Джесси К. Сутанто

Непрошеные советы Веры Вонг

Маме, истинной Вере

Jesse Q. Sutanto

VERA WONG’S UNSOLICITED ADVICE FOR MURDERERS

Печатается с разрешения

Jill Grinberg Literary Management, LLC

and The Van Lear Agency LLC. All rights reserved.

© 2023 by PT Karya Hippo Makmur

© Елена Солодовникова, иллюстрация на обложку

© Расим Прокуров, перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

1

Вера

Вера Вонг Чжучжу родилась свиньей, хотя в действительности больше походила на петуха. По китайскому гороскопу, конечно же. Вера Вонг, по счастью, женщина шестидесяти лет, и все же никакому петуху с ней не сравниться. Каждое утро, ровно в половине пятого, ее веки поднимаются, точно жалюзи, после чего туловище принимает вертикальное положение. Лениво сползать с постели – это не для Веры, однако стоит признать, что с некоторых пор подъем стал сопровождаться щелканьем и похрустыванием суставов. Далее она лихо опускает ноги в махровых носках на пол и попадает точно в тапочки, которые с армейской точностью поставила около кровати еще накануне вечером. Затем несколько мгновений уходит на то, чтобы отправить сыну сообщение с напоминанием, что он проспит всю жизнь и должен был встать раньше. В конце концов, он молодой мужчина, которому предстоит завоевать весь мир. А по утрам, как уверена Вера, долго спят лишь маленькие дети и европейцы.

Быстро умывшись, Вера облачается в свою утреннюю форму: поло с логотипом Ральфа Лорена такого размера, что он целиком закрывает ее левую грудь (вернее, верхнюю половину левой груди, спасибо времени и гравитации) и спортивные брюки. Нарукавники она натягивает таким образом, чтобы между рукавами поло и краями манжет не осталось ни малейшего зазора, оголяющего кожу. Много лет назад, будучи молодой и дерзкой, Вера никогда не следила за этим зазором, и нередко на предплечьях появлялась полоска загара. Конечно, то были безумные деньки, когда Вера жила, не оглядываясь на риски и опасности.

Приладив манжеты, Вера кивает своему отражению и шагает на кухню, где выпивает пинту воды комнатной температуры, так как холодная вода, по убеждению Веры, может заморозить жиры в артериях и привести к сердечным заболеваниям. У дверей Вера надевает ортопедические кроссовки, солнцезащитные очки в черепаховой оправе, а в довершение, вероятно, самый важный предмет одежды – козырек, до того широкий, что отсекает все солнечные лучи, оберегая лицо от появления веснушек и морщин. Затем, не оглядываясь, Вера выходит в мир.

И все это без единого звонка будильника. В самом деле, Вере следовало бы родиться Петухом, но нет, она Свинья. И, вероятно, с этого и начались все беды.

* * *

Согласно китайскому гороскопу Свиньи трудолюбивы, отзывчивы и всегда готовы помочь мудрым советом. К сожалению, редко кто просит у Веры доброго совета. Или даже не вполне доброго. А единственный, кому бы следовало постоянно обращаться к ней за советом, – родной сын Тилберт – этого никогда не делает. И Вера никак не возьмет в толк почему. Когда ее родители были живы, она часто приходила к ним за советом, даже если не нуждалась в нем, потому что, в отличие от сына, воспитывалась по принципу китайской добродетели[1] и знала, что, обращаясь к родителям за советом, давала им почувствовать себя нужными. Ничего, Вера заботливая мать и приложит все силы, чтобы Тилли получил все необходимые в жизни советы. Она шлет ему сообщения примерно такого содержания:

Отправлено вчера в 4.31

Тилли, ты проснулся? Уже 4.31, очень поздно. В твоем возрасте я вставала в 4 каждое утро, чтобы приготовить завтрак для папы и мамы. Чи лаи![2] Лови момент! Carpe diem! Целую, Мама.

Отправлено вчера в 19.45

Тилли, я заметила, что эта девушка @NotChloeBennet лайкнула ДВА твоих видео в «ТикТоке»! Думаю, ты ей нравишься. Я посмотрела ее профиль, и она слишком много дует губы, но, думаю, будет хорошей женой. На прошлой неделе она ходила с мамой на маникюр, значит, она хорошая дочь. Думаю, тебе нужно постучаться к ней в директ. Целую, Мама.

