Джон Треш

Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной

© Треш Д., текст, 2023.

© Захватова О., перевод, 2023.

© ООО «Издательство АСТ», 2023.

Дизайнер обложки Д. Агапонов

* * *

Посвящается моей маме, которая читала мне леденящие душу истории

Введение

Тема: Вселенная

В начале февраля 1848 года нью-йоркские газеты объявили о предстоящем таинственном событии: «В четверг вечером Эдгар Аллан По прочтет лекцию в Библиотеке Нью-Йоркского общества… Предмет обсуждения – «Вселенная»». Более грандиозной темы нельзя и придумать! При этом никто не мог знать, чего конкретно ожидать от предстоящего мероприятия: рассказов, стихов, критической диатрибы. Подобная тема могла включать всё и вся.

Журнал Home Journal заявил: «Вопреки любым предположениям, уверенным можно быть только в одном: мы услышим самые свежие, поразительные и наводящие на размышления мысли». Господин По, «прирожденный анатом мысли», «разбирает гений и его имитации с мастерством, равного которому нет». Все эти объявления подстегнули спекуляции о самом человеке, ведь, несмотря на свою известность, Эдгар По больше года не появлялся на публике.

Библиотека, недавно переехавшая на пересечение Леонард-стрит и Бродвея, давала мало подсказок. Знали лишь то, что в совет директоров Общества входили такие светские личности, как банкир Корнелиус Рузвельт, а мероприятия выглядели более изысканными, чем в Американском музее Барнума в десяти кварталах к югу (Ральф Уолдо Эмерсон читал там свою «Лекцию о времени»). За ее дверями проходили всевозможного рода зрелища. Например, недавно там выступали швейцарские звонари, Американская ассоциация дагерротипии и фокусник синьор Блиц.

Будет ли лекция Эдгара По литературной, научной или какой-нибудь неизведанной новинкой? Газета Weekly Universe отметила: «Мистер По – не просто человек науки, не просто поэт, не просто литератор. Он – все вместе взятое; и, возможно, нечто большее».

Эта речь ознаменовала возвращение По после долгого отсутствия. Тремя годами ранее он прославился своим стихотворением «Ворон», его странная, манящая мелодия и припев, произнесенный загадочной птицей в адрес убитого горем ученого, запечатлелись в сознании публики: «Каркнул Ворон: «Никогда»[1]». Впервые опубликованное под псевдонимом, стихотворение сразу произвело сенсацию, его перепечатывали и пародировали. Gotham Gazette восторгалась: «Стихотворение написано строфой, неизвестной прежде ни богам, ни людям, ни книготорговцам, но оно наполняет и восхищает слух дикой, грохочущей музыкой. Все читают его и восхваляют».

По стал завсегдатаем литературных салонов Нью-Йорка, где он притягивал слушателей напряженными, тихими декламациями. Поэтесса Фрэнсис Сарджент Осгуд вспоминала его «гордо поднятую красивую голову и темные глаза, вспыхнувшие электрическим светом чувств и мыслей». Другой автор сообщал о его репутации практика месмеризма, новой науки о невидимых жидкостях и вибрациях, объединяющих умы: «Люди считают, что в нем есть что-то сверхъестественное, и рассказывают самые странные истории о его месмерических опытах, и, более того, верят в них».

«Ворон» открыл и другие двери. В 1845 году Эдгар По выступил с лекцией «Поэты и поэзия Америки» перед толпой из трехсот человек, обличая слабое состояние американской литературы и критики, ее региональные клики и испорченную репутацию. К концу 1846 года стихи, рассказы, непоколебимые суждения и способность к провокациям приблизили По к его мечте – созданию собственного журнала. Очерк о нем в период первого расцвета славы говорит о том, что это был человек уравновешенный, остроумный и проницательный, имеющий все основания для оптимизма (хотя, возможно, и немного тревожный).

Однако удача ему изменила. Большую часть 1847 года он не появлялся в салонах и лекционных залах. Он переехал в Фордхэм, в двенадцати милях к северу от города, к своей тете и больной жене Вирджинии. Позже он признался другу: «Я стал безумцем с длительными промежутками отсутствия здравомыслия. Во время приступов абсолютной потери сознания я пил, одному Богу известно, как часто и как много».

И союзники, и враги строили догадки о его состоянии. Его друг Джордж Эвелет, студент-медик, писал редактору Эверту Дайкинку: «Где мистер По, что он делает, и что может сделать? Продолжает ли он пить, или исправился?» Его соперник Томас Данн Инглиш, написавший роман со злобной карикатурой на пьяного По, высмеивал его состояние: «Мы знаем, что мистер Э. А. По нанят для изготовления рельс для новой железной дороги через Бродвей. Несколько дней назад его видели идущим по улице, очевидно, прокладывающим путь».

На самом же деле, отстранившись от склок нью-йоркских газет и салонов, в безопасности от общественного внимания и мелких нападок, По замышлял следующий этап своей карьеры. В момент изоляции, в один из самых тяжелых периодов жизни, его воображение воспарило. Бродя по пышным лугам Фордхэма и суровым, каменистым скалам вдоль Гудзона, он брался за новые смелые произведения: эссе с изложением «науки о писательстве»; «Улялюм», балладу, освещенную «туманным сиянием» недавно родившейся звезды; утопический рассказ «Поместье Арнгейм», написанный на одном длинном свитке, где бесконечно богатый художник проектирует огромный ландшафтный сад, напоминающий рай или ад; и самое дерзкое – лекция под названием «Вселенная», о которой нью-йоркские газеты объявили в начале 1848 года.

По[2] возлагал надежды на эти работы, желая вновь утвердиться в литературном мире. Публикуясь в основном в журналах, он получал не больше двадцати долларов за статью, независимо от ее популярности. А вот лекция с большой аудиторией, заплатившей по пятьдесят центов, могла принести ему довольно крупный доход и покрыть несколько месяцев аренды. После нью-йоркского мероприятия он собирался отправиться в турне, чтобы получить доход от продажи билетов и собрать подписки на возрожденный литературный журнал The Stylus, начав со своих бывших однокурсников из Университета Вирджинии и Военной академии США: «Для начала я должен собрать, по крайней мере, пятьсот постоянных читателей, почти двести у меня уже есть. Я предлагаю, однако, отправиться на юг и запад, навестить моих близких друзей, литературных товарищей и старых знакомых по колледжу и Вест-Пойнту, и посмотреть, что у меня получится».

Опубликованное название его лекции – «Эврика: эссе о материальной и духовной Вселенной». «Эврика!» – воскликнул древний философ Архимед, открыв метод проверки чистоты золота. «Эврика!» – радостно кричали золотодобытчики в Калифорнии. По был убежден, что открытия, сделанные в его эссе, обеспечат ему бессмертную славу, сделают его богатым и, открыв тайны Вселенной, спасут ему жизнь.

Его стратегия была не такой безумной, как может показаться на первый взгляд. По получил математическое и инженерное образование в Вест-Пойнте и провел последующие десятилетия, изучая новейшие достижения в области электромагнетизма, химии, естественной истории и астрономии – он, как никто другой из его современников, мог говорить о космологии. Тема происхождения и устройства Вселенной волновала великие умы того времени – Пьера-Симона Лапласа, Джона Гершеля, Александра фон Гумбольдта – и привлекала внимание американской публики. Шотландский священник и астроном Томас Дик опубликовал популярные книги по астрономии, где гармонично сочетались естественные науки и протестантская теология, а восемь томов «Бриджуотерских трактатов» пересмотрели «естественную теологию», чтобы идти в ногу с научными достижениями.

Бестселлер под названием «Следы естественной истории творения», опубликованный в Эдинбурге в 1844 году, все еще вызывал ожесточенные споры по обе стороны Атлантики. Скандально известная книга рассказывала о происхождении и развитии Солнечной системы, Солнца, Земли и человечества как о результате единого природного закона – без божественного вмешательства. Являлся ли анонимный автор радикалом, чудаком или респектабельным ученым? Никто сказать не мог. Опираясь на дурную славу «Следов», за несколько дней до того, как По должен был выступать в Библиотеке Нью-Йоркского общества в начале 1848 года, Джон Прингл Никол, профессор астрономии из Глазго – один из главных подозреваемых в написании «Следов» – выступил в Нью-Йорке с серией хорошо посещаемых лекций.

Никол сконцентрировал внимание общественности на туманностях – отдаленных, мерцающих пятнах света, которые внимательно изучались с помощью новых мощных телескопов. Согласно выдвинутой им «туманной гипотезе», наше Солнце когда-то являлось вращающимся светящимся облаком газа, а затем сконденсировалось, оставив после себя вращающиеся планеты.

Теологические последствия оказались суровыми: если гипотеза верна, значит, небеса эволюционировали до нынешнего состояния, и история Вселенной заметно отличается от той, что описана в Бытие. Если подобные процессы эволюции происходят в результате действия естественных законов, без вмешательства Творца, то, возможно, они все еще работают за пределами нашей крошечной планеты или даже здесь, на Земле, в процессе образования новых видов.

В коттедже в Фордхэме Эдгара По поддерживала его тетя и бдительная защитница Мария Клемм. «Я сидела с ним, иногда даже до четырех утра. Он писал за своим столом, а я дремала в кресле, – вспоминала она. – Когда он сочинял «Эврику», мы бродили по саду, обнявшись, пока я не уставала настолько, что не могла идти. Он останавливался каждые несколько минут, объяснял мне идеи и спрашивал, понимаю ли я. Я всегда сидела с ним, пока он писал, и приносила ему чашку горячего кофе каждый час или два». Гуляя до поздней ночи, По смотрел на немеркнущие звезды, высившиеся над сельской местностью, и думал, откуда они взялись и какие подсказки они могут содержать для тех, кто живет внизу.

По с детства любил смотреть на звезды: разглядывал их в британский телескоп с балкона особняка своего приемного отца в Ричмонде; полировал линзы, работая артиллерийским инженером в армии США; посвятил одно из самых ранних стихотворений, «Аль-Аарааф», новой звезде, открытой астрономом Тихо Браге. Подобно К. Огюсту Дюпену, джентльмену-следователю, которого По представил в «Убийстве на улице Морг» – первом современном детективном рассказе, – По подозревал, что созвездия, наблюдаемые им во время ночных прогулок, содержат подсказки к ранней истории Вселенной и законам, управляющим ее жизнью и смертью.

Январь 1848 года По провел за пересмотром своей лекции, подобно ученому из «Ворона», «удивляясь, боясь, сомневаясь, мечтая о том, о чем никто из смертных не смел мечтать прежде». Он обратился в Библиотеку Нью-Йоркского общества и пригласил друзей и прессу, чтобы объявить об этом событии. Однако погода оказалась ему неподвластна. В выбранную ночь, 3 февраля, через год и четыре дня после смерти его жены, на город обрушилась буря.

Когда По вышел на трибуну, одетый с простой элегантностью в черный костюм с безупречно чистым, хотя и поношенным, воротничком и шейным платком, и положил перед собой стопку страниц, исписанных мелким ровным почерком, на присутствие отважились всего шестьдесят с лишним человек. И это была «избранная, но весьма благодарная аудитория».

Неустрашимый По разгадал тайну мироздания. «Я еще не видел ни одного портрета По, – заметил один слушатель, – который передавал бы его бледное, нежное, интеллектуальное лицо и великолепные глаза. Его лекция – это рапсодия истинного великолепия. Он выглядел вдохновленным, и его вдохновение почти болезненно отразилось на скудной аудитории». В основе лекции По лежала новая история творения, отмеченная необычными и поэтическими симметриями: теория образования звезд, распространяющая небулярную гипотезу на Вселенную в целом.

Все, по его словам, началось с единой, унитарной частицы, которая взорвалась до пределов «Вселенной звезд» и образовала туманные облака. Затем эти облака сгустились, образовав солнца и планеты. Однако внутренней силе гравитации противостояла конкурирующая, отталкивающая сила, которую По назвал электричеством – причиной всех «феноменов жизненной силы, сознания и Мысли». На протяжении веков эти две силы боролись между собой, порождая разнообразные существа, наполнявшие Землю и другие планеты. В конце концов гравитация взяла верх, и «с электрической скоростью в миллион раз большей» вся материя устремилась к «первозданному Единству» первой сферы.

Репортер газеты Morning Express описал лекцию как «самую продуманную и глубокую» из всех, что он когда-либо слышал. Аудитория, которая слушала с напряженным вниманием, «встретила ее горячими аплодисментами». По считал «Эврику» кульминацией своих трудов, мечтаний и злополучной жизни. Он говорил друзьям, что книге суждено «произвести революцию в мире физической и метафизической науки».

Когда книга была опубликована, он написал свекрови: «Я не желаю жить. С тех пор, как я написал «Эврику», я больше ничего не смогу создать». Эдгар По умер на следующий же год.

Эффект По

Многие преданные поклонники Эдгара По – будь то мастера ужасов, изобретатели детективного рассказа, пионеры научной фантастики, первосвященники символистского искусства или задумчивые принцы готов – никогда не читали «Эврику», космологическую теорию, которую он выдвинул тем вечером 1848 года. Помимо своей длины, сложности формы и аргументации, «Эврика» кажется лишней среди самых известных произведений По, будь то его возмутительные рассказы об ужасе и безумии или гимны неземной красоте.

Эта книга рассказывает полную историю жизни Эдгара Аллана По, но делает это под новым углом зрения. Она ставит космологию на вершину его жизни и мысли и показывает творчество как единственное выражение бурных идей и страстей его эпохи, тесно связанное с зарождением современной науки.

Эдгар По исследовал захватывающие перспективы и коварные слепые пятна новых способов зарождения мира. Понимание его жизни и творчества требует пристального внимания к его связям с научной мыслью и открытиями, потому что этот решающий факт ярко раскрывает современную науку. Историк Томас Кун назвал первую половину девятнадцатого века «второй научной революцией». С помощью методов точных измерений и расчетов исследователи укрепляли программы семнадцатого века – первой «научной революции», отождествляемой с Бэконом, Кеплером, Декартом, Галилеем и Ньютоном, – в то время как научные области диверсифицировались и расширялись. По проливает особый свет на одержимость и противоречия науки начала девятнадцатого века, которая разворачивалась в Америке. В его работах воплощены определяющие ее противоречия: между распространением в народе и контролем элиты, между сочувствием и отстраненностью, между божественным энтузиазмом и ледяным материализмом.

По утверждал, что каждое слово и образ в стихотворении или рассказе должны способствовать достижению единого, сознательно выбранного эффекта. Его произведения вызывают ослепительное множество потрясений и восторгов – эффекты ужаса, юмора, отвращения, возвышенности. Однако за первым ударом зачастую следует и второй. Внимательный читатель может задаться вопросом: как ему это удалось? Какое сочетание слов, ожиданий и публичности позволило ему произвести такое сотрясение в индивидуальном и коллективном сознании? Далее могут последовать вопросы: были ли это приемы высокого и вдохновенного искусства или грубые уловки, созданные для того, чтобы вызвать низменные реакции? В тех случаях, когда По достигал эффекта реальности, или «правдоподобия», читатели могли спросить: является ли это правдивым изложением фактов или мистификацией, шутовством?

Эффект По – это восклицательный знак, за которым следовал знак вопросительный: поразительное, концентрированное воздействие, оставляющее читателя в недоумении из-за целой цепочки причин. Эта цепочка вела к увлекательному, но неуловимому источнику: самому По. Фантастические рассказы, детективные истории и нехудожественные произведения драматизировали акт исследования, а также борьбу, страхи, надежды и заблуждения человека, предпринимающего это исследование. Его изобретение новых эффектов и поиск скрытых причин ставят его в центр водоворота американской науки первой половины девятнадцатого века.

Чувства По и его современников подвергались бомбардировке новыми эффектами: электромагнитными сигналами, яркими световыми шоу, грохотом городских улиц, месмерическими эманациями, машинными печатными словами. Они также столкнулись с новыми методами и теориями анализа Вселенной, лечения болезней, обоснования политических решений, организации общества и формирования сознания. Сегодняшний образ науки – это лаборатории, микроскопы и белые халаты: регламентированное и единообразное занятие, которое в значительной степени финансируется правительством и признается лучшим (а для некоторых и единственным) средством получения достоверных знаний о мире. Однако, когда По начинал свою карьеру в 1830-х годах, такой образ науки являлся в лучшем случае далекой мечтой.

Термин «ученый» появился только в 1833 году, заменив собой обобщающее понятие «натурфилософ». В Европе последствия наполеоновских войн и начавшаяся промышленная революция вызвали жестокие конфликты по поводу прав и собственности, убеждений и опыта. Научная ситуация в Соединенных Штатах была еще более хаотичной, поскольку там не существовало национальных традиций и институциональных рамок. В популярной прессе и лекционных залах самоназначенные эксперты объявляли о сомнительных наблюдениях и вычурных теориях на любую тему. Не существовало достаточно влиятельных органов – ни научных ассоциаций, ни национальных академий, ни рецензируемых журналов, – чтобы отделить достоверные утверждения от ошибок или откровенного мошенничества.

Но течение начало меняться. Во времена Эдгара По ряд активных реформаторов – чьи пути пересекались с По и чьи открытия и изобретения он изучал и пересматривал – начали переделывать науку в набор взаимосвязанных утверждений о жизни на земле. Они хотели сделать их движущей силой материальных улучшений, единым образом знаний и природы.

Как мы увидим, для правнука Бенджамина Франклина Александра Далласа Бейча и его близких союзников – физика Джозефа Генри и математика-астронома Бенджамина Пирса – развитие науки стало основополагающим фактором для построения Америки как единой нации. Они стремились к созданию хорошо организованных, поддерживаемых на федеральном уровне институтов для обучения и исследований. Они считали их важнейшей опорой государственной власти, промышленного развития и территориальной экспансии. Через конфликты той эпохи наука начинала превращаться в мощный, хотя порой и находящийся под угрозой, современный институт.

По часто присоединялся к призывам к институционализации и расширению науки. В то же время он тщательно анализировал и сатирически высмеивал ее подъем. Он давал понять, что наука приживется только в том случае, если убедить людей следовать определенному, утопическому видению, и что границы между истиной и иллюзией, разумом и иррациональностью, здравым смыслом и безумием зыбки и неустойчивы.

Временами По открыто присоединялся к проектам научных реформаторов, таких как Бейч и Генри, повторяя их призывы поставить американскую интеллектуальную жизнь на новую, более прочную основу. В другое время он высмеивал редуктивные упрощения, которые предлагала современная наука, и подтачивал легковерие своих современников мистификациями, не уступая Ф. Т. Барнуму. В широкомасштабных философских работах, включая «Эврику», он предложил альтернативное видение науки и космоса, где главную роль играли интуиция, чувство и воображение. По писал как в согласии с формирующимся научным консенсусом, так и против него, его глубокое знакомство с наукой стало той точкой опоры, на которой балансировала его мысль.

Хотя на работы По в значительной степени опирались более поздние мыслители, включая лингвиста Романа Якобсона, философов науки Чарльза Сандерса Пирса и Гастона Башляра, а также ученицу Фрейда Мари Бонапарт, которая продвигала психоанализ, изучая его мысли, По, конечно же, внес более значительный вклад. Каждый школьник младших классов знает его как требовательного художника атмосферы и тревоги. Он был словесным виртуозом, настроенным на звуки и глубину смысла слов, и убежденным защитником красоты изысканно нестандартного вида.

Работая в потрясающем разнообразии стилей, жанров и тонов, он создавал невероятные пейзажи, гипнотические интерьеры и убедительно тревожных персонажей, демонстрируя последующим писателям все, чем может стать рассказ: психологическим и эстетическим экспериментом, философским исследованием, диким совмещением ужаса и красоты. По говорил от имени мучимых, проклятых, изгнанных и странных людей, даже когда он со строгой ясностью объяснял абстрактные и универсальные принципы искусства.

Через писателей, на которых он оказал глубокое влияние – среди них Бодлер, Достоевский, Верн, Лавкрафт, Конан Дойл, Набоков, Хайсмит и Борхес, – По сформировал курс современной литературы. Сегодня он является одним из самых читаемых авторов художественной литературы на любом языке. Благодаря неистовому, гротескному соседству его произведений, По также можно назвать самым американским автором. Наблюдая за национальным экспериментом с позиций как крайних привилегий, так и крайних лишений, По стал сейсмографом, регистрирующим неустойчивость места и времени. Его произведения, написанные во время погружения в своеобразную культурную активность нескольких крупных городов – Ричмонда, Балтимора, Филадельфии, Нью-Йорка, – высвечивают насилие, тревогу, лихорадочный идеализм и ужас, неотделимые от формирования Соединенных Штатов.

Несмотря на мифы и клише о нем, По нельзя назвать болезненным, меланхоличным мечтателем, склонным при малейшем предчувствии погружаться в сотрясающую землю альтернативную реальность; нет, он – нечто более великое. По пережил огромное несчастье, большую часть которого навлек на себя сам. Но, как следует из его биографии, он встретил жизнь с достоинством, добротой, чувством долга и юмором. Будучи одним из первых американцев, зарабатывавших на жизнь только литературой, он заставлял себя идти на беспрецедентные шаги, чтобы завоевать читателей и славу.

И все же он стремился к большему. Постоянно устремляя взгляд в небо, Эдгар По оставался аналитиком, философом, детективом, стремящимся разгадать код Вселенной. Исключительно зоркими глазами По следил за ослепительным следом странной и противоречивой нации, породившей его, и за возвышенной, пугающей современностью.

Часть 1

От Аллана до По

Сумрак неизмеримый

Гордости неукротимой,

Тайна, да сон, да бред:

Это – жизнь моих ранних лет.[3]

Глава 1

Юный астроном

Влажным, жарким летом 1825 года любой человек, проходящий мимо особняка на углу Пятой и Мэйн-стрит, мог поднять голову и увидеть на балконе стройного молодого человека, настраивавшего телескопа. Дом располагался на склоне Шоко-Хилл, ведущему к реке Джеймс, которая открывала городу Ричмонд выход к морю. Вглядываясь в инструмент из стекла, дерева и латуни, юноша чередовал осторожные движения с терпеливой неподвижностью. Днем он следил за лодками, приплывающими и отплывающими во время прилива, ночью – за звездами.

Шестнадцатилетнего астронома звали Эдгар Аллан – иногда Эдди, иногда Эдгар По. Он знал созвездия как карты, легенды и вычисляемые движения. Он обладал карими глазами, утонченными чертами лица и гибким умом, некоторые сравнивали его живую, горделивую осанку с птичьей. В академии Ричмонда, школе для молодых джентльменов, которую он посещал с 1821 года, он преуспел в языках, риторике, а также в «астрономии, конических сечениях, алгебре, флюксиях, механике», которые предлагал учебный план.

Эдгар был сиротой, единственным ребенком в приемной семье. Он и его друзья бегали по лесу, испытывая друг друга в боксерских поединках, розыгрышах и дерзостях. Однажды Эдгар проплыл шесть миль по широчайшему простору Джеймса, и этот подвиг он сравнил с греблей лорда Байрона через Геллеспонт. Он, к слову, очень уважал Байрона. Сердце поэта, писал Эдгар, было «хаосом глубокой страсти», которую тот изливал в музыкальных, задумчивых стихах. По терялся в романах, приключенческих рассказах, исторических книгах и журналах, продававшихся в магазине его приемного отца, Джона Аллана.

По внешности и характеру Аллан имел мало общего с Эдгаром. Крупный и грузный, он являлся человеком, озабоченным положением в обществе и удовлетворением своих желаний. Аллан торговал табаком из Вирджинии, который выращивали на плантациях к западу и югу. На землях, захваченных у коренных американцев, африканские рабы собирали листья, связывали их в пучки, грузили на телеги и отправляли в Ричмонд, где его продавали и упаковывали для отправки в северные штаты и Англию. Аллан следил за временем доставки и прибытия, погодой, ценами и расходами.

Особняк, названный Молдавией, располагался в нескольких шагах от ричмондских рынков табака и хлопка. Тем временем рабов покупали и продавали всего через несколько улиц отсюда. Купив особняк в июне 1825 года, Джон Аллан обеспечил себе место среди элиты Ричмонда и самопровозглашенной южной аристократии. Белые колонны и купола самых больших зданий города напоминали об имперских строениях Греции и Рима. Трехэтажное здание с портиком, украшенным колоннами, демонстрировало рост Аллана от испытывающего трудности предпринимателя до владельца плантации и олигарха. Телескоп Эдгара, как и его портреты, роскошные драпировки и богатая мебель, заявляли о богатстве и вкусе. Он также интересовался миром фактов, что был так дорог Аллану – навигацией и картографией, имеющими решающее значение для трансатлантической торговли.

Десятилетиями ранее Аллан приплыл в Ричмонд из Шотландии, присоединившись к своему дяде Уильяму Галту, успешному торговцу. Вместе с партнером, Чарльзом Эллисом, Аллан начал импортировать товары для дома, ткани и журналы для состоятельных клиентов. Женился он на Фрэнсис Килинг Валентайн, дочери плантатора. В годы после войны 1812 года бизнес Аллана и Эллиса пошатнулся, однако после смерти дяди в марте 1825 года Аллан стал одним из богатейших людей Вирджинии. Он унаследовал три больших поместья «с принадлежащими к ним рабами, акциями и имуществом всех видов», а также кафедру Галта в Епископальной монументальной церкви Ричмонда.

Джон и Фрэнсис Аллан взяли двухлетнего Эдгара По в 1811 году, когда его мать, знаменитая актриса и «одна из самых красивых женщин Америки», умерла в Ричмонде. Во многих отношениях они относились к нему как к сыну и будущему члену правящего класса Вирджинии, дав ему надежду на получение собственного наследства. Однако Аллан отказался усыновить мальчика. Детство Эдгара превратилось в неустанное испытание в попытке заслужить любовь и признание приемного отца.

К лету 1825 года, когда По исполнилось шестнадцать лет, напряженность в отношениях между суровым патриархом и его подопечным возросла. Фрэнсис Аллан всегда заботилась об Эдгаре, и он отвечал ей взаимностью. Однако, к досаде Джона Аллана, Эдгар не проявлял склонности к деловой жизни – самое раннее стихотворение, написанное рукой По, появилось на листке бумаги, где Аллан рассчитывал сложные проценты по кредиту.

Аллан стал равнодушен к нежной и требовательной жене. По отношению к Эдгару он проявлял снисхождение, пренебрежение и гнев. Он был суровым воспитателем, порол мальчика за детские проступки. Временами он щедро одаривал его деньгами и подарками, но мог быть и необъяснимо скупым. Прежде всего, он никогда не позволял Эдгару забыть, что тот не являлся ни кровным родственником, ни законным приемным сыном, и не имел права на какие-либо ожидания. Постепенно начали разгораться и новые споры о неверности Аллана и о родной матери Эдгара.

С помощью телескопа Эдгар мог очень далеко путешествовать[4]. Когда он садился перед объективом, размытый туман превращался в поглощающую темноту, разбитую точечными вспышками света, открывая точное, жутковатое видение неизведанных мест. Он также уходил в поэзию, замышляя небесную драму в строках «Вечерней звезды»:

Был полдень в июне

И полночь в ночи;

С орбит своих звезды

Бледно лили лучи

Сквозь холодные светы

Царицы Луны.

Она была – в небе,

Блеск на гребнях волны.[5]

По льстит луне, владычице ночи. Но после того, как он взглянул на ее «слишком холодную улыбку», он обращается к Венере, вечерней звезде. Его очаровывает «гордая роль», которую она играет на ночном небе:

Ее диск туманный,

Как саван обманный,

Проплыл, – и обернулся я

К Звезде Вечерней…

О, как размерней

Ласкает красота твоя!

Мечте так милы,

Полные силы,

Сверканья твои с вышины.

Пью, умиленный,

Твой огонь удаленный,

А не бледные блики Луны.[6]

Хотя царственная луна привлекает внимание всего мира, поэт стремится к более редкому, более отдаленному удовольствию.

Эти точные, потусторонние строки, написанные в подростковом возрасте, предвосхищают более позднюю поэзию По. Они также повторяют мир его тревожного детства: столичный город на воде, коммерческий центр противоречивых ценностей, в котором играли свою роль классические идеалы, увлечение современной наукой, насильственное подчинение, а также тоска, контрасты и страсти романтической поэзии.

Сын сцены

По родился 19 января 1809 года в Бостоне. Его мать, Элиза Арнольд, приехала из Англии в 1796 году в возрасте девяти лет. Она выросла на сцене, очаровывая зрителей ролями от поющей служанки до Офелии, которую хвалили за красоту и живость. В ранней Америке актерская профессия считалась сомнительной с точки зрения морали; в Бостоне спектакли были запрещены вплоть до 1795 года. Во время гастролей Элиза привлекла внимание Дэвида По, сына уважаемой семьи из Балтимора. Его отец, прозванный «генералом По», служил квартирмейстером Лафайета во время революционной войны. Они поженились и вместе гастролировали, несмотря на его пьянство и бездарность на сцене.

Их первый сын Генри родился в 1807 году, за ним последовал Эдгар. Элиза По родила третьего ребенка, Розали, хотя к моменту ее рождения – а возможно, и задолго до этого – Дэвид оставил семью. Театральные представления миссис По в 1811 году в Вирджинии были очень хорошо приняты. Однако в Ричмонде, где она сыграла Джульетту и другие знаменитые роли, она заболела чахоткой.

Красивая, умирающая актриса в окружении своих маленьких детей, младшую из которых она еще кормила грудью, – это очень печальное зрелище. По словам местного торговца, дамы выражали ей свое почтение: «Сейчас преобладает необычная мода – благотворительность. Миссис По, великолепная женщина, очень больна и, после ссоры и расставания с мужем, живет в нищете. Сейчас для нее самое модное место отдыха – это палата». Газета Richmond Enquirer отметила: «Миссис По, лежащая на одре болезни и окруженная детьми, просит вашей помощи, и просит ее, возможно, в последний раз».

Элиза умерла 8 декабря. Безрассудный Дэвид По умер в Норфолке всего несколько дней спустя. Генри приютили родственники в Балтиморе, малышку Розали удочерили Уильям и Джейн Маккензи, близкие друзья Алланов. По настоянию жены Джон Аллан привез Эдгара домой.

Далее последовала еще одна трагедия: 26 декабря во время представления «Истекающей кровью монахини» в том же театре, где выступала Элиза По, произошел пожар. Погибло семьдесят два человека. Городской совет заказал мемориал. По указанию председателя Верховного суда Джона Маршалла и по проекту ученика Джефферсона на Брод-стрит построили неоклассическую восьмиугольную Епископальную монументальную церковь, а Уильям Галт – дядя Аллана – и несколько сенаторов, конгрессменов и губернаторов купили кафедру. Так рассказы о пожаре и о смерти матери объединились в памяти По.

Ричмонд являлся политическим центром и оказывал влияние на национальное правительство. Владельцы плантаций зависели от торговцев, многие из которых были шотландскими иммигрантами, такими же, как Аллан и его дядя Уильям Галт. Их расчетливая логика и скупость контрастировали с щедростью плантаторов и давно сложившимися кровными узами. Кроме того, семейные связи Фрэнсис и богатство Галта обеспечивали Алланам положение в обществе. Каждое лето семья уезжала из влажного, жаркого Ричмонда в Уайт-Салфер-Спрингс. Там Эдгар «очаровывал всех своей детской грацией» и «откровенным, ласковым и щедрым» нравом. Он был «прелестным малым, с темными кудрями и яркими глазами, одетый как молодой принц».

Общество Вирджинии гордилось традициями чести и иерархии. Они были прописаны в ритуалах балов и дуэлей, навеянных мечтательной актуальностью героических воинских саг Вальтера Скотта «Айвенго» и «Уэверли». Рабовладельческое дворянство Вирджинии посылало своих сыновей представлять свои интересы в Конгрессе, судах и Белом доме. Они ценили хладнокровие и браваду, превозносили женскую чистоту и деликатность и с тревогой следили за расовыми границами. Такие идеалы подрывались сексуальными вольностями, которые мужчины-рабовладельцы допускали по отношению к порабощенным женщинам (постоянная тема сенсационной и аболиционистской литературы).

По перемещался между гостиной, где Алланы принимали друзей и родственников, и комнатами для прислуги. В Ричмонде более трети населения находилось в рабстве. Расы смешивались бесчисленными способами, и большая часть раннего детства По прошла под присмотром чернокожих слуг, включая управляющего домом Алланов, Дэбни Дэндриджа. Воспитатели часто рассказывали ему истории, и в этих африканских сказках – которые передавались из поколения в поколение, изменялись и переосмысливались в ходе «Среднего пути» – очень часто изображались души, одержимые колдовством и опасными наваждениями, ожившие мертвые тела, злобные духи, терзающие живых. Поздние рассказы и стихи По о привидения, могилах и зомбиподобных существах станут отражением африканских и креольских сюжетов.

Некоторые критики считают необычным принятие По готической литературы – европейской традиции, связанной с замками с привидениями и проклятыми аристократами, популяризированной эдинбургским журналом Blackwood’s Magazine и фантастическими рассказами немецкого писателя Э. Т. А. Гофмана. Однако в предисловии к своему первому сборнику рассказов По утверждал, что «ужас – это ужас не Германии, а души». Если говорить более конкретно, то в аристократической атмосфере вирджинского общества и повседневном ужасе рабства По нашел непосредственное вдохновение для создания атмосферы болезненного декаданса в «Падении дома Ашеров» и «Маске красной смерти», сентиментального насилия в «Черном коте» и пыточных приспособлений в «Колодце и маятнике». Центральное место рабства в вирджинском обществе наложило отпечаток на поздние произведения По так же четко, как и на его детство. Возможность восстания была постоянной, а за слухами о восстании следовали безжалостные репрессии.

Будучи подопечным Аллана, По погрузился в привилегии, неразрывно связанные с плантациями. Тем не менее его дважды отстраняли от полноправного членства. Аллан принадлежал к растущему меркантильному классу, недавно появившемуся среди устоявшегося дворянства. Эдгару постоянно напоминали, что он сирота и сын актеров, а происхождение в те времена имело первостепенное значение. Трагедия смерти его родителей, особенно матери, о которой он лелеял смутные, возможно, даже воображаемые воспоминания, также нависла над его детством. Вот так сложились идеальные условия для воспитания мрачного, нервного, чрезвычайно наблюдательного ребенка.

Экспериментальная республика

Белая элита Ричмонда[7] приветствовала демонстрацию богатства, образованности и эстетической чувствительности. Они также принимали скромный рационализм, провозглашенный в Декларации независимости и Конституции. Здравый смысл – сочетание наблюдательности и обычного расчета – мог раскрыть как глубинные законы природы, так и движущие силы политики. Будучи губернатором Вирджинии во время революции, государственным секретарем Вашингтона и третьим президентом страны, Томас Джефферсон оказывал сильное влияние на общество. Наряду с Бенджамином Франклином он считался одним из самых известных представителей науки в ранней республике.

В колониях наукой занимались в основном джентльмены-энтузиасты. Джефферсон и его друзья-плантаторы обсуждали исторические и естественные вопросы в Ричмонде и отправляли своих сыновей в колледж Вильгельма и Марии для получения классического образования. На Севере ценилось механическое искусство, но науки, за исключением медицины, являлись скорее развлечением, чем профессией: пока ученые в Лондоне и Париже поднимали тосты за «Опыты и наблюдения над электричеством» Франклина, опубликованные в 1751 году, тот зарабатывал на жизнь в Филадельфии, работая печатником. В свободное время, еще до выхода на пенсию в 1747 году, он проводил исследования с молний и лейденскими банками, разрабатывая принципы сохранения электрической силы.

Те немногие имеющиеся научные учреждения финансировались городами и штатами. В колониальных колледжах преобладали древние языки, история и теология, от профессоров ожидали, что они будут преподавать, а не собирать, классифицировать или экспериментировать. Более того, средств на приборы и другое оборудование не хватало. Только медицина предоставляла некоторые научные возможности – многие, кто занимался ботаникой, естественной историей, химией и физикой, в итоге стали врачами. Большая часть обсуждений натурфилософии проходила в неформальных, локально организованных ассоциациях. В 1743 году Франклин основал Американское философское общество (АФО) в Филадельфии, а Джон Адамс – Американскую академию искусств и наук в 1780 году в Кембридже, штат Массачусетс. Несмотря на прославленных участников, они существовали без государственной поддержки, выживая за счет членских взносов и субсидий штатов.

В такой клубной обстановке обменивались астрономическими наблюдениями, естественно-историческими диковинками и новыми методами ведения сельского хозяйства. В АФО Уильям Бартрам обсуждал растения, деревья и лишайники, Дэвид Риттенхаус демонстрировал телескопы, часы и механические модели Солнечной системы. Хотя ученые революционной эпохи лелеяли строгие пропорции ньютоновской теории, большая часть их знаний дошла до людей через выставки, диковинные предметы и сенсорные дисплеи, порой открытые для широкой аудитории, включая женщин и детей. Что касается электричества, соратники Франклина буквально шокировали зрителей, телесно приобщая их к ощущениям просвещенного естествознания.

Революция заключалась в применении рациональных законов к обществу. Этот «смелый, возвышенный эксперимент» стал для Франклина «славной задачей, поставленной перед нами Провидением». В «Правах человека» Томас Пейн утверждал, что Революция «представила в политике то, что в механике являлось лишь теорией». Джефферсон владел портретами Бэкона, Ньютона и Локка, «троицы величайших людей». Мэдисон и Адамс ссылались на ньютоновские законы в своих аргументах в пользу баланса властей в Конституции. Однако попытки представить раннюю республику как приложение науки оставались в основном риторическими, основатели не предусмотрели никакой национальной поддержки исследований, сохранив науку как преимущественно местное дело.

В «Записках о штате Вирджиния» Джефферсон писал как метеоролог, геодезист и натуралист: он был увлечен материалистической философией, поместив пять изданий «О природе вещей» Лукреция рядом с космологическими поэмами Эразма Дарвина «Храм природы» и «Ботанический сад». Особое внимание он уделял уходу за растениями. «Ботанику я причисляю к самым ценным наукам, – говорил он, – поскольку она вносит вклад в средства к существованию, украшения, парфюм и лекарства, а для деревенской семьи она составляет большую часть общественного удовольствия». Будучи президентом, он организовал покупку территории Луизианы у Франции в 1803 году и отправил Мериуэзера Льюиса и Уильяма Кларка исследовать континент до побережья Тихого океана, будучи убежденным в дальнейшем распространении поселения. Льюис и Кларк получили краткий курс картографии и естественной истории, включая инструкции по поиску свидетельств существования крупных животных, вымерших или живых, чтобы доказать, вопреки французскому натуралисту Бюффону, что природа Америки была обширной и динамичной, а не «сморщенной и уменьшенной».

«Записки» Джефферсона печально известны тем, что провозглашают природные различия между расами и представляют африканцев неполноценными по сравнению с европейцами. Бенджамин Баннекер, чернокожий астроном и геодезист, который помог построить округ Колумбия, призвал Джефферсона и других «отучить себя от этих узких предрассудков». Хотя Джефферсон осуждал рабство как «отвратительное пятно», его действия оставались неторопливыми: вместо отмены рабства он предпочитал схемы «колонизации» для переселения чернокожих в Африку.

Понимание ботаники, интерес к использованию науки с целью завоевания континента и нежелание распространять «всеобщие» права на тех, кто не входил в круг мужчин европейского происхождения, сделали Джефферсона довольно типичным примером раннего американского ученого. Строго говоря, энтузиасты не считались «любителями», поскольку «профессионалов» почти не было и сравнивать знания было не с кем. Джефферсон связывал науку с местными практическими проблемами (он спроектировал купол и колонны своего дома в Монтиселло, заполнив его книгами и механическими изобретениями), завоеванием западных земель и коренных народов, а также с международными сетями. Он часто переписывался с европейскими экспертами, хотя утверждал, что предпочитает один вечер с Дэвидом Риттенхаусом, чем неделю вечеринок в Париже.

Джеймс Мэдисон сменил Джефферсона на посту президента в 1809 году, в год рождения По. Двумя годами ранее британский военный корабль обстрелял американский фрегат у берегов Вирджинии и захватил четырех моряков. Пока Британия вела затяжную войну с Наполеоном, ее флот захватил более десяти тысяч американских моряков и призвал их на службу.

Подстрекаемый «ястребами» в Конгрессе – включая Эндрю Джексона, обиженного на плохое обращение с семьей со стороны британских солдат во время революции, – Мэдисон нагнетал напряженность в отношениях с Англией. Желая отвлечь внимание от внутренних разногласий, в 1812 году он объявил войну Великобритании, призвав сто тысяч добровольцев. Джон Аллан и его товарищи из местного ополчения, «Ричмондские стрелки», тоже записались в их ряды. Город война непосредственно не затронула, хотя купцы с тревогой наблюдали за накоплением табака и муки, поскольку на английскую торговлю было наложено эмбарго, и все морские перевозки находились под угрозой.

Война 1812 года, «вторая война за независимость», закончилась тупиком. Мирный договор был заключен в Генте в 1814 году делегацией в составе Джона Куинси Адамса, Альберта Галлатина и Генри Клея. Страна вышла из войны с укрепленным чувством национальной идентичности, поддержкой армии и значительным увеличением военно-морского флота. Война также способствовала политической карьере Эндрю Джексона, победителя в битве при Новом Орлеане.

После снятия эмбарго Джону Аллану предстояло разгрузить свои табачные склады, поэтому он начал искать новых покупателей в Шотландии и Англии. В июне 1815 года он и Фрэнсис, а также Эдгар и сестра Фрэнсис, собрали вещи первой необходимости и продали с аукциона остальное имущество и одного раба, Сципио.

Они отплыли из Норфолка в Нью-Йорк и далее в Ливерпуль. Завершив плавание через Атлантику, Аллан отправил письмо своему деловому партнеру Эллису: «Эдгар говорит: «Пап, скажи мне что-нибудь, чтобы я не боялся плыть»». Штормы и бушующие волны во время переправы разжигали воображение шестилетнего Эдгара. Как, впрочем, и Лондон, нервозный центр растущей империи.

Лондонские годы

Пять лет По провел в Великобритании – с шести до одиннадцати лет. Сначала семья отправилась в Шотландию, посетив Ирвин, Килмарнок и Гринок, родной город Аллана. Там Эдгар нашел драматические пейзажи – обрывистые скалы, холмы и лесистые местности, небо в стиле «кьяроскуро», – прославленные Вальтером Скоттом в его романах того времени. Они проехали через Эдинбург, шумный современный город, центр научных экспериментов, здравой философии и издательского дела.

Но городом, который неизгладимо запечатлелся в памяти По (именно там Джон Аллан купил телескоп, который По будет использовать в Ричмонде), стал Лондон. Аллан писал домой: «Сижу у весело горящего камелька в уютной маленькой гостиной в доме 47 на Рассел-сквер[8], в то время как Фрэнсис и Нэнси заняты шитьем, а Эдгар читает книжку». Мать одного из его школьных друзей написала: «Я думаю, что Эдгар не знает, чем занять себя в столь крупном городе».

Освещенные газовыми лампами лондонские улицы представляли собой удивительную новинку, однако наполеоновские войны не могли не наложить свой отпечаток. Аллан писал своему другу: «Налоги высокие, долги большие, люди недовольны и в отчаянии… Экипаж принца забросали камнями». Во время их пребывания в Манчестере конные войска разогнали мирную демонстрацию рабочих, устроив бойню в Петерлоо в 1819 году. Рабочие все сильнее отчаивались, а правительство все чаще прибегало к насилию, чтобы их сдержать.

Утомленная путешествиями, Фрэнсис Аллан страдала от ухудшения здоровья. Пока ее муж ездил в Манчестер, Шотландию и Ливерпуль, ее отправили в курортный город Долиш и на остров Уайт. Хотя в своих письмах Джон Аллан часто ссылался на «Бога небес», он оставался человеком мира, поклонником «естественных красот». Фрэнсис писала ему с негодованием: «Надеюсь, что мое здоровье позволит мне принять участие в здешних развлечениях, и я скоро дам тебе знать, что могу быть так же счастлива и довольна без тебя, как ты, кажется, бываешь в мое отсутствие, поскольку я не слышу ничего, кроме разговоров о вечеринках, как дома, так и за границей».

Несмотря на политическое недомогание, Эдгар присутствовал при замечательном моменте в истории Великобритании. Искусство и наука находились в расцвете. Пресса следила за каждым шагом лорда Байрона, самой заметной и скандальной фигуры романтического движения. Исследователи, садоводы, анатомы и геологи собирали и классифицировали живых существ и камни, а химики проверяли фундаментальные строительные блоки природы. В лондонском Королевском институте Хамфри Дэви и Майкл Фарадей демонстрировали возможности химии, электричества и магнетизма. Лондон стал городом в авангарде современности, уверенным в своих искусствах и науках, в своем производственном мастерстве, в своем флоте и военных победах.

Аллан записал Эдгара в ближайшую школу, а затем отправил его в школу Мэнор-Хаус, расположенную в пяти милях к северу, в Сток-Ньюингтоне, деревне, где когда-то жили радикалы, включая Ричарда Прайса, Мэри Уолстонкрафт и ее дочь от Уильяма Годвина – Мэри Шелли. Директор школы, преподобный Джон Брэнсби, охотно, но строго преподавал языки, математику и геометрию. Аллану выставляли счета за «Кембриджскую математику», учебник грамматики и «Оратора» Цицерона. К окончанию школы По «мог говорить на французском языке, толковать любого несложного латинского автора и был гораздо лучше знаком с историей и литературой, чем многие мальчики более зрелого возраста».

Спустя годы По поведает об академии Брэнсби в своем рассказе «Уильям Уилсон», где главный герой живет безрассудной жизнью, преследуемый соперником и двойником, разделяющим имя и дату его рождения. Два Уильяма Уилсона впервые встречаются в школе, двойнике школы Брэнсби, «дворце очарования» с коридорами-лабиринтами: «Наши самые точные представления об особняке не сильно отличались от тех, с которыми мы размышляли о бесконечности». Школьный класс переполнен партами и скамьями, «черными, древними и потрепанными временем, заваленными такими же потрепанными книгами». Над всем этим возвышаются «часы огромных размеров».

Брэнсби вспоминал Эдгара Аллана как «шустрого и умного мальчика», который мог бы превзойти себя, «если бы не был испорчен непомерным количеством денег, которые позволяли ему ввязываться во всякие шалости». И все же Джон Аллан писал домой с отеческим удовлетворением: «Эдгар – прекрасный мальчик, и у меня нет причин жаловаться на его успехи».

Однако, пока они находились в Лондоне, британское отделение табачной торговой фирмы Аллана потерпело крах. Семья собрала вещи и вернулась в Ричмонд. Воспоминания о пребывании в Британии – монархическом зеркале американской республики – стали для будущего поэта и писателя прочной основой.

Олд-Доминион

Когда корабль «Марта» причалил в Нью-Йорке в июле 1820 года, Фрэнсис испытывала настолько сильное недомогание, что Аллан вызвал врача. Они вернулись через Норфолк на пароходе, который был введен в эксплуатацию вскоре после их отъезда, а первое трансатлантическое путешествие на паровой тяге состоялось за год до возвращения.

Тем временем фирма Аллана погрязла в долгах. Эдгар поступил в Академию Кларка, и отныне черты его личности становились все более заметными. Директор, Джозеф Кларк, отметил его «самоуважение, отсутствие надменности, строгую справедливость и корректность в поведении с товарищами, что сделало его любимцем», хотя «в разногласиях с сокурсниками он слишком упорствовал и не уступал». Эдгар также проявлял «способности к воображению» в «юношеских сочинениях, адресованных его молодым подругам». У него было «чувствительное и нежное сердце, и он всеми силами пытался угодить». Томас Эллис – сын делового партнера Аллана – называл Эдгара «лидером среди юношей». Безграничное восхищение, которое он вызывал, вынудило Эллиса «совершить множество запрещенных поступков». Помимо того, что Эдгар научил его плавать, кататься на коньках и стрелять, однажды он долго не выпускал его из дома после наступления темноты, стреляя по птицам, принадлежавшим другому землевладельцу, за что оба получили порку.

Происхождение По тоже оставило отпечаток. Он впитывал любую информацию, полученную от своего брата Генри, который жил у родственников в Балтиморе и строил планы на кругосветное путешествие по морю. Его младшая сестра Розали, за которой по-прежнему следили Маккензи, повзрослела физически, но не умственно, и замуж она так и не вышла. Один из одноклассников, отмечая «аристократические» взгляды По, сказал: «Об Эдгаре По известно, что его родители были актерами, и что он зависел от щедрот, которые полагаются приемному сыну». Эта репутация придавала ему «свирепость, которой он иначе не имел бы».

Хотя Эдгара По и поощряли считать себя членом аристократии, ему постоянно напоминали об отсутствии прав на наследство. Будучи неусыновленным подопечным Джона Аллана, он на всю жизнь приобрел чувство обиды за ожидаемую, но отвергнутую привязанность. Его чувство высокого положения соседствовало с осознанием полного отсутствия безопасности. Он вырос конкурентоспособным, даже агрессивным, убежденным в собственной исключительности, что казалось ему и удачей, и проклятием.

К 1825 году, глядя на звезды с крыльца Молдавии, он все еще был угрюмым подростком – ссорился с приемным отцом, стремился уехать учиться в университет и мечтал отправиться в плавание.

Глава 2

Эксперимент Джефферсона

Летом, в год своего шестнадцатилетия, Эдгар бродил по конторе Аллана, выполняя работу клерка и посыльного. Аллан писал брату По: «Он ничего не делает и кажется совершенно несчастным. Со всей семьей он довольно груб. Я даже не представляю, чем мы могли вызвать подобное поведение». Аллан считал, что Эдгар вел себя неблагодарно, несмотря на то, что ему обеспечили гораздо лучшее образование, чем когда-либо было у самого Аллана. Друзья По в Ричмонде, по мнению Аллана, привели его к «образу мыслей и жизни, совершенно противоположному тому, что он вел в Англии».

Одним из поводов для разногласий послужил выпад Аллана против матери По: мол, Розали – потомок любовной связи. Обвинение (хотя, возможно, и правдивое) привело Эдгара в ярость. Все кругом знали, что Аллан оплачивал обучение незаконнорожденного сына. В конце концов, он станет внебрачным отцом близнецов. Морализаторство Аллана – обидный и лицемерный жест, а слова об измене – оскорбление приемной матери По, Фрэнсис.

Тем летом По ненадолго воссоединился со своим братом Генри. Тот проезжал через Ричмонд, чтобы сесть на корабль, направлявшийся в Южную Америку, а затем в Грецию и Россию. Эдгар позже приукрасит свою биографию приключениями брата.

Британские журналы питали юношеские навязчивые идеи По: история, путешествия, наука, литературные знаменитости, поэзия. Он оставался в курсе европейских событий благодаря изданиям, которые Аллан держал в своем магазине, включая The Spectator, The Edinburgh Review и, что самое впечатляющее, Blackwood’s Magazine – эдинбургский журнал, полный пикантных «сенсационных рассказов», литературных сплетен, научных открытий и философских дебатов. На его страницах Кольридж, Карлайл, Де Квинси и другие эссеисты знакомили читателей с немецкими идеалистами – Кантом, Фихте, Шеллингом и братьями Шлегель – и романтической поэзией.

Поэзия – какая прекрасная идея! Погрузиться в мир, такой же яркий и реальный, как этот, найти образы и звуки, чтобы привести других в совершенное, интимное пространство и вернуть обратно преображенными. Во время прогулок по сельской местности Ричмонда По нашел уединенное место, «прекрасное своим одиночеством»: «дикое озеро с черными скалами». Оно внушало ему особенный по своей природе ужас:

Я часто на рассвете дней

Любил, скрываясь от людей,

В глухой забраться уголок,

Где был блаженно одинок

У озера, средь черных скал,

Где сосен строй кругом стоял.

Но лишь стелила полог свой

Ночь надо мной и над землей

И ветер веял меж дерев,

Шепча таинственный напев,

Как в темной сонной тишине,

Рождался странный страх во мне;

И этот страх мне сладок был —

То чувство я б не объяснил

Ни за сокровища морей,

Ни за любовь, что всех сильней, —

Будь даже та любовь твоей.

Таилась смерть в глухой волне,

Ждала могила в глубине

Того, кто здесь, томим тоской,

Мечтал найти душе покой

И мог бы, одинок и нем,

У мрачных вод обресть Эдем.[9]

Он представлял водоем как «могилу» – для себя или для любого существа, достаточно странного, чтобы чувствовать успокоение при виде жуткого пейзажа. В невозделанном лесу за фасадами Ричмонда и в эмпатическом сне поэзии он обнаружил смесь удовольствия и ужаса, где смерть обещала утешение и надежду.

Хотя По следовал примеру Байрона, изображая изможденного миром изгнанника, его уныние имело реальные причины. Позже он написал сонет «К Елене» в память о Джейн Стит Стэнард, матери друга, которую он навещал, когда «был несчастлив дома (что случалось часто)». Она сошла с ума и умерла в 1824 году, присоединившись к растущей череде прекрасных покойных женщин в жизни По. Его любовь переключилась на Сару Эльмиру Ройстер, пятнадцатилетнюю девушку с темными кудрями, которая жила через дорогу от Алланов. Летом 1825 года они тайно обручились.

Смерть Галта, дяди Аллана, в начале того же года еще больше омрачила положение Эдгара. Болезненная Фрэнсис мало что могла сделать для защиты Эдгара от гневных вспышек Аллана, усиливавшихся после приступов пьянства. Как позже писала Сара Эльмира Ройстер, По «был приятным, но довольно печальным молодым человеком… Он был предан первой миссис Аллан, а она – ему».

По возлагал свои надежды на грядущие перемены. В начале 1826 года он собирался начать учебу в Шарлотсвилле, где только что открылся новый университет Томаса Джефферсона. Если Аллан признает его сыном, он сможет продолжить эрудированную жизнь, а если нет, тогда он последует за братом в море и погрузится в жизнь, полную приключений.

Лафайет, Гумбольдт и небесные маяки

В 1824 году в Соединенные Штаты вернулся маркиз де Лафайет, француз, сражавшийся во время Американской революции. Теперь он совершал турне по стране. Старого солдата и государственного деятеля приветствовали в столице Вирджинии юные стрелки Ричмонда во главе с лейтенантом Эдгаром Алланом По, который представил войска и обменялся словами о своем деде, старом квартирмейстере Лафайета в Балтиморе, могилу которого, как выяснилось, генерал только что посетил.

Поездка Лафайета по Соединенным Штатам почти через полвека после 1776 года ознаменовала момент национального оптимизма. В десятилетие после войны 1812 года вражда между демократическо-республиканской партией Джефферсона и городской, централизаторской федералистской партией, которую первоначально возглавлял Александр Гамильтон, ослабла. Война убедила президента Мэдисона, союзника Джефферсона, в необходимости более сильной национальной координации в области финансов и производства: после заключения мира он утвердил спонсируемый федералистами Второй национальный банк и защитный тариф. Джеймс Монро (президент с 1817 по 1825 год) не имел соперника на выборах 1820 года. Политический антагонизм возродился в ходе напряженных выборов 1824 года, на которых Джон Куинси Адамс с большим трудом обошел Эндрю Джексона, выиграв Коллегию выборщиков, но проиграв народное голосование.

Лафайета потрясли «огромные улучшения, восхитительные коммуникации и невероятные творения» новой республики. Во время инаугурации Джон Куинси Адамс объявил о планах по дальнейшему совершенствованию страны. Он обещал огромные инвестиции в коммуникации – дороги, каналы, железные дороги и научные ресурсы, основанные на «Американской системе» Генри Клея о внутренних улучшениях. Адамс предложил создать сеть астрономических обсерваторий, чтобы следить за «небесными явлениями». Европа обладала «ста тридцатью небесными маяками», в то время как американцы узнавали о «новом астрономическом открытии лишь из вторых рук». Адамс, бывший профессор риторики, сокрушался по поводу того, что американцы лишены маяков (обсерваторий и наблюдателей), хотя «Земля вращается в вечной темноте для наших непросвещенных глаз».

Противники Адамса высмеяли фразу о «небесные маяках». Джексон победил на всенародном голосовании, но проиграл выборщикам, и его последователи изводили Адамса, препятствуя его планам по улучшению страны. В частности, джексонианцы отвергали научные учреждения как аристократическую роскошь. Однако планы Адамса по организации национальной науки направили в нужное русло широко распространенную жажду знаний.

После 1812 года публичные лекции и экспериментальные постановки оказались на подъеме. Лекторы ездили из города в город, рассказывая о том, как интересно собирать и классифицировать растения, камни и окаменелости, наблюдать за птицами и другими животными, обитающими в Америке, изучать процессы образования почв. Некоторые привозили машины с грузами на шкивах для демонстрации законов Ньютона. Другие приносили стеклянные диски для создания статического электричества, чтобы шокировать аудиторию. Третьи проводили химические эксперименты, производящие дурные и ароматные запахи, искры и взрывы. Кто-то использовал оптические приборы, например, цветные слайды, проецируемые свечой или масляной лампой. Некоторые демонстрировали изобретения, включая автоматы, сложные музыкальные шкатулки и калейдоскоп, изобретенный в 1816 году эдинбургским оптиком Дэвидом Брюстером, который представлял взору фантастическую, симметричную игру цветных огоньков.

По всей стране появлялись лектории, предназначенные для информирования и поднятия настроения местных жителей. Бостон и другие города Новой Англии проявили особую активность в лицейском движении. Одним из первых стал нью-йоркский Лицей естественной истории, открытый в 1819 году. Женщины играли важную роль – как слушатели, организаторы и ораторы. Лицейское движение показало, что «интеллектуальные, моральные и социальные способности не ограничиваются лишь избранными представителями нашей расы, что наука не сосредоточена в каком-то благоприятном месте под небесами, что интеллект и привязанности присущи всему человеческому роду, и что наука безгранична, как земля и небеса». Непосредственный опыт науки – через образцы, приборы, свет и звуки – позволил мужчинам и женщинам, не имеющим достаточного образования, выйти на сцену знаний. Один теолог увидел, что «страна нашего рождения и наших связей так же быстро поднимается в научной славе, как в богатстве и политической власти».

В 1803 году научные проекты Америки получили мощный импульс благодаря визиту еще одного представителя европейского Просвещения – эпатажного прусского эрудита Александра фон Гумбольдта. В качестве последней остановки после своей многолетней экспедиции по испанской части Америки Гумбольдт причалил в Филадельфии и продолжил путь в Вашингтон для встречи с Джефферсоном. Исследовав реку Ориноко дальше, чем любой европейский предшественник, поднявшись на головокружительную вершину горы Чимборасо (вернее, почти), преодолев бури, болезни, враждебность испанских чиновников и настороженность коренных американцев, теперь он отдавал дань уважения «стране будущего».

Пользуясь ошеломляющим арсеналом точных приборов, некоторые из которых потерялись в море, и потрясающей сокровищницей растений, животных, карт и тетрадей для наблюдений, Гумбольдт излагал свои мысли и наблюдения в Американском философском обществе и кабинетах президента. В своих монологах он рассказывал о формировании облаков, разнообразии почв, повадках ящериц, магнитной энергии Земли, об унизительном обращении испанцев с коренными жителями и африканскими рабами, а также о своих надеждах на революцию в Европе. Гумбольдт выступал против рабства, и, будучи ярым республиканцем, он позже станет призывать Симона Боливара возглавить революцию в Новой Испании.

Подход Гумбольдта к изучению природной среды был одновременно локальным и глобальным. Он анализировал изменения флоры, фауны и атмосферных явлений – температуры, давления, состава воздуха, голубизны неба – в зависимости от широты, долготы и высоты над уровнем моря. Он изобразил эти среды в их вариациях, выявив закономерности в распределении растений, геологических образований, животных, а также погоды, беспрецедентно используя диаграммы и карты. Одним из его открытий стали «изотермические полосы», регионы на планете, которые имели схожую температуру – например, северная Европа и северная часть Соединенных Штатов, – что впоследствии использовалось для обоснования экспансии белых поселенцев в Северной Америке. Джефферсон хотел услышать отчеты Гумбольдта об испанских владениях и о том, могут ли они поддаться влиянию – или вторжению – со стороны Соединенных Штатов.

Во время своего визита в 1803 году Гумбольдт поразил как ученых, так и государственных деятелей, включая Альберта Галлатина, Чарльза Пикеринга и молодого Джона Куинси Адамса. Двадцать два года спустя планы президента Адамса по созданию сети «небесных маяков» и единой национальной научной инфраструктуры совпали с видением Гумбольдта о будущем международной науки. Глобально распределенные сети приборов и наблюдателей образовали бы динамичное, живое целое, сплетающее воедино природу и знания. Благодаря этому визиту Гумбольдт стал крестным отцом американской науки. Четыре десятилетия спустя По посвятит ему свою космологию «Эврика».

Гумбольдт для американской науки являлся тем же, кем Лафайет для американской политики. Каждый из них способствовал формированию просвещенного, республиканского видения, характерного для бывших колоний и в то же время связанного с прогрессивными движениями в Европе. Джефферсон принял старшего государственного деятеля так же тепло, как и молодого исследователя. Он видел, что они указывали путь к будущему страны.

Самая либеральная учебная программа

Когда в 1809 году Джефферсон перебрался на свою плантацию в Монтиселло, он сосредоточился на улучшении состояния образования в Соединенных Штатах. Венцом его плана стал Вирджинский университет в Шарлотсвилле, куда По поступил в 1826 году.

Это был смелый эксперимент: национально ориентированный университет с современной учебной программой и без теологического надзора. По плану Джефферсона начальные школы переходили в колледжи, где преподавались навигация, геодезия, языки и «высшие разделы числовой арифметики». На вершине этой «лестницы обучения» находился университет. В письме, предлагая профессорскую должность астроному из Массачусетса Натаниэлю Боудичу, Джефферсон объяснил свой замысел: «Это будет некая «академическая деревня» из зданий, каждое в своем стиле, все расположены на открытом четырехугольнике, образуя миниатюрное, независимое, гостеприимное, корректное и добрососедское общество». По совету архитектора Бенджамина Латроба Джефферсон разместил в центре библиотеку: миниатюрный Пантеон, повторяющий форму Монтиселло, его близлежащего дома. Красный кирпич и белые деревянные рамы ротонды перекликались с колониальным стилем, а приверженность Джефферсона и Латроба классическому рационализму проявилась в колоннах, куполе и пропорциях.

Аксиома Декларации независимости о том, что «все люди созданы равными», противоречила терпимости Джефферсона к рабству и его вере в «естественную аристократию», основанную на наследуемых различиях в талантах и добродетелях. Хотя Джефферсон считал европейские аристократии почвой для коррупции, в его университете предпочтение будет отдаваться тем, кто «создан для ученых профессий» и «богатым, которые, обладая независимым состоянием, могут претендовать на участие в управлении делами нации» – то есть сыновьям плантаторов и рабовладельцев.

В отличие от колониальных колледжей, в учебном плане Вирджинии акцент делался на естественные науки, хотя языки и риторика по-прежнему поощрялись. Университет Джефферсона позволял студентам «выбирать лекции, которые они будут посещать», и требовал «элементарной квалификации». Как и в Берлинском университете, недавно основанном Вильгельмом фон Гумбольдтом (братом Александра), руководящим принципом в Шарлотсвилле стало «позволение каждому приходить и слушать все, что, по его мнению, улучшит состояние ума».

На Западном рубеже

Молодой человек с таким социальным положением, образованием и талантами, как у По, мог рассчитывать на блестящее будущее. После окончания университета он мог жениться на Саре Эльмире Ройстер и заняться каким-нибудь мелким делом – возможно, юриспруденцией или политикой, – а если повезет, то унаследовать состояние отца и поступать по своему усмотрению.

Однако его отношения с Алланом уже несколько месяцев оставались натянутыми. В феврале 1826 года он приехал в Шарлотсвилл в экипаже, которым управлял порабощенный Алланом слуга Джеймс Хилл. Шел второй год обучения По в университете. В Шарлотсвилле он присоединился к богатым молодым белым мужчинам, которые наводили последний джентльменский лоск перед возвращением к управлению унаследованными поместьями. Они выезжали на лужайку в экипажах, сопровождаемые слугами-африканцами, в дорогих одеждах, с дуэльными пистолетами и большими пособиями.

По стал свидетелем грандиозных амбиций эксперимента Джефферсона в области свободы и добродетели, а также его первых неудач. Его учили профессора, нанятые из Европы: он изучал древние языки у Джорджа Лонга из Кембриджа и современные языки у немца Георга Блеттермана. В библиотеке он брал труды по древней истории, тома Вольтера и учебник Дюфифа с примерами из астрономии, естественной истории и математики. По вступил в Литературное и дискуссионное общество Джефферсона. Вероятно, он даже обедал с Джефферсоном, который регулярно приглашал студентов в Монтиселло, а также стал свидетелем похорон этого великого человека в 1826 году.

Студенты университета играли в азартные игры, сквернословили, выходили на дуэли и устраивали пьяные бунты. Раннее произведение Эдгара По «Мистификация» – жанр литературных подделок, призванных заставить читателя пересмотреть свои предубеждения, – написано на основе университетского опыта. Хотя действие повести происходит в немецком университетском городе Гёттингене, эти же события могли происходить в Шарлотсвилле в 1826 году, где «ничего не делалось помимо еды, питья и веселья», дуэли были в моде, а один лишь намек на то, что «чье-то мнение не соответствует статусу джентльмена», становился поводом для вызова.

По писал Аллану:

«Колонны портика достроены, что значительно улучшает внешний вид дома. Книги убраны в библиотеку (у нас, к слову, очень хорошая коллекция).

В последнее время у нас много драк – вчера вечером факультет исключил Уиклиффа за плохое поведение, вернее за то, что во время перепалки он укусил за руку одного из студентов. Я видел своими глазами: все происходило прямо перед моей дверью. Хотя Уиклифф намного сильнее, останавливаться он и не думал – как только соперник оказался в его власти, он начал кусаться (я видел руку – похоже, дело серьезное)».

Вот так обстановка классической эстетики и образованности разрушается актом безжалостной жестокости: это и станет фирменным стилем По. Кроме того, это была точная транскрипция ранней американской действительности.

Сокурсник считал По «очень возбудимым и беспокойным, временами своенравным, меланхоличным и угрюмым, но в лучших своих настроениях веселым, жизнерадостным и самым приятным собеседником». Он прославился тем, что «цитировал поэтов и читал поэтические произведения собственного сочинения, которыми наслаждались его друзья», пока «внезапно в нем не произошла перемена», и он не стал рисовать на стенах общежития «причудливые, фантастические и гротескные фигуры». Среди набросков оказались и иллюстрации к произведениям Байрона, автора бестселлеров в Шарлотсвилле в те времена.

В лаконичной, мелодичной поэзии Байрона нашли отражение остроумие, тоска и болезненная печаль. Славу ему принесло «Паломничество Чайльд Гарольда», длинная поэма, повествующая о путешествии смелого и чувствительного героя, втянутого в скандальные дела и во многом непонятого. Последующие произведения, включая «Манфреда» и «Дон Жуана», писались в трагическом и сатирическом направлениях. Байрон играл со своей публикой, разжигая вокруг себя слухи, в том числе о кровосмесительной связи со своей сводной сестрой. В конце концов он бежал на континент. В Женеве, во время сессии рассказов о призраках с Мэри и Перси Шелли, родился Франкенштейн. После того как Перси утонул, Байрон скончался от лихорадки во время участия в греческой революции.

В университете По вжился в байроническую роль беспутного, одержимого поэта. Чтобы выглядеть соответствующим образом, он купил в кредит три ярда синей ткани, набор «лучших позолоченных пуговиц» и «бархатный жилет». Кроме того, он часто принимал предложение выпить. Как сказал один друг: «Чтобы утихомирить чрезмерную нервную возбудимость, от которой он страдал, По слишком часто подвергал себя влиянию невидимого духа вина».

Алкоголь, особенно персиковый бренди, который любили студенты, оказывал пагубное воздействие. По словам одного из однокурсников, «на него влиял не вкус напитка; не желая смаковать или хотя бы распробовать вкус, он брал полный стакан – без воды и сахара – и за один присест отправлял его в желудок. Эта привычка часто доводила его до изнеможения». Даже небольшое количество спиртного влияло на По не самым лучшим образом. Кроме того, первые месяцы он играл в азартные игры – привычка, более простительная для тех, у кого имелось состояние. Однажды, обнаружив книгу гравюр Хогарта, которую он очень хотел, По заключил пари, но в итоге ему пришлось купить ее другому человеку.

В более поздней повести Эдгара По «Уильям Уилсон» подтверждается обращение героя к разврату во время обучения в Оксфорде:

«Нерасчетливое тщеславие родителей снабдило меня таким гардеробом и содержанием, что я по желанию предавался роскоши, уже столь дорогой моему сердцу, – соперничать в расточительстве с самыми высокомерными наследниками богатейших графств Великобритании. Возбужденный возможностью грешить, я мог придаваться пороку, отчего мой пылкий нрав вспыхнул с удвоенной силой. Отбросив все приличия, я бросился в омут разгула. Я изобрел множество новых безумств и тем самым дополнил длинный список пороков, которыми славился в то время самый развратный университет Европы».

Двойник рассказчика – воплощение нечистой совести – разоблачает его в карточном шулерстве, с позором изгоняет из университета и побуждает к дальнейшему вероломству.

По считал, что корень его бед в Шарлотсвилле – не чрезмерная щедрость Аллана, а скорее его «ошибочная скупость». По, конечно, не слишком экономил, однако пособие Аллана покрывало только два курса и питание, оставляя ему немного на книги, постель и мебель. На его просьбу о дополнительных средствах ему отвечали «в самых грубых манерах». Эта тяжелая ситуация, признался он Аллану, привела к краху: «Для учебы мне нужны были книги, и они покупались в кредит… Затем я впал в отчаяние и стал играть в азартные игры, пока не втянулся в безвозвратный процесс».

Через несколько месяцев По взял себя в руки и успешно сдал экзамены, но скупость Аллана решила его судьбу. Он снова прибегнул к игре, чтобы расплатиться с долгами, и снова проиграл. По был лучшим в классе, но оказался в бездонной финансовой яме: его долги оценивались в двадцать пять сотен долларов – почти шестьдесят тысяч на сегодняшний день.

Слишком мало, слишком поздно

Наконец, осознав масштаб проблем Эдгара, через восемь месяцев Аллан приехал в Шарлотсвилл. Он «вник в его дела, заплатил долги, которые счел нужными». Его отказ выплачивать игорные долги опозорил По перед однокурсниками и университетскими чиновниками и оставил после себя несколько разгневанных кредиторов.

Аллан забрал Эдгара в Ричмонд и запретил ему возвращаться. Он устроил его на работу в счетную палату Эллиса и Аллана «в надежде дать ему знания в области бухгалтерии, счетов и коммерческой корреспонденции». Вскоре он лишил его даже этой возможности, оставив По без всякого дела. Затем Эдгар узнал, что отец его тайной невесты, Сары Эльмиры Ройстер, прятал письма Эдгара, в результате чего она вышла замуж за другого. Эти события привели к написанию лирики: «Я видел: в день венчанья».

В начале 1827 года вражда между Алланом и его подопечным перешла на новый уровень. В порыве гнева По подробно изложил обвинения против Аллана, включая унижения как публичные, так и частные. Как и его товарищи сквайры, По остро осознавал свой ранг, и в рамках глубоко укоренившейся в Вирджинии идеологии превосходства белых он считал подчинение семье и слугам Аллана невыносимым унижением: «Этим обидам я не мог подчиниться, и я ушел».

Он снял комнату в гостинице, зарегистрировавшись под псевдонимом Генри Ле Ренне – в знак уважения к своему брату в Балтиморе. Эдгар писал Аллану: «Наконец-то я решился покинуть дом и отправиться на поиски места в мире, где со мной будут обращаться иначе».

По не мог смириться с тем, что Аллан забрал его из университета. «С тех пор как я научился думать, мои мысли стремились к знаниям. Ты научил их тянуться к выдающемуся положению в общественной жизни, чего нельзя достичь без хорошего образования, такого, которое я не могу получить в начальной школе… Университет был тем, чего я страстно желал. Но в один момент ты разрушил мою надежду».

Другие раны оказались столь же глубоки: «Я слышал (когда ты полагал, будто я не слышу) твое признание о нелюбви ко мне. Ты приказал покинуть дом и постоянно упрекаешь меня в безделье, хотя ты – единственный, кто мог исправить это зло, заняв меня делом». Он попросил дать ему дорожный сундук и немного денег, чтобы отправиться «в один из северных городов» и кормиться в течение месяца, пока не сможет «добыть себе пропитание».

В ответ Аллан укорил Эдгара за то, что он тратил время на литературу: «Я учил тебя стремиться, даже к выдающемуся положению в общественной жизни, но я никогда и не ждал, что Дон Кихот, Жиль Блас, Джо Миллер и подобные произведения поспособствуют [этой] цели <…> Обвинение в безделье должно было побудить тебя к настойчивости и усердию в изучении классики, в совершенствовании математики, в овладении французским языком».

Бездомный По скитался по улицам. Он снова написал Аллану письмо с просьбой дать ему небольшую сумму на проезд и 24 марта на угольном судне отправился в Норфолк.

Три дня спустя Джон Аллан со смертельной небрежностью заметил в письме к сестре: «Я думаю, что Эдгар отправился в море искать свою судьбу». Так в возрасте семнадцати лет Эдгар По стал самостоятельным.

Глава 3

Изгнанник, ремесленник, кадет

Далее Эдгар По переправился на корабле в Грецию, где, подобно Байрону, присоединился к отрядам революционеров, боровшихся за независимость от османов. После ряда героических сражений и захватывающих злоключений он очутился в Санкт-Петербурге, спасенный из морских глубин послом США в России.

Так он рассказывал впоследствии. Правда же оказалась более мрачной и обыденной – голод.

Эдгар По отправился в Бостон, взяв с собой сборник рукописных стихов, куда входила его эпопея «Тамерлан», повествующая о гордом турецком военачальнике четырнадцатого века, который бросает свою первую любовь – по имени Ада, как дочь Байрона, – ради жизни завоевателя.

Мать По написала на обороте акварельной картины, оставленной сыну вместе с портретом-медальоном, что Бостон всегда был к ней добр. Эдгар же убедился в обратном. Дискриминационные социальные и интеллектуальные круги города оказались для него закрыты. Бывший одноклассник, Питер Пиз, столкнулся с ним возле гавани. По был «довольно сутулым, плечистым, неряшливо одетым клерком». Эдгар поспешил за ним в переулок, умоляя не называть его имени. Пиз вспоминал: «Он покинул дом в поисках состояния и пока не добился успеха, посему предпочитал оставаться инкогнито». Два месяца По проработал на складе на набережной «за очень маленькое жалованье, просить о большем ему не позволяла гордость». Затем он трудился рыночным репортером в «малоизвестной газете», но «владелец оказался человеком с сомнительной репутацией, и контора вскоре влезла в долги».

Это не последний раз, когда По работал за гроши, и не последняя полоса его невезения. И тем не менее именно в Бостоне он осуществил свою мечту: опубликовал первый поэтический сборник. Тираж «Тамерлана и других стихов» составил от сорока до максимум двухсот экземпляров, был напечатан на грубой бумаге, а титульный лист набран коммерческим шрифтом. Несмотря на тему завоевания и славы в заглавном стихотворении, публикация канула в безвестность.

Не имея других вариантов, По пошел по стопам деда Лафайета, квартирмейстера, и вступил в армию США с пятилетним контрактом. Ему было всего восемнадцать лет, но он солгал о возрасте и имени и записался как Эдгар А. Перри, клерк из Бостона, в возрасте двадцати одного года.

По поселился в казармах Первого артиллерийского полка в форте Индепенденс, штат Массачусетс. Армейская жизнь показалась ему делом тяжким: базовая подготовка длилась неделями, затем следовали учения, тяжелый труд и скука. Кроме того, половина солдат армии, вероятней всего, оказалась неграмотной. В октябре 1827 года вспышка малярии вынудила батальон перебраться в Южную Каролину, в форт Молтри на острове Салливан: большой кирпичный форт неправильной формы, окруженный пляжами и деревьями. Покинуть Юг оказалось сложнее, чем он думал.

Для тех, кто знает только стихи По и его рассказы о «тайнах и воображении», его служба в армии может стать неожиданностью; некоторые биографы обходят этот период стороной, считая его незначительным для жизни писателя. Тем не менее, По провел почти четыре года в качестве солдата. Он работал в условиях жесткой дисциплины и иерархии, где вопросы деталей и процедур считались вопросами жизни и смерти. Кроме того, благодаря Корпусу инженеров, сформированному во время революции и вновь учрежденному Джефферсоном в 1802 году, армия США являлась самым надежным органом для получения технических знаний. Его сотрудники составляли карты территории Луизианы, строили форты, прокладывали дороги, каналы и железные дороги, а также занимались исследованием западных земель для дальнейшего заселения. Они были главными экспертами нации в создании ресурсов для промышленности, обороны и завоеваний.

Технические способности По сослужили ему хорошую службу. В конце года он получил звание «артиллериста», став старшим среди четырехсот других солдат в батальоне. Занимая ответственную должность, артиллерист следил за поставками боеприпасов. Работа требовала внимания, постоянного осознания того, что промах может привести к смертельному взрыву. Он инвентаризировал, обслуживал, ремонтировал, а иногда и конструировал оборудование, используемое его артиллерийским полком, – от пуль, винтовок, пушек и повозок до геодезического оборудования, включая полевые телескопы.

В свободное время По работал над другой поэмой, «Аль-Аарааф», вдохновленной астрономией и исламской мифологией с ее взглядами на загробную жизнь, красочной и благоухающей грезой потусторонней красоты и страсти. Он также собирал материалы для будущих работ (песчаные берега острова Салливан с ракушками и отличными условиями для любительской энтомологии станут местом действия рассказа «Золотой жук»).

В конце 1828 года Эдгар По подавил свою гордость и написал Джону Аллану. Полтора года армейской жизни оказали на него огромное влияние, он больше не был «мальчишкой, метавшимся по миру без цели и последовательности». Однако эксперимент уже закончился: «Я пробыл в американской армии столько, сколько требовали цели или склонности, и теперь настало время уйти». Все, что требовалось, – это согласие Аллана. Он также послал «теплый привет маме» в надежде, что «она не позволит моей своенравной натуре истощить любовь, которую она ко мне питала».

Даже если Аллан и прислал ответ, он был утерян, поскольку полк Эдгара снова передислоцировался, на этот раз в Форт-Монро у южного берега Вирджинии. Там он подружился с полковником Хаусом, литератором, который знал деда По. Хаус повысил его до сержант-майора – высшего звания для унтер-офицера – и назначил «главным во всех аспектах обучения батальона, начиная с азов и заканчивая движениями в боевой линии». После менее чем двух лет службы его восхождение – сглаженное родословной – стало поистине головокружительным.

Теперь По нашел кратчайший путь к восстановлению сословных привилегий своего детства: поступление в корпус при военной академии Вест-Пойнта. Большинство мест доставалось сыновьям офицеров, политиков и прочих вельмож. Он еще раз попробовал обратиться к Аллану, попросив лишь о двух услугах: разрешении уйти из армии и слове поддержки от хорошо расположенных друзей Аллана.

Временное примирение между Эдгаром и Алланом принесла смерть любимой приемной матери Эдгара, Фрэнсис Аллан, которая скончалась 28 февраля 1829 года. По получил увольнение и поспешил в Ричмонд, но прибыл уже после того, как ее похоронили на кладбище Шоко-Хилл. Аллан встретил Эдгара со свойственной щедростью, купив ему гардероб, подходящий для офицера и джентльмена: «костюм из черной ткани, три пары носков, лондонскую шляпу», а также нож, подтяжки и пару перчаток.

Вскоре По вернулся в Форт-Монро. Пока полковник Хаус находился в Вашингтоне, поздравляя новоизбранного президента Эндрю Джексона – сменщика Джона Куинси Адамса, – Эдгар решил добиваться назначения в Вест-Пойнт. Он нашел замену, «опытного солдата и одобренного сержанта» по имени Булли Грейвс, заплатил ему несколько долларов, пообещав еще пятьдесят, чтобы тот дослужил до конца срока По в армии.

15 апреля «Эдгар Перри» прекратил свое существование. На его место пришел Эдгар А. По – начинающий офицер, инженер и поэт.

Два пути к репутации

По отправился в Балтимор, чтобы пожить там у родственников, пока он будет вести кампанию для поступления в Вест-Пойнт. Его тепло встретила сестра отца, Мария Клемм, теперь вдова с восьмилетней дочерью Вирджинией. Клемм была хорошо образована, практична, чувствительна и эмоционально устойчива. Она вела хозяйство в строгости и не гнушалась выторговывать самое необходимое, чтобы прокормить семью. Она приняла Эдгара как сына, а сам он называл ее Мадди.

Его брат, Генри, вернулся из моря и рассказывал ему истории об экзотических странах, трудных испытаниях и отваге. Они вместе сочиняли стихи, которые печатались под именем Генри в газетах Балтимора и Филадельфии. По ясно выразил ощущение собственной уникальности в стихотворении, написанном им в книге автографов Люси Холмс, дочери балтиморского врача:

Я с детских лет был не таким,

Как все – и мир мой был другим,

Не мог, в отличие от них,

Излить поток страстей своих;

Кто я такой, не мог понять,

Печаль мою не мог прогнать,

Для счастья не было причин

И коль любил, любил один —

В том детстве – раннею порой —

В разгаре жизни штормовой,

Из всех глубин добра и зла,

Мне тайна явлена была.[10]

Весной 1829 года, в возрасте двадцати лет, По с упорством стремился к двум профессиям, и оба пути вели к «выдающемуся положению в общественной жизни», которого он так жаждал. Один начался в Вест-Пойнте и сделал его армейским офицером и инженером. Другой – поэзия.

Сочинение стихов – это не строительство моста. Однако и поэт (или беллетрист), и военный инженер (или ученый), являлись в Америке профессиями новыми. До поколения Эдгара По, чтобы стать писателем художественной литературы или поэтом, человек должен был родиться в богатой семье или пользоваться поддержкой аристократов-покровителей, в противном случае он мог заниматься искусством лишь в качестве подработки. Никто из современников Эдгара не зарабатывал на жизнь одним писательством: Готорн работал в таможенном управлении Бостона, Лонгфелло был адвокатом и профессором, Купер стал дипломатом. Ученые по-прежнему занимались наукой в свободное от работы время. Многие из них трудились врачами, и лишь несколько университетов обучали натурфилософии. Армейский инженерный корпус предлагал один из немногих путей трудоустройства, который зависел от формальной научной подготовки.

Будь то поэт или инженер, в любом случае Эдгару По предстояло заручиться влиятельными сторонниками. Для поступления в Вест-Пойнт требовалось прямое одобрение военного министра Джона Итона. Командиры в Форт-Монро свидетельствовали, что «привычки По хороши, и он совсем не пьет», а его образование «очень высокого уровня». Более значимые письма приходили из влиятельного круга Аллана. Полковник Джеймс Престон писал: «По родился в обстоятельствах, полных больших испытаний», и отмечал «несомненные доказательства того, что он – молодой человек, обладающий гением и талантами», который «в будущий день вознаградит правительство своими услугами». Спикер Палаты представителей Эндрю Стивенсон подтвердил свидетельства «высочайшего авторитета». Майор Джон Кэмпбелл заявил, что По – это «джентльмен, слову которого можно полностью доверять». Встретившись с Эдгаром лично, министр Итон впечатлился – и не в последнюю очередь потому, что По собственноручно доставил пачку рекомендательных писем, проделав путь от Балтимора до Вашингтона пешком. Однако мест не было, и ему пришлось ждать.

Вернувшись в Балтимор, По представился ричмондскому политику и адвокату Уильяму Вирту, надеясь как на покровительство в Вест-Пойнте, так и на литературную поддержку. Хотя Вирт нашел, что сноски к «Аль-Аараафу» содержат «много любопытной и полезной информации», он сомневался, «примет ли поэму старомодный читатель». Тем не менее, он связал По с издателями в Филадельфии. По отправил еще один экземпляр «Аль-Аараафа» Исааку Леа, который вместе со своим тестем Мэтью Кэри руководил известным издательством и был уважаемым геологом и экспертом по ракушкам. По заявил: «Если поэму опубликуют, удачно или нет, я безвозвратно стану поэтом».

Воодушевленный успехами, По спросил разрешения у Аллана взять его имя в качестве страховки от любых потерь при публикации «Аль-Аараафа». «В юном возрасте, – объяснил он, – очень важно оставаться на виду у мира. Если меня однажды заметят, я смогу запросто проложить путь к репутации, что, конечно же, выгодно, поскольку не помешает реализовывать и другие задуманные цели».

Аллан не разделял представления Эдгара о светлом литературном будущем. Он яростно написал в ответ: «Гениальные люди не должны обращаться за помощью».

Поэтическая кампания имела скромный успех. Писатель из штата Мэн Джон Нил прокомментировал отрывок из «Аль-Аараафа» в Boston Literary Magazine, сказав, что автор «может создать прекрасную и, возможно, великолепную поэму». По послал ему отрывки из «Тамерлана» и с благодарностью признался: «Я молодой – мне еще нет двадцати – поэт, если, конечно, глубокое поклонение прекрасному способно сделать меня таковым». Отрывки появились в балтиморской газете, а в декабрьском Yankee Нил написал: «Если остальные части “Аль-Аараафа” и “Тамерлана” будут так же хороши, как приведенные здесь отрывки <…>, он заслужит очень высокую оценку братства».

10 декабря Эдгар По опубликовал второй поэтический сборник в небольшой балтиморской типографии: «Аль-Аарааф, Тамерлан и другие стихи». Его работу отметили в бостонском «Catalogue of American Poetry», однако сдержанно встретили в «American Ladies’ Magazine» Сары Джозефы Хейл: «Часть стихов слишком мальчишеская, слабая и совершенно лишена общих признаков поэзии, но есть и такие <…>, которые напоминают поэта не менее великого, чем Шелли».

Впоследствии имя По появилось в анонимной сатире на современных поэтов в Балтиморе: «По, который смеялся над разумом, смеялся и над законом». Что может быть лучше для молодого поэта, чем быть признанным достойным сатиры – а тем более в роли романтического шута, высмеивающего разум и закон?

