology/surveillance-technologies/community-control-over-police-surveillance.

214

До переезда в Окленд Берч был присяжным офицером в Дейли-Сити, на другом берегу залива; он несколько лет возглавлял отдел исследований и планирования в полиции Окленда, но покинул эту должность вскоре после того, как я поговорил с ним в конце марта 2018 года.

215

В посвящениях означает лучший в своем деле. – Прим. пер.

Content

Джон Фасман
Общество контроля. Как сохранить конфиденциальность в эпоху тотальной слежки

Пролог

1. Технология и демократия

2. Расширение платформы

3. Следим друг за другом

4. Размывание цели

5. Конец анонимности

6. Небесное око

7. Сеть расширяется

8. Черный ящик правосудия

9. Китайская проблема

10. Оклендское решение

Заключение

Благодарности

Об авторе

Сноски