Вере особенно понравилось «постучаться к ней в директ», потому что она старается следить за трендами и не отставать от молодого поколения. Всякий раз, столкнувшись с непонятным выражением, она ищет его в Google и записывает значение в свой маленький блокнот.

Отправлено вчера в 17.01

Тилли, сейчас 17.00, надеюсь, ты поужинал. Твой дядюшка Лиин ужинал в 19 часов каждый вечер и не дожил до тридцати. Лучше поужинай сейчас же. Целую, Мама.

На этот раз Тилли ответил.

Тилли: Дядюшка Лиин попал под автобус. И я просил не называть меня Тилли. Берт лучше.

Вера: Не перечь старшим. Я не так тебя воспитывала. И что не так с Тилли? Хорошее имя, мы с папой долго и усердно думали, как тебя назвать, ты должен это ценить.

Тилли снова замолчал. Ну да ладно. Сейчас ей не до упрямого сына. Вера готова приступить к утренней ходьбе, а утренняя ходьба – дело нешуточное. Многие в ее возрасте сетуют на дубовые связки и негнущиеся суставы, но Вера садится на корточки без особых трудностей и может в наклоне дотянуться кончиками пальцев до кроссовок. Подростком Тилли наблюдал за ее разминкой в крайнем смятении и умолял делать это хотя бы дома, а не у всех на виду. Но правильная разминка возможна только на свежем воздухе, и вообще, Тилли следовало бы гордиться тем, что его мать подает такой хороший пример соседям.

Как следует разогревшись, Вера принимает исходную позицию для ходьбы: подбородок вверх, грудь вперед, локти перпендикулярно туловищу. Затем она пускается шагом, рассекая кулаками воздух с энтузиазмом северокорейского солдата на параде. Утреннюю прогулку Веры можно назвать не иначе как энергичной. Она как генерал на тропе войны, безжалостно подминающий под себя мили. Каждый, кому хватает глупости оказаться у нее на пути, натыкается на ее обжигающий взгляд (неразличимый под темными очками и козырьком), но Вере нравится лавировать между прохожими, поскольку это дает возможность испытать свою ловкость и скорость рефлексов.

В прошлый день рождения Тилли подарил ей умные часы, которые умеют отсчитывать шаги, но Вера не видит в этом пользы. Она и так знает в точности, сколько шагов составляет ее прогулочный маршрут от дома на пересечения Трентон и Пасифик и далее по Вашингтон, где готовятся к открытию бакалейные и сувенирные лавки: 3112 шагов. Некоторые из владельцев машут ей и здороваются, но все знают, что Вера не сможет остановиться поболтать, только не во время утренней прогулки. Однако Вера наделена безупречными манерами и поэтому на ходу выкрикивает любезности, вроде «Неплохие арбузы, мистер Гонг!» или «Наконец-то погода наладилась, сестра Жао!».

На Вашингтон она чуть сбавляет шаг перед кафе, которое возникло здесь, как прыщ, два года назад. Его открыл невоспитанный миллениал, который даже не проживает в Чайнатауне. Всякий раз, когда проходит мимо, Вера кривит губы в усмешке и про себя проклинает кафе. Само название действует ей на нервы. «Кафе». Можно представить, какая неразбериха творится в головах посетителей. Ну что, куда сходим? В «Кафе». Да, но в какое? В «Кафе»! В КАКОЕ? Логично, что с таким названием любое кафе давно закрылось бы. Но нет, вопреки законам логики, оно не только не разорилось, но и процветает, воруя клиентов у ближайших заведений. Частенько, когда Вера сидит в своем тихом чайном магазине, мысли о «Кафе» просто отравляют ее чудесный чай. Воистину, «Кафе» с его жутко нездоровым напитком – кофе, бр-р – это проклятье для жителей Сан-Франциско. Нет, для всего человечества.

Перед Дрэгон-Гейт, что на Буш-стрит, Вера поворачивает и шагает по Стоктон-стрит до Во-Хэй-Юэнь, где как раз начинает свое занятие группа по тай-чи. Ее муж, Цзиньлон, приходил сюда каждое утро, пока с ним не случился инсульт. Он часто призывал ее присоединиться к ним, но Вера не видела смысла в тай-чи. Слишком медленно, чтобы нести большую пользу. Эффекта примерно столько же, сколько от йоги, то есть почти никакого. Всякий раз, когда Цзиньлон заканчивал сеанс тай-чи, Вера проверяла его пульс, и число ударов ни разу не превысило восьмидесяти. Какой в этом прок? И все же, шагая вдоль Во-Хэй-Юэнь, она машет группе и старается не замечать, как щемит в сердце оттого, что среди медленных людей нет Цзиньлона. Глупая женщина, конечно, Цзиньлона там нет, он в серебряной урне в гостиной, и хватит об этом.