Ода новой богине

Взгляд Эдгара По на разум и науку уже был непростым, о чем свидетельствует первое стихотворение сборника. Классический сонет – четырнадцать строк ямбического пентаметра с перекрестной рифмой и заключительным двустишием. На протяжении жизни стихотворение пересматривалось несколько раз и в конечном итоге получило название «Сонет к науке». В 1830 году По писал:

Наука! ты – дитя Седых Времен!

Меняя все вниманьем глаз прозрачных,

Зачем тревожишь ты поэта сон,

О коршун! крылья чьи – взмах истин мрачных!

Тебя любить? и мудрой счесть тебя?

Зачем же ты мертвишь его усилья,

Когда, алмазы неба возлюбя,

Он мчится ввысь, раскинув смело крылья!

Дианы ко́ней кто остановил?

Кто из-леса изгнал Гамадриаду,

Услав искать приюта меж светил?

Кто выхватил из лона вод Наяду?

Из веток Эльфа? Кто бред летних грез,

Меж тамарисов, от меня унес?[11]

Стихотворение стало одой не вечному божеству, а науке, продукту истории – «дитя Седых Времен». На рубеже семнадцатого века Фрэнсис Бэкон писал: «Истина – дочь времени, а не власти». Другими словами, истина не высечена на вечных скрижалях, а постепенно возникает в результате человеческих действий, таких как наблюдение, эксперимент и обсуждение – программы исследований, которую Бэкон изложил в своей работе «Великое восстановление наук».

Но если Бэкон считал, что наука открывает скрытую реальность, то По звучал иначе: реальность изменяют «соглядатаи» науки. Именно наука «остановила коней Дианы» – когда современные люди смотрят на луну, они видят кратерный спутник, а не олимпийскую женщину, отправившуюся в ночное путешествие. Именно наука прогнала божеств природы и муз, «Гамадриаду из леса», «из веток Эльфа». Этот хищник вонзается зубами в сердце поэта, точно стервятник, заменяя вымысел и миф фактами. Для поэта такое божество не кажется ни мудрым, ни любящим.

Многие критики сочли его сонет «атакой на науку». По настаивал на том, что он поэт, «глубоко преклоняющийся перед прекрасным». Но к моменту написания сонета он также был солдатом, опытным в технических и научных вопросах. Стоя на каждом пути, он искал способ продвигаться вперед по двум направлениям. Рассмотрим пунктуацию сонета: после четырех восклицательных знаков в первых четырех строках, в остальной части стихотворения появляются только вопросительные знаки[12]. В пятой строке По задает науке главный вопрос: «Тебя любить? и мудрой счесть тебя?»

Вопрос может показаться риторическим и предполагать простой ответ: истинный поэт не может любить науку. Подобное заключение приводит к знакомому романтическому толкованию: стихотворение является полемикой против науки, оплакивающей ее враждебность по отношению к мечтам, мифам и воображению, что напоминает сетования Ламии Джона Китса: «Философия подрежет крылья Ангелу, /Победит все тайны правилом и линией, /Опустошит призрачный воздух, а гномья шахта/ Расплетет радугу».

Но что если вопрос По прозвучал искренне? Быть может, По от сердца спрашивал, как поэзия может противостоять, вовлекать, бросать вызов, переосмысливать или согласовывать свои действия с наукой? Как поэзия может оставаться верной мудрости науки, не будучи уничтоженной ею?

Эдгар По дал ответ в «Аль-Аараафе», длинном стихотворении, которое в его сборнике следует сразу за «Сонетом к науке». Его название взято из исламской мифологии: Аль-Аарааф – это место, куда попадали души после смерти, «нечто среднее между раем и адом, где люди не несут наказания, но и не достигают спокойствия и даже счастья». Как он объяснил Исааку Леа, он представлял себе Аль-Аарааф как реальное место, расположенное на «знаменитой звезде, открытой в 1572 году Тихо Браге, которая появилась и так же внезапно исчезла».

Таким образом, ключевой образ «Аль-Аараафа» – планета – основан на решающем событии в современной науке. Тихо Браге являлся самым финансируемым звездочетом в Европе. Хотя астрономы еще не пользовались телескопами, король Дании подарил Тихо остров для обсерватории, гигантские квадранты и секстанты которой позволяли проводить самые точные наблюдения в Европе. Его сообщение о новой звезде вызвало всеобщее изумление. По мнению Аристотеля и средневековых философов, Луна и расположенные над ней области двигались по кристаллическим сферам, совершенным и неизменным, и только на Земле существовало несовершенство, трансформация и смерть. Открытие Браге – внезапно появляющаяся и исчезающая звезда – вопреки всем общепринятым представлениям предполагало, что небеса – это часть истории.

В своем письме Исааку Леа Эдгар По назвал Аль-Аарааф «звездой-посланником», вспомнив эпитет пророка Мухаммеда, а также событие, заложившее основу современной науки. В «Звездном вестнике» Галилея от 1610 года сообщается о наблюдениях, сделанных им с помощью «перспициллума», или телескопа. Как и новая звезда Браге, наблюдения Галилея – неровности на Луне, а также четыре спутника, вращающиеся вокруг Юпитера, – указывали на несовершенство и изменения в «сверхлунном» мире.

Время, изменения и разрушение – все это часть небес: таково было послание Бэкона, Тихо Браге и Галилея. В «Аль-Аараафе» Эдгар По сравнивает новую звезду – взорвавшуюся и вскоре угасшую – с чистилищем, «местом между раем и адом», где расцветают странные новые формы красоты и желания.

Как поэт может любить науку или считать ее мудрой при видимой враждебности между «скучной реальностью» науки и «летним сном» поэзии? «Аль-Аарааф» ответил: если наука «изменила» человеческие представления о ночном небе и мире природы, поэзия способна сделать ответный жест. Воображение способно взять факты науки – наблюдения за звездами, открытия истории и сравнительной мифологии, странные растения и насекомых, величие космоса – и соткать из них новый опыт красоты, новые эмоции и образы, новые мифы.

Сонет «К науке» заложил программу работы всей жизни По. Даже исследуя внешние границы воображения и иррациональности, он продолжал спрашивать, как поэт может любить науку и как считать ее мудрой. Он пришел к целому ряду ответов, всегда продуманных, часто противоречивых, нередко возвышенных.

Весной 1830 года, сразу после публикации «Аль-Аараафа», будущее По наступило. После последнего кумовства – рекомендательного письма от сенатора Поухатана Эллиса из Миссисипи, брата делового партнера Джона Аллана, – По получил назначение в Вест-Пойнт.

У доски

Вероятно, желая скорее избавиться от приемного сына, в конце мая Аллан принял По в Ричмонде, где купил ему одежду и одеяла и проводил до пароходной пристани. Эдгар По снова адресовал свои письма отцу, отчаянно пытаясь сохранить его расположение. Хотя долги По в Шарлотсвилле уже были выплачены или забыты, он все еще не расплатился со сменщиком в армии, Булли Грейвсом. Аллан отказался выплачивать долг, о чем По откровенно написал Грейвсу: «Мистер А. нечасто бывает трезв».

В июне Эдгар По прибыл в Вест-Пойнт после однодневного путешествия на север из Нью-Йорка. Он поселился в палатке на утесе, откуда открывался потрясающий вид на извилистый Гудзон и уходящие вдаль лесистые горы. Как и в Шарлотсвилле, По снова присоединился к избранной группе молодых белых мужчин из обеспеченных семей. Но теперь они должны были продемонстрировать «желание и способность стать полезными стране», сдав вступительный экзамен по письму, чтению и основным правилам арифметики: сокращение, простая и сложная пропорция, обыкновенные и десятичные дроби. По сдал экзамен с легкостью, однако многие кадеты из хороших семей были «отвергнуты как неполноценные», включая сына губернатора Вирджинии. «Один парень, когда его послали к доске решать задачу, зарыдал». Более того, из ста тридцати кадетов, назначаемых каждый год, выпускались только тридцать или тридцать пять.

Эдгар По и другие студенты, которые сумели сдать экзамены, провели лето в учениях и военной подготовке, включая строительство и изготовление боеприпасов, чему поспособствовал его опыт техника в армии. 30 августа они разбили лагерь и перешли в казармы, чтобы начать занятия, организовав полтора часа учений во второй половине дня и вечерний парад.

После неудачного эксперимента Джефферсона по адаптации немецкой университетской модели к Вирджинии, в Вест-Пойнте По вступил в совершенно иной эксперимент по созданию республиканской элиты. За создание национальной школы для офицеров сначала выступали Гамильтон и федералисты, в то время как Джефферсон считал, что оборона страны должна зависеть от местных ополчений. Академия открылась в 1802 года и доказала свою ценность, отправляя инженеров на войну 1812 года. Новый начальник, полковник Сильванус Тейер, был назначен в 1817 году и направлен военным министерством во Францию для обследования Политехнической школы – инженерной школы, основанной во время революции. Наполеон превратил ее в военную академию. Политехническая школа стала образцом, которому подражали во всем мире. Она готовила математиков и механиков для службы современным государствам и империям.

Тейер привез из Франции крупнейшую в США коллекцию научных учебников и план реформ. Как и в Политехнической школе, его студенты назывались «кадетами», их готовили и как ученых, и как солдат. Все они изучали французский язык, который для Тейера являлся «единственным средством открыть студенту научные труды Европы». Уроки грамматики и математики преподавались с той же строгостью, что и строевая подготовка.

Реформы Тейера были направлены на то, чтобы стереть из памяти кадетов «неблагоприятный период обучения, когда им позволяли вести себя так, будто у них есть права, требующие защиты». В спартанских казармах не было ни водопровода, ни отопления, а еда была неаппетитной. Тейер заполнял каждую минуту пятнадцатичасового дня кадетов учениями и работой. Его «Общий список заслуг» зависел от почти всевидящего ока: каждый профессор готовил о студентах еженедельные отчеты.

По находил эти правила «жесткими до крайности». Он и его сокурсники изучали французскую математику, геометрию и инженерное дело по учебному плану, куда внесли свой вклад Лакруа, Лежандр, Лагранж и Гаспар Монж, почитаемый основатель Политехнической школы. В библиотеке также хранились книги инженера и популяризатора науки Шарля Дюпена, включая недавний перевод «Математики в изящных искусствах» – предшественника детектива По, К. Огюста Дюпена, который стал одновременно математиком и поэтом.

Значительное место на полках занимали работы Пьера-Симона Лапласа, одного из директоров Политехнической школы, олицетворявшего рациональность и космологический размах французской математики. В своем «Философском эссе о вероятностях» Лаплас представил всезнающий разум, который может предсказать любое будущее состояние Вселенной, зная лишь начальные условия. Это и стало основой для идеи детерминистской Вселенной. Его «Механическая Вселенная» усовершенствовала «Часовой механизм» Ньютона, изобразив саморегулирующуюся солнечную систему, части которой взаимодействуют по единым законам. Книгу перевел Натаниэль Боудич, более известный как автор «Американского практического навигатора».

Другая работа Лапласа, «Изложение системы мира», выдвинула теорию о том, что Солнечная система образовалась в результате постепенной конденсации вращающегося облака газа, или туманности. Эта противоречивая идея, предложенная также астрономом Уильямом Гершелем, позже была названа небулярной гипотезой. Механическая теория Лапласа об образовании Солнца, Земли и планет рассматривалась как революционная и теологически опасная замена истории сотворения мира в Бытие. Наполеон спросил его, почему в такой длинной книге о Вселенной он ни разу не упомянул Бога. Лаплас, как говорят, ответил: «У меня не было нужды в этой гипотезе».

Вест-Пойнт – один из первых американских учебных заведений, где стали использовать доски (еще один импорт из Политехнической школы). Курсанты решали задачи и доказывали их у доски, зачастую одновременно. Один из студентов, проучившийся три года в Пенсильванском университете, писал своим родителям после трех недель обучения в Вест-Пойнте: «Мы уже прошли столько алгебры, сколько я в жизни не видел». Каждая лекция требовала освоения дюжины страниц текста, «которые не только нужно вывести на доску, но и объяснить все детали».

Лаплас создал образ Вселенной, управляемой механическими законами, идеально познаваемыми с помощью разума и математики. И курсанты Вест-Пойнта были достаточно дисциплинированы, чтобы привести себя, тело и разум в соответствие с этой космической машиной.

Наследник Франклина

Одним из первых студентов, усвоивших учебный план Тейера, стал Александр Даллас Бейч, который окончил школу без единого порицания – неслыханный подвиг, учитывая высокие стандарты поведения и постоянное наблюдение. От Александра ожидали великих свершений. И неудивительно, ведь прадедом Бейча был Бенджамин Франклин, а отец – сыном единственной дочери Франклина. Дед по материнской линии, Александр Даллас, работал секретарем казначейства.

Бейч родился в 1806 году. У него были большие глаза, мягкий подбородок, который он позже покрыл огромной бородой, и уверенное, знающее, иногда скептическое выражение лица. Его «превосходство в учености признавалось каждым членом класса, а непритязательные манеры, дружелюбное поведение и верность долгу обеспечили расположение и уважение» как студентов, так и офицеров. Когда нужно, Бейч был очарователен, однако не терпел дураков, а если ему противостояли, его решимость оставалась непреклонной, а нрав – яростным.

В 1825 году, когда он окончил университет, военный министр Джеймс Барбур написал матери Бейча, Софии: «Меня очень порадовали доказательства, приведенные вашим сыном на экзамене, о совершенстве его достижений <…> Я знал и любил вашего отца [Далласа]. Его великого предка по отцовской линии [Франклина] я знал лишь по его работам. Я убежден, что в вашем сыне присутствует совершенство обеих ветвей, которые вот-вот объединятся». Сокурсники Бейча, среди которых был его друг Джефферсон Дэвис, заключили договор, чтобы удержать его от любых глупостей, способных помешать славным достижениям, для которых он, казалось, был предназначен.

В Вест-Пойнте Бейч приобрел военную перспективу, которую на протяжении всей жизни он будет применять в проектах научных исследований. После окончания университета он на три года остался там преподавателем, работая вместе с влиятельным нью-йоркским химиком и ботаником Джоном Торри и своим однокурсником астрономом и математиком Ормсби Митчелом, который впоследствии основал обсерваторию в Цинциннати. Незадолго до приезда Эдгара По Бейч вернулся в Филадельфию, где они оба прожили с 1838 по 1842 год – решающие годы для обоих.

С ранней юности Бейча призывали к тому, чтобы он оправдал надежды своих предков. В результате он продемонстрировал образцовую карьеру кадета Вест-Пойнта. Начальные условия жизни По, как сироты с мучительными семейными связями, отличались от условий жизни Бейча, как и его конечная траектория. Но он тоже усвоил программу обучения в Вест-Пойнте и применил ее уроки в будущей карьере. Несмотря на их конечное расхождение, жизнь По и Бейча часто шла параллельно.

По писал Аллану о своих успехах: «Учеба непрерывно продолжается, но дисциплина здесь очень жесткая». Эдгар беседовал с генералом Уинфилдом Скоттом, героем войны 1812 года из Вирджинии, с которым познакомился в Ричмонде. За свою любовь к пышности и церемониям Скотт, переводчик учебных пособий Наполеона, получил прозвище «Суета и Перья». «Я очень доволен полковником Тейером, – писал По домой, – как и всем в этом заведении».

Более двух лет зарабатывая себе на жизнь собственным трудом, По был старше и опытнее однокурсников. Один кадет заметил его «измученный, усталый, недовольный вид, который нелегко забыть», хотя его сосед считал его «самым лучшим парнем на земле», опытным искателем приключений, чьи «амбиции, казалось, заключались в том, чтобы лидировать в классе во всех исследованиях». У него были «способности к математике, так что он без труда готовил доклады и получал самые высокие оценки».

По также заслужил репутацию за счет «сильных и порочных стихов», которые он распространял по казармам. Кроме того, он принимал участие в чтениях философских и литературных лекций. «Курс обучения здесь чисто научный, – заметил один из курсантов, – что не очень хорошо для светских бесед». К другим изданиям, доступным курсантам, относились «Американский журнал науки и искусства» Силлимана и «Североамериканское обозрение».

Периодические увеселения Вест-Пойнта – буйное празднование 4 июля, маскарад в конце летнего лагеря – давали кадетам взрывную разрядку от суровости учебных будней. Один из одноклассников считал, что По «уже приобрел опасную привычку пить». Ходила шутка, что «он добился назначения кадета для своего сына, а когда мальчик умер, отец заменил его собой».

Поступая в университет, По полагал, что полученное ранее образование и служба в армии позволят ему завершить двухгодичный курс обучения за шесть месяцев. Он ошибался. Ему предстоял долгий путь.

Смертельный удар его солдатской решимости пришел из Ричмонда: Джон Аллан снова женился, на Луизе Паттерсон, дочери из богатой семьи в Нью-Джерси. Формировалась новая семья Алланов, где не было места для взрослого приемного сына.

Сжигая мосты

Свадьба состоялась в октябре в Нью-Йорке, и Эдгара не пригласили. «Дорогой сэр, – писал он Аллану (уже на «вы»), – я очень надеялся, что вы приедете в Вест-Пойнт, пока вы находились в Нью-Йорке, и был очень разочарован, когда узнал, что вы уехали домой, не дав мне о себе знать». В заключение он выразил формальное «почтение миссис А.» – новой жене, с которой ему еще предстояло познакомиться.

Вскоре после этого заместитель По, Булли Грейвс, обратился к Аллану в Ричмонде с требованием вернуть долг в пятьдесят долларов. Он показал письмо, где По назвал Аллана пьяницей. Аллан в ярости написал Эдгару письмо, отрицая какие-либо обязательства.

По ответил, защищаясь: «Разве я, будучи младенцем, просил у вас милосердия и защиты, или вы по собственной воле вызвались оказать мне услуги?» Он вполне мог остаться в Балтиморе со своим дедом, генералом По, но тот поверил обещаниям Аллана усыновить и воспитать Эдгара. «При таких обстоятельствах можно ли сказать, что я не имею права ожидать чего-либо из ваших рук?»

Что касается «либерального образования», которое Аллан все же дал приемному сыну, то восемь неоплаченных месяцев в Университете Вирджинии вряд ли можно считать таковым. «Если бы вы позволили вернуться, я бы исправился: мое поведение в последние три месяца давало все основания полагать, что я готов к переменам». По сожалел лишь о том, что слишком поздно вернулся в Ричмонд и не смог повидаться с Фрэнсис перед ее смертью. «Вашу любовь я никогда не ценил, но она, как я полагал, любила меня как собственного сына». После смерти жены Аллан обещал простить всех, но: «Вы вскоре забыли о данном обещании. Вы отправили меня в Вест-Пойнт, как нищего». Также он признался, что написал письмо о пьянстве Аллана: «Что касается истинности его содержания, я оставляю это на волю Бога и вашей собственной совести».

По заявил, что его «будущая жизнь пройдет в нищете и болезнях». Вест-Пойнт и отсутствие «предметов первой необходимости» его измотали, ему нужно было лишь письменное разрешение Аллана на отставку.

В тот же день, когда он написал Аллану письмо, он начал сдавать экзамены. Из восьмидесяти семи студентов он занял семнадцатое место по математике и третье по французскому языку. Если бы По продолжил учебу, он мог бы сделать выдающуюся карьеру офицера и инженера. Однако равнодушие Аллана и его собственные уязвленные чувства подтолкнули его к другому: с 7 января он перестал посещать лекции, учения и церковные службы, а в конце месяца его вызвали в военный суд за неисполнение служебных обязанностей. Секретарь Итон утвердил решение суда: «Кадет Э. А. По уволен со службы в Соединенных Штатах».

Несколько дней спустя один из кадетов обратился к своей матери в Филадельфию – литературному редактору Саре Джозефе Хейл, которая написала «У Мэри был маленький ягненок» и опубликовала хвалебный отзыв на «Аль-Аарааф»: «По талантливый парень, но слишком безумный поэт, чтобы любить математику». Другой солдат позже писал: «Эдгар По был не на своем месте – хотя с интеллектуальной точки он стоял высоко». По словам одного из биографов, «пребывание По в Вест-Пойнте следует рассматривать как прерывание его настоящей карьеры».

Подобные наблюдения носят поверхностно верный характер: с того момента, как Эдгар По покинул Вест-Пойнт, он зарабатывал на жизнь как писатель и редактор, а не как член инженерного корпуса армии. Однако даже без поддержки семьи и непоколебимого социального статуса, как, например, у Александра Далласа Бейча, По однозначно преуспел. В разгар полного крушения надежд он закончил первый семестр в числе лучших в своей группе, в академии, выпускавшей лучших математиков и инженеров страны.

Аналитическое, стандартизированное и систематическое обучение в Вест-Пойнте подготовило кадетов к тому, чтобы сыграть решающую роль в интеллектуальном и промышленном развитии Соединенных Штатов. В инженерном корпусе армии и частных фирмах они строили дороги и каналы и составляли карты западных территорий. Некоторые, как Александр Даллас Бейч и Ормсби Митчел, стали исследователями и научными работниками. Другие систематизировали производство ткани, железа и оружия. Инженеры Вест-Пойнта в большом количестве отправились работать в государственные и частные партнерства, строившие железные дороги. Их подготовка позволяла им оценивать эффективность маршрутов и решать логистические задачи, связанные с поставками и расписанием. В этих корпорациях они копировали управленческие и дисциплинарные структуры Вест-Пойнта. В результате, будучи служащими и директорами железных дорог, многие из них сколотили состояния.

Хотя По пошел совсем другим путем, обучение в Вест-Пойнте в решающей степени определило его карьеру поэта, критика и писателя. Он постоянно прибегал к знаниям в математике, геометрии, астрономии, а также к методам анализа, тщательной реконструкции, разработке стратегий и командованию.

Вест-Пойнт стал для По поворотным пунктом, и не только потому, что ознаменовал конец его надежд на поддержку Аллана. В Вест-Пойнте он погрузился в современный, механический образ мышления и жизни, и этот пьянящий социальный эксперимент стал непоколебимой частью его поэтического и интеллектуального оснащения. Он приобрел инструменты, которые все последующие годы будут служить ему в литературных кампаниях.

Начиная литературную карьеру, он как поэт, автор рассказов и журналов, продолжал задаваться вопросом: как ему любить науку? Как считать ее мудрой?

Часть 2

Отправляясь в плавание[13]

Я был честолюбив. Ты знал ли,

Старик, такую страсть? О, нет!

Мужик, потом не воздвигал ли

Я трон полмира? Мне весь свет

Дивился, – я роптал в ответ![14]

Глава 4

Учеба в Балтиморе

Поселившись в жалкой комнатушке в Нью-Йорке после отчисления из Вест-Пойнта, По дрожащей рукой написал Аллану: «У меня нет средств, нет друзей, я писал брату, но он не может мне помочь. Я не могу встать с постели, ибо у меня жесточайшая простуда легких, а из уха течет кровь». На что Аллан ничего не ответил.

К весне Эдгар По уже строил планы. Он написал полковнику Тейеру письмо с просьбой выдать ему «свидетельство о состоянии здоровья», чтобы «получить, в интересах маркиза де Ла Файетта, назначения в польскую армию (если это возможно)». Из этой просьбы ничего не вышло, но зато 131 курсант Вест-Пойнта из 232 выделил по 1,25 доллара из своего жалования, чтобы стихи По появились в печати. В апреле был опубликован его третий сборник «Стихи», который По посвятил «Корпусу кадетов США».

Однако товарищи по учебе разочаровались: это была «жалкая книга в жестком зеленом картоне, напечатанная на плохой бумаге и, очевидно, набранная по самому дешевому тарифу». В сборник не вошли саркастические стихотворения По, которые они читали в казармах. Вместо них они нашли средневековый монгольский эпос «Тамерлан», астрономическую фантазию «Аль-Аарааф» и более короткие, столь же непонятные произведения, такие как «Долина Ниса» и «Осужденный город», описывающие скорбные пейзажи. Также туда вошли любовные сонеты, включая «К Елене».

Литературные критики встретили том несколько более благосклонно. Он был замечен в филадельфийских The Saturday Evening Post и The Casket и получил скупую рецензию в The New-York Mirror: «Язык свидетельствует о поэтическом вдохновении, хотя, скорее, напоминает развеянные ветром листья герани». Другой рецензент назвал По «товарищем прекрасного гения» и несмотря на содержащиеся в книге отрывки «полной бессмыслицы», отметил, что автор «обладает даром и искренностью», что видно по первым строчкам «К Елене»:

Елена! Красота твоя —

Никейский челн дней отдаленных,

Что мчал меж зыбей благовонных

Бродяг, блужданьем утомленных,

В родимые края![15]

Однако отрывки «чистой поэзии» контрастировали с тем, что критик считал «чистым абсурдом» «Сонета к науке».

В предисловии По объявил о своем серьезном намерении. По его словам, великим препятствием на пути американского писателя стало негативное сравнение с европейскими поэтами: «С литературой дело обстоит так же, как с законом или империей: известное имя – это наследство в собственности». В Америке «пижоны смотрят с переплета на нижнюю часть титульного листа, где мистические символы, выведенные в такие имена, как Лондон, Париж или Генуя, представляют собой такое же количество рекомендательных писем».

И все же английские поэты сбились с пути: Вордсворт, по словам По, ошибочно использовал поэзию для преподавания морали, а стих Кольриджа погряз в метафизике. Поэзия, утверждал По, требует особой формы внимания – если рассматривать ее слишком пристально, исчезают и красота, и истина. «Поэзия – это прекрасная картина, оттенки которой при детальном рассмотрении сливаются еще сильнее»; напротив, «беглый взгляд знатока» учится отбрасывать детали и замечать прекрасное единство. Эта мысль справедлива и для астрономии: «Тот, кто смотрит прямо и пристально, видит звезду, однако эта звезда без луча. Тот, кто рассматривает ее менее пытливо, осознает все, для чего звезда полезна внизу, – ее блеск и красоту».

Предисловие объявило о намерении По утвердиться среди великих поэтов. При этом оно затрагивало все три области. Если поэзия нацелена на неопределенное удовольствие, роман или беллетристика – на представление уловимых образов с определенными ощущениями, то наука – на истину. Первыми опубликованными произведениями По стали стихи, вскоре он обратился и к рассказам. Однако его увлечение наукой никогда не ослабевало.

Механикс-Роу

Весной 1831 года По уехал из Нью-Йорка в Балтимор к своей больной бабушке, вдове генерала По. Там же жили его тетя Мария Клемм, ее дочь Вирджиния, а также брат Эдгара Генри. Находясь в поисках работы, Эдгар написал редактору, заявив о том, что он «хотел бы остаться и обосноваться».

В 1830 году Балтимор[16] с населением чуть более восьмидесяти тысяч человек стал вторым по величине городом страны, на несколько сотен человек опережая Филадельфию и значительно отставая от двухсоттысячного Нью-Йорка. Город гордился своей промышленностью. Помимо верфей на Чесапикском заливе и дробовых башен – больших дымовых труб, в которые спускали расплавленный свинец, – город стал отправной точкой для первой в стране межштатной железной дороги, открытой незадолго до приезда По в 1830 году: линии Балтимор-Огайо.

Город также мог похвастаться литературными и научными обществами: в 1830-х годах там появилось более семидесяти журналов и газет. Кроме того, здесь находился Американский музей Чарльза Уилсона Пила, которым руководил сын Пила, Рембрандт. Как и в других городах США, около 1830 года в Балтиморе произошло несколько запусков воздушных шаров. Полеты совершались как в научных целях – как в случае с подъемом Гей-Люссака и Александра фон Гумбольдта для измерения химического состава атмосферы на небывалой высоте, – так и для получения острых ощущений.

Семья По жила недалеко от гавани в Феллс Пойнт на улице Уилкс, известной как Механикс-Роу. Маленький тесный дом располагался в нескольких кварталах от здания, где жил Фредерик Бейли – позже известный как Фредерик Дуглас. Дуглас находился в рабстве у брата своего хозяина, который нанял его в судостроительную фирму.

Конфликт вокруг рабства становился главным национальным вопросом. После своего избрания в 1828 году Эндрю Джексон воспользовался преимуществами пребывания у власти, внедрив «систему добычи» и заменив правительственных чиновников верными последователями. В ходе вытеснения коренных индейцев военным путем земли стали дешевыми и доступными для поселенцев, а воинственные призывы к превосходству белых и нативизму усилили чувство беззакония, часто выливавшегося в насилие. Джексон представлял себя как самодержавного защитника демократии и простых людей – то есть белых мужчин и рабовладельцев, особенно его друзей.

В 1831 году, вдохновленный пророческими видениями и солнечным затмением, Нат Тернер возглавил восстание рабов в округе Саутгемптон, штат Вирджиния, в ходе которого было убито шестьдесят белых и вдвое больше черных. Южные плантаторы, а также северные ткачи и торговцы, зависящие от хлопка, поддерживали все более суровое обращение на плантациях и спонсировали законодательные кампании, направленные на укрепление и расширение прав рабства.

Движение за отмену рабства тоже разрасталось с религиозной силой. В «Обращении к цветным гражданам мира», написанном в 1829 году Дэвидом Уокером, бостонским торговцем, связанным с Африканской методистской епископальной церковью, критиковались расовые теории Джефферсона и содержался призыв к активному сопротивлению для создания условий равенства. Когда Уокер внезапно умер в 1830 году – возможно, был отравлен, – его кампанию продолжили белые публицисты Уильям Ллойд Гаррисон и Артур Таппан в Нью-Йорке. Они привнесли в аболиционистское движение милленаристскую энергию Второго Великого пробуждения. Движимая ожиданием скорого возвращения Христа, эта волна религиозного энтузиазма началась на севере штата Нью-Йорк. На собраниях пробуждения Святой Дух вызывал конвульсии и крики. На Западе и Юге баптисты подхватили эту лихорадку, хотя многие южные евангелисты подавляли идеи равенства и реформ.

Мэриленд являлся самым северным из южных штатов. Для Фредерика Дугласа Балтимор означал временную передышку от ужасов плантационного рабства. «Городской раб – почти свободный человек по сравнению с рабом на плантации, – вспоминал он в своей автобиографии. – Его лучше кормят и одевают, и он пользуется привилегиями, совершенно неизвестными рабу на плантации». В свободные часы Дуглас обучался, подстегиваемый наблюдениями: «Идея научиться писать пришла мне в голову на корабельной верфи. Я часто видел, как плотники, обтесав и подготовив к использованию кусок древесины, писали на нем название той части корабля, для которой он предназначался». После побега на север он стал писателем, издателем и ведущей фигурой аболиционистского движения – сторонником интеллектуального и технического совершенствования и яростным противником американской науки о расах.

Для По Балтимор означал не только жизнь среди заботливых родственников, но и бедность. Его брат, Генри, помнил их покойную мать и мог ее описать. В результате он обзавелся связями в газетном бизнесе, а также пристрастился к алкоголю. Работал он в лучшем случае урывками. Их бабушка получала небольшую пенсию в знак признания заслуг генерала в военное время. Другие балтиморские ветви семьи По жили в достатке, однако состояние Марии Клемм пошло на спад после смерти ее мужа, она стала нерегулярно работать в качестве учительницы. У бедняков не было никакой социальной поддержки, кроме помощи друзей и соседей. Хуже того, в 1832 году на Восточном побережье началась эпидемия холеры, унесшая тысячи жизней. Каждое прикосновение и вздох буквально пропитались страхом заражения.

По искал работу в качестве учителя и помощника редактора. Однажды один из выпускником Вест-Пойнта заметил Эдгара за работой: он делал кирпичи. Помимо прочего Эдгар По писал рассказы. Его вдохновил конкурс, объявленный в филадельфийском Saturday Courier в июне 1831 года, с призом в сто долларов. Своему другу Ламберту Уилмеру, журналисту из газеты Baltimore Saturday Visiter, По казался «одним из самых трудолюбивых людей в мире»: «Когда бы я ни пришел, я всегда находил его занятым».

Работая над рассказами на Механикс-Роу, По размышлял об общих условиях литературного производства. Что делает журнал успешным, а рассказ – лауреатом премии? Его главными литературными образцами стали эдинбургский журнал Blackwood’s Magazine, где публиковались рассказы об опасных происшествиях – По называл их «эффектными историями» или «сенсацией», – а также юмористические рассказы, высмеивающие литературную моду и преувеличивающие слабости высшего общества, которые По называл «гротесками».

На конкурс Saturday Courier По представил не один, а целых пять разнообразных рассказов, каждый из которых основывался на его широком кругозоре. Среди них была сатира на рассказы американского писателя Натаниэля Уиллиса, где повествование шло о монархе в аду, который спасается, обманув дьявола в карты, и «Происшествие в Иерусалиме» – басня, написанная в библейском стиле.

1 августа 1831 года Эдгар По столкнулся с новой трагедией. Его брат Генри, измученный алкоголем и тяжелой жизнью, умер в возрасте двадцати четырех лет. Смерть Генри сблизила его с тетей и юной кузиной Вирджинией, которую он ласково называл Сисси. Уилмер навестил По и застал его за преподаванием алгебры Вирджинии. Во время похорон Вирджиния «растрогалась и пролила больше слез, чем главный скорбящий. В итоге ее эмоции передались и По».

После смерти своего брата Эдгар меланхолично писал Джону Аллану: «Когда я думаю о тех долгих годах, когда я называл вас отцом, а вы называли меня сыном, я плачу как ребенок при мысли, что все это закончилось настолько прискорбно». По уже избавился от долгов и ни в чем не нуждался. Он продолжает: «Только в такое время, как сейчас, когда я могу писать с осознанием, что не обращаюсь за помощью, я осмеливаюсь открыть свое сердце». И все же он «искренне понимал, что лучшие чувства пришли слишком поздно».

К ноябрю Эдгар задолжал восемьдесят долларов, и к нему стали стучаться кредиторы. Он снова написал Аллану, и прежнее спокойствие вмиг исчезло: «Я нахожусь в самом тяжелом положении, и у меня нет иного друга на земле, кроме вас. Если вы откажетесь помочь, я не знаю, что делать. Одиннадцать дней назад меня арестовали за долг, который я никак не ожидал, что придется выплачивать» (потому что он принадлежал Генри). Записи о заключении По в тюрьму отсутствуют, однако половина заключенных балтиморской тюрьмы находилась там за неоплаченные долги. В декабре он умолял Аллана: «Не дайте мне погибнуть из-за суммы, о какой вы никогда не станете грустить». Аллан начал письмо 7 декабря, вложив в него сто долларов, но не отправлял его вплоть до 12 января.

В декабре Эдгар По проиграл писательский конкурс. Его истории обошел сентиментальный рассказ Делии С. Бэкон, ведущей сторонницы теории, что произведения Шекспира написаны ее предком Фрэнсисом Бэконом. Тем не менее, Courier опубликовал рассказы По в течение следующих нескольких месяцев, начиная с «Метценгерштейна» – готической истории «в немецком стиле» о мести и одержимом демоном жеребце (без какой-либо оплаты, помимо рекламы). Впрочем, это тоже был ценный приз, хотя и досадный. Газета Baltimore Saturday Visiter заметила: «Немногие американские авторы, по нашему мнению, сумели достичь столь высокого уровня». По преследовали голод, болезни и тюрьма, но, как бы то ни было, его работы вызывали бесспорный интерес.

Фолио-клуб

Воодушевленный откликом, Эдгар По послал рассказ в журнал The New England Magazine, описав его как часть большого сборника, «предназначенного для чтения за столом одиннадцатью членами литературного клуба». Каждый член клуба создавался по образцу известного литературного деятеля, а их комментарии должны были стать «бурлеском критики». Он предложил весь сборник: «Если вам понравится присланный экземпляр, я перешлю остальные».

Эдгар По назвал его «Фолио-клуб». Каждый рассказ написан в особом стиле, утрируя условности и клише устоявшихся жанров и авторов, часто с язвительностью. Отправной точкой послужил рассказ «Без дыхания». Он повествует о мужчине, у которого захватывает дух во время крика на жену. И что с ними потом только не происходит: его душит пассажир, люди принимают его за мертвого, готовят к погребению, кошки обгладывают его, в конце концов его ставят на место осужденного преступника и вешают. Маниакальная игра на тему взаимоотношений между телом и духом скрывает мрачную автобиографическую правду: это исповедь тревожного, чрезмерно образованного человека, чьи унижения наталкиваются на безразличие мира.

Другие рассказы По, предложенные «Фолио-клубом», написаны по образцу немецких фантастических историй, библейских притч и модных романов, наиболее яркими представителями которых являлись романы Эдварда Бульвера-Литтона и «Вивиан Грей» Бенджамина Дизраэли (хотя впервые он был опубликован анонимно). «Вивиан Грей» проследил путь амбициозного молодого человека от бедности до литературной славы, попутно сатирически описывая представителей высшего света Лондона, мужчин-знаменитостей, женщин-авторов и читателей.

В рассказе «Знаменитость» герой Эдгара По строит карьеру на восхищении, вызванном его замечательным носом, он пишет трактат под названием «Носология», который приводит в восторг литературный мир:

«– Прекрасный писатель! – сказал Эдинбург.

– Из наших! – сказал Блэквуд.

– Кто бы это мог быть? – сказала миссис Синий Чулок».

В этом бурлеске сатиры на тему непостоянства славы успех означает однодневную литературную коронацию.

Место, где По сочинял рассказы, и рядом не стояло с элегантными гостиными Вивиана Грея. В 1833 году они с семьей переехали с Механикс-Роу в дом на Эмити-стрит, расположенный в пяти кварталах к северу от железнодорожной станции линии Балтимор-Огайо.

Как бы то ни было, но промышленная обстановка находилась в особой гармонии с литературными экспериментами «Фолио-клуба». По относился к литературным «жанрам» как к форме массового производства. Применяя навыки инженерного образования к написанию художественной литературы, он изучал область, анализировал конструкцию предыдущих продуктов и применял эти формулы в серии собственных произведений. В результате истории «Фолио-клуба» стали витриной образцов его продукции. В основе первой партии рассказов лежала логика, схожая с системой стандартизированного производства в Харперс-Ферри, которую Эли Уитни позаимствовал из французских прецедентов, так же как и По опирался на европейские литературные образцы.

Выявление и воспроизведение принципов жанра или стиля не обязательно означало скучное повторение. По оптимизировал формулы, увеличивая их до «гротесков» или сокращая до более концентрированных форм. Пока Конгресс обсуждал «Американскую систему» Генри Клея – проект использования федерального правительства для финансирования и координации единой инфраструктуры дорог, каналов, железных дорог и коммуникаций, – По возился с пружинами и движущими силами американской системы литературы.

Рукопись, найденная в бутылке

Еще один конкурс, объявленный в газете Baltimore Saturday Visiter в июне 1833 года, подарил По шанс проверить свои формулы. Одним из судей выступал Джон Латроб – сын Бенджамина Латроба, отца американской архитектуры, который помогал проектировать город Вашингтон, округ Колумбия, Капитолий, Белый дом, Национальный банк Филадельфии, а также масштабные работы в Балтиморе и Новом Орлеане. Джон Латроб учился в Вест-Пойнте и внес технические усовершенствования в паровые двигатели. Также он работал юристом и советником в компании B&O Railroad. Другим судьей стал Дж. Х. Миллер, врач и основатель Вашингтонского медицинского колледжа в Балтиморе. Третьим был Джон Пендлтон Кеннеди, тридцативосьмилетний бывший морской офицер и писатель, чей роман «Суоллоу Барн», опубликованный в 1832 году, представлял радужную картину жизни на южной плантации (хотя, услышав выступление Фредерика Дугласа, он позже обратился в аболиционизм). Он стал конгрессменом и министром военно-морского флота и рассматривался как возможный кандидат на пост вице-президента.

Все трое судей были озабочены национальным улучшением и рациональными реформами. Связанные с партией вигов, они продолжали видение федералистов о сильном национальном правительстве, возглавляемом интеллектуальной и моральной элитой. Виги поднялись в 1830-х годах в ответ на «демократический республиканизм» Джексона с его локалистскими тенденциями и решительной поддержкой рабства. Латроб и Кеннеди участвовали в строительстве линии Балтимор-Огайо, а также помогли Сэмюэлу Морзе получить федеральный патент на телеграф.

Эти сторонники американских инноваций прекрасно подготовились к тому, чтобы признать сочетание научной остроты, классической образованности, остроумия и смелого воображения По. По словам Латроба, сборник рассказов, представленный По, «настолько превосходил прошлые работы, что мы без труда присудили автору первое место». Второе место они присудили его классическому стихотворению «Колизей» (просто чтобы не награждать его дважды, как думал сам По). Единственной трудностью для них стал выбор одного из его рассказов.

Судьи вызвали его к себе в кабинет. Латроба заинтриговал курсант Вест-Пойнта, «который держался статно, как человек, прошедший обучение». Эдгар был «в черной одежде. Его сюртук был застегнут до самого горла, где примыкал к черному шарфу, который в те времена носили почти повсеместно. Даже проблеска белого на нем не виднелось». И пусть его одежда пережила не самые лучшие времена, «в этом человеке было что-то такое, что не позволяло критиковать его гардероб». Его достоинство оставалось выше похвал: «Все в нем как будто кричало: «Джентльмен»».

Латроб очаровался воображением По: «Судя по внешнему виду, мир с ним не считался… Однако внешность тотчас уходила на задний план, когда вы сталкивались с необузданной фантазией, логической истиной, математическим анализом и удивительной комбинацией фактов». Латроба поразило его умение «отождествлять себя с описанным»: «Он рассказал мне все факты о путешествии на Луну и предлагал изложить их на бумаге с точностью до мельчайших деталей и правдивостью в отношении физических явлений, что невольно наводило на мысль, будто он сам недавно вернулся из путешествия».

Судьи присудили ему первое место за рассказ «Рукопись, найденная в бутылке»[17], захватывающую реалистичную историю о кораблекрушении и встрече с Летучим Голландцем, кораблем-призраком из легенды. Скептически настроенный ученый, плывущий с острова Суматра, верит только своим чувствам. После кораблекрушения он попадает на корабль, пилотируемый сверхчеловеческими моряками, которые выполняют миссию, руководствуясь «необычными приборами и потрепанными навигационными картами». Когда корабль приближается к ужасающему водовороту, он обнаруживает, что «спешит навстречу к захватывающему знанию – неизведанной тайне, достижение которой – гибель».

Мощь рассказа достигнута контрастом между решительной фактологией и невероятными, сверхъестественными событиями – подобно полярным исследованиям и альпийским погоням в романе Мэри Шелли «Франкенштейн», который также перенес готическую сказку из особняка в природные экстремальные условия. В умелых руках По научный язык и концепции усиливали жуткое ощущение грядущего катастрофического откровения.

Благодаря этому рассказу у По появилось пятьдесят долларов, чтобы успокоить кредиторов. Кроме того, он обзавелся новыми влиятельными союзниками. И все же, как бы то ни было, По все еще находился в опасности. После двух лет молчания Эдгар написал Джону Аллану, что «погибает – абсолютно погибает из-за отсутствия помощи».

Сам Аллан был уже болен и прикован к кровати, «сильно страдая от водянки». Эдгар По отправился в Ричмонд с последним визитом. Сначала ему отказали во входе, но он проскочил мимо второй миссис Аллан и поднялся в спальню, где, согласно местным слухам, «мистер Аллан поднял трость и, угрожая ударить его, если он приблизится, приказал выйти, после чего По удалился, и это была их последняя встреча».

Аллан умер 27 марта 1834 года, владея восемью домами, плантациями, десятками рабов и миллионами долларов. Он завещал значительные средства своим сыновьям от второй миссис Аллан, гораздо меньше своим трем незаконнорожденным детям, и ничего Эдгару. От сироты окончательно отказались.

Тогда По написал Джону Пендлтону Кеннеди письмо с просьбой помочь найти работу учителя. Когда Кеннеди пригласил его на обед, По признался: «Приглашение ранило меня до глубины души. Я не могу прийти – и по причинам самого унизительного характера, связанным с моим внешним видом». Ему просто-напросто не хватало минимального набора для выхода в свет. Кеннеди «нашел его в состоянии голода»: «Я дал ему одежду, свободный доступ к столу и лошадь для упражнений – фактически поднял его с самой грани отчаяния».

Эксперимент «Береника»

Поддержка Кеннеди открыла еще одну дверь. Томас У. Уайт, печатник из Ричмонда, запускал новое ежемесячное периодическое издание Southern Literary Messenger. Заручившись добрым словом Кеннеди, Уайт поручил По написать рецензии и рекламу.

Когда Уайт согласился рассмотреть один из рассказов, По послал ему шокирующую повесть «Береника» – еще одну «сенсацию». По сравнил ее с «Исповедью англичанина, употреблявшего опиум» Томаса де Куинси и «Рукописью, найденной в доме сумасшедших», опубликованными в популярном лондонском журнале New Monthly Magazine.

«Береника» вводит читателя в сознание нервозного ученого, страдающего от «мономании» – диагноза, недавно объявленного французским психиатром Эскиролем. Герой рассказа стал болезненно одержим зубами своей жены: «Господи, лишь бы я никогда их не видел». Его жена, Береника, точно бы не возражала, потому что в итоге ее постигла ужасная участь. Эта история передавала мутные состояния сознания, питающегося собственными зацикленностями. Герой стал одним из наиболее тревожных из всех ненадежных рассказчиков Эдгара По.

По признался Уайту, что тема «Береники» оказалась «слишком ужасной»: он колебался, прежде чем послать ее в качестве «образца своих возможностей». Однако По предлагал эту повесть даже не из-за ее содержания, а для проверки теорий популярной литературы.

«История всех журналов, – уверенно объяснял он, – ясно показывает, что те из них, которые достигли известности, обязаны статьям, подобным «Беренике»». Они состоят из «сюжета смехотворного, усиленного до гротеска; страшного, окрашенного в ужасное; остроумного, преувеличенного до бурлеска; необычного, превращенного в странное и мистическое». «Береника», по его словам, стала результатом тщательного исследования рынка: «Неважно, являются эти статьи дурным вкусом или нет. Чтобы вас оценили, вас должны читать, а эти вещи неизменно пользуются жадным интересом. Они, если вы обратите внимание, попадают в периодические издания и газеты», укрепляя репутацию журнала, который первым их опубликовал.

По описывал условия успеха как журналов, так и авторов. Путь к повышению авторитета заключался в публикации ярких, запоминающихся произведений (даже если они пугающие или написаны в дурном вкусе), а также в том, чтобы другие газеты обсуждали их и перепечатывали. По логике, знакомой нам по сегодняшней экономике социальных сетей – клики, лайки и ретвиты, – ценность текста зависела от того, как часто о нем говорили другие, сколько выдержек приводили, и перепечатывали ли.

Не всякое произведение подойдет для этой роли, утверждал По: «Оригинальность – вот что необходимо: важно уделять большое внимание стилю и тратить много сил на сочинение, иначе рассказ превратится в скучный и абсурдный». Таким образом, «Береника» оказалась искусным произведением, довольно редким и ценным товаром. По заявил, что отыскал хороший рецепт и был готов использовать его от имени Уайта.

В результате он предложил ежемесячно снабжать Southern Literary Messenger новым рассказом: «Ни один из них не будет иметь ни малейшего сходства друг с другом ни по содержанию, ни по манере изложения». Результаты скажут сами за себя: «Эффект – если таковой будет – лучше оценивать по тиражу журнала, чем по любым комментариям к его содержанию».

По принял ожидаемую критику рассказа, превратил ее в аргумент, необходимый для создания хорошей репутации, а дальше заключил пари. Он предлагал свой товар в качестве сделки, хвастовства, делового предложения и, конечно же, прекрасно подготовленного эксперимента.

В июне 1835 года Уайт заговорил о возможности работы в Ричмонде. «Ничто не доставит мне большего удовольствия, – восхищался По. – Мне не терпится поселиться в том городе».

В итоге он оставил тетю и кузину, планируя вскоре перевезти их к себе. После смерти Джона Аллана Эдгар По, двадцати шести лет от роду, мог теперь претендовать на место в городе своего детства на собственных условиях.

Глава 5

Ричмонд: Осязаемая неизвестность

Возвращение блудного сына

Томас Уайт, спокойный, круглолицый, кудрявый мужчина, обладал необходимыми средствами и энергией для запуска издания Southern Literary Messenger, но сомневался в собственных суждениях. Ему приходилось полагаться на советы авторов, многие из которых являлись видными фигурами в интеллектуальных и политических кругах. Когда приехал По, Уайт нуждался в совете и помощи, хотя и был готов к возражениям.

Уайт рассматривал Messenger как часть лицейского движения: высокоумный, но популярный инструмент для повышения интеллектуальной жизни города, штата и региона. По его мнению, литературный прогресс был сродни экономическому развитию: «Журнал придает такую же энергию и оказывает такое же влияние на умственное совершенствование, как и железная дорога на сельскохозяйственный труд». Однако «к югу от Вашингтона, – жаловался он, – есть только два литературных периодических издания».

Уайт охотно публиковал отчеты недавно основанного Вирджинского историко-философского общества, надеясь подстегнуть движение «по созданию чего-то похожего на литературный и научный стиль Олд-Доминиона»: «Неужели кроме политики больше нет ничего стоящего?» Он хотел, чтобы Messenger включил его регион в национальный марш прогресса, а Север и Юг навсегда связали себя узами взаимной доброты и привязанности.

Подобная национальная миссия означала, что Уайт и его редакторы должны были тщательно избегать «спорного богословия» и «политики» – особенно рабства. Аболиционизм набирал обороты, как и движение за дальнейшее укоренение рабства. В Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне и Балтиморе белые рабочие, боявшиеся конкуренции, устраивали беспорядки и нападали на свободных негров и аболиционистов, подстрекаемые, а иногда и оплачиваемые промышленниками, которые предвидели рост цен на южные товары. Борьба за рабство превращалась в поляризующий конфликт жизни и смерти, который в итоге перерос в Гражданскую войну.

Уайт не хотел, чтобы его журнал воспринимался как проводник взглядов сторонников рабства. Messenger лишь изредка обращался к этой теме. Иногда там публиковались работы в поддержку африканской колонизации (чтобы отправить освобожденных негров в Африку – миссия, которую аболиционисты считали неприемлемой полумерой). В 1836 году, что необычно, газета опубликовала неподписанную рецензию на две книги, защищающие «особый институт»: «Юг, оправданный от измены и фанатизма северных аболиционистов», авторство которой впоследствии приписывалось Уильяму Дрейтону, и «Рабство в США» нью-йоркского романиста Джеймса Кирка Полдинга. Рецензент – вероятно, Натаниэль Беверли Такер, романист, судья и профессор права в колледже Вильгельма и Марии – утверждал, что рабство улучшает условия жизни и характер африканцев. Как заявил Джон Кэлхун: «Рабство – это не обязательно зло. Рабство – это позитивное благо».

После восстания Денмарка Визи – заговора с целью освобождения тысяч рабов в Чарльстоне в 1822 году – мнение элиты Юга ужесточилось. Аргументы в пользу рабства стали более агрессивными. Между тем, вездесущая идеология превосходства белых оставалась практически бесспорной даже для многих противников рабства. В Messenger и после него По в основном избегал высказывать свое мнение о рабстве, оставаясь в рамках того, что литературный критик Теренс Уэйлен назвал «средним расизмом»: базового уровня отношения к рабству среди белых как Севера, так и Юга до Гражданской войны. Как и Томас Уайт – и все белые американцы, – По извлекал выгоду из системы рабства и расовой изоляции множеством способов. В 1940 году один журналист нашел в здании суда Балтимора свидетельство того, что в 1829 году По, в возрасте двадцати лет, действовал как «агент Марии Клемм» и продал двадцатиоднолетнего раба по имени Эдвин «рабочему» Генри Риджвэю, который в городском справочнике значился как «цветной мужчина». Счет за продажу на сумму в сорок долларов свидетельствует о соучастии.

Поляризация между «белыми и черными», которая так жестко определяла социальный порядок США, глубоко запечатлелась в воображении По. Некоторые из его рассказов содержат грубые стереотипы об афроамериканцах, а использование им порой светлых и темных образов для изображения противопоставлений между разумом и невежеством, между духом и материей, резонировало с ощущением грозного «африканского присутствия», над которым стоит возвыситься хрупкой белой американской личности. Как писала Тони Моррисон: «Ни один ранний американский автор не имеет такого значения для концепции американского африканизма, как По».

Однако если в произведениях По часто повторялись расовые, половые и классовые иерархии его эпохи, он также остро осознавал насилие, угрозу и страх, скрывающиеся за «вежливыми» разделениями, и жестокость, с которой они навязывались. Будучи вечным аутсайдером, в своих произведениях он неоднократно инсценировал диверсии и перестановку лицемерных и несправедливых иерархий. Хотя По в основном избегал открытых политических заявлений, он сочувствовал угнетенным, признавая «порочные» и разрушительные импульсы, которые движут даже предполагаемыми образцами разума и добродетели. Будучи далеко не приверженцем Юга, не националистом, слепым к недостаткам Соединенных Штатов, и даже не защитником того, что называлось современной цивилизацией, По получал страшное удовольствие, представляя себе падение – или апокалиптическое разрушение – мира в его нынешнем состоянии.

Поднятие уровня

Приступая к работе в редакции Southern Literary Messenger[18], расположенного всего в нескольких улицах от дома его детства на Мэйн-стрит, По в первую очередь беспокоился о состоянии американской литературы и образования. Он послушно подхватил проект Уайта по просвещению – его рецензии призывали к реформе образования и финансируемому государством школьному обучению.

Эдгар По пропагандировал доступные произведения общего характера, например, «Вводную лекцию к курсу химии и натуральной философии» Джона У. Дрейпера. Дрейпер, энергичный молодой профессор физики, переехавший из Англии в вирджинский колледж Хэмпден-Сидней, увлекал читателей новыми открытиями в химии и оптике, астрономии Лапласа, механике и физиологии. Практически прыгая за кафедрой, Дрейпер заявлял: «Последние полвека прибавили к человеческим знаниям больше, чем предыдущие тысячи лет. Я и мои современники трепещем на пороге открытия элементарной структуры материального мира. Мы почти ощущаем молекулы света, самой тонкой из всех материй. Почти чувствуем его стороны и края и можем фактически контролировать, регулировать и упорядочивать составные части солнечного луча!» Вскоре Дрейпер перейдет в Нью-Йоркский университет, чтобы руководить преподаванием естественных наук и использовать солнечные лучи в исследованиях фотографии.

По высоко оценил «Американский альманах и хранилище полезных знаний» и «Кабинетную циклопедию» Дионисия Ларднера, популярного англо-ирландского лектора по науке и механике. Он счел «Западный журнал медицинских и физических наук» «весьма достойным Цинциннати», а также рекомендовал «Американский журнал науки и искусства» – единственное национальное научное периодическое издание, выходящее одновременно в нескольких городах под редакцией йельского химика Бенджамина Силлимана, – за его «хорошо написанные статьи по чистой науке», представляющие «универсальный и практический интерес».

В Messenger По начал собственную информационную серию «Пинакидия», предлагая ее как кладезь знаний, которые можно «подсыпать в любую работу» для придания ей глубины (как, например, произведение Эразма Дарвина о любви растений во многом позаимствовало свое содержание из французской предшественницы Connubia florum). Факты о древних и редких текстах По черпал из других справочников, включая филологические таблицы профессора Колумбийского университета Чарльза Энтона и «Элементы универсальной эрудиции» барона Билфилда – самого популярного источника для поиска интеллектуальных арканов.

Также Эдгар По ежемесячно печатал новые рассказы. Один из первых, «Необыкновенное приключение некоего Ганса Пфааля», продемонстрировал новый способ любить науку и считать ее мудрой – в нем использовались научные факты, чтобы усилить реализм легкомысленной небылицы. Ганс Пфааль, натурфилософ, улетает от кредиторов в Роттердаме на воздушном шаре. Освободившись от земного притяжения, его аппарат попадает на Луну с ее странной флорой и разумными четвероногими. По возвращении летающего голландца астрономы Роттердама назвали его подвиги мистификацией. «Однако мистификация для таких людей, насколько я полагаю, является общим термином для всех вопросов, недоступных их пониманию».

Газета Richmond Whig одобрительно отозвалась об истории: «Мы никогда не читали произведения, способного вызвать настолько сильное головокружение от впечатлений. Рассуждения автора принимают истинно философский характер, демонстрируя гениальность и изобретательность». По опирался на различные научные и литературные источники и особо отметил «Трактат по астрономии» Джона Гершеля 1833 года. Гершель – сын Уильяма Гершеля, астронома, открывшего Уран и описавшего сотни туманностей, – недавно переехал в британскую колонию в Южной Африке, чтобы руководить одной из крупнейших в мире обсерваторий. «Ганс Пфааль» расширил имперский охват науки до самой Луны.

Поначалу По думал об этой истории как о сатире: она была представлена как «бурлеск на воздухоплавание, которое в последнее время доведено до смешного». Две основные характеристики рассказа – его невозможная абсурдность в сочетании с точными и правдоподобными деталями – тянули в противоположные стороны: он становился то пародией, высмеивающей легковерный энтузиазм науки, то мистификацией, использующей это самое легковерие, чтобы заставить читателей поверить в невероятное. Такая резкая нестабильность делала историю скорее предметом восхищения, чем любви, – хотя, как вскоре узнает По, она также стала историей, которой можно подражать.

Семейные узы

По прошествии нескольких месяцев эксперимент Эдгара По с «Береникой» – ежемесячная печать поразительно оригинального рассказа – привел к предсказанному им эффекту. Репутация Southern Literary Messenger и список постоянных читателей заметно возросли. По и Уайт печатали положительные отзывы о Messenger на зеленой бумаге, в которую заворачивался каждый номер, чтобы читатели осознавали ценность предмета, который они держали в руках. Джеймс Кирк Полдинг свидетельствовал: «Messenger решительно превосходит все периодические издания в Соединенных Штатах, а мистер По – лучший из всех наших писателей». Другой рецензент описал Эдгара По как художника: «Он делает лишь набросок – то, что обязательно заинтересует читателя, – а остальное направлено на ваше воображение». Критик из Вирджинии писал, что «мистер По обладает необыкновенной способностью: с удивительный силой он изображает осязаемую неизвестность».

Писатель Филип Пендлтон Кук адресовал Уайту письмо, где восхвалял По, называя его первым гением в своей области в Вирджинии, и призывал ценить Эдгара «в соответствии с его достоинствами, которые чрезвычайно велики». В конце 1835 года Уайт повысил По до редактора с ежемесячным окладом в шестьдесят долларов.

Живя в Балтиморе, Эдгар По стал зависеть от удобств, предоставляемых тетей и кузиной. Веселой, умной и любящей Вирджинии[19] было тринадцать лет, ровно половина возраста По. Они планировали пожениться, исходя из соображений удобства и семейных чувств, а также из того, что По называл преданной страстью (страстью, противоречащей современным представлениям и воспринимавшейся в то время с некоторым подозрением).

Хотя браки между кузенами, иногда даже с большой разницей в возрасте, были довольно распространены, Вирджиния была «мала для своего возраста» и выглядела ребенком. Даже семья По считала эту пару не самой идеальной. После смерти бабушки Мария Клемм объявила об изменении планов: Вирджиния не приедет в Ричмонд, а переедет к другому двоюродному брату, Нейлсону По. Нейлсон, преуспевающий адвокат из Балтимора, мог предоставить Вирджинии образование и доступ в общество, а также направить ее к более подходящему браку.

Эдгар По эмоционально отреагировал на заявление Клемм. «Моя дорогая тетушка, – писал он, – я ослеп от слез, пока вам писал… У меня нет желания жить и отныне не будет. Вы знаете, как сильно и страстно я предан Вирджинии. Я не могу подобрать слова, чтобы должным образом выразить свою любовь к дорогой маленькой кузине – моей возлюбленной». Далее он описал уютный маленький домик в уединенном месте на Церковном холме и гордость, которую он будет испытывать, оберегая их обеих и называя Вирджинию своей женой. Он обещал, что его зарплата обеспечит им достойные условия и счастье. Он не мог обещать богатства, но при этом спросил: «Вы думаете, кто-либо сможет любить ее крепче, чем я? Здесь у нее гораздо больше возможностей попасть в общество, чем у Н. П. Здесь все встречают меня с распростертыми объятиями».

И все же он оставил решение за Вирджинией: «Позвольте мне получить письмо, где она попрощается со мной. Я буду умирать, сердце станет разрываться от тоски, но я больше ничего не скажу».

Мелодраматический ответ Эдгара По, как и попытка эмоционального шантажа, чем-то обязаны «Полициану», трагедии о любви, предательстве и убийстве, названной в честь ученого и поэта эпохи Возрождения и основанной на известном скандале в Кентукки. Первые части пьесы, опубликованные в Messenger, подверглись столь резкой критике, что он оставил ее, хотя впоследствии он вернется к аналогичному сюжету в рассказе о чуме «Маска красной смерти». Вполне возможно, По приобщился к местному обычаю пить по утрам джулеп – бренди с мятой, сахаром и льдом. Более того, ему требовалось совсем немного, чтобы не только опьянеть, но и впасть в дурное настроение. По словам молодого печатника из офиса Уайта, «в трезвом виде мистер По был прекрасным джентльменом»: «Он всегда был любезен и обходителен, и в такие моменты он всем нравился. Но когда он пил, он становился одним из самых неприятных людей, с кем мне довелось повидаться». Уайт, который никогда не пил, нашел По «довольно рассеянным», и в сентябре 1835 года, после того как Эдгар наделал шуму, Уайт велел ему уйти.

Находясь в Балтиморе, По попросил дать ему второй шанс. Уайт счел его обещания искренними, однако боялся, что решимость Эдгара пошатнется, и он «снова пристрастится». Тогда Уайт поставил жесткие условия: «Вы должны четко понимать, что все обязательства с моей стороны будут расторгнуты, как только вы напьетесь. Безопасность и распитие алкоголя перед завтраком – вещи несовместимые!»

В итоге Эдгар По вернулся в Messenger. Вскоре после этого в Ричмонд прибыли Мария Клемм и Вирджиния. Они сняли комнаты в пансионе на Бэнк-стрит рядом с Капитолийской площадью. В личном и профессиональном плане дела шли в гору. В январе 1836 года По писал Джону Пендлтону Кеннеди: «Мое здоровье лучше, чем в последние годы, ум полностью занят, а материальные трудности исчезли. Меня, верно, ждет успешное будущее – словом, все в порядке».

16 мая 1836 года Эдгар и Вирджиния поженились по пресвитерианской церемонии. Свидетелями стал Уайт и члены его семьи. К свидетельству о браке прилагался аффидевит, где говорилось, что Вирджиния «достигла возраста двадцати одного года» (округлили на восемь лет в большую сторону). По говорил Кеннеди, что ей было пятнадцать.

Неизвестно, какую роль сыграли желания самой Вирджинии в решении выйти замуж за своего гораздо более старшего кузена. И все же, какую бы физическую форму ни принял брак в самом начале или с годами (исторические записи столь же немы, сколь экстравагантны предположения), по всем свидетельствам современников, любовь между По и Вирджинией была терпеливой и нежной, эмоциональной и интеллектуальной, щедрой и взаимной. Для По, после жестоких столкновений в доме Алланов и долгих лет изоляции, семейные узы – какими бы странными они ни были – стали незаменимыми.

Раздувание

В Southern Literary Messenger По погрузился в неформальную экономику журналистики, которая исчислялась рецензиями, заметками, аллюзиями и выдержками. Каждый журнал рецензировал другие, обмениваясь похвалами, а иногда и оскорблениями. Блоки текста, фразы или целые эссе и рассказы брались из одного журнала и перепечатывались в другом, зачастую без указания авторства. Важнейшим элементом этих обменов стало «раздувание»: создание ажиотажа вокруг произведений друзей и союзников посредством благоприятных предварительных отзывов и поверхностных рецензий – «хайп» девятнадцатого века.

Вдохновленный ожесточенными литературными баталиями британских журналов, таких как Blackwood’s и The Spectator, По время от времени приправлял ежемесячную порцию рассудительных рецензий в Messenger яркой язвительной критикой. Хотя он был бенефициаром и участником раздувания, он позиционировал себя как независимый голос, стоящий вне системы.

Одной из первых его мишеней стала книга «Норман Лесли: История настоящего времени». Ее автор, Теодор Фэй, зарекомендовал себя как редактор газеты The New-York Mirror, которая хвалила и приводила отрывки из книги Фэя в четырех номерах подряд до ее публикации. Редактор нью-йоркского The Knickerbocker Льюис Гейлорд Кларк восторженно отзывался о «сильных сценах» и «спокойной легкости стиля и чистоте дикции» романа, признаваясь при этом, что на самом деле не положил на него глаз.

«Итак, что мы имеем. Книга. Книга высшего качества. Книга раздутая, напыщенная, освещенная в Mirror, – начиналась рецензия По. – Но, ради всего раздутого и раздуваемого, давайте взглянем на ее содержание!» Он безжалостно высмеял неправдоподобный, запутанный сюжет – историю любви, разыгрываемую в Америке и Европе, – и счел стиль Фэя «недостойным школьника». Далее он заключил: «Так заканчивается “История настоящего времени”, и так заканчивается самый неоценимый вздор, которым когда-либо так открыто оскорблялся здравый смысл добрых людей Америки».

Журналы по всей стране рукоплескали По за то, что он осмелился напасть на нью-йоркскую литературную элиту. Фэй ответил ему комедийным скетчем «Успешный роман!!», в котором высмеял По, изобразив его разгневанным «Бульдогом Пассажира». Такие расправы принесли Messenger скандальный успех. Эдгар По стал и дальше нападать на популярных писателей, которых можно было опустить на ступеньку ниже. В эпоху, когда публичная критика приводила к дуэли или физическому нападению, самые резкие отзывы По изображались как гладиаторское развлечение и беззаконное насилие: его писания уподоблялись «выжиганию», «разрезанию» и «препарированию» с использованием «скимитара» или «железной дубинки». В конце концов, когда программа Джексона по выселению индейцев продолжилась, подпитываемая пугающими историями о зверствах, его стали называть «Томагавком».

Однако, как утверждал По в свое оправдание, большинство его рецензий оставались осторожными и руководствовались четкими критическими принципами. Его руководящим принципом являлась тотальность или единство эффекта: каждый элемент стихотворения или рассказа должен способствовать единому, целенаправленному воздействию. Например, похвалив роман о путешествии к Ниагарскому водопаду Натаниэля Уиллиса – нью-йоркского автора, который разгромил первую книгу стихов По, – он в то же время отметил его перепады между сухой комедией, романтикой и возвышенной природой. Кроме того, он предупреждал, что любой писатель, «пренебрегающий тотальностью», вскоре будет «вычеркнут из памяти человечества».

Также он применил критерий единства и к стихам. По определял поэзию как предвосхищение неземного идеала: «Чувство Интеллектуального Счастья в настоящем и надежда на более высокое Интеллектуальное Счастье в будущем». В другом тропе романтической эстетики – навеянным такими важными для трансценденталистской философии источниками, как немецким идеализм, Кольридж и Виктор Кузен, – По утверждал, что поэзия в своей «неосязаемой и чисто духовной природе» направлена за пределы «бурного хаоса человеческого разума», к «вечнозеленому и сияющему раю, знакомому истинному поэту». Более того, он отводил высшую роль способности воображения: «Воображение – это душа [поэзии]. Оно не имеет неизбежного и даже необходимого сосуществования со страстями человечества».

Несмотря на этот возвышенный идеализм, в творчестве По звучали и более приземленные, даже механические ноты. Он выступал против влиятельного взгляда Кольриджа на воображение как на квазибожественную способность. В рецензии на книгу Джеймса Дальтона «Питер Снук» По преуменьшил представление о том, что художественное воображение творит ex nihilo (с лат. – «из ничего»). «Зародить, – утверждал он, – значит тщательно, терпеливо и с пониманием соединить». Мэри Шелли выдвинула аналогичный материалистический взгляд на воображение во введении к своему изданию «Франкенштейна» в 1831 году, заявив: «Изобретение, надо смиренно признать, заключается не в создании из пустоты, а в хаосе. Материалы должны быть в первую очередь доступными: они могут придавать форму темным бесформенным веществам, но не могут создавать само вещество».

По решал парадокс. Посредством звуков и смысла образное письмо вело слушателя к неосязаемому, духовному идеалу. Однако поэт трудился не как дух или Бог, а как ремесленник, мастер, возможно, механик: собирая конкретные материалы в новые конструкции.

Временами он усиливал этот парадокс, переходя от висцерального реализма к бесплотным полетам в царстве духа. В конце концов он изложил уникальное философское видение, где материя и дух могут быть быстро сопоставлены или слиты – две стороны одной метафизической монеты.

Люди-летучие мыши

Противоречия в поэтических теориях По и его любовь к «ощутимой неизвестности» были созвучны философской, технической и научной напряженности его времени. В эпоху новых наук, спешно распространяемых в новых журналах, лицеях и лекционных залах, идеи об отношениях между духом и материей, между Богом и людьми подвергались тщательному анализу, оспаривались и низвергались. Новые открытия и научные достижения, а также бешеный темп и непрекращающиеся сюрпризы прессы оставляли у читателей серьезные сомнения в том, кому и чему верить.

Например, новая и противоречивая наука френология претендовала на объяснение характера человека путем эмпирического наблюдения за черепом. Будучи зарожденной в конце восемнадцатого века в Вене Францем Галлом и получив распространение в Париже, она встретила поддержку среди растущего среднего класса в Великобритании и США. Френология утверждала, что характеры и умственные способности людей – любовь (или влюбчивость), промышленность и идеальность (или воображение) – расположены в различных органах мозга. Поскольку череп повторяет форму мозга, выступы в разных частях головы указывали на большие или меньшие органы для каждой черты характера.

Френология считалась увлекательной и практичной наукой. Оценивать друзей и врагов по внешнему виду и наблюдать, как по бугоркам на черепе читается характер, доставляло бесконечное удовольствие. Занимаясь темами, представляющими всеобщий интерес, науку можно было освоить при индивидуальном изучении. Впрочем, она также вызывала и споры. В популярной книге шотландского френолога Джорджа Комба «Строение человека» прямо утверждалось, что «умственные качества определяются размером, формой и конституцией мозга». Несмотря на его аргументы в пользу совместимости этой науки с христианством, подобные заявления, казалось, отрицали веру в вечную душу, независимую от тела.

Рассматривая четвертое издание учебника по френологии, По нехотя отметил: «Мы могли бы решиться послушать». Несколько месяцев спустя он отругал другого писателя за то, что тот нападал на френологию, даже ее не изучив. К марту 1836 года в рецензии на книгу «Френология» миссис Л. Майлз, которая продавалась с печатными карточками и керамической головой, френология, по мнению По, «обрела величие науки, и как наука занимает одно из важнейших мест». Методы и концепции френологии пройдут через всю его критику и художественную литературу.

Летом 1835 года произошла еще одна научно-популярная сенсация: возвращение кометы Галлея, замеченной в последний раз в 1759 году. Предприниматели установили телескоп в парке Сити-Холл в Нью-Йорке и брали за просмотр шесть центов. Во время этой «своеобразной мании» Ф. Т. Барнум заметил, что «общество буквально занималась не чем иным, как наблюдением за звездами».

Анонимная газетная серия, опубликованная в The Sun, первой из ежедневных газет, продававшихся на углах улиц, затронула летнюю астрономическую лихорадку. В августе 1835 года The Sun поместила на первой полосе эксклюзивную статью «Открытия на Луне», которая, как утверждалось, была перепечатана прямо из «Эдинбургского научного журнала». В ней подробно описывалось, что увидел Джон Гершель в астрономической обсерватории в Южной Африке с помощью гигантского телескопа. Его изображение передали на стену с помощью «гидро-кислородной» лампы. Эта новая форма освещения, использующая химический принцип театрального освещения, разработанный Робертом Харе и Майклом Фарадеем, обеспечивала ослепительные шоу волшебных фонарей[20] в залах лицеев, проецируя чудеса природы и яркие цветные фантазии. Прикрепленные к микроскопу, кислородно-водородные волшебные фонари могли открывать скрытые миры насекомых, тканей и крошечных природных структур.

В докладе The Sun эта оптическая технология, присоединенная к телескопу, открыла мир на Луне. На стенах Кейптаунской обсерватории Гершель и его коллеги увидели пещеры, окрашенные в цвет рубинов, огромные озера, высокие горы, пышные леса, а при ближайшем рассмотрении – рогатых медведей, зебр и голубых единорогов. Но самое поразительное, как сообщается в пятом выпуске, они увидели человекоподобных существ, стоящих на двух ногах и летающих на крыльях, а также свидетельства цивилизации этих «людей-летучих мышей», включая совершенные пирамиды, увенчанные отражающими сферами.

Благодаря истории о Луне тираж газеты вырос до более чем семнадцати тысяч экземпляров, что в десять раз больше, чем у конкурентов. Выдержки из серии обсуждались по всей Америке и Атлантике. Посетители засыпали Гершеля вопросами о лунной жизни. Согласно одной из легенд, профессора астрономии Йельского университета Элиас Лумис и Денисон Олмстед пришли в редакцию The Sun, требуя оригинал эдинбургского отчета, на что редактор отправил их в погоню из типографии в типографию. Серия закончилась катастрофой: в последнем выпуске сообщалось, что телескоп Гершеля, направленный на солнце, создал настолько интенсивный луч света, что обсерватория воспламенилась и сгорела. В конце августа газета Herald развенчала эту историю, документально подтвердив ее противоречивость. Четыре года спустя анонимный автор, аболиционист и реформатор Ричард Адамс Локк признался в авторстве.

«Открытия на Луне» появились через два месяца после «Ганса Пфааля» По – реалистичного рассказа о лунных наблюдениях. Эдгар По публично принял утверждение Локка о том, что он не видел предыдущую повесть, но независимо от того, вдохновлялся ли Локк Эдгаром По или нет, «Лунная мистификация» преподала По незабываемые уроки. Удивительные факты дают простор для воображения, особенно когда они изложены на языке технических доказательств и точных наблюдений. По заметил, что «ни один человек из десяти не опроверг» сообщение. Даже те, кто не верил, охотно покупали его и обсуждали.

Как и роман «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо, который По рецензировал в новом иллюстрированном журнале издательства Harper & Brothers, «Открытия на Луне» Локка обладали редким качеством, которое По назвал «мощной магией правдоподобия». Дефо сплел литературное заклинание благодаря своей «великой силе абстракции» и сильной «способности к идентификации». Усиливая воображение читателя силой воли, его глубокое техническое искусство становилось невидимым. В итоге стало неотличимо от самой жизни.

В «Открытиях на Луне» Локка говорится о том, что и ученые, и мистификаторы использовали один и тот же набор инструментов для убеждения аудитории. Истина и вера являлись – по крайней мере, частично, – вопросами стиля. Это были эффекты, достигаемые с помощью контролируемого раскрытия информации, языка фактов и наблюдений, ярких образов, широкой сети распространения, благоприятной рекламы, сарафанного радио, удачного времени и удачи.

Размышления о мыслящих машинах

В 1836 году По предпринял еще одну противоречивую новинку. На этот раз он выступил не в роли потенциального мистификатора, а в роли рационального развенчателя. Теперь его целью стал Иоганн Непомук Мельцель, баварский шоумен и изготовитель инструментов, и его знаменитый партнер «Турок» – автомат, игравший в шахматы. Это человекообразное устройство носило тюрбан и курило длинную трубку, прислонившись к шкафу, на котором стояла шахматная доска.

Во время своих представлений – том числе и того, которое По описал в Ричмонде, – Мельцель открывал один за другим ящики шкафа, чтобы показать, что внутри нет ничего, кроме жужжащих шестеренок. После того как Мельцель поворачивал ключ, глаза, руки и кисти робота приходили в движение. Турок сам передвигал фигуры, останавливал игру, если противник пытался сделать фальшивый ход, и побеждал почти всех соперников.

Изобретенный в 1770 году венгерским мастером Вольфгангом фон Кемпеленом, автомат-шахматист[21] пользовался успехом при австрийском дворе, а в Париже он сразился с Бенджамином Франклином, служившим представителем США во Франции. Затем автомат был куплен Мельцелем. Во ходе императорской игры Турок победил даже Наполеона. В 1835 году Мельцель совершил турне по Соединенным Штатам. Пресса была очарована: критики объявили Турка удивительным механическим изобретением, в то время как некоторые подозревали, что это мошенничество.

Перо Эдгара По пылало на страницах Southern Literary Messenger. Он писал как возмущенный противник – не в шахматах, а в игре разума, которую Мельцель вел со своей аудиторией. Он выступил против тех, «кто не стесняется объявлять Автомат чистой машиной, не связанной с человеческим участием в его движениях». Приняв позу оскорбленного рационализма, он принялся доказывать, что «действия автомата регулируются разумом, и ничем другим». По утверждал, что внутри машины наверняка спрятан человек.

Кульминацией эссе стал «шлейф наводящих рассуждений», предлагающий семнадцать наблюдений над конструкцией машины и логикой игры. Тот факт, что «внутреннее пространство машины переполнено механизмами», обязательно должен «иметь отношение к зрителю». В то время как движения других автоматов Мельцеля были плавными и реалистичными, «свободными от видимости искусственности», движения Турка казались неестественными – намеренно, думал По, чтобы усилить впечатление от механизма.

Пока Мельцель утверждал, что шахматист – это машина, выполняющая человеческие функции, По доказывал, что Турок – человек, предположительно помощник Мельцеля, спрятанный внутри и притворяющийся машиной. Распутав клубок блефа, от которого у Алана Тьюринга закружилась бы голова, По использовал логику, подобную машинной, стараясь доказать истину: автомат не способен думать. Более поздние реконструкции Турка показали, что аргументы По оказались в основном верны. Работа механизмов внутри шкафа была иллюзией[22], созданной зеркалами, а за раздвижными панелями скрывался невысокий человек (который, кстати, был чрезвычайно хорош в шахматах). Он двигал руками и головой автомата и использовал систему магнитов под шахматной доской, чтобы следить за фигурами и направлять их.

Как бы враждебно эссе ни относилось к обманам Мельцеля, По использовал собственные хитрости. Многие из его «наблюдений» оказались плагиатом из книги Дэвида Брюстера «Письма о естественной магии, адресованные сэру Вальтеру Скотту» 1832 года, бестселлера, целью которого было просветить читателей о том, как сильные мира сего используют искусственные чудеса для манипулирования массами. В главе, посвященной автоматам, Брюстер объяснил секрет шахматиста Мельцеля. Кроме того, Брюстер противопоставил Турку новую, настоящую мыслящую машину: вычислительный механизм, разработанный британским математиком Чарльзом Бэббиджем, – один из первых работающих компьютеров, который мог выполнять сложные вычисления намного быстрее человека. В то время как шахматист был мошенником, Брюстер рассматривал машину Бэббиджа как доказательство «огромного чуда» современной науки.

Эдгар По присвоил развенчание Турка, проведенное Дэвидом Брюстером, себе. Он также сослался на Бэббиджа и его вычислительную машину, но тонко отклонил аргументацию Брюстера. По сравнил логику, связанную с математическими вычислениями, с логикой, необходимой для игры в шахматы. Вычисления, сказал он, предсказуемы – они требуют лишь «последовательности одних и тех же шагов, не подверженных никаким изменениям». В отличие от этого, игра в шахматы протекает непредсказуемо: «Несколько ходов уже сделано, однако следующих ход остается загадкой». По сравнению с тем, на что претендовал играющий в шахматы Турок, рассуждал По, вычисления, выполняемые машиной Бэббиджа, выглядели детской забавой. Шахматный автомат, будь он чисто механическим, стал бы «самым поразительным из изобретений человечества».

Безусловно, шахматист играл не только при помощи механики. Правдоподобный искусственный интеллект и компьютерные шахматы появились лишь более века спустя. Тем не менее, читателю эссе можно было бы простить мысль о том, что, перехитрив Мельцеля и его шахматный автомат, Эдгар По также превзошел Бэббиджа и его простой «вычислительный механизм». Он тонко переписал историю Брюстера о прогрессе и просвещении, размыв грань между мистификатором и изобретателем и поставив себя, непогрешимого логика и ритора, выше их обоих.

Читая Божественный замысел

Атака Эдгара По на фантом, вызванный изобретениями Мельцеля и Бэббиджа – замену человеческого мышления машиной, – не отставала от общей враждебности романтических авторов. Аргументы против машин и математики и в пользу организмов и вдохновения выдвигали поэты, включая Кольриджа, Вордсворта, Китса, Гете и Шиллера. В 1829 году Томас Карлайл, шотландский критик и переводчик немецкой литературы, в своем эссе «Знамения времени» выступил с призывом против замены человека промышленным оборудованием. Карлайл предупреждал об омертвляющем воздействии «механического века» на «таинственные источники любви, страха и удивления, энтузиазма, поэзии, религии».

Настойчивое утверждение По, будто ходы шахматного автомата контролируются «разумом, и ничем другим», также напоминало аргументы из более традиционного источника: естественной теологии. Этот влиятельный жанр, развитый в книгах, проповедях и притчах, выдвигал природные явления, такие как глаза, мухи, белые медведи и Солнечная система, в качестве доказательства возвышенного разума, который их создал. Как утверждал епископ Уильям Пейли в 1802 году, находка камня в пустоши не дает повода для размышлений, но находка часов предполагает существование «мастера или мастеров, которые создали их для той цели, которой, как мы видим, они отвечают». Такое сложное устройство должно было быть результатом разума. Для Пейли каждый «признак замысла» в природе указывал на мудрого и благожелательного творца.

Последние научные открытия представляли угрозу для христианских доктрин. Некоторые физиологи и биологи пытались объяснить организмы в чисто материальных терминах, без необходимости в божественном замысле. Геологические пласты и окаменелости предоставили доказательства того, что возраст Земли намного больше, чем библейская хронология. Самокорректирующаяся небесная механика Лапласа, казалось, тоже обходилась без участия Бога, рассматриваемого как «Творец, правитель и хранитель мира».

В Великобритании в 1820-х и 1830-х годах радикальные научные теории перекликались с инакомыслящими религиями и народными волнениями. В качестве контрмеры англиканские натурфилософы опубликовали «Бриджуотерские трактаты» – серию книг, призванных показать, что наука вполне совместима с консервативным протестантизмом. Серия была оплачена за счет наследства, полученного от графа Бриджуотера (возможно, для очистки совести после жизни в качестве бонвивана; на его портрете, хранящемся в Даремском соборе, бокал вина, который он когда-то держал в руках, закрашен). Серия книг посвящалась демонстрации «могущества, мудрости и благости Бога, проявленных в творении».

Восемь Бриджуотерских трактатов были хорошо приняты в Соединенных Штатах. Самый известный из них, «Астрономия и общая физика» Уильяма Уэвелла, математика, астронома, философа и англиканского священника из Кембриджа, посвящен гармоничному взаимодействию физических законов Земли и Солнечной системы. Их неразрывное единство демонстрировало бесконечное предвидение Бога. Уэвелл посвятил одну главу рассказу Лапласа о формировании Солнечной системы, придумав фразу «небулярная гипотеза». Хотя эта теория ассоциировалась с безбожным французским материализмом, Уэвелл счел ее совместимой с божественным творением.

Несмотря на то, что Уэвелл приложил немало усилий, чтобы доказать красоту и силу Божьих законов, он все же настаивал, что математика и физика бесполезны до определенного момента, особенно в попытке понять «первопричину» Вселенной. Если «мы установим физическими доказательствами, что первый факт в истории мира – это свет, мы все равно будем вынуждены предположить, даже в силу нашего естественного разума, что прежде, чем это произошло, «Бог сказал: да будет свет». Творение являлось чудом до и вне системы законов».

По мнению авторов трактатов, Бог мог приостановить действие этих законов. В своем труде «Геология и минералогия со ссылкой на естественную теологию» Уильям Бакленд объяснил перерывы в летописи окаменелостей – вымирания и появление новых видов – как последовательные моменты творения божественного чуда, выходящего за рамки предсказуемых законов. Но даже регулярный порядок в природе был обусловлен божественным действием: без постоянного управления Бога хрупкое равновесие между всеми вещами нарушилось бы. Даже материя – инертная, пассивная и мертвая – потеряла бы согласованность.

Хотя «Бриджуотерские трактаты» придали новый импульс естественной теологии, они не приглушили споры эпохи и не заставили замолчать оппозицию. Они также не привели к окончательному воцарению христианского здравого смысла. Одним из любопытных последствий естественной теологии в стиле Бриджуотера стала вера в разумную жизнь на других планетах, или «множественность миров»: если Бог действительно всемогущ, его сила и предвидение должны выражаться в творениях на других планетах, столь же затейливых, как и на нашей. Уэвелл отстаивал эту позицию (но позже изменил свое мнение), как и Джон Гершель, который утверждал, что «великолепные тела, рассеянные в бездне космоса» созданы не «для освещения наших ночей», а для того, чтобы обеспечить «другие расы одушевленных существ». На самом деле, «Лунная мистификация» Ричарда Локка, в которой Гершель якобы наблюдал лунную цивилизацию, изначально задумывалась как сатира на эту протестантскую ортодоксию.

Хотя привычки естественной теологии – поиск божественной причины за каждым природным искусством – могут показаться нам упрощенными и трудоемкими, в начале девятнадцатого века ее аргументы воспринимались большинством англоязычных читателей как убедительные и назидательные. Чарльз Дарвин, родившийся, как и По, в 1809 году, хотя и сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы подорвать это движение, был знаком с аргументами в пользу замысла, приводимыми Пейли и бриджуотерскими авторами. Отпечаток естественной теологии прослеживается на протяжении всего «Происхождения видов» в восхищении Дарвина искусными «адаптациями» органических приспособлений к окружающей среде, даже если они больше не являются божественным промыслом.

По также был очарован естественной теологией, хотя и испытывал беспокойство и временами негодование. Последние тома «Бриджуотерских трактатов» появились, когда он работал в Messenger. Он отметил седьмой, написанный преподобным Уильямом Кирби, и назвал обзор этой серии в London Quarterly «одним из самых восхитительных эссе, когда-либо написанных». По отрецензировал пятую книгу, посвященную физиологии, написанную Питером Марком Роджетом, известным сегодня благодаря своему тезаурусу. Хотя Роджет продемонстрировал многие аспекты живых существ, которые наводили на мысль о замысле Всевышнего, По счел его слишком избирательным – если провиденциальная цель какого-то признака казалась неясной, Роджет просто пропускал его, пренебрегая «всеми описаниями структур, связь которых с конечными причинами не может быть четко прослежена».