Первым делом после прогулки Вера прижимает большой палец к запястью и отсчитывает пульс. Насчитав внушительные девяносто два удара, усталая и довольная, она входит в свой магазин, пересекает погруженный в полумрак зал и поднимается к себе домой. После бодрящего холодного душа съедает сбалансированный завтрак из конджи, столетних яиц[3] и ферментированного тофу. И наконец Вера спускается вниз и хлопочет, приводя в порядок зал, чтобы подготовить магазин к открытию.

Подростком Тилли любил указывать на ошибку в названии «Всемирно известного чайного магазина Веры Ванг».

– Прежде всего, о нем никто не знает, так что не такой уж он и «всемирно известный», – сказал он как-то, закатывая глаза.

Вера цокнул языком, но Цзиньлон опередил ее.

– Не совсем так, в Китае твоя мать была известна своими чаями. Многие приезжали издалека, только чтобы попробовать ее чай.

– Мхм, – Тилли это явно не убедило, и он зашел с другой стороны. – А почему он называется магазин Веры Ванг? Ты же Вера Вонг.

– А, – протянул Цзиньлон, с восхищением глядя на Веру. Это потому, что твоя мать очень умная и находчивая. Вера Ванг – очень известная женщина, даже белым людям известно это имя. И твоя мать сказала, что будет хорошо назвать магазин в ее честь.

– Это называется введением в заблуждение, папа, – фыркнул Тилли. – Вас могли бы засудить! – И затем добавил крайне язвительно: – Если бы кто-нибудь знал об этом магазине. Но раз уж никто не знает о его существовании, то какая разница.

Цзиньлон лишь рассмеялся и похлопал сына по спине.

– Ох, сынок, ты столько всего знаешь про законы. Может, тебе выучиться на юриста, а?

Все казалось таким простым, когда между Верой и Тилли было звено в лице Цзиньлона. После его смерти отношения матери и сына медленно, но неумолимо сошли на нет. Тилли действительно поступил на юридический факультет. Теперь он младший юрисконсульт в крупной юридической фирме неподалеку от Эмбаркадеро, и его офис так высоко, что вечерами видно, как мигают огни машин на Бэй-Бридж. Не то чтобы Вера знает это – Тилли не приводил ее к себе на работу, – но ей нравится представлять, что видит сын из окна своего офиса.

«Хватит думать о Тилли», – одергивает себя Вера, снимая со стола последний стул. Она подходит к двери и меняет табличку с «ЗАКРЫТО» на «ОТКРЫТО», после чего идет за стойку и водружается на стул в ожидании посетителей.

«Всемирно известный чайный магазин Веры Ванг» готов к работе.

2

Вера

По правде сказать, Тилли был не так уж далек от истины, когда указывал, что называть чайный магазин «всемирно известным» несколько самонадеянно. Это правда, что в Гуаньчжоу Вера держала магазин, который пользовался успехом как среди постоянных посетителей, так и среди приезжих, наслышанных о ее чаях.

Но в Сан-Франциско, штат Калифорния, ей пришлось начинать все с нуля. В лучшие годы «Всемирно известный чайный магазин Веры Ванг» привлекал изрядную долю постоянных покупателей даже несмотря на то, что ютился между прачечной «Удачная стирка» и «Кондитерской Винифред». Но клиентскую базу составляли в основном пожилые иммигранты, и с течением лет от большого потока остался ручеек, затем тонкая струйка, и теперь единственный посетитель, на которого может рассчитывать Вера, – это Алекс.

В это утро, как и в любое другое, Вера достает из комода журнал учета и бросает его на стойку. Затем надевает очки для чтения и перечитывает записи, приподнимая брови, чтобы разобрать мелкий почерк.