По также яростно отметил собственный экземпляр «Трактата», автором которого был шотландский политэконом преподобный Томас Чалмерс, посвященный психологии и морали. Он не согласился с утверждением Чалмерса о том, что привычка противостоять жадности, похоти и гневу в конечном итоге приведет к «окончательному избавлению от их вмешательства». По нацарапал карандашом на странице своей копии: «Ошибка: антагонистический мотив всегда присутствует, чего не скажешь о случаях, когда дурные привычки преобладают на фоне угасшей совести». Другими словами, По считал, что сопротивление пагубным наклонностям приводит в лучшем случае к временной победе, импульсы или «антагонистические мотивы» всегда остаются. Напротив, уступка греховным наклонностям может привести к их постоянной победе. Чалмерс отмечал, что при «побуждении к преступлению» совесть «впадает в состояние оцепенения», что позволяет преступнику без колебаний совершать злодеяния. Исходя из пуританских рассуждений Чалмерса, зло считалось сильнее добра.

По постоянно возвращался к главным вопросам «Бриджуотерских трактатов». Столкнувшись с каким-либо набором фактов или следом улик, он искал в них замысел, план, причину или намерение и спрашивал, что эти факты могут рассказать о преступнике, заговорщике или творце, оставившем след. Он заимствовал их язык научно выверенной возвышенности и их очарование хитросплетением природных конструкций.

Однако для По многие ответы естественной теологии оказались пустыми. Где божественная мудрость или благость в тенденции Вселенной к хаосу и распаду, проявляющейся в землетрясениях и вулканах, в кораблекрушениях и пожарах, в агрессивных инстинктах животных и в готовности людей причинять вред другим, а иногда и себе? Доказательства против гармоничного замысла было особенно трудно игнорировать в его грубой и неустойчивой республике, построенной на рабстве и краже коренных земель, постоянно подвергавшейся угрозе экономических потрясений и беззакония – несмотря на то, что его соотечественники регулярно взывали к Провидению.

Как и подавляющее большинство его современников, По не сомневался в том, что природа свидетельствует о божественном промысле. Но он осмеливался задаваться вопросом, так ли мудр и благосклонен этот творец, так ли гармонично и упорядоченно его творение, как это принято считать в христианстве. Собственные несчастья По – и его саморазрушительная черта – даже заставили его задуматься о том, что временами Бог работал против него.

В Messenger переменчивые настроения и поведение По пошатнули доверие Томаса Уайта. Уайт выражал сомнения по поводу влияния агрессивной критики и диких рассказов По на репутацию журнала и подозревал его в том, что он продолжал пить. В конце 1836 года Уайт вернулся из командировки и обнаружил, что в редакции «царит большой беспорядок». Два номера журнала были отложены, а печатники бастовали.

«Как бы высоко я ни оценивал таланты мистера По, – писал он другу, – я буду вынужден уведомить его, самое крайнее через неделю, что я больше не готов признавать его редактором Southern Literary Messenger». Несмотря на ощутимые успехи, первое редакторство По завершилось бесславно. В результате ему снова пришлось покинуть Ричмонд.

Собрав свои немногочисленные вещи в пансионе, По отправился в Нью-Йорк вместе с Вирджинией и Мадди, стремясь произвести еще больший фурор.

Глава 6

Изумительный дизайн

Вперед к полюсу

Когда По писал редакторам в надежде опубликовать «Рассказы Фолио-клуба», его предупредили, что публика не проявляет большого аппетита к сборникам рассказов. «Люди хотят чего-то большего и длинного», – говорили Кэри и Леа. Джеймс Кирк Полдинг, рецензент издательства Harper & Brothers, сообщил, что американцы предпочитают произведения, «где один связный рассказ занимает весь том».

Что ж, он последовал их совету. В конце 1836 года, все еще находясь в Ричмонде, он начал роман о мореплавании, вдохновленный Робинзоном Крузо, с героем, имя которого перекликалось с его собственным: Артур Гордон Пим. Две части романа появились в Messenger, однако серия была прервана, когда Уайт его уволил. По в итоге забрал незаконченную рукопись в Нью-Йорк. Роман должен был использовать народное волнение по поводу национального научного начинания, которое он пропагандировал в Messenger – спонсируемой правительством экспедиции в Южные моря. Проект был инициирован лектором Дж. Н. Рейнольдсом, который увлекся теорией «полой Земли» Джона Клевса Симса, «Ньютона Запада».

Симс, бывший армейский офицер, переезжавший из Кентукки, Миссури и Огайо, считал, что поверхность Земли является самой внешней из пяти концентрических сфер, ее полюса плоские и открытые, и можно плавно перемещаться с крайнего севера или юга в глубь земного шара. Внутренняя поверхность внешней сферы – и четырех меньших сфер, которые она содержит, – освещенная и обогреваемая отраженным светом, была, по мнению Симса, «теплой и богатой землей, изобилующей овощами и животными». Объявив Хамфри Дэви и Александра фон Гумбольдта своими «защитниками», он призвал «сто отважных спутников» отправиться с ним «на оленях» из Сибири через «льды замерзшего моря» к земле. Рейнольдс, увлекательный оратор, присоединился к Симсу в лекционном турне и утверждал, что правительство США должно спонсировать экспедицию для проверки теории.

Затем Рейнольдс отправился в коммерческое плавание, оказался в Чили и был привлечен к ведению записей на американском фрегате, совершавшем кругосветное плавание. По с восхищением ознакомился с шестисотстраничным отчетом Рейнольдса о его приключениях «Круиз фрегата соединенных Штатов “Потомак”». По возвращении Рейнольдс укрепил свои контакты с политиками и прессой, пройдя через редакцию Messenger.

Хотя он перестал продвигать теорию Симса, экспедиция на Южный полюс казалась Рейнольдсу как никогда актуальной. Когда он выступал с речью на эту тему в Конгрессе, По поддержал его идею в Messenger. На кону стояло не что иное, как «национальное достоинство и честь», писал он. Соединенные Штаты были призваны к мировому хранилищу знаний: «Пока существует разум, способный воздействовать на материю, сферы науки должны расширяться, а природа и ее законы – лучше пониматься и с большим пониманием применяться». Экспедиция способствовала бы росту торговли США китовым жиром, тюленьими шкурами, сандаловым деревом и перьями. Она должна включать «людей, проникнутых любовью к науке», для корректировки навигационных карт и «сбора, сохранения и упорядочения всего ценного» в области естественной истории и антропологии. Они должны документировать «человека в его физических и умственных способностях, в его манерах, привычках, нравах, социальных и политических отношениях», изучать языки, чтобы проследить происхождение человека «от первых семей старого мира».

Кампания Рейнольдса удалась, хоть и без него самого. Президент Джексон одобрил экспедицию, но его министр военно-морского флота Махлон Дикерсон провалил подготовку. В 1836 году президентом был избран преемник Джексона, Мартин Ван Бюрен. Военный министр Ван Бюрена, Джоэл Пойнсетт из Южной Каролины (в честь которого назван красный цветок с заостренными лепестками), интересовался как естественной историей, так и американской экспансией. Пойнсетт провел Исследовательскую экспедицию соединенных Штатов через вашингтонскую бюрократию. Он отдал корабли под командование безрассудно властного морского офицера Чарльза Уилкса из Нью-Йорка, который отказал Рейнольдсу в месте на борту. По ждал экспедицию с тем, что он назвал «интенсивным предвкушением, которое, как нам кажется, мы никогда раньше не испытывали».

Перед тем как покинуть Messenger, По восторженно отозвался о новом морском справочнике Мэтью Фонтейна Мори, который часто проезжал через Ричмонд. Мори недолго надеялся возглавить экспедицию, но вместо этого стал директором Военно-морской обсерватории в Вашингтоне. По высоко оценил «Новый теоретический и практический трактат по навигации» Мори: «Среди офицеров нашего доблестного флота пробудился дух литературного совершенствования. Мы рады видеть, что и наука обретает сторонников в его рядах».

Роман, который По писал, покидая Ричмонд и отправляясь в Нью-Йорк, также станет литературным и морским произведением, пропитанным современной наукой и имперскими амбициями. Как и сама Исследовательская экспедиция, от начала и до конца он будет изобиловать причудливыми поворотами.

Погоня за тенями

Семейство По снимало комнаты на Шестой авеню и Уэверли-Плейс. Население Нью-Йорка выросло до трехсот тысяч человек благодаря каналу Эри, строительство которого было завершено в 1825 году и который соединил Гудзон с западом. Манхэттен стал издательским центром с десятками газет, журналов и типографий. Они переехали на Кармин-стрит, где Мария Клемм стала управляющей пансиона.

В мае экономика с визгом остановилась, началась паника 1837 года. Мартин Ван Бюрен унаследовал надвигающуюся катастрофу. Процентные ставки в Англии недавно выросли, а цены на хлопок упали. Джексон отправил золото и серебро на запад, чтобы поддержать банки, а после его войны против Национального банка не нашлось кредитного поставщика, который мог бы вмешаться. Нация погрузилась в семилетнюю стагнацию.

По работал с сосредоточенностью, обостренной голодом. Он произвел впечатление на соседа и книготорговца Уильяма Гоуэнса, как «один из самых вежливых и умных джентльменов и собеседников». При этом Вирджиния проявляла к нему «расположение с непревзойденной миловидностью». Гоуэнс привел его на банкет книготорговцев в Сити-отеле на Бродвее, где он общался с Вашингтоном Ирвингом и поэтом Уильямом Калленом Брайантом и поднимал тост за ежемесячник, их «выдающихся редакторов и энергичных коллаборационистов», надеясь самому стать одним из них.

Те несколько произведений, которые По удалось опубликовать во время короткого пребывания в Нью-Йорке, появились благодаря его углубляющемуся интересу к античной науке. Рецензируя книгу Джона Стивенса «Случаи путешествия в Египте, Аравии Петрейской и Святой земле», он обратился к Чарльзу Энтону, профессору древних языков в Колумбийском университете, за помощью с этимологией и ивритскими терминами. В июне в The American Monthly Magazine он опубликовал статью «Мистик фон Юнг» о проделках знатока древних языков. Его рассказ, опубликованный в балтиморском ежегоднике, воплотил чтение древних пророчеств в новую басню: он олицетворял смертельную чуму в виде говорящей тени. По пережил пандемию холеры, свирепствовавшую в Северной Америке в том же году. Однако в Нью-Йорке он и его семья снова столкнулись с ужасающей нищетой. Пока он работал над своим романом о кораблекрушении и голоде, его доходы, по-видимому, прекратили свое существование.

В июне 1837 года, еще до того, как были осознаны все последствия экономического краха, издательство Harper & Brothers зарегистрировало авторское право на роман По. Эта «единая и связанная история» сплела воедино восторг По от экспедиции и его исследования в области дешифровки древних языков. Насыщенная шокирующими отрывками и зловещими образами, она дразнила читателей откровениями, одновременно ставя на их пути таинственные препятствия.

Необычное путешествие

Повествование Артура Гордона Пима из Нантакета было опубликовано в 1838 году. Титульный лист[23] занимал возмутительный подзаголовок из ста семи слов, обещающий «подробности мятежа и зверской резни на борту американского брига «Грампус», направлявшегося в южные моря в июне 1827 года», затем «кораблекрушение и последующие ужасные страдания», «освобождение», «расправу над командой», посещение островов на «восемьдесят четвертой параллели южной широты» и, наконец, «на юге».

Один рецензент спросил: «Что вы скажете, читатель, по поводу такого титульного листа?» На странице не было ни упоминания По, ни отсылки к художественному произведению. Этот факт позволяет предположить, что По хотел, чтобы книгу восприняли, по крайней мере, на первый взгляд, как подлинный рассказ о путешествии.

Правдоподобия рассказу добавляли точные подробности о течениях, погоде, морских и воздушных обитателях. Он очень напоминал рассказы о путешествиях от первого лица – чрезвычайно популярный жанр. Публикация Пима была приурочена к началу волнения, вызванного отплытием в августе экспедиции по исследованию Южных морей, которая, как надеялся рассказчик, «подтвердит некоторые из самых важных и самых невероятных утверждений». В первое издание также вошли анонсы других книг издательства Harper & Brothers – рассказы о путешествиях, истории и биографии, – что побуждало читателей воспринимать книгу как правдивое изложение фактов и реального опыта.

В таком случае автором должен был быть «Артур Гордон Пим». Однако По опубликовал главы в предыдущем году в Messenger как вымысел, подписавшись «Эдгар А. По».

Чтобы объяснить это противоречие, в предисловии, подписанном «А. Г. Пим», утверждалось, что после «необыкновенной серии приключений в Южном море» Пим встретил «нескольких джентльменов в Ричмонде», которые убеждали его опубликовать книгу. «Пим отказался, считая, что события его путешествия были “настолько удивительными”, что читатели воспримут их как “дерзкую и изобретательную выдумку”».

Но «мистер По, в последнее время редактор Southern Literary Messenger», убедил его, что даже если рассказ будет грубым, «сама его непристойность, если она есть, даст ему больше шансов быть принятым за правду». «Пим согласился рассказать историю при условии, что По перепишет и опубликует ее «под видом вымысла»» – отсюда и ее появление в Messenger. Однако, несмотря на «атмосферу басни», которую По придал рассказу, многие читатели поверили. Пим все больше убеждался, что факты его путешествия, если они будут изложены в ясной форме, «окажутся настолько достоверными, что повлекут за собой достаточные доказательства их подлинности». Он будет рассказывать историю так, как она произошла, «от своего имени».

После этой безумной перепалки между «Пимом» и «По» о том, как лучше всего убедить читателей в правдивости истории, рассказ начался достаточно спокойно: «Меня зовут Артур Гордон Пим. Мой отец был уважаемым торговцем морскими товарами в Нантакете, где я и родился». Однажды ночью после вечеринки вместе со своим близким другом семнадцатилетний Пим отправляется в путешествие на крошечной парусной лодке «Ариэль». Их едва не разбивает большой бриг «Пингвин», но возвращается, чтобы помочь им.

Пиму удается уговорить Августа отправиться в очередное путешествие. Чтобы себя занять, он укрывается под палубой китобойного судна отца Августа «Грампус» с копией отчета об экспедиции Льюиса и Кларка. Он едва не задыхается в «мрачных и отвратительных лабиринтах трюма», в то время как на борту происходит мятеж. С помощью полуиндейца-полуевропейца Дирка Питерса и другого матроса Ричарда Паркера Артур и Август одолевают мятежников, играя на их суевериях. Шторм опустошает корабль. Голодая, они прибегают к каннибализму и бросают жребий, в результате чего Паркер становится добычей. Август погибает, остаются только Пим и Питерс.

Спасенные проходившей мимо ливерпульской шхуной «Джейн Гай», они плывут на юг дальше, чем все предыдущие европейцы. Они высаживаются на острове Тсалал, аборигены которого полностью черные – одежда, кожа, волосы и зубы. Они с восхищением и ужасом смотрят на белую кожу и паруса европейцев и кричат: «Текелили!» Увидев возможность для «выгодной спекуляции», капитан Гай устраивает рынок, обменивая европейские безделушки на съедобных морских обитателей, которых на острове в изобилии. Все идет хорошо, пока тсалалийцы не заманивают моряков в ловушку, погребая их под смертоносной лавиной.

И снова Пим и Питерс – единственные выжившие на своем корабле – прячутся в холмах. Голод заставляет их спуститься в черные гранитные расщелины острова, которые прокладывают странный путь, похожий на буквы. Их и записывает Пим. На одной из стен пещеры они также находят выгравированные знаки, похожие на указующего человека. Они покидают остров на маленьком каноэ, взяв с собой тсалалианца. И пока они энергично гребут веслами, судно тянет «все дальше на юг». Воздух становится теплым, море – молочным, белые птицы заполняют небо, крича «Текелили!» Течение усиливается, и на их лодку падает белый пепел. Перед ними появляется огромный белый водопад, к которому они приближаются с «ужасающей скоростью».

Тсалалианец умирает от страха, так как на небе сгустилась тьма, облегчаемая лишь бликами воды, отбрасываемыми белым занавесом водопада. Путешественники устремляются к нему: «Пропасть разверзлась, чтобы принять нас. Но тут на нашем пути возникла окутанная пеленой человеческая фигура, по своим пропорциям намного превосходящая любого обитателя среди людей. А оттенок кожи фигуры был совершенной белизны снега». На этом повествование Пима заканчивается.

Озорное примечание закрывает книгу, как и открывало ее предисловие, объясняя, что Пим вернулся в Соединенные Штаты и умер, а «мистер По» «отказался от задачи» восстановить последние главы путешествия Пима.

Автор предисловия – не Пим и не По – предлагает предварительную интерпретацию вырезанных на Тсалале знаков. Египетскими, арабскими и эфиопскими буквами они, по-видимому, обозначают «тень», «белый» и «регион Юга». Примечание завершается загадочным изречением: «Я вырезал это на холмах, и месть моя во прахе скалы».

Концовка «Пима» – иероглифы, белая фигура из брызг и тумана, внезапное окончание действия и записка, объявляющая о возвращении и смерти Пима, – дает больше вопросов, чем ответов. Именно Пим убеждал капитана Гая двигаться к Южному полюсу: «Такой заманчивой возможности решить великую проблему, связанную с антарктическим континентом, еще никогда не было». Хотя он сожалел о «прискорбных и кровавых событиях», которые стали результатом этого совета – резня десятков туземцев и всего экипажа «Джейн Гай», – он был рад, что помог «открыть взору науки одну из самых захватывающих тайн, которая когда-либо привлекала ее внимание». Повесть, изобилующая двусмысленностями, рассказывала о стремлении к открытиям и их цене.

Исследование измененных состояний

Несмотря на то, что детективной фантастики еще не существовало – По изобретет этот жанр тремя годами позже, – причудливые события в книге о Пиме загадывали читателям бесконечные загадки[24]. Последний параграф книги, посвященный письменам в пропастях Тсалала, прямо приглашал к различным интерпретациям. «Выводы, подобные этим, – гласил он, – открывают широкое поле для спекуляций и захватывающих догадок». Призыв к тщательному филологическому исследованию древних слов предполагал, что книгу можно изучить столь же скрупулезно.

Например, читатели могли бы поискать естественную причину «белизны» финала: возможно, моряки попадают в дыру, предсказанную Симсом. Возможно, «белая фигура» – это оптическая иллюзия, искаженное изображение приближающегося корабля (возможно, того самого корабля «Пингвин», который спасает Пима и Августа в начале книги).

Или, возможно, По хотел, чтобы читатели восприняли белую фигуру как встречу с божественной истиной, как в «видении семи свечей» из Апокалипса, где описывается фигура с волосами из белой шерсти. История могла содержать политический подтекст: некоторые критики видели в крайней поляризации черных и белых в «регионе Юга» аллегорию естественной основы для рабства или ссылку на библейское проклятие Ноя против потомков Хама; другие считали смертоносное восстание тсалалийцев предупреждением о возможных последствиях рабства.

В книге прямо говорится о скользкости интерпретаций: «Ни в каких делах, связанных с простыми предрассудками, мы не можем делать выводы с полной уверенностью, даже опираясь на самые простые данные». В описании оптических иллюзий По снова опирался на «Письма о естественной магии» Дэвида Брюстера, который снабдил его анализом шахматного автомата. Пим сталкивается с миражами, зрительными искажениями сумерек и, возможно, с заключительным образом путешествия, «Брокенским призраком» – видением собственной тени в виде гиганта, проецируемой на далекую поверхность. Пим также подтверждает общую мысль Брюстера, подчеркивая силу оптических трюков для манипулирования наивными верующими. Переодевшись в труп, чтобы сыграть на «суеверных страхах и нечистой совести» мятежников, Пим сам «охвачен сильной дрожью», когда смотрится в зеркало. Первый помощник умирает при виде того, что он принял за привидение.

Книга подчеркивает ненадежность органов чувств, проводя читателей через перечень измененных состояний сознания. Когда Пим задыхается под палубой, ему снятся змеи, демоны и пустыни; голодая на потерпевшем крушение корабле, он впадает в «состояние частичного бесчувствия» с видениями «зеленых деревьев, волнистых лугов со спелым зерном, процессий танцующих девушек, войск кавалерии и других фантазий». Его первое приключение на борту лодки «Ариэль» (имя знакомого волшебника Просперо в «Буре») устанавливает нарколептический ритм, в котором Пим впадает в транс или состояние видения, а затем, пошатываясь, возвращается в сознание.

Неоднократно уводя читателей от ложной видимости к скрытой реальности, По показывал, как материальные условия – опьянение, голод, ожидание – влияют на душевное состояние. Этот психологический акцент придал философское измерение «объясненным готическим» романам Энн Рэдклиф и Горация Уолпола. Однако, как и в «Исповеди» де Квинси, истина у Пима являлась подвижной целью. «Совершенно бесполезно строить предположения, – отмечал он, – когда все вовлечено и, без сомнения, навсегда останется вовлеченным в самую ужасающую и непостижимую тайну». За каждой видимостью может скрываться контрастная глубинная реальность, в то время как причины этой реальности остаются под вопросом. Иллюзии и недостоверные откровения увлекают Пима и читателя за собой сквозь лихорадочный сон знамений и чудес, крушений, погребений и выздоровлений.

Письмо наоборот

По всегда уделял большое внимание типографике и физическому оформлению своих произведений – их видимой «композиции». Так же, как он писал свои рукописи точным и мелким почерком, напоминающим шрифт, он тесно сотрудничал с печатниками и наборщиками. Бросающаяся в глаза типографская раскладка титульного листа книги Пима как бы взывает к расшифровке, предполагая некий смысл ее визуального облика. Копия французского перевода отражается в зеркале на картине 1937 года Рене Магритта – художника, одержимого идеей отношений между образами, словами и вещами: симметрия оригинального титульного листа По приглашает присмотреться внимательнее.

Восемь слов основного заголовка парят над более плотным и мелким шрифтом подзаголовка. Если смотреть слегка расфокусированным взглядом – или косо – можно увидеть, что заголовок образует полукруг, зеркально отраженный сужающимся, слегка округлым скоплением текста внизу. Заголовок и первая часть подзаголовка кажутся двумя полушариями земного шара: верхнее – преимущественно белое, нижнее – преимущественно черное. Взгляд устремляется вниз, к надписи «STILL FARTHER SOUTH», которая с некоторыми неровностями опускается к издателю и дате – записи о рождении книги. Это краткое визуальное путешествие предвосхищает маршрут, который история проложит к подножию Земли и, возможно, к удаляющейся точке происхождения – прямо со страницы.

Теперь посмотрите еще раз. Видите ли вы четыре строки заголовка, образующие два ряда парусов, с подзаголовком в виде корпуса лодки? Представьте себе прямую линию, проведенную параллельно той, что образует слова «EIGHTY-FOURTH PARALLELEL OF SOUTHERN LATITUDE». Так вы увидите, как следующие группы слов повторяют в меньшем масштабе и в перевернутом виде форму блоков текста выше. Теперь мы видим лодку и ее отражение вместе с парусами, как бы издалека через мерцающее море: подходящая иллюстрация к предстоящим морским приключениям, а также их удвоениям, инверсиям и иллюзиям.

Симметрия и инверсия глубоко запечатлелись в памяти Пима. Как По знал по опыту, подготовка страниц к печати требовала от наборщика выстраивать буквы и слова в обратном порядке. Это означало писать и читать задом наперед – зеркальный эффект, который легко мог испортиться из-за неправильного распознавания или перестановки букв.

По включил эту симметрию и обратный порядок в структуру «Пима». Его двадцать пять глав делятся пополам, складываясь друг на друга. События в первых двенадцати главах отражают события, происходящие на том же расстоянии от центра в последних двенадцати. В среднем абзаце 13-й главы – центральной главы книги – «Грампус» пересекает экватор, лучший друг Пима, Август, умирает, а судно переворачивается. Каннибалистический пир в предыдущей главе – ужасающая пародия на Тайную вечерю – находит отклик в последующей главе, с отплытием корабля из гавани Рождества и символическим возрождением Пима. Если раньше они дрейфовали над экватором, умирая от голода, то теперь они дрейфуют под экватором среди островов с обильной пищей. Точно так же мятеж на «Грампусе» параллелен восстанию на Тсалале, а обреченное плавание на маленьком судне «Ариэль» в начале перекликается с плаванием на каноэ в конце.

Книга в целом воплощает риторическую фигуру хиазма, когда элементы фразы повторяются в обратном порядке – например, «говори то, что имеешь в виду, и подразумевай то, что говоришь». В примечании редактора предложено значение форм, прорисованных пропастями Тсалала – образы, которые могут образовывать слова, а на титульном листе приведены слова, которые могут образовывать образы. Первая и последняя страницы обволакивают это словесное путешествие.

Зловещие пары [25]в книге намекают на скрытые истины о податливой природе реальности. В начале книги Пим говорит об извращенных желаниях, которые толкают его в море, о видениях «кораблекрушения и голода, смерти или плена среди полчищ варваров». В параллельной, последней главе, когда он висит на скале и представляет, что отпускает руки, он обнаруживает, что фантазии создают реальность и оживляют воображаемые ужасы. К этому моменту его страшные видения действительно сбылись, его «причуды» создали «собственную реальность». Во второй половине книги Пим как будто проходит через преувеличенные проекции разума. Он встречает собственные мысли и фантазии, но увеличенные, перевернутые, слитые с пейзажем – как будто пропущенные через искаженное зеркало, калейдоскоп, камеру-обскуру или волшебный фонарь.

Точно естественный теолог, Пим ищет доказательства божественного замысла или провиденциального плана за своим опытом. Например, он сомневается, что «цепь явных чудес» на Тсалале является «исключительно делом рук природы», намекая на то, что они могут быть сотворены Богом. Однако однозначного откровения не происходит. В центральной главе, измученный и голодный, но спасенный после кораблекрушения, он размышляет об ужасах, которые ему пришлось пережить. По сравнению с ними его нынешние страдания кажутся «не более чем обычным злом». В итоге он делает вывод: существует либо добро, либо зло.

Другими словами, любая сущность и наше суждение о ней зависит от других сущностей, с которыми она сравнивается и по отношению к которым она находится. Эта тема нашла свое место в зеркальном отражении между моряками «Джейн Гай» и тсалалийцами. Пим и другие «цивилизованные» люди превратились в каннибалов, а туземцы оказались не более доверчивыми или дикими, чем белые спекулянты. Если книга и подразумевала расовую аллегорию, то это могла быть аллегория общего проклятия.

Последняя фраза – «Я вырезал это на холмах, и месть моя во прахе скалы» – наводит на мысль, что несчастья Пима можно рассматривать как доказательство того, что Бог творил не из щедрости и благожелательности, а из какого-то непонятного божественного желания отомстить. В конце концов, гравировка материи порождающим Словом и превращение духа в пыль стали причиной безграничных человеческих страданий. Возможно, к еще более жестокой «мести» творца – будь то Бог или По – можно причислить невозможность отыскать ни конечный план, ни искупительный замысел, даже невзирая на манящие намеки на каждом повороте пути. Герман Мелвилл развил уроки Пима о неоднозначности откровения в романе «Моби Дик».

Мореплавательный роман Эдгара По использовал замечательную литературную точность, чтобы поставить ряд вопросов, на которые он отказывался отвечать. Его смысл вылился в определенную тайну.

Американские рецензенты нашли в «Пиме» как ужасы, так и немалое сокровище. The New York Gazette предположила, что настоящим автором книги был Ричард Адамс Локк, «весьма изобретательный автор большого лунного надувательства». Локк в письме поблагодарил редактора, но отдал должное По. Несколько других газет отметили сходство Пима с Крузо, Гулливером, Синдбадом и сказочным бароном Мюнхгаузеном.

Британская реакция оказалась более восторженной и более доверчивой. Джордж Патнем утверждал: «Серьезность названия и повествования ввела в заблуждение многих критиков, а также нас самих. Нельзя не отметить целые колонки новых «открытий», включая найденные на скалах иероглифы». The Spectator похвалил его «знания в области мореплавания и схожую с Дефо видимость реальности», а The Gentleman’s Magazine достаточно двусмысленно отнес книгу к рубрике «Литературный и научный интеллект».

Отныне самую большую важность для Эдгара По представляла одна аудитория: читатели в Филадельфии. Еще до выхода книги он покинул Нью-Йорк и отправился на юг в надежде на лучшие возможности. В Филадельфии Alexander’s Weekly Messenger назвал книгу «умной феерией», а Family Magazine заявил, что если читатель хочет «отправиться в исследовательскую экспедицию на южный полюс, ему достаточно взять в руки повествование Артура Гордона Пима, и если его не поведут к полюсу с научной точки зрения, то он, по крайней мере, окажется в ситуации, где наука больше не нужна и не полезна».

Напротив, Уильям Бёртон, редактор филадельфийского The Gentleman’s Magazine, пришел в недоумение. «Более наглой попытки одурачить публику я еще не видел», – заявил он. Жестокие, мистические небылицы Пима показались ему оскорблением здравомыслящих людей: «Мы сожалеем, что имя мистера По связано с такой массой невежества и наглости».

Между тем, Бёртону нужен был помощник, а По искал работу. Вскоре имя Эдгара По будет связано с именем Бёртона в городе, где наука считалась одновременно «полезной» и «необходимой». В Филадельфии По создаст свои самые яркие рассказы, заняв уникальную позицию беллетриста, поэта, критика и эксперта по научным вопросам, пересекаясь с теми, кто творил «очевидные чудеса» современной науки, и учась у них.

Часть 3

Филадельфия

What age can boast improvements like our own,

When men to gods, and idiots bards have grown?

…………………………………………………………

Dreams, clouds, or gaslight, all are made

At cheapest rate by Espy or a blade!

Oh wondrous age! whose glories far excel

All which romancers dream or fictions tell!

When monster banks can raise a monstrous panic,

And infants gain their growth by means galvanic!

Thus population, like the mania, speeds

O’er western wilds and noxious prairie meads.

New states are born, new stars our banner bless,

And struggling realms are caught like men at chess![26]

Глава 7[27]

Американские Афины

«Филадельфия – это город, созданный для счастья», – писал в 1831 году нью-йоркский остроумец Натаниэль Уиллис. «Все хорошо обустроено и ухожено. Если и можно найти какой-либо недостаток, то это слишком высокий порядок и точность». Сами улицы, выстроенные в четкую сетку, воплощали в себе просвещенные ценности баланса, пропорций и рациональности, выраженные в Декларации независимости и Конституции, подписанных в Индепенденс-холле. Другие гражданские здания, включая Национальный банк, были построены в неоклассическом стиле с фризами и колоннами. Хорошо выметенные тротуары и аккуратные магазины выстроились вдоль улиц Уолнат, Честнат и Маркет, выходящих к докам Делавэра.

Как заметил поэт Джеймс Расселл Лоуэлл, американская культурная жизнь в первой половине девятнадцатого века представляла собой галактику, «разделенную на множество систем, каждая из которых вращалась вокруг своего Солнца». До 1800 года столицей страны являлась Филадельфия. В 1830-х годах она по-прежнему занимала лидирующие позиции в издательском и банковском деле, искусстве и науке, заслужив прозвище – общее со своим соперником Бостоном – «Афины Америки». Живопись и скульптура процветали в Пенсильванской академии изящных искусств, который стал домом для гравера Джона Сартейна и портретиста Томаса Салли. Здесь же располагался Американский музей Пила, где были представлены картины Чарльза Уилсона Пила, изображающие героев революции, а также образцы естественной истории, включая раскопанные им кости мастодонта.

В 1820-х годах экономика Филадельфии[28] перешла от торговли к производству. Стремясь повторить успех нью-йоркского Эри, филадельфийцы инвестировали в каналы, чтобы соединить западные просторы с Чесапикским заливом, проходящие через реки Шуилкилл, Саскуэханна и Делавэр – сеть, вскоре заполненную каменным антрацитовым углем, характерным для восточной Пенсильвании. К 1838 году здесь появилось больше паровых машин, чем в любом другом штате. Они приводили в движение пивоварни, мукомольные заводы, ковровые фабрики и железную промышленность.

Город гордился своими эгалитарными взглядами, восходящими к его основанию квакером Уильямом Пенном. Однако с ростом промышленного производства экономическое неравенство усилилось, а джексоновские призывы к нативистской неприязни к ирландским иммигрантам и свободным африканцам вылились в разрушительные бунты в 1830-х и 1840-х годах. Тем не менее город продолжал поддерживать регулярные контакты между механиками, учеными и политическими лидерами. Филадельфия стала домом для различных рабочих партий, а также американской базой для движения «механических институтов», которые предлагали ремесленникам обучение математическим и физическим принципам их профессий. В Институте Франклина, названном в честь его самого известного гражданина, рабочие сотрудничали с учеными и инвесторами в области механических усовершенствований.

В 1830-х и 1840-х годах Филадельфия являлась самым активным центром научных исследований в стране, ее единственным реальным конкурентом был Бостон. Также именно в этом городе Эдгар Аллан По проведет большую часть своей взрослой жизни. Обмен мнениями между журналистами, ремесленниками, учеными и предпринимателями стал фоном для некоторых из его самых потрясающих произведений.

Заботы выдающихся ученых, проводивших время в Филадельфии в те же годы, что и По, включая физиков Джозефа Генри и Александра Далласа Бейча, френолога Джорджа Комба, коллекционера черепов Сэмюэла Мортона, геолога и издателя Исаака Леа, были направлены в русло важнейших сил, действовавших в науке Америки эпохи антебеллума. Они противостояли формирующемуся напряжению – между концентрацией элиты и привлекательностью для народа, между национальной гордостью и зависимостью от европейских моделей, между твердолобым эмпиризмом и противоречивыми спекуляциями, – которое подогревало стремление к знаниям и питало воображение По.

Прибыв в Филадельфию, он должен был найти свой путь в городе, сформированном отличительными комбинациями науки и изобретений, которые создавали его современники.

Большой день Джозефа Генри

Джозеф Генри[29], профессор натурфилософии в Принстоне, предпочитал научную культуру Филадельфии нью-йоркской. «Я почти всегда возвращаюсь из Нью-Йорка разочарованным в науке, – признавался он другу. – Там, как мне кажется, я оказываюсь среди шарлатанов. Я испытываю отвращение к их претенциозности и раздражение от их общения. Как же изменились мои чувства по возвращении из города братской любви!!! Да, там живет зависть и соперничество, но также наука и ум. Кроме того, спекуляция и деньги – не единственные вещи, которые занимают их ум».

В ноябре 1834 года, пока По занимался своими первыми рассказами в Балтиморе, Генри, недавно назначенный профессор, нанес длительный визит в Филадельфию. Он прибыл из Трентона, осторожный, любопытный человек в костюме, жаждущий увидеть все, что могли предложить промышленные цеха и научные учреждения города.

Генри родился в Олбани. Он обладал решительными, строгими чертами лица и заслужил репутацию доходчивого лектора. Тем не менее, его правописание оставляло желать лучшего – один из многих признаков, которые он болезненно осознавал, свидетельствующих о его скромном происхождении и плохом образовании. Перед началом работы в Принстоне он был обездвижен «сомнениями и недоверием к себе». Как он признался много позже, его отец был пьяницей и умер молодым. Эта семейная тайна могла иметь какое-то отношение к его неуверенности в годе рождения – то ли 1797, то ли 1799 – и к его стремлению навести порядок в своем окружении и неустанно работать, чтобы доказать свою значимость.

Проучившись всего несколько лет в начальной школе, Генри стал подмастерьем у серебряных дел мастера. Недавно созданная Академия Олбани для молодых людей предложила ему стипендию. Помимо курсов по натурфилософии и химии он изучал «Американский журнал науки и искусства» Силлимана, чтобы ознакомиться с современным состоянием науки. Благодаря своей преданности делу он получил поддержку конгрессмена Стивена Ван Ренсселера, который нанял его в качестве репетитора. Он также давал частные уроки юному Генри Джеймсу-старшему, богатому ребенку, который стал последователем Сведенборга и воспитал умное потомство, включая романиста Генри и психолога Уильяма Джеймсов.

Академия Олбани наняла Джозефа Генри по окончании учебы. С целью подготовки в июне 1826 года он провел две недели в близлежащем Вест-Пойнте, впитывая научную культуру и подружившись с Робертом Хэйром, химиком из Пенсильванского университета, и Джоном Торри, химиком и геологом, который впоследствии будет работать в Принстоне и возглавит Нью-Йоркский лицей. Генри потрясла их демонстрация недавно открытой взаимосвязи между электричеством и магнетизмом.

Вернувшись в Олбани, Генри начал серию экспериментов по электромагнетизму. Обучение работе с металлом наделило его навыками создания и модификации экспериментальных приборов и проведения различных исследований. В конце концов он сделал потрясающие открытия, включая явление магнитной индукции: движение магнита вблизи проводника создает электрическую силу, достаточно мощную, чтобы привести в движение иглу и, в конечном итоге, двигатель (не зная о том, что Майкл Фарадей сделал то же самое открытие годом раньше в Лондоне и мог претендовать на приоритет).

Генри сконструировал электромагниты такой силы, что они могли извлекать железо из руды. Он построил мощную батарею и аппарат для передачи электрических импульсов по проводу – доказательство концепции, которую Сэмюэл Морзе применит в телеграфе. Однако, к своему собственному разочарованию, он столкнулся с трудностями при оформлении своих исследований и их публикации: как и в случае с магнитной индукцией, некоторые из его открытий были закреплены за другими исследователями, которые первыми опубликовали их в печати.

Научные достижения Генри, а также тот факт, что он производил впечатление надежного, вежливого и жаждущего одобрения человека, помогли ему получить должность в Принстоне. Бенджамин Силлиман ручался за его «интеллектуальную силу», «прекрасный характер» и «скромные и привлекательные манеры», а Торри был уверен, что Генри «будет стоять среди первых философов страны». Поселившись со своей женой Гарриет – как и По, Генри женился на своей двоюродной сестре, хотя Гарриет была младше него всего на десять лет, – он разработал курс натурфилософии. От «всей грязной работы в лаборатории» его освободил «цветной слуга» или «ассистент» Сэм Паркер, который помогал в строительстве, ремонте и демонстрации электрического оборудования Генри, включая получение гальванических разрядов. Студентами Генри были в основном будущие священники, многие из которых являлись выходцами с Юга. Он начинал свой курс, ссылаясь на полезность и религиозную значимость натурфилософии.

Среди тяжелых преподавательских обязанностей визит Генри в Филадельфию показался ему захватывающей переменой. Заглянув в книжный магазин Кэри и Лея[30], он приобрел книгу популяризатора науки Дионисия Ларднера. Затем он обратился к своему другу Сэмюэлю Лукенсу, который снабдил его научным оборудованием. В магазине приборостроителя Мейсона Генри впечатлил новый набор стандартных гирь. Он заглянул на лекции Роберта Хэйра по химии и купил билет на представление автоматов в Механическом зале на Честнат. Представление ему понравилось, однако никакой новой информации он не почерпнул.

Вечером в доме Уильяма Стрикленда, архитектора, возглавившего греческое возрождение Филадельфии, он посетил собрание научной элиты города, куда Генри впервые пригласил Джон Воган, библиотекарь и владелец легендарного винного погреба, которому Генри много лет спустя подарит Амонтильядо 1785 года. Там он услышал доклад геолога Генри Дарвина Роджерса об электрической машине, построенной лондонским физиком Чарльзом Уитстоном для измерения скорости света, «состоящей из бесконечного числа мельчайших искр, которые отделяются друг от друга под действием вращающегося зеркала».

Эти ослепительные встречи с научной и социальной элитой страны привели Генри к портному. «Я не совсем доволен внешним видом своего костюма, – писал он Гарриет после посещения Филадельфии, – и ради сохранения репутации должен постараться его улучшить».

Во время одной из экскурсий он встретился с Александром Далласом Бейчем, прадедом которого был Бенджамин Франклин, предшественник Генри в области электрических исследований. Бейч вернулся домой из Вест-Пойнта в 1827 году в возрасте двадцати одного года и собирался стать профессором натурфилософии в Пенсильванском университете. Он пригласил Генри к себе домой, показал ему «все свои эксперименты» и познакомил со своей женой Нэнси, «интересной маленькой леди, которая помогает ему во всех магнитных наблюдениях». Бейчи записывали ежедневное «отклонение» магнитных компасов от севера и их «наклон» к вертикальной плоскости. Их исследования были связаны с международным проектом по составлению карты магнитного поля Земли, названным позже «магнитным крестовым походом», за который выступал Александр фон Гумбольдт. Генри уже занимался изучением земного магнетизма и исследовал магнитные свойства северного сияния.

Бейч пригласил Генри присоединиться к нему в эксклюзивную группу «родственных душ, готовых обсуждать принципы или приложения науки» и применять их «на всем горизонте физических и механических исследований». Бейч считал, что американская наука сможет развиваться только в том случае, если ее наиболее выдающиеся исследователи объединят усилия, создадут и возглавят влиятельные институты. Среди других членов «клуба» были Джон Торри, Генри Дарвин Роджерс (названный своим свободомыслящим отцом в честь Эразма Дарвина, поэта-материалиста и натуралиста), который руководил геологическими исследованиями в Нью-Джерси и Пенсильвании, и Джеймс Эспи, который работал с Бейчем над паровыми двигателями и изучал бури.

Между Бейчем и Генри завязалась дружба на всю жизнь, определившая ход развития американской науки. В этом клубе хорошо подготовленных, высокомотивированных ученых Бейча называли «главным».

Амбиции Александра

Первый из девяти детей, Бейч был наделен «большими способностями и личным обаянием» и, как и Генри, оказался проклят беспутным отцом: Ричард Бейч-младший бросил жену и детей и уехал в Техас в 1836 году после того, как его отстранили от работы на национальной почте за нецелевое использование средств. Избежав грехов отца, Бейч привнес в свою работу высокое чувство долга. Он считал развитие науки неотделимым от укрепления нации. В своих университетских лекциях он восхищал студентов демонстрацией результатов своих исследований в области физики. Он вступил в известное Американское философское общество, но вскоре сосредоточил усилия на Институте Франклина, который был гораздо лучше оснащен: туда входили несколько лекторов, музей, выставки и «Экспериментальная лаборатория и мастерская». Бейч переориентировал его «на расширение, а не просто на распространение современной науки сегодняшнего».

Основанный в 1824 году, Институт Франклина стал главным вкладом Соединенных Штатов в движение за образование рабочих, которое началось с Андерсоновского института в Глазго. Джордж Биркбек перенес эту модель в Лондон, а в Париже ученые-инженеры Политехнической школы обучали рабочих в Консерватории искусств и ремесел. Бейч опубликовал более тридцати статей в журнале Института Франклина в период с 1829 по 1836 год, а также подготовил расширенное издание «Оптического трактата» Дэвида Брюстера – текста, из которого По черпал свои знания об оптических иллюзиях и волшебных фонарях.

Планы Бейча в отношении американской науки имели тесную связь с партией вигов – врагов Джексона – и их убеждением, что делами страны лучше всего управляет образованная, послушная элита. Как его и побудило действовать обучение в Вест-Пойнте, Бейч подошел к американской науке как к системе, которую необходимо проанализировать и улучшить. «Цель системы – скорее добиться единообразия во всех областях страны, чем внести новизну», – писал он, консультируя своего дядю, сенатора Джорджа Далласа, по плану реформирования американских мер и весов. При сохранении английских дюймов, футов, унций и фунтов, каждая мера, по его мнению, должна быть установлена «на независимых научных принципах» и «не должна быть полностью заимствована из-за границы».

Бейч стремился использовать науку в общественных и государственных целях. С ростом числа паровых машин часто происходили смертоносные взрывы. Начиная с 1830 года, Бейч вместе с Эспи и Хэйром возглавил комиссию по изучению конструкции и материалов для котлов, безопасных дымоходов и последствий быстрого повышения давления. Бейч добился выделения средств от министра финансов, что позволило ему возглавить «первый в Соединенных Штатах исследовательский проект, спонсируемый федеральным правительством». Ссылаясь на политику правительств Франции и Англии, Бейч настоял на введении обязательных федеральных правил для котлов, которые позже были внесены в закон Конгресса. Видение Бейча американской науки уже прояснилось: применение одобренных на международном уровне форм экспериментов, наблюдений и рассуждений к вопросам, представляющим общественный интерес, при поддержке и укреплении сильного и активного национального государства.

Главным среди сторонников Бейча был Николас Бидл, член АФО, написавший книгу о западном путешествии Льюиса и Кларка. Бидл родился в 1786 году и увлекался картографией, естественной историей, френологией и древнегреческим языком. Будучи директором Второго банка Соединенных Штатов и одним из ведущих вигов, он противостоял Эндрю Джексону в «банковской войне» начала 1830-х годов. Изображая банк как частный интерес, противостоящий воле народа, Джексон приказал изъять государственные средства и разместить их в «домашних банках» сторонников. Бидл возмущался: «Джексон считает, что раз он снимал скальпы с индейцев и сажал в тюрьму судей, он должен иметь отношение к банку». Бидл перестарался: чтобы показать важность банка, он ввел жесткие ограничения на кредитование, что в итоге укрепило позиции его противников и привело к прекращению действия устава в 1836 году.

Бидл продолжал активно участвовать в работе филадельфийских организаций и помог обеспечить Бейчу университетскую профессуру. Он являлся председателем правления Филадельфийского Колледжа Жирар[31], школы для белых сирот мужского пола, финансируемой Стивеном Жираром, абсурдно богатым банкиром. Закладывая краеугольный камень в 1833 году, Бидл восхвалял необходимость государственного образования в США: «В других странах необразованность и невежество – частная неудача, но в Америке – это общественное зло. Всеобщее равенство сил станет опасным, если оно позволит невежественной массе одержать победу численной силой над превосходящим интеллектом, которому она завидует». При поддержке Бидла в 1836 году Александр Бейч отказался от профессорской должности, чтобы стать первым президентом Колледжа Жирар.

Перед открытием школы попечители Жирара оплатили Бейчу поездку по Европе для изучения систем образования – точно так же, как Джозеф Генри путешествовал с целью приобретения инструментов и книг для своих курсов. Друзья встретились в Лондоне, где они общались с известными учеными. При содействии Чарльза Уитстона и Майкла Фарадея они продемонстрировали мощную батарею Генри, создавая искры из термоэлектрического тока: «Ура эксперименту янки!» – воскликнул Фарадей (по крайней мере, по словам одного из студентов Генри). Фарадей познакомил Генри с аппаратурой, используемой им в экспериментах, и показал ему большие батареи в подвале Королевского института, которые Хамфри Дэви соединил проводом с театром наверху, чтобы ошеломить зрителей электрическим светом.

Бейч без проблем вошел в состав Королевского общества: в этом помогли рекомендательные письма, свидетельствующие о его научных заслугах и знаменитом предке. Генри был рад, что научная репутация его опередила, хотя его беспокоили разговоры с «английскими леди», оспаривающими его поддержку рабства. «Они не понимают наши предрассудки в отношении афроамериканцев, – жаловался он, – и не видят, почему им нельзя получить все привилегии белого человека».

В Париже Бейч проникся симпатией к Франсуа Араго, астроному и секретарю Академии наук. Будучи близким доверенным лицом Гумбольдта, Араго использовал свой научный авторитет в Национальном собрании, чтобы выступать в поддержку рабочих и демократических реформ, а во время революции 1848 года возглавил законодательную кампанию за прекращение рабства во Франции и ее колониях. Генри не умел говорить по-французски и считал парижан – с их обедами на открытом воздухе, бутиками и садами с «мраморными статуями, во многих случаях совершенно обнаженными» – «жителями почти другой планеты».

Еще больший конфуз ждал его в Ливерпуле на собрании Британской научной ассоциации (БНА) в 1837 году. БНА была основана в 1831 году группой «джентльменов науки», куда входили Дэвид Брюстер, Чарльз Бэббидж и Уильям Уэвелл, под влиянием аналогичной немецкой организации, созданной Гумбольдтом и биологом Лоренцем Океном. Собираясь каждый год в разных городах, БНА собирала исследователей из всех областей естествознания для обсуждения результатов и создания дружеских связей.

Генри был счастлив, что его, наряду с немецким химиком Юстусом фон Либихом и швейцарским физиком Огюстом де ла Ривом, выделили как выдающегося иностранного участника. Но после его лекции о «внутренних усовершенствованиях» Америки в области железных дорог и каналов, в ходе которой он вспомнил о девятичасовом путешествии на пароходе по Гудзону из Нью-Йорка в Олбани, один из ведущих заседания «вскочил» и отрицал возможность такой высокой скорости.

Оппонент, Дионисий Ларднер – лондонский лектор по механике – привел весь зал в «состояние смятения». Когда коллега укорил Ларднера за неуважение к «джентльмену и иностранцу», Генри заявил, что не заслуживает особого отношения из-за того, что он иностранец. Истина и наука, по его мнению, не должны знать страны. Его благородные чувства были встречены аплодисментами.

Но даже через год после возвращения на родину эта история не оставила Генри равнодушным. Его раздражало «низкое мнение» европейцев об американской науке. Хотя он был рад теплому приему многих физиков, его европейское турне показало, какой путь предстоит пройти стране, прежде чем стать равной в науке на международной арене.

С целью борьбы с «великим предубеждением» против американской науки Генри все больше склонялся к планам Бейча по организации науки в национальном масштабе: «Я все больше склоняюсь к вашему мнению, что настоящие рабочие люди науки должны делать общее дело».

Бейч начал в Филадельфии. Когда он вернулся домой, Колледж Жирар все еще не был официально открыт. Бейч принял вторую должность суперинтенданта Центральной средней школы – еще один эксперимент в области государственного образования. Вскоре его ученики стали проводить астрономические наблюдения с помощью установленного им мощного телескопа, а также ежедневные наблюдения в магнитной обсерватории, созданной им на территории Колледжа Жирар в рамках гумбольдтианского «магнитного крестового похода».

Бейч также использовал свои политические связи, чтобы получить от штата Пенсильвания четыре тысячи долларов на термометры, барометры и дождемеры, которые были распространены по всему штату среди наблюдателей, отправлявших свои записи члену «клуба» Джеймсу Эспи, что сделало его первым в истории Америки государственным метеорологом. Бейч и его друзья все прочнее увязали в международных сетях наблюдателей за землей и небом.

Политические противники вынудили Бейча уйти с поста директора и Колледжа Жирар, и Центральной школы. Эти распри, вызванные враждебным отношением джексонианцев к финансируемому государством образованию, как никогда убедили его в необходимости «великой системы общественного образования, достойной покровительства и поддержки свободного и просвещенного народа», тесно интегрированной в хорошо финансируемую национальную программу научных исследований. Бейч вернулся в университет, выжидая, когда появится еще одна возможность реализовать свое видение национальной науки. И когда такая возможность появилась, он сразу же за нее ухватился.

Чтение черепов на публике

Генри и Бейч обнаружили одно огромное препятствие на пути к своим целям: они называли его шарлатанством. Издательства и лекционные залы, получавшие прибыль от таких диверсий, как «Лунная мистификация» или шахматиста Мельцеля, также освобождали место для патентованных лекарств, вечных двигателей, астрологической метеорологии и безумных теорий от археологии до зоологии.

Генри и Бейч были убеждены, что диковинные, непроверенные, часто намеренно провокационные заявления шарлатанов – фальсификаторов и мошенников – вытесняют работу серьезных ученых. Как писал Генри Уитстону: «В этой стране мы перегружены шарлатанством. Наши газеты пестрят фальсификацией, и каждый, кто может жечь фосфор и демонстрировать несколько экспериментов классу молодых леди, называется человеком науки». Вспоминая их европейское турне, он сказал Бейчу: «Шарлатанство нашей страны поразило меня гораздо больше, когда я только вернулся, чем раньше или даже сейчас. Я часто думал о вашем замечании, которое вы имели обыкновение высказывать, что мы должны подавить шарлатанство, иначе шарлатанство подавит науку».

Однако инструментов, необходимых для «подавления шарлатанства», остро не хватало. Американские публикации требовались для обеспечения приоритета: для того, чтобы открытия попали в печать и стало ясно, кто сделал их первым. Не меньший ущерб американским научным интересам наносило «отсутствие международного права копирования». Издатели могли «безнаказанно воровать» работы иностранных авторов, лишая американских писателей «надлежащей компенсации в деньгах и признании». Генри жаловался: «Я не могу написать для моего класса и классов других колледжей учебник, где бы я смог изложить собственные теории». Однако Генри считал, что Соединенные Штаты еще не готовы к такой общественной организации, как БНА: беспорядочное собрание «тех, кто называет себя учеными, закончится лишь нашим позором», говорил он.

Более того, выявление отличий между истинной наукой и беспорядочным «шарлатанством», представляло сложную задачу. Науку в основном доносили до публики – обычно за небольшую плату – популярные писатели и лекторы в библиотеках и других общественных залах. Некоторые из них действительно были обманщиками-шарлатанами, которых презирали Генри и Бейч. Но другие получили признание коллег как «настоящие рабочие люди на пути науки». В отличие от Бейча и Генри, эти ученые были готовы использовать возвышенную риторику, яркие и тактильные демонстрации, а также моральные и политические призывы, чтобы заинтересовать свою аудиторию. Они также не отказывались вызывать общественные споры и даже скандалы своими взглядами.

В конце декабря 1838 года – сразу после приезда Эдгара По – в город прибыла научная суперзвезда из Эдинбурга, Джордж Комб, чтобы прочитать лекции в Филадельфийском музее Пилса для сотен слушателей. Он занимался френологией[32], систематизированной в его книге-бестселлере «Строение человека». Этот уверенный в себе пресвитерианец, ученик Галла и Спарцхайма, являлся ведущим в англоязычном мире сторонником науки о шишках на голове. Он утверждал, что, анализируя свой характер и характер других людей, а также культивируя положительные эмоции, можно развить органы мозга, чтобы стать еще более добродетельным, разумным и продуктивным. Его лекции несли послание о самосовершенствовании, идеально подходящее для целеустремленной аудитории Филадельфии.

В Филадельфии Комб жаловался на американский обычай аплодировать ногами – гораздо более многочисленные зрители в зале над ним топали в знак признательности во время выступления афроамериканского композитора Фрэнка Джонсона и его группы. Еще одним неудобством стала задержка с прибытием его коллекции образцов голов и черепов, отправленных из Нью-Йорка. Комбу пришлось обходиться теми, что нашлись у филадельфийских коллег, включая краниолога Сэмюэла Мортона, который одолжил ему несколько черепов, и Николаса Бидла, одолжившего френологическую голову, купленную во время турне Франца Галла в 1802 году.

Во время своих лекций Комб умалчивал о том, что в опубликованном позже отчете о своем путешествии он назвал «раковой опухолью» рабства. Его поразило – как и «английских леди», которых Генри встретил в Лондоне, – что многие белые американцы из среднего класса воспринимали отмену рабства как опасную и экстремальную позицию. Например, в «респектабельной» прессе аболиционистов обвиняли в беспорядках 1838 года в Филадельфии, когда недавно открытый Пенсильванский зал Общества борьбы с рабством был сожжен сразу после открытия. В первые дни в зале проходили лекции по метеорологии Джеймса Эспи, хотя члены лектория «очень старались» дистанцироваться от любой позиции по рабству. После выступлений Уильяма Ллойда Гаррисона и Анджелины Гримке перед расово смешанной толпой, насчитывающей до трех тысяч человек, здание вспыхнуло. Прибывшие пожарные команды не дали пламени перекинуться на соседние здания, но при этом стояли в стороне, наблюдая, как рушится крыша.

Несмотря на возражения против рабства, Комб получил теплый прием у профессора медицины Сэмюэла Мортона. С помощью своего бывшего студента, врача из Алабамы Джосайи Нотта, а также международного расхитителя могил и самопровозглашенного «египтолога» Джорджа Глиддона, Мортон провел годы, собирая черепа со всего мира – с полей сражений, из гробниц и колониальных захватов. Он очищал и опорожнял их, наполнял картечью и семенами, чтобы измерить их объем, и составил рейтинг «вместимости черепа», который, по его мнению, мог соответствовать размеру мозга и интеллекту. Учитывая предубеждения Мортона, неудивительно, что черепа европейцев оказались на первом месте, а африканцев – на последнем. Отвратительная коллекция Мортона из сомнительных черепов и «этнологической науки» была позже использована в качестве эмпирического доказательства «естественной» основы рабства.

Во многих отношениях научные формы Комба и Мортона могли послужить основой для обвинений в шарлатанстве, поскольку они противоречили трезвому видению науки Бейча и Генри. Комб охотно добивался общественного признания и денег своими увлекательными лекциями. Френология, хотя и была принята многими (По считал, что она «обрела величие науки»), подвергалась многочисленным интерпретациям и преследовалась противниками. Фредерик Дуглас в конце концов воспользовался аргументами френологии, но упорно отделял эту науку от попыток Мортона и его коллег создать «этнологическую» теорию о существенных расовых различиях и иерархии.

И Комб, и Мортон с удовольствием брались за потенциально скандальные темы. Они стали известны не столько своей убежденностью в том, что характер и интеллект можно прочесть по черепам и произвольным расовым категориям (понятия, в значительной степени принятые за данность в эпоху «среднего расизма»), сколько своей защитой науки, свободной от чудес и божественного вмешательства. Оба отстаивали «униформистский» взгляд на природу, полагая, вместе с геологом Чарльзом Лайелем, что все природные явления – от подъема и спада уровня воды до движения планет и зачатков характера – управляются постоянными законами. Теологические доктрины могут помочь в решении моральных вопросов, но не нужны при работе с природными фактами.

Мортон использовал черепа для поддержки теории «полигенизма», основанной на мнении, будто различные расы являлись отдельными видами, созданными в разные моменты. Эта точка зрения прямо противоречила библейскому рассказу о едином акте творения. Исследователи, придерживающиеся Писания, сторонились теории Мортона, в то время как немецкий натуралист Фридрих Тидеман использовал те же краниологические методы для аргументации в пользу единства человеческого рода и против рабства. Полигенизм был напрямую оспорен в 1830-х и 1840-х годах в этнологических работах афроамериканских авторов Роберта Бенджамина Льюиса, Осии Истона и Джеймса У. К. Пеннингтона, которые основывали свои исторические оценки африканской цивилизации – и осуждение преступления рабства – на моногенетической версии сотворения мира.

Несмотря на намеки на теологическую погрешность, и Комб, и Мортон пользовались уважением исследователей всего мира как ученые мужи. Мортон был коллегой Бейча по университету и многолетним президентом Филадельфийской академии естественных наук. Потрясенный посещением «американской Голгофы» Мортона, швейцарский натуралист Луи Агассис высоко оценил «серию из шестисот черепов – в основном индейских – всех племен, которые сейчас населяют или ранее населяли Америку», как «стоящую путешествия в Америку». Впоследствии Агассис станет горячим сторонником полигенизма и науки о расах, а Бейч и Генри тепло примут его в свою клику элитных ученых. И несмотря на то, что Комб выступал против рабства, он напишет приложение к обзору расовой классификации Мортона «Crania Americana». В 1830-х и 40-х годах границы между легитимной наукой, политической провокацией и угодным толпе шарлатанством было очень трудно определить.

Наемный естествоиспытатель

Эдгар А. По приехал в Филадельфию в 1838 году. Будучи всего на три года моложе Бейча, он тоже вырос среди элиты своего города и получил прекрасное образование. Теперь, однако, он стал обедневшим аутсайдером – как и Генри в юности – и искал признания и стабильности. Его деятельность в Филадельфии будет тесно связана с работой Бейча и Генри. Все трое стремились поставить американскую интеллектуальную жизнь на стабильную и единую основу, чтобы она могла конкурировать с европейской. Поразительно, но первой публикацией По в Филадельфии – и самой продаваемой за всю его жизнь – оказался научный учебник.

Когда По приехал в Филадельфию вместе с Вирджинией и Марией Клемм, они «буквально страдали от недостатка пищи», живя «на хлебе и патоке в течение нескольких недель». На помощь им пришел друг По Джеймс Педдер, занимавший хорошую должность на сахарном заводе, очищая сырье, доставляемое с карибских невольничьих островов – его дочери, Бесси и Энн, приехали с подарками для Сисси и Мадди. Педдер также работал редактором журнала The Farmers’ Cabinet, публиковавшего методы улучшения почвы и выращивания урожая – практичного, коммерчески ориентированного издания, где сообщалось и обсуждалось многое из естественных наук той эпохи. Педдер изучал свекловичную промышленность во Франции и планировал ввести свекловичный сахар в Штатах.

Педдер помог Эдгару По найти подработку: его старые друзья в Балтиморе, Натан Брукс и Джозеф Снодграсс, публиковали его статьи в «Американском музее науки, литературы и искусства». Надеясь получить государственную должность, в июле 1838 года По написал романисту Джеймсу Кирку Полдингу, который стал военно-морским министром Ван Бюрена. Он надеялся «получить самую неважную должность клерка в вашем распоряжении – любую, морскую или сухопутную». Увы, удача ему не улыбнулась.

К сентябрю 1838 года семья По переехала в небольшой дом на Локуст-стрит, с садом, подходящим для домашнего олененка, которого друг предложил в подарок Вирджинии: «Она хочет, чтобы я поблагодарил вас от всего сердца, – но, к несчастью, я не могу указать способ передачи». Ему пришлось довольствоваться тем, что он представил, как «малыш <…> щиплет траву перед нашими окнами». Педдер предложил более полезный подарок: знакомство с естествоиспытателем, нуждающимся в помощи писателя.

Томас Уайатт, лектор и школьный учитель из Делавэра, опубликовал в издательстве Harper & Brothers большой учебник по конхиологии – классификации раковин моллюсков. Учебник Уайатта опирался на предыдущие работы французских биологов Ламарка и Бленвиля. Ему также помогал Исаак Леа, издатель и натуралист из Филадельфии.

В 1830-х годах геология оставалась одной из самых популярных отраслей науки, и не в последнюю очередь из-за растущего промышленного значения угля. Геология и конхиология были тесно связаны: знание того, какие раковины и камни сочетаются друг с другом, позволяло выстраивать геологические пласты как последовательные главы долгой истории Земли. Исаак Леа, чья страсть к естественным наукам подогревалась дружбой с геологом Ларднером Вануксемом, писал, что геология и конхиология, «родственная ей наука», открывают «предметы наивысшей важности, доскональное знание нашей космогонии», или происхождения Вселенной. Более радикально настроенный поэт и натуралист Эразм Дарвин взял за символ своей семьи фразу econchis omnia – все из раковин.

У Леа открылись глаза на чудо творения, когда он впервые осмотрел ящик с раковинами из Китая и Огайо: он не знал, «как жили раньше на Божьей земле». Леа опубликовал «Описание шести новых видов рода Unio» – раковин пресноводных мидий – для Американского философского общества и стал, наряду с Сэмюэлом Мортоном, одним из ведущих деятелей Академии естественных наук Филадельфии, основанной в 1812 году как менее формальное и более инклюзивное научное общество, чем патрицианская АФО.

В 1832 году, как и многие американцы его поколения, углубленно изучавшие научные темы, Леа отправился в путешествие по Европе. Он присутствовал на втором заседании БНО. Как Бейч и Генри четыре года спустя, он встретился с Фарадеем, Брюстером и Бэббиджем. Геолог «Бриджуотерских трактатов» Уильям Бакленд сказал ему, что «процветание Англии основано на ее угольных шахтах» и «после их истощения она вернется к своему первоначальному варварству». Когда Бакленд насмехался над мизерными запасами угля в Америке, Леа развернул геологические карты, чтобы продемонстрировать «практически неограниченное количество антрацита и битуминозного угля в Северной Америке» – обещание превзойти англичан в богатстве и цивилизации (и угольном дыме).

В Париже Леа получил доступ к библиотеке легендарного натуралиста Кювье. Он приобрел часть коллекции раковин Ламарка и познакомился с анатомами Сада растений – Бленвилем, Жоффруа Сент-Илером, Феррусаком, – которые переклассифицировали раковины Unio в музее в соответствии с системой Леа. По возвращении Леа опубликовал большой фолиант с полноцветными гравюрами «Наблюдения за гением Unio».

Томас Уайатт использовал классификацию Леа в своем учебнике конхиологии, объединив ее с классификацией Бленвиля и Ламарка, чтобы составить более полный обзор всех известных раковин. Однако, когда Уайатт читал лекции, его книга оказалась слишком большой и дорогой для слушателей, среди которых присутствовало много женщин и детей. Он нуждался в более удобном и доступном томе, но не мог опубликовать подобную работу, не разозлив своего издателя, могущественную компанию Harper & Brothers. Ему нужно было новое издание: более короткое, дешевое и подписанное именем другого автора.

И вот тогда появился По, недавно прибывший и жаждущий работы. Благодаря «Пиму» и его рецензиям в Southern Literary Messenger, у Эдгара появился опыт работы с научными темами. Свободно владея французским языком, он мог работать с соответствующими томами Кювье, Ламарка, Бленвиля и Жоффруа Сент-Илера, доступными для ознакомления в Библиотечной компании на Локуст-стрит – благородном помещении, над которым возвышался гигантский бюст Афины.

Опубликованная в 1839 году «Первая книга конхиолога» Эдгара А. По[33] стала тонкой, портативной и недорогой версией, с несколькими страницами гравированных раковин. Предисловие и введение были взяты из книги Уайатта и «Элементов конхиологии» Томаса Брауна, которые открыто признавали свои долги перед французскими предшественниками. Хотя позже острословы обвинили По в плагиате, все «новые» элементы естественной истории так или иначе зависели от более ранних систем, которые, в свою очередь, являлись продуктом огромного коллективного и в основном анонимного труда наблюдателей, коллекционеров и таксономистов по всему миру. В своем предисловии По поблагодарил Исаака Леа за его «ценные общественные труды» и за «личную помощь» в подготовке книги.

Эдгар По внес важные усовершенствования. Биолог Стивен Джей Гулд отметил в книге «прогрессивное, даже новаторское расположение материала»: труд Брауна следовал порядку описания Ламарка, представляя раковины по убыванию от тех, которые считались наиболее новыми к более низким, более «примитивным» типам, однако По принял более широко распространенную традицию, восходя от низших к высшим.

Подзаголовок книги «Система панцирной малакологии» возвестил о более значительном достижении. Малакология (взятая от греческого слова, означающего «мягкий») – это изучение маленьких, мягких существ. «Панцирный» означает «имеющий раковину». «Предыдущие работы по конхиологии, – писал По, – представляются любому ученому человеку весьма несовершенными, поскольку взаимоотношения животного и раковины, их зависимость друг от друга, являются принципиально важным моментом при изучении любого из них». Он не видел «никаких веских причин, почему книга по конхиологии, используя общепринятый термин, не может быть малакологической». Вместо изучения руин, оставленных мертвыми существами, По описывал как раковины, так и их склизких обитателей, поднимая конхиологию «от искусственного описания к интегративной биологии». Книга По оказалась не только короче и дешевле, но и более полной и включала новшества, превосходящие ее предшественников.

В отличие от Уайатта, По, как и Исаак Леа, также включал в свои произведения естественные богословские размышления: «Для правильного и хорошо настроенного ума не существует такой части творений Создателя, которая не предоставляла бы материал для внимательного и приятного исследования». Он цитировал немецкого натуралиста Карла Бергмана, который писал, что раковины – это «медали Творения», долговечные записи Божьего замысла.

Первое издание было распродано. Второе, опубликованное в том же году, включало «недавно открытые американские виды» с пометкой, что эта работа принята несколькими школами. За три издания книга разошлась бо́льшим тиражом, чем любая другая, опубликованная По за всю его жизнь. Она принесла ему не менее пятидесяти долларов, что позволило прокормиться. Кроме того, она помогла заключить важнейший контракт с Исааком Леа, чье издательство в Филадельфии напечатает первый сборник рассказов По. А успех «Первой книги конхиолога» послужил ему настоящим поводом для гордости.

Помимо трех поэтических сборников, в возрасте тридцати лет По стал автором двух совершенно разных книг: «Повести о приключениях Артура Гордона Пима», игривого, сенсационного, таинственного рассказа, полного эмпирических деталей и психологических прозрений, но осужденный как «попытка надуть публику», и «Первой книги конхиолога», широко читаемого научного учебника, дополняющего лучшие исследования того времени и распространяющего рациональную классификацию на значительную область природы.

В Филадельфии неимоверный общественный голод на развлекательные новинки сопровождался проектами по стандартизации знаний и запрету спекуляций шарлатанов. Находясь на пересечении этих двух выдающихся течений, По находился в своей стихии.

Глава 8

Гротески и Арабески

Помощник джентльмена

В мае 1839 года По нашел постоянную работу в журнале The Gentleman’s Magazine, модном периодическом издании, принадлежавшем Уильяму Бёртону, знаменитому английскому театральному актеру. Несмотря на отзыв о «Пиме», Бёртон предложил По работу за десять долларов в неделю, требующую всего «два часа в день, за исключением отдельных случаев», – переписку с авторами, написание рецензий и верстку текста. Эта работа давала меньше признания и самостоятельности, чем Messenger, но Вирджиния и Мадди не могли жить на патоке.

По приступил к написанию рецензий. Он сразу же вступил в конфликт с Бёртоном, который запретил ему печатать разгром поэта из Балтимора. Он покровительственно посоветовал По воздержаться от «неоправданной суровости» и заявил: «Мирские беды придали вашим чувствам болезненный оттенок, который вы обязаны подавить».

Будучи помощником Бёртона, совершавшим обход в нескольких кварталах от доков на реке Делавэр, По имел доступ к интеллектуальной сцене города. Однажды вечером он ужинал с городскими редакторами и журналистами в доме драматурга Ричарда Пенна Смита. В полночь Бёртон устроил торжественное прибытие вместе с актерами и писателями. По познакомился с авторами, которые стали его друзьями на всю жизнь (а некоторые из них – врагами): Томасом Данном Инглишем, выпускником медицинской школы, и Генри Хёрстом, юристом и любителем абсента, который продавал экзотических птиц. С изобретателем Джеймсом Херроном он обсуждал новые схемы железнодорожных шпал, а с художником Джоном Сартейном – технику гравирования. В редакции Burton’s на Док-стрит он работал гораздо больше обещанных двух часов в день, заполняя колонки более чем дюжиной рецензий в каждом номере. Он разбирал романы, пьесы, мемуары и рассказы о путешествиях: все, что нужно знать джентльмену, включая «Каноны хорошего воспитания» или «Справочник модного мужчины». Однако джентльмену, обладающему широким кругозором, требовалось и нечто более существенное.

По использовал должность в Burton’s, чтобы укрепить свою репутацию ученого. Он рецензировал новейшие научные труды: «Систему современной географии» С. Огастеса Митчелла, богато иллюстрированный «Синопсис естественной истории» Серана Лемонье, переведенный Томасом Уайаттом, давним партнером Эдгара по конхиологии, и «Священную философию времен года» Генри Дункана, учебник естественной теологии в стихах.

За обложкой Burton’s (на которой изображен Бенджамин Франклин в очках) По начал серию под названием Глава о науке и искусстве». Опираясь на периодические издания из США и Англии, он рассмотрел результаты эпохи бурных открытий и изобретений. Он рассказал о гальванике, гравировке офортом, плане создания национальной Центральной школы естественных наук и новой бумажной фабрике, которая превращала тряпье в книги, «самой удивительной машине из когда-либо изобретенных»: «бросаете рубашку в один конец и видите, как на другом конце выходит “Робинзон Крузо”»

Изобретения и открытия казались бесконечными. По доносил их до читателей со знанием дела, проницательностью и юмором, представляя себя экспертом в различных областях – с одинаковой легкостью рассуждая об атмосферном давлении, паровых двигателях, роликовых коньках и астрономических солнечных часах. Благодаря своей «Главе о науке и искусстве» По стал одним из первых научных репортеров Америки.

В поисках метода

Такие сообщения, казалось, подтверждали, что все области природы могут быть объяснены наукой, от движения самых далеких звезд до «движущих пружин» разума. Обещание Просвещения – использовать наблюдение, эксперимент и разум для того, чтобы поместить мир в единую сетку количественного измерения и классификации, – казалось, сбывается. Даже если некоторые области реальности останутся неясными, все они в конце концов будут подчинены научным законам.

Истоки этой веры имели давние и известные основания. Важные события семнадцатого века, символизируемые именами Галилея, Декарта и Ньютона, послужили фундаментом для исследований и энциклопедий восемнадцатого века. Революции в Америке и Франции, развитие промышленности и новые системы объяснения во всех областях знаний придали ему еще больше силы. Именно при жизни По, в первой половине девятнадцатого века, этот взгляд впервые стал восприниматься всерьез не только академиками, джентльменами-учеными и любителями, но и политиками и простыми людьми. Научное понимание превращалось в достойную восхищения и все более авторитетную основу реальности.

По являлся одним из многих мыслителей, кто пытался осмыслить колоссальные изменения и определить природу и влияние научной мысли. Однако сам успех науки затруднял ее определение. Химия, биология, физика и геология добились быстрых успехов, сосредоточившись на четко сфокусированных направлениях исследований. У каждой из них имелись свои инструменты, язык и вопросы – знакомые внутренним специалистам, но все более недоступные для неспециалистов. Возникло беспокойство, что общая картина знаний распалась на несовместимые фрагменты.

Со времен Аристотеля многое из того, что мы сегодня знаем как «наука», фигурировало под названием «натурфилософия». Этот термин подразумевал единое объяснение всех физических явлений в соответствии с единой системой причин. Но в течение восемнадцатого века стало ясно, что классификация животных и растений, например, отличается от расчета траекторий комет, измерения мощности паровых двигателей или определения геологических эпох. К началу девятнадцатого века единство натурфилософии стало разрушаться.

Сэмюэл Тейлор Кольридж отметил эти изменения на заседании Британской научной ассоциации в 1833 году. Выслушав череду узкоспециализированных докладов, Кольридж заметил, что работа исследователей настолько узка и разобщена, что они вряд ли заслуживают называться философами. Ведущий, Уильям Уэвелл, ответил, что если философ – слишком широкое понятие, тогда по аналогии с художником (art – artist) они могут образовать слово ученый (science – scientist).

Обмен мнениями подчеркнул необходимость укрепления определения науки и профессиональной идентичности исследователей, несмотря на разнообразие специализаций. Во Франции Огюст Конт выдвинул свою систему «позитивной философии», которая объясняла возникновение современной науки как результат закона исторического прогресса, ведущего человечество от религии, метафизики и эмпирической науки. Другие – включая Кольриджа и Уэвелла, но совершенно по-разному – черпали вдохновение в работах Иммануила Канта и последовавших за ним философов-идеалистов. Кант утверждал, что знание приходит в результате объединения чувственных данных с понятиями и схемами (например, единое пространство и время), которые являются встроенным или «априорным» ментальным оснащением. То, что Кант называл «идеями природы» – существование Бога или вечная жизнь души, – не было ни доказано, ни опровергнуто наукой и, следовательно, находилось за ее пределами.

В 1830-х годах философы и представители науки пытались определить единый метод, который стал бы общим для всех истинных наук. Надежная философия «индукции» Бэкона – выведения законов из наблюдений – нашла обновление в работе Джона Гершеля «Предварительное рассуждение об изучении естественной философии» (1830 г.), где рассматривалась связь между наблюдениями и теоретическими рассуждениями. В 1840 году в «Философии индуктивных наук» Уэвелла утверждалось, что каждая наука вырастает из определенных «фундаментальных идей», напоминающих априорные категории Канта, которые направляют «сопряжение» фактов в законы. Эти законы подтверждались их способностью предсказывать новые факты (в качестве примера Уэвелл приводил удивительное открытие Нептуна в 1846 году, местоположение которого астрономы предсказали на основе аберраций, рассчитанных на пути Урана) и их «согласованностью» – то есть применимостью к фактам нескольких различных видов явлений, как, например, способность гравитации объяснять приливы, падение тел и движение планет.

В Соединенных Штатах индукция Бэкона подкрепилась философией «здравого смысла», утверждающей, что для обретения знаний можно доверять рассуждениям и наблюдениям – в том числе о существовании Бога. Естественные теологи, включая авторов из Бриджуотера, вызывали восхищение в Америке тем, что показывали совместимость научных знаний с поклонением Всевышнему, и даже ее подчинение. Они утверждали, что материя сама по себе мертва, инертна и пассивна, поэтому, чтобы удержать ее и наделить жизнью, необходимо всемогущее божество.

Научная практика также считалась воплощением протестантских добродетелей: дисциплинированного, скромного, самоотрицающего поиска универсальной истины. В Соединенных Штатах этот набор стал еще более привлекательным, когда к нему добавились идеалы Джефферсона и Франклина: полезность, эффективность, бережливость. Растущее стремление развивать и направлять науку также соответствовало единым планам промышленного прогресса, таким как «Американская система» Клея, которая предусматривала строительство дорог, каналов, железнодорожных путей и коммуникаций для интеграции растущей национальной территории.

Технические инновации рассматривались как особенно «республиканское», полезное, не элитарное выражение науки, повышающее интеллект и материальное положение каждого. По словам Уильяма Эллери Чаннинга в лекции, прочитанной им в Филадельфии в 1841 году, «наука превратилась в неистощимого механика, и ее кузницы и мельницы, паровые машины и типографские прессы дарят миллионам не только комфорт, но и роскошь, которые когда-то доставались немногим». Несмотря на то, что Джексон отодвинул его на второй план, инаугурационное видение Джона Куинси Адамса о единой американской научно-технической инфраструктуре, включая систему астрономических обсерваторий или «небесных маяков», все еще находило сильных сторонников.

Александр Даллас Бейч, Джозеф Генри и их новообретенный союзник Бенджамин Пирс – упрямый математик и астроном из Гарварда, который помог Натаниэлю Боудичу перевести «Небесную механику» Лапласа, – увидели, что за границей достигаются большие успехи. Темп задавали такие организаторы науки, как Гумбольдт, Гершель, Бэббидж и Араго. Тесно сотрудничая с обсерваториями в Берлине, Южной Африке, Гринвиче и Париже и поддерживая переписку с сотнями наблюдателей по всему миру, эти ученые координировали изучение метеорологических, физических, геологических и биологических процессов на Земле, постепенно соединяя области природы. Их работа основывалась на точных астрономических координатах и общих инструментах – как в случаях с линиями Гумбольдта по сходству температур и биогеографических распределений растений, с попыткой Бэббиджа разработать международные стандарты и с изучением суточных и сезонных изменений земного магнетизма.

Бейч, Генри и Пирс хотели, чтобы американские ученые участвовали в этих всемирных объединениях на равных. А для этого им нужны были прочные, надежные институты, способствующие развитию исследований и обучения, не допускающие шарлатанов. Они болезненно воспринимали отсутствие подобных структур в Соединенных Штатах. Наука в беспрецедентных масштабах шла вперед, собирая факты и укладывая их в стабильную, всеохватывающую картину мира. И чтобы присоединиться к этому движению, Америке предстояло бежать.

Видимость тьмы

Появление фотографии в 1839 году, когда По и Бейч находились в Филадельфии, расценивалось как крупное научное достижение. Бейч написал один из первых американских отчетов о дагерротипе, первой широкодоступной форме фотографии. Его отчет появился в филадельфийской United States Gazette в сентябре 1839 года на основе французских сообщений. Изобретение парижского сценографа Луи Дагера, созданное при помощи Нисефора Ньепса, позволяло получать изображения, «нарисованные светом», на постоянном носителе.

Дагерротип[34] представлял собой адаптированную камеру-обскуру – закрытый ящик с объективом на одном конце. С другого конца оператор вставлял медную пластину, покрытую йодом и экспонированную. Направленный на сцену, «свет делал все остальное». Когда пластину убирали и подвергали воздействию паров ртути, получался потрясающе подробный, реалистичный отпечаток сцены «самой чудесной красоты». Франсуа Араго добился пожизненной пенсии для изобретателей и предвидел применение этого метода в естественной истории, археологии и астрономии. Бейч объяснил процесс достаточно подробно, чтобы читатели могли сами попробовать создать «рисунок, в котором действительно представлены свет и тень, и который можно без изменений подвергать действию света».

При поддержке Бейча несколько коллег в Филадельфии приступили к работе над этим процессом. Джозеф Сакстон, работавший в Лондоне ассистентом Майкла Фарадея, а теперь в Институте Франклина и на Монетном дворе Филадельфии, объединился с Робертом Корнелиусом[35], искусным металлистом, который мог изготавливать медные пластины с серебряным покрытием. Первый снимок был сделан из окна офиса Сакстона на Филадельфийском монетном дворе и запечатлел купол Центральной средней школы и часть здания Государственной Оружейной палаты.

Сакстон и Корнелиус, работая с профессором университета Полом Беком Годдардом, внесли химические усовершенствования, которые сократили время выдержки с минут до секунд, сделав возможным быстрое создание портретов. Используя йодид брома в качестве ускорителя, а также более сильный свет, увеличенный фокусирующими зеркалами, Корнелиус сделал первое в мире селфи.

В результате дагерротип превратился в машину, соперничающую с работой художников. Редактор газеты The Knickerbocker Льюис Гейлорд Кларк увидел первые дагерротипы в Нью-Йорке, привезенные туда учеником Дагера. Он отметил призрачные изображения Сены, включая набережную, где стиральщицы «развешивали свою одежду, которая почти развевалась на ветру». Изображения напоминали панорамы библейских сцен британского художника Джона Мартина и видение ада в «Потерянном рае» Джона Мильтона: «Зримая тьма, потоки света, безбрежность пространства и далекая перспектива в тусклом, неясном проявлении». Джон Гершель обмолвился о ранних дагерротипах, увиденных в Париже: «Градация света и тени передана с мягкостью и точностью, отбрасывая живопись на неизмеримое расстояние». Однако художник Томас Коул, работавший в то время над своей аллегорической серией «Путешествие жизни», пренебрежительно заметил: «Если верить всему, что пишут в газетах (что, кстати, требует огромной доли усилий), то можно предположить, что бедное ремесло живописи разбито новой машиной, заставляющей природу принимать собственное подобие».

Кому-то фотография казалась идеальной точкой встречи эмпиризма и технологии – воплощением двойной веры эпохи в наблюдаемые факты и машины. Это был автоматический метод, казалось бы, свободный от человеческой интерпретации или субъективности, который выявлял и воспроизводил видимую поверхность мира. Статья в Blackwood’s восторженно восклицала: «Телескоп – довольно ненадежный рассказчик, но зато теперь каждая вещь и каждое тело могут столкнуться со своим двойником!»

Одна из первых фотографий, снятых в помещении, сделана в Академии естественных наук Филадельфии, вероятно, Годдардом: на ней изображены трое мужчин в окружении скелетов животных и витрин. Мужчина в цилиндре, скорее всего, Сэмюэл Мортон, коллекционер черепов, а молодой человек в кепке – его ученик Джозеф Лейди, ставший крупным палеонтологом. Историки утверждают, что сидящая справа фигура со скрещенными ногами и в полосатых брюках – это Эдгар Аллан По.

По действительно носил бакенбарды. Он общался с членами академии и знал Мортона достаточно хорошо, чтобы высмеять его в одном из более поздних рассказов. Независимо от того, изображен ли на снимке По или, что более вероятно, это какой-то другой нарядно одетый энтузиаст науки, он, несомненно, находился в центре американской «дагерротипомании».

В январе 1840 года он написал одну из самых ранних американских благодарностей. Он назвал дагерротип «самым важным и, возможно, самым выдающимся триумфом современной науки». Однако его описание выходило за рамки представления фотографии как верного инструмента для запечатления эмпирической поверхности природы: он подчеркивал ее возвышенные, сверхнормальные эффекты.

По считал, что мерцающие, жутко реалистичные качества изображения указывали на более глубокую архитектуру реальности:

«По правде говоря, дагерротипированная пластина (мы используем этот термин с осторожностью) бесконечно более точна в своем изображении, чем любая картина, написанная руками человека. Если мы рассмотрим произведение художественного искусства при помощи мощного микроскопа, все следы сходства с натурой исчезнут, при этом самое пристальное изучение фотогеничного рисунка раскрывает лишь более абсолютную истину, более совершенное тождество аспекта с изображаемой вещью. Вариации оттенков, градации линейной и воздушной перспективы – это вариации самой истины в превосходстве ее совершенства».

Видимое изображение предполагает уровень восприятия ниже того, что обычно видит человеческий глаз. Если применить к изображению микроскоп, то можно обнаружить скрытый слой истины. Еще более мощная линза раскрывает следующий, и так до бесконечности. Занавес поднимается, но за ним еще один занавес, загадка скрывает еще одну загадку.

По также намекнул, что действие дагерротипа – использование света для создания изображений, которые были «бесконечно более точными», чем человеческое искусство – оказалось ничем иным, как божественным: «Сам источник зрения выступил творцом». В финале он предсказал, что в конце концов результаты превзойдут «самые смелые ожидания самых богатых воображением людей», что эти результаты «невозможно даже отдаленно увидеть». Как бы в подтверждение предсказания По, в том же году Джон У. Дрейпер, переехавший из Вирджинии в Нью-Йоркский университет, где он экспериментировал с фотографией вместе с Сэмюэлом Морзе, сделал дагерротип Луны[36], на котором запечатлены тени и кратеры с захватывающим дух рельефом.

По превратил дагерротип – технологию, используемую учеными для фиксации и замораживания видимой поверхности мира – в магический коридор, открывающий невообразимую (и на тот момент невидимую) череду дальнейших возможностей. Эта машина показывала, что видимая реальность – лишь первый экран, начальная точка на пути к «более абсолютной истине». В руках По механическая и материальная структура начала превращаться в мистическую.

Загадка

По мере того как в Филадельфии и Нью-Йорке открывались портретные студии, а странствующие «дагерротиписты» предлагали более дешевые варианты, фотография стала популярным искусством. Таким образом, как и многие технические и научные инновации, она перемещалась между общественными, коммерческими целями и более контролируемыми, научными задачами. Аналогичным образом По, хотя он писал в популярной прессе, понимал проекты реформаторов науки изнутри. Его опыт работы в армии, обучение в Вест-Пойнте и постоянное чтение научных трудов позволили ему пропагандировать, защищать и перенимать их методы.

По даже поддержал идею Бейча и Генри «покончить с шарлатанством». Подрабатывая в семейной газете Alexander’s Weekly Messenger, он разоблачил местного «пророка погоды, гадателя по звездам и предсказателя судьбы». Под пронзительным заголовком «Шарлатан!» он осудил книгу пророка как «мусорную брошюру» и «наглую попытку одурачить публику» (именно эту фразу Бёртон когда-то использовал против «Пима» – видимо, она накрепко засела в душе По).