23 мая – горлянка, сушеная кожура арбуза, ягоды годжи

22 мая – лоу хан го, элитное птичье гнездо[4], сахар-кандис

21 мая – обожженный ячмень, хризантема, засахаренная кожура зимней тыквы

20 мая – соцветия османтуса, улун

Вера чуть улыбается, просматривая перечень смесей, подготовленных для своего лучшего покупателя. Ему особенно понравился жженый ячмень, и неудивительно, ведь нотки дыма прекрасно сочетаются с ванильным ароматом хризантемы и сладостью засахаренной тыквенной кожуры. Что бы приготовить на сегодня? Вера снимает очки и встает со стула. Оглядывает шкаф за стойкой.

Чайный шкаф Веры – это нечто удивительное. В нем сто восемьдесят восемь выдвижных ящичков, заполненных качественными ингредиентами, собранными на росистых взгорьях Китая. Правда, как однажды заметил Тилли в своей раздражающей манере, многие из этих ингредиентов не использовались годами и, скорее всего, испортились. Вера и сама готова признать, что тяньчи, вероятно, давно утратил былую свежесть и его пора выбросить, как и десятка два других смесей, которые она не проверяла уже целую вечность. Впрочем, это подождет до генеральной весенней уборки в ее волшебных ящичках. Просто от недостатка посетителей ей не приходилось даже задумываться об ингредиентах, о которых никто не спрашивал.

Итак, к делам насущным. Вера потирает подбородок в раздумье, затем взбирается по маленькой стремянке и выдвигает нужный ящичек. Унаби, также известные как китайские финики. Их чуть сладковатый аромат прекрасно сочетается с… ох, и о чем она только думает? Унаби такие горячие[5], а у Алекса избыток ян, он от природы излишне горяч. Значит, не стоит давать ему унаби, каким бы чудесным ни был их аромат. Вера слезает со стремянки и поворачивается к лотку на стойке, где собраны два десятка наиболее популярных ингредиентов. Да, точно, она купила пару дней назад большой пакет бобов мунг в магазине миссис Онг. Вот это уже лучше. Вера набирает мелких бобов изумрудного цвета и ссыпает на традиционные китайские весы. Глядя с прищуром, как Шайна из второго сезона «Слепой любви», она подбирает идеальную порцию для Алекса и его бедолажной жены, Лили. Отвесив нужное количество, Вера насыпает бобы в сетчатый мешочек, после чего добавляет два кусочка сахара и щепотку листьев пандана и затягивает узелок. Готово. Алексу останется лишь окунуть мешочек в кипящую воду на пятнадцать минут и наслаждаться вместе с Лили чудесным, полезным напитком, охлаждающим его ян.

Словно по будильнику, звонит колокольчик над входной дверью, и появляется Алекс. Этот звук всегда вызывает у Веры улыбку. Ей нравится Алекс, последний джентльмен в их округе.

– Ни-хао[6], Алекс, – здоровается она.

– Жао ан хао[7], – отзывается Алекс.

На его губах привычная усталая улыбка. Он плетется к своему излюбленному столику возле окна.

– Как твои дела? Как всегда? – спрашивает Вера на мандаринском.

Попутно она наполняет пузатый чайник и ставит на огонь. Алекс всегда рад прихватить домой ее особые травяные чаи, но никогда не отказывается и от своей утренней порции Тегуаньинь, что переводится как «Железная богиня милосердия». Это разновидность улуна из провинции Фуцьзянь, хотя по вкусу он не имеет с улуном ничего общего. При первом соприкосновении с языком ощущается сильная горечь, но стоит лишь сделать глоток, как рот наполняет восхитительная сладость, тонкая и благодатная. Это один из любимых чаев Веры, и она старается заваривать его по всем правилам.

Когда закипает вода, Вера достает маленький керамический чайник и две чашки размером со стопку. Ставит все на сушилку рядом с мойкой и поливает кипятком, пока чайник и чашки не становятся обжигающе горячими. Быстро переставляет их на поднос и насыпает немного Тегуаньинь в чайник, после чего заливает горячей водой. Первую заварку она сливает, потому что та призвана лишь ошпарить листья, затем снова заливает горячей водой и несет поднос к столику.

Алекс с улыбкой смотрит, как Вера наливает им обоим чай. Изящным движением он подносит чашку к губам, едва касаясь кромки, чтобы не обжечься, и делает глоток. Он глубоко вдыхает и с блаженством закрывает глаза.

– М-м, никто так не умеет заваривать чай, как ты. Лили очень скучает по твоему магазинчику.