В качестве очередного вклада в общественную науку, в Alexander’s По запустил популярную серию головоломок, или «упражнений аналитических способностей». Он утверждал, что в отгадывании загадок «присутствует определенная степень жесткого метода». Он предположил, что «без всяких сомнений можно выдать набор правил, по которым можно разгадать почти любую хорошую загадку в мире», ссылаясь на недавнюю расшифровку Розеттского камня Шампольоном.

Введя в обиход одно из самых важных понятий эпохи – метод, – По возвел «взлом кодов» в «величие науки». В следующем месяце один из читателей бросил ему вызов, прислав сообщение:

850;?9

O 9? 9 2ad; as 385 n8338d—?† sod– 3 – 86a5: – 8x 8537

95: 37od: o– h– 8shn 3a sqd?8d—?† – og37 – 8x8539 95:

Sod– 3 o– 9?o– 1708xah– 950?9n <…>?† 27an8 o5:otg38—

9 2038?95

Хотя По утверждал, что получил письмо утром, когда газета вышла в печать, вызов не доставил ему «никаких проблем»:

ENIGMA

I am a word of ten letters. My first, second, seventh, and third is useful to farmers; my sixth, seventh, and first is a mischievous animal <…> My whole indicates a wise man.

ЗАГАДКА

Я – слово из десяти букв[37]. Первая, вторая, седьмая и третья – полезны для фермеров; шестая, седьмая и первая – озорные животные <…> В целом я обозначаю мудреца.

Внутри загадки скрывалась отгадка «Сдержанность» (Temperance), с промежуточными ответами «команда» (team) и «крыса» (rat).

К игре присоединились и другие читатели. Он разгадывал их иероглифы и печатал решения неделю за неделей («Больше загадок», «Снова загадки!»). Покончив с ролью развенчателя, По взял на себя роль развлекателя, подобно тому, как это сделал Мельцель со своим шахматистом, поставив желающую аудиторию в тупик не чудесной машиной, а «жестким методом» и «универсальными правилами» дешифровки. Читатели обвиняли По в жульничестве, полагая что в редакции «сами сочиняют головоломки, а затем их решают». Однако По настаивал на том, что в криптологии нет ни фальши, ни магии: расшифровка «подчиняется универсальным правилам анализа». Некоторые читатели увидели в этом спектакле чудо, другие – мошенничество, но «число читателей росло по мере того, как росло изумление».

По считал многочисленных жуликов своей эпохи и «ученых мужей», добивавшихся надежных форм научного авторитета, тайными партнерами. Вместе они создавали современную матрицу развлечений и науки, сомнений и уверенности. Те, кто успешно разоблачал уловки шарлатанов, сами обладали навыками внушения. Те, кто лучше всего умели мошенничать, понимали, как это делать. Споры в прессе и лекционных залах о научных утверждениях представляли собой диалоги о том, кому и чему следует верить, в соответствии с какими методами и стандартами.

Это был новый и удивительный век: «Простые истины, которые наука день за днем открывает, кажутся даже более необычными, чем самые смелые мечты», – писал По. «Метод» предлагался как универсальный инструмент познания действительности. И все же он понимал, что метод можно завести слишком далеко, применить не по назначению или использовать для мистификации, а не для просвещения. По подправил зависимость от метода в рассказе для Burton’s «Деловой человек», открыв его визитной карточкой:

«Я деловой человек. Я методический человек. В конце концов метод – важная вещь. Но я от всей души презираю эксцентрических дураков, которые толкуют о методе, не понимая его, цепляясь за его букву и упуская из вида дух. Эти молодцы всегда делают самые неподходящие вещи методически, как они выражаются[38]».

Этот последователь Франклина применял метод к обычным вещам. Имея привычку «к точности и пунктуальности», он демонстрировал «положительную тягу к системе и регулярности» в безрассудных схемах быстрого обогащения: устраивал драки, разводил кошек, чтобы продать их ловцу. Позже По напишет «Надувательство как точная наука», сатирическое руководство по методам «одурачивания», мелкого мошенничества и обмана. Сам по себе научный метод не являлся гарантией добра, истины или даже прибыли.

По также использовал сатиру, чтобы указать на связь между методами, машинами и жестокостью американской экспансии. Вторая Семинольская война велась с конца 1835 года, и американские войска в ней участвовали. Армию развернули, чтобы заставить племена во Флориде покинуть свои земли и освободить место для белых поселенцев. В результате началась длинная серия кровавых и безрезультатных столкновений под руководством генерала Уинфилда Скотта и Закари Тейлора. В августе 1839 года По опубликовал рассказ «Человек, которого изрубили в куски», портрет генерала Джона А. Б. К. Смита, который прославился в борьбе с племенами «Бугабу и Кикапу». Теперь его славили за громкий ораторский голос и энтузиазм по поводу «быстрого марша механических изобретений» в Америке. «Мы – замечательный народ и живем в прекрасную эпоху, – провозглашал технократ своей эпохи. – Парашюты и железные дороги, ловушки для людей и пружинные пистолеты! Наши паровые суда бороздят все моря». Он видел «самые замечательные», «изобретательные» и «полезные – действительно полезные – механические приспособления», появляющиеся как грибы и кузнечики.

В ожидании встречи с генералом в его комнатах журналист пинает стоящий на полу узел, откуда внезапно раздается голос и начинает просить подать ему ноги, руки, парик и зубы. Слуга генерала, Помпей, собирает все части в форму человека и вставляет ему в рот «несколько необычный на вид аппарат». В голосе его вновь «зазвучала вся та глубокая мелодичность и звучность».

Во время борьбы с «Бугабу» – раздутым, преувеличенным ужасом – с генерала Джона А. Б. К. Смита сняли скальп, расчленили и ослепили. Готовые детали сделали из него нового человека, правильного, как треугольник. Рассказ По показал «человека, созданного самим собой», свободного гражданина и героического пограничника джексоновской демократии, как хрупкую конструкцию, удерживаемую публичностью, театральными постановками и рабским трудом – жестокую изнанку марша механизированной цивилизации.

По понимал восторг, вызванный новыми открытиями и изобретениями, понимал обещание науки навести порядок в обществе и мире природы, понимал ее растущую силу, способную связать обыденную реальность и прогнать аномальное, сверхъестественное и мифическое. Однако в Филадельфии он пытался обратить эту силу против нее самой: использовать рассудок для допроса сознания и изучения его скрытых теней. В дополнение к своей работе для Бёртона и в Alexander’s он готовил сборник рассказов, добавляя новые, поражающие воображение истории к своим произведениям из «Фолио-клуба».

Название задуманного По сборника «Гротески и Арабески» относилось к двум способам отклонения от здравого смысла. «Гротески» преувеличивали литературные и социальные условности до комического эффекта – первоначально этот термин обозначал искаженные лица на стенах пещер эпохи Возрождения. «Арабески» открывали сновидческое царство внутри или рядом с обычным существованием, где можно было почувствовать и использовать сверхъестественные силы. Романтический критик Фридрих Шлегель описывал «арабесковую» литературу как произведения, непредсказуемо меняющие различные стили и формы. Этот термин также отсылал читателя к восточным образам: чудесам «Арабских ночей», витиеватым концентрическим рамкам исламских рукописей и персидских ковров, пьянящим духам, повторяющимся ритмам и галлюциногенам, доносящимся с роскошного, хотя и смутно представляемого Востока.

Один рецензент оценил сборник По как «череду богато раскрашенных картинок в волшебном фонаре изобретения». Образ казался подходящим: литературная машина По проецировала образы реальности, которые были усилены, преувеличены, искажены и откровенны. Его работы – творения блестящего воображения, испытывающего свои силы. Однако столь решительное перемещение между отдельными уровнями существования требовало от него понимания методов – литературных, технических, рациональных и образных, – которые использовались «настоящими учеными» для создания стабильной основы реальности.

Страстный эмпиризм

Образ науки, наиболее прославленный в Америке начала девятнадцатого века, опирался на наблюдение, анализ и классификацию, чтобы расчленить – и снова собрать воедино – взаимосвязанные части машины природы. Однако эта фигура безопасного и трезвого разума сталкивалась с опасным, изобретательным, дико спекулятивным двойником. В те годы в науке действовало философское противодействие, ориентированное на органические целостности, эстетическую реакцию и воображение, и По оказался необычайно восприимчив к его урокам.

Натурфилософия (с нем. «естественная философия») возникла благодаря философу Фридриху Шеллингу, соседу по колледжу философа Г. В. Ф. Гегеля и поэта-романтика Новалиса. Эта школа яростно выступала против стабильной механической Вселенной Ньютона и эпохи Просвещения. Она предполагала, что человеческий разум и мир природы возникают из одного и того же основополагающего принципа или силы, «мировой души» или «Абсолюта». Эта творческая сила развивалась, разделяясь и дифференцируясь, начиная с разделения материи и сознания, чтобы сформировать все сущности космоса. Задача философского естествознания, утверждал Шеллинг, состоит в том, чтобы с помощью наблюдения, эксперимента и разума заново, осознанно открыть первоначальное единство между разумом и миром.

Шеллинг выдвинул программу исследований, чтобы изучить отношения между видимыми силами и постичь объединяющие их принципы. Одни лишь наблюдения и математический анализ не могли раскрыть секреты природы. Для ориентации исследования необходимы были руководящие идеи, такие как архетипические модели, воплощенные в живых существах, и лежащее в основе единство невесомых флюидов (свет, тепло, электричество, магнетизм). Символизм, поэзия и «иероглифы» природы могли дать дальнейшее понимание процессов становления мира.

Натурфилософию называют «романтической наукой». Романтическая поэзия тех лет, когда По начинал свою карьеру, настаивала на том, что мир находится в состоянии становления: как выразился Вордсворт, душа была настроена на «нечто большее». Работы Шеллинга привели догадки и чаяния поэтов Гете, Шиллера и Новалиса в сферу эмпирической и рациональной науки. Натурфилософия наполнила эмпирическое изучение природы эстетической, бурлящей жизненной силой. Она ввергла исследователя – чувства, эмоции, тело и душу – в вихревой шторм сменяющих друг друга сил, поворотов и превращений.

Хотя труды Шеллинга можно счесть мистицизмом, натурфилософия питала строгие исследования. Датский физик и поэт Ханс Кристиан Эрстед в 1820 году обнаружил, что электричество может быть преобразовано в магнетизм; француз Андре-Мари Ампер показал, что преобразование происходит и в обратном направлении, и вывел законы взаимодействия электричества и магнетизма; эти исследования продолжил Майкл Фарадей, а в США – Джозеф Генри. Сравнительные анатомы Лоренц Окен, Жоффруа Сент-Илер и Ричард Оуэн постулировали единую идеальную форму животного, скрывающуюся за разнообразием видимых видов. Даже Александр фон Гумбольдт, которого многие считают сторонником эмпиризма и сбора фактов, черпал вдохновение в убеждении Шеллинга о космическом единстве, лежащем в основе разнообразных форм природы, которое должно быть вновь реализовано через искусство и науку.

Большинство американских ученых проигнорировали сомнительные рассуждения «Натурфилософии», посчитав их далекими от практических и утилитарных задач. Но Эмерсон и трансценденталисты знали работу Шеллинга по переводам и резюме Карлайла, Кольриджа, Жермены де Сталь, Виктора Кузена, химика и поэта Хамфри Дэви. По тоже был знаком с претензиями и амбициями романтической науки и философии, он в разных местах ссылался на Канта, «дикий пантеизм Фихте» и «прежде всего на доктрины тождества, выдвинутые Шеллингом».

В Burton’s Эдгар По размышлял над наблюдениями Хамфри Дэви. Если древние памятники, такие как Акрополь, вызывают у нас восхищение «гением художников» прошлого, то тем более мы должны восхищаться «великими памятниками природы, которые отмечают революции на земном шаре». Это был намек на геологическую теорию Кювье, который объяснял вымирание видов «революционными» катастрофами – наводнениями, землетрясениями, изменениями температуры.

По обращал внимание на возвышенность Бога не только как творца, но и как разрушителя. История Земли – это история «континентов, разбитых на острова: одной земли порожденной, другой – разрушенной». Мы видим «среди могил прошлых поколений – мраморных и скальных гробниц бывших одушевленных миров – новые поколения, возникающие и устанавливающие порядок и гармонию». По рассматривал скалы и долины как свидетельство беспокойного творца, подверженного резким перепадам настроения. Сама земля являлась «системой жизни и красоты, порожденной хаосом и смертью».

Как и сторонники натурфилософии, По видел природу, возвышенно оживленную поляризованными силами: притяжениями и отталкиваниями, положительными и отрицательными энергиями, светом и тьмой, в постоянном движении между порядком и хаосом. Поэзия и интуиция, как и наблюдение, расчет и разум, могли выступать методами расшифровки ее замысла.

Арабесковые работы: Лигейя и Ашеры

Сочетание терпеливого эксперимента и столкновения с ужасающими, поляризованными силами легло в основу «Гротесков и Арабесков» По, опубликованных в 1840 году в двух томах издательством Lea & Blanchard. Рецензенты сочли сборник «игривым излиянием прекрасного и мощного интеллекта» с «яркими описаниями, богатым воображением, изобилием выдумки». В рассказах запечатлены «свет и тьма, добродетель и порок, которым поочередно подвержены люди». Один критик жаловался, что нововведения в «Артуре Гордоне Пиме», разбросанные по большому холсту, «слишком однообразно экстравагантны». Напротив, в своих самых запоминающихся рассказах По направил постоянный рост интереса к одному эффекту – применению того, что он считал отличительной чертой сильной поэзии, к художественной литературе. Это были рассказы, заряженные, как громоотвод.

В «Лигейе» По представил красивую, своенравную и в высшей степени эрудированную женщину, чьи исследования вращаются вокруг понятия личности – бессмертной сущности, которая отличает одного человека от всех остальных. Лигейя была высокой, с темными кудрями и черными глазами, что наводит на мысль о восточном происхождении, как у одной из еврейских героинь Дизраэли, или о «креолке» с африканскими корнями, однако ее муж, рассказчик, не может вспомнить, где и когда он ее встретил.

Лигейя заболевает и умирает, и в состоянии кошмарного смятения ее муж снова женится. Его новая жена, Ровена, бледная и светловолосая, визуальная противоположность Лигейи. Он приобретает отдаленное аббатство и оформляет его в фантастическом стиле, задрапировав восьмиугольные покои с пятиугольным кадилом, качающимся на потолке, мавританскими занавесками. Это арабесковое пространство балансирует между бодрствованием и сном, материей и духом, жизнью и смертью. Пока рассказчик предается опиуму и навязчивым воспоминаниям о Лигейе, Ровена смертельно заболевает; готовится ее могила. В течение ночного бдения, когда странные ветры, свет и звуки наполняют комнату, ее труп, уложенный на кровать из эбенового дерева, возвращается к жизни в «кошмарной драме». В состоянии «невыразимого ужаса» он наблюдает, как она поднимается и подходит к нему, но почему-то более высокая, с темными волосами и глазами, с призрачным выражением непреклонной воли – его ушедшая любовь, «леди Лигейя», снова стоит перед ним.

И в Лигейе с Ровеной, и в причудливом оборудовании с ритуалами, которые объединяют и разъединяют этих двух женщин, По олицетворял полярности и сверхъестественные объединения романтической науки. Подобно Эрстеду, Дэви, Фарадею и Амперу – а также их вымышленным аналогам Виктору Франкенштейну и Бальтазару Клаэсу, алхимику из «Поисков абсолюта» Оноре де Бальзака, – рассказчик тщательно подбирает материалы, чтобы запустить процесс преобразования, осуществляя духовную трансформацию в мире материи. Отсылая к магии и ритуалу, эта операция перекликается с современными научными преобразованиями – такими, как переход от электричества к магнетизму, от пара к работе, от отдельных элементов к невиданному соединению, – в которых кажущаяся противоположность уступает место скрытой идентичности.

«Падение дома Ашеров» часто называют величайшей повестью По. Это произведение с ошеломляющим единством цели, где все элементы выстраиваются до поразительного краха. По увлекает нас в безотрадный, далекий край, где стоит особняк Ашеров. Мы подъезжаем к нему верхом – древняя громада с трещиной, проходящей по фасаду, отражается в небольшом озере. Охваченный чувством страха и предчувствия, рассказчик задается вопросом: «Отчего же так угнетает меня один вид дома Ашеров?» Пока он размышляет над этим вопросом, его осаждают «непостижимые образы». Он смотрит в озеро, но отражение только подстегивает «стремительный рост» ужаса. Его охватывает странное чувство:

«Воображение мое до того разыгралось, что я уже всерьез верил, будто самый воздух над этим домом, усадьбой и всей округой какой-то особенный, он не сродни небесам и просторам, но пропитан духом тления, исходящим от полумертвых деревьев, от серых стен и безмолвного озера, – все окутали тлетворные таинственные испарения, тусклые, медлительные, едва различимые, свинцово-серые[39]».

Точно заразный миазм, этот адский, тягостный эфир тяготит обитателя дома Родерика Ашера, его друга детства.

Ашер сильно изменился в результате нервного расстройства и приобрел черты «неизлечимого курильщика опиума». Его сестра, Мэдилейн, также больна и становится все слабее, пока не умирает и не оказывается похороненной за металлическими дверями семейного склепа.

Во время свирепой бури Родерик отчаянно развлекает своего друга чтением рыцарской легенды. С сильным грохотом дверь склепа распахивается, и Родерик, вскакивая, кричит: «Безумец! Говорю тебе, она здесь!»

Мэдилейн появляется у входа, завернутая в окровавленный саван – либо похороненная еще при жизни, либо воскресшая в результате слияния бури и живительного эфира вокруг дома.

Мэдилейн падает брату на грудь и увлекает его за собой на пол. Рассказчик, оседлав коня, мчится прочь из этого дома. Позади него вспыхивает «ярчайший свет»: то сияла, заходя, багрово-красная полная луна, и яркий свет ее лился сквозь трещину. В итоге дом раскалывается на две части, погружаясь в собственное отражение в озере.

Особняк, удвоенный собственным отражением в озере, зеркально отражается в песне Родерика «Обитель приведений», аллегории его собственного распада и распада семейной линии Ашеров. «Падение дома Ашеров» – это гипнотическое, фрактальное размышление об удвоении и симметрии, от образов (дом, братья и сестры) до звуков (тихие и стремительные, дрожащие и вихревые) и формы. История построена в виде хиазма. Начальные элементы перекликаются с концовкой, ускоряясь по направлению к центральному событию рассказа: смерть, погребение и возрождение Мэдилейн. Сестра Ашера, леди Мэдилейн (Madeline), – это леди, которая «проводит линию» между двумя частями (made line): она оживает во время лихорадочного чтения и вновь исчезает, когда страницы закрываются.

От размышлений рассказчика о психологическом воздействии каждого кирпича в особняке до окончательного разрушения – это интенсивная самосознательная аллегория художественного строительства, размышление о композиции и распаде. «Неразрешимая тайна» дома Ашера заключается в том, что он представляет собой структуру, предназначенную для разрушения.

По испытывал новые литературные формулы. В «Ашерах» сочетаются элементы готических и фантастических рассказов (как и в более раннем «Метценгерштейне»), апокалиптический язык из книги Откровения и образы из алхимии: багрово-красная луна, восходящая в конце произведения, рассматривается как отсылка к «красному королю», знаменующему завершение Великой работы алхимиков, которую некоторые интерпретируют как мистическое освобождение души из темницы тела. В эту пьянящую смесь он добавил эфиры, атмосферы и энергии экспериментальной науки. «Родовой столб» готической усадьбы был заряжен электричеством «вольтового столба», или батареи, жизненный цикл дома разворачивался в его некогда питательной, а теперь ядовитой среде. Сосредоточенность рассказа на технических эффектах и размышления о живописи, архитектуре, музыке и поэзии сделали его весьма привлекательным для последующей переработки в средствах массовой информации. «Ашеры» вдохновили музыкальные и кинематографические подражания, от Клода Дебюсси и Жана Эпштейна до Альфреда Хичкока и Филипа Гласса.

По обратил свое самосознание в отношении техники в сатиру на собственные методы. В статье «Как писать рассказ для Blackwood’s» он обращается от лица начинающей писательницы, синьоры Психеи Зенобии, которая просит совета у легендарного редактора журнала Blackwood’s Magazine, желая написать один из эрудированных рассказов о сенсациях и встречах со смертью. В результате они прославили журнал и вдохновили Эдгара По на собственные рассказы от первого лица. Подход мистера Блэквуда – это как рисование по номерам. Он говорит ей: «Попадите в такую передрягу, в какую еще никто не попадал: упадите с воздушного шара, залезьте в вулкан, застряньте в дымоходе. Затем выберите тон: дидактический, восторженный, естественный, лаконичный, отрывистый, возвышенный, метафизический или трансцендентный. Теперь наполните его «духом эрудиции», вставив образные выражения из латинских, древнегреческих или немецких томов».

Психея Зенобия следует формуле, записывая свой опыт восхождения на часовую башню и – в буквальном смысле – потери головы. Результатом становится еще одна повесть, «Коса времени» – готическая буффонада, высмеивающая формулы фирменных рассказов По, доводящая арабеск до гротеска и отправляющая метод и механизм с рельсов в безумие.

Потерянный в толпе

После более чем годичного пребывания в Burton’s По начал еще один «связный рассказ», серийный роман, действие которого происходит в восемнадцатом веке и наполнено описаниями возвышенных пейзажей американского Запада. Он представил «Дневник Джулиуса Родмена» как дневник «первого белого человека, пересекшего Миссисипи». Как и в случае с «Пимом», По вдохновлялся исследованиями. Он черпал вдохновение из путешествия Льюиса и Кларка, описанном Николасом Бидлом, и из работы Вашингтона Ирвинга «Астория, или Анекдоты одного предприятия по ту сторону Скалистых гор», биографии, написанной по заказу Джона Джейкоба Астора, торговца мехами, спекулянта недвижимостью и контрабандиста опиума, ставшего мультимиллионером. Первые главы повествуют о путешествии Родмена и его группы вверх по Миссури к Скалистым горам, где открываются потрясающие виды и начинаются смертельные схватки.

В июне 1840 года, после шести выпусков, планы Родмена на строительство империи внезапно рухнули. Бёртон решил вложить свои деньги в театр, предоставив себе главные роли. Он запустил уклончивую рекламу «лучшей спекуляции в издательском деле», предложенной за последние годы, с «особыми преимуществами для джентльменов с литературными наклонностями».

Не предупредив ни своих читателей, ни сотрудников, Бёртон выставил свой журнал на продажу.

Понимая, что его положение может в любой момент измениться, По действовал решительно. Он разработал планы создания собственного литературного журнала, высококлассного издания, подобного журналу Бёртона, но полностью под собственным руководством. По напечатал рекламный проспект и обратился к местным газетам с просьбой о подписке.

Бёртон не на шутку взбесился: конкурирующий журнал подорвал бы ценность Burton’s. Он уволил По и потребовал, чтобы тот вернул выданный ему аванс. Тогда Эдгар По ответил с холодным негодованием: он подробно описал свою работу в журнале, свои неоплаченные статьи и несправедливость Бёртона, включая тот факт, что он выставил журнал на продажу, «не сказав ни слова». Так По ушел, хлопнув дверью.

Тем же летом, будучи безработным, он написал рассказ «Человек толпы», кошмарное видение современного города. Рассказчик наблюдает за толпами людей, проходящих мимо окна его кафе, классифицируя каждого по одежде, выражению лица и физическим привычкам – от «старших клерков солидных фирм» и «скромных молодых девушек» до «оборванных ремесленников и истощенных рабочих всякого рода», от «уличных женщин всех сортов» до «носильщиков, угольщиков, трубочистов, шарманщиков, дрессировщиков обезьян, продавцов и исполнителей песенок». Все они ранжированы и описаны, как раковины и моллюски в его конхиологии. Только один человек избегает его таксономической системы: старик с отчаянным, затравленным выражением «абсолютной идиосинкразии».

Рассказчик импульсивно выходит из импровизированной обсерватории и преследует старика по темным лабиринтам города, шагая мимо дворцов Джина и притонов порока. На рассвете он сталкивается лицом к лицу со своей целью, которая смотрит сквозь него, ничего не видя. «Этот старик, – произнес я наконец, – прообраз и воплощение тягчайших преступлений. Он не может остаться наедине с самим собой. Это человек толпы».

Этот особый индивид одновременно является и общим «типажом», и уникальным «гением» за пределами социальной таксономии. Абсолютно одинокий и одновременно окруженный толпой, он обладает сердцем, которое «не позволяет себя прочесть».

В тридцать один год По уже успел зарекомендовать себя как трудолюбивый редактор и язвительный критик, поэт и автор необычной фантастики, а также хорошо информированный научный писатель. Теперь он оказался без постоянной работы в суете и шуме города, кипящего сделками, изобретениями, рекламой и планами экспансии на запад. Он был убежден, что нация нуждается в его услугах – в его необычном голосе и уникальном критическом взгляде, чтобы продвигать настоящую литературу и отбрасывать претендентов. Если ни один журнал не примет его на работу, ему придется создать свой собственный.

Глава 9

Головокружительные высоты

Общие интересы Республики букв

Освободившись от Бёртона, По решил определить собственный идеал публикации. Его план соответствовал идеалам эпохи Просвещения, которые были так сильны в Филадельфии – рациональность, универсальность, безличность, – и стремлению к формированию новой национальной культуры. Он хотел сделать для американской литературы то же самое, что Бейч и Генри стремились сделать для американской науки: применить строгие стандарты, укрепить связи между теми, кто работает в разрозненных регионах, и сконцентрировать усилия для создания произведений, не уступающих по достоинству европейским.

По назвал задуманный им журнал The Penn, в честь основателя Пенсильвании Уильяма Пенна, а одностраничное описание стало настоящей декларацией литературной независимости.

The Penn будет утверждать и защищать «права» «абсолютно независимой критики». Он положит конец слепому повиновению британским образцам и местным предрассудкам. Он станет неуязвим для манипуляций, не уступая «ни тщеславию автора, ни предположениям старинных предрассудков, ни безвольной и анонимной болтовне». Он нанесет удар «по высокомерию тех организованных клик, которые, как кошмары, нависают над американской литературой, производя – по кивку главных книготорговцев – псевдообщественное мнение». Его журнал, базирующийся в Филадельфии, обещал «механическое исполнение», которое превзойдет нью-йоркский The Knickerbocker и бостонский North American Review.

По рассматривал The Penn как бесстрашную, независимую трибуну со священной целью: поддерживать единую, подлинно американскую литературу, служащую «общим интересам республики букв», без привязки к конкретным регионам, рассматривая весь мир «как одну аудиторию». Выступая от имени нации, журнал мог бы выйти на сцену международного и вселенского масштаба.

По напечатал стопку экземпляров своего проспекта для друзей и сторонников в Нью-Йорке, Массачусетсе, Огайо, Миссури, Мэриленде, Джорджии и Вирджинии. Уиллис Гейлорд Кларк из Philadelphia Gazette был рад видеть По «царствующим в своей собственной сфере, где его классическая сила и подлинный вкус, не сдерживаемые низменными или парализующими ассоциациями, получат полный размах». Молодой филадельфийский издатель Джордж Грэм отметил «завидное отличие По как способного, энергичного, беспристрастного», хотя и «несколько излишне едкого критика», и пожелал ему успеха в «оплате типографии».

По лично посетил город, как делал это во время кампании за место в Вест-Пойнте. Судья Джозеф Хопкинсон одобрил высокое гражданское стремление The Penn «сосредоточить в Филадельфии как можно больше литературных талантов и отличиться произведениями науки и гения». Филадельфийская газета The Daily Chronicle печатала проспект тридцать шесть дней подряд и в сентябре отметила растущую «череду имен» в списке подписчиков.

The Penn стал поводом для критики среди писателей, художников, актеров и ремесленников, которые встречались в отеле «Фальстаф» на Шестой улице возле Честната, включая гравера Джона Сартейна и художника Томаса Салли. В круг общения По входили два недавних переселенца из Филадельфии. Джесси Эрскин Доу, морской офицер, ставший журналистом, написал мемуары о морской жизни, которые По опубликовал в Burton’s. Новеллист Ф. У. Томас, друг любимого брата По, Генри, компенсировал свое бахвальство верностью, чуткостью и тактом.

Они присоединились к коллегам в отеле «Конгресс-холл» и ресторане «Рог изобилия». Это была буйная компания, однако По преуменьшил слухи, распространяемые Бёртоном о его невоздержанности. «Я никогда не имел привычки пить», – писал он другу, хотя в Ричмонде он иногда поддавался «соблазну, со всех сторон укрепленному духом южного веселья». В течение четырех лет, начиная с 1837 года, По «отказался от всех видов алкогольных напитков», за исключением «одного случая, который произошел вскоре после ухода из Burton’s». Тогда он перешел «на сидр, в надежде снять нервный приступ».

И Ф. У. Томас, и Джесси Доу приехали в город, чтобы работать на партию вигов. В 1840 году проходили выборы, когда преемник Джексона, Мартин Ван Бюрен, противостоял кандидату от вигов Уильяму Генри Гаррисону, герою битвы при Типпеканоэ во время войны 1812 года. Хотя Гаррисон и являлся образованным землевладельцем, он мог играть роль человека из глубинки, как это делал Джексон. В отличие от него, Ван Бюрен выглядел отстраненным и безразличным перед лицом продолжающейся депрессии. Кандидат Гаррисона, Джон Тайлер, старый федералист из Вирджинии, усилил интерес к кандидату на Юге.

В условиях действующей «системы трофеев» сторонник политика мог выйти из выборов, получив государственный пост. Несмотря на то, что в целом По избегал политики, он присоединился к Ф. У. Томасу и Доу на митинге Гаррисона в мае 1840 года, где «некоторые люди Ван Бюрена» забросали их камнями и кирпичами. Появившись посреди этого бурного политического состязания, в котором победили Гаррисон и Тайлер, кампания По в журнале The Penn имела явно вигский оттенок: он стремился преодолеть региональные разногласия с помощью рациональной, процедурной власти.

К концу года у журнала появилось около тысячи подписчиков. По особенно ценил поддержку Николаса Бидла – главного покровителя Александра Далласа Бейча, чья работа в области науки и государственного строительства служила примером представления вигов о сильной, консолидированной республике, возглавляемой мудрой элитой. С проспектом в руках и копией своих «Рассказов» По навестил Бидла в его поместье Андалузия[40], классически украшенном особняке, спроектированном частично Уильямом Латробом. Расположенное в огромном ландшафтном саду вдоль реки Делавэр, это поместье послужило Бидлу местом уединения после Банковской войны. По предложил написать статью для первого номера The Penn, добавив: «Я сразу же окажусь в выгодном положении, – я имею в виду в отношении такого важного пункта, как каста, – узнав, что вы неравнодушны к моему успеху». Обаяние и образованность По покорили умудренного опытом банкира, энтузиаста науки и аристократического защитника Республики: Бидл оформил подписку на четыре года.

Хотя национальный литературный институт По был основан в республике, где широко провозглашалась демократия, он имел откровенно элитарный характер. Он должен был продвигать «автономную критику, руководствуясь только самыми чистыми правилами искусства, анализируя и убеждая эти правила по мере их применения, держась в стороне от всех личных пристрастий». Увидев план По по созданию литературного журнала, один из его сторонников с восторгом заметил: «Наша нация стала могущественной, но если мы хотим сохранить ее институты <…>, необходимо просвещать многие умы». The Penn стал таким же проектом по искоренению шарлатанства, как и проекты Генри и Бейча. «Я рад узнать, – сказал он, – что вы намерены попытаться свергнуть жульничество!»

Линия жизни

Динамика The Penn замедлилась в декабре, когда По слег с «тяжелой болезнью». В январе 1841 года он возобновил свои усилия, сообщив Томасу Уайатту о «наиболее выгодном соглашении», которое он заключил с агентом и издателем. Все было готово для дебюта 1 марта.

Однако 4 февраля банки Филадельфии перестали возмещать бумажные банкноты под залог серебра и золота, заморозив денежные резервы города. Началась еще одна паника. Южные банки последовали этому примеру, в результате чего коммерческая деятельность практически остановилась: «Деньги трудно достать, даже по высокой цене». По словам владельца другого журнала, у The Penn имелись «такие перспективы, которыми редко кто пользуется – отличный список подписчиков» и «всеобщая доброжелательность общественной прессы». Однако при «нынешнем беспорядке во всех денежных делах» было бы «безумием» его запускать. Не имея капитала для приобретения печатного станка и типографии, По был вынужден отложить свою мечту о выпуске собственного журнала.

Впрочем, всегда можно возобновить работу там, где ты ее оставил. Бёртон, как оказалось, нашел покупателя. Бывший адвокат Джордж Рекс Грэм, хотя ему еще не исполнилось тридцати, частично владел газетой The Saturday Evening Post и ежемесячником The Casket. По своему нраву Грэм оказался таким же приветливым, умным и хитрым, как и на вид. Он приобрел у Бёртона журнал The Gentleman’s Magazine за тридцать пять сотен долларов вместе с подписным листом из тридцати пяти сотен читателей. В январе 1841 года он объединил Burton’s с журналом The Casket под новым названием: Graham’s Lady’s and Gentleman’s Magazine. Журнал был «оформлен в стиле, равного которому еще не было в этой стране», с гравюрами меццо-тинто Джона Сартейна, «лучшего гравера», сносками и «изысканно раскрашенными» модными иллюстрациями.

Грэм нанял По в качестве редактора обзоров с достойной зарплатой в восемьсот долларов в год. Если Бёртон как руководитель его недооценивал, то Грэм хорошо знал способности По: «Как суровый, справедливый и беспристрастный критик мистер По владеет пером так, как не умеет никто в этой стране».

Победа Уильяма Генри Гаррисона на президентских выборах положила начало новому витку назначений в правительстве. Простудившись во время произнесения бесконечной инаугурационной речи, Гаррисон умер через месяц после вступления в должность. Его напарник, вирджинец Джон Тайлер, неожиданно стал президентом. Друзья По – Ф. У. Томас и Джесси Доу – переехали в Вашингтон, чтобы претендовать на трофеи. Тем временем По перенес свои гражданские амбиции из The Penn в Graham’s: «С дополнительной редакционной силой Graham’s заручится гордостью американского народа и писателей в поддержке работы, достойной национальной литературы».

Эта должность стала для него спасательным кругом. Один из его первых рассказов на страницах журнала читается как ответ на отчаянное видение «Человека толпы». Он тоже начинается с того, что наблюдатель погружается в опасное, бурлящее явление. Однако на этот раз наблюдение и разум принесли безопасность и уверенность.

Сидя на обрыве над норвежским заливом, беловолосый рыбак рассказывает о роковом плавании, во время которого он неправильно понял сигналы прилива и обнаружил, что его корабль попал в водоворот: страшный разрушительный вихрь, возникающий, когда уходящий прилив встречается с входящим течением.

Скорость его корабля увеличивалась по мере того, как они кружились вокруг внешнего кольца вихря – явление, которое возникает, как По знал из механики жидкости, когда два течения, текущие в противоположных направлениях, встречаются, и где, с математической точки зрения, расстояние каждой точки от центра обратно пропорционально скорости ее вращения. Другими словами, по мере того как вращающийся корабль приближался к центру, он приближался к бесконечной скорости – физическая невозможность, но математическая необходимость. Вглядываясь в центр водоворота, моряк был потрясен «столь чудесным проявлением Божьей силы». Он представил себе, «как это великолепно – вот так умереть». По подробно описал реакцию моряка на проявление бесконечности, проследив его колебания между крайностями эмоций, которые Эдмунд Бёрк назвал эффектом возвышенного: «благоговение, ужас и восхищение».

Среди бурного движения и громовых раскатов, когда взошедшая луна проливала свет в бездну, моряк вдруг обрел странное состояние отрешенности, «одержимый острейшим любопытством». В луче света, прорезавшем кошмарную тьму бури, он увидел «великолепную радугу, похожую на тот узкий и шаткий мост, который, по словам мусульман, является единственным путем между Временем и Вечностью».

Собравшись с мыслями, он сделал ряд «важных наблюдений»: крупные тела быстрее всего падали в воронку, а цилиндры падали медленнее, чем другие предметы того же размера.

Он привязал себя к бочке и – вопреки здравому смыслу, вопреки всем инстинктам выживания, но рационально следуя последствиям своего наблюдения, – бросился в море.

Лодка погрузилась «в буйство пены внизу», а он кружился на краю, пока водоворот не утих. Его круговое путешествие привело его от ужаса и восхищения к наблюдению и надежде. Когда спутники вытащили его на берег, он изменился, словно «странник из страны духов». Его «черные как перья ворона» волосы побелели.

Никогда еще научный метод не получал такого драматического одобрения. Моряк, заняв эмоционально заряженную, но контролируемую позицию стоической отрешенности посреди хаоса, демонстрировал вариант «объективности», которую наука эпохи По прославляла как одно из своих высших достижений. Она позволяла ему наблюдать важные факты и, подобно Бэкону, находить стоящий за ними закон, а затем действовать. Здесь отстраненность приносила не ужасающую изоляцию, как в «Человеке толпы», а спасение.

Подобно бочке моряка, Graham’s стал судном, которое должно было провести По через шторм. Помимо материальной стабильности эта должность обеспечивала весьма заметную платформу для его художественной и критической программы. Он утешал себя тем, что The Penn всего лишь на время отложен. Грэм, к слову, даже обещал поддержать его в этом начинании – разумеется, после того, как его собственный журнал возымеет успех.

Наука (можно ли ее так назвать?) о критике

В Graham’s[41] По опубликовал целый поток рассказов, стихов и блестящих, порой безжалостных рецензий на современные издания. Рецензируя сатиру на американских писателей «Шарлатаны Геликона», он заявил: «Как литературный народ, мы представляем собой одного огромного блуждающего жулика». По предложил свои суждения в противовес кликам и «котериям», стоящим за «системой надувательства». Эти суждения он применял и к научно-популярным произведениям, сравнивая лорда Брума, самого влиятельного популяризатора науки того времени, с Кольриджем: «Он мог бы сделать многое, если бы довольствовался малым». Эссе Брума не отличались «методичностью» и «достоверностью». Их бы «лучше написал любой из множества живых савантов», включая, предположительно, самого По.

Более эффективной, по его мнению, оказалась «Пантология» профессора местного университета и выпускника Вест-Пойнта Розуэлла Парка. «Систематический обзор человеческого знания» можно назвать «наукой обо всем», портативным обзором непрерывно множащихся отраслей науки. Вспоминая свою собственную борьбу с «бесконечными, нестабильными и, как следствие, неприятными классификациями» конхиологии, По одобрил «Пантологию» как руководство исследователя в эпоху молниеносных научных перемен. «Для человеческого знания в целом это то же самое, что карта мира для географии».

В ноябре 1841 года По придал импульс своей репутации национального литературного критика, обновив начатую им в Southern Literary Messenger серию «Автография». В ней ксилографии с подписями авторов сопровождались анализом их характера и творчества – обычно юмористическим, часто хвалебным, иногда острым. Он подпитывался зарождающимся культом знаменитости и сопутствующим ему увлечением френологией и другими методами анализа характера (как По рассказывал другу, когда его собственную голову осмотрели френологи, они говорили о нем «с такой экстравагантностью», которую ему «стыдно повторять»). Первая часть вызвала сенсацию, и редактор нью-йоркского The New World позаимствовал ксилографы для перепечатки.

Бостонцы, однако, возмутились непочтительным отзывом По о литературе страны. Он оскорбил Ральфа Уолдо Эмерсона, бывшего унитарианского священника и лидера школы трансценденталистов, который стремился пробудить в своих слушателях неустранимую индивидуальность и причастность к «мировой душе». По отнес Эмерсона к «классу джентльменов, которых мы не можем терпеть – мистиков ради мистицизма». Другой трансценденталист, Орест Браунсон, по его словам, «не вполне преуспел в убеждении себя в тех важных истинах, которые он так стремится внушить своим читателям». Однако самым страшным преступлением По против Бостона стало обвинение в плагиате Генри Уодсворта Лонгфелло, любимого лауреата поэтических премий и профессора Гарварда: «Все его хорошие качества – высшего порядка, а его грехи – это главным образом жеманство и подражание, причем подражание иногда переходит в откровенное воровство».

В ответ газета Boston Daily Times осудила «догматизм, эгоизм и другие – измы» По, «столь же оскорбительные». Он был «литературным диктатором», самоназначенным «генеральным цензором американских авторов». Критик Эдвин Уиппл осуждал литературное язычество По: «Мы бы с таким же успехом обратились к новозеландцу за правильными взглядами на христианство, как к мистеру По за правильной критикой».

У По развилась странная аллергия на город, в котором он родился – Бостон, вызванная Лонгфелло, «Североамериканским обозрением», Эмерсоном и трансцендентализмом. Она возникла из-за резких рецензий (газета Boston Notion назвала его «Рассказы» «скоплением бессмыслицы», опускающимся «ниже среднего уровня газетного мусора»), из-за того, что он считал бостонским кликушеством и отстраненной самоуверенностью, и, возможно, еще глубже – из-за уязвленной гордости за то, что его не приняли там, когда он впервые бежал из дома Аллана.

Однако нападки Эдгара По на Лонгфелло никогда не заслоняли его восхищения старшим поэтом. Точно так же за периодическими насмешками По над трансцендентализмом скрывалось сильное родство с ним. Как и Эмерсон, Генри Дэвид Торо, Маргарет Фуллер и другие современники, По боролся с напряженными отношениями между индивидуумами и массами, амбивалентным влиянием демократии и промышленности, а также пантеистическим желанием посткантианского идеализма. Космология Эдгара По «Эврика», в конечном счете, разделяла многие идеи с «Природой» и «Кругами» Эмерсона: божественность природы и человечества, творчество чувств и скачок к самопревосхождению, то, что Эмерсон называл «неутолимым желанием забыть себя». Но По был нетерпим к аллюзивному, проповедническому стилю Эмерсона и скептически относился к его вере в способность экспансивного индивидуума охватить и обновить Вселенную. Бедность и несчастья еще больше сдерживали оптимизм По. Открывая более мрачное течение американского романтизма, он разделял убежденность Натаниэля Готорна в упрямой испорченности людей.

В апреле и мае 1842 года По посвятил несколько страниц оценке сборника Готорна «Дважды рассказанные сказки», где он превозносил не моральные уроки, а эстетическую силу. Он поместил это произведение в «высшую область искусства – искусства, подчиненного гению очень высокого порядка». Готорн подтвердил мнение По о том, что рассказ – идеальное поле для демонстрации писательских способностей; в его узких рамках тон, инцидент и стиль могут быть использованы для достижения «определенного уникального или единственного эффекта». Готорн владел чистым, мощным стилем, где «высокое воображение сверкало на каждой странице». С тоном покоя, меланхолии и «сильным подводным течением внушения», рассказы заслужили высочайшую оценку По: «Как американцы, мы гордимся этой книгой».

В начале 1842 года По открыл раздел журнала введением, в котором тщательно изложил свою программу развития американской критики. Он заметил, что периодическая пресса «начинает признавать важность науки о критике (можем ли мы ее так называть?)». Хорошо обоснованная, общепризнанная критика могла бы, как и любая другая наука, занять место «легкомысленного мнения, которое так долго ее заменяло».

Американские рецензенты долгое время следовали британским суждениям в «совершенном фарсе раболепия». Совсем недавно они начали отстаивать «национальную литературу», рассматривая американские места действия, персонажей и пейзажи, – как будто «мир в целом не является единственной подходящей сценой для литературного героя». По видел признаки более строгого и принципиального подхода, вникая в «должности и области критики», основывая ее на естественных принципах вместо «простой системы колеблющихся и условных догм».

Он опасался, что эта новая волна может лишь развязать «бешеный дух обобщений» – его взгляд на туманную «конгломератную науку», выдвинутую Эмерсоном, чья «нынешняя роль», по словам По, «заключается в переигрывании Карлайла». При содействии Эмерсона Томас Карлайл впервые опубликовал свой роман Sartor Resartus («Перекроенный портной») в Бостоне в 1836 году. Книга представляла собой плотную, фрагментарную, язвительную реконструкцию мыслей вымышленного немецкого ученого Диогена Тейфельсдрека и его философии одежды. В эссе Эдгара По «Философия мебели», написанном в 1840 году и представляющем собой рассуждение о дизайне интерьера, он мягко намекал на работу Карлайла. При этом По считал его запутанный и морализаторский стиль опасным влиянием на критику.

По стремился «ограничить литературную критику комментариями к искусству». Критики, заявлял он, должны оценивать произведение в характере «арт-проекта». Они должны оставить в стороне мораль, которую оно может проповедовать, жизнь или характер автора, его последствия для «мира в целом», и сосредоточиться на формальных свойствах – рифме, ритме, цвете, форме, гармонии, задуманном эффекте и средствах, используемых для его достижения.

С одной стороны, По следовал идеалистическим представлениям об «искусстве ради искусства», выдвинутым Виктором Кузеном, Жерменой де Сталь и Бенжаменом Константом, которые основывались на аргументах Канта, Шиллера и Шлегеля. С другой стороны, он создавал основания для «объективного», даже научного анализа искусства. Например, в качестве руководства для анализа поэзии По написал техническое эссе – позже дополненное и получившее название «Обоснование стиха», – в котором объяснял правила и основной «закон» поэтического ритма, или просодии, посредством детального разбора спондеев, дактилей и гекзаметров. Он утверждал, что понимание поэтического метра универсально, оно «не принадлежит ни региону, ни расе, ни эпохе» – у нас такие же уши, как у древних греков, «и маятник в Афинах колебался бы точно так же, как маятник в городе Пенн».

Задача критика, которую По представлял как нейтральный анализ произведений, рассматривая их как чисто «художественные проекты», исключала то, что некоторые могут считать главной задачей критика: занять позицию по вопросам истины, права и общественного блага. Принципы По запрещали любое смешение «чистой поэзии» с моралью или политикой. Подобно современным научным реформаторам, По отбросил политику – реформы, региональные распри, отмену смертной казни, – чтобы утверждать, что критика должна быть беспристрастной и универсальной, претендуя на то, чтобы парить над фракционной борьбой.

Необходимость наблюдений

По также продемонстрировал свои аналитические способности в самом влиятельном рассказе: «Убийство на улице Морг» – первом рассказе, который он опубликовал в журнале Graham’s, и первом современном детективном рассказе. В нем появился персонаж К. Огюста Дюпена, непостижимого, идиосинкразического гения, образца для Шерлока Холмса и других неуравновешенных, гиперрациональных детективов.

По начал с френологии. Он постулировал существование аналитического органа, процесса «разложения мысли на элементы». Эта способность не противопоставляется, как полагали некоторые, воображению или конструктивной идеальности. Анализ и творчество, утверждал он, включают в себя один и тот же мыслительный процесс. Они просто движутся в противоположных направлениях: от сложной композиции к ее элементам или от элементов к сложной композиции. Черты анализа, однако, видны только в действии, их можно оценить «исключительно по эффектам».

Друг рассказчика К. Огюст Дюпен, аристократ, переживающий тяжелые времена, служит ярким примером анализа. Рассказчик впервые встречает его в парижском книжном магазине, где они охотятся за одним и тем же редким томом. Их общая любовь к непонятным знаниям и головоломкам приводит к тому, что они вместе переезжают в старый особняк. Днем, при закрытых ставнях, они читают и разговаривают. Ночью, когда опускается тьма, они совершают долгие прогулки и ищут среди ярких огней и теней многолюдного города ту бесконечность душевных волнений, которую может дать спокойное наблюдение.

Во время одной из прогулок Дюпен нарушает молчание, произнося фразу, которая, к изумлению друга, завершает его мысль. Дюпен объясняет:

«Наблюдательность стала за последнее время моей второй натурой. Вы упорно не поднимали глаз и только косились на выбоины и трещины в панели (из чего я заключил, что вы все еще думаете о булыжнике), пока мы не поравнялись с переулком, который носит имя Ламартина и вымощен на новый лад – плотно пригнанными плитками, уложенными в шахматном порядке. Вы заметно повеселели, и по движению ваших губ я угадал слово «стереотомия» – термин, которым для пущей важности окрестили такое мощение. Я понимал, что слово «стереотомия» должно навести вас на мысль об атомах и, кстати, об учении Эпикура; а поскольку это было темой нашего недавнего разговора – я еще доказывал вам, как разительно смутные догадки благородного грека подтверждаются выводами современной космогонии по части небесных туманностей, в чем никто еще не отдал ему должного, – то я так и ждал, что вы устремите глаза на огромную туманность в созвездии Ориона. И вы действительно посмотрели вверх, чем показали, что я безошибочно иду по вашему следу[42]».

Ослепительный прыжок Дюпена основан на «очевидно интуитивных» рассуждениях, подтвержденных наблюдением за выражением лица и поведением его друга. Он также случайно затронул ключевые моменты современной технологии, экспериментальной науки и древней философии. Упомянув «огромную туманность в созвездии Ориона» – небесное тело, принятое за возможное доказательство небулярной гипотезы, – По также ссылается на космологическую теорию, прослеживающую цепь событий, в результате которых появились звезды и планеты. Популяризированная в 1837 году шотландским астрономом Джоном Принглом Николом, небулярная гипотеза связывалась с материалистическими теориями, согласно которым жизнь и мышление – включая образцовую рациональность, которую Дюпен демонстрирует в повести, – возникли из более ранних, примитивных форм.

Однажды внимание Дюпена привлекает шокирующая новость. Обнаружены изуродованные трупы двух женщин: пожилая женщина обезглавлена бритвой, ее дочь засунута головой вниз в дымоход в запертой комнате. Несколько свидетелей слышали два голоса: один хрипловатый, говорящий по-французски, другой пронзительный, говорящий на непонятном языке.

Дюпен и рассказчик посещают место преступления, затем Дюпен публикует объявление в газете Le Monde. К удивлению рассказчика, на следующий день в их доме появляется матрос, который подтверждает все выводы Дюпена о преступлении, включая личность бесчеловечного мясника, ответственного за убийства.

Наблюдения, скрытые выводы и потрясающие откровения Дюпена драматизируют мысль высшего порядка. По неоднократно противопоставлял анализ Дюпена сумбурной деятельности префекта полиции: «В их действиях нет никакого метода, кроме метода момента»; «огромный парад мер» полиции «плохо приспособлен к предлагаемым целям».

Чтобы осветить метод Дюпена, По сравнивал формы мышления в конкретных играх: «изощренное легкомыслие» шахмат ставит меньше задач, чем «непритязательная игра» шашек, а вист – предшественник бриджа – наиболее требователен. Игра требует внимания не только к картам, но и к каждому аспекту поведения противника: выражению лица, тону голоса, хитрости. Быстрые логические шаги только кажутся интуитивными. Дюпен, чтобы определить преступника, следует столь же быстрым логическим скачкам, соединяя внимательный осмотр оконной рамы, синяки от пальцев на шее жертвы, подслушанные голоса и путешествие по «Царству животных» натуралиста Жоржа Кювье.

Каким бы необычным ни было решение, рассказ предложил читателям захватывающее зрелище того, как Дюпен работает над своими «многообразными» логическими шагами – исключает возможности, проверяет предположения, – и позволил им разделить его удовольствие. Эта история о постановке мысли – что скрыто, что раскрыто, когда и как. Преступление ужасно, его разгадка невообразима, средства раскрытия поразительны, почти сверхъестественны, а цепочка рассуждений Дюпена от улик к разгадке – непреодолима. Усиливая ощущение неизбежности, По выстроил повесть в хиастической структуре, где элементы первой половины повторяются в обратном порядке во второй половине, вращаясь вокруг образа гвоздя в оконной раме, подсказки, на которой висит решение. В газете The New-Yorker социальный реформатор Гораций Грили признал «глубокий, но отталкивающий интерес» истории.

В Graham’s По также обновил серию криптографических работ, превознося их как древнее искусство, имеющее политическое значение, и ссылаясь на известных предшественников, включая Джона Уилкинса и Джамбаттисту делла Порта. Он заявил, что «человеческая изобретательность не способна придумать шифр, который не разгадает человеческая изобретательность». В словах, напоминающих рассуждения Дюпена об анализе, криптография продемонстрировала, что «строгий метод» можно выгодно применять во всех формах мышления, включая «то, что считается работой чистой фантазии». Он намекнул, что может даже существовать алгоритм поэзии. Джесси Доу, ныне редактор The Independent в Вашингтоне, сравнил По с Шампольоном: «Он может читать иероглифы фараонов [и], шагая рядом с вами сказать, о чем вы думаете».

Карманные вселенные

«Особые аналитические способности» Дюпена наводят рассказчика на мысль о «двойном Дюпене – творческом и решительном». Дюпен, который одновременно является поэтом и математиком, с одинаковой легкостью распутывает и плетет интриги. В «Убийстве на улице Морг» драматизируется возвышенная механика анализа, в то время как в других рассказах Graham’s предлагаются прекрасные, самодостаточные миры – карманные вселенные. Многие образные произведения По этого периода ставили механические процессы в центр творения и предполагали наличие живой силы в чисто материальном и механическом. Они намеренно размывали дух и материю, сон и реальность, создавая миры из слов.

В начале «Элеоноры» говорится: «Тем, кто видят сны наяву, открыто многое, что ускользает от тех, кто грезит лишь ночью во сне». Те, кто видит сны наяву, «без всякого руководства» путешествуют в бескрайний океан невыразимого света, как в и «Море Мрака» космографа Птолемея.

Мечтатель живет со своей тетей и прекрасной кузиной Элеонорой (обстоятельства, похожие на те, что были у самого По), в «окруженном владении», покрытом травой множества оттенков зеленого, усыпанном «желтым лютиком, белой маргариткой, лиловой фиалкой». Когда кузины влюбляются, на деревьях распускаются «странные, яркие цветы в форме звезд», «рубиново-красный асфодель» заменяет маргаритки, а «оттенки зеленого становятся глубже». Появляются фламинго, их «алое оперение» отражает золотые и пунцовые облака, нависшие над долиной, заключая их в «волшебный дом-тюрьму величия и славы». Когда Элеонора заболевает, цветы темнеют.

Светящиеся образы «Элеоноры» – настолько популярной, что в течение года ее перепечатали по меньшей мере в пяти других журналах – стали литературной версией нового визуального развлечения. В начале 1840 года в Филадельфийском музее Пила были представлены «Растворяющиеся сцены». Недавно импортированный из Англии, эффект волшебного фонаря использовал два проектора вместо одного, оба были направлены на одну и ту же поверхность. По мере того как изображение с первого проектора исчезало, его постепенно заменяло изображение со второго проектора, создавая иллюзию постепенной трансформации или роста. В рекламе описывался ярко раскрашенный летний вид долин и рек: эти «яркие пейзажи, словно зачарованные, незаметно тают, глядя на безрадостно увядающий зимний пейзаж», пока «сцена внезапно не меняется» и «природа не надевает зеленую ливрею: деревья распускают свою сочную зелень». Затем появляется «куст розы, который, начиная с маленького ростка, незаметно увеличивается» перед «изумленными глазами зрителей», показывая «распускающуюся розу во всем ее цветении, красоте и цвете».

В «Элеоноре» слова использовались для имитации растянутого во времени зрелища жизненных циклов в волшебном фонаре. Его полихроматическое, калейдоскопически меняющееся видение стало литературным эквивалентом «наплыва» – технического приближения к жизненным силам, которые По, как Шелли и другие романтические поэты и ученые, обнаруживал в самой материи.

По приложил новую версию своего «Сонета к науке» к «Острову феи», рассказу, в котором также присутствует светящийся пейзаж. Слегка измененная по сравнению с первой формой, созданной десятью годами ранее, последняя строка сонета теперь обращена к науке:

Hast thou not spoilt a story in each star?

Hast thou not torn the Naiad from her flood?

The elfin from the grass? – the dainty fay,

The witch, the sprite, the goblin – where are they?

Зачем же ты мертвишь его усилья,

Когда, алмазы неба возлюбя,

Он мчится ввысь, раскинув смело крылья!

Дианы ко́ней кто остановил?

Кто из-леса изгнал Гамадриаду,

Услав искать приюта меж светил?[43]

И все же главный вопрос оставался открытым: как поэт может любить науку? Как считать ее мудрой?

«Остров феи» на самом деле являлся мультимедийным произведением. Вместе со стихотворением к рассказу прилагалась гравюра Джона Сартейна[44], изображающая лесистый остров в реке, концентрированную черноту на фоне окружающего света и тени. Расположившись на траве перед этой сумеречной сценой, По размышлял о том, что леса, реки и горы могут быть «членами одного огромного живого и разумного целого», а земля – существом, «чей разум подобен разуму Бога». Он рассматривал планетарные системы Вселенной как «бесконечный цикл», где все объекты «вращаются вокруг одного далекого центра, который есть Божество». Аналогичным образом он задавался вопросом, содержит ли Вселенная «жизнь в жизни, меньшее в большем, и все это – в Духе Божественном». Как и в пантеистических размышлениях Кольриджа в его стихотворении «Эолова арфа», По наклонял язык естественных наук и естественной теологии на несколько градусов, пока метафизический каркас, разделяющий материю, жизнь и Бога, не начал рушиться. Если бы материя была живой – или даже божественной – человечество участвовало бы в этой святой субстанции, но считалось бы чем-то незначительным.

Грезя с открытыми глазами, он вошел в образ Сартейна. Западная сторона острова была освещена «богатым, золотым и малиновым водопадом» солнечного света, восточная сторона «погружена в самую черную тень». Тени падали с деревьев на воду, как земля, брошенная в могилу.

«Если и был когда-либо очарованный остров, – сказал я себе, – то это он».

Он представил, что немногие оставшиеся на Земле феи были загнаны на остров, чтобы умереть, «мало-помалу отдавая Богу свое существование, как эти деревья отдают тень за тенью». Его фантазии стали реальностью: он мельком увидел «одну из тех самых фей», стоящую в «необыкновенно хрупком каноэ», отплывающем от западной части острова – радостную на свету, «обезображенную» печалью в тени. На закате она скрылась в темноте. Отражения По падали, как листья с гравюры Сартейна, а беглые наяды, духи и эльфы из его стихотворения находили путь в его дневной сон.

Рассказ не был простым сетованием на разрушение науки. Это был образный ответ на факты материальной и механической науки. Видение феи, чья жизнь исчезает тень за тенью, олицетворяло астрономические теории о постепенном распаде орбит планет и комет – угрозу предположению о стабильном и совершенном Божьем замысле. Наделяя материю мыслью, жизнью и радостью, По размышлял о последствиях виталистических направлений в естествознании. Однако эта идея оживляющей силы внутри материи была омрачена противодействующей силой, неизбежно влекущей вниз, трещиной, проходящей сквозь вещи, полярностью в «огромном одушевленном и разумном целом». Естественный разлад, намекал он, являлся космическим принципом, столь же могущественным, как и гармония.

Тонкое взаимодействие между созидательными и разрушительными космическими силами также прослеживается в диалогах между развоплощенными духами. Первый из них, «Разговор Эйроса и Хармионы», описывал «буйную пышность листвы», которая внезапно расцветает, когда смертоносная комета приближается к атмосфере Земли, прежде чем испепелить планету. В «Беседе Моноса и Уны» – диалоге двух духов, чьи имена означают «один», – также описывается разрушение Земли, на этот раз от рук людей. По одним из первых представил сжигание углеродного топлива как причину экологической катастрофы: он изобразил вымирание, при котором «зеленые листья сжимались перед горячим дыханием печей». Однако в далеком будущем, когда «израненная искусством поверхность Земли» будет вновь свободна от созданных человеком «прямоугольных непристойностей», планета снова оденется в «зелень, и склоны гор, и улыбающиеся воды Рая».

Карманные вселенные По напоминали другие современные попытки постичь космос в миниатюре: синоптические представления Гумбольдта об экологических системах, удобные книги, такие как «Пантология» Розуэлла Парка, популярные лекции по астрономии, утопические и апокалиптические проповеди и трактаты евангелистов, шекеров, мормонов и фурьеристов.

Но при перепечатке «Низвержения в Мальстрём» По добавил предостерегающий эпиграф, приписываемый философу Джозефу Гленвиллу: «Пути Божьи в природе, как и в Провидении, не похожи на наши пути; и модели, которые мы строим, никак не соизмеримы с обширностью, глубиной и непостижимостью Его дел». По был убежден, что Вселенная ускользает от наших попыток ее описать. Тем не менее, он продолжал строить модели. Временами он пытался показать ограниченность своей модели внутри самой модели – создавая мысленную и литературную конструкцию, обрушивая ее, сопоставляя с противоречивой реальностью, рассеивая ее в эфире. Помимо интриги, такие работы несли в себе пьянящую возможность соотнести создание миниатюрной Вселенной с творческим процессом создания и развоплощения самой Вселенной.

Застольная беседа с Бозом

7 марта 1842 года в номере филадельфийского отеля U. S. Hotel происходила напряженная беседа. Один собеседник – редактор обзоров и главный автор рассказов журнала Graham’s, одного из самых известных и читаемых журналов Америки. Другой – тридцатилетний Чарльз Диккенс[45], один из самых известных людей в мире.

Диккенс остановился на три дня во время своего турне по Соединенным Штатам. Друг По, романист Джордж Липпард, радостно сообщил о скором приезде великого писателя: «Трезвая, спокойная, уравновешенная Филадельфия наконец-то проснулась! Бостон сошел с ума, Нью-Йорк сошел с ума, и мы подозреваем, что Филадельфия скоро превратится в одну огромную больницу». Причина очевидна: «Чарльз Диккенс, как нам сказали, человек века!»

«Боза» водили на экскурсии в Пенсильванскую больницу, на Фэйрмаунтскую водопроводную станцию и в «великолепное недостроенное мраморное сооружение Колледжа Жирар». Он остановился у Восточной государственной тюрьмы, чей готический экстерьер, призванный устрашать будущих преступников, контрастировал с современной формой заключения – одиночным заключением. Хотя оно было введено как гуманная мера, Диккенса отталкивало «огромное количество пыток и мучений», которые налагало это лечение, «эдакое медленное и ежедневное вмешательство в тайны мозга». Заключенный в полной изоляции – «это человек, похороненный заживо». Диккенс приберег свои социальные наблюдения для романа «Мартин Чезлвит» и «Американских заметок», который он опубликовал – к негодованию американцев – после возвращения в Англию.

С По разговор шел о литературе. Он послал Диккенсу экземпляр своих «Рассказов» вместе с восхищенной рецензией на недавнюю книгу Диккенса «Барнеби Радж», где фигурировал говорящий ворон – по образцу домашней птицы Диккенса, Грипа. В ответ Диккенс поделился информацией о «Калебе Уильямсе» Уильяма Годвина, книге, с которой По сравнивал свою собственную: «Знаете ли вы, что Годвин написал ее задом наперед – последний том – первым. А после того, как он пришел к заключению, он ждал несколько месяцев, пытаясь найти способ отчитаться»?

Мастера своего дела общались в течение «двух длинных интервью». По поделился своим мнением о британских и американских тенденциях, прочитав ему стихотворение Эмерсона «Скромная пчела». Диккенс пообещал По попытаться найти английского издателя для его «Рассказов». Когда Диккенс пытался уйти в последний день своего визита, его осаждали сотни поклонников. Хозяин дома убедил его, что отказ от встречи «несомненно вызовет беспорядки». В итоге он провел несколько часов, пожимая руки.

По очень восхищался сюжетами и характерами Диккенса, его яркими описаниями улиц, магазинов, клубов и работных домов современного города. У него не было такой известности, как у Диккенса, но его собственная репутация и авторитет критика находились на подъеме.

Как редактор и привлекающий внимание автор самого роскошного журнала в Соединенных Штатах, который вскоре должен был выйти самым большим тиражом в мире, По являлся автором, за которым нужно было следить, и критиком, которого нужно было бояться. Он стал популярным гостем на элегантных вечерах в доме Грэма на Сансом-стрит. Даже его ранняя поэзия приобрела известность благодаря переизданиям в издательстве Graham’s.

По покорял головокружительные высоты, создавая национальное и международное имя современного литератора. Со своими научными трудами – обзорами текущих исследований, криптографией, реалистическими рассказами, такими как «Мальстрём», и своим фирменным изобретением – непогрешимым сыщиком Дюпеном – он становился кем-то большим. В соответствии с новыми возможностями эпохи, но с отсылкой к более ранним образцам, По представлял себя универсальным мыслителем и натурфилософом: человеком эпохи Возрождения, который мог соединить воображение, наблюдение, логику и новейшие технологии, оценивая природу, высмеивая человеческую глупость и искусно придумывая миры.

Глава 10

Переломный момент

Между надеждой и отчаянием

Теперь По мог позволить себе содержать Вирджинию и ее мать в сравнительном комфорте в небольшом доме, а также некоторую роскошь, включая золотые карманные часы из Франции. После стольких сомнений, страхов и голода По достиг спокойствия. Грэм восхищался тем, «как По заботился о счастье жены и свекрови», а также естественным стремлением иметь собственный журнал: «Я никогда не слышал, чтобы он сожалел о недостатке богатства».

Однако их отношения начали портиться. Грэм убедил По, что поможет ему с заветным проектом The Penn, но не проявил никакого желания двигаться дальше.

Зачем убивать золотого гуся? Когда Грэм начал свою деятельность, у газеты было пять тысяч подписчиков. В январе 1842 года По оценивал тираж в двадцать пять тысяч. «О таком еще никто не слышал», – хвастался он. К весне 1843 года он ожидал тираж «в пятьдесят тысяч экземпляров» – самый большой тираж журнала в мире.

По неопровержимо доказал свою способность руководить успешным журналом. И все же он по-прежнему отчаянно пытался реализовать свое собственное видение: «Превращать ум в серебро по кивку мастера – это, на мой взгляд, самая трудная задача в мире».

Вскоре она стала еще труднее. В начале 1842 года, когда Вирджиния пела дома, у нее лопнул кровеносный сосуд. Она начала кашлять кровью – верный признак чахотки. Лекарства не было. Приступ оказался настолько тяжелым, что По сомневался в ее выздоровлении. 3 февраля он сказал Ф. У. Томасу: «Еще только вчера врачи дали мне хоть какую-то надежду». По словам соседа, дом плохо подходил для ее состояния: «Она не переносила ни малейшего внешнего воздействия и нуждалась в самом тщательном уходе… Однако комната, где она лежала несколько недель, едва дыша, была маленькой, с настолько низким потолком над узкой кроватью, что ее голова почти касалась его».

Любой негативный прогноз замалчивался, «никто не смел говорить: мистер По был слишком чувствителен и раздражителен». Более того, он отличался вспыльчивостью: «Он не хотел слышать никаких разговоров о том, что Вирджиния умирает. Одно лишь упоминание об этом приводило его в бешенство». Он сказал Ф. У. Томасу: «Моя дорогая маленькая жена опасно больна».

Нервное состояние По поставило под угрозу его работу. На следующий день после первого кровотечения у Вирджинии он посетил Грэма, чтобы попросить двухмесячный аванс. Грэм отказал: «Теперь этот человек знает, что я уже оказал ему все самые важные услуги». Работа По за последние месяцы преумножила состояние издателя. «Если бы вместо мизерного жалованья Грэм давал мне десятую часть журнала, я бы чувствовал себя богачом».

По также возмущался, что Грэм вмешивался в его критическую независимость: в нескольких рецензиях, по его признанию, он был «достаточно слаб, чтобы позволить Грэму» изменить его «мнения (или, по крайней мере, их выражение)». Как бы в качестве компенсации, он написал в феврале особенно резкую рецензию на «Ваконду» Корнелиуса Мэтьюса, нью-йоркского автора и критика.

Периодические кризисы Вирджинии сменялись постепенным возвращением к частичному здоровью. С ее первым приступом и выздоровлением началось «страшное, бесконечное колебание между надеждой и отчаянием». По воспоминаниям Грэма, «любовь По к жене была своего рода восторженным поклонением духу красоты, который, как он чувствовал, угасал на его глазах»: «Я видел, как он суетился вокруг нее, когда она была больна, со всем нежным страхом и тревогой матери за своего первенца – малейший кашель вызывал у него дрожь». В то же время нетерпение Эдгара по поводу его положения у Грэма – столкновение между его растущей репутацией и вынужденным подчинением – доходило до кипения.

В апреле он уволился. В тяжелых экономических условиях – высокий уровень безработицы, ограниченность кредитов – это был безрассудный, саморазрушительный шаг. По обвинял Грэма в том, что тот настаивал на заполнении страниц дорогими нелитературными материалами: «Причиной моего ухода послужило отвращение к жеманному характеру журнала, а также к его презренным картинкам, модным иллюстрациям, музыке и любовным историям. Зарплата, кроме того, не оплачивала труд, который я был вынужден отдавать. С Грэмом, очень благородным, хотя и слабым человеком, у меня не возникало никаких недоразумений». Не было ни резких слов, ни напряженных сцен, ни обвинений, как это было, когда По покидал Бёртона – и Аллана.

По задел тот факт, что Грэм не поддержал The Penn. Он слишком поздно понял, что их интересы противоречили друг другу. «Я постоянно работал против себя. Каждое мое усилие шло во благо Graham’s, делая его источником большей прибыли. В то же время его владелец все больше отдалялся от своего обещания мне помочь».

Несмотря на эти оправдания, отъезд По стал актом отчаяния. Ситуация с Вирджинией казалась ему невыносимой, Грэм был непреклонен, в состоянии кошмарного разочарования и смятения По хотел все сжечь. Позднее Грэм вспоминал о По с нежностью, хотя и снисходительно. По «быстро распознавал шарлатанов в литературе», – писал Грэм. Однако его периодическая суровость служила высшей цели: «Литература для него была религией, а он – ее первосвященником».

У The Penn все еще были сторонники. Из почти тысячи подписчиков, поддержкой которых он ранее заручился, По полагал, что «три или четыре сотни» все еще будут готовы заплатить за его запуск. Он заслужил всеобщее расположение. Новость о его уходе из Graham’s побудила The New World описать его «как одного из лучших ныне живущих англоязычных писателей». Хотя «мистер По покинул журнал мистера Грэма, в какой бы сфере он ни работал, он, несомненно, станет выдающимся мастером».

Грэм заменил По на преподобного Руфуса Гризвольда, бывшего редактора Boston Notion. По познакомился с бородатым, неразговорчивым священником за год до этого, когда Гризвольд собирал сборник американской поэзии. По хотел, чтобы его туда включили, а Гризвольду нужна была известность. Взаимная неприязнь скрывалась под их сделками. Гризвольд опубликовал три коротких стихотворения и поверхностную биографию По, в то время как рецензия По тоже не отличалась любезностью: «Тщательный анализ книги может побудить многих, чей ум не отличается полнотой, считать ее скорее плохой, чем хорошей». По считал энциклопедический том, переполненный похвалами влиятельным поэтам, халтурой. Он сказал Джозефу Снодграссу, что эта книга – «самая возмутительная халтура».

Опубликованная в 1842 году, книга «Поэты и поэзия Америки», тем не менее, придала Гризвольду авторитет критика. Грэм предложил ему должность редактора и зарплату в тысячу долларов – на двести долларов больше, чем у По. Джесси Доу, друг По в Вашингтоне, вскоре после этого отметил стремительный упадок Грэма: «Мы отдали бы больше за ноготь Эдгара А. По, чем за душу Руфула Гризла». Гризвольд, со своей стороны, распространял «злобные, несправедливые и позорные нападки» на характер По среди всех, кто его слушал. Через несколько месяцев после ухода По Грэм сделал ему «выгодное предложение» вернуться в журнал, поскольку он «не был особенно доволен Гризвольдом, да и никто другой, за исключением самого преподобного джентльмена». По вежливо отказался.

Попытки и начало

С тех пор, как По покинул Ричмонд, он в основном не пил, однако после болезни Вирджинии и его ухода от Грэма что-то сломалось. В июне он отправился в Нью-Йорк, чтобы найти издателя для нового сборника рассказов, который он назвал «Фантазии». Он столкнулся с молодым поэтом Уильямом Уоллесом, любителем мятного джулепа, и прибыл в офисы Democratic Review и The Ladies’ Companion Уильяма Сноудена совершенно не в духе. Через день он появился в Джерси-Сити в поисках старого друга: «Однако он был на взводе и забыл адрес еще до того, как перебрался через реку. Он проплыл несколько рейсов взад и вперед на пароме, зашел на чашку чая и уехал. Мария Клемм последовала за ним, «сильно беспокоясь о дорогом Эдди»». В конце концов его нашли «в лесу на окраине Джерси-Сити. Он бродил среди деревьев, точно сумасшедший». Клемм забрала его домой.

По написал в Democratic Review рассказ и приложил извинения: «Вы, должно быть, составили обо мне странное представление. Но простая правда в том, что Уоллес настаивал на джулепе, а я не знал, что делаю или говорю». Они отвергли его рассказ «Декоративный сад», и эта фантазия о художественном всемогуществе – план огромного богача по переделке земли – будет питать По в трудные времена.

Он старался публиковаться где только мог, собирая по кусочкам новый рассказ о Дюпене. В основе сюжета «Тайны Мари Роже» лежит событие, которое в то время появилось в прессе: «Тело прекрасной продавщицы сигар Мэри Сесилии Роджерс найдено в Гудзоне». По поменял Манхэттен на Париж, Гудзон на Сену. Хотя его сюжет показался разочаровывающе бессистемным – из-за того, что По вносил коррективы во вторую и третью части рассказа по мере того, как открывались новые факты, – «Мари Роже» стала первым детективным рассказом, основанным на реальном преступлении.

Эта серия, как и «Декоративный сад», вышла в журнале Сноудена The Ladies’ Companion, чья производственная ценность была намного ниже, чем у Грэма. По сокрушался по поводу верстки, написав редактору: «О Боги! Ошибки типографии. Вы были больны, или в чем дело?»

К лету 1842 года накопились долги за аренду и счета врачей. По переехали в дом рядом с лесом на Коутс-стрит, ныне Фэйрмаунт-авеню, где Вирджиния смогла дышать более свежим воздухом. Кроме того, аренда там стоила меньше. Сын хозяина дома вспоминал, что По любил «бродить по окрестностям». Одному поэту По объяснял: «Бывают периоды, когда любое умственное упражнение становится пыткой, и когда ничто не приносит мне удовольствия, кроме уединенного общения с «горами и лесами»… Тогда я блуждаю и грежу месяцами и, наконец, просыпаюсь от желания сочинять. И в этот момент мании я начинаю писать и читать всю ночь, пока длится болезнь». Новое место послужило источником вдохновения для написания «Утра на Виссахиконе», описания пышных лесов региона, рассказчик которого, пересекаясь с великолепным лосем, воображает себя перенесенным в эдемский период, «когда краснокожий человек ступал один», до прихода белых и их порабощенных черных слуг (один из которых появляется и требует лося в качестве домашнего животного).

В мае 1842 года Ф. У. Томас, живший теперь в Вашингтоне, предложил новую цель: назначение в Таможенную палату Филадельфии, где один из сторонников Тайлера должен был сменить нынешнего директора. За свою лояльность к вигам Томас был назначен в Министерство финансов. Он обрисовал заманчивую картину: «Вы прогуливаетесь до офиса чуть позже девяти утра, не спеша, и выходите из него чуть позже двух часов дня, возвращаясь домой к обеду <…>, и если вы решите писать при свете лампы в литературной манере, то почему бы и нет». Томас зарабатывал тысячу долларов в год.

По поздравил его: «Я очень за вас рад. Теперь вы можете писать при свете лампы и чувствовать себя более непринужденно».

По знал Тайлера в Ричмонде, и с некоторым усилием он смог представить себя в роли партийного деятеля: «Я вирджинец – по крайней мере, я называю себя таковым, поскольку всю свою жизнь, вплоть до последних нескольких лет, прожил в Ричмонде. Мои политические принципы всегда почти полностью совпадали с существующей администрацией, и я сражался за Гаррисона по доброй воле». Кроме того, его литературные и криптографические таланты можно рассматривать как доказательство его полезности. Сын Тайлера Роберт был поэтом и одним из друзей Томаса в Вашингтоне, а По опубликовал зашифрованное письмо от некоего «У. Б. Тайлера», предназначенное для того, чтобы заручиться благосклонностью президента.

Возможность работы на таможне намекала на «новую жизнь», она позволила бы По «осуществить все его амбициозные проекты». Получив правительственное назначение и инвестора, он мог сразу же запустить The Penn.

В августе был назначен новый инспектор. К тому времени на тридцать должностей претендовали «1124 кандидата». По упорствовал, хотя инспектор обошелся с ним «самым постыдным образом»: «Он почти не разговаривал, пробормотал: “Я пошлю за вами, мистер По”, и на этом все».

Томас посочувствовал, посетив его в «сельском доме», комнаты которого «выглядели опрятными и ухоженными», но «носили отпечаток денежной нужды». Его встретила Вирджиния, которую позже он назвал обладательницей «самых выразительных и умных глаз, которые когда-либо видел», хотя ее «бледный цвет лица, глубокие морщины на лице и изнуряющий кашель» заставили его «считать ее жертвой ранней могилы».

Томас видел, как тяготят его друга трудности: «Его темные волосы небрежно свисали на высокий лоб, а одежда была немного неряшливой. Он встретил меня радушно, но был сдержан и жаловался на плохое самочувствие». Хотя Томас был тронут его «нежностью и любящими манерами по отношению к жене», он заметил «с глубоким сожалением, что он снова впал в привычку злоупотребления спиртным». По пропустил встречу, которую они назначили на следующий день в Индепенденс-холле, и заявление о приеме на работу в таможню ни к чему не привело. В ноябре Чарльз Диккенс написал ему о своей попытке заинтересовать английских издателей его рассказами: «Они, все до одного, отказались от этой затеи» (на самом деле Диккенс сделал лишь один беглый запрос).

В декабре 1842 года По воспользовался новым законом Конгресса и добровольно объявил себя банкротом. В заявлении были указаны сорок пять пунктов на суммы от четырех до ста шестидесяти девяти долларов, за все – от съемного жилья, посещения врача и книг до аренды пианино. Он задолжал десять долларов Дж. Н. Рейнольдсу, организатору экспедиции, и двадцать долларов Николасу Бидлу, которые, предположительно, в более оптимистичные дни были вложены в The Penn. В документе с горечью перечислялось его единственное имущество: «одежда и несколько сотен листов, которые никому не нужны и ни для кого не представляют ценности».

Рассказы о вине и пытках

После первого приступа болезни Вирджинии рассказы По приобрели более смелый, более зловещий характер. Новая серия продемонстрировала потрясающую сосредоточенность и формальную точность, но добавила отчаянную психологическую напряженность. Исследуя скрытые, тревожные и разрушительные области разума, эти рассказы оставили глубокий и неизгладимый след в современной литературе и среди читателей.

Его первым рассказом 1842 года стал «Овальный портрет»: произведение художника достигает высшего «жизнеподобия» только после смерти женщины. Существует ли некий неизбежный баланс, по которому каждый шаг к художественному совершенству должен быть оплачен страданиями и горем? В «Колодце и маятнике» По противопоставил узнику инквизиции один тщательно продуманный ужас за другим: комната неизвестной формы с ужасающей ямой в центре, смыкающиеся металлические раскаленные стены, чудовищный часовой механизм с качающимся маятником, заточенным до остроты лезвия.

В «Черном коте», легендарном исследовании По о психопатологии, мучения приходят изнутри. В нервной аллегории зависимости, рабства и скрытой чудовищности души, говорящий описывает свое превращение из сострадательного любителя животных в мучителя существ, находящихся на его попечении. Он необъяснимым образом обращается против своей любимой кошки – вырезает ей глаз, вешает. Другой кот, такой же, как и первый, входит в его жизнь и побуждает его совершить убийство. Его преступления раскрываются, как на дагерротипе, через химический процесс развития, который выявляет очертания его жертвы, и через адский крик кошки. «Эти события, – говорит рассказчик, – ужаснули, замучили, уничтожили меня».

Свежие воспоминания об эпидемии холеры таятся за «Маской красной смерти», действие которой происходит в позднем Средневековье, но остро говорит о современных страхах и несправедливости. В то время как красная чума опустошает сельскую местность, убивая своих жертв «резкими болями и внезапным головокружением», за которыми следуют «обильные кровотечения», принц Просперо собирает своих богатых друзей за крепостными стенами дворца. Они предаются играм и веселью, не обращая внимания на страдания за стенами. На костюмированном балу, где каждая комната украшена стеклом разного цвета, появляется новый гость. Одетый как труп, он проходит через комнату за комнатой, пока наконец, оказавшись лицом к лицу с принцем, не открывает свою истинную сущность. Богатство, власть и самоизоляция пирующих не смогли их спасти: «Красная смерть безраздельно властвовала над всеми».

Осенью 1842 года По работал над своим шедевром нездорового саспенса «Сердце-обличитель». Эта повесть оживила наблюдательную драму «Низвержения в Мальстрём» мрачными, зловещими поворотами. Хотя По использовал язык и образы из естественных наук, он дал читателям опыт не уверенности и успокоения, а дезориентации и ужаса.

Его знаменитые первые строки призывают к правде, нервам, болезни, аду и силе рассказчика. Начиная повествование посреди разговора, возможно, посещения психушки или суда, рассказчик хвастается остротой своих чувств:

«Правда! Я нервный – очень даже нервный, просто до ужаса, таким уж уродился; но как можно называть меня сумасшедшим? От болезни чувства мои только обострились – они вовсе не ослабели, не притупились. И в особенности – тонкость слуха. Я слышал все, что совершалось на небе и на земле. Я слышал многое, что совершалось в аду. Какой я после этого сумасшедший? Слушайте же! И обратите внимание, сколь здраво, сколь рассудительно могу я рассказать все от начала и до конца[46]».

Безымянный оратор стал мономаниакально зациклен на непрозрачном глазе старика, который живет в его доме: «Пожалуй, виной всему был его глаз! Да, именно! Один глаз у него был, как у хищной птицы, – голубоватый, подернутый пленкой. Стоило ему глянуть на меня, и кровь стыла в моих жилах; мало-помалу, исподволь, я задумал прикончить старика и навсегда избавиться от его глаза». Не движимый ни жадностью, ни местью, он с холодной, объективной отрешенностью идет к иррациональной цели. С терпением и точностью он выслеживает человека, заглядывая в его комнату в полночь с фонарем, открывая дверь «ровно настолько, чтобы один-единственный тоненький лучик упал на птичий глаз».

На седьмую ночь этого смертного часа старик просыпается, почувствовав незваного гостя. После мучительного молчания он незаметно открывает фонарь, «и вот наконец один-единственный лучик не толще паутинки» пробивается сквозь щель и падает «на птичий глаз».

И тут же он слышит «тихий, глухой, частый стук, будто тикали часы, завернутые в вату» – стук сердца испуганного старика, настолько громкий, что он боится, что соседи услышат.

По своей детальности описание подражает отчету о тщательно спланированном научном эксперименте. Свет, долгое время являвшийся символом знания и разума, здесь ассоциируется с безумием. В поле зрения рассказчика попадает покрытый пленкой глаз, а не идеально приспособленный глазной аппарат, считавшийся признаком мудрости Бога в естественной теологии Уильяма Пейли. Затемненная комната напоминает камеру-обскуру, техническую основу дагерротипа: замкнутое пространство, в которое проецировались изображения внешнего мира. Однако этот рассказчик действует ночью, свет, проникающий в комнату, искусственный, а проецируемое изображение – не внешний мир творения, а «нить паука», поймавшего свою жертву.

В рассказе пересказывается одна из первостепенных сцен современной науки: эксперименты Исаака Ньютона с призмой в книге «Оптика». Там Ньютон подробно описал шаги, с помощью которых он осторожно открыл ставень, чтобы впустить единственный луч света в затемненную комнату, и расчленил его, дабы выявить цвета спектра. В рассказе По повторяется эксперимент Ньютона, делая зрение и методичный разум проводниками извращения и смерти. Он превращает повышенную чувствительность новых точных приборов в патологию, позволяя своему рассказчику воспринимать – возможно, через вибрационную среду эфира – «многие вещи в аду».

Рассказчик По убивает старика. Как всегда методично, он расчленяет тело и закапывает его части под половицами. Полиция прибывает, услышав крик жертвы, а рассказчик невозмутимо развлекает их, предлагая угощения и ставя стулья прямо на половицы, где лежит тело.

Затем он снова слышит стук, «точно часы, завернутые в вату», – это сердце его мертвой жертвы. Безжалостные удары и равнодушная болтовня полицейских доводят его до исступления, пока, наконец, он не кричит от ужаса и агонии, признаваясь в своем преступлении.

Точно так же, как желание продемонстрировать свое рациональное спокойствие привело к раскрытию убийства, повышенная чувствительность его органов чувств дала ему доступ к звукам, галлюцинированным или реальным, которые вывели его за пределы здравого опыта.

Описывая акт жестокой иррациональности на языке научного метода, По драматизировал темную сторону Просвещения – видение, до боли знакомое американцам, втянутым в «рациональный» экономический и политический порядок, определяемый безжалостной конкуренцией, рабством и насильственными поселениями. Несмотря на то, что обычно им представляли в успокаивающих тонах равенство, свободу и прогресс, под внешним видом спокойного разума пульсировали жилы ужаса, одержимости и жестокости.

Хотя сердце, спрятанное под половицами, может символизировать преступное безумие рассказчика – чудовищную вину, которую его расчетливый разум и болтовня не могут скрыть, – оно также повторяет высший символ метода и рациональности: механические часы, воплощение Вселенной с часовым механизмом и икону естественной теологии в аргументах Пейли.

Рассказ отслаивает рациональную поверхность, чтобы открыть необъяснимые и иррациональные силы. Когда снимается еще один слой, эти силы оказываются инструментами более глубокого механизма, имеющего свою собственную причину.

А еще, это чертовски захватывающее чтиво. С момента публикации рассказ приводил в ужас школьников и восхищал взрослых.

The Stylus

Рассказ «Сердце-обличитель» появился в первом номере журнала The Pioneer, который редактировал Джеймс Расселл Лоуэлл, молодой, высокородный поэт из Массачусетса, с которым По чувствовал «определенное совпадение мнений и вкусов». По провозгласил появление журнала как новый рассвет американской литературы. «В наши дни, когда журналы превозносятся и восхваляются, The Pioneer стал первопроходцем в великом деле реформ». Он написал Лоуэллу письмо, в котором предложил создать писательскую «коалицию» – тайный синдикат, союз или ассоциацию авторов, чтобы передать дело литературы в руки производителей, а не владельцев и издателей.

Во втором номере «Пионера» было опубликовано стихотворение По «Линор», печальные стихи о смерти молодой невесты. В нем также была опубликована сатира Натаниэля Готорна «Чертог фантазии». По было предоставлено место в мнимом клубе литературных гениев «за его воображение, однако ему угрожали изгнанием, как принадлежащему к несносному классу критиков».

Мечта По о собственном журнале неожиданно возродилась в начале 1843 года благодаря Томасу К. Кларку, богатому стороннику сдержанности, который редактировал семейный еженедельник Philadelphia Saturday Museum. О его «Американской карманной библиотеке полезных знаний» По отзывался положительно. Кларк заказал биографию По, который предоставил факты во многом преувеличенные или просто неправдивые, а его друг Генри Хёрст завершил статью, сопроводив неудачной гравюрой. По пошутил: «Я достаточно невзрачен, Бог свидетель, но не настолько». Биография вывела разнообразные достижения По, включая его поэзию, на всеобщее обозрение.

По удалось убедить Кларка в жизнеспособности престижного ежемесячного журнала. The Penn казался слишком локальным названием, теперь уже запятнанным неудачей. Новый журнал должен был называться The Stylus – то же самое, что и The Penn, но «под наилучшей эгидой, без каких-либо других изменений, кроме названия». Выпуск журнала был запланирован на июль 1843 года.

Партнерство с Кларком и улучшение здоровья его жены («Вирджиния почти восстановилась, за исключением легкого кашля») вернули ему энергию. Он отправил проспект Ф. У. Томасу в Вашингтон, признаваясь, что рад заполучить «великого партнера, обладающего достаточным капиталом и, в то же время, столь малым самоуважением, что позволит полностью контролировать редакционную деятельность».

Кларк предоставлял ему «половину доли» и средства на деятельность, а в обмен По должен был предоставить «литературные материалы» на первый год. Это был крупный заказ. Он должен был «писать как можно больше, под своим именем и псевдонимами, и надеяться на случайную помощь друзей, пока не будет преодолена первая стадия». Однако изнурительный литературный труд можно было вынести, если бы он контролировал содержание, имел долю в прибыли и свое имя на титульном листе.

Взрыв на Потомаке

Волнение Эдгара По по поводу The Stylus достигло опасного уровня: 6 марта пришло сообщение о том, что в Таможенной палате Филадельфии появился новый директор, судья Кельвин Блайт. Новая волна назначений была неминуема.

Собрав несколько причитающихся ему долларов, По немедленно отправился в Вашингтон. С Ф. У. Томасом, который занимался подготовкой вступлений, он собирался заручиться поддержкой официальных представителей вигов и подписчиков The Stylus – возможно, даже федеральной поддержкой.

Он снял номер в отеле «Фуллерс Сити» на Пенсильвания-авеню, где нашел Томаса в постели с лихорадкой и «волдырями по всему телу». Томас дал ему рекомендательное письмо для Роберта Тайлера.

Что произошло дальше, не совсем ясно, но в какой-то момент По постучался в дверь Белого дома.

В отеле По встретил старых друзей, включая Джесси Доу, который нашел его «несколько возбужденным, поскольку его слишком долго уговаривали выпить немного портвейна». На следующий день он подарил письмо и пневматический пистолет историку природы Джону Кёрку Таунсенду. Также он встретился с дагерротипистом Мэтью Брэди[47], посетил конгрессмена из Пенсильвании, интересующегося кодами, и убедил сына президента Тайлера Роберта вместе с новым министром военно-морского флота Абелем Апшером написать для The Stylus.

В разгар своей деятельности По написал Кларку, что подписка на журнал поступает из «всех департаментов», возможно, включая коммодора Джесси Эллиота из военно-морского флота. Его кипучая деятельность способствовала продвижению дела: «Я верю, что произвожу сенсацию, которая пойдет на пользу журналу». Он был в выигрыше. «Пришлите мне 10 долларов по почте, как только получите письмо. Я огорчен, что прошу у вас деньги, но вы, бессомненно, найдете в этом выгоду – вдвое больше».

По словам Доу, «на второй день он держался довольно уверенно, хотя, одновременно с тем, нельзя было упускать из виду его периодическую нестабильность». Там же присутствовал Томас Данн Инглиш, врач и писатель из Филадельфии, с новыми усами, По окрестил его «Мафиози». На Пенсильвания-авеню он занял денег у журналиста, который нашел его «грязным на вид и удрученным». В какой-то момент тело По не выдержало, и он оказался прикован к постели. Томас вызвал врача, но боль была не только физической – «он сильно страдал от своей неосмотрительности».

Доу умолял Кларка вернуть его домой: «Он выставляет себя напоказ перед теми, кто может сильно ему навредить в отношениях с президентом, тем самым мешая нам сделать то, что мы хотим и можем для него сделать, если он снова окажется в Филадельфии. Он не понимает ни путей политиков, ни того, как правильно себя с ними вести. Да и как он должен понимать?» Если Кларк не сможет приехать, его посадят на поезд, «но мы опасаемся, что его задержат в Балтиморе, и он попадет в беду».

По удалось вернуться в Филадельфию. После бритья, «теплой ванны и ужина» он посетил Кларка: «Я никогда в жизни не видел человека, который был бы так удивлен, увидев другого. Судя по посланию Доу, я не только умер, но и похоронен, и хотел бы поскорее встретиться с пра-пра-прабабушкой». Душевное потрясение Вирджинии «оказалось сильнее, чем я предполагал, – признался он Доу и Томасу. – Она, как и миссис Си, желает, чтобы у вас остались обо мне самые теплые воспоминания».

Сквозь его шутки просачивался стыд за свое пьяное поведение. Он тысячу раз поблагодарил Доу «за доброту и терпение» и попросил не рассказывать о «вывернутом наизнанку плаще или о других проделках такого рода».

Ф. У. Томасу он излил свое сердце: «Мой дорогой друг, простите мне мою раздражительность. Не верьте всему, что я наговорил. Поверьте, я очень благодарен вам за внимание». Он просил его извиниться перед домовладельцем за то, «что выставил себя дураком в его доме»: «Передайте ему (если сочтете нужным), что я бы не напился до такого состояния его превосходным портвейном, если бы не ромовый кофе, которым мне пришлось его запивать». Он также попросил еще раз обратиться к Роберту Тайлеру: «Если он сможет разобраться в делах и получить для меня должность инспектора, я присоединюсь к вашингтонцам», воинствующему обществу сторонников умеренности. «Заслугой мистера Тайлера будет спасение от мятного джулепа и «портвейна» молодого человека, о котором весь мир так хорошо думает и который так замечательно думает о самом себе». Пытаясь придать легкость обрывочным, кошмарным воспоминаниям, По был убит горем.

Позже в том же месяце Томас сообщил По: «Президент задал много вопросов о вас и отзывался о вас хорошо». Сын Тайлера, Роберт, по словам Томаса, слышал об «утехах» По, однако сам Томас «не придал значения этим словам». Тайлер даже отправил судье Блайту письмо с личной рекомендацией на имя По.

Инспектора осаждали тысячи людей, «готовых и жаждущих занять государственную должность», хотя в обычное время предпочли бы довериться собственным независимым усилиям. Назначение По так и не состоялось.

Разрушение мира

Для многих последователей Уильяма Миллера на севере штата Нью-Йорк пылающая комета, появившаяся в небе в 1843 году, предвещала возвращение Христа и конец света. 1 апреля По опубликовал перепечатку своего раннего размышления на тему опустошающей Землю кометы под названием «Разрушение мира». Его новое предисловие стало лишь отчасти обнадеживающим: «Нам не стоит бояться небесного гостя». Однако «к утру может появиться его аналог или даже более поразительное чудо».

Эдгар По и его семья снова переехали в Спринг-Гарден, к северу от города, в «хижину из трех комнат». Он по-прежнему планировал начать выпуск The Stylus в июле и продолжал искать подписчиков и заказывать работы у Лоуэлла и Готорна для будущего журнала. Кларк все еще принимал его в своем доме вместе с Хёрстом и Томасом Данном Инглишем, который не забыл оскорблений По в адрес его усов. Как вспоминала дочь Кларка, бывшие «bons camarades»[48] теперь враждовали: «Однажды вечером все трое пришли рано, и их пришлось держать порознь, чтобы они не рассорились», Инглиша – в гостиной, Хёрста – в библиотеке, а По «как обычно, появился в столовой».

Инглиш выплеснул свое негодование в серийном рассказе «Судьба пьяницы», выставив По как «джентльмена», чьи «прекрасные аналитические способности, наряду с ожесточенным и внешне чистосердечным стилем, сделали его кошмаром для болванов», но который присваивал чужие идеи и, в целом, являлся «воплощением вероломства и лжи». Гризвольд также сплетничал о пьяных выходках По. Слухи дошли до Балтимора, где Ламберт Уилмер шепнул другу: «Мне невыразимо больно замечать капризы, которым он подвержен в последнее время».

В мае Кларк с сожалением сообщил По, что покидает The Stylus. Надежды на спасение улетучились.

Двоюродный брат Эдгара, Уильям По, которому он описывал свои «многие недавние неудачи» и «болезнь и уныние», предостерег его от «слишком вольного применения спиртного», «великого врага» их семьи. Иллюстратор Феликс Дарли, партнер по The Stylus, вспоминал о стойкости По: «Он был утонченным и благородным человеком, интересным благодаря интеллектуальному складу ума, который, как мне казалось, был окрашен печалью». Писатель Майн Рид вспоминал: «Одни из самых приятных часов в моей жизни – и, безусловно, одни из самых интеллектуальных, – прошли в Спринг-Гардене с По и Вирджинией. Нельзя не отметить, что оттенок розы на ее щеках казался слишком ярким, слишком чистым, чтобы быть земным».

Рид наблюдал за работой Марии Клемм. «Она стала бдительным стражем дома, охраняя его от безмолвного, но непрерывного пития». Миссис Клемм была «единственным посыльным, совершающим паломничество между поэтом и его издателями, часто приносящим такие леденящие душу ответы, как «статья не принята» или «чек не будет выдан до определенного дня»». Когда По остался без работы и без перспектив, семью на плаву держала прихотливая экономия Мадди.

Золотой Жук

Март 1843 года принес долгожданное объявление. Газета The Dollar предлагала стодолларовый приз за конкурс рассказа – «Очень либеральные предложения и никакого обмана». По уже продал свой последний рассказ Грэму – беспрецедентное сочетание криптологической драмы, энтомологической мистификации, менестрельного шоу и пиратской легенды. Он выкупил его и представил на конкурс.

14 июня газета The Dollar объявила: «Первый приз в размере СТО ДОЛЛАРОВ присвоен рассказу “ЗОЛОТОЙ ЖУК”», жюри отозвалось о нем как о «капитальном рассказе». Доллары, золото и капитал в те времена не покидали умы людей: второе место заняла «Дочь банкира», а третий приз достался «Браку по расчету».

Главный герой «Золотого жука» – Легран, разорившийся аристократ, который живет в самовольной ссылке на побережье Южной Каролины на острове Салливана (известном По еще со времен его службы в армии). На пляже он находит странное насекомое – скарабея с золотым, металлическим на вид панцирем, отмеченным изображением головы смерти. Он заворачивает его в лежащий рядом клочок пергамента. Когда он бросает бумагу в огонь, на ней появляются письмена – невидимые чернила проявились под воздействием пламени. Спася и прочитав документ, Легран обнаруживает закодированное послание. Он методично расшифровывает его и вместе со своим карикатурным слугой, ранее порабощенным Юпитером, находит сказочный пиратский клад – золото и драгоценные камни.

«Золотой жук» знаменует собой значительный поворот в фантастике По к американской тематике. Это была история об исполнении желаний и обмене ничего не стоящей бумаги с бессмысленными надписями – такой, как обесценившаяся бумажная валюта государственных банков или заявление По о банкротстве – на золото. Роберт Льюис Стивенсон обратится к этой теме в «Острове сокровищ».

Кларк предупредил читателей Saturday Museum об «уникальной работе необычно образованного, но бесспорно великого интеллектуала». В редакции газеты The Dollar начался ажиотаж, оригинал и переиздание распродали. Очень скоро была поставлена пьеса. Между тем, в Daily Forum молодой журналист осудил статью и премию, обвинив По в плагиате. По приготовился подать в суд за клевету, однако вопрос был улажен рукопожатием и опровержением.

Новый всплеск известности привел Эдгара По к очередной серии печатных рассказов и новому начинанию: лекционному турне. Тема – «Американская поэзия».

Рекламу обеспечил Джордж Липпард – длинноволосый, язвительный романист (его «Город квакеров» рассказывал о мерзких аппетитах филадельфийской элиты и их махинациях против простых рабочих людей). Он признавал героические литературные усилия По и, как и многие, ненавидел Гризвольда. Липпард называл По прирожденным поэтом с умом, «отмеченным печатью гениальности», вероятно, «самым оригинальным писателем, когда-либо существовавшим в Америке»: «Восхищаясь диким и мечтательным, его ум проникает в самые глубины человеческой души, создавая огромные и великолепные сны, красноречивые фантазии и ужасные тайны».

По прочитал свою лекцию в Филадельфии в переполненном зале, куда сотни людей «даже не смогли попасть». «Высокоинтеллектуальная аудитория» была заворожена его «великой аналитической силой» и «владением языком». Он отправился в путешествие: в Делавэрский Темперенс-Холл, в Механикс-Холл в Рединге, в Олд-Феллоус в Балтиморе, во Франклинский лицей и в Филадельфийский музей – самую известную в городе сцену для научно-популярных и развлекательных мероприятий, где Джордж Комб читал свои лекции по френологии и где дебютировал волшебный фонарь. Лекции послужили ступенькой к «солидному журналу, посвященному всем высшим предметам американской литературы, редактируемому, принадлежащему и контролируемому мистером По».

По добивался проведения лекции в Бостонском лицее, но его секретарь предсказал низкую «вероятность успеха». Нападки Эдгара По на бостонцев – Эмерсона, Гризвольда и Лонгфелло – не пошли ему на пользу и в Филадельфии. Грэм заказал рецензию на «Испанского студента» Лонгфелло, но, как он сказал самому Логнфелло, статья По вышла настолько резкой, что редактору пришлось заплатить ему, чтобы ее не публиковать. Также Грэм упомянул о долговом обязательстве: «Я не думаю, что сумма возместится, и сомневаюсь, впрочем, что изменится и автор». Буквально проклинающее суждение.

Томас К. Кларк, несмотря на отказ от The Stylus, по-прежнему доброжелательно относился к По в Saturday Museum. Между тем, в январе 1844 года Кларк отошел от издательской деятельности. Тем временем Липпард попытался прояснить ситуацию с вкладом Эдгара По в городскую литературную жизнь: «Именно мистер По принес славу журналу Graham’s, именно его интеллект придал ныне слабому и хлипкому периодическому изданию тон утонченности и умственной бодрости».

И все же волна признания, вызванная «Золотым жуком», пришла слишком поздно. Одна за другой двери Филадельфии закрывались перед писателем.

Глава 11

Марш науки и мошенничества

Парад науки

Мечта Эдгара По о национальном литературном журнале, который должен был руководствоваться безличными, универсальными стандартами, теперь исчезла, если и вовсе не умерла. Тем временем другие люди продвигали свои планы по повышению уровня интеллектуальной жизни нации – проекты по продвижению, распространению и организации исследований на национальном уровне. Некоторые из них проходили под громкие фанфары, в то время как другие, за кулисами, имели гораздо больший эффект.

1 апреля 1844 года ученые и правительственные чиновники выстраивались на Пенсильвания-авеню в Вашингтоне. Национальный институт содействия развитию науки начинал свой первый публичный съезд с парада.

Президент Джон Тайлер и члены его кабинета прошли маршем от здания казначейства до пресвитерианской церкви. Когда они заполнили скамьи, маршевый оркестр морской пехоты исполнил «торжественную мелодию». Преподобный Клемент Мур Батлер из Джорджтауна произнес «подходящую молитву», после чего «недавно изобретенный инструмент, сочетающий орган и фортепиано», заиграл «приятные мелодии».

Президент Тайлер приветствовал собравшихся. За ним выступил Джон У. Дрейпер, который рассказал о действии солнечных лучей, выявленном с помощью дагерротипа. Затем астроном Элиас Лумис представил свой анализ кометы 1843 года.

В перерывах между музыкальными выступлениями был прочитан целый ряд дезориентирующих лекций: лейтенанта Мэтью Мори о Гольфстриме, Джорджа Такера из Вирджинии – о «будущем прогрессе Соединенных Штатов», лекции по энтомологии, об окаменевшем лесе, о небулярной гипотезе, об исторических школах Франции и Германии, о теории «единой электрической жидкости» (представленной сыном президента Джоном Тайлером младшим), о метеорологических наблюдениях «короля бурь» Джеймса Эспи, а также выступление преподобного Элифалета Нотта, президента Юнион-колледжа, который разработал печь для сжигания угля и несколько других менее заметных изобретений, с докладом «О происхождении, продолжительности и конце света».

Мероприятие растянулось на десять дней. На съезде присутствовали «члены Конгресса, незнакомые люди и граждане», а на верхней галерее расположилось «большое количество дам». Правительственные чиновники, организовавшие съезд, рекламировали его как «интеллектуальный банкет самого широкого народного характера».

Именно по этой причине – его популярного характера – многие из самых выдающихся ученых Америки предпочли остаться дома. Более сорока ведущих ученых, включая Джозефа Генри, Бенджамина Пирса и профессора Йельского университета и редактора American Journal of Science and Arts Бенджамина Силлимана, отклонили приглашение Национального института.

Ознакомившись с программой, Генри написал химику Джону Торри: «Что вы думаете о том, чтобы я подготовил для Вашингтонского института доклад о пузырьках, который будет представлен на большом собрании? Не будет ли название статьи казаться неприметным в связи с величественным сообщением, которое сделает доктор Нотт о происхождении и разрушении мира?».

Институт стал смелым шагом к национальной поддержке науки. Но для Генри, Бейча и других ученых-единомышленников это был пузырь, причуда и шаг в неверном направлении.

Крутые полмиллиона

Институт возник как решение завидной проблемы: что делать с одиннадцатью ящиками золота? После своей смерти в 1829 году Джеймс Смитсон, незаконнорожденный сын герцога Нортумберлендского и геолог-любитель, оставил полмиллиона долларов правительству США, чтобы «основать в Вашингтоне учреждение – под названием Смитсоновский институт – с целью увеличения и распространения знаний». В 1838 году Ричард Раш отплыл в Великобританию, чтобы вернуть трофеи Смитсона.

Никто не мог договориться, что делать с золотом. Одним из вариантов стало невыполненное обещание, данное в инаугурационной речи Джона Куинси Адамса: национальная обсерватория, небесный маяк. Другой идеей была национальная научная школа – план, поддержанный Конгрессом и Southern Literary Messenger. В 1840 году По повторил этот призыв, утверждая в Burton’s, что «вся жизнь Смитсона – это явный комментарий» к его намерению основать не общий университет или музей, а «колледж для продвижения науки».

Успех Британской ассоциации содействия развитию науки вдохновил американских исследователей рассмотреть еще одну возможность: создание национальной научной организации. Токвиль считал «дух ассоциаций» – добровольной организации групп по общим интересам – определяющей характеристикой американской демократии в 1830-х годах. В 1838 году попытка создать ассоциацию американских ученых была заблокирована членами филадельфийского Американского философского общества, удовлетворенными своим положением старейшего, хотя и угасающего научного общества страны. В Нью-Йоркском лицее Джон Торри согласился «с филадельфийцами», что время еще не пришло: «В стране буйствует шарлатанство, и его достаточно, чтобы одолеть нас, скромных людей».

Несмотря на такие оговорки, в кабинете Ван Бюрена сформировался план создания национального научного органа, который должен был финансироваться за счет завещанного Смитсоном имущества. Его лидером являлся военный министр Джоэл Пойнсетт, путешественник и владелец плантаций из Южной Каролины. Ярый защитник интересов своих коллег-рабовладельцев, он планировал расширение американских плантаций в Мексике, Карибском бассейне и Южной Америке – план, который позже реализовал океанограф Мэтью Мори.

Пойнсетт стал ведущим правительственным сторонником американской экспедиции по исследованию Южных морей, проекта, инициированного Дж. Н. Рейнольдсом и продвигаемого По в Southern Literary Messenger. Семь кораблей отплыли в августе 1838 года под командованием Чарльза Уилкса и в сопровождении, по настоянию Пойнсетта, научного корпуса, включая ботаника Джеймса Дану, художника Тициана Пила, зоолога и этнолога Чарльза Пикеринга (заявка Натаниэля Готорна на документирование плавания корабля была отклонена).

В 1840 году, когда первые партии образцов из экспедиции начали прибывать в Вашингтон, Пойнсетт предложил направить средства Смитсона на финансирование национального музея. Такой «национальный кабинет» мог бы хранить и демонстрировать образцы экспедиции вместе с камнями, растениями и животными, полученными в результате исследований штатов и от местных коллекционеров. Он должен был находиться под контролем Национального института содействия развитию науки.

Несколько правительственных чиновников, включая государственных секретарей и секретарей казначейства, разработали устав Национального института. Пойнсетт стал его директором вместе с Джеймсом Кирком Полдингом – одним из ранних сторонников По, а теперь военно-морским министром Ван Бюрена. Президенту и вице-президенту также были отведены официальные роли.

С этим советом политических назначенцев приближающиеся президентские выборы 1840 года подчеркнули хрупкость концепции института. Станут ли эти политики – многие из которых придерживались сильных южных и джексонианских симпатий – поощрять или отвергать исследователей на основе политической лояльности? Поддержит ли его новая администрация?

Такие опасения по поводу вплетения института в политику оказались оправданными: после поражения Ван Бюрена от вигов Гаррисона в 1840 году Пойнсетт удалился на свои земли в Южной Каролине. Когда в 1842 году суда экспедиции вернулись в нью-йоркскую гавань, секретарь института Фрэнсис Марко, клерк из Государственного департамента, взял на себя ответственность. Он начал бессистемно расставлять красочных птиц, растения, камни и этнографические предметы экспедиции в Большом зале Вашингтонского патентного бюро (ныне Национальная портретная галерея). Марко также начал планировать проведение национального съезда института, надеясь укрепить его позиции для получения золота Смитсона.

Организаторы института отказались от амбиций конкурирования с «размахом и глубиной» подобных организаций в Европе, таких как БАН. Вместо этого они стремились просто «собрать» и «распространить» «науку и практические наблюдения соотечественников в разных частях Соединенных Штатов». Членство было открыто для всех, кто «склонен вносить свой вклад или получать полезную информацию». Несмотря на такое популярное призвание, Марко понимал, что успех института будет зависеть от поддержки опытных исследователей с устоявшейся репутацией. Он пригласил десятки людей посетить съезд. Особое внимание он обратил на членов Ассоциации американских геологов и натуралистов (ААГН). Недавно сформированная ветеранами геологических служб штатов, эта группа провела свое первое собрание в Институте Франклина в Филадельфии в 1840 году.

Марко знал, что ААГН планировала снова собраться в Вашингтоне в мае 1844 года. Он надеялся убедить их отказаться от встречи или объединить ее с апрельской встречей института. Джеймс Дана, ботаник, участвовавший в экспедиции, считал, что ААГН должна собраться и поделиться своими открытиями «без музыкального сопровождения, а с более реальной наукой». Некоторые исследователи также беспокоились, что институт больше занимается популяризацией науки, чем ее изучением. По словам Бейча, у американцев «на одного человека, занятого исследованиями, приходится полсотни людей, занимающихся распространением».

Джозеф Генри считал, что институт непригоден для «решения вопросов строго научного характера», поскольку он «находится под контролем в основном любителей и политиков». По мнению Даны, скромность предстоящего собрания ААГН затмит экстравагантность института: «Если мы сможем обеспечить общее присутствие, то спокойный деловой стиль встреч и реальная ценность обсуждаемых тем, а также оригинальность представленных материалов отодвинут их на задний план».

Генри раздраженно задавался вопросом, что станет с «массой дилювия, которую Институт обрушил на себя в лавине псевдонауки». Скопление презентаций института, его церемониальная помпезность и руководство политиками – все это попахивало угодным толпе шарлатанством, что не соответствовало его представлениям о хорошо спланированных, самостоятельно направляемых, трезвых и строгих исследованиях.

Мошенническая эпидемия

Хотя Бейч и согласился, он был слишком проницательным политиком, чтобы отвергнуть организацию, которая могла бы получить подарок Смитсона. Вместо этого он использовал свое место на съезде и выступил с речью под названием «Стремления науки в Соединенных Штатах», в которой протестовал против направления деятельности института. Он предостерег от «поспешного продвижения» научной ассоциации без четкого понимания потребности Америки в «работниках», а не «болтунах». Попытки произвести впечатление и развлечь публику нельзя было считать продуктивными: «Нам нужно больше активности, но не для того, чтобы каждый год нас будоражили и просили о захватывающих шоу». Он настаивал на том, что стране нужен не просто научный союз, а «такой, который подавлял бы шарлатанство, отстраняя ученых от его сетей».

Генри и Бейч с опаской относились к любым популярным научным развлечениям, боясь, что строгость будет принесена в жертву зрелищности. Они также настаивали на том, что американская версия Британской ассоциации не должна быть демократически «свободной для всех». Собрания БАН являлись популярными и открытыми мероприятиями, на которые съезжались члены со всей Британии. Широкое участие полезно для кассы ассоциации, но когда «каждый человек имеет право выступить», отметил Генри, любители, дилетанты и «глубокие знатоки оказываются на одном уровне». Самостоятельно выбранные лидеры БАН, однако, смогли сохранить контроль над общим направлением; «большая часть членов не имеет права голоса в управлении институтом, и в этом отношении общество столь же аристократично, как и правительство нации».

Хотя Генри твердо верил в республиканские идеалы Америки – а тенденция развития науки считалась «республиканской в собственном смысле этого слова», – он полагал, что любая американская научная организация также нуждается в «аристократическом» надзоре сверху вниз. В Америке риск захвата науки шарлатанами был гораздо выше. Его раздражал American Journal of Science and Arts Бенджамина Силлимана из-за публикаций сумасбродных электрических и физиологических теорий. Когда Сэмюэл Морзе обратился к нему с вопросами о телеграфе, Генри предупредил, что «в сознании многих людей электромагнитный телеграф ассоциируется с химерическими проектами, постоянно выносимыми на суд общественности». Генри считал, что американская ассоциация должна будет ограничить свое членство теми, кто «прошел, так сказать, стажировку в деле экспериментов», повторяя его собственный тяжелый опыт в качестве слесаря, иначе «люди третьего и четвертого сорта скоро будут контролировать дело и сделают его бесполезным и нелепым».

Генри и Бейч видели, что шарлатанство таится не только в лекториях и популярной прессе, но и среди их собственных коллег. Их друг по Франклиновскому институту Джеймс Эспи недавно заслужил титул «короля бурь» благодаря своим популярным лекциям по метеорологии. Эспи утверждал, что бури вызываются теплом вблизи Земли, которое приводит к испарению воды и образованию облаков; затем вода охлаждается, конденсируется и выпадает в виде дождя – эту теорию он демонстрировал с помощью «нефелескопа», устройства, создающего бурю в чайнике. Он предложил решение проблемы засух, мучивших западные поселения: разведение множества костров за Аппалачами, по его мнению, вызовет дождь. Это был один из первых планов искусственного изменения климата, но, к счастью, он так и не был опробован.

Бейч выразил сомнения по поводу «странного курса» Эспи, а Генри беспокоился о его «недостатке благоразумия». Бенджамин Пирс сокрушался по поводу «атмосферы самоудовлетворения» Эспи и считал, что «даже короли бури невыносимы в республике». Бывший президент Джон Куинси Адамс поставил Эспи диагноз «методическая мономания», френологически говоря, что «размеры его органа самооценки раздулись до размеров зоба». (По вместо этого ставил под сомнение оригинальность метеоролога. «Основная часть теории профессора Эспи предвосхищена Роджером Бэконом», – писал он в 1846 году). В шумной общественной сфере Америки выгодные и «показные презентации» на спорные темы могли вызвать бездумное восхищение, опасный энтузиазм и зависть. Дискомфорт друзей Эспи показал, что даже солидное образование и членство в эксклюзивной научной клике вокруг Бейча, Генри и Пирса не помогало остановиться на пути к демагогии.

Генри питал особую ненависть к человеку, который в 1840-х годах стал самым успешным научным лектором Америки, Дионисию Ларднеру – тому самому негодяю, который бросил вызов Генри на собрании БАН в Ливерпуле в 1837 году. Ларднер родился в Дублине, принял англиканский сан, но вместо этого посвятил себя евангелизации в области механики и физических наук. В Лондоне он создал успешный научный издательский концерн. Он стал завсегдатаем лекций, заискивал перед Чарльзом Бэббиджем, восхваляя вычислительную машину, а при поддержке лорда Брума он был назначен профессором Университетского колледжа Лондона.

Обольстительный лектор и плодовитый соблазнитель, Ларднер имел незаконнорожденного сына от замужней женщины. Муж другой его спутницы, Мэри Хевисайд, капитан драгунов, устроил ему взбучку в Париже. Ларднер и Хевисайд переехали в Соединенные Штаты. Получив отпор в Филадельфии, они переехали в Нью-Йорк. В 1841 году Ларднер начал читать публичные лекции в Клинтон-холле и Саду Нибло об астрономии, электромагнетизме, паровых двигателях и внеземной жизни.

Ларднер сопровождал лекции «великолепными иллюстрациями», волшебными фонарями, искусственным освещением кислородного микроскопа и диорамами – яркими цветными экспозициями с подсветкой, изобретенными Дагером, которые создавали иллюзию глубины и движения. Ларднер «нарушил покой счастливой семьи», но «негодяя, вместо того чтобы вычеркнуть из приличного общества, приглашают прочитать серию лекций». Генри писал Торри: «Я вижу по газетам, что доктор Дионисий Ларднер[49] преуспевает в Нью-Йорке. Как мне кажется, вам пора уезжать. У филадельфийцев нашелся повод для ликований – и они не оставят его без внимания».

Несмотря на неодобрение ведущих американских ученых, легко усваиваемые, мультисенсорные зрелища Ларднера пользовались огромной популярностью: из Клинтон-Холла он отправился читать лекции в других лекториях, от Бостона до Нового Орлеана, от Сент-Луиса до Цинциннати, а в Филадельфии он собрал более тысячи слушателей. Ларднер, щеголявший титулом доктор права, появился в одном из юмористических рассказов По, «Три воскресенья на одной неделе», как «не менее известная личность, чем доктор Даббл Л. Ди, лектор по шарлатанской физике», чьи мнения были слишком евангельскими для глупого персонажа. Для научного видения Джозефа Генри Ларднер представлял двойную угрозу: он был одновременно моральным негодяем и шарлатаном.

Однако пышные зрелища Ларднера доказали, насколько американская аудитория изголодалась по науке. Шоумены поспешили бы удовлетворить этот аппетит, если бы не работающие ученые.

В духе, близком Бейчу и Генри, нью-йоркский врач Дэвид Мередит Риз в своей книге «Мошенники Нью-Йорка» в 1838 году диагностировал шарлатанство как политический и моральный кризис. «Ньюйоркцы, – стонал он, – тысячами принимали пилюли иностранных и отечественных шарлатанов, лобелию, кайенский перец и паровые ванны <…>, и теперь в равной степени заняты тем, что прививают френологию и животный магнетизм». Шарлатаны устраивали «педантичную демонстрацию образованности», им достаточно было «разрушить все существующие системы» и «осудить школьное образование», чтобы найти «великое множество последователей». Хотя Нью-Йорк считался «эпицентром», болезнь охватила всю страну. Поскольку новые научные схемы часто сочетались с радикальными программами политических и моральных реформ, полемика Риза была направлена на политические и религиозные движения наряду с «псевдонаучными» системами. «И папство, и антипапство – это самозванство для общества», – провозглашал он, в то время как «Ультра-умеренность» превратилась в общественную досаду, предприняв попытку запретить все спиртное.

Полностью замысел полемики Риза стал ясен только в последней главе, занимающей четверть книги и озаглавленной «Ультра-аболиционизм». Движение против рабства, заявил доктор, вышло за рамки смутной надежды на постепенное прекращение рабства, которую исповедовали «Джефферсон, Франклин, Раш и Джон Джей, представители старой школы». По мнению Риза, аболиционисты, осуждающие рабство как грех и предпринимающие решительные действия – например, бросающиеся с мушкетом на толпу сторонников рабства, как Элайджа Лавджой из Миссури, который в результате был убит, – нарушают Писание, где приводятся примеры приемлемого рабства, и права граждан на свою человеческую «собственность». Риз объявил Общество борьбы с рабством «самым гигантским самозванством, которое когда-либо поражало церковь или государство». Для Риза величайшим надувательством века и величайшей опасностью для общего блага была не френология, не водолечение, не патентованные лекарства и даже не католицизм, а отмена рабства.

Столкнувшись с изменчивостью американской политики, Бейч и Генри были убеждены, что для выживания науки необходимо по возможности держать на расстоянии такие спорные вопросы, как рабство. Враждебность, которую они выражали по отношению к шарлатанству, отчасти представляла собой враждебность к любым «популярным», разжигающим страсти вопросам. Помимо того, что они одобряли основу протестантской естественной теологии, они в основном не допускали явных религиозных утверждений – и споров – в свою науку. В 1840-х годах их умеренная, скромная позиция означала также попытку не вмешиваться в проекты реформ по защите прав рабочих и женщин, а также в вопрос о рабстве и расовой науке. Опасаясь взбудоражить общественность и внести раскол в хрупкое сообщество исследователей, Бейч и Генри в основном избегали этой темы.

Такая осторожность отнюдь не объяснялась их неприятием рабства. Генри был озадачен мыслью о том, что черные и белые могут однажды сочетаться браком или получать одинаковые политические преимущества. Их близкий союзник, гарвардский математик и астроном Бенджамин Пирс, считался убежденным и публичным сторонником рабства. Какие бы мнения ни имел Бейч по этому вопросу, они не мешали его многолетней дружбе с будущим президентом Конфедерации Джефферсоном Дэвисом или с Луи Агассисом, который стал страстным сторонником науки о расе.

«Скромность и строгость», которые Бейч и Генри пропагандировали как научный и моральный идеал, вынудили их избегать тем, способных разжечь региональные антагонизмы и помешать их цели объединить «настоящих ученых». Для Бейча, Генри и большинства их союзников идеалы научной незаинтересованности и «объективности» действовали в тандеме с молчаливым принятием статус-кво, включая превосходство белой расы и рабство – «вежливое» молчание в отношении наиболее актуальных моральных и политических проблем эпохи. Поразительно, но «научный» подход По к литературной критике – который откладывал в сторону моральные и политические соображения, чтобы оценить литературу как чистый «объект искусства», – показал его соответствие не только проектам Бейча и Генри по реформированию американского интеллекта, но и их соучастию в «среднем расизме» эпохи антебеллумов.

Великий научный труд Бейча

Бейч[50] считал, что еще одним способом защиты науки от политического вмешательства является, как это ни парадоксально, закрепление ее в государстве – настолько прочное, чтобы она могла противостоять капризам партийных конфликтов и общественных прихотей. После неудач в Филадельфии – джексонианские политики вынудили его уйти из Колледжа Жирар и Центральной средней школы – он искал прочную, ненавязчивую институциональную базу, где он мог бы спокойно создать научную инфраструктуру страны.

Шанс выпал в 1843 году, когда умер Фердинанд Хасслер. Хасслер был ушедшим в отставку суперинтендантом Национальной геодезической службы США (НГС). Созданная в 1807 году для составления карт береговой линии в целях укрепления и торговли, в последние годы НГС испытывала нехватку персонала, оборудования и руководства. После смерти Хасслера заброшенное федеральное бюро показалось Бейчу открытым маршрутом. По словам Генри, НГС была «тесно связана с научным характером страны: это большая научная работа, которую следует поручить человеку с устоявшейся научной репутацией». И Бейч для нее подходил.

Он привлек свою семью и влиятельных друзей к лоббированию назначения. Бенджамин Пирс заявил: «Я не дам себе покоя, пока не выполню задачу», и заручился поддержкой бостонской элиты, получив рекомендации от Джона Куинси Адамса, сенатора от вигов Руфуса Чойта, историка Джорджа Бэнкрофта (который, будучи директором таможни Бостона, устроил Ореста Браунсона и Натаниэля Готорна на таможенные должности) и видных торговцев. Джозеф Генри также мобилизовал свои связи в Нью-Йорке и Нью-Джерси, хотя это означало отказ от учебника по естественной философии, который они с Бейчем планировали написать.

Кампания увенчалась успехом: президент Тайлер назначил Бейча суперинтендантом НГС в 1843 году. По словам Генри, «Бейч пользовался поддержкой всех самых выдающихся ученых страны, и кабинет министров не мог поступить иначе». Вместе со своей женой Нэнси он переехал в Вашингтон, округ Колумбия. Там он приступил к преобразованию дремлющего правительственного агентства в национальный исследовательский центр.

Под его единоличным руководством, вдали от публичных аудиторий, журналистов и администраторов колледжей, Бейч разработал высококонцентрированные проекты по составлению карт береговой линии и гаваней страны. Первую половину года он работал в поле. Он и его команды геодезистов наносили на местность сетки тщательно измеренных треугольников, а также проводили гидрографические исследования, бросая свинцовые линии через борт лодки для измерения глубины и контуров земли под прибрежными водами.

В качестве помощников он призвал «на помощь изысканиям настоящие таланты страны». Сотрудники были набраны из армии и флота – многие из Вест-Пойнта – и включали студентов, рекомендованных его друзьями. Бенджамин Пирс обеспечил постоянный приток послушных выпускников Гарварда, а также своего упрямого сына Чарльза, будущего философа. «Шеф» терпеливо обучал этих молодых людей и немногочисленных молодых женщин точным наукам (астроном Мария Митчелл, которая в 1847 году откроет комету, была дальней родственницей Бейча и провела лето в обсерватории). Исследование предлагало строгую передовую научную подготовку и опыт, недоступные в других местах в Соединенных Штатах. Оно породило целое поколение исследователей, преданных Бейчу и его друзьям и обученных по их строгим стандартам.

Вторую половину года Бейч проводил в Вашингтоне в офисах недалеко от Капитолия, вычисляя результаты, контролируя карты и составляя ежегодный отчет. Ему помогал Джозеф Сакстон, переведенный из Монетного двора Филадельфии на должность начальника Бюро мер и весов страны, который ремонтировал аппаратуру, улучшая точность гумбольдтовских измерений всех видов: атмосферного давления, магнитного склонения, расстояния и времени. Хотя Бейч столкнулся с открытой враждебностью многих членов Конгресса, которые считали федеральное финансирование науки элитарной экстравагантностью, его семейные связи и политическая смекалка помогли ему найти союзников и успокоить противников. Поначалу он предполагал, что для охвата всей береговой линии США потребуется десять или двенадцать лет работы, но ему удалось расширить миссию. К 1848 году НГС США стала одной из самых финансируемых ветвей американского правительства, с огромным годовым бюджетом в четыреста тысяч долларов и без признаков остановки.

Бейч превратил НГС США в «национальный научный проект». Под его руководством она неуклонно становилась «главным научным агентством правительства», прочной базой для исследований и обучения, а также образцом федеральной, но политически «независимой» экспертизы – своим существованием она не была обязана ни одной группе или партии.

Однако другие «потребности науки в Соединенных Штатах» оставались неудовлетворенными. Национальный институт, радующий толпу, являлся, по мнению Бейча и Генри, совершенно неподходящим форумом для обмена информацией и координации между местностями или для того, чтобы «настоящие рабочие люди» американской науки могли выступить единым фронтом. Более того, пятьсот тысяч долларов Смитсона по-прежнему не нашли своего предназначения.

Заслуженная награда

Лекционное турне По в конце 1843 года – по Пенсильвании, Делавэру и Мэриленду – повторяло путь других странствующих лекторов и артистов. Он критиковал своего сменщика в Graham’s, Руфуса Гризвольда, дав своей лекции название «Американская поэзия» (название сборника Гризвольда, который По считал «чушью»). Однако у него были и другие соперники.

Что самое неприятное, Дионисий Ларднер – доктор Даббл Л. Ди, лектор по шарлатанской физике По – вернулся в Филадельфию в декабре для серии рождественских выступлений. Он успокаивал слухи о своем безнравственном поведении, наполняя выступления религиозными чувствами и музыкой.

Ларднер также расширил свои спецэффекты. Он добавил «Планетарий», механическую модель Солнечной системы размером с комнату, созданную мастером из Огайо, и сопровождал ее показ исполнением на органе «Мессии» Генделя. Его «телескопическая панорама небосвода» – огромный волшебный фонарь с кислородным освещением и движущимися слайдами Солнечной системы и кометы 1843 года – сопровождалась космогонической симфонией Гайдна «Сотворение мира». «Движущаяся панорама» – массивный свиток с изображениями, медленно раскрывающийся для показа собора Святого Петра и Иерусалима, – работала под звуки композиций Моцарта.

Эти ухищрения украшали то, что Ларднер назвал своими «Бриджуотерскими лекциями»: «взгляд на естественную теологию», представленный «без сектантских доктрин». Он предложил «продемонстрировать, что современные открытия в астрономической и физической науке доказывают существование и проявляют атрибуты божественного автора Вселенной». У Ларднера не было лицензии на использование имени Бриджуотера. Он использовал репутацию почтенных трудов по естественной теологии в своих интересах – так же, как его бывший покровитель в Лондоне, Чарльз Бэббидж, использовал спорный Девятый Бриджуотерский трактат. Лекции Ларднера были рассчитаны на то, чтобы понравиться семьям, изумить их и оставить после себя удовлетворенное, благочестивое чувство понимания Вселенной – без необходимости напрягаться или вынашивать какие-либо опасные идеи.

В период с 1841 по 1845 год лекции и публикации Ларднера принесли ему астрономическую сумму в двести тысяч долларов, что сегодня составляет почти шесть миллионов. По без гроша в кармане не мог не позавидовать такому доходу, хотя и презирал дурной вкус и «шарлатанские» аспекты выступлений. Музыка и механические эффекты могли покрыть множество интеллектуальных грехов. Эффективность таких уловок, которые, по мнению По, унижали журнал Graham’s, только доказывала, как легко захватить массы шумом, ярким светом и сентиментальными заверениями. Как писал По, «нос толпы – это воображение. С его помощью вы можете взять ее и вести, куда вздумается».

Удовлетворение толпы, хотя это и достаточно сложно, не представляло трудности для По. В течение многих лет он писал для двух аудиторий одновременно. Одна и та же повесть могла развлечь публику юмором и потрясениями, в то время как ее философские резоны и литературное мастерство признавались образованными людьми. Его критические труды служили картами и ключами для будущих исследований его творчества, а в своих рассказах он незаметно прятал загадочные аллюзии, глубокие подтексты и шутки, которые должны были найти и расшифровать последующие читатели. Как он говорил: «Какое может быть глубокомыслие в распутывании паутины, которую вы сами (то есть автор) соткали на предмет распутывания?»

Одинокий исследователь

Осенью того года По рецензировал специальный выпуск American Journal of Science and Arts Силлимана, где был опубликован отчет об экспедиции исследователей – национальном проекте, который он отстаивал в Southern Literary Messenger и откуда черпал вдохновение для «Пима». Помимо ботанических, зоологических, геологических и этнографических образцов, экспедиция привезла с собой вождя фиджийцев по имени Вейдови. Капитан Уилкс похитил его посредством жестокой демонстрации силы, в ходе которой были убиты два американских моряка и десятки фиджийцев. Заболев на последнем этапе путешествия, пленный вождь умер в гавани Нью-Йорка. Бортовой натуралист Чарльз Пикеринг упаковал и отправил череп Вейдови в Филадельфию, где Сэмюэл Мортон добавил его к своей «Американской Голгофе».

За четыре года плавания Уилкс заслужил неприязнь большинства членов экипажа – не в последнюю очередь «ученых», чьи исследования он часто блокировал. По возвращении Уилкса отдали под трибунал, обвинив в неправильном управлении и чрезмерном применении силы. С него сняли обвинения, и он отправился на работу в Вашингтон, чтобы помочь навести порядок в импровизированной галерее образцов в Патентном бюро.

В июле 1843 года Уилкс, как это было ему свойственно, назначил себя главным. Он добавил пояснительные таблички, переставил экспонаты, улучшил освещение, запретил плевать табаком и написал над входом золотыми буквами «Коллекция экспедиции исследователей». Реконструкция прошла на ура. Посетители выстраивались в очередь, чтобы поглазеть на ярких тропических птиц и цветы, «драгоценные камни, золото и железные руды из Бразилии, медные и серебряные руды из Перу и Чили, огромные коллекции раковин и кораллов», а также этнологические предметы, включая одежду, оружие и черепа жителей тихоокеанских островов.

Эта впечатляющая демонстрация грузов, захваченных американскими военно-морскими силами, казалось, оправдывала огромные расходы и сложности экспедиции и укрепляла в нации чувство собственного технического прогресса и превосходства путем ранжирования собранных ею культур: «Прогуливаясь по Национальной галерее, мы проносимся над Тихим океаном со скоростью, превышающей скорость железной дороги, и изучаем различные виды их продукции и относительный интеллект дикарей. Деградация жителя Новой Голландии резко выделяется на фоне более развитых, хотя и не менее варварских фиджийцев». В течение следующего десятилетия выставку ежегодно посещали более ста тысяч человек. Она послужила ордером для будущих научных расходов правительства на научную и колониальную экспансию.

Когда общественность одобрила экспедицию[51], По попытался восстановить справедливость в отношении своего друга Дж. Н. Рейнольдса, который придумал экспедицию, но был лишен места на борту. По признавал «множество способных и уважаемых джентльменов» в научном корпусе экспедиции, но был возмущен «скандальным сутяжничеством», которое отстранило «от участия в предприятии того самого человека, который дал ему начало, и который лелеял его до конца». Он изобразил Рейнольдса как провидца, трагически опередившего свое время. Хотя превозносящий себя Уилкс пытался присвоить себе славу, «эту триумфальную экспедицию» следует помнить как «экспедицию мистера Рейнольдса».

По распознал в Рейнольдсе родственную душу – смелого, наделенного богатым воображением авантюриста, чья отвага и труд остались без вознаграждения. В Филадельфии литературные усилия По не спасли его от нищеты, как и его планы по созданию национального журнала, даже возглавляемого «коалицией», как он предлагал Лоуэллу. Подобная ассоциация – или заговор – тесно перекликалась с деятельностью наиболее активных и амбициозных исследователей страны, чьи проекты по обеспечению федеральной поддержки национальных институтов начали находить успех. Бейч сейчас находился в Вашингтоне, возглавляя НГС, что стало большим шагом вперед для их с Генри концепции национальной науки. Конгресс выделил Сэмюэлу Морзе тридцать тысяч долларов на экспериментальную телеграфную линию между Вашингтоном и Балтимором. Хотя Национальный институт избегали ведущие ученые, его публичные усилия обострили чувство необходимости создания американской научной ассоциации, формируемой и направляемой элитой.

Чем мог похвастаться По? Гениальными литературными экспериментами? Неустанными репортажами и анализом? Кампанией по продвижению американской литературы? Вспомнят ли хоть что-то из этого? Его планы по созданию национального журнала потерпели крах, а его предприятия в Вашингтоне и в таможенной палате Филадельфии закончились фиаско. Он едва мог прокормить свою тетю и больную жену.

Девочка, выросшая неподалеку от дома По в Спринг Гардене, вспоминала, что видела его «идущим по Седьмой улице в город» в испанском плаще, с «серьезным и задумчивым лицом». Хотя «ему было немногим более тридцати лет, он имел вид среднего возраста. Для его соседей его имя мало что значило».

В апреле 1844 года он был вынужден покинуть Филадельфию, город, где перед ним открылись такие манящие возможности. Вместе с Вирджинией он отправился в Нью-Йорк. Хотя его семья была обездолена, вплоть до фактического голода, страна вступала в фазу экспансии. Джон Тайлер готовился к перевыборам и видел перспективу в аннексии Техаса и Орегона, вплоть до 54-й линии широты.

Теперь По пришлось пересмотреть надежды, которые он питал в Филадельфии – на создание надежной, авторитетной позиции, с которой он мог бы высказывать мнение по литературным, философским и научным вопросам. Он не мог пойти по пути Бейча. Направляясь в Нью-Йорк, он приближался к орбите другого, совсем иного вкладчика в американскую науку – Ф. Т. Барнума.

По был готов пойти на беспрецедентные меры, чтобы привлечь внимание к своим произведениям и идеям – даже если это означало выход за рамки сатирических «гротесков» и откровенных мистификаций. Он продолжал добиваться своих высоких целей в художественной литературе, поэзии и критике, а также продвигал свои философские и научные теории дальше, чем когда-либо. Но ни один город не давал больше шансов на славу и не был лучшим рынком сбыта для мошенников, чем Нью-Йорк.

Часть 4

Нью-Йорк

Дорогой темной, нелюдимой,

Лишь злыми духами хранимой,

Где некий черный трон стоит,

Где некий Идол, Ночь царит,

До этих мест, в недавний миг,

Из крайней Фуле я достиг,

Из той страны, где вечно сны,

где чар высоких постоянство,

Вне Времени – и вне Пространства.[52]

Глава 12

Рынок новинок

Покоренный наукой

13 апреля 1844 года, через два дня после торжественного закрытия Национального института в Вашингтоне, первая полоса газеты New-York Sun[53] пестрила заголовками:

«УДИВИТЕЛЬНЫЕ НОВОСТИ! ЭКСПРЕССОМ ЧЕРЕЗ НОРФОЛК! АТЛАНТИКА ПЕРЕСЕЧЕНА ЗА ТРИ ДНЯ! ТРИУМФ ЛЕТАЮЩЕЙ МАШИНЫ МИСТЕРА МОНКА!!!»

Под заголовками статья гласила: «Великая проблема наконец-то решена! Воздух, так же как земля и океан, покорен наукой». Другие восклицания пестрили колонками: «Слава Богу! Отныне все невозможное возможно!».

Новость оказалась поистине поразительной: первый успешный полет на воздушном шаре через Атлантику. Главным аэронавтом выступил Монк Мейсон, ирландский авантюрист и научный писатель, который в 1836 году проплыл на воздушном шаре из Уэльса в Германию.

Полет из Англии в Чарльстон, Южная Каролина, стал возможен благодаря техническим усовершенствованиям Мейсона: устройству для контроля высоты воздушного шара, направляющей веревке, служившей регулирующим балластом, и рулю из тростника и шелка. The Sun включила бортовой журнал другого известного ученого, Гаррисона Эйнсворта, в котором подробно описывались технические трудности, возникшие во время путешествия, и где на подробной деревянной гравюре изображался замечательный аппарат. The Sun получила эксклюзивную статью благодаря «энергичности агента в Чарльстоне», ссылаясь на необычные средства быстрой доставки новостей, включая специальные экспресс-поезда, почтовых голубей и электромагнитный телеграф Морзе.

Статья заканчивалась пророчеством: «Какие бы события сейчас не последовали, думать об их предназначении бесполезно». Не нужно вникать: просто читайте и удивляйтесь! И купите еще один экземпляр для своих друзей!

На самом деле, единственное настоящее путешествие читателей The Sun заключалось в том, что их «прокатили». Эта история являлась мистификацией, написанной По, который приехал в город неделей раньше. Но, как он позже заявил, в «Истории воздушного шара» не было «ничего, что не соответствовало бы известным фактам воздухоплавания» – любая ее часть, настаивал он, могла «действительно иметь место».

В эссе, разоблачающем мистификацию месяц спустя, он написал, что реакция публики была «гораздо более сильной сенсацией, чем что-либо подобное со времен «Лунной мистификации» Локка». С восхода солнца до двух часов дня в день публикации «вся площадь вокруг здания The Sun была буквально осаждена». По процитировал слова жителя Нью-Йорка, ожидавшего «дополнительного» издания: «Как только несколько первых экземпляров попали на улицы, их раскупили по любой цене у газетчиков, которые, стоит признать, довольно выгодно спекулировали». Рассказ был переиздан в виде одностраничного широкоформатного выпуска. Репортер The New York Herald был возмущен «попыткой мистификации», а Saturday Courier сообщил, что было продано около «50000 экстренных выпусков».

Что касается По, то прием мистификации вызвал у него интригующие размышления: «Более интеллигентные граждане поверили, в то время как простонародье, в большинстве своем, отвергло все с презрением». Он видел в этом историческую перемену: «двадцать лет назад легковерие являлось характерной чертой толпы, а недоверие – отличительной чертой философа», но теперь позиции изменились. «Мудрые не склонны к неверию – что справедливо». Учитывая тот факт, что век был переполнен удивительными открытиями и изобретениями, самым разумным казалось верить, а уже потом задавать вопросы.

Мистификация По с воздушным шаром стала прекрасной визитной карточкой для его прибытия в Нью-Йорк. Там представление новых поразительных открытий, сопровождаемое спорами, было отточено до тонкого искусства – как часть мощной, хотя и хаотичной машины рекламы, сомнений и веры.

Когда доктор не согласен

Удача оказалась на стороне По, когда он прибыл 6 апреля. В доках шел дождь, и, выскочив на берег, он нашел пансион и вернулся с зонтиком, чтобы держать его над Вирджинией, которая «совсем не кашляла». В их доме на Гринвич-стрит был накрыт стол. Он рассказывал Марии Клемм: «На ужин у нас самый вкусный чай, который вы когда-либо пили, крепкий и горячий, пшеничный и ржаной хлеб, сыр и пирожные, большое блюдо ветчины (целых два) и два блюда холодной телятины, сложенной как гора, большими кусками – и все это в величайшем изобилии. Никакого страха умереть с голоду здесь нет».

Несмотря на это, Вирджиния «от души поплакала прошлой ночью», скучая по матери и Каттерине, черепаховой кошке. Он успокоил Мадди, которая вскоре должна была к ним присоединиться: «Я чувствую себя в отличном расположении духа и не выпил ни капли, так что надеюсь скоро выбраться из беды».

Нью-Йорк являлся крупнейшим городом Соединенных Штатов. Его причалы изобиловали товарами на продажу и толпами людей, направлявшихся на запад по каналу Эри. Со всех сторон доносились рекламные объявления и крики продавцов, а также грохот тележек с углем по булыжникам. По поразил шум города. «Там, где два человека занимаются делом жизненной важности, где судьба зависит от каждого слога и каждого мгновения, глотки продавцов кричат и вопят, пока не охрипнут до временной тишины!» Мария Клемм присоединилась к ним в пансионе, расположенном рядом с книготорговцами, журнальными конторами и типографиями на Энн-стрит. Здание было гораздо ниже особняков, недавно появившихся вдоль Четырнадцатой улицы, и находилось в нескольких минутах ходьбы от Бродвея, мэрии и жалких трущоб района Файв-Пойнтс.

Читальные залы и библиотеки пользовались популярностью, а журналов и издательств в городе было больше, чем в любом другом. Кроме того, Нью-Йорк отличался респектабельной наукой. Лицей естественной истории, основанный в 1817 году, мог похвастаться прекрасной коллекцией сохранившихся животных, растений и камней. В 1836 году он приобрел большое здание на Бродвее рядом с Принс-стрит и сдал помещения Френологическому и Садоводческому обществам. Открытие ознаменовалось лекцией Бенджамина Силлимана по геологии. Среди ведущих деятелей лицея были Джон Торри, его ассистент, ботаник Эйса Грей, теоретик и инженер Уильям Редфилд, а также Джон У. Дрейпер, продолжавший работу над химией, физикой и дагерротипом. В 1843 году здание лицея конфисковали, но Дрейпер помог перевести его в медицинский корпус Нью-Йоркского университета.

Однако голос трезвого факта и практической пользы заглушался в городской какофонии развлечений, сенсационных новостей и радикальной науки. В Саду Нибло на Бродвее, на Принс-стрит, можно было насладиться ужином, спектаклями, музыкой, панорамами, научными лекциями и престидижитациями синьора Блица, знаменитого фокусника. В Библиотеке Нью-Йоркского общества на Бродвее, где висели большие аллегорические картины Томаса Коула «Путешествие жизни», читали лекции по философии, литературе и искусству.

В нескольких кварталах к востоку от Вашингтон-сквер, во внушительном Клинтон-холле, где Дионисий Ларднер начал свою американскую карьеру, находилась штаб-квартира вегетарианского общества, суфражистской группы и одного из крупнейших интеллектуальных концернов в стране – Френологического общества во главе с Орсоном и Лоренцо Фаулерами. Здесь хранилась коллекция черепов и бюстов, а также находился лекционный зал, типография и читальный зал, где можно было узнать о шишках, органах и социальных реформах. В Клинтон-холле лекции подтвержденной и устоявшейся науки и солидного образования соперничали с новыми теориями и системами, некоторые из которых являлись спекуляциями, другие – откровенным мошенничеством, а третьи неуверенно болтались между фактами, провокациями и апокалипсической актуальностью.

Автор книги «Мошенники Нью-Йорка» объявил город «избранной ареной странствующих горцев, будь то философия, филантропия или религия»: «Чем более невежественными, наглыми и даже порочными объявляют себя шарлатаны, тем на большую власть и покровительство они могут рассчитывать». Несколько журналов обращались к массам и от их имени. В Tribune Горация Грили публиковались популярные астрономические лекции Ормсби Митчела, математика из Вест-Пойнта и коллеги Бейча, который основал обсерваторию в Цинциннати. Tribune также публиковала переводы Шарля Фурье, французского утопического социалиста. Фурье стремился перестроить общество на основе более рационального распределения труда (при этом его пропаганда умопомрачительного разнообразия сексуальных отношений была сокращена для американской публики).

Ежедневные газеты начали публиковать цены на товары и сообщать о прибытии кораблей. The Sun, где По опубликовал свою статью о воздушном шаре, стала первой большой газетой, которую читали те, кто не мог позволить себе подписку или ежедневную газету за шесть пенни. Начав свой путь в 1833 году, она росла благодаря «системе газетчиков» и успеху «Лунной мистификации» Ричарда Локка.

Другой мистификатор, Финеас Тейлор Барнум[54], недавно стал владельцем Американского музея на Бродвее, чуть ниже парка Сити-Холл. Здание украшали флаги и лампа маяка. Кроме того, на крыше располагался сад, откуда можно было любоваться видами и запускать воздушные шары. Барнум, сын лавочника, был родом из Бриджпорта, штат Коннектикут. Обладая копной темных вьющихся волос, большими глазами, рокочущим голосом и увлекательным потоком нелепостей, он спекулировал недвижимостью и запустил лотерейную сеть, прежде чем посвятить себя популярным развлечениям.

В 1837 году (в то время как По замышлял мистификации Пима) Барнум встретил одного из своих героев в концертном зале Бостона: Иоганна Мельцеля, гастролировавшего с шахматным автоматом. Барнум рекламировал свой первый успешный аттракцион, скромно названный «Величайшая природная и национальная диковинка в мире». Это была Джойс Хет, исхудавшая женщина, которая, по его словам, являлась бывшей рабыней и няней Джорджа Вашингтона, то есть ей было более полутора веков. Хет курила сигары и рассказывала зрителям о младенческих выходках «отца нашей страны». Для сомневающихся Барнум представил счет за ее покупку и письменное подтверждение того, что «выдающиеся врачи и умные люди» со всей страны «осмотрели этот живой скелет и прилагающиеся к нему документы, и все неизменно считают, что ей 161 год!». Мельцель, «великий отец публичных развлечений», одобрил обесчеловечивающее зрелище Барнума и заверил его в будущем успехе: «Я вижу, – сказал он на ломаном английском, – что вы понимаете значение прессы, и это прекрасно. Ничто так не помогает шоуменам, как печатные машинки и чернила».

Барнум постоянно рассказывал в газетах о своих аттракционах. В его постоянно меняющийся список диковинок входили гиганты, альбиносы, коренные американцы-танцоры, жонглеры, фокусники, автоматы, чучела животных, окаменелости и чудовищные существа. Как и в случае с Джойс Хет, он рассчитывал на желание зрителей поглазеть на других людей, особенно если они были преувеличенно непохожи на них самих. Одним из самых известных его исполнителей стал Чарльз Стрэттон, или Мальчик-с-пальчик – «самый маленький человек, который когда-либо ходил без помощи взрослых», – карлик-ребенок, который, как утверждали, был на несколько десятилетий старше своего возраста, обученный говорить и двигаться как взрослый, пил и курил сигары к пяти годам. Некоторые из этих чудес являлись подлинными, многие – мошенничеством, но все они были открыты для вопросов и дебатов.

Большой научный и музыкальный театр Барнума достиг своего апогея благодаря экспозиции, вдохновленной Исследовательской экспедицией США, которая причалила в Нью-Йорке в 1842 году после четырехлетнего кругосветного путешествия. Смерть захваченного на борту вождя фиджийцев Вейдови обсуждалась в новостях. Когда распространились слухи о заговоре с целью сохранить его голову для краниологической экспертизы Мортона, Барнум добавил в рекламные проспекты своего музея новую достопримечательность: «голову вождя каннибалов». Посетители, заплатив, обнаруживали гипсовый слепок мертвого человека.

Чтобы подогреть «лихорадку Фиджи», Барнум позаимствовал японскую диковинку у Мозеса Кимбалла, шоумена из Бостона, переименовал в «Русалку Фиджи» и объявил о предстоящем прибытии английского ученого, «доктора Гриффина, агента Лицея естественной истории в Лондоне, из Пернамбуко». Знаменитый доктор – на самом деле помощник Барнума Леви Лиман – появился в Нью-Йоркском концертном зале на Бродвее и показал русалку, не упомянув Барнума, который затем объявил, что приобрел «диковинное животное» и будет показывать его в своем Американском музее.

Через месяц после прибытия «Русалки Фиджи» доходы музея от продажи билетов утроились, возрастя с одной тысячи до более чем трех тысяч долларов в неделю. Сомнения по поводу фантастического «доктора Гриффина и русалки», «относительно которых в научном мире было так много споров», стали частью аттракциона. Одни утверждали, что существо было поймано живым на островах Фиджи. другие заявляли, что оно «искусственно создано, а его естественное существование утверждалось как абсолютная невозможность».

Барнум занял нейтральную сторону. Он «может только сказать», что русалка имеет «такую же видимость реальности, как и любая рыба». Но кто, спрашивает он, «должен решать, когда врачи расходятся во мнениях»? Разумеется, платящая аудитория: вы решаете. Будь то «произведение природы или искусства», объект представлял собой «величайшую диковинку». Барнум взял русалку с собой в дорогу. В Южной Каролине споры привели к угрозам дуэли между министром-натуралистом и редактором газеты; жители Чарльстона опасались «насилия толпы».

Эта стычка – и огромная прибыль Барнума – возникла из-за «русалки», которая при ближайшем рассмотрении оказалась кожистой верхней частью тела обезьяны, пришитой к хвосту законсервированной рыбы. Однако это был не простой случай, когда выставочный агент пытался выдать подделку за подлинный экземпляр. Барнум инсценировал не только образцы, но и споры – чем дольше и азартнее, тем лучше. В музее Чарльза Уилсона Пила в Филадельфии такие чудеса природы, как скелет мастодонта, были представлены как авторитетные доказательства. Верные наследию просветителей своего отца, сыновья Пила представили образец, похожий на «Русалку Фиджи», но показали швы, объяснив, как именно он был сделан.

Выставки Барнума[55], напротив, предлагали зрителям самим составить свое мнение. Именно таким образом аудитория рабочего класса узнавала о естественной истории и популярной механике. Среди подделок и провокаций появлялись настоящие чудеса и факты: исключительные геологические образцы, редкие растения и животные, окаменелости, хитроумные изобретения, демонстрации естественной истории, химии и астрономии. В этой версии науки знание являлось чем-то ощутимым – и недорогим. Она была открыта для разногласий, дебатов, спекуляций и ухмыляясь эксплуатации.

Барнум продвигал крайнюю форму «шарлатанства», которую Бейч и Генри считали врагом своих научных целей. В то время как Барнум рассеивал неопределенность и разногласия среди широкой аудитории, они стремились сосредоточить научную уверенность и авторитет в малочисленных руках. По мнению Бейча и Генри, любая публичная демонстрация науки рисковала опуститься до уровня карнавала или городского собрания. Хуже того, Барнум убеждал толпу, что их мнение имеет значение в вопросах научной истины.

Условия убеждения менялись в Соединенных Штатах благодаря распространению коммерческой культуры, интенсивной евангелизации и регулярной борьбе в политических кампаниях. Большая часть проверки убеждений происходила на публичных собраниях: политические речи, религиозные возрождения, научные лекции, сценическая магия. Пресса стала незаменимым ускорителем, достигшим в Нью-Йорке непревзойденных скоростей. Бейч и Генри искали укрепленные оплоты против этого восходящего потока, в то время как Барнум с ликованием торопил его и греб вперед. Что касается По, то его стратегии временами тяготели к Бейчу, а временами – к Барнуму. Подгоняемый нищетой и угрозой голодной смерти, он постоянно менял позиции, а в его произведениях стремление к истине сопровождалось игрой блеска и тени.

Механический параграфист

На своей первой постоянной работе в Нью-Йорке, в колонке «Хроники Готэма» для пенсильванской газеты The Columbia Spy, По освещал городские сплетни, политику, бизнес и новости. Он видел город, «переполненный незнакомцами, и все в нем носило отпечаток напряженной жизни». Улицы были «невыносимо грязными», а кэбы, омнибусы и визжащие кошки играли на нервах пешеходов. Он бродил по острову Маннахатта – под его туземным названием («Почему, – спрашивал он, – мы отрицаем благозвучие настоящих имен?»), – и был поражен «воздухом каменной стерильности» в некоторых его внутренних частях и лачугами, построенными ирландскими скваттерами. Путешествие на ялике вокруг острова Блэквелл (ныне Рузвельт) привело его к «великолепным скалам и величественным деревьям» в Ист-Сайде. Он предсказал, что «через двадцать лет, а то и через тридцать, мы не увидим здесь ничего более романтичного, чем судоходство, склады и пристани». И По оказался прав.

Он видел, как шла подготовка к президентским выборам 1844 года. Став президентом, Джон Тайлер сделал продвижение рабства своей главной задачей, нарушив тщательно выверенный баланс между сторонниками Севера и Юга в партии вигов. В поисках пути к переизбранию в 1844 году Тайлер разработал договор об аннексии с поселенцами Техаса, которые провозгласили независимость от Мексики еще в 1836 году. Он представил договор в Конгресс, и поначалу тот был отклонен, но при этом возникла возможность войны с Мексикой и присоединения еще одного рабовладельческого штата. Напряжение возросло. Конгрессмены, выступающие за рабство, пытались не допустить обсуждения вопроса о рабстве в Конгрессе, но Джон Куинси Адамс нашел способ обойти «правило кляпа» и зачитал петиции против рабства в Палате представителей.

Аболиционистов и других противников рабства возмущал план Тайлера в отношении Техаса. Он баллотировался как независимый кандидат, а Генри Клей, который выступал против аннексии, стал кандидатом от вигов. О выдвижении Клея было объявлено по первому телеграфу через границы штатов, который молниеносно связал съезд вигов в Балтиморе с Вашингтоном. С благословения Эндрю Джексона, Джеймс Полк из Теннесси стал кандидатом от Демократической партии, а Джордж Даллас, дядя Александра Далласа Бейча, был назначен его помощником. Полк намеревался заполучить Техас. Он также пообещал захватить Орегон, который в то время являлся британской территорией и частью Канады – уступка противникам рабства, чтобы сохранить баланс между свободными и рабовладельческими штатами. Тайлер сошел с дистанции и поддержал Полка.

К маю По увидел в Нью-Йорке «дома Полка», «устричные погреба Полка» и «шляпы, перчатки и трости Полка», которые «уже соперничали со своими конкурентами от Клея». По мере подготовки к выборам По опасался, что «беспорядки толпы, в последнее время охватившие Филадельфию», выльются в расовые распри, возглавляемые «коренными американцами» – так называли себя англоязычные поселенцы – против освобожденных африканцев и ирландцев.

По следил за интригами нью-йоркских периодических изданий, отметив запуск романистом Натаниэлем Уиллисом The New Mirror. В конце лета Мария Клемм явилась в редакцию, «упомянув, что По болен, а ее дочь – инвалид, и что их обстоятельства таковы, что вынуждают ее взять дело в свои руки».

Время было удачным: редакция расширялась до двух ежедневных изданий и запускала The Evening Mirror. По согласился на пятнадцать долларов в неделю в качестве «механического параграфиста», «объявляющего новости и сжимающего заявления». Среди его многочисленных заметок, как и в Ричмонде и Филадельфии, были научные события: он писал в защиту работы Джона У. Дрейпера, в которой использовалась фотография для изучения характеристик растений, и рассказывал о строительстве большого телескопа для обсерватории Ормсби Митчела в Цинциннати. Подобно «чудовищному инструменту, который сейчас почти закончил лорд Росс» – телескопу длиной пятьдесят четыре фута, строящемуся в Ирландии для изучения туманностей, – его наблюдения должны были принести «нечто вроде того захватывающего благоговения, с которым человек может рассматривать ангела».

Хотя работа и была постоянной, для По она «стала скорее шагом вниз, если учесть, что раньше он работал главным редактором нескольких ежемесячников». Теперь же он «сидел за столом в углу редакционной комнаты, готовый к любой разносторонней работе». Уиллис впечатлялся, «насколько абсолютно и с добрым юмором По готов к любому предложению, насколько пунктуален, трудолюбив и надежен». По, опустив голову, брался за любое задание.

Работая в центре нью-йоркского издательства, неистово трудясь над новыми рассказами по ночам, По приспосабливал чутье к сверхзаряженной медиасреде. Производственные циклы в Нью-Йорке оказались быстрее, громче и жестче, чем в Филадельфии. Темп и спрос на сенсационную новизну задавали грошовые газеты, которым, чтобы выжить, нужно было ежедневно продавать огромные объемы.

В нью-йоркских литературных журналах также укоренилась порочная культура литературной вражды, знаменитостей и личных нападок – отчасти вдохновленная столкновениями, которые сам По разжигал в Ричмонде и Филадельфии. Репутацию можно было раздуть не только с помощью перепечаток, но и с помощью оскорблений и нападок. Однажды Уиллис отказался отвечать критику, который преследовал По. «Мой ответ мистеру Бриггсу даст точное описание, – сказал он. – Дурная слава – это слава в нынешнем переходном состоянии нашей полуразвалившейся страны».

В Mirror По привлек внимание клики амбициозных авторов, называвших себя «Молодые американцы». Во главе с Эвертом Дайкинком, высокоумным журналистом с распущенными светлыми волосами и бородой, они обрушили свой гнев на авторов, подражавших британским романам, с особой неприязнью на The Knickerbocker и его редактора Льюиса Гейлорда Кларка, который баловал своих авторов роскошными обедами. Если Кларк и The Knickerbocker подражали европейской моде, то «Молодые американцы» призывали к использованию американских тем: «изображение сельской жизни, людей в городах». Индейская сказка Корнелиуса Мэтьюса «Ваконда» и «Большой и Маленький» Гарри Франко, изображающие жизнь Нью-Йорка в высшем и низшем свете, ответили на этот призыв.

Поначалу движение было связано с северной ветвью джексонианцев. Дайкинк являлся литературным редактором Democratic Review, которым руководил Джон О’Салливан, придумавший лозунг «Манифест судьбы» (По окрестил его «ослом»). Однако антиинтеллектуальная и милитаристская кампания Полка в 1844 году, а также осознание того, что американская литература нуждается в федеральной поддержке, подтолкнули их в сторону вигов.

Так же, как виги выступали за защиту американской промышленности, «Молодые американцы» выступали за международное авторское право для защиты американской литературы, а Джозеф Генри – за американскую науку. Американское законодательство не распространялось на произведения иностранных авторов. Поскольку не было обязательства платить писателям из-за рубежа, печатники безнаказанно использовали романы Диккенса, Скотта или Эдварда Бульвера-Литтона, а также научные тексты, выпуская чрезвычайно дешевые издания огромными тиражами. При этом произведения американских авторов, напечатанные меньшими тиражами, стоили гораздо дороже. У читателей появился выбор: недорогая книга хорошо известного британского автора или дорогая книга неизвестного американца. Дешевое, иностранное и известное преобладало над дорогим, местным и малоизвестным.

Привычка вырезать и вставлять журнальные публикации также затрудняла обретение известности американских авторов. Корнелиус Мэтьюс – серьезный, доброжелательный, яйцеголовый и безглазый, слывущий слегка недалеким, – негодовал по поводу «ложного и беззаконного положения вещей». Сокращение и перепечатка «имеют тенденцию нарушать границы, разделяющие нацию от нации, стирать черты и особенности, которые придают нам характерную индивидуальность». Международное авторское право наделило бы авторов большим контролем над собственными произведениями и карьерой. Мэтьюс стал любимцем Дайкинка, и вскоре к их делу присоединился Гарри Франко – псевдоним Чарльза Бриггса, который в январе планировал запустить новый еженедельник The Broadway Journal. Джеймс Расселл Лоуэлл был его товарищем по оружию.

По иронии судьбы, когда По прибыл в Нью-Йорк, «Молодые американцы» увидели в его критических позициях – против литературных группировок и надувательства – повод привлечь его в литературную группировку. По не препятствовал: биография, которую он помогал писать для Saturday Museum, перерабатывалась Лоуэллом для нового введения в его творчество, вместе с новым гравированным портретом и оценками его поэзии, рассказов и критики. Он уже позировал для дагерротипа (и сделает это еще как минимум пять раз) – он был одним из первых авторов, использовавших фотографию для создания публичной личности.

И все же, как только По вошел в нью-йоркскую машину рекламы, он безжалостно сатирически высмеял ее в рассказе, опубликованном без подписи в Southern Literary Messenger: «Литературная жизнь м-ра Какбишь Вас, эскв., издателя «Белиберды»». Воспитанный парикмахером, который брил редакторов и поэтов в городе Смауг, Какбишь Вас взлетает на вершину литературы с помощью двустишия, восхваляющего патентованное средство для волос его отца – восстанавливающее «Масло Васа». Чтобы увенчать свой успех, он становится редактором и владельцем периодического издания, объединяющего «всю литературу страны в одном великолепном журнале».

Повесть По с маниакальной силой обрушивается на уловки литературной славы – тактический плагиат, взаимные подколы, нападки на высоких тонах, раздутые споры, политический оппортунизм – и высмеивает самые заветные амбиции самого По. Он смазывал шестеренки своего рассказа, подбрасывая необоснованные сплетни о том, какой ажиотаж он вызвал: «Нам задают вопрос, особенно здесь, на севере – «Кто это написал? Кто? Кто-нибудь может сказать?»» – рекламная стратегия, достойная самого Какбишь Васа.

В Mirror По написал нелепое разоблачение нового развлечения, привезенного в Америку Ф. Т. Барнумом: «швейцарских звонарей» (на самом деле из Ланкашира, Англия), которые выступали в саду Нибло и Библиотеке Нью-Йоркского общества. С помощью «множества колоколов разных размеров» эти семь усатых мужчин создавали «самую восхитительную музыку». В аннотации По говорилось, что эти «хитроумные механизмы» приводились в движение «силой, действующей в электромагнитном телеграфе». Батарея под сценой, объяснил он, «связывается скрытым проводом с каждой фигурой», посылая импульсы, «регулируемые и направляемые искусным музыкантом и механиком, который тайно управляет всем этим делом». Эта же теория объясняла, как Мельцель управлял своим шахматным автоматом.

Хотя его должность в «Зеркале» была скромной, она поставила его в центр литературной шумихи Нью-Йорка. По мог указывать на скрытые провода, управляющие дезориентирующей суматохой нью-йоркских СМИ – даже когда он начал использовать их в собственных целях.

Мы живем в прекрасном веке

В 1844 году По работал невероятно продуктивно, выпустив в печать дюжину рассказов. Если действие его предыдущих рассказов часто происходило в Лондоне, Париже, Венеции, Гёттингене или туманных регионах, расположенных за пределами карты, то теперь он предпочитал американские сюжеты. Новые рассказы отражали кричащий джингоизм и жажду экспансии в президентском противостоянии Полка и Клея. Они также отвечали на банальные воспевания промышленности и нации.

Многие рассказы По этого периода сатирически отражали подобные ликования по поводу американской изобретательности и прогресса. «Тысяча вторая сказка Шехерезады», новая «Арабская ночь», преувеличивала современные технические и научные подвиги, превращая их в сказочные чудеса. Соединенные Штаты представлялись как «нация самых могущественных волшебников», которые передают свой голос с одного конца земли на другой – с помощью телеграфа, – направляют солнце, чтобы сделать фотографию – с помощью дагерротипа, – и укрощают «огромную лошадь с железными костями и бурлящей кровью» – паровоз.

В рассказе «Разговор с мумией» По перевернул ситуацию. Здесь фигурировали реальные личности, известные ему по Филадельфии – Джордж Глиддон, расхититель могил, «египтолог», и Сэмюэл Мортон, ученый, занимавшийся гонками и коллекционированием черепов. По карикатурно изобразил Мортона как «доктора Ейбогуса», который защищал свои чудаческие теории. В своих комнатах Ейбогус присоединяет вольтову батарею к мумии, предоставленной Глиддоном. Они оживляют фараона, Бестолковео, который по понятным причинам раздражен, что его побеспокоили.

Глиддон и Ейбогус снисходительно объясняют африканскому королю «заметную неполноценность египтян во всех областях науки по сравнению с современными людьми, и особенно с янки». Фараон опровергает их хвастовство доказательствами знаний Египта в области химии, астрономии, артезианских колодцев, паровой энергии и архитектуры. Единственные «современные» открытия, которых не хватало египтянам, – это демократия и шарлатанская медицина – инновации, которые фараон ставит на один уровень. Американский эксперимент может оказаться иллюзией – или «все это ошибка».

Рассказы, написанные По в 1844 году, вскрывают противоречия и лицемерие «великого века прогресса» Америки. Герой «Это ты!» Чарли Гудфелло предстает «открытым, мужественным, честным, добродушным и откровенным» – добродетели, которые позволяют ему избежать наказания за убийство. В «Системе доктора Тарра и профессора Фетера» рассказывается о посещении психушки, где введена новая и гуманная «система успокоения» и где, как выясняется, заключенные управляют заведением под искаженную мелодию «Янки Дудл». В этой серии рассказов часто происходили такие неожиданные повороты.

Аудитория требовала – и, как это ни парадоксально, ожидала – новизны и неожиданности – цена выхода писателя-фантаста на рынок, переполненный острыми ощущениями. В «Ангеле Необъяснимого», еще одном рассказе По 1844 года, упивались «доверчивостью века», готовностью людей верить бесконечным сообщениям об изобретениях и странных происшествиях. «Увеличение в последнее время числа этих «странных происшествий», безусловно, является самым странным происшествием из всех», – замечает рассказчик. В Нью-Йорке, переживающем бум, исключения становились правилом, а неожиданность – единственной верной вещью.

Разум и хаос

В этих античных рассказах, полных оборотов, каламбуров, гримасничающего юмора и иногда ужаса, По затрагивал серьезные философские вопросы. Является ли Вселенная предсказуемой и упорядоченной? Существует ли надежный способ это узнать? Или Вселенной правит случай? Его детективные рассказы с участием К. Огюста Дюпена с головой ушли в эти вопросы.

По опубликовал свою третью загадку о Дюпене, «Похищенное письмо», в 1844 году в конце года в сборнике «Дар». Как и первые две, она отражала разнообразие методов постижения скрытого замысла или причины. Если «Убийство на улице Морг» подчеркивало методические и логические (или «многообразные» и «многогранные») шаги, стоящие за кажущимися интуитивными скачками знания, то «Тайна Мари Роже» фокусировалась на вероятностных рассуждениях. Она завершается замечанием Дюпена о том, что нет никаких оснований полагать, что две схожие серии фактов должны иметь одинаковые причины: «самая ничтожная разница в фактах» может привести к расхождению двух идентичных серий.

«Доктрина утраты шанса», или «исчисление вероятностей», только начинала менять свое значение. Первоначально эта форма исследования использовалась для преодоления неопределенности в суждениях, основанных на ограниченных знаниях, и для уменьшения ошибок в астрономических наблюдениях. Объявив о понятии, которое в последующие десятилетия станет широко распространенным в физической науке, По предположил, что случайность может не только объяснять человеческие ошибки, но и являться частью структуры самой природы. В «Мари Роже», наряду с обсуждением «исчисления вероятностей», По заметил: «Современная наука разрешает рассчитывать на непредвиденное, а случай допускается как часть оснований».

Этот взгляд на случайность как на часть фундаментальной структуры природы восходит к древней материалистической философии Эпикура и Лукреция, которые рассматривали природу как результат случайного взаимодействия крошечных частиц. В поэме «О природе вещей» Лукреция эта космология изложена в стихах для римских читателей, а в «Ботаническом саду» и «Храме природы» Эразма Дарвина она обновлена для вольнодумцев восемнадцатого века. Материалистическая космология Дарвина нашла широкую и восторженную аудиторию в Америке в начале девятнадцатого века, хотя некоторые беспокоились о том, что она подразумевает атеизм или пантеизм. Смерть химика Джона Дальтона в 1844 году вызвала новые оценки его «атомной теории», а после 1799 года появилось четыре новых перевода поэмы Лукреция. Самый влиятельный из них, выполненный преподобным Джоном Мейсоном Гудом, побудил По – наряду с Перси и Мэри Шелли, Готорном и Мелвиллом – задуматься о последствиях понимания жизни и мысли как побочных продуктов случайных взаимодействий.

Материалистическое видение эпикурейцами Вселенной, управляемой случайностью, стала анафемой для теологов природы, убежденных, что природа следует предсказуемым законам, поддерживаемым благосклонным божеством. Однако в нью-йоркских конторах и переулках, где пустяковая встреча могла принести славу или гибель, По имел основания подозревать, что и в жизни, и в игре в кости простая удача делит победителей и проигравших. Наука статистики, основанная на вероятностных рассуждениях, вводилась государствами для отслеживания численности населения и выработки политики. Она предлагалась в качестве инструмента для торговцев в нью-йоркском Hunt’s Merchants’ Magazine, который По называл «абсолютным авторитетом в меркантильных вопросах». В то время как статистика помогала осваивать рыночную экономику, в «Мари Роже» Дюпен использовал вероятностные рассуждения для раскрытия причин жестокого преступления.

Когда в 1844 году По возродил Дюпена в «Похищенном письме», он использовал более психологический подход. Чтобы разрушить заговор озорного министра, шантажирующего королеву компрометирующим письмом, Дюпен проникает в сознание противника. Он рассказывает историю о мальчике, который всегда выигрывал игру в «угадайку»: принимал выражение лица своего противника, а затем ждал, «какие мысли или чувства» возникнут в его собственном уме или сердце. Точно так же, чтобы предугадать или реконструировать действия министра, Дюпен должен сопереживать, думать и чувствовать вместе с ним.

По резко противопоставляет интуитивный подход узко эмпирическим методам полиции. Префект, зная, что письмо находится в комнатах министра, обследует каждый возможный уголок, проверяя ящик за ящиком, применяя «самый мощный микроскоп» ко всем стыкам и щелям дома. Его люди накладывают пронумерованную сетку на всю его поверхность и исследуют «каждый отдельный квадрат». Однако они ничего не находят.

Для Дюпена это «зонирование, изучение и разделение поверхности здания» представляло собой применение узкого «набора представлений о человеческой изобретательности, к которым префект привык за долгие годы исполнения своих обязанностей». Префект предполагал, что министр спрячет письмо, как это сделало бы большинство людей, в каком-нибудь укромном месте. Но министр, знал Дюпен, был одновременно математиком и поэтом (как и он сам, и как По). Приспособив свои мысли к возможностям незаурядного ума, Дюпен понимал, что нужно искать письмо, спрятанное на виду.

Эмпатический метод Дюпена – проникновение в мысли и чувства – трудно соотнести с объективностью или отстраненным, безличным наблюдением, которое в то время отстаивали признанные ученые. Измерение, деление, вычисление и составление карты четко ограниченного пространства – вот методы, которым По научился в Вест-Пойнте и которые Бейч теперь применял в Национальной геодезической службе.

Дюпен предположил, что такие подходы могут открыть факты, скрытые только интеллектом мирского рода. Он говорил: «Это одна из тех аномалий, которые, хотя и чаруют умы, далеки от математики, и тем не менее полностью постижимы только для математиков».

По создал из Дюпена выразителя нападок на развивающиеся эмпирические и математические науки. Они не были неправильными, только узкими, и оскорбительно путали интеллект творца с интеллектом прилежного бюрократа.

Месмерические откровения

По словам сторонников новой науки, лихорадочно обсуждаемой в Нью-Йорке, – месмеризма или «животного магнетизма[56]», – истинные границы познания расширялись с каждым днем.

Свет в зале погас, и на сцену вышел человек, одетый как врач или проповедник. Он начал с обсуждения новой науки: известные факты, точки соприкосновения с последними открытиями в медицине, электричестве и физиологии, а также тайны, которые все еще не раскрыты.

Затем он вывел «подопытную», женщину, которая, как говорили, обладала удивительной чувствительностью. Они сели в кресла лицом друг к другу. Наполнив свой разум «сильной волей, соединенной с благожелательностью чувств», он смотрел на нее не мигая, оказывая постоянное давление на руки, пока она не закрыла глаза. Затем он стал совершать осторожные движения руками вблизи ее кожи, от макушки головы до кончиков пальцев, к животу, к ногам.

С помощью вопросов он проверял глубину ее транса: «Вы спите? – Да/Нет/Я бы предпочла спать более крепко». Вскоре она входила в магнетическое состояние.

Испытуемая отвечала на вопросы и подчинялась командам, определяла предметы и читала отрывки из книги через повязку на глазах или из другой комнаты. Затем на сцену выводили зрителей и также вводили их в это состояние. У некоторых снимались нестерпимые боли, другие наблюдали давние события, третьи просыпались, ничего не помня о своих действиях.