«Бедная Лили», – в миллионный раз думает Вера. По меньшей мере несколько раз в день, когда вспоминает Алекса, Вера издает слабый вздох и думает: «Бедная Лили». Год назад ей диагностировали болезнь Альцгеймера, и недуг быстро прогрессировал до такой степени, что Лили не выходит больше из дома. Алекс отказывается доверять любимую жену чьим-то заботам, избрав жизнь затворника. Единственное, что Алекс позволяет себе, это посидеть десять минут в чайном магазине Веры, пока Лили спит. Он в буквальном смысле ставит таймер на случай, если они с Верой увлекутся беседой. Он даже не ходит за покупками. Один из его сыновей – тот, что ответственней, – закупает продукты по воскресеньям и оставляет пакет у двери. С этого Вера и решает начать разговор этим утром, поскольку Алекс выглядит особенно усталым, и Вера знает, что упоминание о сыне приободрит его.

– Расскажи, как дела у Факаи?

Факаи означает «излучающий изобилие», замечательное имя, которое принесло сыну Алекса большую удачу. Вера одобряет такое и мечтает, чтобы Тилли тоже использовал свое китайское имя.

Как и следовало ожидать, Алекс улыбается, и в уголках его глаз появляются морщинки.

– О, хорошо, просто чудесно. Боги и впрямь на его стороне. Он в таком хорошем настроении в эти дни, говорит, дела идут как нельзя лучше.

– Ну еще бы, – Вера кивает, прихлебывая чай. – Иначе и быть не могло с такими родителями, как вы с Лили.

Нет, Вера не льстит Алексу, как делают многие китайцы преклонных лет. Она в самом деле считает, что в основе успехов человека лежат упорный труд и самопожертвование родителей.

Вера запоздало осознает свой промах. Улыбка на лице Алекса тает, и он опускает глаза.

– Хотел бы я согласиться с таким утверждением, но для второго сына, Цзяньчэна.

Цзяньчэн означает «сила и твердость», но из того, что Вера знает о втором сыне Алекса, ему не присущи ни сила, ни твердость.

– Тяжело слышать это, но я разделяю твою горечь. – Она столько раз жаловалась в их разговорах на Тилли и столько раз сыновья их разочаровывали, что между Верой и Алексом сложилась подлинная дружба. – Сегодня утром я проснулась и отправила Минджину сообщение, проснулся ли он, но до сих пор не получила ответа. Кто бы стал проявлять столько заботы о взрослом сыне и писать ему каждое утро? Но разве ж он это ценит?

Алекс фыркает и качает головой.

– Молодежь, они не понимают, на какие жертвы мы шли ради них. Когда я был молодым, родители никогда не просыпались раньше меня. Нет, я всегда вставал раньше и чистил отцу ботинки. Мой отец никогда не ходил на работу в грязных ботинках, и все благодаря мне.

– Вот именно! – восклицает Вера, энергично расправляя плечи. – Об этом я и хочу сказать. Каждое утро я готовила родителям горячий завтрак. Ха! Нынешняя молодежь даже не задумывается, как им повезло.

– Лили всегда их баловала, – взгляд Алекса смягчается. – Говорила, что они ведут себя как нормальные американские дети, а разве мы не этого хотели?

Вера вздыхает.

– Да, Лили права.

Они с тоской смотрят в свои чашки.

– А как дела у Лили?

Вера терпеть не может этот вопрос, поскольку за последние полгода не слышала ничего положительного, но считает своим долгом спросить.

Алекс сникает.

– Все так же.

И это означает, что у нее лишь изредка случаются мгновения ясности. Теперь, когда Лили бодрствует, то значительную часть времени велит Алексу держаться подальше от нее и требует привести к ней мужа. Это лишает Алекса жизненных сил. Сейчас единственные источники радости для него – сын Факаи и эти мимолетные встречи с Верой. Но время неумолимо истекает, и Алекс допивает остатки чая. Вера спешит к стойке и берет приготовленный для него мешочек.

– Вот, – она кладет мешочек ему в руку. – Бобы мунг и пандан. Заваривать пятнадцать минут, или двадцать, если захочешь более насыщенный вкус.

– Ты слишком добра к нам, – протестует Алекс, хотя знает, что сопротивление бесполезно, поэтому послушно прячет мешочек в карман. Прежде, когда позволяло состояние Лили, он спорил добрых пять минут, настаивая на оплате, но теперь время в дефиците.