Такие «эксперименты» проводились в тех же залах лектория, что и лекции Комба, Эспи и Ларднера. Они производили сверхъестественные эффекты, сравнимые с шоу волшебных фонарей, с элементами магии и ритуала. Хотя они были более контролируемыми, чем евангелические возрождения, они намекали на тайны, выходящие за пределы мира обычного здравого смысла. В романе Натаниэля Готорна «Счастливый дол», действие которого происходит в пьянящих потоках утопической философии 1840-х годов, персонаж, присутствующий на месмерическом представлении в деревенском лектории, видит в этой новой науке воплощение «мистицизма – или, скорее, мистической чувственности – необычного века». Ральф Уолдо Эмерсон поначалу воспринял месмеризм как причуду для умов, ставших нездоровыми под влиянием сенсаций: «Я полагаю, что как рынок и переулки нуждаются в стимуляции, так и наши мудрые соотечественники рады, когда их заставляют удивляться чему-то, что прекрасно для чувств». Позднее, оглядываясь на период расцвета, он рассматривал месмеризм как утверждение «единства и связи между удаленными точками», часть исторического «глотка нового воздуха».

Франц Антон Месмер был немецким врачом, он гастролировал по Европе, проводя сеансы лечения хронических заболеваний и боли руками. Связанный с масонскими ложами, Месмер утверждал, что разрабатывает ньютоновскую науку о притяжении и космическом равновесии, работая с невидимой субстанцией, похожей на электричество, которая переносится эфиром и циркулирует в телах. Для многих «лечение» Месмера стало панацеей, для других – абсурдным, развратным мошенничеством. В 1784 году Парижская академия наук организовала комиссию по месмеризму: ее члены, включая Пьера-Симона Лапласа и Бенджамина Франклина, пришли к выводу, что эффекты Месмера, хотя часто и были подлинными, объяснялись лишь воображением его пациентов.

В 1820-х годах в Париже появилась новая волна магнетизеров, работавших с «ясновидящими» и «сомнамбулами», которые утверждали, что видят события, читают книги на незнакомых языках, а иногда общаются с мертвыми. Новая волна докатилась до Лондона, где врач Джон Эллиотсон использовал месмеризм для снижения болевых ощущений у пациентов, нуждающихся в хирургии. В Нью-Йорке месмеризм появился в 1829 году, его впервые представил французский инструктор в Вест-Пойнте Жозеф Дю Коммон, а распространение он получил благодаря Шарлю Пойену, французу, покинувшему плантации своей семьи на Карибах. Пойен впервые практиковал в Лоуэлле, штат Массачусетс, в 1836 году, предлагая месмеризм как способ навязывания дисциплины в цеху среди работниц фабрик. Месмеризм был принят последователями Сведенборга, естествоиспытателя и мистика, который видел соответствия между миром природы и скрытым царством духов и ангелов.

В то же время его практикующие охотно использовали методы и язык науки. Месмеризм предлагал эмпирический и рациональный подход к явлениям, одновременно психическим и материальным, постоянно вызывая в памяти такие понятия из физики, как электромагнетизм и люминесцентный (т. е. светоносный) эфир. Однако он также бросал вызов фиксированности пространства, времени и материи, на которых строился научный консенсус, казалось, демонстрируя невидимую симпатию между телами на большом расстоянии.

Магнитные представления часто выглядели как битвы воли и разума между магнетизерами, субъектами и скептиками – они были очень зрелищными. Даже те представления, которые не оправдали ожиданий, придавали науке ощущение подлинности. Другие спиритические сеансы вызывали настолько сильные и странные переживания, что даже скептикам приходилось признать, что что-то происходит. В руководстве из Бостона за 1843 год приводился пример обращения могущественного Боза: «Мистер Диккенс в письме к другу говорит, что, став свидетелем экспериментов доктора Эллиотсона в Лондоне, «он был бы нечестен по отношению к этому джентльмену и к самому себе, если бы не решался заявить, что он верующий в эту науку и что он стал таковым вопреки всем своим предвзятым мнениям»».

В Соединенных Штатах вокруг месмерических явлений возникли новые теоретические основы: Джон Бови Додс выдвинул систему «электрической психологии», «лечение разума» Финеаса Куимби поместило источник всех болезней в разум, а Орсон и Лоренцо Фаулер – нью-йоркские френологи, которые пропагандировали новые науки и методы лечения, включая целебные свойства восьмиугольных домов – были убеждены, что френология и месмеризм – «братья-близнецы». «Этерология» Стэнли Граймса также привела «факты месмеризма и «френомагнетизма» в гармонию с известными и признанными законами электричества и магнетизма», и По высоко оценил эту попытку за ее «изобретательность и правдоподобность».

Месмеристы разделяли навязчивые идеи По о границах эмпирической науки и теневых отношениях между материей и духом, наблюдением и воображением. В умопомрачительном рассказе «Повесть скалистых гор» 1844 года, действие которого происходит в сельской местности вокруг Шарлотсвилла, По представил себе гипнотическую связь, пересекающую десятилетия и континенты. Главный герой, Бедлоу, любит гулять по лесу после утренней дозы лауданума. Во время одной из прогулок в «странный период между сезонами, который в Америке называют индийским летом», его охватывает видение, и он переживает опыт британского солдата, убитого во время восстания в Калькутте. С «ударом, как от гальванической батареи», его сознание покидает тело и возвращается к «первоначальному я». Благодаря своей зеркальной, хиастической структуре, эта повесть показывает, что сознание общается между временем и пространством, а едва подавленные воспоминания о колониальных репрессиях против «индейцев» – в Америке и Азии – пытаются вновь воззвать к сознанию.

Философия извне

По еще глубже погрузился в тайны в «Месмерическом откровении», опубликованном в «The Columbian Magazine» в августе 1844 года. Она имела формат медицинской статьи, повторяя отчеты о случаях из практики в New-York Dissector и журнале Фаулеров The American Phrenological Journal. Однако в руках По месмеризм открывал странные истины о Боге, космосе и человеческих страданиях.

«Как бы сомнительны ни оставались пока попытки дать месмеризму научное объяснение, поразительность его результатов признана почти безоговорочно. Только «записные скептики» отрицают, что опытный месмерист может ввести субъекта в «патологическое состояние», напоминающее смерть, во время которого пациент «воспринимает с исключительной чуткостью явления, обычным органам чувств не доступные»».

По представляет себя как П., магнетизера с пациентом под его опекой, мистером Ванкирком. Однажды Ванкирк вызывает его к себе, охваченный тревогой о «бессмертии души». Читая работы философа-спиритуалиста Виктора Кузена и трансценденталиста Ореста Браунсона, Ванкирк в состоянии гипноза прослеживает удивительные цепочки мыслей, где «рассуждение и вывод, причина и следствие» проявляются одновременно. Очнувшись, он все забывает.

Они договариваются об эксперименте: П. будет задавать Ванкирку вопросы, пока тот находится в состоянии «сон-бодрствование». Пациент во сне излагает «последовательность убедительных рассуждений», начиная с природы Бога, который не является ни духом, ни материей в обычном понимании. Материя эта имеет градации, от грубой до очень тонкой, и представляет собой чрезвычайно тонкую жидкость, состоящую из атомов настолько крошечных, что они «неделимы и едины». «Эта первоматерия, или нерасторжимая материя, не только проникает собой все сущее, но и является побудительной причиной всего сущего и, таким образом, сама в себе и есть все сущее. Эта материя и есть бог». Действительно, месмерическое откровение.

Ванкирк объясняет, что эта «редкая материя» слишком тонка для восприятия нашими органами чувств, пока она не сгущается, образуя «туманности, планеты, солнца и другие тела», и только ангелы, не наделенные органичностью, воспринимают ее наиболее утонченное состояние. Наши органы чувств, воспринимающие при контакте с грубой материей, приспособлены к земной атмосфере и сущностям. В то же время,

«На Земле найдется немало такого, существования чего жители Венеры не могли бы воспринять, и многого, что на Венере видимо и осязаемо, мы бы не были в состоянии заметить и воспринять. Но для существ, не наделенных органичностью, для ангелов, – вся нерасторжимая материя является сущностью, то есть, иначе говоря, все, что мы определяем словом «пространства», для них – вещественнейшая реальность, и в то же время звезды – именно в силу того, что мы считаем доказательством их материальности, – оказываются вне восприятия ангелов, и эта их невосприимчивость прямо пропорциональна тому, в какой мере нерасторжимая материя – в силу тех своих свойств, которые заставляют ее казаться нам не материей вообще, – не поддается восприятию органической[57]».

Жители Венеры, утверждает он, имеют органы, позволяющие приспособиться к их окружающей среде, так же как мы, земляне, приспособлены к своей. Только ангелы чувствуют самую тонкую материю, которую мы называем пространством.

Смерть меняет все. «Существует два вида телесности: зачаточная и полная – соответствующие состояниям гусеницы и бабочки. То, что мы называем словом «смерть», – всего лишь мучительное преображение. Наше нынешнее воплощение преходяще, предварительно, временно. А грядущее – совершенно, законченно, нетленно. Грядущая жизнь и есть осуществление предначертанного нам».

Но почему, спрашивает П., необходимо пройти через несовершенную, болезненную, рудиментарную жизнь?

Ванкирк бормочет: «В неорганической жизни страдание немыслимо, отсюда – необходимость органической».

«П. А какая благая цель при этом достигается?

В. Все сущее хорошо или плохо в сравнении с чем-нибудь. Обстоятельное исследование убеждает, что наслаждение во всех случаях является не чем иным, как только противоположностью страдания. И в чистом виде наслаждение – фикция. Радость нам дается лишь там, где мы уже страдали. Не испытать страдания значило бы никогда не познать блаженства. Но я уже указывал, что в неорганической жизни страдание немыслимо, отсюда – необходимость органической. Страдания в начальной, земной жизни являются залогом блаженства конечной, небесной жизни».

Диалог По стал месмерическим вкладом в теодицею – термин, введенный философом Лейбницем для объяснения причин, по которым благосклонный и всемогущий Бог допускает зло и страдания. Завороженный пациент По доказывает «сравнительную» или «относительную» природу удовольствия и боли: чтобы испытать блаженство вечности, мы должны сначала познать боль тела.

По набросал новую натурфилософию: систематическое объяснение творения, метафизики и жизни. Он утверждал, что всё есть материя, но материя может достичь такого утонченного состояния, что ее невозможно отличить от электричества, магнетизма или духа. Это был материализм, который объяснял силы души, духа и разума. Сам Бог был неотличим от этого всеохватывающего тонкого эфира. Опираясь на труды Сведенборга о чувствах, его провиденциальный замысел требовал непрерывного создания органических существ с органами чувств, приспособленными к их обстоятельствам. Их боль являлась прелюдией к блаженству, которое должно было за ней последовать.

Как и рассказ о воздушном шаре, который он написал по прибытии в Нью-Йорк, «Месмерическое откровение» представляло собой произведение воображения, замаскированного под фактический отчет. Но это не было мистификацией: По проверял серьезные предположения о природе реальности. Если его выводы бросали вызов фундаментальным методам и предположениям науки и теологии – что ж, тогда теология и наука должны были измениться.

Скандальный «научный роман»

В том же году в прессе появился более серьезный вызов устоявшейся науке и религии: анонимная книга «Следы естественной истории творения». Впервые опубликованная в Эдинбурге в 1844 году, книга выдержала семь изданий в течение последующих трех лет, завоевав читателей в США и Великобритании.

«Следы» называли «научным романом». С помощью увлекательного языка и ярких образов она рассказывала единую историю происхождения Солнечной системы и жизни, сплетая воедино современные открытия всех наук. Она заменила, по сути, статичную христианскую Вселенную, где между сотворением мира и апокалипсисом происходили лишь незначительные изменения, на Вселенную, находящуюся в постоянном развитии. Эта «эволюция» разворачивалась в соответствии с едиными механическими законами, заложенными в самом начале.

Роман (или романы) начался с небулярной гипотезы – идеи о том, что Солнечная система образовалась из облаков рассеянной материи. Это был яркий пример «закона развития», проходящего через всю историю Вселенной: он предполагал, что «образование тел в космосе продолжается и в настоящее время», а туманности, видимые в ночном небе далеко от Земли, постепенно формируют свои собственные планеты и солнца. Далее в книге подробно описывалась геологическая история, возникновение микроскопических «инфузорий» и «анималькуль», а также постоянное, непрерывное появление все более сложных форм жизни – растений, млекопитающих и приматов, вплоть до «многочисленных народов» человеческой расы.

Единый процесс жизни, разворачивающийся в нескольких сериях в соответствии с относительно ограниченным набором физических и органических законов, распространил «одушевленные племена» живых существ по всей планете. Книга заявляла, что «разница между разумом у низших животных и у человека – это разница только в степени, а не в специфике». Напротив, объяснял ее автор, «жизнь везде одна. Низшие животные – лишь менее совершенные виды той формы бытия, которая совершенна в нас самих».

Центральное место автор отвел небулярной гипотезе, подвергнув теорию новому тщательному изучению. Хотя один из ее создателей, Лаплас, подозревался в атеизме, Уильям Уэвелл предложил гипотезу в качестве доказательства божественного творения: Солнечная система могла образоваться из туманного пара – но, спрашивал Уэвелл, что, «кроме замысла и разума», могло спровоцировать этот процесс? В 1837 году астроном из Глазго Джон Прингл Никол в своей работе «Взгляды на архитектуру небес» еще больше популяризировал гипотезу, восхваляя Лапласа за открытие «той первобытной творческой мысли, которая зародила нашу систему, спланировала и определила ее судьбу». Никол рассматривал теорию как подтверждение единого естественного закона и использовал ее для поддержки радикальной, неявно материалистической программы. Джозеф Генри восхищался «точным описанием явлений, связанных с устройством Солнечной системы» и счел гипотезу «величественным, но простым представлением о процессе, который Божество приняло при создании Вселенной». Даже богословский журнал The Princeton Review рискнул предположить, что небулярная гипотеза – «вероятно, истинная теория Вселенной».

Однако в новой книге «Следов» гипотеза о небулярных образованиях оказалась на опасной территории. Она напрямую связывает теорию с материалистическими теориями трансмутации, предполагая, что жизнь возникла непосредственно в результате взаимодействия обычной материи и электричества. В качестве доказательства она ссылался на эксперименты Эндрю Кросса, в ходе которых крошечные организмы, казалось, возникали при воздействии электрического тока на силикат калия и нитрат меди. Обновляя деизм восемнадцатого века, книга подчеркивала, что творение – непрерывный, «прогрессивный акт», подчиняющийся единому закону развития – не было завершено. Автор выдвинул «предположение», что человечество в его нынешнем виде готовит «возможное развитие более высоких типов человечества», – «вида, превосходящего нас в организации, более чистого в чувствах, более мощного в устройстве и искусстве».

Собрав воедино разрозненные и специализированные науки, «Следы» переписали историю Вселенной. Бог больше не принимал активного участия в управлении каждым моментом творения, вместо этого законы, заложенные давным-давно, разворачивались постепенно, с течением времени, продвигая каждую новую главу вперед в соответствии со сложной программой, раскрываемой поэтапно. На земле борьба души отдельного человека за спасение больше не играла центральной роли – ее заменило стремление отдельных «видов» и «жизни» в целом к реализации целей прогресса.

Представление о том, что даже самые резкие изменения в природе подчиняются «единому закону», выдвигали френолог Джордж Комб, геолог Чарльз Лайель и, что еще более провокационно, математик и изобретатель Чарльз Бэббидж в своем Девятом Бриджуотерском трактате – незваном дополнении к Бриджуотерской серии естественно-теологических трактатов. Чтобы объяснить появление закономерных изменений в природе, Бэббидж использовал пример своей собственной вычислительной машины (того самого удивительного устройства, которое По сравнивал с «Турком Мельцеля»). Бэббидж мог запрограммировать свою машину на неожиданный скачок в последовательности напечатанных чисел. Точно так же, утверждал он, удивительное новшество в природе, которое может показаться «чудом», стоит рассматривать как результат заранее установленного механического закона, который мы еще не понимаем.

Автор «Следов» одобрительно цитировал книгу Бэббиджа. По словам одного американского рецензента, «Следы» стали «самой тщательной попыткой, которая была предпринята в наше время, создать механическую теорию Вселенной». Но поскольку подобные аргументы возлагают ответственность за создание видов на законы самой Вселенной, их трудно отличить от атеизма. Йельский химик и выдающийся редактор Бенджамин Силлиман жаловался, что в Англии все ошибки книги были «проглочены высшими классами, для которых каждая вещь, смело заявленная в увлекательном стиле, является Евангелием». Он счел послание книги «ложным в религии и философии».

Для второй американской публикации «Следов» издательство Wiley and Putnam приняло неординарное решение включить в книгу предисловие конгрегационалистского священника Джорджа Чивера (чьи стихи По назвал «второсортными»). По сути, Чивер советовал читателям игнорировать аргументы, за которые они заплатили хорошие деньги, отвергая книгу как «изощренную попытку исключить Бога из его собственного мира». Фрэнсис Боуэн, редактор бостонского North American Review, увидел в книге «истинный характер и тенденцию» как возрождение материалистического атомизма Демокрита, Эпикура и Лукреция. Тайлер Льюис, профессор греческого языка в Нью-Йоркском университете, резюмировал ее как «пустой атеизм, холодный, безрадостный и бессердечный».

Книга вынудила признанных ученых искать ответ. Чарльз Лайель ее осудил, Джон Гершель посвятил свое выступление на конференции БАН в 1845 году ее опровержению. Геолог Адам Седжвик предупреждал: «Если книга правдива, то труды трезвой индукции напрасны, религия – ложь, человеческий закон – глупость и несправедливость, а мораль – вздор». В США Джеймс Дэвенпорт Уэлпли, врач и геолог из Нью-Йоркского университета, отверг «ложные выводы» книги и высмеял ее утверждения.

Анонимность автора «Следов» тщательно оберегалась, что только добавляло вопросов. Читателям пришлось потрудиться, чтобы догадаться о происхождении книги и понять, как интерпретировать ее цели. Был ли автор шарлатаном, дилетантом, провокатором или ученым, получившим свободу анонимности, чтобы отстаивать свои истинные взгляды? Подобно тому, как По спрашивал о «Какбишь Васе», читатели по обе стороны Атлантики с нетерпением спрашивали: «Кто это написал?», а затем расхватывали экземпляры. The Broadway Journal, новый литературный еженедельник Чарльза Бриггса, заметил: «Она прекрасно рассчитана на миллионы и, будучи проданной по низкой цене, должна <…> быстро раскупаться». Барнум вряд ли мог сделать лучше.

Одно из самых ранних американских объявлений о «научном романе» появилось в февральском номере The American Review за 1845 год: Whig Journal of Politics, Literature, Art, and Science.

В том же номере было опубликовано новое поразительное стихотворение, в котором затрагивались тайны жизни и смерти. Его автор оставался неизвестен – оно было подписано псевдонимом. Как и «Следы», стихотворение сразу же произвело сенсацию.

Кто его написал? Кто скажет?

«Ворон» в конечном итоге принес По настоящую славу.

Глава 13

Чудо-человек

Безымянный «Никогда»

По провел конец 1844 года с Вирджинией и Мадди в фермерском доме в западной части Манхэттена, недалеко от Восемьдесят четвертой улицы. Он был занят сложными внутренними рифмами стихотворения, которое начал писать в Филадельфии после встречи с Чарльзом Диккенсом, в последней книге которого был изображен дрессированный ворон. Возможно, он также размышлял над своей темой в Библиотечной компании, где гигантский бюст Афины возвышался над учеными и их книгами. В конце года он объявил поэту Уильяму Уоллесу: «Я только что написал величайшее стихотворение всех времен».

– Правда? – изумился Уоллес. – Это прекрасное достижение.

– Желаете послушать? – предложил По.

– Безусловно, – ответил Уоллес.

По начал читать скоро ставшие знаменитыми стихи. Когда он закончил, то обратился к Уоллесу, чтобы тот их одобрил.

– Они хороши, По, необычайно хороши.

– Хороши? – презрительно переспросил По. – Это все, что вы можете сказать? Я же говорю вам, что это величайшее стихотворение всех времен.

Когда Джордж Грэм отказался ее покупать, По продал стихотворение за десять долларов недавно открывшемуся Whig Journal. Они заключили выгодную сделку. В ветхом офисе журнала на Нассо-стрит длинноволосый редактор Джордж Колтон прочитал стихотворение группе людей «еще до того, как его напечатали». С ораторским эффектом он завершил последние фразы: «Это поразительно! Поразительно!»

Очень быстро «Ворон» поразил и других. Стихотворение появилось в конце января – сначала 29 января в The Evening Mirror, а вскоре после этого в февральском номере Whig Journal. Там его разместили между статьей, призывающей к созданию групп научных экспертов для оценки патентных заявок, и эссе Эверта Дайкинка о положении литературы в 1845 году, которое привлекало внимание к прошлым и предстоящим работам По.

Замысловатые, захватывающие строфы стихотворения действуют с первых строк:

Как-то в полночь, в час унылый, я вникал, устав, без силы,

Меж томов старинных, в строки рассужденья одного

По отвергнутой науке и расслышал смутно звуки,

Вдруг у двери словно стуки – стук у входа моего.

«Это – гость, – пробормотал я, – там, у входа моего,

Гость, – и больше ничего!»

Ах! мне помнится так ясно: был декабрь и день ненастный,

Был как призрак – отсвет красный от камина моего.

Ждал зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешенье

Я искал в ту ночь мученья, – бденья ночь, без той, кого

Звали здесь Линор. То имя… Шепчут ангелы его,

На земле же – нет его.[58]

Эффект «Ворона» заключался в сочетании сложных, кажущихся неизбежными рифм и суровой, таинственной драматургии. Одинокого, убитого горем ученого посещает черная птица, обученная повторять одно слово – Nevermore[59]. Она выкрикивает эти три мрачных слога в ответ на все более отчаянные вопросы ученого. Является ли птица посланником из страны духов? Есть ли у нее послание от погибшей любви поэта, от потерянной Линор? Или это просто безмозглый зверь, повторяющий заученные слова без всякого смысла – животное-автомат, выполняющее пустой алгоритм?

На протяжении восемнадцати строф, в той же завораживающей, полумеханической ритмической схеме, с более дикими требованиями и более смелыми рифмами на каждом новом повороте, птица остается – она пронзает сердце поэта, отказываясь улетать. В мерцающем свете кабинета с алыми занавесками, благоухающего благовониями, птица не произносит ничего, кроме безумного припева – Nevermore, превратившегося в отрицание, пророчество, муку – постоянную тень печали и безответных криков:

Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя

Статный, древний Ворон, шумом крыльев славя торжество,

Поклониться не хотел он; не колеблясь, полетел он,

Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего,

Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,

Сел, – и больше ничего.

«Ворон» был подписан именем Куорлса – английского поэта семнадцатого века, известного своей загадочной поэзией.

В газете Weekly Mirror «Ворон» сопровождался похвалой Уиллиса: «Это самый эффективный единичный пример «беглой поэзии», когда-либо опубликованный в этой стране, и непревзойденный в английской поэзии по тонкости замысла, мастерской изобретательности стихосложения, последовательной поддержке образного подъема». Он также заметил, что стихотворение передает ощущение, как будто ставка уже сделана, и блеф выдержан дерзко, соответсвуя сложному ритму и схеме рифмы (созданной по образцу «Ухаживаний за леди Джеральдин» Элизабет Барретт).

Каждая строфа добавляет нюанс, усиливая остроту вопросов рассказчика. Черная птица, зловеще сидящая на белом бюсте Афины, греческой богини мудрости, перекликается с традиционными христианскими образами, противопоставляя надежду на откровение вещам, видимым только «сквозь стекло». Литературовед Бетси Эрккила предположила, что работа также затрагивает расовый образ – чисто белая женственность и разум, которым угрожает темный вторженец. Ворон также может быть олицетворением вины и стыда, возвращением подавленного, как индивидуального, так и национального.

В стихотворении сопоставляются знания – Афина, ученые книги – с неизвестным и непознаваемым. Что хочет сказать это странное существо о загробной жизни, о пределах природы и инстинкта, о человеке, который его обучил? Есть ли в птице разум, или это механическая материя? Означает ли Nevermore, что говорящий больше не увидит Линор, или это слово лишено смысла? Смогут ли люди когда-нибудь разгадать такие тайны?

Прежде всего, мелодия стихотворения захватила читателей своими заклинательными ловушками и ощущением растущей необходимости и приближающегося откровения. Актер Джеймс Э. Мёрдок устроил импровизированное чтение в редакции The Broadway Journal, и для одного из свидетелей это было «самым заветным воспоминанием» в его жизни, когда он «услышал бессмертное стихотворение, прочитанную человеком, чей голос был подобен звону серебряных колокольчиков».

Стихотворение быстро обошло все нью-йоркские газеты: 3 февраля газета Tribune Горация Грили похвалила его как «стихи, которые обогатила бы Блэквуда», а Morning Express заявила, что оно «вполне может выдержать конкуренцию со стороны всех современных стихотворцев, хотя Альфред Теннисон, возможно, мог бы претендовать на приз». Оно стало одновременно техническим достижением и проницательным чудом, новинкой, подходящей для века изобретений: «Как произведение стихосложения оно столь же любопытно, сколь и удивительно психологически».

Вскоре имя По стало на слуху. «Ворон» оправдал не только его раннюю поэзию, но и его нынешнюю критику. Чарльз Бриггс, редактор The Broadway Journal, написал Лоуэллу: «На этой неделе Вы увидите в Journal стихотворение По, которое, я думаю, Вам понравится. Оно написано в соответствии с его представлениями о поэзии. Просто красивое нечто, полностью свободное от дидактизма и сантиментов».

Это стихотворение было перепечатано десятки раз по всей стране. Пародии подтвердили ее влияние. «Сова», например, предупреждала о вреде пьянства. Газета The New World напечатала «Видение», где журналы Нью-Йорка были «олицетворены гоблинами, странными и высокими». «Газель» на манер «Ворона» По написал «новоявленный пятнадцатилетний мальчик-поэт», «Индюк» последовал за «Козодоем». Адвокат из Куинси, штат Иллинойс, переслал «Хорька» своему коллеге Аврааму Линкольну, который ответил жестко, но азартно: «Я никогда не видел «Ворона» По, и я прекрасно знаю, что интерес пародии почти полностью зависит от знакомства читателя с оригиналом. Тем не менее, в «Хорьке» достаточно всего, чтобы от души посмеяться».

Всем хотелось увидеть автора этого замечательного стихотворения. И тогда По устроил драматический вход в нью-йоркские салоны. В доме миссис Кэролайн Киркланд он встретился с «нью-йоркскими литераторами, ни один из которых никогда прежде его не видел», и его величественная осанка произвела «самое благоприятное впечатление». На собрание в доме врача Джона Фрэнсиса вошел По, «бледный, худой и очень серьезный на вид человек, чьи темные одежды и торжественный вид, вместе с церемонной серьезностью доктора, произвели зловещую тишину там, где за мгновение до этого царило веселье». Когда Фрэнсис объявил незнакомца – «Ворон!» – По «слегка поклонился, с неподвижным и, казалось, предчувствующим взглядом, как бы благодушно принимая навязанный ему образ».

Поэтесса Элизабет Оукс Смит впервые услышала стихотворение в исполнении Чарльза Фенно Хоффмана еще до того, как стал известен его автор. Оно так сильно на нее повлияло, что она «встала, прошлась и сказала ему: «Это сам Эдгар По»». Хоффман вкратце описал внутренний смысл «гениального произведения»: «Это отчаяние, бродившее над мудростью».

Стихотворение просочилось в общественное сознание. По словам Смит, По сказал ей: «О моем «Вороне» действительно много говорят. Я был в театре вчера вечером, и актер вставил слово «Nevermore». Это придало силу тому настроению, которое было выражено, и публика сразу же – он выглядел таким довольным, когда говорил – восприняла аллюзию».

К марту 1845 года По и его «Ворон» превозносили как Какбишь Васа и его мазь для волос. Стихотворение настолько ласкало слух, что его можно было использовать даже для продажи медицинского мыла.

Сомнительный «Доктор Ф. Феликс Гуро» продавал свой «несравненный порошок и чудесную греческую краску для волос» недалеко от дома По. Предупреждая покупателей о недопустимости «подделок», Гуро переделал стихотворение По для рекламы патентного лекарства – образцового мошенничества девятнадцатого века.

Хотя По продал его всего за десять долларов, стихотворение стало бесценной визитной карточкой. В письме своему старому другу Ф. У. Томасу По писал: ««Ворон» отлично «пробежал», Томас, – впрочем, для этого я его и писал. Такой же старт взял «Золотой жук». В конечном счете птица победила жука».

Молодой американец

Дебют «Ворона» был хорошо подготовлен нью-йоркской рекламной машиной. Всего за две недели до выхода стихотворения Лоуэлл опубликовал в Graham’s биографию По. Он позиционировал его с точки зрения главной проблемы молодых американцев: отсутствие подлинно национальной литературы.

Как и все его современники, сказал Лоуэлл, По[60] страдал от «аномального», беззаконного рассеяния американской литературы – литературные произведения Бостона, Нью-Йорка или Филадельфии «отличались друг от друга больше, чем различные диалекты Германии». Будучи, возможно, «самым разборчивым, философским и бесстрашным критиком образных произведений, писавшим в Америке», По мог создать подлинно национальную критику и проложить путь для подлинно американской литературы. Все, что ему было нужно, это «собственный журнал, где он мог бы продемонстрировать свои критические способности». На сегодняшний день «он заложил достаточно блоков, чтобы построить прочную пирамиду, но небрежно оставил их лежать невостребованными», разбросанными по периодическим изданиям страны.

В эссе Лоуэлла ранее фрагментарный По предстал целостным, состоявшимся автором со своим творчеством, рядом с привлекательным портретом. Друг По, Снодграсс, считал, что изображение довольно точное, хотя «в нем не хватает нервозности выражения, столь свойственной мистеру По». Лоуэлл сделал акцент на поэзии По, представив аналитическую силу как отличительную черту не только его критики, но и художественной литературы и стихов.

Биография Лоуэлла привлекла внимание других критиков. Маргарет Фуллер, бывший редактор журнала Эмерсона The Dial, ныне живущая в Нью-Йорке, отметила «откровенное, серьезное» эссе Лоуэлла и похвалила стихи По – «Заколдованный замок» и «К Елене» – за «настолько выдающуюся красоту мысли, чувства и выражения, что можно ожидать, будто жизнь, раскрывшаяся из такого бутона, имеет сладость и легкий блеск розы». Дайкинк предупредил читателей Morning News о вновь открытой силе в американской литературе: «Всякий раз, когда упоминалось его имя, оно сопровождалось комментарием, что По – выдающийся, гениальный человек». Хотя немногие «знали, что именно он написал», по мнению Дайкинка, «влияние ощущалось именно в безвестности».

Но вскоре занавес поднялся, и все узнали, кто за ним стоял. Дайкинк прославлял По как критика, который отделит оригинальные и подлинные произведения от «шарлатанской» литературы, обращая внимание читателей на расследования разгула плагиата в журналах. Доказывая точку зрения «Молодых американцев» о большем уважении к «иностранным» произведениям, один бостонский журнал перепечатал «Похищенное письмо» после того, как рассказ появился в Chambers’s Edinburgh Journal Чемберса, и Дайкинк в результате установил истину: рассказ американца «привлек гораздо меньше внимания на родине, чем за границей».

По принялся за заботу о «Молодых американцах». В своем рассказе он разоблачил эксплуатацию авторов – скандально низкую оплату, отсутствие контроля над публикациями, вымогательские прибыли, которые доставались издателям просто за владение печатным станком. Отсутствие международного закона об авторском праве толкало «самых лучших писателей Америки на службу журналам и рецензиям», владельцы которых постоянно перепечатывали произведения без указания авторства и в лучшем случае предлагали гроши за оригинальную работу просто для видимости – «не стоит (возможно, именно так и было задумано) позволять нашим бедным авторам голодать». Сильная американская литература нуждалась в мощной федеральной поддержке – как и любая другая растущая отрасль, как зарождающиеся науки и как технические изобретения, которые извлекали выгоду из государственного патентного права.

Знаменитость!

Союз По с «Молодыми американцами» вынудил его скорректировать некоторые позиции: после разбора очерков Корнелиуса Мэтьюса в стиле Карлайла и критики его длинной поэмы «Ваконда» в Graham’s, он теперь оправдывал свою «дерзкую и легкомысленную критику», полагая, что это был просто «повод для смеха». По также благосклонно отозвался о длинной поэме «Орион», написанной другом Мэтьюса в Лондоне Ричардом Хорном – членом круга Теннисона – и воздал хвалу Элизабет Барретт, еще одной из британских союзниц Мэтьюса. Тяжелое морализаторство Хорна сделало его виновным в преступлении «дидактизма», а переменчивые излияния По в адрес Барретт, за которыми следовали строгие оговорки, оставили ее в недоумении.

Какова бы ни была цена этих компромиссов, в 1845 году «Молодые американцы» продвинули карьеру По с головокружительной скоростью. Дайкинк предложил ему опубликовать новый сборник рассказов для Библиотеки американских книг Уайли и Патнема. Что еще лучше, По присоединился к Бриггсу и его негласному партнеру Джону Биско в качестве соредактора и «третьего материального владельца» The Broadway Journal. По снова занял редакторское кресло, получив контрольный пакет акций нового многообещающего журнала.

Его пригласили прочитать лекцию в Библиотеке Нью-Йоркского общества, которую рекламировали как «новаторскую, изобретательную» и как «отличное противоядие от скуки». Уиллис обещал урок литературной анатомии: «критический клинок мистера По» уже привел многих авторов к судьбе, напоминающей «обезглавливание преступника, который не знает, что ему отрубили голову, до тех пор, пока она не падает ему в руки».

В своей лекции По напал на «пагубное влияние балаганов» – прежде всего бостонского, «главного места обитания в этой стране литературных мошенников и фразеров», включая Гризвольда и Лонгфелло. Дайкинк сравнил принципы «поэтической композиции» По с принципами Хэзлитта и Кольриджа: его манера показалась Дайкинку «манерой сведущего и решительного человека, прикладывающего к ужасной ране острый и удобный нож». Рецензент Daily Tribune – вероятно, Гораций Грили, – похвалил его «острую и бесстрашную критику».

Бостонцы оказались менее довольны. Газета «The Atlas» «предпочла бы танцующую собаку или смеющуюся обезьяну» такому безрассудному критику – они насмехались над По, говоря, что, «если бы он предстал перед бостонской публикой с подобными вещами, они бы его разом унизили».

В The Broadway Journal По перепечатывал свои ранние рассказы и стихи, собирая разрозненные «блоки» своих ранних произведений в «пирамиду» литературной славы. Что это было – бессмертный памятник или карточный домик?

На этих страницах он начал новый виток нападок на Лонгфелло. Полемика между авторами являлась хорошо испытанным рекламным трюком, часто начинавшимся как добродушная перепалка между коллегами или попытка малоизвестного Давида сделать себе имя, выступив против раздутого Голиафа. Но они легко выходили из-под контроля: чувства были задеты, репутация разрушена, возникали судебные иски и дуэли. Работая в Southern Literary Messenger, По был одним из первых американских журналистов, которые стали организовывать литературные распри, подобные тем, что были разработаны в эдинбургском издании Blackwood’s Magazine. В Нью-Йорке эту практику подхватил Парк Бенджамин в The New World и вскоре распространил ее. Учитывая количество и близость авторов, крошечная ссора могла разжечь пламя. Однако По разжигал пламя еще опаснее.

В Graham’s По отметил неясное сходство между стихами Лонгфелло и Теннисона. В январе 1845 года Лонгфелло опубликовал сборник произведений малоизвестных поэтов, многие из которых не были подписаны. По подозревал, что некоторые из этих произведений принадлежали самому Лонгфелло, и поставил под сомнение выбор Лонгфелло не включать в сборник стихи Лоуэлла (странное возражение, поскольку Лоуэлл был уже хорошо известен). В ответ The Evening Mirror опубликовала письмо, подписанное «Отисом», которое защищало старшего поэта от обвинений По и утверждало, что некоторое подражание, неосознанный плагиат, является частью естественной работы воображения.

Между По и «Отисом», которым, возможно, являлся сам По, разгорелась пламенная полемика. Подобно тому, как Барнум изобрел глашатаев в прессе для нападок на свою «Русалку», По, возможно, работал на обе стороны спора, создавая ажиотаж и поднимая вопрос, который никому – кроме него самого – не приходило в голову задать: кто лучше всех говорит об американской поэзии – Лонгфелло, знаменитый профессор Гарварда, или По, новоприбывший? Редактор По, Уиллис, рассматривал подобные споры как инструмент рекламы и был уверен, что «поединок» между По и защитниками Лонгфелло «в конце концов послужит на пользу Лонгфелло».

В апреле «война с Лонгфелло» продолжилась в The Aristidean с рецензией на новый сборник Лонгфелло. Рецензия была не подписана – вероятно, ее написал Томас Данн Инглиш, опираясь на По. Она открывалась предположением о том, что репутация Лонгфелло обусловлена «влиянием его общественного положения» как профессора «в Гарварде», и «доступом к этому влиянию благодаря браку с наследницей». В рецензии его бостонские сторонники назывались «компанией аболиционистов, трансценденталистов и фанатиков», а «Стихи о рабстве» Лонгфелло высмеивались как «подстрекательный бред».

В заметке, опубликованной в другом журнале, По попытался дистанцироваться от этой «грубой» рецензии: «В ней присутствуют мнения, которые, по косвенным признакам, приписываются нам лично, и с которыми мы не можем полностью совпадать». Кто бы ни был ответственен за эту статью, Бриггс и Лоуэлл содрогнулись, когда нападки По на Лонгфелло стали настраивать против него всю Новую Англию.

Однако эти споры не ослабили его известности в Нью-Йорке: «Все хотят знать его, но лишь очень немногие, похоже, хорошо с ним знакомы». Он стал постоянным гостем на собраниях поэтессы Энн Линч в ее городском доме на Уэверли-Плейс: «По всегда держался как джентльмен: оставался интересным, вежливым и увлекательным собеседником, элегантным и непритязательным в своих манерах». В круг гостей Линч входили поэт Фиц-Грин Халлек (человек из города и советник Джона Джейкоба Астора), аболиционист Кассиус Клей, уроженец Кентукки, и «человек с Луны», журналист Ричард Локк, вдохновленный реформами.

Среди завсегдатаев были такие влиятельные женщины, как Маргарет Фуллер, проницательный, эрудированный критик и философ, которая, сделав себе имя в качестве редактора The Dial Эмерсона, написала «Лето на озерах» – рассказ о путешествии на запад и встрече с провидцами и коренными американцами, – а в Нью-Йорке стала редактором газеты Tribune Горация Грили. К Линч и Фуллер присоединились поэтессы Мэри Хьюит, Эстель Льюис и Элизабет Эллет, стихи которой По рецензировал несколькими годами ранее, но не так восторженно, как ей хотелось бы. В этой компании любимой темой стал месмеризм, который обсуждался наряду с мистической и наполненной ангелами философией Эмануэля Сведенборга. Среди других завсегдатаев салона Энн Линч были врач и филантроп доктор Джон Фрэнсис, который читал лекцию для открытия Нью-Йоркского лицея естественной истории, и Джордж Буш, профессор иврита в Нью-Йоркском университете и заядлый сведборгианец (а также предок двух президентов).

По вступал на увлекательную, бурную сцену. Женщины в Америке девятнадцатого века были в значительной степени исключены из бизнеса и политики. Если они выходили замуж, то имели ограниченную власть над собственным имуществом. Они сталкивались с тонким противодействием и открытым презрением, если пытались завоевать независимую репутацию как художники и мыслители. «Женский вопрос» стал ключевой темой для реформаторов, включая Фуллер, чья книга «Женщина в девятнадцатом веке» являлась новаторским исследованием политики полов в условиях сравнительно эгалитарных нравов Америки. Образованные белые женщины также оказывали значительное влияние как участницы и организаторы салонов.

По в Нью-Йорке окружали не только успешные мужчины, но и женщины: уважаемые и успешные поэтессы, авторы и редакторы, активные участницы реформаторских движений – против рабства, в пользу более справедливых систем труда и собственности, медицинского образования и прав женщин. Эти сильные женщины, некоторые из которых присвоили себе оскорбительный эпитет «синий чулок», организовали большую часть интеллектуальной жизни эпохи, хотя часто и вне печатных страниц. По публиковал и хвалил их работы, указывая как на недостатки, так и на достижения. Они научили его большему, чем он охотно признавал, в области поэзии, философии и социальной смекалки.

По дружил с Мэри Гоув, автором книги «Лекции для женщин по анатомии и физиологии», где утверждалось, что «не моральное упрямство, а недостаток информации является причиной многочисленных злоупотреблений», с которыми сталкиваются женщины. Она откровенно читала лекции о сексе, контрацепции, родах и неотъемлемом праве женщин на собственное тело, даже если это означало (как это было для нее) выбор развода вместо бесстрастного брака. Как к средству от всего, от несварения желудка до рака, она призывала к вегетарианству и «лечению водой» – употреблению большого количества воды и покрытию себя смоченными полотенцами, потению и применению омовений «наружно и внутренне». Этот режим предложила Мария Луиза Шью, еще одна поэтесса и подруга По и Вирджинии.

Философия Гоув опиралась на диетологию Сильвестра Грэма, мистицизм Сведенборга и доктрину страстного влечения французского реформатора Шарля Фурье в изложении Альберта Брисбена – движущей силы утопического эксперимента в Brook Farm и человека, по словам Гоув, «полностью подчиненного духу Фурье». Критика Гоув бесчеловечности «гражданского общества» и необходимость лучше понимать тело и сердце привели ее в различные утопические и реформистские круги, особенно после ее брака с Томасом Лоу Николсом, принципиальным либертином.

Окруженные этими страстными мыслителями, По и восхищавшаяся им поэтесса Фрэнсис Сарджент Осгуд[61] были взаимно очарованы. Когда Уиллис дал Осгуд экземпляр «Ворона», его воздействие на нее, по ее словам, «оказалось настолько необычным, настолько похожим на «странную, неземную музыку»», что она, «услышав, что он хочет познакомиться, испытала чувство почти ужаса».

Они встретились в отеле «Астор Хаус». Осгуд вспоминала «особенное, неповторимое сочетание сладости и изысканности в его выражении лица и манерах». По приветствовал ее «спокойно, серьезно, почти холодно, но с такой искренностью», что она «не могла не впечатлиться». Томас Данн Инглиш, который также переехал в Нью-Йорк, вспоминал о вечере, устроенном Линч: «У моих ног на пуфике сидит маленькая миссис Осгуд, изображающая инфантильность, ее лицо повернуто к По, как раньше к мисс Фуллер и ко мне. В центре стоит По, высказывая свое мнение в судебном тоне и время от времени декламируя отрывки с показательным эффектом».

Остроумная и энергичная, Осгуд отдалилась от своего мужа, художника Сэмюэля Осгуда (который написал портрет По, хранящийся сейчас в Национальной портретной галерее). Пара жила в Лондоне, где она опубликовала две книги стихов. В Нью-Йорке в 1841 году она составила сборник «Поэзия цветов и цветы поэзии[62]», собрав стихи на цветочную тематику из разных веков и поместив собственные работы рядом со стихами Лукана, Эразма Дарвина, Байрона и друга Байрона Томаса Мура, с комментариями о внешнем виде, значении и использовании растений. Книга включала полноцветные гравюры, словарь цветов, а в конце – «простой трактат по ботанике», сжато изложенный Линнеем. Это была работа по естественной истории в классическом смысле, напоминающая «Любовь растений» Эразма Дарвина, – история, рассказанная со всех возможных точек зрения: описательной, символической, научной, эмоциональной.

По ранее выделил работы Осгуд в своей лекции «Поэты Америки». В печати он восхищался музыкой и сладостью ее «песен». В одних из них речь шла о детях и доме, в других – о незаконной страсти и супружеской неудовлетворенности в потрясающе откровенных выражениях:

Oh! hasten to my side, I pray!

I dare not be alone!

The smile that tempts, when thou’rt away,

Is fonder than thine own.

The voice that oftenest charms mine ear

Hath such beguiling tone,

’Twill steal my very soul, I fear;

Ah! leave me not alone![63]

Ее стихи обладали простой, бесхитростной ясностью и изяществом. «Слово, применяемое в отчаянии, – писал По, – к тому классу впечатлений от красоты, которые не поддаются ни анализу, ни пониманию». Многие добивались ее внимания, включая Руфуса Гризвольда. Вирджиния поощряла их дружбу с По – по крайней мере, по словам самой Осгуд, – даже когда они выставляли напоказ свою растущую привязанность флиртующими стихами со скрытыми посланиями.

Одна из участниц кружка Энн Линч написала подруге, поэтессе Саре Хелен Уитман, о новом пополнении в их салонах: «Люди считают, что в нем есть что-то сверхъестественное, и рассказывают о нем самые странные истории, а главное, верят в них. При упоминании о пережитом гипнотическом опыте он всегда улыбается». Молчаливый ответ По намекал на глубины печали и переживаний, усиленные его аллюзиями на любимую больную жену, на обширные и непонятные знания и на странную новую науку о животном магнетизме. Он ничего не сделал, чтобы развеять эти пьянящие слухи. Более того, он их подстегивал.

Правда о том, что случилось

В конце июня 1845 года был опубликован второй сборник рассказов По, который возымел колоссальный успех. Восторженный отзыв на четырех страницах в Whig Journal уделил особое внимание «Месмерическому откровению», что вызвало целый ряд переизданий. Френолог Орсон Фаулер указал на важность «темы», не «одобряя» и не «отвергая»: он предоставил ее читателям, чтобы они «обдумали ее и сделали собственные выводы». Поразительно, но растущая репутация По как писателя-фантаста стала для Фаулера основанием для доверия: «Рассказ написан Эдгаром А. По, человеком, хорошо известным в литературном мире, так что на его подлинность можно положиться». Однако Brook Farm – журнал фурьеристской коммуны, чьи странствия Готорн перенес в «Роман о Блайтдейле», – выразил несогласие: он отверг рассказы По как «неуклюже придуманные, неестественные», свидетельствующие о «во всех отношениях дурном вкусе»: «Здравый смысл в них явно отсутствует, они похожи на капризы курильщика опиума».

Лондонский журнал The Popular Record of Modern Science перепечатал «Месмерическое откровение» под названием «Последний разговор сомнамбулы», отметив его публикацию в журналах «уважаемых и влиятельных в Соединенных Штатах» и его «внутренние доказательства подлинности». По с ликованием сообщал своим читателям о том, что «доктрины мистера Ванкирка», опубликованные в месмерических журналах и у Сведенборгианцев, «абсолютно истинны, хотя поначалу они были склонны сомневаться». Профессор Джордж Буш заверил По в оригинальности и правдоподобии работы, а The New World предостерег, но предложил читателям «сделать собственные выводы».

В месяцы после дебюта «Ворона» «Месмерическое откровение» наполнило атмосферу вокруг По намеками на оккультные силы. Она показала его как философского и научного исследователя, пытающегося справиться с серьезными загадками, и как писателя, придающего им убедительную форму. Подтверждая свои притязания на знание магнетизма, в апреле По сделал обзор «Человеческого магнетизма» У. Ньюнэма. Он отметил обилие фальшивых сообщений о месмеризме, но отнес теории английского магнетизера Чонси Хэйра Тауншенда к «наиболее глубоким и философским работам нашего времени».

Подобно его двусмысленной улыбке во время вопросов о «месмерических опытах», он сохранил статус своего «Откровения» неясным: являлось ли произведение чистым воображением? Правдивым изложением ложной философии? Истиной философией, продвинутой через вымысел?

После выхода «Месмерического откровения» По в декабре опубликовал новый месмерический рассказ «Правда о том, что случилось с мсье Вальдемаром». Здесь он соткал более плотную и смелую ткань: больше истории, меньше домыслов, а в центре – ярко охарактеризованный пациент, мсье Вальдемар, «хорошо известный августейший человек с белой бородой и черными волосами».

Вальдемар умирает от чахотки. В муках, которые кажутся смертельным финалом, П. приходит к нему на помощь и вводит в магнетическое состояние. В течение нескольких недель пациент балансирует на грани смерти, но разрушение тала приостанавливается благодаря концентрации его сознания.

Через семь недель он умоляет дать ему умереть. Когда П. заканчивает транс, язык Вальдемара вибрирует от невозможной, ужасающей фразы: «Мертв». Его тело превращается в «жидкую массу густой омерзительной гнилости».

В руках По сам рассказ – с его постепенным переходом от привычного к неземному с помощью ритмичных, заклинательных шагов – стал завораживающим талисманом, увлекая читателя в напряженное сосредоточенное путешествие к шокирующей, отталкивающей развязке, где непонятное становится осязаемым. Мерзкая материя больного тела гротескно вырывается на передний план, а разум и дух исчезают.

«Вальдемару» тоже поверили. Грили отметил, что «некоторые добропорядочные граждане» восприняли его всерьез, хотя только те, у кого «шишка веры велика». Из Лондона Элизабет Барретт написала По, что «Вальдемар» «обходит все газеты», вызывая «ужасные сомнения». Читатели нашли его в Times под заголовком «Месмеризм в Америке: Поразительный и ужасающий рассказ». The Popular Record of Modern Science утверждал, что «гневное возбуждение и различные слухи», которые рассказ вызвал в Нью-Йорке, «достаточны, чтобы продемонстрировать экстраординарность работы».

Ведущий бостонский месмерист Роберт Кольер высказался: «Случай М. Вальдемара повсеместно скопирован и произвел в этом городе большую сенсацию». Он был уверен в правдоподобности фактов, но просил По «избавить всех от растущего впечатления», что его рассказ – «всего лишь великолепное творение собственного мозга». По перепечатал письмо Кольера в The Broadway Journal, но отказался «высказываться» об «истинности или ложности» рассказа.

Помимо философского и повествовательного интереса – или, скорее, именно благодаря ему – месмерические рассказы По превратились в мощную и эффективную медийную уловку. В «Месмерическом откровении» он опробовал новую философию, а в «Вальдемаре» запустил намеренную мистификацию, основанную на знакомых теориях и опыте.

Интерес Эдгара По к практическому месмеризму разделяли многие литераторы; он также сблизил его с новыми популярными религиозными движениями. Эндрю Джексон Дэвис, «провидец из Покипси», вошел в провидческий транс, встретив френомагнетиста Стэнли Граймса. В Нью-Йорке в 1845–1846 годах он регулярно подвергался гипнозу. Благодаря своей книге «Принципы природы, ее божественные откровения и голос к человечеству» он стал одним из основателей спиритизма. Когда его навестил По, Дэвис сообщил ему, что даже если «Месмерическое откровение» «поэтически выдумано», его главные идеи философски верны.

Слияние месмерических практик и видений Сведенборга в «Откровении» По перекликалось с философией Дэвиса. Их сенсационные космологические теории также имели явное сходство со «Следами естественной истории творения». В противовес статичной Вселенной, созданной раз и навсегда, эти радикальные философии представляли прогрессивное развитие жизни и мысли во времени.

Сила слова

Еще до шумихи вокруг «Следов» По был озабочен космологией. Он размышлял на эту тему в серии статей, которую назвал «Маргиналия», впервые появившейся в Democratic Review. В первой части По буквально воспринял понятие «космополитизм», первоначально выдвинутое стоиками: «Бесконечность ошибки прокладывает свой путь в нашу философию благодаря привычке человека рассматривать себя лишь как гражданина одного мира только, одной отдельной планеты, вместо того чтобы по крайней мере хоть иногда созерцать свое положение как настоящего мирогражданина – как жильца Вселенной».

Этот буквальный «космополитизм» означал не только признание абсурдности отождествления своего города, нации или племени с другими, но и попытку понять замысел Вселенной и мысли ее создателя. В другой статье «Маргиналии» он развил фундаментальное возражение против версии естественной теологии в «Бриджуотерских трактатах». Прослеживая все природные объекты до единой божественной причины, бриджуотерские авторы упустили из виду определяющую черту Божьего творения. Человеческие механизмы просты: «конкретная причина имеет конкретное следствие – конкретная цель приводит к появлению конкретного объекта». Однако «великая идиосинкразия в Божественной системе адаптации», утверждал он, заключается в том, что каждое следствие также является причиной: «Объект является либо предметом, либо целью, в зависимости от того, как мы его рассматриваем». Другими словами, каждый элемент может рассматриваться как служащий творению и обслуживаемый им. Ни одна причина не может объяснить эту «взаимность» или «взаимную адаптацию».

Он также считал, что естественные богословы ошибались, настаивая на гармонии творения и благосклонности Бога – такие предположения не позволяли объяснить зло, страдания и несовершенство. Уже в «Черном коте» он утверждал, что философы-моралисты не учитывают склонность души к самоистязанию – к насилию над собственным своим естеством: «Кому не случалось сотню раз совершить дурной или бессмысленный поступок безо всякой на то причины лишь потому, что этого нельзя делать? И разве не испытываем мы, вопреки здравому смыслу, постоянного искушения нарушить Закон лишь потому, что это запрещено?[64]» «В бескорыстной и самоотверженной любви зверя, – утверждал он, – есть нечто покоряющее сердце всякого». По, как это ни парадоксально, предлагал естественный закон, побуждающий человека нарушать столь же естественный закон самосохранения. Он описывал нарушение предполагаемой благосклонности Творца – эпикурейское «отклонение» на прямой линии морали и корысти.

Даже по эстетическим соображениям По восставал против слишком совершенного порядка. В более поздней части «Маргиналии» он развил изречение Фрэнсиса Бэкона о том, что «не существует изысканной красоты без некоторой странности в пропорциях»:

«Отбросьте этот элемент странности – неожиданности – новизны – оригинальности – назовите его как хотите – и все, что воздушно в очаровательности, сразу утеряно. Мы теряем – мы утрачиваем неизвестное – неопределенное – непонятное, ибо оно было дано нам прежде, чем у нас было время изучить и понять. Одним словом, мы потеряем все, что уподобляет красоту земную тому, что мы грезим о красоте Небес».

Это предпочтение странного, неожиданного, новаторского или кажущегося негармоничным стало одним из решающих вкладов По в модернистскую эстетику.

Вопросы Эдгара По о замысле, лежащем в основе природы, пересекались с его размышлениями о невероятной силе слов. Он описывал «эксперименты», которые проводил на границах бодрствующего сознания, ссылаясь на «класс причуд», которые «не являются мыслями», и к которым он пока что «не нашел способа подобрать слова». Эти психические явления возникают только тогда, когда душа находится в состоянии «самого сильного спокойствия», в те «моменты времени, когда границы мира бодрствования сливаются с границами мира сновидений». Он описал свои попытки: «Сейчас я настолько верю в силу слов, что временами считаю возможным воплотить даже мимолетность таких фантазий, которые я пытался описать».

Его вера в силу слов шагнула еще дальше. Чарльз Бэббидж в своем провокационном «Девятом Бриджуотерском трактате» развил последствия утверждения современной физики о том, что каждое действие и движение производит «постоянное впечатление» благодаря своему воздействию на эфир: воздух становится записывающим устройством, «одной огромной библиотекой, на страницах которой навсегда записано все, что когда-либо говорил или даже шептал человек». Бэббидж, сторонник отмены рабства, проиллюстрировал это понятие ужасным анекдотом, взятым из судебных отчетов о работорговце, который насильно сбрасывал свой человеческий груз за борт: Бэббидж вообразил запись криков жертв, записанную в эфире, как постоянное свидетельство греха работорговца.

По использовал возвышенное предположение Бэббиджа в своем рассказе «Сила слов». В нем два ангела обсуждают эфир, эту «великую среду творения», и, как и Бэббидж, замечают, что вибрации от каждого действия, от каждого звука оставляют физический след. В качестве доказательства один из ангелов указывает на звезду – планету, недавно образованную его слезами: ее «яркие лучи – это самые дорогие из всех несбывшихся мечтаний», а ее «бушующие вулканы – это страсти самых бурных и неприкаянных сердец». Через слова и слезы мысли и чувства буквально накладывают свой отпечаток на материю. Они изменяют ход развития природы, формируя и переделывая миры.

Как и в метафизике, изложенной в «Месмерическом откровении», и в эксперименте в «Вальдемаре», По расширял фактические, материальные процессы до точки, где они расплываются в умозрительные, бесплотные и духовные, выводя жизнь и мысль за собственные пределы. Бросая вызов упрощенному пониманию замысла, он стремился к краю творения, где «немыслимые мысли» и нестабильные, бесформенные сущности могут быть преобразованы в ощущаемые и произносимые вещи.

Глава 14

Бес противоречия

В The Broadway Journal По был крайне загружен работой. Давление вынуждало его совершать оплошности, самой страшной из которых стала атака на Лонгфелло. В мае 1845 года он писал: «Последние три или четыре месяца я работаю по 14 или 15 часов в день – все время в напряжении». Несмотря на растущую славу, он тогда был «так беден, как никогда в жизни – богат разве что надеждой». Томас Данн Инглиш, его усатый враг, сказал о По: «Он никогда не отдыхает. В его голове установлен маленький паровой двигатель, который не только приводит в движение мозг, но и обдает владельца горячей водой».

Высокий темп литературного производства требовал не меньших усилий. В 1825 году в Соединенных Штатах уже появилось около сотни периодических изданий, а к 1850 году их стало шестьсот. По считал, что внезапный подъем журнальной литературы явился знамением времени: «Вся тенденция века – журнальная». Вкусы и привычки изменились: «Теперь мы требуем легкой артиллерии интеллекта, нам нужна краткая, сжатая, легко усвояемая информация – вместо многословной, подробной, объемной, недоступной».

По остро осознавал, что живет в эпоху революции в средствах массовой информации, вызванной новыми технологиями производства бумаги, паровых печатных машин и железнодорожного транспорта. Телеграф и азбука Морзе обещали еще большее ускорение. По не был убежден, «что люди в настоящее время думают более глубоко, чем полвека назад», но, «несомненно, они думают с большей быстротой, с большим умением, с большим тактом, с большим количеством методов». Эта новая скорость, конденсация и количество информации – подпитывающие непрекращающийся голод по фактам и отвлекающим факторам – превратили труд «журналиста», как он себя называл, в беготню ученика чародея. Ему приходилось бежать со всех ног, чтобы оставаться в курсе событий, соответствовать вкусам публики и опережать кредиторов.

1845 и 1846 годы стали годами растущего признания По как одного из самых выдающихся писателей, поэтов и критиков своей страны. Стремительный, как циклон, редактор и издатель, он также заполнял колонки The Broadway Journal и продавал работы в другие издательства, в том числе критические статьи, утверждавшие важность технического мастерства и обдуманности для создания литературного эффекта.

Одна из самых ярких ироний жизни По заключалась в том, что во время этого взлета к славе, когда он разрабатывал идеал всезнающего автора, полностью контролирующего творческий процесс, его жизнь рушилась: его карьера, его отношения и сам его разум становились жертвой невезения, алкоголя и самокритики. Он разработал теорию рационального художественного мастерства в те самые месяцы, когда его жизнь стала наиболее хаотичной, а рассудок – наиболее подверженным сомнению.

Пульс машины

Восторженные отзывы на его «Рассказы» сыпались в течение всего лета 1845 года. Они подчеркивали его аналитическую силу, силу воображения и описания, а также научную и философскую проницательность таких рассказов, как «Низвержение в Мальстрём» и «Месмерическое откровение».

Готовя новый сборник стихов, По вернулся к своим критическим теориям. Вопреки реформаторским страстям многих своих друзей, он осудил «ересь дидактизма». Поэзия не должна учить, и особенно «догмам или доктринам о том, что они называют прогрессом». Напротив, «единственным законным объектом» поэзии является красота – или, точнее, «жажда более возвышенной красоты, чем та, которую дает нам земля». Это стремление к потусторонней красоте активизирует «божественное шестое чувство, которое еще так слабо изучено». Френологи называют его «органом идеальности», к которому апеллирует философ-спиритуалист Виктор Кузен, «как и все попытки понять чистейший аспект Бога».

Хотя идеал красоты По возвышался до божественного, в течение многих лет он также развивал мирской взгляд на искусство как на расчетливое, рациональное и материальное. Он стремился вытеснить различие Кольриджа между объединяющей фантазией и творящим воображением. По его мнению, разницы между ними нет, потому что такого понятия, как человеческое творение из ничего, не существует: «Все новые концепции – это просто необычные комбинации. Человеческий разум не может представить себе ничего, что не существовало бы в действительности». Даже такое фантастическое существо, как грифон, крылатый лев, «представляет собой простой сборник известных конечностей и черт, известных качеств». Все, «что кажется новым, что кажется творением интеллекта», в конечном итоге «растворяется в старом».

Незадолго до появления «Ворона» По утверждал, что оригинальность – это не «простое дело импульса или вдохновения» богоподобного поэта, а ремесло. Если бы человеческий разум мог создать что-то новое из ничего, «он творил бы не только идеально, но и по существу – как Господь». Вместо этого, высшее предназначение человеческого воображения заключается в соединении элементов – в «химии интеллекта», когда «в результате смешения двух элементов получается нечто, не имеющее ничего общего с качеством одного из них».

Он опроверг «старую догму о том, что расчетливость враждует с идеалом». Как он утверждал в рассказе «Убийство на улице Морг», решение материальных, рациональных загадок и создание новых форм красоты идут рука об руку: «Высший порядок образного интеллекта всегда является прежде всего математическим, или аналитическим; и обратное утверждение столь же верно».

Настойчивое утверждение По, что воображение эквивалентно анализу – и что оба они включают в себя материальный процесс комбинирования – может навести на мысль, что искусство низведено до уровня физического труда. Однако статус труда в тот период повышался. Если раньше он воспринимался как низменное проклятие и вызывал отвращение у аристократии, то теперь труд все чаще рассматривался как положительная добродетель. В Европе рабочие движения отстаивали достоинство труда, а в Америке, как заметил Токвиль, все мужчины должны были иметь профессию. Вместе с «Молодыми американцами» По доказывал, что литературные работники, «бедные авторы», заслуживают такого же внимания и государственной защиты труда, как и другие ремесленники, отстаивавшие тогда свои права. Упоминания По химии и математики, однако, отличались от других. Он утверждал, что работа художника требует терпеливого труда, но, как и наука, она задействует высшие аналитические способности ума.

Не все с этим соглашались. Некоторые из наиболее уважаемых По критиков обвиняли его в чрезмерном подчеркивании роли разума в поэзии и намекали на то, что в его собственных произведениях слишком много «механического». В биографической статье Джеймса Расселла Лоуэлла[65] отмечалось, что По столкнулся с тайнами жизни и смерти, но в то время как мистик «обитает в тайне, окутан ею», По стоял снаружи, как зритель:

«Он анализирует, препарирует, наблюдает.

…“Теперь я вижу ясным взором, как у машины бьется пульс”,

ибо для него разум практически таковым и является: колеса, шестеренки, поршневые штоки – все работает для достижения определенной цели».

Процитированное двустишие из стихотворения Вордсворта «Она была восторга тень» имеет большое значение: Вордсворт и Кольридж определяли поэзию в «Лирических балладах» как «спонтанное переполнение сильных чувств» – подход, которого, по мнению Лоуэлла, не хватало в крайне продуманной поэзии По.

Подобным образом, в своей критической книге 1845 года «Беседы о старых поэтах» Лоуэлл упоминает «человека, ученого и художника, который точно знает, как произвести должный эффект». Однако запланированные эффекты не достигают цели: «Сердце проходит мимо подводных камней, ловушек и тщательно спланированных капканов».

В рецензии на «Беседы» По возразил на предположение Лоуэлла о том, что заранее спланированные поэтические эффекты неизбежно потерпят неудачу. Возможно, сам чувствуя себя мишенью, он утверждал, что сознательное является неотъемлемой частью искусства. Мощные эффекты не возникают случайно: «Если практика не удалась, то это потому, что теория несовершенна. Если сердце мистера Лоуэлла не попало в ловушку или западню, значит, западня плохо скрыта, а ловушка неправильно приманена и расставлена». Несколько дней спустя газета Herald Tribune в статье, написанной, вероятно, Маргарет Фуллер[66], поспешила защитить Лоуэлла и «естественность» в поэзии: «Мы не верим, что ловушки любого рода, как их ни расставляй, могут что-либо навязать сердцу».

Возмутившись, По ответил статьей в The Evening Mirror под названием «Природа и искусство». Он отказался от того самого разграничения, на котором настаивали Лоуэлл и Tribune. Искусство – это «не что иное, как упорядочивание, методизация, создание легко доступных для успешного применения предложений, законов и общих намерений» природы. Вместо двух противоположных понятий, искусство моделирует себя и черпает ресурсы из природы, расширяя ее намеки и тенденции. В лучшем случае, считал По, искусство – это продолжение природы другими средствами.

Хватка Беса

Повторное выступление Эдгара По с лекцией об американских поэтах было запланировано в Библиотеке Нью-Йоркского общества на 18 апреля. Но из-за «дождя, града и слякоти» мероприятие отменили. По словам работника газеты The Broadway Journal, «это была мелочь, но По имел привычку расстраиваться из-за мелочей». На следующий день По появился на работе «под руку с другом, опьяненный вином».

После нескольких месяцев трезвости и поразительной продуктивности в Нью-Йорке По начал пить. За каждым запоем следовало мучительное, полное чувства вины выздоровление. Затем он воздерживался, раскаиваясь, а потом снова срывался.

Количество алкоголя, ежегодно и даже ежедневно потребляемого американцами начала девятнадцатого века, может вызвать восхищение даже у Фолкнера или Буковски. Выпивка играла особенно важную роль в жизни журналистов: публичные дома и клубы являлись местом обмена сплетнями, новостями, услугами и возможностями. В таких местах патологическая зависимость представляла собой бомбу замедленного действия. У По были долгие периоды почти полного воздержания, включая четыре чрезвычайно продуктивных года в Филадельфии. Но новое давление и новые знакомые, появившиеся после успеха «Ворона», придали сил «бесу невоздержанности».

Тем временем здоровье Вирджинии становилось все хуже. Томас Холли Чиверс, друг По, стал свидетелем, как на Вирджинию «напали изнуряющие приступы кашля», которые, как с горечью заявила Мария Клемм, «не являются простудой». Энн Линч предупреждала По: «Жизнь слишком коротка, и в ней слишком много нужно успеть, чтобы тратить время на отчаяние. Изгоните этого беса, умоляю вас». Летом 1845 года – в условиях бесконечной работы и продолжающейся болезни Вирджинии, а также опьяняющей, одурманивающей перспективы осуществления его мечты о литературном успехе – По совсем захворал. Его жизнь превратилась в модель хрупкой трезвости, разбивающейся о дезориентирующие приступы, которые ослабляли его тело и разрушали рассудок.

Пьянство стоило ему друзей. Когда Лоуэлл приехал в Нью-Йорк, чтобы лично встретиться со своим другом по переписке, он нашел По «слегка подвыпившим», с «той чрезмерной торжественностью, с которой мужчины в таких случаях пытаются убедить вас в своей трезвости»: «Я хорошо помню (ибо это причиняло мне боль) встревоженное выражение лица его жены». Мария Клемм пыталась развеять «неверное впечатление Лоуэлла о дорогом Эдди»: «В тот день, когда вы видели его в Нью-Йорке, он был сам не свой». По тоже огрызнулся, сказав Чиверсу: «Лоуэлл – совсем не такой благородный джентльмен, каким я ожидал его увидеть». Позже Лоуэлл сатирически высмеял «науку стихосложения» По в книге «Басня для критиков»:

«А вот и По с вороном, как Барнеби Радж, / на три пятых он состоит из гениальности, на две пятых из сущего вранья».

К тому времени, вдохновленный убеждениями своей жены, Лоуэлл стал редактором аболиционистского журнала. Рецензия По на «Басню» обвинила Лоуэлла в региональной предвзятости, «фанатизме, который упрямо слеп и глух», и назвала его «одним из самых яростных фанатиков аболиционистов» за то, что он восхвалял только бостонских поэтов и игнорировал южных авторов. Как и Дэвид Риз в книге «Мошенники Нью-Йорка», По рассматривал аболиционизм Лоуэлла как «узколобый, воинственный и немилосердный» «по отношению к рабовладельцам».

Лоуэлла о все более неуравновешенном поведении По предупредил Чарльз Бриггс, совладелец The Broadway Journal, который был склонен «вычеркнуть имя По, ибо в последнее время он пристрастился к старым привычкам». В один из приступов отчаяния, будучи «ужасно нездоровым», По сообщил Дайкинку о своем решении «бросить журнал и уехать в деревню на шесть месяцев, а может быть, и на год», чтобы восстановить «здоровье и дух».

Получив приглашение прочитать новое стихотворение в Нью-Йоркском университете, По замешкался: то ли из-за вдохновения, то ли из-за отъезда, он «пребывал в состоянии опьянения в течение недели». В назначенный день Чиверс нашел его «в постели, притворившимся больным», чтобы «избежать чтения стихов» (оратора Маколея). На той же неделе Чиверс столкнулся с ним на Нассо-стрит, «шатающимся из стороны в сторону», в то время как какой-то мужчина с восхищением называл его «Шекспиром Америки». Не успел Чиверс проводить его до дома, как они столкнулись с Льюисом Гейлордом Кларком, который недавно осудил одну из статей По в The Knickerbocker. По ругнулся и начал «пытаться вырваться, как будто желая напасть на Кларка».

По признался Чиверсу, что его «любовь» с Фрэнсис Осгуд крепчает день ото дня. В Broadway Journal появилось стихотворение Осгуд «Так и быть», описывающее привязанность Эдгара По и его молодой жены. У Вирджинии, конечно, «не хватало духу укорять» ни По, ни Осгуд за тот «лучик света, который давала им дружба».

Теперь Фрэнсис Осгуд хотела, чтобы По встретился с ней в Провиденсе, чтобы обсудить неприятный слух, распускаемый одним из ее поклонников о том, что По передал поддельный чек. Это была необоснованная клевета, и По в конце концов получил извинения. 2 июля Чиверс встретил его «одетым в лучшие одежды на пути в Провиденс», и одолжил ему десять долларов.

Тем временем Бриггс пытался захватить контроль над журналом, выкупив долю третьего владельца, Джона Биско. Поскольку По разгуливал по Провиденсу, номер, который должен был выйти 5 июля, не появился.

Журнал вышел 12 июля, «точно освежившийся великан». Бриггс отказался от своей доли, и По подписал новый контракт с Биско, сделав себя «единственным редактором» и получая «половину всей прибыли». С уходом Бриггса и без того огромные труды По удвоились, а поведение стало еще более непредсказуемым. Даже непоколебимый Дайкинк обеспокоился увлечениями По. Он писал в своем дневнике: «По, обладающий хладнокровием, безупречной личной чистотой, чувствительностью, благородством, постоянно ставит себя на один уровень с самым низким негодяем ввиду сочетания морального, умственного и физического пьянства».

В том же месяце в Graham’s По опубликовал язвительный диагноз собственного саморазрушительного поведения в рассказе «Бес противоречия». Как и в «Черном коте», он начал с того, что отметил неспособность френологов найти орган, ответственный за склонность человека делать то, что противоречит его интересам – например, порыв прыгнуть, любуясь видом с вершины скалы.

Это стремление к саморазрушению, настаивал он, является моральным фактом, таким же сильным, как и желание творить добро и остаться в живых, а иногда и сильнее. Хотя По почти не делал открытых заявлений о христианстве, его сочинения об «противоречиях» свидетельствуют о кальвинистском чувстве предопределенности проклятия для большинства, если не для всего человечества. Он считал наивным оптимизм социальных реформаторов – технический и научный прогресс последних десятилетий никогда не сможет изменить глубоко укоренившуюся в человеческом разуме склонность к жестокости и саморазрушению.

В «Бесе противоречия» По проиллюстрировал свою мысль, рассказав об убийстве, совершенном с эстетическим совершенством. Рассказ напоминает эссе Де Квинси «Убийство как одно из изящных искусств», написанное в 1827 году в Blackwood’s – до тех пор, пока гениальный убийца По не поддается неудержимому желанию похвастаться своим планом. Бес вырывается наружу.

Будь то причудливое объяснение, извинение или искренняя попытка преодолеть глубоко противоречивые мотивы, «Бес противоречия» показывает, что По использовал философию – и буйную фантазию – для того, чтобы попытаться разобраться в собственном иррациональном, казалось бы, неостановимом порыве испепелить свою жизнь.

Плохое поведение

В конце лета По сообщил своему кузену Нельсону, что Вирджиния «была и остается в нестабильном состоянии». Тем временем он в одиночку редактировал The Broadway Journal и писал большую часть текстов, занимая деньги, чтобы удержаться на плаву. Его лирический обмен стихами с Фрэнсис Осгуд продолжался, пока он просматривал гранки своего грядущего поэтического сборника. По также перевез свою семью с Восточного Бродвея на Эмити-стрит рядом с Вашингтон-сквер. В октябре он принял приглашение прочитать лекцию в Бостонском лицее за пятьдесят долларов. Нагроможденный делами, По вдруг осознал, что не в состоянии написать новое стихотворение.

В вечер выступления Бостонский лицей был переполнен. Прозаические произведения По «охотно читали студенты колледжа, а стихи только начинали привлекать их внимание». Вечер начался с двух с половиной часовой исторической лекции государственного деятеля Калеба Кушинга. Наконец, По занял место за кафедрой и начал выступление с «длинного и прозаического предисловия» против дидактической поэзии – его главной претензии к бостонским поэтам. Затем он прочитал «довольно сложное» стихотворение. Хотя он назвал его «Звезда-вестник», оказалось, что это «Аль-Аарааф», его юношеская поэма об ангельской астрономии, которой первоначально предшествовал «Сонет к науке».

Некоторые зрители, сбитые с толку непонятными строфами и неземными звуками, ушли раньше, получив «достаточно поэзии для одного вечера». Однако, направляясь в темноте обратно в Кембридж, группа студентов Гарвардского университета «чувствовала себя так, будто попала под чары волшебника». Опубликованная на следующий день рецензия восхваляла «элегантную и классическую постановку, основанную на правильных принципах, содержащую суть истинной поэзии, смешанную с великолепным воображением».

После лекции По «уговорили» выпить шампанского. Он признался, что поэма уже была опубликована – когда ему было семнадцать лет. Слухи быстро распространились. Корнелия Уэллс Уолтер, редактор Evening Transcript и друг Лонгфелло, воскликнула: «Поэма, прочитанная перед литературной ассоциацией взрослых, написанная мальчиком! Только подумайте об этом!»

По мог бы оставить все как есть, списав вечер на вежливо принятое, но не слишком вдохновляющее выступление. Но вместо этого, одержимый идеей, он переосмыслил свою лекцию как намеренную провокацию или мистификацию. Вернувшись в Нью-Йорк, он насмехался: «Мы задавали вопросы бостонцам, и один или два самых глупых из редакторов восприняли их с большим негодованием». В ответ Уолтер заявила, что его поэтические способности, должно быть, ухудшились с десятилетнего возраста: «Его лучшие стихи явно написаны до этого периода».

По назвал Уолтер «очаровательным созданием» и «прелестной маленькой ведьмой», жаждущей «отомстить за мистера Лонгфелло». Затем он обрушился на «лягушатников» (названных так за кваканье, доносящееся из бостонского квартала): «Бостонцы очень хорошо устроились. Их отели плохие. Тыквенные пироги вкусны. А поэзия не так хороша». После нескольких раундов беззастенчивой перепалки – газеты от Нью-Йорка до Чарльстона приняли сторону По – несколько бостонцев оказали давление на Дайкинка, чтобы он отозвал По с этого «проклятого» курса против «одной из самых уважаемых молодых леди в Бостоне». Хотя По продолжал высмеивать «лягушатников» и туман трансцендентализма, который он им приписывал, он перестал нападать на Уолтер.

Однако в Нью-Йорке его ждал новый ад. Биско сдавался: он предложил продать По его долю в The Broadway Journal за 150 долларов. По наскреб эту сумму после отчаянных обращений к Инглишу, Дайкинку, Грили, Джону Пендлтону Кеннеди, Чиверсу и даже Руфусу Гризвольду.

В новой шапке The Broadway Journal, напечатанной 25 октября, Эдгар А. По был указан как «редактор и владелец».

Мечта По сбылась. Наконец-то у него появился собственный журнал.

Триумф, тем не менее, был горьким и коротким. Молодой Уолт Уитмен встретился с По в офисе на Бродвее и нашел его «очень добрым и человечным, но сдержанным, возможно, немного измученным». По сказал Чиверсу: «Я пережил трудное время и предпринимал всевозможные шаги». Он был подавлен: «Мне приходится все делать самостоятельно – редактировать газету и сдавать ее в печать – и заниматься множеством других дел… Те минуты, которые я провожу за написанием этих слов, сами по себе золотые».

К началу декабря По был вынужден искать нового спонсора и жаловался, что «все на нас набрасываются, как маленькие собачонки», включая студента-теолога из Принстона, который назвал «Беса противоречия» «философской халтурой», преследующей свою идею «из дебрей френологии в трансцендентализм, а затем в метафизику». Бес нанес новый удар в конце декабря, когда «один из его приступов пьянства» заставил его напечатать журнал с полутора колонками, оставшимися пустыми.

Его финансовый спонсор, Томас Лейн, решил «полностью закрыть издание». Последний номер вышел 3 января 1846 года. Корнелия Уэллс Уолтер «танцевала на его могиле»: «Доверять друзьям – так себе занятие. Особенно, когда денег мало. The Broadway Journal доказал свою несостоятельность, и друзья не станут за это платить».

Вскоре он был втянут в новое осиное гнездо, полное «ревности и сердечных ожогов». Во время посещения дома По Элизабет Эллет подслушала, как Фрэнсис Осгуд и Вирджиния смеялись – как она полагала, по поводу ее пылкого письма, отправленного По. Следуя принципу обвинения других в собственных проступках, Эллет распространила слухи о компрометирующих письмах Осгуд к По. Ее завистливые инсинуации «стали городской молвой, по крайней мере, среди литературных людей».

Эллет убедила Маргарет Фуллер и Энн Линч присоединиться к ней в противостоянии с По. Они появились на пороге его дома и потребовали вернуть им все письма Осгуд, якобы для защиты репутации. По вернул пачку, бросив на прощание, что Эллет «лучше позаботиться о собственных письмах».

Вновь возмущенная Эллет отправила своего брата-полковника требовать справедливости. По поспешил к Томасу Данну Инглишу с просьбой одолжить пистолет для самозащиты. Инглиш отказался, отрицая, что По получал письма от Эллет. По, пылая гневом и ставя на карту свою честь, набросился на Инглиша, который «нанес ему несколько сильных ударов по лицу». Полковника удалось утихомирить, однако По и Инглиш стали заклятыми врагами. Хотя По и Фрэнсис Осгуд продолжали обмениваться стихами в прессе, они больше никогда не встречались.

На протяжении всех этих перипетий По сопровождал просчеты и ошибки вызывающими самооправданиями, опасно повышая ставки, пока резко не переступал моральную черту. Алкоголь, тревога и хрупкая грандиозность сыграли свою роль. Как он сказал в момент трезвости: «Именно обостренное чувство собственного достоинства унижает и поддерживает нас в разврате». В публичных драмах американской литературы, ускоренных и усиленных в «аквариуме» Нью-Йорка, По усвоил опасный урок Байрона и более поздних знаменитостей. Нет успеха больше, чем провал, и люди с радостью заплатят (аплодисментами, насмешками или плачем), чтобы посмотреть на самоуничтожение художника.

На День святого Валентина 1846 года Вирджиния умоляла об уходе на покой в ласковом стихотворении, которое она написала для своего мужа. Ниже представлено стихотворение Вирджинии в оригинале, первые буквы каждой строки которого складываются в имя Эдгара Аллана По:

Ever with thee I wish to roam —

Dearest my life is thine.

Give me a cottage for my home

And a rich old cypress vine,

Removed from the world with its sin and care

And the tattling of many tongues.

Love alone shall guide us when we are there —

Love shall heal my weakened lungs;

And Oh, the tranquil hours we’ll spend,

Never wishing that others may see!

Perfect ease we’ll enjoy, without thinking to lend

Ourselves to the world and its glee —

Ever peaceful and blissful we’ll be.

По понял намек и вскоре перевез семью с Эмити-стрит в Черепаший залив на Ист-Ривер, а к маю они переехали на двенадцать миль севернее, в деревню Фордхэм, ныне Бронкс. Деревенский воздух их «маленького коттеджа на вершине холма», арендованного за сто долларов в год, должен был стать спасением для ухудшающегося здоровья Вирджинии. «Вокруг дома был огороженный зеленый газон площадью в акр или два, гладкий, как бархат, и чистый, как самый лучший ковер. Во дворе росло несколько больших старых вишневых деревьев, отбрасывавших крупную тень. Дом располагал тремя комнатами и верандой, где было приятно посидеть летом». К облегчению Вирджинии и миссис Клемм, новое место жительства удалило По от литературных кругов и сплетен.

И все же неприятности не обошли его стороной: поездка той весной в Балтимор закончилась пьянством, за которым последовала болезнь. Мэри Хьюит пожелала ему скорейшего выздоровления: «Наша очаровательная подруга миссис Осгуд и я тоже часто говорим о вас и вашей дорогой жене… Весь Блюдом скучает, и мы часто спрашиваем, когда же мистер По снова будет среди нас».

Однажды тоскливым осенним днем молодой поэт увидел его в ожидании поезда, возвращающегося в Фордхэм. «Хлынул сильный ливень, и он стоял под навесом. У меня был зонт, и я хотел поделиться, но что-то – конечно, не доброта – меня удержало. Я пошел дальше и оставил его под дождем, бледного, дрожащего, несчастного… Я до сих пор его вспоминаю, и всегда буду – бедного, без гроша в кармане, но гордого».

Резолюции и опровержения

В течение нескольких месяцев внезапной славы Эдгара По и сопровождавших ее потрясений пресса наполнялась спорами о «Следах естественной истории творения» и ее анонимном авторе. Только в The Broadway Journal в 1845 году это произведение упоминалось по меньшей мере пять раз. По защищал ее от недоброжелателей в апреле, отчитав враждебно настроенного рецензента: «Если эта работа и не написана доктором Николом, то, по крайней мере, достойна этого великого человека». Кроме астронома Джона Прингла Никола, большого сторонника небулярной гипотезы, в авторстве книги подозревались еще несколько известных личностей, в том числе френолог Джордж Комб, издатель Роберт Чемберс, геолог Чарльз Лайель, философ Гарриет Мартино, Чарльз Дарвин и математик Ада Лавлейс. В декабре По отметил публикацию новой книги политика Ричарда Вивиана «О гармонии постижимого мира» – еще одного из предполагаемых авторов произведения. О «Следах» заговорили на Бродвее.

Оставаясь анонимным, автор «Следов» ответил критикам в 1846 году, выпустив продолжение – «Объяснения». Одно из возражений против теории «Следов» об эволюции Солнечной системы было вызвано новыми астрономическими данными. В 1845 году ирландский астроном Уильям Парсонс, лорд Росс, начал наблюдения с помощью построенного им телескопа длиной пятьдесят четыре фута с отражающей линзой шириной шесть футов. В качестве демонстрации его возможностей на заседании БАН в 1845 году Росс передал всем потрясающие рисунки наблюдений туманности в форме спирали[67], позже названной водоворотом. Менее мощный телескоп Гершеля в Южной Африке показал тот же объект как просто два несвязных облака.

Росс утверждал, что, когда его инструмент был направлен на туманность Ориона – один из центральных примеров, используемых сторонниками небулярной гипотезы, – появились «группы или скопления» звезд, а не ожидаемые облака газа. Многие восприняли уверенность Росса как опровержение небулярной гипотезы – основы эволюционной космологии «Следов».

«Объяснения» заявили, что разрешение Росс некоторых туманностей никоим образом не подразумевает все из них. Единственные наблюдения, которые могли бы поставить гипотезу под угрозу, касались «туманностей сравнительно близких, которые никакое увеличение телескопической мощи» еще не разрешило в звезды. «Объяснения» перешли в наступление на признанных «ученых мужей». И действительно, «почти все ученые» отвергли теорию «Следов». Ну и что? Способность «этого класса дать правдивый ответ по этому вопросу представляется крайне проблематичной», – заявил автор. Излишняя специализация привела к тому, что ученые стали неспособны судить о какой-либо общей теории: они «заняты, каждый в своем маленьком отделе науки, и способны уделять мало внимания – или вообще не уделять – другим частям столь обширной области». В результате «весь научный класс дисквалифицирован». Однако теперь автор воззвал к «другому суду», обратившись через головы ученых к общественному мнению.

С появлением «Объяснений» научный «класс» возмутился еще сильнее, чем раньше. В Великобритании Дэвид Брюстер негодовал по поводу «неумных и неблагородных выражений» автора. Ботаник Эйса Грей, бывший суперинтендант Нью-Йоркского лицея, а с 1842 года профессор естественной истории в Гарварде, выступил в защиту «профессионального сообщества науки», осудившего взгляд «Следов». «Непрофессиональный читатель» в отношении фактов и выводов должен доверять показаниям профессионалов, ибо они компетентны в этих вопросах. Он апеллировал к авторитету европейских экспертов – перечисляя Кювье, Уэвелла, Лайеля и Мерчисона, – против тех, кто не имеет ни полномочий, ни институтов, ни имени.

Джозеф Генри испытывал досаду от увлечения своих студентов «Следами», настаивая на том, что машиноподобная Вселенная все равно должна быть «порождением разумного агента». Хотя молодой теолог восхищался масштабами книги и находил небулярную гипотезу «великолепной космогонией», он предостерегал против «субтилизирующего материализма» науки, который неуклонно снижает роль Бога и духа.

Бостонская газета North American Review подвела итог центральному вопросу: «Нам остается только решить, что более вероятно: сложная система вещей, посреди которой мы живем, создана и поддерживается одним мудрым и всемогущим Существом, или частицами материи, действующими без вмешательства или контроля».

Многие считали использование религиозного языка в «Следах» прикрытием для истинной цели: подорвать религию и поддержать материализм. Профессор естественных наук из Колледжа Дикинсон рассматривал аллюзии автора на Бога как «подземные подходы к цитадели веры его читателя» – типичная «атеистическая стратегия со времен Эпикура». Если космос «Следов» не нуждается в активном Правителе и Хранителе, он может обойтись и без Бога: «Почему же тогда Бог должен существовать без всякой цели, а только для того, чтобы привести к созданию вечного, как и он сам? В таком случае Бога нет, или материя и есть Бог».

Любая из возможностей – атеистический материализм или пантеизм – вызывала отвращение. Протестантские ученые и богословы видели, что Вселенная движима любящим духом Творца, который бдительно управляет и сохраняет ее, временами корректируя для осуществления своих целей. Но была ли она на самом деле, как предполагали «Следы», холодной, чисто материальной машиной, созданной и заброшенной после изобретения? Быть может, это просто результат бездумной случайности? Или же Бог и Вселенная каким-то образом идентичны?

Продолжающаяся полемика вокруг «Следов» также подняла тревожные вопросы о месте и политике науки. Кому должно быть позволено решать такие фундаментальные вопросы или определять ответы? Какими методами, с какими стандартами доказательств и на каких форумах? И перед каким жюри или судьей?

Открытие «черного ящика» поэзии

Находясь в полуизгнании в Фордхэме вместе с Марией Клемм и Вирджинией, По отстранился от обхода редакций, салонов и публичных домов. И теперь ему предоставилась возможность с недоумением и ужасом оглянуться на прошедшие месяцы.

Его попытки овладеть механизмом литературной публицистики и нью-йоркского общества вышли из-под контроля и потерпели крах. Его редакторство и владение The Broadway Journal закончилось катастрофой, стоившей ему времени, здоровья и достоинства. Приступы пьянства, сопровождавшиеся несносным поведением, превратили союзников во врагов, а симпатия к нему переросла во вспышку оскорблений и обид.

Однако он не мог так просто смириться с поражением. По продолжал писать и публиковаться. Он защищал и расширял свою интеллектуальную территорию хорошо знакомым ему способом: поэтической критикой.

Первый за более чем десятилетие поэтический сборник По «Ворон и другие стихи» был опубликован в ноябре 1845 года, через пять месяцев после «Рассказов». Отзывы оказались сильными и положительными. Однако критики неоднократно высказывали одну претензию: в его стихах вдохновение и чувство подчинены разуму и технике. Лоуэлл неоднозначно охарактеризовал стихи По как «колеса, шестеренки и поршневые штоки, работающие для достижения определенной цели».

Газета The Harbinger считала, что в «Стихах» «больше эффекта, чем экспрессии» и «они преуспели в искусстве скорее за счет природы». Томас Данн Инглиш – еще до их драки – заметил, что По стремится «с помощью механизма стиха набросить красоту на простое повествование», где «большая часть эффекта зависит от способа построения». По мнению одного из критиков, «Ворон» «более примечателен своей механической конструкцией, чем поэтическим духом».

Это впечатление – анализ доминирует над вдохновением, машина заменяет душу – усилилось после того, как Дайкинк составил подборку для недавнего сборника рассказов По. По жаловался, что редактор «имеет вкус к рациоцинации, и, соответственно, составил книгу в основном из аналитических рассказов». Более представительная подборка, по его мнению, показала бы «широкое разнообразие» его произведений. Связанная с этим критика «Стихов» (что поэзия По шла от головы, а не от сердца, от механики, а не от музыки) раздражала его еще больше.

В апреле 1846 года в Graham’s По ответил на эти жалобы критическим манифестом: «Философия творчества». В нем он не только согласился со своими критиками, но и шагнул дальше. Представляя подробный метод написания стихов, он изобразил себя поэтическим инженером, даже поэтическим автоматом. Эссе стало легендарным: объект озадаченного восхищения, почитаемый одними и высмеиваемый другими.

По начинает с того, что приглашает читателя «заглянуть за кулисы» мастерской поэта. Он обещает объяснить процесс, с помощью которого он написал самое известное произведение «Ворон», и предлагает взглянуть на «колеса и шестеренки» поэтического механизма. По демонстрирует свои критические принципы в действии: каждая часть стихотворения должна способствовать единому, мощному эффекту; стихотворение следует оценивать не по его посланию, а как эстетический объект.

Эссе начинается с того, что По отбрасывает «не имеющие отношения к поэзии» обстоятельства, побудившие его создать популярное стихотворение (горе, тоска или бедность, например?). Затем он представляет свои соображения и способы решения каждой проблемы. Стихотворение не должно превышать ста строк. В нем должен рассматриваться идеал «красоты» и содержаться рефрен, способный «постоянно производить новые эффекты», сконцентрированные в одном мелодичном слове – так он приходит к Nevermore, с «долгим o как наиболее звучным гласным, в сочетании с r как наиболее сочетаемым согласным». Интонация должна быть меланхолической, «наиболее законной из всех поэтических интонаций». Помня о «превосходстве объекта, или совершенстве», он задал вопрос: «Что, согласно всеобщему пониманию человечества, является самым печальным?» Смерть, очевидно. А еще лучше смерть красивой женщины: «бесспорно, это самая поэтическая тема в мире». По мере того как формула раскрывается, автор-машинист на каждом этапе подбирает элемент, идеально подходящий для эффекта, пока «Ворон» не оживает.

С помощью «Философии творчества» По снова придал «Ворону» оттенок новизны. Настаивая на ограниченных правилами, механических аспектах своего творчества, По отрицал романтическое определение поэзии, выдвинутое Вордсвортом и Кольриджем и отстаиваемое Лоуэллом и Фуллер, как «спонтанное излияние сильных чувств».

Познакомив читателя с «колесиками и шестеренками» своего ремесла, По, однако, занял позицию, сходную с позицией Мельцеля, которого По разоблачил еще в Ричмонде. Мельцель показывал зрителям вращающиеся шестеренки внутри автомата и прилагал все усилия, чтобы его машина казалась более механической, чем она на самом деле была, с целью отвлечь публику от человека внутри.

Является ли очерк По мистификацией, подобно шахматному автомату Мельцеля? Преувеличивал ли он механические и обдуманные аспекты своего творения, придавая ему «атмосферу метода», чтобы отвлечь внимание от ошибочного, импровизирующего, эмоционального и вдохновенного творца, скрывающегося внутри? Многие воспринимали это именно так. Бодлер, считал, что По выставляет себя «гораздо менее вдохновенным, чем он был на самом деле», но «гению всегда позволено немного шарлатанства». По отвечал на насмешки критиков в преувеличенной форме: «Вы думаете, что моя поэзия звучит механически? Подождите, пока не услышите, как я ее спроектировал!»

Но в то же время По излагал взгляды на поэтическую композицию, которые он и раньше высказывал с несомненной искренностью, хотя теперь более резко, чем раньше: необходимость метода, анализа и «письма в обратную сторону» от выбранной цели для достижения единого эффекта.

По казался совершенно серьезным и в то же время полностью осознавал, что его предложение – заранее спланированное, связанное правилами, самостоятельно написанное, созданное словно машиной, – нелепо, почти немыслимо.

В предвосхищении очерка По, в июле 1845 года The Illustrated London News представила «устройство для сочинения гекзаметра», выставленное в лондонском Египетском зале. Построенная в Бриджуотере наследником обувного состояния Кларков, она напоминала «небольшой книжный шкаф-бюро». При нажатии на рычаг цилиндры в нем поворачивались, и буквы выстраивались в линию, образуя латинские стихи, которые можно было читать через окошко в центре под мелодию «Боже, храни короля». Безусловно, в век механических усовершенствований и вычислительных машин неизбежно появилась машина для написания стихов.

Его изобретатель настаивал на философском значении аппарата. В разгар споров о «Следах» Джон Кларк представил свое изобретение как «практическую иллюстрацию закона эволюции». Он упорядочивал и переставлял ограниченное число элементов – букв – в соответствии с фиксированными механическими законами для создания поэтических стихов из «практически бесконечного» набора возможных «гармоничных комбинаций», подобно множеству новых видов, развивающихся в соответствии с общей органической формой. Кларк назвал свой принцип «калейдоскопической эволюцией», в честь оптической игрушки Дэвида Брюстера, которая также объединяла конечные элементы в бесконечное множество комбинаций. В передней части машины находился «большой калейдоскоп, который регулярно создавал великолепную геометрическую фигуру», появлявшуюся в новой конфигурации «в тот самый момент, когда задумывалась строка стиха, предшествующая ее механическому составлению», – визуальная аналогия процесса создания поэтической машины, одновременно случайного и закономерного.

Видел ли По эту статью до написания «Философии творчества»? Она появилась в популярном журнале, на одной странице с иллюстрированным рассказом о пожаре, уничтожившем Пенсильванскую академию изящных искусств, – трагедия в старом районе По, которая должна была привлечь его внимание. Еще наводит на мысль, что название этой поэтической машины и иллюстрации «закона эволюции» – «Эврика[68]», – имя, которое По даст своей собственной эволюционной космологии три года спустя.

В «Философии творчества» По уже затрагивал космологические дебаты вокруг «Бриджуотерских трактатов» и «Следов». «Моя цель, – писал он, – показать, что ни одну составляющую ее деталь нельзя отнести ни к случайности, ни к интуиции». Подобно тому, как говорил о Вселенной автор «Следов» и как утверждал Чарльз Бэббидж, ссылаясь на запрограммированные чудеса своей вычислительной машины, По настаивал на том, что его произведение полностью является продуктом прогрессивного, единого закона. Оно развивалось «шаг за шагом, к своему завершению, с точностью и жесткой последовательностью математической задачи».

Читатели могут воспринять сказанное как огромное принижение роли поэта. Его слова как будто отменяют романтическую претензию на богоподобное творческое вдохновение – точно так же, как, по мнению критиков, «Следы» поступают с космосом, продвигая «ужасное видение» материального, механического мира, лишенного божественности.

Однако «Философию творчества» также можно читать в соответствии с утверждением «Следов» о благоговейном взгляде на творца. В «Следах», как и в «Девятом Бриджуотерском трактате» Бэббиджа, говорилось, что творец, способный заранее продумать каждый шаг развития своего произведения, заслуживает гораздо большего восхищения, чем тот, кто вынужден корректировать, изменять и чинить его по ходу дела, как считали основные сторонники естественной теологии.

Поначалу «Философия творчества» выглядит как яростное отрицание романтических представлений о вдохновенном, спонтанном творчестве. Если читать ее как мистификацию, то, напротив, она становится сверхъестественной – и узнаваемо романтической – сатирой на попытки механизировать все сферы жизни. Но есть и другая возможность. Если принять во внимание ее космологические резонансы – включая сильное сходство со «Следами» и машиной «Эврика», поэтическим автоматом, призванным проиллюстрировать закономерную эволюцию, – она намекает на еще более чудесные претензии на творческое всеведение.

А может быть, в ней одновременно содержатся все эти противоречивые истины, что делает ее чем-то большим. Решать вам.

Литературные склоки

Находясь в Фордхэме с Мадди По уделял внимание Вирджинии. Он также ухаживал за черепаховой кошкой Каттериной, вишневыми деревьями, подсолнухами, георгинами и домашней птицей. Сам По часто тяжело болел – доктор Джон Фрэнсис диагностировал у него болезнь сердца. И тем не менее он продолжал писать.

Он опубликовал фантазию о мести «Бочонок Амонтильядо». Пообещав угостить редким хересом, оскорбленный Монтрезор ведет своего врага Фортунато к мучительному погребению заживо. По также выступал непосредственно против своих литературных противников. Он планировал книгу об американской поэзии «Американский Парнас», но теперь сосредоточился на «Литераторах Нью-Йорка», серии статей, которые он публиковал в филадельфийском журнале Godey’s с мая по октябрь 1846 года.

Он хвалил своих друзей, признавая, например, «высокий гений» Маргарет Фуллер, хотя и переживал, что ее книга «Женщина в девятнадцатом веке» не учитывает «намерения божества в отношении половых различий». Он критиковал своих противников: бывшего партнера Чарльза Бриггса По называл тщеславным и «необразованным», Mirror Хирама Фуллера – «пустыней глупости», а Льюиса Гейлорда Кларка – бессмысленным и непонятным: «Он скользкий, как масло», а его «лоб, с френологической точки зрения, плохой формы».

К Томасу Данну Инглишу он отнесся со смертельной снисходительностью: «Ни одно зрелище не может быть более жалким, чем зрелище человека без самого простого школьного образования, занятого попытками наставлять человечество на темы вежливой литературы». Он задумчиво посоветовал: «Мистер И. еще молод – ему не больше тридцати пяти лет – и мог бы, с его-то талантами, с легкостью развиться в тех областях, где он наиболее слаб. Никто из благородных людей не подумает о нем плохо за то, что он берет частные уроки». Он с беспристрастностью добавил: «Я лично не знаком с мистером Инглишем».

Бриггс ответил в Mirror карикатурой на По, изобразив его в приюте на севере штата: он убавил пять дюймов от его роста и описал его глаза как «серые, водянистые и всегда тусклые». Инглиш обратился в газету The Morning Telegraph, чтобы подробно описать преступления По: борьбу за письма Элизабет Эллет, невозвращенный кредит The Broadway Journal и прошлогоднее (развенчанное) обвинение в подлоге. По стал «моральным убийцей» и «литературным шарлатаном». В Mirror Хирам Фуллер изобразил По «в состоянии печальной, жалкой немощи, несущего в своем слабом теле признаки дурной жизни», и карикатурно изобразил Марию Клемм в виде «престарелой родственницы, которая ходит изможденная по жарким улицам, следя за По, чтобы не дать ему предаться любви к выпивке». По «очевидно, убивает свое тело, как уже убил свой характер. Несчастный человек!»

В печатном ответе на эти нападки в The Spirit of the Times По признал свою «слабость» к выпивке, но сослался на вердикт доктора Фрэнсиса, что его болезнь стала «скорее следствием ужасного зла, чем его причиной». Он бы проигнорировал обвинения Инглиша, если бы не «преступные» обвинения в получении денег под надуманным предлогом и в подлоге – за эти клеветы он собрался обратиться в суд. В июле он подал заявление о претензиях к Хираму Фуллеру. Суд неоднократно откладывался, истощая его средства, хотя в итоге он выиграл двести долларов и судебные издержки.

Здоровье Вирджинии становилось все хуже, По был истощен и болен. «Литераторы Нью-Йорка» продолжали приносить доход, однако врагов становилось все больше. Тем летом по стране поползли жестокие слухи. В Сент-Луисе газета Daily Reveille сообщила: «Мистер Эдгар А. По, поэт и писатель, стал невменяемым, и его друзья собираются отдать его под опеку доктора Бригема из приюта для умалишенных в Ютике. Мы искренне надеемся, что это неправда». Даже его старый друг Снодграсс в Балтиморе повторил этот слух.

Литературная сатира Томаса Данна Инглиша «1844», опубликованная в Mirror, изображала автора в психушке, просящего монеты и зачитывающего «певучим голосом» статью с «исчислением вероятностей», чтобы доказать, «что мистер Карлайл – осел». Удары продолжали поступать: газета Кларка The Knickerbocker опубликовала «Эпитафию современному “критику”», представляя По лежащим в могиле, «холодным, как его муза, и жестким, как его манеры», убитым «либо чрезмерным гением, либо чрезмерным джином!»

Уильям Гилмор Симмс, член группы «Молодые американцы», предупреждал По: «Сейчас вы находитесь, возможно, в самом опасном периоде своей карьеры – как раз в том положении, как раз в тот период жизни, когда неверный шаг становится капитальной ошибкой, когда один промах приводит к фатальным последствиям». Литературные склоки «выбивают из колеи, разрушают душевное спокойствие и вредят репутации». Он призывал его: «Измените тактику и начните новую серию».

Хотя репутация По была подорвана, она вполне еще могла восстановиться. В отличие от здоровья его жены. Несмотря на деревья Фордхэма, реку и здоровый воздух, а также заботу матери и мужа, Вирджинии лучше не стало.

Часть 5

К берегам Плутона

And this was the reason that, long ago,

In this kingdom by the sea,

A wind blew out of a cloud, chilling

My beautiful Annabel Lee;

So that her highborn kinsmen came

And bore her away from me,

To shut her up in a sepulchre

In this kingdom by the sea[69]

Глава 15

Спектакль для ангелов[70]

В постели страданий

Во время смертельной эпидемии холеры в 1830-х годах человек с суеверным складом ума уединяется в доме родственников к северу от Нью-Йорка, чтобы спастись от болезни. Через окно он видит ужасающее зрелище: на дальнем берегу Гудзона стоит «чудовище отвратительного сложения, больше корабля, с огромными крыльями, покрытыми металлической чешуей, с пастью на конце хобота длиной в шестьдесят футов, с волосами и с хрустальной призмой по обе стороны этого носа».

Ужас поражает: «Я усомнился в собственном рассудке – или, по крайней мере, в доказательствах собственных глаз. Прошло много минут, прежде чем мне удалось убедить себя, что я не сумасшедший и не во сне». Он с трепетом указывает хозяину на чудовище, уверенный, что это – предзнаменование скорой смерти.

Его собеседник улыбается, непринужденно размышляя о том, что «главный источник ошибок во всех человеческих исследованиях [заключается] в способности понимания недооценивать или переоценивать важность объекта из-за простого неправильного измерения его значимости». Взяв в руки книгу по естественной истории, он зачитывает «рассказ школьника о роде Sphinx, семействе Crepuscularia, отряде Lepidoptera, классе Insecta». Сидя там, где сидел рассказчик, когда увидел «монстра», хозяин указывает на маленькое крылатое насекомое на оконном стекле. Ужасающее видение – это простое искажение, галлюцинация, вызванная неправильным восприятием расстояния и пропорций, усиленная страхом.

Страх обостряет чувства – питает себя – создает монстров из маленьких существ. Его можно развеять, прислушиваясь к фактам, корректируя перспективы в соответствии с их масштабом. По предложил этот обнадеживающий миф эпохи Просвещения с его отголоском «анималькулей», увеличенных кислородным микроскопом в научных шоу волшебных фонарей, в «Сфинксе», впервые опубликованном в 1846 году.

Еще одна эпидемия холеры разразится в 1848 году, но в тот год, когда По опубликовал «Сфинкса» – эту историю о заразной болезни, ужасе и предзнаменованиях, витающих над Гудзоном, – он пережил реальные события, не менее страшные. В Фордхэме чудовищные угрозы нависли над ним и Вирджинией.

В ноябре 1846 года Мария Клемм сообщила реформатору здравоохранения Мэри Гоув, что Вирджиния «очень больна» и «умирает от нужды». Гоув отправилась на поезде на север и увидела жалкую картину: жилище оказалось «скудным и нищенским», а «на кровати не было белья».

У Вирджинии был «страшный озноб, сопровождающий лихорадку чахотки», а ее «бледное лицо, блестящие глаза и черные как смоль волосы придавали ей неземной вид». Когда она закашляла, стало очевидно, «что она стремительно угасает». Она лежала на соломенной подстилке, «завернутая в пальто своего мужа, с большой черепаховой кошкой на груди». Это были «единственные средства обогрева для страдалицы, за исключением того, что муж держал ее за руки, а мать – за ноги».

В Нью-Йорке Гоув связалась с Марией Луизой Шью, добросердечной медсестрой и медицинской писательницей, которая организовала подписку на пожертвования. Через несколько дней она принесла По шестьдесят долларов. В течение следующих недель Шью регулярно навещала их «и служила для утешения умирающих и живых».

К декабрю весть о плачевном состоянии По распространилась. В газете Morning Express появилась заметка под названием «Болезнь Эдгара А. По» с описанием По и его жены как «серьезно больных чахоткой» и «едва способных получать самое необходимое для жизни». Даже Хирам Фуллер сказал: «Его друзья не должны ждать, пока издатели начнут движение в его пользу, а если они этого не сделают, мы, с кем он поссорился, возьмем инициативу на себя». Молодой Уолт Уитмен (чье эссе «Пение сердца – пение искусства» По опубликовал в The Broadway Journal) написал в Brooklyn Eagle о «мозговой лихорадке» По и его состоянии: «Без денег и без друзей, страдающий от болезни и нищеты».

Натаниэль Уиллис взял на себя ответственность: он опубликовал просьбу о помощи «одному из самых оригинальных людей гения и одному из самых трудолюбивых представителей литературной профессии нашей страны». Он готов передать По любой «щедрый дар» и дошел до того, что призвал направить реформаторское рвение эпохи на основание «больницы для инвалидов труда с ясными мозгами». Хирам Фуллер предложил уравновесить это «приютом для тех, кого разорили мастера пера». Джейн Локк из Лоуэлла, штат Массачусетс, послала Уиллису «Призыв к страдающему гению», вдохновленный состоянием По, а бостонская оппонентка По Корнелия Уэллс Уолтер сообщила, что «По и его жена оба лежат на одре страдания… В христианской стране, где миллионы тратятся на языческую войну, на ром и пиршества мошенников». Она благочестиво заметила, что «ни одному объекту человечества нельзя позволить умереть от голода», призвала По к «пересмотру привычек» и напомнила ему, «как много денежных бедствий он навлек на себя потаканием собственным слабостям».

Окрыленный щедростью своих друзей, но удрученный тем, что его поставили «в один ряд с обычными объектами общественной благотворительности», По опубликовал изложение «того, что является истинным, а что ошибочным»: «То, что моя жена больна, – правда»; он признал, что «долго и серьезно болел», но планировал ответить на «бесчисленные параграфы личных и литературных оскорблений, которыми его в последнее время истязают», как только поправится. Болезнь оставила его без денег, но никогда не превышала «пределов способности к страданиям». Утверждение об отсутствии друзей По назвал «грубой клеветой», которую «тысяча благородных сердцем людей не простят мне, если я позволю ей пройти незамеченной».

Он успокоил своих друзей: «Правда в том, что мне нужно многое сделать, и я принял решение не умирать, пока не доведу все дела до конца».

Промежуточный или вторичный слой

Пока Вирджиния умирала, По переработал и расширил свою статью «Декоративный сад», превратив ее в эстетическое завещание. И назвал он его «Поместье Арнгейм».

Главный герой, имя которого Эллисон, – сторонник философии совершенствования и прогресса и наследник огромного состояния. Он пробует свои силы во многих видах искусства, прежде чем понимает, что «величественные цели, ради которых божество зародило в человеке поэтическое чувство», а также «его собственная судьба поэта» будут лучше всего реализованы, если он станет ландшафтным художником – садовником и мастером, работающим с камнями, почвой, деревьями, цветами и водой.

Чтобы обозначить свою идею, он размышляет о неровностях, которые мы видим в природе: «На всей обширной земле не найдется такого естественного пейзажа, в “композиции” которого глаз художника не открыл бы при упорном наблюдении черт, оскорбляющих чувство прекрасного». Если, как утверждали теологи природы, поверхность Земли устроена так, чтобы «во всех точках человек чувствовал совершенство прекрасного, возвышенного или живописного», то почему существуют эти «геологические нарушения», эти негармоничные пятна «формы и цветовой группировки», омрачающие наше эстетическое удовольствие?

Эллисон подозревает, что очевидные недостатки в сплетении природы задуманы Богом, но не для наших глаз. Природные ландшафты, которые наш глаз воспринимает как «неживописные», могут быть идеально приспособлены для глаз ангелов, которым «наш беспорядок может показаться порядком». Он воображает, что Бог создал огромную поверхность Земли, «широкие ландшафтные сады полушарий», для «утонченного восприятия прекрасного» ангелами. Кажущиеся неровности приспособлены для более совершенных, более обширных чувств существ, не ограниченных телами.

Эта мысль воспламеняет его художественные стремления. Он отказывается от идеи создавать пейзаж в соответствии с чисто человеческими представлениями, такими как «приятные отношения размеров, пропорций и цвета» – это всё неясные термины, которые унижают божественное творение до человеческих стандартов. Но он также не собирается воссоздавать дикую местность, слишком разрозненную, обширную и неравномерную.

Избегая как слишком упорядоченного строя, который человеческое искусство обычно навязывает природе, так и скрытого, неосязаемого порядка дикой природы, Эллисон представляет себе промежуточный слой, искусство, которое позволяет «на шаг понизить всемогущий замысел – привести его в нечто похожее на гармонию или соответствие с чувством человеческого искусства». Этот центр между обычным человеческим и непостижимо божественным и станет материальным ландшафтом, который позволит людям чувствовать и ощущать себя выходящими за пределы обычного телесного опыта к эфирному восприятию, которым наслаждаются ангелы.

Те, кто сталкивался с таким пейзажем, чувствовали, что замысел работает, но при этом находится за пределами досягаемости, без «суровости и техничности искусства». Правила и причины, лежащие в основе композиции, становились ощутимы и в то же время каким-то образом трансцендентны, создавая впечатление «духовного вмешательства», а материальные формы обеспечивали мост, ведущий к опыту за пределами телесных границ. «Объединенная красота, великолепие и неординарность» такого пейзажа создавала подавляющее впечатление «промежуточного или вторичного слоя природы», представляясь «творением рук ангелов, которые витают между человеком и Богом».

Эллисон ищет место для реализации своего замысла, но острова Тихого океана слишком удалены, а место, сравнимое с видом с вулкана Этна, слишком открыто. И тогда он находит поместье Арнгейм. Теперь это место пользуется «тайной и приглушенной, если не сказать торжественной славой».

Имя Эллисон напоминает о магнетизере Джоне Эллиотсоне. Подобно завораживающей лекции, рассказ По начался с изложения принципов, а затем провел слушателей в яркий сон – гипнотический, погружающий в себя ландшафт, созданный из слов. Вторая половина рассказа, описывающая посещение поместья, напоминает шоу волшебных фонарей с последовательностью растворяющихся видов, изображает реализацию творческого духа в материи, возвышая взаимодействие человеческих чувств до тонкости и великолепия ангельского разума.

Необычная симметрия

Поместье Арнгейм расположено в нескольких часах езды от ближайшего города. Визит начинается рано утром, когда одинокий путешественник садится в маленькую лодку на реке, которую невидимая сила тянет мимо зеленых лугов, усеянных овцами, создавая ощущение «простой пастушьей жизни». Пройдя «тысячу поворотов», судно кажется «заключенным в заколдованный круг», и, войдя в крутое ущелье с «атмосферой траурного мрака», пассажир «погружается» в «ощущение странного»: «мысли о природе никуда не пропали, но их характер, казалось, претерпел изменения». Пейзаж снова изменяется и приобретает необычные пропорции «захватывающего единообразия» и «странной симметрии».

Лодка входит в бассейн, окруженный цветочными холмами, в море благоухающих красок, источающее «чудесное совершенство культуры». Впечатление, охватывавшее наблюдателя, было впечатление богатства, тепла, красок, спокойствия, однообразия, мягкости, изящества, утонченности, наводившее на мысль о новом племени фей – трудолюбивом, исполненном вкуса и упорном. Холмы, покрытые цветами, напоминали драгоценный водопад из рубинов, сапфиров, опалов и золотистых ониксов, – поток, безмолвно катившейся с небес.

Когда заходящее солнце появляется из-за холмов, пассажир меняет лодку и садится в каноэ из слоновой кости в форме полумесяца, «украшенное арабесками». Оно отправляется в путь под «успокаивающую, но меланхоличную музыку». Бархатисто-зеленые плоскогорья сменяются пропастями и лесами. После нескольких витков «плавно, но с постепенно увеличивающейся скоростью» судно приближается к гигантским воротам из полированного золота, «отражающим прямые лучи быстро садящегося солнца», окутывающего лес пламенем. Ворота медленно открываются, пропуская судно в «огромный амфитеатр, полностью увенчанный пурпурными горами». Время в рассказе переключается с прошлого на настоящее и заканчивается двумя предложениями, одним коротким, другим длинным:

«Мало-помалу рай Арнгейма открывается взорам. Путник прислушивается к волшебной музыке; вдыхает напоенный сладким благоуханием воздух; перед ним, как во сне, развертывается чудный вид – гибкие восточные деревья, кущи кустарников, оживленных золотистыми и пурпурными птицами; озера, окаймленные лилиями; луга фиалок, тюльпанов, маков, гиацинтов, мальв; серебристая сеть потоков и – возвышаясь над всем этим – громада полуготических, полумавританских построек, точно висящая в воздухе, сверкая в багровых лучах заката бесчисленными башенками, минаретами, иглами – призрачное творение Сильфов, Фей, Гномов и Гениев[71]».

Рассказ заканчивается панорамой возвышенной природы, о которой, кажется, заботятся феи и сильфы – те божества природы, исчезновение которых По оплакивал в «Сонете к науке».

По описывал, чего может достичь любящая, мудрая наука, руководствующаяся истинным поэтическим чувством: сверхкультурная природа, яркие цветные сцены волшебного фонаря, расцветающие в четырех измерениях, неземной рай, вкушаемый человеческими чувствами. Как никакое другое произведение По, «Поместье Арнгейм» воплощает эстетику технологического трансцендентализма: он считает, что искусство в его лучшем проявлении – это природа, продолженная другими средствами. Представление об искусстве как о зеркале природы и даже ее усилении или совершенствовании процветало в эпоху Возрождения, но к восемнадцатому веку «природа» и «искусство» (особенно «механические») часто рассматривались как диаметрально противоположные понятия. Войдя в поток творчества природы и продолжая его, По вновь сплел природу и искусство воедино. Однако в век механической промышленности, когда еще сохранялось ощущение противопоставления природы и искусства, результат получился прекрасным, хотя и жутким, одновременно знакомым и причудливым.

Размышления По также перекликаются с идеалом «вторичного слоя природы», лежащим в основе американских представлений о западном поселении, «срединного ландшафта», возделываемого и улучшаемого пасторальной заботой, промышленностью и трудом. Часто это был чужой труд, наемных рабочих или рабов, и намек По на «новое племя фей», как и современные представления о «провиденциальной» экспансии, кажется желаемым уклонением от зачастую жестоких механизмов, с помощью которых строились каналы, железные дороги и неоклассические здания страны.

Однако в представлении По сохраняется нарочитая дикость: избыток и капризы земли не укрощены и не сдержаны, а сконцентрированы и усилены знанием и заботой. Как и в «Домике Лэндора», рассказе, который он написал позже в качестве сопровождения к «Поместью Арнгейм», требуются огромные усилия и знания, чтобы создать искусство, которое кажется действительно бесхитростным и изящным. Гидротехнические сооружения «Арнгейма» более бесплотны, более индивидуализированы, более беспричинны, чем утилитарные каналы американской системы, и гораздо сложнее в реализации. «Поместье Арнгейм» – это не столько видение силы, сколько ода силе видения – фантазия о высоко личной эстетике, соединенной с технической виртуозностью, о природе, преобразованной в грацию, продленной в преднамеренную, исключительную странность.

В своем постепенном приближении к потустороннему миру рассказ перекликается с откровенным путешествием на каноэ в конце романа «Пим», а также напоминает знаменитую серию картин Томаса Коула, выставленную в Библиотеке Нью-Йоркского общества, – «Путешествие жизни[72]», изображающее движение жизни от детства до старости как прогулку на маленькой лодке. «Арнгейм» уносит своего пассажира назад через этапы развития человека – от соседнего города, к фермерским и пасторальным пейзажам, через темные, мрачные проходы, к «полуготическому» зданию, парящему «чуду», похожему на купол удовольствия из триптиха Кольриджа «Кубла-хан».

Фантазия По вдохновляла художников от Шарля Бодлера, Жориса Гюисманса и Оскара Уайльда до Рене Магритта и Джона Леннона, который интерпретировал ее в песне Lucy in the Sky with Diamonds. Воспринятая буквально, она предвосхищает другие технически усиленные, захватывающие чувства миры грез: великие выставки девятнадцатого века, тематические парки двадцатого века и цифровые фантазии дополненной и виртуальной реальности двадцать первого века. Прочитанная аллегорически, она изображает великолепие путешествия, которое совершает мыслитель, исследователь или художник, возвращающийся с сокровищами из-за завесы обыденного опыта.

Но она также может служить предостережением. Как и во многих других наиболее запоминающихся произведениях По, красота рассказа таит в себе ощутимую жуть. Она увлекает читателя за собой гипнотическим, соблазнительным, возможно, зловещим путем: пассажира ведут «невидимые стражи» во всеохватывающее, искусственное царство – словно заманивают в инопланетную темницу.

Как утверждала критик Джоан Дайан, язык По в финале рассказа перекликается с языком Мильтона в «Потерянном рае», когда тот описывает приближение к аду. Манящий рай Арнгейма, возможно, является дьявольской выдумкой, ловушкой художественной гордыни: самообман художника и вдохновлявших его философов прогресса, которые игнорируют человеческие ограничения и берут на себя чудовищную цель вытеснить Бога.

Амбивалентность видения – колебание между спасением и проклятием, между творением, смертью и возрождением – является неотъемлемой частью его жуткого эффекта. Как кристаллизация «мистической философии природы» По, «Арнгейм» открывает путь к концу Вселенной, который проложит его космология «Эврика».

Ветер из облаков

В мирской реальности состояние Вирджинии ухудшалось. По писал Марии Луизе Шью в конце января: «Моя бедная Вирджиния все еще жива, хотя быстро слабеет и теперь страдает от сильной боли». Он умолял ее: «Приходите – прошу, приходите к утру!». 30 января Шью находилась в Фордхэме, ухаживая за Вирджинией. «Она позвала меня к своей постели, достала из-под подушки фотографию мужа, поцеловала ее и отдала мне». Вскоре она замолчала навсегда.

Сообщение об этом появилось в газетах New-York Daily Tribune и Herald:

«В субботу 30-го числа, на 25-м году жизни, от легочной чахотки умерла ВИРДЖИНИЯ ЭЛИЗА, жена ЭДГАРА А. ПО. Ее друзья приглашены на похороны в Фордхэм, округ Вестчестер, во вторник (завтра) в 2 часа дня. Машины отправляются из Нью-Йорка в Фордхэм от мэрии в 12 часов».

Ее похоронили в ходе небольшой церемонии перед немногочисленными друзьями, среди которых были Уиллис, Дайкинк и женщины, которые в последнее время помогали за ней ухаживать – Эстель Льюис, Мэри Гоув и Мария Луиза Шью.

В марте По ответил на «Призыв к страдающему гению» Джейн Локк, чтобы заверить ее «в сладостном чувстве, состоящем из одного только уважения и благодарности, которым переполнилось сердце» при прочтении стихотворения. Его «захлестнуло настолько острое горе», что лишило его «на несколько недель всякой способности мыслить и действовать». На рукописном экземпляре стихотворения «Евлалия» он добавил две строки:

«Глубоко в земле покоится моя любовь

И я вынужден в одиночестве ее оплакивать».

Охваченный горем, По отложил в сторону свои мелкие литературные баталии. Смерть Вирджинии – и его настойчивая попытка осуществить в «Арнгейме» физическое путешествие в тайны за пределами обычного существования – подтолкнула его к решению самой смелой задачи. Теперь он готовился к противостоянию с единственными по-настоящему достойными противниками: Вселенной и ее создателем, величайшими из всех загадок.

Глава 16

Замыслы Божьи

Сон во сне

После смерти Вирджинии Мария Луиза Шью поставила По диагноз «мозговая лихорадка, вызванная крайними душевными и телесными страданиями» и его усилиями «по обеспечению едой, лекарствами и утешениями умирающей жены». В течение 1847 года он восстанавливал силы под присмотром Шью и Марии Клемм. Он написал «Улялюм», жуткое, сложное траурное стихотворение о путешествии лунатика по лесу с привидениями, освещенному небесными механизмами и новорожденной звездой:

И когда эта ночь понемногу

Пригасила огни в небесах, —

Огоньки и огни в небесах, —

Озарил странным светом дорогу

Серп о двух исполинских рогах.

Серп навис в темном небе двурого, —

Дивный призрак, развеявший страх, —

Серп Астарты, сияя двурого,

Прогоняя сомненья и страх.[73]

Новорожденная туманная звезда ведет полубессознательного оратора к могиле Улялюм – его любви, его свету, умершей за год до этого.

Позже, в 1847 году, друзья застали По в Фордхэме в решительном настроении. Мэри Бронсон, приехавшая с отцом, профессором элоквенции, ожидала увидеть его «мрачным и меланхоличным», но вместо этого встретила мистера По в саду, «очень красивого и элегантного на вид джентльмена»: «Он приветствовал нас со спокойной, сердечной и изящной вежливостью, что плохо сочеталось с моим воображаемым мрачным поэтом. Смею сказать, что я изумилась, потому что, подняв глаза, увидела на его лице забавный взгляд». Разговор тяготел к навязчивым идеям По: «После ужина мы все гуляли по берегу Бронкса. <…> Мистер По много и хорошо говорил о творчестве».

Под светскими любезностями По оставался скорбящим и опустошенным. Он бродил среди пейзажа, чередующего суровые, каменистые скалы и живописные луга, лишь недавно пронизанные железной дорогой, наполненные призрачной живостью. В его новых стихах пульсировало изможденное, измученное чувство печали и паники:

Я стою на берегу,

Бурю взором стерегу.

И держу в руках своих

Горсть песчинок золотых.

Как они ласкают взгляд!

Как их мало! Как скользят

Все – меж пальцев – вниз, к волне,

К глубине – на горе мне!

Как их бег мне задержать,

Как сильнее руки сжать?

Сохранится ль хоть одна,

Или все возьмет волна?

Или то, что зримо мне,

Все есть только сон во сне?[74]

Что выживет в бушующих бурях этой короткой жизни? Если череда катастроф вызвана провидением, то как могло божество, создавшее ее, быть благосклонным, а его Вселенная – гармоничной? Опираясь на годы размышлений и чтения, По начал работу над своей космологической лекцией «Вселенная», которая вылилась в книгу «Эврика».

Космические столкновения

По вышел на бушующую арену. В течение предыдущих трех лет политическая и региональная напряженность грозила взрывом. Противостояние между «рабовладельческой державой» и противниками рабства ужесточилось, усугубляемое все большей привязанностью нации к «Кролю Хлопку». Выборы 1844 года, приведшие к власти Полка, ратифицировали дальнейшую военную экспансию на Запад и открыли Техас для плантаций. Полк спровоцировал войну с Мексикой – захват земель, осуществленный под ложными предлогами. Теперь нация простиралась от Атлантики до Тихого океана, чего бы это ни стоило с точки зрения общественного приличия и жизней.

Война велась на основе пророчеств о «судьбе Манифеста». Религиозный энтузиазм также подпитывал страхи – и надежды – перед концом света. Все более воинственное крыло аболиционизма во главе с Уильямом Ллойдом Гаррисоном претендовало на авторитет выше законов общества, горячо желая покончить с социальной системой, зависящей от греха и жестокости. Генри Дэвид Торо, посаженный в тюрьму в 1846 году за отказ платить налоги за мексиканскую войну, провозгласил право на неповиновение несправедливому правительству.

В этой суматохе новые космологии боролись за внимание общественности. Наставник Торо, Эмерсон, объединил научные факты с чувством живой и сознательной природы, вдохновленный Александром фон Гумбольдтом, спиритуализмом и пантеизмом натурфилософии. Философы-визионеры, такие как френомагнетисты, сведенборгиане и фурьеристы, подкрепляли аргументы в пользу грядущего мира фактами из физиологии, метеорологии и физики. Многие, как Эндрю Джексон Дэвис, основывали свой авторитет на личных знаниях, полученных за пределами обычного опыта.

«Ужасная концепция» «Следов» – независимо от того, понималась ли она как деистская, материалистическая или пантеистическая – все еще скандализировала набожных людей своим убедительным изображением Вселенной как автономно развивающейся машины. Только в 1884 году было установлено, что ее автором является эдинбургский издатель Роберт Чемберс, через тринадцать лет после его смерти. Споры, разгоревшиеся вокруг этой книги, ясно показали Бейчу, Генри и Пирсу настоятельную необходимость провести в научных вопросах границы между «шарлатанами» и «людьми с проверенной репутацией» и обеспечить их авторитет как экспертов.

Некоторая помощь пришла из-за рубежа. В 1846 году на английском языке вышли первые два тома Гумбольдта «Космос». Блестящей прозой и глубокими познаниями пожилой государственный деятель науки неотразимо доказывал интеллектуальное, эмпирическое и эстетическое единство мира природы, открытое наукой. Гумбольдт представил небулярную гипотезу лишь в предварительном порядке – Вселенная была достаточно удивительной и без дополнительных диких спекуляций. Джозеф Генри заставил одного из своих студентов приобрести «Космос»: автор «Следов» «понимает только литературу науки», сказал он ему, в то время как «барон Гумбольдт постигает науку науки». По опубликовал перевод немецкой рецензии на «Космос» в The Broadway Journal. Ее автор надеялся, что энтузиазм по поводу этой работы «укрепит вкус к возвышенному в естественных науках», избежав при этом теологического конфликта.

Швейцарский натуралист Луи Агассис, протеже Гумбольдта и Кювье, был приглашен в Бостон в 1846 году для чтения лекций по геологии и естественной истории. Агассис продолжил борьбу Кювье против нечестивой доктрины о трансмутации видов. Выступая перед большими аудиториями, сначала в Кембридже, а вскоре и в других городах, он резко отверг «Следы» как книгу, о которой «много говорят», но которую он считает «недостойной внимания любого серьезного ученого». Эйса Грей, самый яростный американский оппонент «Следов», оценил лекции Агассиса как «самое оригинальное и фундаментальное опровержение материализма», которое он когда-либо слышал.

Энергичный, с массивной грудью и очаровательным французским акцентом, Агассис получил приглашение остаться в качестве преподавателя в недавно открытой Гарвардской научной школе Лоуренса. Он отправился в турне, чтобы познакомиться с выдающимися учеными своей родины. В Филадельфии он сблизился с Сэмюэлом Мортоном, которого полностью убедила теория коллекционера черепов о том, что человеческие расы представляют собой отдельные виды, причем белые европейцы стоят выше всех остальных. В Вашингтоне Бейч тепло принял Агассиса в свой внутренний круг элитных реформаторов науки наряду с Генри и Пирсом.

В сентябре 1847 года Агассис выступил в качестве главного лектора на восьмом ежегодном собрании Ассоциации американских геологов и натуралистов, которое проходило в том году в Бостоне. Геологи были в приподнятом настроении, а газета Daily Journal сообщила о «большом количестве новых членов», недавно вступивших в Ассоциацию «в связи с ее реорганизацией». Агассис прочитал три лекции и доказывал – несмотря на ошибки Национального института в Вашингтоне – преимущества национальной научной организации.

В том году Джозеф Генри впервые посетил ААГН. Он уже не был простым профессором, теперь он обладал необычайным научным авторитетом. В 1846 году комитет Конгресса (в который входил и Бейч) решил, что завещанные Джеймсом Смитсоном пятьсот тысяч долларов будут использованы для основания «Смитсоновского института», и назначил Джозефа Генри его директором. Хотя Генри опасался политики, он ухватился за эту возможность и попытался сосредоточить учреждение на исследованиях, а не на распространении знаний, и увести его от таких привлекательных для толпы предприятий, как Национальный институт или музей. Вскоре Генри привлек Джеймса Эспи, чтобы сделать Смитсоновский институт центром телеграфной сети, собирающей метеорологические сводки и отслеживающей погоду в стране – предшественник Национальной метеорологической службы.

Бейч, который неустанно маневрировал, добиваясь назначения Генри, заявил Пирсу: «Наука торжествует в связи с избранием Джозефа Генри». Концепция реформаторов о федеральной структуре американской науки – создание эксклюзивных институтов для сбора фактов с использованием стандартных мер, процедур и инструментов, в конечном итоге объединяющих факты в общие законы – укоренялась в государстве и оплачивалась из государственных средств. Они также продвигали свои амбиции, стремясь на равных конкурировать с европейскими учеными.

В течение 1847 года Пирс работал над расчетами наблюдаемых положений Нептуна, отдаленной планеты, впервые обнаруженной за год до этого. Открытие прославляли как захватывающую демонстрацию силы математической теории: «Его величина и точное место на небесах определены из чисто теоретических соображений». Спор о приоритете возник между французскими и английскими учеными: Урбен Леверье, астроном Парижской обсерватории, первым заявил о визуальном подтверждении с помощью коллеги из Берлина, Иоганна Галле, но молодой британский математик Джон Кауч Адамс независимо предсказал местоположение Нептуна почти в том же месте.

Пирс бесстрашно заявил о спорности вопроса, поскольку открытие являлось случайным. По его расчетам (подкрепленным расчетами Сирса Кука Уокера, протеже Бейча в Военно-морской обсерватории), и Леверье, и Адамс значительно ошиблись в установлении орбиты Нептуна. То, что планета проходит через предсказанный ими регион, оказалось «счастливой случайностью». Когда Пирс устоял против гневного опровержения Леверье, напечатанного в Sidereal Messenger Ормсби Митчела, Эйса Грей поздравил его: «Как ревнитель высших интересов и характера американской науки и американских савантов, я искренне вас благодарю».

Однако Пирс, Бейч и Генри по-прежнему видели своих главных врагов не в Париже или Гринвиче, а у себя на родине. Они понимали, что шарлатаны и мошенники от популярной науки поддерживают жаждущую аудиторию, в то время как «научная романтика» «Следов» оставалась опасным вызовом. Как сообщали бостонские газеты, на встрече ассоциации в 1847 году Пирс зачитал письмо У. К. Бонда, директора новой астрономической обсерватории Гарварда. «Левиафан» лорда Росса не дал окончательного разрешения туманности Ориона, но 22 сентября 1847 года Бонд направил новый телескоп Гарварда, самый большой в Америке, на созвездие, в результате чего стало ясно, что центральное скопление туманности – это яркие точки света. С «окулярным доказательством» того, что туманность состоит из звезд, а не облаков газа, Пирс объявил о «неспособности небулярной гипотезы продвинуть астрономию». Пирс использовал платформу ААГН – объединенный голос «истинных людей науки», передаваемый через прессу – для того, чтобы распутать «Следы», потянув за центральную нить.

Теперь, занимая авторитетное положение в Смитсоновском институте научных исследований, Джозеф Генри наконец признал: «Пришло время, когда мы должны обрести научный дух». Страна была готова – и ученые нуждались в «трибунале», чтобы «подавить» шарлатанство и отразить удары по их единству и авторитету. Члены ААГН решили, что на следующем собрании они примут новое, более благородное и всеобъемлющее название: Американская ассоциация содействия развитию науки.

Той осенью, в уединении в Фордхэме, По писал свою самую амбициозную научную работу. «Я иду на поправку», – сказал он другу. К январю 1848 года По готовился к поездке для сбора подписчиков на The Stylus, начав с лекции в Нью-Йорке.

Он обратился к адвокату Генри Чапину за помощью в этой «попытке вновь утвердиться». Взяв взаймы пятнадцать долларов, он забронировал лекционный зал в Библиотеке Нью-Йоркского общества: «Я с оптимизмом думаю, что могу рассчитывать на аудиторию в три-четыре сотни человек». 22 января По объявил название лекции: «Вселенная». Извещения о выступлении По появились в Home Journal Уиллиса, в Evening Post Брайанта и даже в Филадельфии.

Вечер 3 февраля выдался холодным и сырым, из-за грозы большинство людей остались дома. Тем не менее, шестьдесят с лишним человек «слушали с напряженным вниманием», пока «мистер По приковывал внимание аудитории» к своей теме.

Интуитивные скачки

Он затронул колоссальную тему. Он будет говорить о «Физической, метафизической и математической – материальной и духовной – Вселенной: о сущности, происхождении, создании, нынешнем состоянии и судьбе». Чтобы обозначить курс, он объявил общую тему: «В Начальном Единстве Первого Существа заключается Вторичная Причина Всего и Всех, с Зародышем их Неизбежного Уничтожения».

Затем он приглассил аудиторию присоединиться к нему в мыслительном эксперименте.

В последней книге Гумбольдта «Космос», сказал он, показаны связи между законами каждой области природы. Однако Гумбольдт представляет предмет не в его личной цельности, а в его общности. Но как бы ни была превосходна сжатость, с которой он рассмотрел каждую отдельную точку своей области, простая множественность этих рассматриваемых точек обусловливает обилие подробностей, и, таким образом, закрученность мысли, каковая исключает всякий личный, самоотдельный характер впечатления.

По предложил более эффективную концептуальную технологию. Он перенес свою аудиторию на край древнего вулкана: тот, кто с вершины Этны устремит свои глаза кругом, – впечатлится главным образом размахом и разностью раскрывшейся картины. Лишь быстро крутясь на своих пятках, смог бы он надеяться постичь панораму возвышенности ее единства. Но так как на вершине Этны никакому человеку не приходила мысль крутиться на своих пятках, никто никогда и не вобрал в свой мозг полную единственность перспективы; и, таким образом, с другой стороны, какие бы соображения ни заключались в этой единственности, они еще не имеют действенного существования для человечества. Чтобы постичь уникальность перспективы, он представлял себе «мысленное кружение на пятках»: вращаться как вершина – или кружиться как калейдоскоп, или фенакистископ, оптическая игрушка, создающая иллюзию движения, – с открытыми глазами. В этом стремительном вращении вокруг центральной точки детали исчезают совсем, а крупные объекты сливаются в одно целое.

Прежде чем его слушатели смогли восстановить душевное равновесие, По снова прыгнул в будущее. Он достал письмо от 2848 года, которое, по его словам, он нашел в Mare Tenebrarum – «темном море», месте за пределами известных континентов на древних картах.

Автор письма – антиквар, во время путешествия на скоростном воздушном шаре по континентальной империи Канадау она нашла время, чтобы поделиться своими недавними открытиями о причудливых цивилизациях прошлого.

Эти странные люди девятнадцатого века были убеждены, что существует «только две практически применимые дороги к истине»: одна – «априорная» или дедуктивная дорога, которая начинается с общих законов или аксиом и на их основе открывает следствия; другая – индуктивная, «наблюдение, анализ и классификация фактов» и «организация их в общие законы». Обе эти «узкие и кривые дорожки» замедляли умственное движение. Настоящий научный прогресс, знали все в 2848 году, достигается «скачками, кажущимися интуитивными». Душа «ничего не любит с такой силой, как воспарять» в «регионах безграничной интуиции».

В том далеком прошлом последователи «Борова» (или Бэкона) превозносили «проницательных людей», робких и узколобых «искателей и торговцев ничтожными фактами». Другая школа, последователи «Барана» (или Аристотеля), априористы, не понимали, что «аксиомы никогда не существовали и не могут существовать вообще». Они были достаточно глупы, чтобы верить, например, в то, что «древний мельничный Конь» (Дж. С. Милль) называл аксиоматическим «принципом непротиворечия», – что, например, «дерево должно быть либо деревом, либо не деревом».

Автор письма знала, что в зависимости от точки зрения человека два противоречивых мнения могут быть одновременно истинными: «То, что дерево может быть и деревом, и не деревом, – это идея, которой могут предаваться ангелы или демоны».

Вместо этого антиквар восхваляла «величественный путь Последовательности», по которому движутся взаимодополняющие факты, догадки и интуиция. Это метод «единственных истинных мыслителей» – «образованных людей с пылким воображением». Это был метод Иоганна Кеплера, платонического астронома семнадцатого века, чьи законы планетарного движения установили фиксированные отношения между планетарными орбитами. Кеплер открыл свои законы частично во сне, после чего последовали интуитивные и образные скачки. Она восхищалась такими мыслителями, как Кеплер, потому что они «спекулируют, теоретизируют, а их теории лишь корректируются, сокращаются, просеиваются, мало-помалу очищаются от мусора несоответствий, пока, наконец, не становится очевидной необременительная последовательность… абсолютная и неоспоримая истина».

Интуиция Кеплера была хорошо информированной и логичной, но быстрой: результат «дедукции или индукции, чьи процессы настолько теневые, что ускользнули от его сознания». Это метод криптологов, расшифровщиков «золотого секрета египтян». Если бы Кеплера спросили о его методе, он бы ответил: «Я ничего не знаю о маршрутах – но я знаю механизм Вселенной. Вот он».

Стартовые импульсы По уносили его слушателей на далекие воображаемые смотровые площадки, с которых Нью-Йорк 1848 года начинал казаться странным. Промчавшись мимо современных ученых – «однодумных, однобоких и хромоногих», – По прочерчивал новую временную линию, соединяющую Древний Египет, Кеплера и будущее, ставя на этом пути свою собственную работу в качестве ориентира.

Замысел

Теперь По перешел к своему «общему замыслу» – Вселенной. Он изложил две основные концепции: Бесконечность и Бог. Оба они представляют собой «теневую и зыбкую область, то сжимающуюся, то раздувающуюся под воздействием колеблющейся энергии воображения».

В бесконечном пространстве находится «Вселенная звезд» – ограниченная сфера, населенная материей, созданная чистым духом, или Божеством, «из Ничего, по Его Воле».

Но в своем первоначальном состоянии материя имела форму совершенно единой, недифференцированной сущности: «первозданной частицы».

Под воздействием божественного импульса эта частица взорвалась, и в мгновение ока мельчайшие атомы материи распространились по всей Вселенной звезд.

Принцип и цель этой быстрой эманации материи – «множественность из единства, разнообразие из одинаковости, неоднородность из однородности, сложность из простоты». Это рассеянное состояние материи является «ненормальным», частицы жаждут вернуться к своему «потерянному родителю», той первой частице, к которой они все еще принадлежат, к своему «нормальному» состоянию.

Их «стремление к единству» принимает материальную форму. Это сила притяжения, объясненная Ньютоном как гравитация, стремление материи к материи.

Но желание частиц не может быть удовлетворено сразу. Ему противостоит «нечто разделительное», сопротивляющаяся сила. Это «духовный Эфир» – понимаемый «то как тепло, то как магнетизм», или электричество. Это также определяющий фактор «феноменов жизненной силы, сознания и Мысли».

Итак, таковы две основные составляющие Вселенной: притяжение (отождествляемое с гравитацией и материей) и отталкивание (отождествляемое с эфиром, электричеством, жизнью, разумом и духом). «Других принципов не существует».

После первой диффузии каждый атом устремляется к другим. То тут, то там они сбиваются в массы, скорость вращения которых растет по мере их увеличения, образуя клубящиеся облака рассеянной материи – или туманности.

Как и в небулярной гипотезе Лапласа, по мере конденсации каждая масса отбрасывает свой внешний слой, образуя кольцо материи, и эти кольца конденсируются во вращающиеся планеты. Ядро туманности сгущается в горящее солнце.

Однако процессу конденсации материи постоянно противостоит сопротивляющаяся электрическая сила – без нее все тела сразу бы разрушились, вернувшись к исходной частице. В нынешнем состоянии вселенские скопления материи – тела, планеты, солнечные системы – тянутся к своим центрам и друг к другу, к «абсолютной коалиции», а сила отталкивания толкает в противоположном направлении, к связи и различию.

Все тела, объяснял По, представляют собой «простое собрание большего или меньшего количества различий», и сближение «любых двух различий» приводит к «возникновению электричества». Когда притяжение сводит вместе разрозненные части материи, они образуют новые отношения и новые различия, и в результате возникает большее сопротивление, большее электричество.

Все существование сопряжено с борьбой между притяжением и отталкиванием, материей и духом.

В конце концов, баланс между этими двумя великими силами нарушится. Электрическое отталкивание будет побеждено гравитационным притяжением: луны станут врезаться в планеты, планеты – в солнца. Мириады «ныне существующих звезд небосвода» сольются в «почти бесконечно превосходящие сферы». В этот момент «среди непостижимых бездн» появятся «сверкающие невообразимые солнца» – «климатическое великолепие» и «новый генезис», предвещающий «великий Конец».

Эти мега-звезды мчатся вместе, и вот, с электрической скоростью в миллион раз большей, пропорциональной их растущему размеру и их «страсти к единству», «величественные остатки племени Звезд вспыхивают, наконец, в общих объятиях».

В этой «неизбежной катастрофе» останется только «один материальный шар из шаров». Эта неизмеримая, абсолютно плотная частица материи достигнет своего объекта. Там, где нет частей, а только «абсолютное Единство», не может быть никаких различий.

«Вещество, в конечности изгнавши эфир, возвратится в абсолютное Единство – тогда оно (говоря в данный миг парадоксально) будет Веществом без Притяжения, без Отталкивания, другими словами – Веществом без Вещества, другими словами, опять же, – более не Веществом».

Полный, восстановленный первичный шар «сразу же погрузится в то Ничто, которое для всех конечных восприятий должно быть Единством». Совершенная реализация единства является целью всех различий и отношений – кульминацией бытия, неотличимой от пустоты.

Метафизический занавес опустился.

Бис!

Но оставался еще один акт. По напомнил своим слушателям о «великом законе периодичности» и позволил себе еще одну надежду: «Процессы, которые мы здесь осмелились созерцать, будут возобновляться вечно, и вечно, и вечно, и новая Вселенная будет расширяться, а затем угасать в небытие при каждом ударе Божественного сердца». Он представлял, как Вселенная расширяется и сжимается снова и снова – сердцебиение творения, повторяющееся тысячелетиями.

Если материя и дух разделились лишь для того, чтобы выявить свою идентичность, если каждый материальный элемент Вселенной оказался бы лишь фрагментом духовного целого, движимого стремлением вернуться к своему первоначальному единству, – можно было бы различать такие понятия, как «материя» и «дух», «творение» и «Творец»? Разве не должно быть в каждой точке совершенной взаимной адаптации между причиной и ее следствием, пульсирующим в космосе?

Скрытая внутренняя камера работы теперь открывается взору: «Чем же является Божественное Сердце? Нашим собственным».

Он пригласил свою аудиторию в будущее, где «чувство индивидуальности постепенно сольется с общим сознанием».

Мы все знали эту истину в детстве, воспоминания шептали, что наши собственные души бесконечны, вечны, что для каждого человека не существует ничего «больше, чем его собственная душа».

Безграничность каждой души утверждает не иерархию, а абсолютное равенство душ и сущностей: абсолютная невозможность для какой-либо души чувствовать себя ниже другой, интенсивная, всепоглощающая неудовлетворенность и бунт при этой мысли – все это, вместе с вездесущими стремлениями к совершенству, есть лишь духовная, совпадающая с материальной, тяга к изначальному Единству». Эта уверенность и стремление являются доказательством того, «что ни одна душа не уступает другой», что «каждая из них отчасти является своим собственным Богом – собственным Творцом», что каждое существо является индивидуализацией божественного духа, а «воссоединение этой рассеянной Материи и Духа будет лишь воссозданием чисто духовного и индивидуального Бога».

Рассеивая Бога в «Материи и Духе Вселенной», восстанавливая фрагменты до единства, а затем снова взрывая их на частицы, По наделял каждый элемент материи той же священной аурой и жизненной силой, что и живые существа и сам Бог. Для По эта метафизическая истина, тождество Бога, индивидуальных душ и природы, являлась также повествовательной необходимостью – причиной замысла.

Болезненная неполнота, которую мы испытываем как земляне, – это иллюзия, наши предчувствия бессмертия полностью оправданы. Общее количество удовольствия, которым наслаждаются все рассеянные существа, равно удовольствию, получаемому от возрожденной божественной частицы. Наше осознание как своей индивидуальности, так и «тождества с Богом» растет по мере того, как «яркие звезды смешиваются», сливая отдельные личности в «общее сознание».

Стремления и страдания каждой отдельной жизни оказываются лишь сном внутри сна, сказкой внутри сказки, в которой «начало вечно за началом». Возможно, существует даже «безграничная череда» других вселенных, «более или менее похожих на нашу», растущих и уменьшающихся, но за пределами нашей способности наблюдать их, каждая из которых существует «отдельно и независимо, в лоне своего собственного и особого Бога». Заключительные слова По повторяют спиралевидные орбиты и ступенчатую архитектуру его проекта. «Между тем держите в уме, что все есть Жизнь – Жизнь – Жизнь в Жизни – меньшая в большей, и все в Духе Господнем».

Эти же слова появились в «Острове феи», фантасмагорической грезе, которую он предложил в 1841 году в качестве ответа на вопрос своего «Сонета к науке» – как поэт должен любить науку.

Секрет лабиринта Эврики[75] заключается в том, что сердце – это целое: идентичность разделяется между ядром и оболочкой, внутренним и внешним – между душой и телом, духом и материей, чувством и разумом, красотой и истиной, собой и другим, созерцающим и созерцаемым, поэзией и наукой. Они образуют бесконечно резонирующую структуру, состоящую из странных фрактальных симметрий, повторяющихся в каждом масштабе композиции.

Рецензентов поразило выступление По, его «увлекательный и энергичный стиль изложения». Некоторые свидетели говорили, что лекция держала аудиторию подобно сеансу гипноза: на протяжении «рапсодии самого интенсивного блеска» оратор «казался вдохновенным, и вдохновение почти болезненно воздействовало на скудную аудиторию».

Причины тьмы ночной

Для произведения, настаивающего на симметрии и единстве эффекта, «Эврика» поразительно многословна и однобока. Ее тон меняется от тихого благоговения перед величием Вселенной до широкого юмора и болезненных каламбуров, от придирчивого технического анализа до полемики с намеками на насмешку и намеренную мистификацию, от парящего экстаза до трогательной искренности. Лекция По, как и книга «Эврика», состоящая из ста страниц, вышла беспорядочной: серьезной, славной, но беспорядочной. Невозможно определить, насколько его дезориентирующий, сводящий с ума эффект был преднамеренным – возможно, как иллюстрация сложности, нестабильности и, в конечном счете, невыразимой тайны Вселенной – или просто результатом невыполнимой задачи, которую поставил перед собой По.

По хотел сделать масштаб и сложность Вселенной доступными для понимания. Чтобы передать расстояние между нашим солнцем и близлежащей альфой Лиры, «нам нужен язык архангела». Не имея такого органа, он предложил аналогии для создания «цепи градуированных впечатлений, с помощью которых только интеллект человека может рассчитывать охватить грандиозность величественной совокупности». Пушечному ядру, летящему с нормальной скоростью, понадобилось бы шесть столетий, чтобы достичь Нептуна, недавно открытой планеты, которую По считал внешним пределом нашей Солнечной системы. Некоторый свет, доходящий до нас из туманностей, достигает возраста в три миллиона лет, а «магическая трубка» лорда Росса «шепчет нам на ухо секреты миллиона минувших веков». Такие примеры подтверждают, что «Пространство и длительность едины».

По представил свою лекцию как рискованное, технологически подкрепленное представление, сродни тем, что проводятся с помощью волшебных фонарей или диорам, машины для создания стихов и практической иллюстрации «Калейдоскопической эволюции». Длинные тире и курсив, которыми По украсил свой текст, выполняли роль болтов, стержней, регулировочных винтов его риторического аппарата: они перенаправляли внимание читателей и фокусировали его на понятиях, которыми По стремился произвести впечатление.

Подобно волшебному фонарщику, По вращал восприятие читателя, смешивая образы и аргументы в неделимый, «индивидуальный» эффект – видение Вселенной в целом. Он хотел, чтобы читатель летал с молниеносной мыслью криптографа, с крыльями ангела – или присоединился к атомисту Демокриту, который погиб, прыгнув в вулкан на Этне, в расплавленной зоне между материей и мыслью.

Однако при всем своем головокружительном движении и игре масштабов, «Эврика» взяла за основу факты и аргументы современной науки – Ньютона, Бэкона, Гумбольдта, астрономов Энке и Лапласа. Его взгляд на материю как на взаимодействие притяжения и отталкивания опирался как на Канта, так и на химика Босковича. Его долгие рассуждения о Нептуне – который он считал первой планетой, сконденсировавшейся из туманности нашей Солнечной системы – включили в себя недавние дебаты об открытии планеты и ее орбите, в которые Пирс, наряду с Гершелем и Араго, был вовлечен.

По также ответил на вызовы небулярной гипотезы, которую всего за несколько дней до его лекции отстаивал шотландский астроном Джон Прингл Никол, в своих выступлениях перед Ассоциацией библиотек Нью-Йорка. Они были немедленно напечатаны в газете Грили Tribune и вскоре собраны в памфлет. По выступил против астрономических докладов Росса в Ирландии, Пирса в Кембридже и Митчела в Цинциннати о том, что туманность в созвездии Ориона разрешена мощными телескопами. В своих лекциях Никол уклонился от спора, восхищаясь возможностями телескопа Росса и представляя гипотезу о туманности как надежное подтверждение своего главного убеждения: универсального закона прогресса, «эволюции, непрекращающейся и неодолимой – продвижения от несовершенного к совершенному». По смело заявил, что простое «визуальное доказательство» вряд ли будет убедительным и что гипотеза о небулярных явлениях слишком красива, чтобы не обладать истиной. Возражения и неожиданные доказательства приведут к тому, что теория будет «исправлена, уменьшена, просеяна, очищена», пока не останется только «необременительная последовательность».

Это суждение относилось к весьма общей теории или к произведению искусства. К «Эврике» прилагалось краткое предисловие, в котором книга тесно увязывалась с его собственными критическими теориями и с «научной романтикой» «Следов». Он предлагал «Эврику» как «произведение искусства»: «…или, если я не слишком возвышенно утверждаю, как поэму». По делал ставку на признание произведения «красотой, которой изобилует его истина».

Нитью, связывающей эстетику и науку, для По стал «замысел». Этот термин был одним из основных в естественной теологии, но По не поддерживал основное христианство. В течение многих лет он строил аргументы против Бриджуотерских трактатов – не потому, что сомневался в существовании божественного замысла, а потому, что видел, что их взгляд на гармоничное, исключительно благожелательное, ориентированное на человека творение противоречит ему со всех сторон. Протестантские естественные теологи, по его мнению, не считались с вездесущностью разрушения и хаоса, извращенностью человеческих побуждений, красотой несовершенного и странного.

Он также отверг их линейный взгляд на причинность – что все вещи могут быть объяснены ссылкой на единое божественное намерение или действие. В «Эврике» он вернулся к своему аргументу против бриджуотерских авторов об обратимости причины и следствия: «В божественных творениях <…> мы способны в любой момент принять причину за следствие или наоборот – так что мы никогда не сможем абсолютно точно определить, что есть что». Например, утверждал он, в полярных регионах люди нуждаются в высокоэнергетической пище, которая как раз и доступна в виде тюленьего и китового жира. Пища там находится для того, чтобы кормить людей, или люди там находятся для того, чтобы потреблять пищу?

Такая «взаимная адаптация» заложена в симметричную структуру Вселенной: По находил «конец всех вещей метафизически связанным с мыслью о начале». Окончательный крах стал следствием начавшегося извержения, так же как два его движущих принципа связаны взаимной зависимостью: «Притяжение и отталкивание – материальное и духовное – вечно сопровождают друг друга в строжайшем содружестве». По утверждал, что этот замысел даже более фундаментален, чем гравитация. Желание рассеянных частиц вернуться друг к другу, выраженное в виде гравитации, является простым следствием их изначального единства. Каждый элемент его сюжета возникает «из лона тезиса – из сердца правящей идеи».

По применял свою теорию литературной композиции к Божьему творению. Оба они сосредотачивались на единстве эффекта. «В этом смысле, – утверждал он, – совершенство замысла действительно и применительно недостижимо – но только потому, что его строит конечный разум. Замыслы Бога совершенны. Вселенная есть замысел Бога».

Каждый настоящий художник – или ученый – стремится следовать, подражать и предвосхищать совершенные симметрии Божьего замысла. Настоящие критики знают об этом: «удовольствие, которое мы получаем от любого проявления человеческой изобретательности», возрастает по мере того, как произведение приближается к «абсолютной взаимности адаптации».

По нашел дальнейшее подтверждение замысла – то, что Уэвелл назвал «созвучием» – в предлагаемых решениях фундаментальных вопросов: биологических, астрономических и моральных.

Чарльз Дарвин, родившийся в один год с По, также пытался осмыслить новизну и конфликты в природе, борясь с естественной теологией, «Следами» и аргументами Чарльза Бэббиджа в пользу единого естественного закона. Они оба объясняли происхождение видов (хотя публикация Дарвина появилась в 1859 году) как результат единого закона и всеобщей борьбы. Для Дарвина закон естественного отбора накладывал ограничения на вариации, сохраняющиеся от каждого поколения, хотя его теория не проливала свет на причину этих вариаций.

Для По центральной космической борьбой стала борьба между давлением гравитации и взаимным увеличением электричества, борьба, которая подстегивала рост «жизненной силы, сознания и мысли». Этот конфликт «тесно связан с неоднородностью, сложностью видов животных», порождая более энергичных, более способных, «высших и еще более высших» существ. В качестве иллюстрации он привел «ультра-тропическую растительность», обнаруженную на островах Южных морей, – те же свидетельства роскошной и разнообразной жизни, о которых сообщали Гумбольдт и другие путешественники и которые привлекли Дарвина на Галапагосы.

Решение другой загадки, найденное По, позволило ему занять достойное место в истории астрономии. Прусский астроном Ольберс, который объяснил существование астероидов небулярной гипотезой, обратил внимание на парадокс. Если Вселенная бесконечна, как считали Ньютон и его последователи, и пространство заполнено бесконечным числом небесных тел, то свет от этих звезд должен заполнять ночное небо.

Однако ночное небо темное. По сформулировал то, что было названо парадоксом Ольберса, следующим образом: «Если бы череда звезд была бесконечной, то фон неба представлял бы нам равномерное сияние, <…> поскольку на всем этом фоне не может быть абсолютно никакой точки, где не было бы звезды».

Объяснение, данное По, соответствует мнению физиков двадцать первого века. Вселенная конечна: у нее было начало и будет конец. Поскольку количество звезд ограничено, они оставляют между собой темные пространства. Это решение ниспровергает фундаментальный принцип Ньютона – бесконечность пространства.

Более важным, по мнению По, являлось моральное понимание, которое давала его космология. Развитие замысла Вселенной создает максимум неоднородности, различий и отношений: «Правильное – позитивно, неправильное – негативно, это просто отрицание правильного, как холод – это отрицание тепла». Как и в «Месмерическом откровении», боль существует для того, чтобы мы могли познать удовольствие. Эврика утверждала, что любые два противоположных понятия внутренне, сущностно связаны друг с другом, являются частью божественной субстанции и различаются лишь поверхностно. Мы испытываем ограничения, потери, конфликты и разочарования из-за противоположностей и разделений материи.

И все же каждый атом каждого существа, материального и духовного, бьется вместе с божественным сердцем. В рассказе По «существование Зла становится понятным и, следовательно, переносимым», а «наши души больше не восстают против печали, которую мы сами себе навязали». Отделение от других и от изначального источника, который одновременно является частью нас, – это временная иллюзия. Знание о нашем возможном и полном восстановлении, говорит По, является нашим утешением.

Отклонения и столкновения

Космология По черпалась из весьма эклектичных источников. Из евангельского милленаризма он позаимствовал апокалиптический огонь и всемогущего Бога, хотя немногие христиане признали бы его видение вечной жизни как безличной дезинтеграции в божественную субстанцию, где Христа нигде не видно. Он впитывал квазиматериальные эфиры месмеристов и повторял метафизические схемы участия в живой, динамичной природе сведенборгианства, трансцендентализма и натурфилософии. Его умирающий и возрождающийся космос, основанный на фундаментальном законе, напоминал стоиков. Возможно, он даже использовал недавно переведенные индуистские космологии, которые начали появляться в филологических кругах.

«Эврика» многим обязана эпикурейскому представлению о том, что жизнь и мысль возникают из взаимодействия мельчайших частиц материи. Как и в поэме Лукреция «Природа вещей», По описывал вихри и водовороты как источник жизни и порядка от мельчайших до самых больших масштабов, от первых скоплений материи, следующих за первобытным колебанием атомов, до завихрений спиральной туманности. Это космическое видение роста материи перекликалось с эпической поэмой Эразма Дарвина о материалистическом творении «Ботанический сад», где также предсказывалось, что космос разрушится и возродится. Дарвин писал:

Star after star from Heaven’s high arch shall rush,

Suns sink on suns, and systems systems crush,

Headlong, extinct, to one dark center fall,

And Death and Night and Chaos mingle all!

– Till o’er the wreck, emerging from the storm,

Immortal Nature lifts her changeful form,

Mounts from her funeral pyre on wings of flame,

And soars and shines, another and the same[76].

По серьезно относился к случайности. Но, подобно переводчику и апологету Лукреция из девятнадцатого века Джону Мейсону Гуду и в отличие от Эразма Дарвина, в «Эврике» он пытался примирить хаос с божественным провидением и замыслом.

По продолжал проект естественной теологии, хотя и с радикальными изменениями. В его проекте конфликт и дисгармония проявлялись повсюду, а виды и индивидуумы не имели внутренних границ. Жизнь возникла из материи, а материя бурлила жизнью. Симметрия и единство реализовывались в огненном разрушении. Его парадоксальная убежденность во врожденной тяге к извращениям стала моральным эквивалентом предопределенного эпикурейского поворота.

На По, несомненно, повлияли «Следы» и их законы непрерывного порождения солнечных систем и живых существ. Для бриджуотерских авторов Бог всегда присутствовал, управляя инертной материей и сохраняя ее. В отличие от них, автор «Следов» и Чарльз Бэббидж считали, что Богу не нужно поддерживать и корректировать свои законы. Он мог бы запрограммировать их в самом начале и оставить их действовать по своему усмотрению. По писал в «Тайне Мари Роже»: «Дело не в том, что Божество не может изменить свои законы, а в том, что мы оскорбляем его, воображая возможную необходимость изменения».

Однако, несмотря на большое сходство со «Следами», «Эврика» основательно отклонилась от линейного оптимизма «закона прогресса». Научная романтика По начиналась как восходящая линия, но в кульминации она свернула и образовала петлю. Он прервал «прогресс» крахом, за которым последовал возвышенный пожар, а затем все началось сначала.

Более того, космология Эдгара По не преследовала атеизм. «Эврика» была в высшей степени теологическим текстом. В нем Бог представлен не просто как Творец, Управляющий и Хранитель Вселенной, но и как ее реальная и полная субстанция. Если все можно понимать как причину или следствие, то отдельной «первопричины» больше не существует – всё есть или является ее частью. По вписал Вселенную в пантеизм и неустойчивый материализм: материя переходит в состояния, напоминающие дух и разум, и все они вложены «в жизнь божественную». Ранее он оттачивал свои аналитические навыки, эмпатически проникая в мысли шахматной машины, бесчеловечных убийц, хитроумного министра и множества поэтов, романистов, ученых и философов. В «Эврике» он адаптировал свои мысли к уровню Бога и его творения. Разделяя божественные идеи, думая о космосе и вместе с ним, По понял, что он, Вселенная и Божество должны быть едины. Прозрения «Эврики» провели читателей через повторяющиеся процессы разделения, суждения и противопоставления – одновременно материального и ментального – лишь для того, чтобы воссоединить их с тем, что они видят.

«Эврика» представляла собой один из самых творческих, дерзких и идиосинкразических синтезов науки и эстетики в Америке девятнадцатого века. Фраза «Вселенная Звезд» (Universe Stars), написанная с заглавных букв, может навести на мысль о параллели с «Соединенными Штатами» (United States). Попытка автора установить баланс между индивидуальностью и единством, между равенством и различиями – его декларация взаимозависимости – может быть воспринята как подтверждение непреходящих противоречий его нации. Но если это аллегория Америки, то дорога, которую По видел впереди, колебалась между раем и адом, каким-то образом сохраняя в поле зрения и то, и другое – «идея, которой могут увлечься ангелы или демоны».

«Эврика» приберегла свою самую жесткую критику для современной науки. Хотя По компетентно и уважительно опирался на физику, астрономию и естественную историю, он начал с атаки на узость профессиональных «ученых людей». Плывя против течения научной специализации, эмпиризма и профессионализации, «Эврика» стала запоздалым вкладом в затмивший мир проект натурфилософии – поиск единой системы причин для всей природы. Отсюда и посвящение книги Александру фон Гумбольдту, чей многотомный «Космос» осмелился предложить всеобъемлющий и несвоевременный взгляд на все более разрозненные области науки.

По знал, что он поступал не по правилам, что он обречен: он признавал, что его книгу оценят только «те немногие, кто любит его и кого любит он», «те, кто чувствует, а не те, кто думает». Несмотря на свою убежденность в том, что его «Книга истин» «произведет революцию в мире физической и метафизической науки», он заявил: «Я хочу, чтобы после моей смерти эту работу оценили только как поэму». Он подозревал, что его литературная слава помешает завистливым критикам признать его научные идеи: «Поэт, создавший великую (под этим словом я подразумеваю результативную) поэму, должен быть осторожен, чтобы не отличиться в любой другой области литературы. В частности, пусть он не предпринимает никаких усилий в области науки – разве что анонимно или с целью терпеливо дождаться суждения потомков». «Эврика» была явно адресована читателям, которые найдут ее после его смерти.

Он убеждал своего редактора напечатать первый тираж в пятьдесят тысяч экземпляров, но Патнем согласился на пятьсот. Публикация встретила как похвалу, так и осуждение. Hunt’s Merchants’ Magazine назвал «Эврику» «поразительной работой, которую следует отнести к области поэзии или романтики», увидев «много истинного в грандиозной утопии Вселенной». Газета Уолта Уитмена Brooklyn Eagle отметила «новые и поразительные» мысли, а Натаниэль Уиллис поставил По в один ряд с Чалмерсом и ученым из Нью-Йоркского университета Джоном У. Дрейпером в современной «тенденции прояснять научные истины, обращаясь к чувству прекрасного». Газета Грили Tribune признала «смелость», с которой По «отбрасывает все прежние системы философов и теологов».

Теологи пришли в меньший восторг. Журнал New Church Repository, журнал под редакцией Джорджа Буша, дал сдержанный ответ: «Он называет свою работу поэмой, возможно, потому, что, как и мадам де Сталь, считает саму Вселенную скорее поэмой, чем машиной». Рецензия рекомендовала «Принципы философского дискурса о бесконечном» Сведенборга в качестве коррекции пантеистических тенденций По.

Студент-теолог Джон Х. Хопкинс, друг Марии Луизы Шью, встретился с По, чтобы попытаться отговорить его от ереси. В своей рецензии в The Literary World он беспокоился за душу каждого, кто прислушается к утверждениям «Эврики». Он протестовал против колебаний произведения между христианством, деизмом и политеизмом. Самое ужасное, заметил он, что «система пантеизма так или иначе вплетена в текстуру». Он считал, что книга – «бессмыслица, если не богохульство; очень возможно, что и то, и другое».

Под заголовком «Великий литературный крах» ехидный Томас Данн Инглиш сообщил об обрушении книжного стеллажа в издательстве Патнема: «Новый носильщик, еще не знакомый с удельным весом различных американских авторов, неосмотрительно навалил на эти полки всё издание новой поэмы По “Эврика”».

Кружащие научные вагоны

В «Эврике» По принимал научные факты в той мере, в какой они соответствовали действительности. Но простые факты никогда не заходили достаточно далеко: взятые сами по себе, они ограничивали знания узкой, разобщенной плоскостью. В наборе инструментов официальной науки, говорил он, интуиция и воображение заменились осторожным сочетанием дедукции и индукции, а общие взгляды и скачкообразные аналогии были запрещены.

Он также бросил вызов формирующейся институциональной инфраструктуре науки и авторитету, которым она наделяла небольшую, самоопределяющуюся группу экспертов. Газета Boston Journal, цитируя отчет о лекции в Morning Courier, саркастически заметила: «Мистер По уже великий человек. Если он установит эту теорию к удовлетворению ученых и философских астрономов, его величие не будет знать границ».

Однако многие ученые астрономы и другие профессиональные деятели американской науки в тот самый момент сознательно отворачивались от публики. После многолетних уговоров они создавали учреждения, в которых могли вести свои дела на безопасном расстоянии от вмешательств, спекуляций и надувательств толпы.

Как и планировалось годом ранее, в сентябре 1848 года бывшая ААГН собралась в Филадельфии. Теперь они называли себя Американской ассоциацией содействия развитию науки (ААСРН). Генри Дарвин Роджерс в составе комитета с Пирсом и Агассисом разработал устав: ассоциация будет собираться каждый год в новом городе под руководством избранного президента и должностных лиц. Членами могли стать все, кто связан с наукой, при условии, что они были выдвинуты одним из членов ассоциации и одобрены постоянным комитетом. В ААСРН войдут также женщины, в том числе наблюдательница комет Мария Митчелл. Членство будет зависеть от известности человека и одобрения «истинных ученых».

На собрании 1848 года члены ассоциации заявили о своем общем намерении. С помощью «периодических и мигрирующих» собраний они должны были связать разрозненные регионы, обеспечить «общее» и «более систематическое направление научных исследований», добиться финансовой поддержки и «более обширного применения» своих трудов.

Первым президентом ААСРН стал Уильям Редфилд, нью-йоркский инженер-пароходчик и метеоролог, заслуживший международную известность благодаря своей теории вихревых бурь. Он заказал первый коллективный проект, финансируемый государством: они запросили у министра военно-морского флота средства для Мэтью Мори, директора Военно-морской обсерватории, на сбор информации из судовых журналов для составления улучшенных океанографических карт.

Бейч не присутствовал на первом собрании, что объясняет, почему ассоциация предоставила такие важные роли Редфилду – яростному сопернику Бейча и соратнику «Короля бурь» Джеймса Эспи – и Мори. Будучи главой Военно-морской обсерватории, Мори конкурировал с Национальной геодезической службой Бейча за государственную поддержку. Витиеватые, теологически окрашенные, угодные толпе сообщения Мори (и, по словам Бейча, слабое понимание математики) приводили «шефа» в ярость.

Бейч быстро исправил свою оплошность. Генри избрали вторым президентом ААСРН, третьим стал Бейч, а за ним последовали Агассис и Пирс. После первого года деятельность ассоциации полностью направлялась внутренним кругом Бейча. Эта клика вскоре стала величать себя заговорщическим именем «Лаццарони», в честь неаполитанских нищих – теневое братство, готовое пойти на все, чтобы получить правительственные подачки и достичь своей цели.

Во время своего президентства Бейч провел бюрократическую реформу, чтобы ААСРН функционировала не как клуб джентльменов, а как «система», как это было в случае с Бюро мер и весов. Все ее аспекты должны были обрести стандартную, методичную регулярность. Теперь, когда у «настоящих людей науки» Америки появилась общенациональная организация, Бейч и его союзники будут держать ее в крепкой узде – так же, как они делали это со Смитсоновским институтом и Национальной геодезической службой.

В президентском обращении Генри кратко сформулировал миссию ААСРН: отстаивать «претензии науки на общественное уважение» и продвигать «природу и достоинство этого занятия». Религии тоже отводилось место. Ассоциация могла указывать на те «элементы, которые с помощью науки влияют на материальное и духовное совершенствование человека». Но самое главное, она должна была стать научным авторитетом нации, трибуналом для отделения настоящей науки от шарлатанства, всегда готовая «разоблачить козни притворщиков». Бейч и его союзники устанавливали верховную власть над наукой и нерегулируемыми дебатами предыдущих десятилетий. Они определяли и защищали границу между законными и незаконными темами, методами, аргументами и авторами.

Космология Эдгара По в «Эврике» стала именно тем видом публично ориентированных, свободных, обобщающих, идиосинкразических и нелицензированных спекуляций, для исключения которых была создана ААСРН. Как и «Эврика», ААСРН появилась сразу после спора о «Следах», который показал ученым, как легко их авторитет может быть поколеблен хорошей историей, подкрепленной доказательствами и аргументами и широко освещенной в прессе. ААСРН будет стоять выше мимолетных энтузиазмов и разрушительных страстей как в науке, так и в религии и политике.

По мере приближения выборов 1848 года кампании кандидата от вигов, героя Мексиканской войны Закари Тейлора, и Льюиса Касса от Демократической партии оказались такими же острыми и спорными, как и все предыдущие. Столкновение из-за рабства ставило Союз под сомнение. Несмотря на первые попытки Агассиса, Мортона и Джосайи Нотта придать палингенезу и науке о расах печать легитимности ААСРН – например, представив их на собрании в Чарльстоне в 1850 году, где Нотт прочитал лекцию «Физическая история евреев», а Агассис представил аргументы, доказывающие, что «европеоид и негр» всегда были разными зоологическими видами, – Бейч и Генри отодвинули такие темы на второй план в интересах научного единства. Однако, какими бы ни были взгляды отдельных членов организации на Мексиканскую войну и распространение рабства на Запад, земли, открытые для заселения белыми, означали постоянный спрос на научных экспертов: геодезистов, геологов и инженеров-строителей. Члены ААСРН, работая вместе с Бейчем, Генри и Пирсом на институциональных базах в НГС, Смитсоновском институте и элитных университетах, будут готовить и поставлять их.

Зарождалась американская наука. Новая профессия заявляла о себе в общественной жизни, покорно расширяя американскую империю и подчиняя природу универсальному закону, стандартным методам, скромным личным привычкам и центральному управлению. У нее было большое будущее. Здесь будут составлять карты новых территорий и давать рекомендации по телеграфам, железным дорогам, заводам, портам и маякам. Здесь будут помогать накапливать боеприпасы и строить оборонительные сооружения как для Союза, так и для Конфедерации, которую возглавлял друг Бейча по Вест-Пойнту Джефферсон Дэвис. После Гражданской войны американские ученые отправятся работать в трансконтинентальные отрасли нефтяной, химической, сталелитейной и финансовой промышленности, ускоряя угрожающее планете производство и потребление.

По предвидел многое из этого: он видел, как метод и механизм расширяют свои владения, растут в силе, сужая реальность до вопросов пользы и выгоды. В «Беседе Моноса и Уны» он предрекает мрачный исход, поскольку божества Земли скрываются: «Появились огромные, бесчисленные дымящиеся города. Зеленая листва сжалась перед горячим дыханием печей. Прекрасный лик природы обезобразился, как от какой-то отвратительной болезни».

Своей змеевидной логикой «Эврика» выдвинула альтернативное видение. В отличие от неживой машины, этот космос обладал живой мыслью и страстью, познавался благодаря скачкам интуиции и сочувствия. Он никогда не будет полностью укрощен анализом и таблицами – в лучшем случае его можно будет проследить и расширить по маршрутам, подсказанным самой природой. Несмотря на эстетику дизайна, он не предлагал наивного возвращения к эдемской гармонии. По утверждал беспорядок и разрушение в основе существования, а также хрупкую связь человеческих идей и действий с миром.

Несмотря на факты и «незыблемые истины» «Эврики», По посвятил ее «мечтателям и тем, кто верит в мечты». Его рассказчик был опьянен великолепием мира, его головокружительными хитросплетениями, его бесконечными перерождениями. Его потрясло наше необходимое, абсолютное участие в его жизни и неразрешимая неясность. Красота, симметрия и интуиция давали По понимание великолепно созданного, но неконтролируемого космоса, чьи яростные круговороты между созиданием и разрушением оказались идентичны его собственным.