Вера смотрит ему вслед, пока он идет к своему дому, обветшалому, старому зданию на десять квартир, сплошь заселенных престарелыми жильцами. И почти бо´льшая часть Чайнатауна так же медленно угасает. В сердце Веры зарождается тоска и разрастается, захлестывает ее с головой. Потому что, сколько бы она ни отрицала заявления Тилли, в глубине души Вера сознает, что ее чайному магазину далеко до всемирной известности. Скорее наоборот. И глядя, как уходит первый и последний на сегодня посетитель, Вера каждый день переживает маленькую смерть. Она уже знает, что ждет ее дальше. Утро медленно перетечет в день и будет тянуться в невыносимой тишине до пяти часов. Вера сползет со стула, доплетется до двери, перевернет табличку с «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО» и в десятый раз за день спросит себя: «Какой в этом смысл?»

Что тут скрывать, вот уже несколько лет как магазин не приносит прибыли. Вера в состоянии содержать его только потому, что семь лет назад они с Цзиньлоном полностью погасили за него кредит, и теперь ей остается лишь оплачивать ежемесячные расходы на электричество и прочее. Но даже так, без кредитного бремени, магазин остается обузой, и каждый день Вера отмечает, как тают ее сбережения. Очень скоро, как бы она ни экономила, средств на содержание не останется, и это станет концом «Всемирно известного чайного магазина Веры Ванг».

В этот день Вера закрывается на час раньше, не в силах выносить гнетущего одиночества. Тяжело волоча ноги, она поднимается по скрипучей лестнице на жилой этаж. Вера не привыкла предаваться унынию, но, как бы энергичны ни были утренние прогулки, тоска настигает ее неизменно. Перед сном она отправляет Тилли сообщение с напоминанием пораньше ложиться спать, потому что поздний отход ко сну вызывает рак простаты, что известно всем. Вера не ждет ответа. Она знает, что его не последует. Когда же она наконец засыпает, ей снится смерть, и хочется, чтобы на сей раз настала ее очередь.

Следующим утром глаза у Веры привычно распахиваются, и начинается новый день. Что толку разлеживаться и жалеть себя, нельзя упускать ни единого часа! В привычной утренней экипировке, под прикрытием козырька, Вера спускается на первый этаж. И замирает на нижней ступени.

Потому что посреди «Всемирно известного чайного магазина Веры Ванг» лежит мертвый мужчина.

3

Джулия

Когда от тебя вдруг уходит муж, проблема не в том, что тоскуешь по нему уже на следующий день, нет – ты просто не понимаешь, что делать. Платежи. Вождение. Содержание дома. Джулия ненавидит Маршалла за то, что он бросил ее – их, – но конкретно сейчас больше всего на свете Джулия ненавидит Джулию.

Одиннадцать часов чудесного утра в Сан-Франциско, рядом играет дочь двух с половиной лет, а Джулия не может даже решить, что приготовить на ланч. Потому что последние десять лет это решал Маршалл.

«Хочется сэндвичей с тунцом», – говорил он, и Джулия делала сэндвичи с тунцом.

«А как насчет фрикаделек?» – И она принималась лепить фрикадельки.

А в те дни, когда Маршалл уезжал по работе, она просто готовила его любимые блюда, потому как уже не знала, что нравится ей самой. За десять лет все то, что нравилось Маршаллу, в итоге полюбила и Джулия. Его улыбка и фраза из разряда «Как же это вкусно, детка» провоцировали мощный выброс эндорфинов, поэтому она убедила себя, что и сама обожает это все. Разве не это подразумевает жизнь в браке? Любовь ко всему, что любит другой человек?

Но прошлой ночью, после десяти лет брака и четырнадцати лет вместе, Маршалл бессовестно заявил, что «с него хватит» и он устал от ее «жалкой задницы». «По правде, – думает Джулия, помогая Эмме вставить неподатливую деталь лего, – нисколько моя задница не жалкая». Черт возьми, да она поддерживает свою задницу в отличной форме. Эта нелепая мысль безжалостно врывается в сознание, и к глазам подступают жгучие слезы. Ну кого сейчас волнует ее задница? «А все-таки, – произносит тонкий голосок в голове, в то время как Джулия еле сдерживает всхлип, – она у тебя и впрямь хороша».

Она в миллионный раз проверяет телефон. Но нет ни пропущенных звонков, ни сообщений. Джулия так долго ждет, что он зазвонит, и каждые несколько минут смотрит, включен ли звук, есть ли сигнал и вай-фай, поэтому, когда раздается звонок в дверь, она подскакивает и хватает телефон.

Эмма отрывается от своего причудливого замка из лего.

– Мама, в дверь звонят.

– Хм?

Проходит еще секунда, прежде чем Джулия понимает, что звонок доносится от двери, и едва она сознает это, внутри вспыхивают в равной степени надежда и ужас, теснясь в груди. Дышать внезапно становится труднее. Джулия поднимается, заставляет себя сделать вдох и расправить грудную клетку. «Я могу дышать. Я в порядке. Все будет хорошо».

Может, без Маршалла жизнь и вовсе обернется к лучшему?

Нет, это невозможно. Он заботился о них. Заботился обо всем.

Джулия подходит к двери и не представляет, что скажет. Впрочем, это и не имеет значения. Кажется, окружающие и так знают, что ей особо нечего сказать. Люди либо перебивают ее, либо просто игнорируют. Джулия к этому привыкла. В любом случае, это наверняка Линда из соседнего дома под предлогом угостить их печеньем хочет разнюхать причины вчерашних криков. Джулии приходится обходить огромные мусорные мешки, сваленные у входной двери. Когда-то все-таки придется заняться ими.

Но когда Джулия отпирает дверь, у порога стоит вовсе не Линда. Перед ней два офицера – чернокожая женщина и азиат, и у обоих странное выражение на лицах. Они вроде как улыбаются, но улыбки кажутся натянутыми и виноватыми. У Джулии болезненно сжимается желудок: с такими улыбками хороших новостей ждать явно не стоит. Так улыбаются люди, которые знают, что вот-вот разрушат чью-то жизнь. Мгновение Джулия борется с желанием захлопнуть перед ними дверь и закрыть на задвижку. Но, само собой, она не делает ничего подобного. Джулия как никто исполнительная и покладистая. Джулия как никто услужливая и удобная. «Джулия никто», – шепчет у нее в голове голос Маршалла, даже более гнусный, чем в реальности.

– Доброе утро, мэм, – произносит азиат. – Я офицер Ха, а это моя напарница, офицер Грей. Джулия Чен – это вы?

Джулия каким-то образом умудряется кивнуть.

– Не против, если мы войдем? – спрашивает офицер Грей.

Против, хочет выкрикнуть Джулия. Сразу ясно, ничего хорошего эти двое не принесут. Но голова снова кивает в обход мозга.

– Ой, – издает офицер Ха, когда они входят и замечают мешки. – Генеральная уборка?

У Джулии так сжимается желудок, что к горлу подступает тошнота. Из ближайшего к ним мешка виднеется игровая приставка Маршалла. Практически новая. Генеральная уборка. Скорее уж избавление от всех его вещей, потому что Джулия знает, что Маршалл не вернется.

– Вроде того, – бормочет она.

Джулия поворачивается и едва не сшибает Эмму. Она даже не заметила, как дочь повисла у нее на ноге, как маленькая коала.

– Прости, милая, – Джулия наклоняется и берет ее на руки.

Она всякий раз удивляется, как потяжелела ее малышка. Как вытянулась и окрепла и сколько всего умеет.

– Все хорошо, – шепчет она Эмме и ведет полицейских в гостиную. И повторяет, скорее для себя: – Все хорошо.

Офицер Грей улыбается.

– Привет, милая. Как тебя зовут?

Джулия не утруждает их ожиданием и отвечает за Эмму:

– Это Эмма.

Эмма никогда не разговаривает с незнакомцами. Даже соседям не перепадает от нее и пары слов, а это люди, которые попадаются ей на глаза с самого ее рождения. Это одна из ее особенностей, которые ненавидел Маршалл. Ну, «ненавидел» сильно сказано. Или нет, учитывая, что он даже не оглянулся на дочь, когда уходил прошлой ночью.

– Какое чудесное имя. Очень тебе подходит, – говорит офицер Грей. – А сколько тебе лет?

Практически любой ребенок, как твердили Джулии со всех сторон, был бы счастлив объявить окружающим, сколько ему лет. Но только не Эмма. Эмма прячет лицо, уткнувшись Джулии в плечо, и отказывается смотреть на кого-либо. Офицеры неловко улыбаются. В голове у Джулии эхом разносится голос Маршалла: «Почему она не может вести себя как нормальный ребенок? Это же позорище».