Год спустя, отчаянно нуждаясь в деньгах и страдая от галлюцинаций, По напишет Марии Клемм: «Теперь бесполезно рассуждать со мной. Я должен умереть. С тех пор, как я написал “Эврику”, у меня нет желания жить. Я больше ничего не смогу сделать».

Глава 17

Падающая звезда

Скачок в Провиденс

После выхода «Эврики» в печать в июле 1848 года По собрал свои силы для очередного лекционного турне по продвижению The Stylus, ища поддержки «среди друзей на Юге и Западе». В отчаянной попытке обрести стабильность он также стремился снова жениться. Осенью того года он предпринял лихорадочную погоню за Сарой Хелен Уитман, поэтессой-вдовой из Провиденса, увлекавшейся месмеризмом.

Странный роман начался в то время, когда Уитман, будучи подругой Эдгара по нью-йоркскому клубу, написала оду По, чей голос «как далекий гром» очаровал ее «фантазию». Впервые стихотворение было прочитано на вечеринке в честь дня святого Валентина у Энн Линч в 1848 году. Хотя Линч предупредила ее о «глубоко укоренившемся предубеждении против поэта», Уитман опубликовала его в марте в Home Journal под названием «Ворон».

В ответ По послал ей свое раннее стихотворение «К Елене», вырванное из опубликованного сборника, с личным посвящением, а также новое стихотворение, которое он опубликовал в Home Journal и также озаглавил «К Елене». Он воспевал ее глаза, которые, как ему казалось, он видел издалека, когда посещал Провиденс вместе с Фрэнсис Осгуд в 1845 году: «Они наполняют мою душу Красотой (которая есть Надежда)».

Осгуд вычислила предполагаемого читателя Уитман: «Ваше прекрасное воззвание достигло “Ворона”, и я полагаю, что до этого он набросился на ваш маленький голубиный домик в Провиденсе. Да защитит вас Господь, если это так! Он и в самом деле “славный дьявол, с большим сердцем и умом”».

Уитман ждала до конца лета, чтобы ответить ему напрямую, после чего между ними начались мучительные, изнурительные ухаживания.

По начал запланированное лекционное турне в Ричмонде. Друзья юности были рады его увидеть. Томас Уайт умер, и его первая встреча с новым редактором Southern Literary Messenger Джоном Р. Томпсоном была малоприятной: «Человек, называющий себя По, бродил по Рокетсу (довольно неприглядному пригороду Ричмонда) в состоянии опьянения и явной нищеты». Десять дней спустя Томпсон встретил его в «Альгамбре», салуне, «посещаемом игроками и фанатами спорта», где он, стоя на мраморном столе, декламировал отрывки из «Эврики» толпе, для которой это было так же непонятно, как иврит. В пьяном виде он вызвал редактора на дуэль.

В других случаях самообладание По радовало бледных джентльменов: Томпсон признал в нем «безошибочно образованного и воспитанного гражданина, с неописуемыми признаками гениальности на лице, которое казалось почти мраморной белизны»: «Он был одет с идеальной аккуратностью, однако его гардероб отчетливо говорил о бедности». По навещал свою сестру, Розали, в доме ее приемных родителей, Маккензи, и читал «Ворона», когда его просили.

Получив письмо от Сары Хелен Уитман, По поспешил вернуться на север. Из Фордхэма он написал ей письмо под вымышленным именем с просьбой дать автограф – ненужная уловка, поскольку общий друг обеспечил ему знакомство.

По появился у дверей Уитман в Провиденсе 21 сентября. Он был готов произвести впечатление и был готов к тому, чтобы его поразили. Взглянув на нее, По почувствовал «существование духовных приливов, совершенно недоступных разуму».

Позднее он сказал ей: «Голова кружилась под опьяняющими чарами вашего присутствия, и я не видел и не слышал вас никакими человеческими чувствами – только душой».

Они говорили о поэзии. Уитман спросила По, знает ли он недавно опубликованное анонимное стихотворение «Улялюм».

– Я его написал, – ответил По.

В качестве подходящего экстремального завершения их пьянящего первого свидания По попросил Уитман выйти за него замуж. Неделю спустя, после возвращения По в Нью-Йорк, она отказалась, но с душевным пылом: «Будь у меня молодость, здоровье и красота, я бы жила для вас и умерла с вами. Теперь же, если бы я позволила себе любить вас, я могла бы лишь насладиться ярким кратким часом восторга и умереть». Ее слабое здоровье и возраст – сорок четыре года, а ему тридцать девять – обрекли их надежды. По пообещал в ответ: «Я буду утешать вас, успокаивать, умиротворять. Моя любовь – моя вера – должна вселить в ваше лоно сверхъестественное спокойствие. Вы бы отдохнули от забот, от всех мирских волнений. Вам станет лучше, и вы окончательно поправитесь». «Возможны и другие исходы», добавил он с мрачной уверенностью: «А если нет, Хелен, если нет, если вы умрете, то, по крайней мере, я сожму вашу прелестную руку и с готовностью – о, с радостью, с великой радостью – спущусь с вами в могильную ночь». Она упомянула слухи о том, что у него «нет принципов, нет морального чувства», на что По возмущенно отмахнулся.

В конце октября По вернулся на север, остановившись сначала на несколько дней в Лоуэлле, штат Массачусетс, в доме Нэнси Ричмонд, которая называла себя «Энни». Согласно письмам, которые, по ее словам, были отправлены По и в которых он признавался в страстной любви к ней, он неохотно покинул Лоуэлл и отправился в Провиденс в плачевном состоянии. После «долгой, отвратительной ночи отчаяния» в гостинице он проснулся. «Я попытался успокоить свой разум быстрой ходьбой по холодному воздуху, но все было без толку: демон по-прежнему меня мучил». Он пытался покончить с жизнью: «Я купил две унции лауданума и, не возвращаясь в гостиницу, поехал на машине обратно в Бостон». Он написал предсмертное письмо, но прежде чем он добрался до почтового отделения, «рассудок полностью исчез», и его тело отвергло лауданум. Ужасно больной, он вернулся в Провиденс.

Что бы ни произошло накануне, Уитман обнаружила его в ужасном состоянии, ожидая в Атенеуме. Она мало что сделала, чтобы успокоить По, ткнув в него письмами от «друзей» из Нью-Йорка, которые ставили под сомнение его характер. В тот вечер он послал ей прощальную записку дрожащей от волнения рукой, а утром вернулся в ее дом в «состоянии бреда», говоря о «какой-то ужасной надвигающейся гибели». Уитман рассказывала: «Тон его голоса был ужасающим и разносился по всему дому. Никогда еще я не слышала ничего столь ужасного». В результате ему вызвали врача, который обнаружил «симптомы церебральной конгестии».

Уитман по понятным причинам опасалась брака, который «при любых обстоятельствах» казался всем ее друзьям «полным дурных предзнаменований». Однако, увидев По в таком жалком состоянии, она была тронута, как никогда.

Семья Уитман с отвращением отнеслась к этому союзу. «Моя мать не раз говорила в его присутствии, что моя смерть не будет для нее таким большим злом, как мой брак при столь ужасных обстоятельствах». И все же Уитман была готова взять на себя «бремя ответственности», чтобы спасти По от самого себя: «Любой, кто видел его в здравом виде, не мог находиться радом, не любя и не веря в искренность и доброту его натуры».

В Провиденсе Уитман посоветовала ему сделать дагерротипный портрет[77]. В результате получился незабываемый образ человека, смотрящего на мрачную судьбу и пытающегося сохранить самообладание. В состоянии возбуждения Уитман «все казалось предзнаменованием или знамением». Прощаясь с По 13 ноября, она посмотрела на горизонт «и увидела там Арктур, сияющий сквозь разрыв в облаках». В ту ночь, «под странным наплывом пророческой экзальтации», она написала стихотворение, напоминающее об астрономической мистике По: «Не спустилась ли ты с небес, прекрасная звезда, чтобы побыть со мной в час агонии? Я, глядя на твою близость и лучезарность, как будто лежу зачарованная в волшебном сне».

Вернувшись в Нью-Йорк, По успокоил ее: «Вы говорите, что все зависит от моей стойкости. Если так, тогда все в порядке, ибо ужасные муки – известные только Богу и мне самому – похоже, пропустили мою душу через огонь и очистили ее от всего слабого». Мать Уитман, все еще не одобряющая их союз, составила юридические документы, чтобы завладеть наследством дочери.

По вернулся в Провиденс, чтобы прочитать лекцию 20 декабря, организованную благодаря значительному местному влиянию Уитман. Он написал: «Не падайте духом, ибо все будет хорошо. Моя мать шлет вам привет и говорит, что воздаст добром за зло и будет относиться к тебе гораздо лучше, чем твоя мать относилась ко мне». Однако, по словам Мэри Хьюит, которая встретила его перед отъездом, он сомневался. «Этот брак может никогда не состояться», – сказал он. Лекция состоялась в лицее Франклина в Провиденсе перед двухтысячной аудиторией. Он прочитал «Поэтический принцип», новую декларацию литературной веры, обращаясь с отрывками к Уитман в первом ряду.

После лекции она приняла его предложение, а на следующий день были составлены брачные объявления.

Однако на собрании 22 декабря 1848 года По, хотя был спокойным и уравновешенным, опьянел. В тот вечер он дал новые обещания, а на следующий день они с Уитман поехали кататься в карете. Заехав в библиотеку Атенеум, Уитман вспоминала: «Мне передали сообщение, предостерегающее от неосмотрительного брака и информирующее о многих вещах в недавней карьере мистера По, с которыми я ранее не была знакома. В то же время мне сообщили, что он уже нарушил торжественные обещания, данные мне и моим друзьям накануне вечером» – выпил бокал вина за завтраком. «Я чувствовала себя совершенно беспомощной и не могла оказать какое-либо влияние на его жизнь». Как она позже заключила: «Если бы я никогда не видела По в состоянии опьянения, я бы никогда не согласилась выйти за него замуж; если бы он сдержал свое обещание никогда больше не пробовать вина, я бы никогда не разорвала помолвку».

Они вернулись в ее дом. «Пока он пытался добиться от меня заверения, что наше расставание не должно быть окончательным, моя мать спасла меня от ответа, настояв на немедленном прекращении беседы». Больше она его не видела.

Последняя шутка

В начале 1849 года По опубликовал стихотворение «К Энни», вздрогнув от глубины мучений, где смерть приносит сладкое облегчение:

О, счастье! Не мучусь

Я больше, томясь,

Упорной болезнью,

И порвана связь

С горячкой, что жизнью

Недавно звалась.[78]

Натаниэль Уиллис опубликовал его в Home Journal под заголовком «Необычное стихотворение». Уиллис удерживал внимание своих читателей на этом страдающем национальном сокровище: «Нет способа лучше потратить деньги на честь нынешнего периода американской литературы – ни правительством, ни обществом, ни отдельным человеком, – чем предоставление ЭДГАРУ ПО достойной премии».

По изменил курс, стремясь найти свою судьбу в другом месте. Его неудачный роман с Уитман усилил его неприязнь к литературному Нью-Йорку: «Они бессердечные, неестественные, ядовитые, бесчестные люди». Однако временами, несмотря на «нынешние тревоги и смущения», он все еще чувствовал в глубине души «божественную радость – невыразимое счастье, которое, кажется, ничто не может нарушить». Его стихотворение «Эльдорадо» зафиксировало усталое восхищение героическими поисками, в данном случае вызванными открытием золота в Калифорнии.

И ответила Тень:

«Где рождается день,

Лунных Гор где чуть зрима громада.

Через ад, через рай,

Все вперед поезжай,

Если хочешь найти Эльдорадо!»[79]

Перед По открылись новые перспективы. В Ричмонде Southern Literary Messenger принял новую серию его «Маргиналии», а в Бостоне The Flag of Our Union, семейная газета с широким распространением «независимо от партии», заключила сделку на его стихи и рассказы. «Мне хорошо платят по нынешним временам, но, несомненно, должны платить в десять раз больше, ведь что бы я ни посылал, мне кажется, что отправляю это в могилу».

В рассказах, написанных им в 1849 году, По переработал давние навязчивые идеи. Самый легкомысленный из них, «Как была набрана одна газетная заметка», высмеивает самодовольных редакторов журналов, изображая литературную битву, сорванную из-за типографского просчета. Когда наборщик заменяет «о» на «х», полемическая заметка превращается в «мистическую» криптограмму.

Действие рассказа «Mellonta Tauta» («Вещи будущего») происходит в 2848 году – это переработка письма, которое По цитировал в начале поэмы «Эврика». Рассказчик высмеивает странные убеждения девятнадцатого века: что личность имеет значение, что чума и войны – это плохо, что всеобщее избирательное право ведет к хорошему правительству. Большая часть записей той древней цивилизации потерялась в Mare Tenebrarum, темном море забвения. По стремился подорвать веру своей эпохи в прогресс. Как По говорил Лоуэллу: «Я думаю, что человеческие усилия не окажут заметного влияния на мир. Человек сейчас лишь более активен – не счастливее и не мудрее, чем шесть тысяч лет назад».

В тот год неугомонная активность его соотечественников привела их в Калифорнию. Золотая лихорадка вдохновила его на рассказ «Фон Кемпелен и его открытие», научную мистификацию, главный герой которой носит имя человека, который изобрел шахматный автомат. Фон Кемпелен сделал важное научное открытие, но статья не раскрывает его до конца. Вместо этого она пробирается сквозь отклики на открытие, ссылаясь на «очень подробную и обстоятельную статью Араго, не говоря уже о резюме в Silliman’s Journal, с подробным изложением, только что опубликованным лейтенантом Мори». Цитируются отрывки из записной книжки Хамфри Дэви (которые, как оказывается, рассказывают о действии веселящего газа). На последних страницах мы узнаем, что фон Кемпелен добился «старой химеры философского камня»: превращения свинца в золото. По сказал Дайкинку, что он рассматривал этот вымышленный эксперимент как «проверку золотой лихорадки», направленную на то, чтобы «создать ажиотаж». Если бы открытие дешевого способа добычи золота оказалось правдой – или просто широко распространенным мнением – металл перестал бы считаться драгоценным, и его стоимость бы резко упала.

Самый страшный из поздних рассказов По, «Лягушонок», рассказывает о шуте – карлике-калеке из «какой-то варварской страны», который мстит своим мучителям. Порабощенный артист затевает маскарад: он уговаривает жестокого короля и его министров нарядиться «закованными в цепи орангутангами». «Ваше величество может себе представить, какой эффект произведет появление на маскараде восьми орангутангов, которых публика примет за настоящих, когда они бросятся с диким визгом в толпу разряженных дам и кавалеров».

Когда они бегут сквозь толпу, Лягушонок цепляет короля и его министров крюком к железной люстре и поднимает к потолку, поджигая: «Восемь тел висели на цепи – смрадная, черная, отвратительная, неразличимая масса». Лягушонок объявляет: «А я – я просто Лягушонок, я шут, и это моя последняя шутка».

Проведя детство в доме Аллана, По отправился в далекое путешествие. Работа без отдыха в «журнальной тюрьме» по прихоти читателей и хозяев преподала ему суровые уроки. Во время одного тяжелого периода он написал: «Я никогда раньше не знал, что такое быть рабом». В «Лягушонке», изображающем жестокого слугу, который мстит своим бесчеловечно жестоким хозяевам, По отождествлял себя с восставшим рабом. В этой истории не изображены ни щадящие реформы, ни снисходительные полумеры, только насильственное свержение вопиюще несправедливого социального порядка. После долгих лет По позволил себе подобные отождествления и мечты о мести – по крайней мере, за маской рассказа.

В 1849 году По закончил «Аннабель-Ли», проникновенное лирическое стихотворение, в котором прослеживается мотив смерти Вирджинии (и, возможно, других потерь). Двое влюбленных по-детски счастливы – настолько, что ревнивые ангелы, которые «и вполовину не так счастливы на небесах», посылают «ветер из тучи» и убивают Аннабель-Ли:

Но, любя, мы любили сильней и полней

Тех, что старости бремя несли, —

Тех, что мудростью нас превзошли, —

И ни ангелы неба, ни демоны тьмы,

Разлучить никогда не могли,

Не могли разлучить мою душу с душой

Обольстительной Аннабель-Ли.[80]

Теперь рассказчик лежит рядом с ней: «Рядом с ней распростерт я вдали, в саркофаге приморской земли».

По снова возложил смертные надежды на великую химеру своей жизни: запуск «журнала за пять долларов». Молодой человек по имени Эдвард Паттерсон предложил свое наследство, чтобы начать выпуск The Stylus из своего дома в Оквоке, штат Иллинойс. По считал, что Нью-Йорк или даже Сент-Луис могли бы стать лучшей базой, но одобрил идею печататься одновременно на Востоке и Западе. Чтобы заручиться поддержкой, он снова отправился в лекционный тур, начав его в Ричмонде.

30 июня 1849 года По прощался с Марией Клемм в Фордхэме. Она вспоминала, как он сказал: «Благослови тебя Господь, моя дорогая матушка, не бойся за Эдди! Посмотри, как хорошо мне будет в отъезде». Десять дней спустя она написала подруге: «Если Эдди доберется до Ричмонда и сможет преуспеть в своем начинании, мы избавимся от части трудностей. Но если он вернется домой в беде и больной, я не знаю, что с нами будет».

Однако она умолчала о другой возможности: что он вообще не доберется до дома.

Индийское лето

По сел на пароход из Бруклина и прибыл в Филадельфию 2 июля. Город был почти безлюден. Пандемия прошлого десятилетия вернулась – на дверях каждой газеты висели «информационные бюллетени об эпидемии». По явился в дом своего друга Джона Сартейна в крайне тяжелом состоянии. Он сказал, что подслушал разговор двух мужчин, которые собирались его убить. По попросил Сартейна помочь ему отрезать усы для маскировки и, поскольку его обувь была изношена, одолжил пару тапочек. Сартейн дал ему чашку чая и отправился с ним на прогулку и в поездку на омнибусе к водохранилищу, откуда открывался вид на реку Шуилкилл.

По рассказал ему, что сидел в тюрьме в Южной Филадельфии, арестованный по подозрению в «попытке передать пятидесятидолларовую фальшивую банкноту», но был освобожден под честное слово одного из судебных чиновников, который его узнал. В тюрьме ему было видение: молодая женская фигура, стоя на каменной башне напротив его камеры, «сияющая, как серебро», допрашивала его на страшном «испытании».

По писал Марии Клемм: «Я был так болен – у меня была холера и спазмы, и теперь я едва могу держать перо». Далее он добавил, что «попал в тюрьму за пьянство, хотя и не был пьян»: «Все дело в Вирджинии». Сартейн купил его стихи «Колокола» и «Аннабель-Ли» для своего журнала Union Magazine. Доброжелательный романист Джордж Липпард также сумел собрать пять долларов, чтобы обуть По и помочь ему в пути.

По покинул Филадельфию в пятницу, 13 июля, и прибыл в Ричмонд без чемодана. По отправил Клемм письмо, в котором описал галлюцинации, от которых страдал в Филадельфии, в «мании» и бреду. Алкоголь разъедал его мозг. Из трактира «Лебедь» По также написал письмо Липпарду, поблагодарив его за помощь, и в Оквок Паттерсону, который прислал ему спасательный круг в пятьдесят долларов – аванс за The Stylus – на «гастроли». Паттерсон остался очень доволен обложкой, которую По сделал и прислал ему, изобразив на ней бесплотную руку, выгравировавшую слово «Правда» и слоган aliquando ferreus, aureus aliquando («иногда перо из железа, иногда – из золота»).

Вооружившись новой одеждой и шляпой, По навестил свою сестру Розали и семью Маккензи. Проезжая мимо своего бывшего дома, особняка Молдавия, он увидел сбоку от него новую пристройку второй миссис Аллан, построенную для размещения трех своих детей – признанных наследников Аллана.

Несмотря на слухи о неподобающем поведении По, друзья юности обрадовались его возвращению. Он подтвердил свои трезвые намерения, вступив в Ричмондское отделение организации «Сыны воздержания». Будущая поэтесса, Сьюзен Арчер Тэлли, тогда еще молодая девушка, вспоминала, как встретила его в доме своей семьи и была поражена «изысканным, высокородным и рыцарственным джентльменом»: «Его манеры были столь величественны, выражение лица столь сдержанно, что я невольно отшатнулась, пока не повернулась к нему и не увидела, как его глаза внезапно засияли, когда я протянула руку – казалось, между нами растаял барьер. Его глаза обладали неописуемым очарованием, можно сказать, магнетизмом».

Он обратился к своей подростковой любви, соседке Саре Эльмире Ройстер, ныне богатой вдове. «Я спустилась вниз и была поражена, увидев его – но сразу же узнала. Он подошел ко мне в самой восторженной манере и сказал: “О! Эльмира, это ты?”» По часто навещал ее и в итоге предложил выйти за него замуж. Ее ответ, хотя и не был определенным, подразумевал кольцо с гравировкой и дал ему надежду на новую жизнь в Ричмонде.

По также заглядывал в Southern Literary Messenger. Хотя Томпсон сомневался в «германском» оттенке рассказов По и за год до этого видел его в изможденном, растерянном состоянии, поэзия и критические статьи По – в том числе его новый, высокотехничный анализ метра и рифмы «Рациональность стиха» – принесли журналу престиж и читателей.

В августе, перед «довольно полной и очень модной аудиторией» в концертных залах Биржи, По читал стихи и лекцию «Поэтический принцип». «Мы никогда в жизни не были так восхищены», – сообщала газета Richmond Whig. В результате были приняты меры по организации дальнейших лекций в Ричмонде и Норфолке. Возвращение По прошло настолько великолепно, насколько он мог только надеяться.

«Поэтический принцип» свидетельствует о высочайших поэтических идеалах По. Как «Эврика» признавала ценность расчета, наблюдения и механического объяснения, но искала истину более фундаментальную и более прекрасную в «принципе единства», так и «Поэтический принцип» определял не только правила стиха, но и основополагающие надежды и идеалы, которые формируют «сущность того, что мы называем поэзией».

Настоящая поэзия возвышает душу, и «ценность стихотворения заключается в соотношении этого возвышающего возбуждения». Но поскольку душа изменчива и душевные состояния меняются, такое приподнятое состояние может длиться не более получаса. Поэтому ни одно длинное стихотворение не является истинно поэтическим, даже «Потерянный рай» Мильтона – это всего лишь несколько коротких стихотворений, нанизанных друг на друга. По читал и комментировал стихи Шелли, Байрона, Томаса Мура и Натаниэля Уиллиса, а также предисловие Лонгфелло к сборнику, из-за которого По начал свою катастрофическую «войну с Лонгфелло».

Такие стихи отвечают «бессмертному инстинкту, заложенному в глубине человеческого духа», – стремлению к прекрасному в «многообразии форм, звуков, запахов и чувств». Однако настоящая поэзия не ограничивается простым повторением форм. «У нас все еще остается неутоленная жажда», связанная с «бессмертием человека». Она является одновременно следствием и указанием на его вечное существование». По заимствовал знаменитую фразу Перси Шелли «стремление мотылька к свету звезды» и сделал ее своим определением поэзии.

Этот образ – мотылек, порхающий к далекой звезде, – отражает астрономическое расстояние между идеалом красоты и обреченными усилиями ничтожного существа, стремящегося к нему: «Вдохновленные экстатическим предчувствием славы, мы боремся, путем многообразных комбинаций среди вещей и мыслей Времени, чтобы достичь части той Красоты, сами элементы которой, возможно, принадлежат только вечности». В «Эврике», по мере усиления борьбы между гравитацией и жизненным эфиром или электричеством, возникали все более дикие и разнообразные формы жизни и искусства. Здесь «борьба за постижение сверхъестественной Красоты» дает миру все, что он может «считать поэтическим».

В стихах, утверждал он, разум и истина могут быть задействованы, но только для того, чтобы служить красоте. И наоборот, в произведениях разума и интеллекта, таких как «Эврика», красота может быть использована для служения истине. Это взаимодополняющие пути к одному и тому же далекому идеалу.

Обращаясь к аудитории в своем родном городе, По поразительным образом отождествлял себя с жителями города, в котором родился – с бостонцами, точно так же, как иногда отождествлял себя с вирджинцами, находясь на Севере. «Дидактическая ересь, – утверждал он, – особенно ярко проявилась на Севере: мы, американцы, особенно покровительствовали этой счастливой идее, и мы, бостонцы, особенно развили ее в полной мере».

По закончил рассказ стихотворением Уильяма Мазервелла, попросив слушателей «в воображении» отождествить себя «с душой старого кавалериста», сражающегося в обреченной битве:

Наше дело – сражаться, как мужчины,

И героически умирать.

Вернувшись к традициям трубадуров и бесцеремонным фантазиям своего детства, По изобразил поэзию как борьбу, стремление и эксперимент – стремление мотылька к звезде, выражение его инстинкта смерти и возрождения.

Один из зрителей описал, как он говорил: «Глаза темные, беспокойные, на языке жесткость, смешанная с элементом презрения и недовольства. Твердая и ровная походка, но нервные и резкие манеры». Хотя По являлся «человеком добросердечным», в его чертах проглядывалась внутренняя борьба: «великая битва за самоконтроль, в которой он, казалось, был постоянно занят».

Эдгар По строил планы. В октябре он поедет в Сент-Луис, чтобы встретиться с Паттерсоном, а в следующем году начнет издавать The Stylus. Он женится на Эльмире Ройстер и привезет Марию Клемм жить с ними в Ричмонд. Ему поступило предложение в сто долларов от богатого человека из Филадельфии «отредактировать» стихи его жены.

Прежде чем отправиться в путь, По посетил заброшенное поместье, принадлежавшее старым друзьям Алланов. Там он показался своей спутнице, Сьюзен Арчер Тэлли, «необычайно молчаливым и озабоченным воспоминаниями, связанными с этим местом». В пустом доме «он переходил из комнаты в комнату с серьезным, отрешенным видом и снял шляпу, как бы непроизвольно, войдя в салон, где в былые времена собиралось много блестящих компаний». «Он сидел у одного из глубоких окон, над которыми теперь росли кусты плюща, и память, должно быть, возвращала его к былым сценам, потому что он повторял знакомые строки Мура:

Иду я теперь, словно странник чужой,

По зале для пиршеств, отныне пустой.[81]»

По написал Клемм: «Меня никогда не принимали с таким энтузиазмом. Газеты только и делали, что хвалили меня до лекции и после… Меня часто приглашали куда-нибудь, но я редко мог пойти, потому что у меня не было парадного пальто. Вечером мы с Роуз [сестрой] собираемся провести вечер у Эльмиры… С тех пор как стало известно о моем намерении жениться, Маккензи осыпали меня вниманием».

Он добавил, что «последние несколько недель в обществе старых и новых друзей оказались самыми счастливыми» из всех, что он знал за многие годы, и что когда он снова покинет Нью-Йорк, то оставит позади «все неприятности и досады своей прошлой жизни».

Тем не менее, вокруг него витало ощущение предчувствия, судьбы. После одной из вечеринок хозяин дома вспоминал: «Мы стояли на портике, и, пройдя несколько шагов, он остановился, повернулся и снова поднял шляпу в знак последнего прощания. В этот момент в небе прямо над его головой появился блестящий метеор и исчез на востоке. Мы со смехом прокомментировали этот инцидент, но впоследствии я вспоминал его с грустью».

Путешествие в Арнгейм

По подготовил свой отъезд из Ричмонда, навестив Сару Эльмиру Ройстер вечером 26 сентября: «Он был очень печален и жаловался, что совсем болен. Я пощупала его пульс и обнаружила, что у него сильный жар». В полночь он отправился на пароход и причалил в Балтиморе двадцать седьмого числа.

Там он встретил людей, которые уговорили его пропустить стаканчик-другой. По мог поехать в Филадельфию, по словам музыканта Джеймса Мосса, который вспоминает, что проводил его до дома, – куда именно, неизвестно, – и что выглядел он больным.

Шесть дней спустя, 3 октября, По находился в Балтиморе, в день выборов в Конгресс. В типичной уловке кампаний «кандидаты следили за тем, чтобы у каждого избирателя было столько виски, сколько он хотел».

Поздно вечером того же дня из «Ганнерс-Холл» – трактира, в котором размещался избирательный участок – наборщик отправил записку старому другу По Джозефу Снодграссу: «На избирательном участке 4-го округа Райана находится джентльмен, довольно плохого вида, под именем Эдгар А. По. Похоже, он в тяжелом состоянии. Он говорит, что знаком с вами, и я уверяю вас, что он нуждается в немедленной помощи». Снодграсс подошел к стойке и мгновенно узнал лицо человека, которого прежде часто видел и хорошо знал, хотя на нем отражалось лишь пустое безрассудство. Искра интеллекта в его глазах исчезла, или, скорее, погасла.

У По украли одежду – или он сам обменял ее, – и теперь на нем была испачканная шляпа из пальмовых листьев, грязное пальто и плохо сидящие брюки «без жилета и шейного платка». «Он был настолько одурманен спиртным, что я решил: пытаться установить взаимопонимание или завязать разговор бессмысленно», говорил Снодграсс. Он связался с Генри Херрингом, одним из родственников миссис Клемм, который «отказался взять на себя заботу» о По из-за его вспыльчивости, которую тот проявил в прошлый раз. Они перенесли По в бесчувственном состоянии в карету: «артикуляционные мышцы, казалось, парализовало до потери речи, и слышалось лишь бессвязное бормотание».

Карета доставила его в больницу Вашингтонского колледжа, к северу от Феллс Пойнт. Нейлсон По привез кузену белье и одежду. С больным беседовал врач Джон Моран, «но его ответы были бессвязными и неудовлетворительными». Выяснилось, однако, что чемодан По пропал. И еще он сказал, что у него есть жена в Ричмонде.

Когда врач спросил, что он может сделать, чтобы утешить его, По ответил: «Лучшее, что может сделать его дорогой друг – это вышибить ему мозги из пистолета». Он задремал. Вернувшись, доктор обнаружил его в «бреду, сопротивляющимся усилиям двух медсестер удержать его в постели».

В таком состоянии он оставался до 3:00 утра воскресенья, 7 октября 1849 года. Ослабнув от нагрузок, он затих. Один из врачей услышал его слова: «Господи, спаси мою бедную душу». По одной из версий, он воскликнул: «Рейнольдс!» – имя провидца, вдохновившего экспедицию за пределы известного мира.

Он умер. Нейлсон и Херринг организовали похороны «без всякой показухи»: по Файетт-стрит за процессией следовал единственный кэб с «аккуратным гробом из красного дерева». На похоронах присутствовали Снодграсс, местный адвокат и однокурсник По из Вирджинского университета, а также бывший школьный учитель По из Ричмонда Джозеф Кларк и два кузена.

Поскольку служба состоялась на следующий день после его смерти, она прошла тихо. Один из зрителей рассказывал: «Церемония погребения, которая заняла не более трех минут, была настолько хладнокровной и нехристианской, что вызвала у меня один лишь гнев». На пресвитерианском кладбище на углу Файетт и Грин-стрит речь произнес священник Уильям Клемм, двоюродный брат По. Истощенное болезнью тело По опустили в могилу его предка, героя революции генерала По.

Бесславный мемориал

В день погребения Гораций Грили получил известие по телеграфу из Балтимора и поручил Руфусу Гризвольду об этом сообщить. В своем дневнике Гризвольд отметил: «Написал наспех две-три колонки о По для Tribune».

Эти «две-три колонки» окажут огромное влияние на воспоминания о По. Неприязнь Гризвольда к критику и поэту, который настолько сильно его превзошел, выплеснулась на страницы:

«Эдгар Аллан По скончался. Он умер в Балтиморе позавчера. Сообщение о его кончине поразит многих, но мало кто будет им опечален. Поэта многие хорошо знали лично, или же благодаря репутации, которую он снискал во всей нашей стране. У него были читатели в Англии и в нескольких государствах континентальной Европы, однако друзей у него было мало, а, может, и не было совсем».

Отсутствие друзей являлось откровенной ложью. А то, что Гризвольд препарировал характер По, назвав его «строптивым и от природы нелюдимым», удивило бы многих, кто, зная о его недостатках, питал к нему глубокую привязанность не только как к автору, но и как к человеку – по общему признанию, несовершенному.

Гризвольд сравнил По с «Какстонами» Бульвера-Литтона, прямо процитировав роман: «Вспыльчивый, завистливый [вместо «высокомерный»] – достаточно плохой человек, но не ужасный, потому что эти черты были покрыты холодным отталкивающим цинизмом. Его страсти выливались в насмешки». Гризвольд продолжал: «Казалось, он был невосприимчив к морали и, что еще более примечательно для гордой натуры, почти – или даже совсем – не понимал, что такое честь».

Такое нападение заставило бы живого По вступить с ним в противостояние или даже подать на него в суд. Но Гризвольд, поиздевавшись над только что похороненным человеком, обошелся без возмездия. Статью быстро перепечатали в Нью-Йорке, Ричмонде и Филадельфии. Хотя те, кто знал По, могли распознать в поспешном некрологе злобу соперника и усиливающуюся до отвращения слабость, слова Гризвольда оставили свой отпечаток.

В последующие дни появились более доброжелательные и светлые некрологи, хотя и они были вынуждены отвечать на нападки Гризвольда. Газета Грили Tribune 9 октября признала, что По «был самым эксцентричным гением»: «У него было много друзей и много врагов, но все, я уверен, с сожалением воспримут печальную судьбу поэта и критика». В газете Richmond Whig писали, что новость о его смерти «будет с глубоким сожалением прочитана всеми, кто ценит великодушные качества или восхищается гением». Газета Корнелии Уэллс Уолтер, Evening Transcript, еще раз подчеркивала: «У него был талант, и с его помощью он мог бы совершить великие дела, если бы объединил с ним твердые принципы, серьезные цели и привычку к самоотречению». В Балтиморе Джон Пендлтон Кеннеди, который начал литературную жизнь По, теперь сокрушался о ее конце: «Бедный По! Он был оригинальным и изысканным поэтом и одним из лучших прозаиков этой страны… Его вкус изобиловал классическим колоритом, и он писал в духе древнегреческого философа».

Ламберт Уилмер под заголовком «Эдгар А. По и его колумнисты» обрушился с критикой на «клеветнического и мстительного злоумышленника», написавшего первый некролог. Даже Лонгфелло, несмотря на мелкие нападки По, оплакивал «меланхоличную смерть человека, столь богато наделенного гением», чья «динамичная, прямая и в то же время богатая проза, как и поэзия, всегда вызывали у него высокую оценку». Он великодушно отверг резкую критику По как «раздражение чувствительной натуры, измученной каким-то неопределенным чувством несправедливости». Непоколебимый друг По Натаниэль Уиллис признавал его «человеком гения и поэтом замечательных способностей», описывая скромность, трудолюбие и «доброту Эдгара По» через его глубокую преданность свекрови, его «ангела-служителя».

Мария Клемм узнала о его смерти утром 9 октября. Она написала Нейлсону, который подтвердил худшее: «Уверяю вас, моя дорогая мадам, если бы я знал, где вас найдет письмо, я бы сообщил эту печальную весть вовремя, чтобы вы могли присутствовать на его похоронах… Эдгар повидал так много горя, имел так мало причин оставаться довольным жизнью, что для него перемены едва ли можно назвать несчастьем».

Бессвязная записка Клемм к Энни Ричмонд передавала крайнее горе: «Энни, мой Эдди умер, он умер вчера в Балтиморе… Энни, моя Энни, помолись за меня, за твою покинутую подругу. Чувства оставляют меня – я напишу, как только узнаю подробности. Я написала в Балтимор – напиши и посоветуй, что мне делать». Ричмонд пригласила ее в свой дом в Лоуэлле: «О моя матушка, моя дорогая матушка, что мне сказать вам, как утешить? Оставайтесь с нами, сколько вам будет угодно… Дорогая матушка, соберите все его бумаги и книги, возьмите их и приезжайте».

Руфус Гризвольд также занялся сбором бумаг По. Как ни странно, он стал его литературным душеприказчиком. Мария Клемм попросила его о помощи в подготовке собрания сочинений и предоставила ему «полную доверенность» на его рукописи в октябре 1849 года. Гризвольд также утверждал, что По сам выразил такое желание в июне 1849 года. Если это правда, то выбор По одного из своих злейших литературных врагов в качестве хранителя репутации стал актом либо чистого извращения, либо поразительного предвидения: возможно, он осознавал поток исправлений, который последует за клеветой Гризвольда.

С помощью Клемм Гризвольд разыскал чемодан, бумаги и письма По. Хотя Гризвольд утверждал, что не получает никакого вознаграждения, менее чем через месяц после смерти По шесть человек были «наняты для создания копии», потом еще четверо присоединились к проекту, а Мария Клемм не получила никаких денег от публикации, только копии готового продукта. В течение трех месяцев, в январе 1850 года, Гризвольд опубликовал два тома произведений По, что вызвало как новые нападки на его жизнь и характер, так и заступничество.

Самые неприятные обвинения Гризвольда появились несколько месяцев спустя в третьем томе: в нем на двадцати семи страницах были опубликованы «Мемуары автора», содержащие отдельные факты из жизни, украшенные шутками и интерпретациями, не имеющими под собой никакой реальной основы. Гризвольд создал портрет По как гениального, но морально несостоятельного, вечно пьяного, безжалостного, грубого и в целом низкого человека. Он привел цитаты из несуществующих писем, а также из нескольких документов, которые он подделал, что повысило репутацию Гризвольда и понизило репутацию По, а также придало силу его проклятому заключению о том, что По «почти не проявлял добродетели ни в своей жизни, ни в своих произведениях».

Фальшивки Гризвольда пришлось распутывать почти столетие, из-за чего многие знакомые По – даже те, кто знал его как щедрого, доброго идеалиста – отвернулись от него. Характер По стал предметом продолжительных дебатов, как и ценность и значение его произведений. Фрэнсис Осгуд попыталась прояснить ситуацию, прежде чем сама умерла от чахотки несколько месяцев спустя, а Сара Хелен Уитман стала его непреклонной защитницей, в то время как спиритуалисты следующих десятилетий напрямую связывались с По на сеансах и записывали его новые стихи.

По умер в Балтиморе, по пути из Ричмонда (где он называл себя бостонцем) в Филадельфию и Нью-Йорк. Каждый из этих городов пытался назвать его своим. Даже причина его смерти – было ли это отравление алкоголем, болезнь сердца, опухоль мозга, бешенство? – горячо обсуждалась, а для разгадки тайны привлекались медицинские эксперты и спекулянты.

Его смерть в возрасте сорока лет принесла новые загадки: последний восклицательный знак, за которым следует знак вопроса. По овладел искусством формулировать утверждение таким образом, что вопросы быстро следовали за ним, пока не начинали разлагаться сами основания для ответа. Факты становятся все более яркими и неопределенными, странные и противоречивые возможности выползают вперед, вызывая дрожь, тревожный смех и более звонкие, непоколебимые сомнения.

Фонарь гаснет, наступает мгновение темноты и тишины. Затем в окнах зажигается свет, излучая теплое сияние и отбрасывая глубокие тени, и до нас вновь доносятся голоса.

Заключение

Маяк

Зал фантазии

Портрет По как безнравственного человека укоренился. Его самые извращенные, беспутные персонажи стали олицетворением его самого. «Мемуары» Гризвольда оказали сильное влияние на последующие презентации произведений По, в том числе на одну из них, опубликованную в 1856 году в North American Review, которая заканчивалась молитвой, чтобы «мощный химический препарат навсегда вычеркнул из нашего мозга большую часть того, что было начертано на нем отвратительным и мрачным пером Эдгара Аллана По». Гризвольд достиг своей цели: похоронить По таким образом, чтобы он был окутан позором. Вот только тела не всегда остаются погребенными.

Долгое время осуждение моралистов, а также подозрения в отношении сенсационности его рассказов, вызывающих восторг толпы, не позволяли По занять высокое место в каноне американских авторов. Его перемещения между популярными жанрами, поэзией, философией и такими экспериментами, как «Эврика», затрудняли его расположение в рамках последовательной литературной истории. Влиятельный историк американской интеллектуальной жизни Ф. О. Маттиссен изо всех сил пытался включить его в «Американский ренессанс», свое эпохальное исследование литературы эпохи антебеллумов 1941 года. Уделяя особое внимание Массачусетсу, Маттиссен окрестил середину девятнадцатого века «веком Эмерсона и Уитмана», другие главы посвятил Торо, Мелвиллу и Готорну, а По оставил в сносках и более позднем, несерьезном обзоре.

Однако многие из почитателей По стали влиятельными новаторами. По его чертежам они создали современные жанры детективной фантастики (Артур Конан Дойл), научной фантастики (Жюль Верн) и ужасов, особенно причудливых и психологических (Роберт Льюис Стивенсон, Говард Филлипс Лавкрафт и в конечном итоге Стивен Кинг). Хотя эти достижения в жанровой фантастике имели замечательный и длительный успех у читателей, долгое время они не рассматривались как «высокая литература», достойная серьезного критического рассмотрения.

Постепенное признание По как значительной литературной фигуры произошло благодаря проницательным вступлениям и великолепным, унифицированным французским переводам Шарля Бодлера. Шокирующее и болезненное видение современной души, выраженное Бодлером в классической поэтической форме в «Цветах зла», сделало его одним из основателей символизма и пророком модернизма.

Бодлер впервые познакомился с По в переводе «Черного кота» в одном из фурьеристских журналов. Он быстро начал переводить его рассказы, начав в 1846 году с «Месмерического откровения», которое представил французским читателям как беспрецедентный, абсолютно современный сплав науки, мистики, воображения и литературной строгости, идеально соответствующий утопическим космологиям, процветавшим до революции рабочих 1848 года. После реакционного государственного переворота Наполеона III в 1851 году Бодлер преуменьшил научные и технические аспекты, которые он ранее отмечал в творчестве По (например, переведя «Философию творчества» под теологически осмысленным названием «La Genèse d’un poème»). Он изобразил По как образцового «проклятого поэта» – трансгрессивного художника, преследующего потусторонний идеал красоты во враждебном, утилитарном мире, который заплатил за свое противостояние современной банальности и лицемерию трагической, преждевременной смертью.

Образ По, нарисованный Бодлером, – как самосознательного мастера «чистой поэзии» – глубоко вдохновил Стефана Малларме и Поля Валери. Высокая репутация этих поэтических новаторов и их огромное уважение к По заставили английских и американских авторов и критиков по-новому оценить его творчество. Т. С. Элиот, однако, пренебрегал энтузиазмом европейцев, а Д. Г. Лоуренс выразительно считал его «скорее ученым, чем поэтом». По признали предшественником сюрреализма и других авангардистских направлений, а его нестандартный самоанализ лег в основу художественной литературы Достоевского, Конрада и Кафки.

В Латинской Америке По послужил примером для Хорхе Луиса Борхеса и Хулио Кортасара, а недавно Роберто Боланьо сказал: «Эдгар Аллан По предоставил нам более чем достаточно хорошего материала для чтения», – и призвал начинающих писателей «обдумать этот совет». За По закрепилось место одного из самых популярных и знаменитых авторов в мире. Его влияние на популярную культуру остается почти библейским, а его приемы отражаются в детективных романах, фильмах ужасов и научно-фантастических сериалах, адаптированных к меняющимся историческим обстоятельствам и к историям, которые остаются до боли неизменными. За последние годы режиссер Джордан Пил поместил чернокожих героев в сценарии в духе По – в фильме Get Out («Прочь») раскрывается заговор порабощения, а в фильме Us («Мы») мстительные двойники мучают обеспеченную семью по фамилии Уилсон, – чтобы передать непрекращающийся ужас насильственного разделения по расовому и классовому признаку.

Космологические предчувствия

Впрочем, влияние По не ограничивается литературной и художественной генеалогией. Альфред Расселл Уоллес – исследователь и натуралист, который независимо от Чарльза Дарвина разработал теорию естественного отбора – являлся его большим поклонником, как и Чарльз Сандерс Пирс, сын Бенджамина Пирса и блестяще эксцентричный основатель философского прагматизма. Пирс проверил свои теории об энергии слов, изучая физиологический эффект «Ворона». Его семиотика и «абдукция» (быстрое рассуждение, не сводимое к индукции или дедукции), а также космологические труды свидетельствуют о влиянии критики По, «Эврики» и рассказов об открытиях.

В начале двадцатого века возник больший интерес к По как к научному мыслителю. К тому времени ньютоновское представление о стабильной, механической Вселенной растянулось и преобразовалось эволюционными представлениями о жизни, геометрическими системами, выходящими за рамки Евклида, и обходом ньютоновских часов относительностью и квантовой механикой. Переписанная По история Вселенной – включая заявление «Эврики» о том, что «время и пространство едины» – вдруг показалась пророческой.

Автор знаменательной биографии По, написанной в 1941 году, Артур Хобсон Куинн, посвятил немало сил тому, чтобы разобраться с предвосхищением новой физики в «Эврике». Куинн переписывался с Артуром Эддингтоном, английским физиком, прославившимся эмпирическим доказательством теории относительности. Эддингтон был квакером, настроенным на возможность непосредственного контакта с божественным. Он рассматривал «Эврику» как «работу человека, пытающегося примирить науку своего времени с более философскими и духовными стремлениями ума», в то время как «идея По о “единстве в разнообразии и разнообразии в единстве” теперь становится реально осуществимой в научной теории». И все же Эддингтон хотел убедиться, что любые скачки интуиции будут повторяться по четким эмпирическим и математическим следам: даже если По изложил «конечную истину», от науки «необходимо отказываться постепенно, чтобы вновь обрести ее уже по-новому». Эддингтон навязывал ценности своей профессии, с трудом завоеванные за столетие, прошедшее после «Эврики»: «Более определенные предположения По (при современном состоянии науки) оказались не столько неразумными, сколько дилетантскими». Он поставил По по ту сторону линии, отделяющей профессионалов науки от любителей – линии, которая начала резко очерчиваться только при жизни По.

Куинн также поинтересовался мнением самого основателя теории относительности, Альберта Эйнштейна. Любопытно, что Эйнштейн, сразу после того как занял должность в Институте перспективных исследований в Принстоне, в 1933 году ответил (на немецком языке) на вопрос о космологии По от Ричарда Гимбела – коллекционера книг, профессора аэронавтики Йельского университета и наследника универмага. После беглого прочтения Эйнштейн назвал «Эврику» «очень красивым достижением необычайно независимого ума». Но в 1940 году, отвечая Куинну, Эйнштейн стал гораздо менее любезен. Хотя он нашел первую половину работы «очень остроумной и интересной» за признание того, «что истинная наука возможна только в сочетании систематических экспериментов и логических построений», во второй части, по его мнению, По «утратил всякое ощущение критического настроя»: «Общее изложение показало поразительное сходство с письмами научных кривотолков, которые я ежедневно получаю». По словам Эйнштейна, он уже много лет боролся с аспектами квантовой физики, противоречащими его взглядам: с ролью, которая отводилась случайности (или «игре в кости» со Вселенной), с предположением о том, что восприятие влияет на физическую реальность («эффект наблюдателя» Гейзенберга и Бора), и с космологическим следствием о расширяющейся Вселенной. Как мы видели, в «Эврике» По отстаивал свою версию каждой из этих идей и отрицал, что гравитация является фундаментальным принципом.

Позже, в двадцатом веке, ученые по-новому взглянули на «Эврику». Итальянский астроном Альберто Каппи присвоил работе статус эпохальной. Распространив небулярную гипотезу на Вселенную в целом – не только на Солнечную систему – и предложив физическое объяснение того, как впервые появились небулярные облака, По сделал то, чего не смог сделать никто ни в восемнадцатом, ни в девятнадцатом веках – ни астроном, ни физик, ни поэт. С помощью «Эврики» По стал первым человеком, «представившим себе развивающуюся Вселенную в ньютоновских рамках».

Более скромная, но более конкретная часть решения «парадокса Ольберса» – причины ночной темноты – подтвердилась Эдвардом Гаррисоном, астрофизиком. Ответ По на загадку, оставленную бесконечной Вселенной Ньютона – если в бесконечном пространстве действительно есть звезды, то почему промежутки между ними темные? – предполагал рассмотрение Вселенной как объекта с историей, чье настоящее состояние содержит подсказки о ее прошлом. У Вселенной должен быть сюжет, она должна разворачиваться во времени. Несмотря на ошеломляющую огромность, у нее есть конец и начало.

Еще более манящие возможности научного влияния По были предложены Каппи и голландским химиком Рене ван Слутеном, который решил, что вклад космологии По в современную науку гораздо более значителен, чем это было признано. Изображение Вселенной в «Эврике», начинающейся с одной частицы и вырывающейся наружу в стремительной вспышке, в значительной степени идентично теории «большого взрыва», выдвинутой в начале двадцатого века, – математически обоснованной космогонии, учитывающей ограничения относительности.

Заслуга за самые ранние формулировки теории большого взрыва принадлежит двум физикам-математикам: русскому Александру Фридману и бельгийцу Жоржу Леметру. Фридман опубликовал в 1924 году математическое объяснение кривизны пространства, которое допускало существование расширяющейся Вселенной, и его любимыми авторами были Достоевский и По. Леметр, католический священник, ставший советником пап Пия XII и Иоанна XXIII, в 1927 году предположил, что Вселенная расширяется, а в 1931 году опубликовал версию своей «гипотезы первобытного атома», имеющую сильное сходство с «первобытной частицей» «Эврики». Леметр учился у Эддингтона в Кембридже, и хотя большинство его работ было уничтожено пожаром во время Второй мировой войны, он стал серьезным исследователем литературы и опубликовал работу о Мольере. Будучи членом бельгийских интеллектуальных кругов в начале двадцатого века, он также должен был знать творчество ведущей фигуры французской поэзии Поля Валери.

Валери увлекался мыслительными процессами и методами, которые разделяли ученые и художники, изучал записные книжки Леонардо да Винчи и обменивался идеями с Эйнштейном и физиками Анри Пуанкаре и Луи де Бройлем. В 1921 году Валери опубликовал Au sujet d’Eureka[82], страстную оценку космогонии По, настаивая на ее резонансе с относительностью: «Существенной характеристикой Вселенной Эйнштейна является, по сути, ее формальная симметрия. В этом заключается ее красота». В то же время – в период международного расцвета философа творческой эволюции Анри Бергсона – Валери отметил виталистическое сердце Вселенной По: «в материи бушует вечная лихорадка», и «все взбудоражено более глубокими волнениями, вращениями, обменами, излучениями».

Хотя у нас пока нет прямых подтверждений от Фридмана или Леметра, «Эврика» По вполне могла бы внести свой вклад в ведущее космологическое повествование современной науки – большой взрыв – и, возможно, в его продолжение, конечный коллапс расширяющейся Вселенной. При желании можно найти и другие «предвосхищения»: некоторые физики выступают за «циклическую Вселенную», которая бесконечно переходит от большого взрыва к большому коллапсу и обратно, как в «Эврике»; некоторые версии теории струн утверждают, как и По, что гравитация не является фундаментальной космической силой; а предположение По о «безграничной череде других вселенных» наряду с нашей напоминает теорию квантовой мультивселенной. Хотя в предисловии к «Эврике» работа По предлагается «мечтателям и тем, кто верит в мечты как в единственную реальность», прослеживается странная симметрия: те, кто верит только в истины науки, возможно, сейчас живут во вселенной космоса, которую По помог представить.

Насколько ты мудра?

Как мы видели, в Америке эпохи антебеллумов институциональные маркеры, отделяющие профессиональных ученых от любителей или чудаков, только начинали формироваться, и По максимально использовал эту неопределенность, чтобы выдвинуть свои собственные анализы в аэростатике, конхиологии и психологии и наложить свою печать на криптологию, теорию информации и космологию. Благодаря этим забытым достижениям мы можем включить его в пантеон тех, кто внес свой вклад в «одно огромно чудо» современной науки, как назвал это современник По Дэвид Брюстер.

Несомненно, современное общество, каким мы его знаем, многое унаследовало от эпохи По – в том числе усилия Бейча, Генри и их соратников по созданию национальных и международных институтов. Признанные авторитеты в том, что считается наукой – такие как ААСРН и еще более эксклюзивная Национальная академия наук, которую Бейч, Пирс и Агассис создали в 1863 году, – предоставляют исследователям форумы для согласования стандартов, оценки утверждений и единое мнение. Они служат противовесом кажущемуся бесконечным стремлению к созданию и распространению безрассудных спекуляций и опасных мошенничеств, устраняют разногласия, подтверждают консенсус и дают обоснованные советы по вопросам, вызывающим общую озабоченность, таким как общественное здоровье, промышленная безопасность, заразные болезни и изменение климата. По часто присоединялся к этим проектам, выступая за научные публикации и национальный исследовательский институт. Его усилия от имени американской литературы преследовали аналогичные гражданские цели – способствовать развитию искусства и признавать его достижения.

Однако По также обращал внимание на склонность науки к чрезмерным усилиям. Как он показал на примере незадачливого префекта в рассказах о Дюпене, те, кто зацикливается на шаблонных процедурах, часто упускают из виду очевидное. Он видел, что беспрекословная вера в установленные методы и «визуальные доказательства» приводит к статичному и узкому представлению о знании, в то время как метод, механизм, эффективность и прибыльность пробивают себе дорогу в области, в которых им нет места (одно из прочтений «Философии творчества» – это сатира именно на такие вторжения). Раскрывая существенную часть тайн мира, наука выкристаллизовывала взгляд на природу как на пассивное, безжизненное хранилище материи, которую нужно наблюдать, осваивать и эксплуатировать для достижения выбранных человеком целей.

Идеал безличной «объективности», который стал руководящей нормой во времена жизни По, – характеризующийся отстраненностью, дисциплиной и наблюдением без ценностей, – создал условия для взрывного роста технологий и информации. Они стали отличительными чертами «прогресса». Но, как видел По, – и как мы видим еще отчетливее, – позиция «нейтралитета» позволила науке стать соучастницей разрушительных и неоправданных целей. Для одних, включая Генри, Бейча и самого По, объективность означала уход от «спорных» дебатов о рабстве и молчаливое одобрение статус-кво. Для других, включая Сэмюэла Мортона, Луи Агассиса и более поздних евгеников, это означало использование престижной «универсальности» науки для оправдания предрассудков и угнетения. Как заметил Фредерик Дуглас в 1854 году: «Несколько примечательно, что в то время, когда знания настолько широко распространяются <…> должна возникнуть целая фаланга ученых людей, выступающих от имени науки, чтобы запретить великолепное воссоединение человечества в единое братство».

Ученые играли ведущую роль в составлении карт и утверждении земель коренных американцев в кровавом процессе заселения Запада и помогали имперским предприятиям по всему миру. Их преемники помогали создавать оружие, способное покончить с жизнью на Земле, а другие продвигали теории «рационального выбора», в которых глобальная политика разыгрывается на шахматной доске взаимного гарантированного уничтожения.

Идея того, что вопросы фактов должны быть полностью отделены от вопросов ценности, дала науке и связанным с ней технологиям свободу действий. Наряду с неоспоримыми преимуществами, «объективная наука» помогла развить индустрию производства и добывающей промышленности, которая сегодня опустошает планету – «огромные дымящиеся печи», которые, как предсказывал По, взрывают «честный лик природы». В течение девятнадцатого и двадцатого веков вера теологов природы в мудрость и доброту Творца трансформировалась в широко распространенную веру в мудрость и доброту науки. Слишком часто ее материальные блага и моральный престиж позволяли ей отрекаться от смертоносных побочных продуктов, придавая незаслуженный авторитет манипулятивным мошенничествам, таким как социальный дарвинизм и фундаментализм свободного рынка. Эта неоправданная вера привела некоторых к убеждению, что все, что нам нужно для устранения беспорядка, созданного наукой и технологиями, – это еще больше науки и технологий.

На протяжении всех своих произведений По указывал на нити разрушения, дисгармонии и извращенности, пронизывающие все сущее. Эти прозрения углубили его скептическое отношение к утверждениям о рациональном мастерстве или линейном прогрессе. Они привели его к осознанию хрупкости человеческих конструкций и нашей уязвимой зависимости от окружающего мира. Несмотря на приступы грандиозности, признание ограниченности человеческих возможностей сопровождалось у По сильным чувством стыда – отвращением к собственным недостаткам и к тому, что люди сделали и позволили сделать с землей и друг с другом.

Однако, несмотря на свои предупреждения об излишествах и слепых пятнах науки, несмотря на свою любовь к игривым мистификациям и искусным двусмысленностям, По не был нигилистом знаний. Он признавал ценность точного наблюдения, охватывающего теорию, интуитивного открытия и прагматичного, хорошо проверенного консенсуса. Хотя некоторые его приемы напоминали приемы эксплуататоров-шарлатанов, таких как Барнум (чью линию рода можно проследить прямиком до Белого дома на выборах 2016 года), даже мистификации По служили высоким идеалам.

Как он мог любить науку, как мог считать ее мудрой? Начиная с этого вопроса в «Сонете к науке» и заканчивая «Эврикой», По погружался в стандартные модели, созданные и расширенные в его время. Он также принял занимательную точку зрения в популярной науке и принял вызовы, которые месмеризм, витализм и натурфилософия бросали обычному механицизму, теологии и безжизненному материализму. Он дал слово альтернативным подходам к познанию: сокрушительным озарениям, которые мчатся дальше пошаговой логики, скачкам интуиции, которые следуют за стремлением мотылька к звезде.

Хотя По ожидал, что «Эврика» будет неправильно понята, его космология дала голос интеллекту чувств и глубокой вовлеченности людей в то, что они изучают. «Эврика» предложила видение науки, где красота и сочувствие ценятся не меньше, чем результативность и накопление, и где цели знания – его руководящие ценности, применение и последствия – так же важны, как краткосрочные результаты и привлекающие внимание инновации.

В «Поместье Арнгейм» По предложил завораживающую аллегорию мира природы, который мы не просто знаем и населяем, но и за создание и выбор которого несем ответственность. Показав искусство – в самом широком смысле, включая технологию, направляемую наукой, – как природу, продолженную другими средствами, он поставил людей и их изобретения в положение актеров в космической драме с позитивными и негативными последствиями. Чтобы сделать мир пригодным для жизни, требуется воображение и эстетическое суждение, а также способность открыто сопереживать и признание того, что, хотя Земля может уступить нашим планам, она всегда ускользает из человеческой хватки.

Если рассматривать произведения По с помощью быстрого «вращения на пятках», то в фокусе появляется и исчезает скрытая «философия композиции». По представлял мир как «многообразную» и «многоликую» реальность, открывая истину за истиной, «начало за началом». В его произведениях – взятых вместе и по отдельности – зачастую представлены несовместимые истины, одна за другой или все сразу. В его рассказах и эссе отстраненная объективность отражается заряженным, участливым сопереживанием, материя становится духом и снова материей.

В этом калейдоскопическом реализме эмпирическое наблюдение, мистическое откровение и бесповоротный скептицизм постоянно меняются местами: как По сказал в «Эврике», «то, что дерево может быть и деревом, и не деревом, – это идея, которой могут предаваться ангелы или демоны». Новые конфигурации реальности возникают в зависимости от областей, на которых мы фокусируемся, и инструментов, с помощью которых мы формируем ответы (органов чувств, концепций, языков, технологий восприятия и коммуникации) – при этом все они друг в друга встроены, «меньшее в большее, и всё – в Дух Божественный».

Это не та философия, которая может быть официально одобрена создателями вечных институтов или защитниками монолитной рациональности. Но она может понравиться тем, кто подозревает, что всё выдаваемое за консенсусную реальность никогда не бывает таким консенсусным или реальным, каким оно представляется, и кто верит, что существование других миров – более прекрасных и более удивительных – всегда возможно.

В темном море

Сюжеты По мастерски передают ощущение наличия и присутствия сверхъестественных сил, которые нам неподвластны и непонятны. Чтобы сдержать разрушение, которое, кажется, неумолимо ждет в будущем, его герои придумывают устройства, схемы и обоснования, стремясь внести порядок в хаос, направить свет в темноту.

Страх заставляет нас прятаться в привычках для защиты и успокоения. Мы строим коконы, норы и стены, чтобы не стать травмированными, униженными или преданными. Но эти структуры изоляции, направленные на защиту нашей индивидуальности и самобытности, становятся все более хрупкими. Их тоже разбивает прилив.

В малоизвестной рукописи, которую справедливо можно назвать самым неизвестным рассказом По, мы слышим о его постоянно возобновляющемся стремлении бороться с хаосом и разрушением и о его неизбежной неудаче. Обнаруженная после смерти По, эта повесть так и не была завершена.

Рассказ «Маяк» – название было добавлено позже – начат, скорее всего, в 1849 году, однако он перекликается с рассказами По начала 1840-х годов, когда он находился в Филадельфии в центре технической, научной и литературной деятельности страны. За несколько лет до этого инаугурация Джона Куинси Адамса обещала «небесные маяки» – астрономические обсерватории, которые должны были служить опорой для коммуникационных сетей американской науки о звездах и бурях. В рамках Национальной геодезической службы Бейч и Генри позже создали федеральную комиссию по маякам.

Своим беспокойным, ненадежным рассказчиком рукопись По напоминает «Сердце-обличитель». Подробное описание замка перекликается с «Лигейей», «Колодцем и маятником» и «Бочонком Амонтильядо», а отдаленная морская обстановка напоминает «Низвержение в Мальстрём» и «Пима».

Но тот факт, что рассказ дошел до нас в виде фрагмента, недатированного наброска, делает его настоящим «свертком в бутылке». Мы закончили на том, что По навсегда замолчал и был похоронен – хотя бы для того, чтобы вновь ожить в произведениях, на которые он не перестает оказывать влияния. «Маяк» позволяет вновь услышать его безошибочно взволнованный и наблюдательный голос. Ниже приводится рассказ в его исходном виде:

«1 Янв. 1796. Сегодня – в мой первый день на маяке[83] – я вношу эту запись в дневник, как уговорился с Дегрэтом. Буду вести дневник насколько смогу аккуратно – но кто знает, что может случиться, когда человек остается, вот так, совершенно один, – я могу заболеть, а может быть и хуже… Покуда все хорошо! Катер едва спасся, но стоит ли об этом вспоминать, раз уж я добрался сюда в целости? На душе у меня становится легче при одной мысли, что впервые в жизни я буду совершенно один; нельзя же считать “обществом” Нептуна, как он ни велик. Вот если бы в “обществе” я нашел половину той верности, что у этого бедного пса, я, вероятно, не разлучился бы с “обществом”, даже на год… Что меня удивляет больше, так это затруднения, с которыми столкнулся Дегрэт, когда хлопотал получить для меня эту должность – для меня, знатного человека! И это не потому, что совет попечителей сомневался в моей способности справиться с огнем маяка. Ведь и до меня с ним справлялся один человек – и справлялся не хуже, чем команда из троих, которую к нему обыкновенно ставят. Обязанности эти – пустяшные, а печатная инструкция составлена как нельзя яснее. Взять в спутники Орндорфа было просто невозможно. Я не смог бы работать над книгой, если бы он был тут со своей несносной болтовней – не говоря уж о неизменной пеньковой трубке. К тому же, я хочу быть именно один… Странно, что до сих пор я не замечал, как уныло звучит самое слово – “один”! Мне даже начинает казаться, будто эти цилиндрические стены рождают какое-то особое эхо – впрочем, чепуха! Одиночество начинает-таки действовать мне на нервы. Нет, этак не годится. Я не позабыл предсказания Дегрэта. Надо поскорее подняться к фонарю и хорошенько оглядеться, “чтобы увидеть, что можно”. Не очень-то много тут увидишь. Волнение на море как будто начало утихать, но все же катеру нелегко будет добраться до дому. Они едва ли завидят Норланд раньше полудня завтрашнего дня – а ведь до него вряд ли более 190 или 200 миль.

2 Янв. Нынешний день я провал в каком-то экстазе, который не в силах описать. Моя страсть к одиночеству не могла бы получить лучшей пищи – не могу сказать удовлетворения, ибо я, кажется, никогда не смог бы насытиться блаженством, какое я испытал сегодня… Ветер к рассвету стих, а после полудня заметно успокоилось и море… Даже в подзорную трубу ничего не видно, кроме океана и неба, да еще иногда чаек.

3 Янв. Весь день стоит мертвый штиль. К вечеру море стало точно стеклянное. Показалось несколько обрывков водорослей, но кроме них весь день ничего – даже ни единого облачка… Я занялся осмотром маяка… Он очень высок – как я убеждаюсь на собственном нелегком опыте, когда приходится взбираться по бесконечным ступеням – почти 160 футов от самой низкой отливной отметки до верхушки фонаря. А внутри башни расстояние до вершины составляет не менее 180 футов – таким образом, пол расположен на 20 футов ниже уровня моря, даже при отливе… Мне кажется, что пустоту в нижней части следовало бы заполнить сплошной каменной кладкой. Она, несомненно, сделала бы все строение гораздо надежнее… но что это я говорю? Такое строение достаточно надежно при любых обстоятельствах. В нем я чувствовал бы себя в безопасности во время самого свирепого урагана, какой только возможен, – однако я слышал от моряков, что иногда, при юго-западном ветре, приливы здесь бывают выше, чем где бы то ни было, исключая западного входа в Магелланов пролив. Но перед этой мощной стеной, скрепленной железными скобами, прилив сам по себе бессилен – на 50 футов над высшей приливной отметкой толщина стены никак не меньше четырех футов. Здание построено, по-видимому, на меловой скале.

Янв. 4…[84]»

На этом фрагмент По заканчивается, но мы можем догадаться, что будет дальше. Постепенно, неумолимо, неизбежно, катастрофа случится – башня рухнет вместе с хрупкой защитой самого рассказчика. Его стремление к уединению и безопасному ограждению от мира – наблюдать, измерять, записывать – парадоксальным образом будет все больше подвергать его воздействию сил разрушения как внутри него, так и извне.

Так или иначе, мы все погрузимся обратно в море, из которого вышли. А пока мы можем устроить шоу волшебных фонарей и воздвигнуть ландшафтные сады наших искусств, наших наук, наших мыслей – чтобы на короткое время объединить вещи в красивые и выразительные формы, готовясь к их неизбежному распаду.

По описал новаторские надежды и неизбывные тревоги своего места и времени. Не ограничиваясь фактами своего собственного дела, он передавал на бумаге очарование и ужас простого существования. Посылая сигналы читателям, которые обнаружат их лишь спустя годы после его смерти, По усиливал пронзительный свет разума и углублял тьму, наступающую вслед за тем, как он угаснет.

Об авторе

Джон Треш – профессор истории искусства, науки и народной практики в Институте Варбурга Лондонского университета. Ранее он более десяти лет преподавал историю науки и техники в Пенсильванском университете в Филадельфии. Является стипендиатом Нью-Йоркской публичной библиотеки, Колумбийского университета, Чикагского университета, Института истории науки Макса Планка и Школы высших социальных исследований. Автор книги «Романтическая машина: Утопическая наука и технология после Наполеона», которая в 2013 году получила Премию Пфайзер за выдающуюся книгу Общества истории науки.

Благодарности

Эта книга появилась на свет благодаря помощи многих людей. Я благодарю сотрудников Библиотеки Ван Пелта и Центра Кислака Пенсильванского университета; Нью-Йоркской публичной библиотеки и ее отдела редких книг, Коллекции Берга и Коллекции Пфорцхаймера; Центра Гарри Рэнсома Техасского университета в Остине; Библиотечной компании Филадельфии; Исторического общества Филадельфии; Архива Академии естественных наук, Филадельфия; Свободной библиотеки Филадельфии и ее отдела редких книг; Библиотеки Нью-Йоркского исторического общества; Библиотеки Хантингтона, Сан-Марино, Калифорния; Библиотеки Пибоди Университета Джонса Хопкинса; Архивов и специальных коллекций Военной академии США в Вест-Пойнте; Музея истории и культуры Вирджинии; Архива Смитсоновского института; Музея По, Ричмонд; Дома и музея По в Филадельфии в Балтиморе и Нью-Йорке.

Поддержку исследованиям оказали Национальный фонд гуманитарных наук (грант NEH FA-252132-17); Центр ученых и писателей Каллмана при Нью-Йоркской публичной библиотеке; Институт перспективных исследований в Принстоне; Библиотека Хантингтона; Институт истории науки Макса Планка, Берлин.

Саймон Шаффер предложил незаменимое руководство по неопределенно изменяющемуся формату книги; Ричард Копли предоставил бесценные комментарии, предположения и отличные друг от друга точки зрения; Клэр Карлайл все проговорила, прояснила и очистила от лишней геологии; Шон Морленд предложил преемников «Маяка»; Мишель Смайли рассказала о фотографиях; Джеймс Дельбурго помог с восемнадцатым веком; Салли Грегори Колстед поделилась своими знаниями об американских ученых и институтах; Ричард Джон провел экспресс-курс по антебеллуму; общение и чтение с Джимом Секордом было бесконечно полезным; Брит Русерт открыла мне афроамериканскую науку XIX века; Аксель Янсен сравнил заметки о Бейче и государственном строительстве; Джош Налл справедливо настаивал на лицеях; Дэвид Кайзер проверил некоторые предположения; а Рене ван Слутен поделился своими досье на По, Леметра и Эйнштейна. Спасибо также Хелен МакКеннауфф и Джоанне Шиллицци из Исторического общества Эдгара Аллана По, Филадельфия, Сьюзен Глассман из Института свободной науки Вагнера, Жану Страусу, Мари д’Ориньи и Сальватору Сцибоне из Центра Каллмана, а также Кену Олдеру и Джеймсу Чандлеру за разнообразную поддержку в большом количестве.

Я рад возможности поблагодарить друзей и коллег из Института Варбурга, Университета Пенсильвании, а также различных сообществ по истории науки, истории США и литературы, которые помогали с самого начала зарождения плана. За полезные беседы и поддержку на том или ином пути я благодарю Эстер Аллен, Робби Ароновица, Николя Баррейра, Этьена Бенсона, Карин Берковиц, Чарльза Бернштейна, Боба Брейна, Джереми Брукера, Грэма Бернетта, Дэвида Сипли, Брайана Коннолли, Рут Шварц Коуэн, Лоррейн Дастон, Эмили Долан, Джонатана Элмера, Марва Эльшакри, Эмрона Эсплина, Эрна Фиорентини, Франсуа Фюрстенберг, Питера Галисона, Ривка Галчена, Оливера Гейкена, Бернарда Геогегана, Кэти Гир, Андреа Гуле, Майкла Хагнера, Кевина Хейса, Эдварда Имхотепа Джонса. Спасибо Мэтью Джонсу, Дж. Джеральду Кеннеди, Дэну Кевлесу, Эве Кофман, Робу Колеру, Элейн Лафай, Бруно Латуру, Майклу Лежа, Ребекке Лемов, Родри Льюису, Бернарду Лайтману, Дане Медоро, Ивэну Морусу, Прожиту Мухарджи, Эмили Огден, Джо О’Нилу, Кэтрин Пандоре, Джону Поллоку, Кристель Рабье, Карен Рассел, Роберту Шолнику, Отто Сибуму, Лауре Старк, Энн Х. Стивенс, Жану-Кристофу Валтату, Томасу Вранкену, Лилиане Вайсберг, Саймону Верретту, Аарону Вуншу, Джейсону Зузга – и Аарону Дэвису за то, что одолжил мне «Научную фантастику Эдгара Аллана По» где-то в 1994 году. Я скоро ее верну!

Мой редактор, Алекс Стар, превратил работу над книгой в большое удовольствие и постоянное обучение. Я приношу искреннюю благодарность ему, Яну Ван Ваю, Брианне Панзике, Армандо Веве и сотрудникам издательства Farrar, Straus and Giroux. Алекс Джейкобс из агентства Elyse Cheney на протяжении многих лет вносил огромный вклад в проект, веря в него, консультируя и прилагая все усилия для его реализации; постоянная поддержка Адама Иглина имела решающее значение. Клэр Сейбл приложила немало усилий для помощи в проведении исследований и восстановлении сносок. Я также благодарю моих студентов в Лондоне и Филадельфии – удивительных выпускников и студентов, которые отважились на «Эксперименты По».

За воспоминание о посещении могилы По я благодарю Розмари, Сьюзен и Фреда Носеллу. Огромное спасибо моей маме, навсегда соединившей Балтимор с астрономией, и всей моей семье; Клаудии, Джулии, Джозефу за приятные встречи; и больше всего – Клэр.

Примечание

Сайт Балтиморского общества Эдгара Аллана По (eapoe.org) предоставляет чрезвычайно ценный ресурс для тех, кто работает над книгами о писателе, а также для тех, кто желает узнать о нем больше. На сайте собрана самая большая документация о его жизни, произведениях (с важнейшей библиографической информацией), комментариях и критике. Я чрезвычайно благодарен Джеффри Савойе, который создал, поддерживает и обновляет сайт. Наряду с монументальным журналом Poe Log Томаса и Джексона, он предлагает исследователям более чем достаточно подробного материала. В своей работе я воспользовался многими трудами (не все из которых отмечены в примечаниях), включая биографии и сборники Куинна, Сильвермана, Мейерса, Вудберри, Маббота, Аллена и Харрисона. Когда я начал работать над связями По с наукой (в эссе в The British Journal for the History of Science в 1996 году), наиболее известными работами на эту тему были эссе Валери 1921 года, книга Маргарет Альтертон 1925 года о его критической теории, докторская диссертация Кэрролла Ди Лаверти 1951 года и примечания Гарольда Бивера в 1976 году к «Научной фантастике Эдгара Аллана По». С тех пор мне помогли более поздние работы Канталупо, Гримстада, Ли, Лемона, Медоро, Миязавы, Морленда, Переса, Зальца, Шолника, Стамоса, Суини Ван Слутена и многих других, а сложные отношения По с его эпохой все больше распутываются благодаря исследованиям Элмера, Хейса, Джексона, Макгилла и Уолена, а также благодаря знаковым сборникам таких редакторов, как Розенхайм и Рахман, Карлсон, Фишер, Копли, Хейс, Вайсберг и Кеннеди. Не могу не заметить, что огромный вклад внес недавно вышедшей «Оксфордский справочник по наследию Эдгара Аллана По» Кеннеди и Пиплса (2019). Изложенная в нем подробная история все чаще служит источником целостной интерпретации. Об американской науке XIX века см. общие примечания.

1. Эдгар По, приблизительно 1846 г. Миниатюрный набросок Джона А. Макдугалла, 8x5 см

2. Слайд «Последняя четверть» и «Старая Луна», Англия, 1847 г.

3. Ричмонд с холма над гидроузлом; гравировано У. Дж. Беннеттом с картины Г. Кука, 1843 г.

4. Пересечение Рассел-сквер и Бедфорд-сквер, автор Эдвард Уолфорд

5. Равнина в Вест-Пойнте, 1828 г., гравюра с картины Джорджа Кэтлина

6. «Волшебный фонарь» с механизмом имитации движения

7. Вид Балтимора, Уильям Х. Бартлетт, примерно 1830 г., деталь

8. Первая колонка статьи «Рукопись, найденная в бутылке». Объявление о призе в Baltimore Saturday Visiter, 19 октября 1833 г.

9. Офис редакции Southern Literary Messenger, Ричмонд

10. Портрет девушки (Вирджиния По), Томас Салли, примерно 1836 г.

11. Лекция с использованием «Волшебного фонаря» с кислородным освещением

12. Шахматист Мельцеля, показанный зрителям

13. Разоблачение Шахматиста Мельцеля

14. Титульная страница, Пим, первое издание, 1838 г.

15. Изображение символов в «Пиме»

16, 17. Что вы видите? (a) Разделенный на две части земной шар, путь которого сужается к низу; (b) Корабль, плывущий над своим призрачным двойником

18, 19. Реверс, модифицированный из работы Джона Саутворда «Практическая печать: Справочник по искусству типографики».

20. Дагереотип химика Мартина Ганса Бойе (Роберт Корнелиус, декабрь 1843 г., Филадельфия)

21. Вид на Филадельфию с высоты птичьего полета, нарисованный с натуры на камне Дж. Бахманом, примерно 1843 г.

22. Портрет молодого Джозефа Генри, примерно 1829 г.

23. Книжный магазин Кэри и Лея

24. Вид на Филадельфию со стороны Колледжа Жирар, лицом на юг; Восточное государственное пенитенциарное учреждение и Фэрмаунт в центре справа, 1850 г.

25. Френологические органы, из книги Джорджа Комба «Основные положения френологии», 6-е изд., 1836 г.

26, 27, 28. «Первая книга конхиолога», Эдгар А. По, 1839 г.: обложка, титульный лист, стр. 12

29. Роберт Корнелиус, автопортрет, Филадельфия, 1839 г.

30. Дагерротип, Академия естественных наук, примерно 1840 г.

31. Джон У. Дрейпер, Луна, вероятно, 26 марта 1840 г., дагерротип на шестой пластине

32. Андалузия, поместье и ландшафтный сад Николаса Бидла

33. Журнал Graham’s Lady’s and Gentleman’s Magazine, май 1841 г., выпуск, содержащий «Низвержение в Мальстрём»

34. Пейзаж, ручная работа

35. «Остров феи», меццо-тинто Джона Сартейна, сопровождающее рассказ По и «Сонет к науке» в журнале Graham’s, июнь 1841 г.

36. Портрет Чарльза Диккенса в Бостоне, 1842 г., Александр Френсис

37. Дагерротип Мэтью Брэди с Пенсильвания-авеню, Вашингтон, округ Колумбия, 1843 г., год пребывания По на этой улице; сверху указаны отель «Метрополитен» и Белый дом

38. Дионисий Ларднер, окруженный оборудованием из своих лекций, преподает урок

39. Александр Даллас Бейч после того, как стал начальником Национальной геодезической службы

40. Музей Патентного бюро США, где представлены коллекции Экспедиции по исследованию США

41. New-York Sun, 13 апреля 1844 г.; заголовок статьи и изображение воздушного шара «Виктория»

42, 43. Дагерротип Ф. Т. Барнума и Чарльза Стрэттона («Генерал Мальчик-с-пальчик»), работа Сэмюэля Рута; афиша Американского музея Барнума, январь 1845 г.

44. Американский музей Барнума, южный Бродвей, путеводитель, 1850 г.

45. Обложка книги «История и философия животного магнетизма», написанная практиком-магнетизером (Бостон: Дж. Н. Брэдли, 1843 г.)

46. Гравюра По для журнала Graham’s, февраль 1845 г.

47. Фрэнсис Сарджент Осгуд, фронтиспис к Кэролайн Мэй, изд. «Американские женщины-поэты», 1848 г.

48. Фронтиспис из книги Фрэнсис С. Осгуд «Поэзия цветов и цветы поэзии» (New York: Riker, 1841 г.)

49. Джеймс Расселл Лоуэлл, дагерротип, снятый в Филадельфии, 1841 г.

50. Маргарет Фуллер, дагерротип Джона Пламба, 1846 г.

51. Спиральная туманность на основе рисунка лорда Росса; фронтиспис к книге Джона Прингла Никола The Stellar Universe, 1848 г.

52. Поэтическая машина «Эврика», The Illustrated London News, 19 июля 1845 г.

53. Томас Коул, «Путешествие жизни: юность», 1842 г.

54. Вулкан Гекла, Исландия, цветной слайд ручной работы, XIX в.

55. Циклическая концепция «Эврики» (слева от центра по часовой стрелке): исходная частица; облучение; рассеянная материя; противостояние гравитации (притяжение) и электричества (отталкивание); скопления, образующие туманности, затем галактики; коллапс в мегазвезду; шар из шаров; материи больше нет; исходная частица.

56. Сара Хелен Уитман, дагерротип Дж. Уайта 1856 г.

57. По, дагерротип, снятый в Провиденсе, 1848 г.

58. Маяк Эддистоун, слайд, раскрашенный вручную, XIX в.

Примечания

1

Перевод К. Бальмонта

2

Илл. 1

3

Перевод В. Брюсова

4

Илл. 2

5

Перевод В. Брюсова

6

Перевод В. Брюсова

7

Илл. 3

8

Илл. 4

9

Перевод Г. Бена

10

Перевод В. Савина

11

Перевод В. Брюсова

12

Относится к оригиналу. В русском переводе есть восклицательный знак. (прим. Ред.)

13

Илл. 6

14

Перевод В. Брюсова

15

Перевод В. Брюсова

16

Илл. 7

17

Илл. 8

18

Илл. 9

19

Илл. 10

20

Илл. 11

21

Илл. 12

22

Илл. 13

23

Илл. 14

24

Илл. 15

25

Илл. 16, 17, 18, 19

26

«The Poets and Poetry of America: A Satire», Лавант

27

Илл. 20

28

Илл. 21

29

Илл. 22

30

Илл. 23

31

Илл. 24

32

Илл. 25

33

Илл. 26, 27, 28

34

Илл. 30

35

Илл. 29

36

Илл. 31

37

Десять букв в английском варианте загадки

38

Перевод М. Энгельгардта (1896)

39

Перевод Норы Галь

40

Илл. 32

41

Илл. 33

42

Перевод Р. Гальпериной

43

Перевод В. Брюсова

44

Изображение 34, 35

45

Илл. 36

46

Перевод В. Хинкиса (здесь и далее)

47

Илл. 37

48

Хорошие товарищи (с французского)

49

Илл. 38

50

Илл. 39

51

Илл. 40

52

Перевод К. Бальмонта

53

Илл. 41

54

Илл. 42, 43

55

Илл. 44

56

Илл. 45

57

Перевод В. Неделиной (здесь и далее)

58

Перевод Брюсова (здесь и далее)

59

В оригинале; в переводе на русский – «Никогда»

60

Илл. 46

61

Илл. 47

62

Илл. 48

63

Ой! поспеши ко мне, я молю!

Я не смею быть один!

Улыбка, которая искушает, когда ты далеко,

Нежнее, чем твоя собственная.

Голос, который чаще всего очаровывает мой слух

Имеет такой соблазнительный тон,

Боюсь, это украдет мою душу;

Ах! не оставляй меня одну! (дословный перевод)

64

Перевод В. Хинкиса (здесь и далее)

65

Илл. 49

66

Илл. 50

67

Илл. 51

68

Илл. 52

69

Edgar Allan Poe, Annabel Lee

70

Илл. 54

71

Перевод М. Энгельгардта

72

Илл. 53

73

Перевод В. Топорова

74

Перевод К. Бальмонта

75

Илл. 55

76

Звезда за звездой устремятся с высокого свода Небес,

Солнца тонут в солнцах, и системы, системы рушатся,

стремглав, угасая, в один темный центр, падают,

И смерть, и Ночь, и Хаос смешивают все это!

– Пока корабль не потерпит крушение, выйдя из шторма,

Бессмертная Природа принимает свой изменчивый облик,

поднимается со своего погребального костра на крыльях пламени,

И парит, и сияет, другой и тот же самый. (дословный перевод)

77

Илл. 56, 57

78

Перевод М. Зенкевича

79

Перевод К. Бальмонта

80

Перевод К. Бальмонта

81

Перевод А. Шабельникова

82

с фр. – Об «Эврике» (прим. ред.)

83

Илл. 58

84

Перевод З. Александровой

Content

Джон Треш
Эдгар Аллан По. Причины тьмы ночной

Введение Тема: Вселенная

Эффект По

Часть 1 От Аллана до По

Глава 1 Юный астроном

Сын сцены

Экспериментальная республика

Лондонские годы

Олд-Доминион

Глава 2 Эксперимент Джефферсона

Лафайет, Гумбольдт и небесные маяки

Самая либеральная учебная программа

На Западном рубеже

Слишком мало, слишком поздно

Глава 3 Изгнанник, ремесленник, кадет

Два пути к репутации

Ода новой богине

У доски

Наследник Франклина

Сжигая мосты

Часть 2 Отправляясь в плавание

Глава 4 Учеба в Балтиморе

Механикс-Роу

Фолио-клуб

Рукопись, найденная в бутылке

Эксперимент «Береника»

Глава 5 Ричмонд: Осязаемая неизвестность

Возвращение блудного сына

Поднятие уровня

Семейные узы

Раздувание

Люди-летучие мыши

Размышления о мыслящих машинах

Читая Божественный замысел

Глава 6 Изумительный дизайн

Вперед к полюсу

Погоня за тенями

Необычное путешествие

Исследование измененных состояний

Письмо наоборот

Часть 3 Филадельфия

Глава 7 Американские Афины

Большой день Джозефа Генри

Амбиции Александра

Чтение черепов на публике

Наемный естествоиспытатель

Глава 8 Гротески и Арабески

Помощник джентльмена

В поисках метода

Видимость тьмы

Загадка

Страстный эмпиризм

Арабесковые работы: Лигейя и Ашеры

Потерянный в толпе

Глава 9 Головокружительные высоты

Общие интересы Республики букв

Линия жизни

Наука (можно ли ее так назвать?) о критике

Необходимость наблюдений

Карманные вселенные

Застольная беседа с Бозом

Глава 10 Переломный момент

Между надеждой и отчаянием

Попытки и начало

Рассказы о вине и пытках

The Stylus

Взрыв на Потомаке

Разрушение мира

Золотой Жук

Глава 11 Марш науки и мошенничества

Парад науки

Крутые полмиллиона

Мошенническая эпидемия

Великий научный труд Бейча

Заслуженная награда

Одинокий исследователь

Часть 4 Нью-Йорк

Глава 12 Рынок новинок

Покоренный наукой

Когда доктор не согласен

Механический параграфист

Мы живем в прекрасном веке

Разум и хаос

Месмерические откровения

Философия извне

Скандальный «научный роман»

Глава 13 Чудо-человек

Безымянный «Никогда»

Молодой американец

Знаменитость!

Правда о том, что случилось

Сила слова

Глава 14 Бес противоречия

Пульс машины

Хватка Беса

Плохое поведение

Резолюции и опровержения

Открытие «черного ящика» поэзии

Литературные склоки

Часть 5 К берегам Плутона

Глава 15 Спектакль для ангелов

В постели страданий

Промежуточный или вторичный слой

Необычная симметрия

Ветер из облаков

Глава 16 Замыслы Божьи

Сон во сне

Космические столкновения

Интуитивные скачки

Замысел

Бис!

Причины тьмы ночной

Отклонения и столкновения

Кружащие научные вагоны

Глава 17 Падающая звезда

Скачок в Провиденс

Последняя шутка

Индийское лето

Путешествие в Арнгейм

Бесславный мемориал

Заключение Маяк

Зал фантазии

Космологические предчувствия

Насколько ты мудра?

В темном море

Об авторе

Благодарности

Примечание

Примечания