Джулия сглатывает и жестом предлагает офицерам присесть на диван, который просто неоправданно хорош: каркас из массива дерева, обивка из натуральной кожи. Конечно же, это одна из прихотей Маршалла. Он всегда выбирает самые дорогие варианты. За все расплачивается кредитками, аргументируя тем, что «деньги еще появятся, так почему бы не вложиться в будущий комфорт?». Он любит это слово – «вкладываться», объясняя им любые свои легкомысленные траты.

Джулия опускается в кресло рядом с диваном и усаживает Эмму к себе на колени. Запоздало спохватывается, что стоило бы предложить офицерам выпить хотя бы воды, но тяжесть тела Эммы останавливает ее, и к тому же ей не хочется, чтобы полицейские задерживались дольше необходимого. Она почти не спала прошлой ночью, что неудивительно после всего произошедшего. И теперь Джулия чувствует себя уставшей, бесконечно уставшей.

Словно бы угадав ее стремление поскорее с этим покончить, офицер Ха прокашливается и подается чуть вперед.

– Маршалл Чен – ваш муж?

– Покажешь свою комнату? – вклинивается офицер Грей и улыбается Эмме.

При мысли, что ей придется расстаться с мамой, Эмма зарывается лицом в грудь Джулии и мотает головой. Джулия обнимает ее покрепче.

– Все в порядке.

– Вы уверены? У нас, эм… деликатная новость.

Джулия кивает и плотно сплетает пальцы за спиной Эммы, чтобы унять дрожь. Волосы дочери пахнут чистым детским потом и уютной сладостью. Дыхание сбивается, Джулия делает судорожный вдох, чувствуя, как воздух толчками пробивается в легкие, и с трудом подавляет всхлип. Ну, вот оно.

Офицеры синхронно кивают, явно недовольные ее выбором. Ничего. Джулия привыкла к недовольству окружающих. И если офицер Грей считает, будто Эмма милая и все в этом роде, то совсем не знает Эмму. Никто не знает Эмму. Обычно о ней говорят как о «болезненно робкой» или «очень тихой». Но Джулия не представляет, как оставить ее в комнате с кем-то наедине. Эмма закатила бы истерику, и офицер Грей перепугалась бы и решила, будто с девочкой что-то не так. Джулию достало, что люди считают Эмму ненормальной.

– Что ж, – офицер Ха снова прокашливается. – С прискорбием должны сообщить, что сегодня утром ваш муж найден мертвым в чайном магазине в Чайнатауне.

Это звучит до того непривычно, что мозг не в состоянии с ходу обработать услышанное. Когда же он принимается раскладывать информацию, то цепляется за наиболее странную часть предложения.

– В чайном магазине?

Офицер Ха кивает.

– Да, – и заглядывает в блокнот. – «Всемиро известный чайный магазин Веры Ванг».

– Зачем дизайнеру одежды чайный магазин?

Впрочем, Ева Лонгория владеет сетью ресторанов, так что вопрос, наверное, прозвучал глупо.

Офицер Грей качает головой.

– Нет, его владелица некто Вера Вонг.

И тон, которым она произносит это, вызывает странный зуд в темных закоулках ее мозга. Джулия реагирует наихудшим образом, возможным в такой момент. Она смеется. Это длится какую-то секунду, однако она замечает, как щурятся офицеры, и ей хочется дать себе затрещину. Видит бог, Маршаллу хотелось того же по многим случаям, и разве можно его винить? Ведь ему каждый день приходится выносить ее тупые выходки. Приходилось выносить. Потому что теперь он мертв, так ведь? Ему больше не приходится выносить ее. У Джулии вновь едва не вырывается смешок, но ей удается подавить предательский позыв.

– Не понимаю, – Джулия слышит свой сдавленный голос.

В глазах офицера Грей все еще читается недоверие.

– Его обнаружила хозяйка магазина, мисс Вера Вонг, сегодня, примерно в пять утра. По всей видимости, он вломился к ней в магазин посреди ночи и там умер.

Джулия с трудом улавливает суть.

– Как он… эм, в чем причина смерти?

– Мы пока ждем результатов вскрытия, но у него в сумке был пакет МДМА. Так что, возможно, это была передозировка, – отвечает офицер Ха.

– Эмдэема?

Он точно говорит по-английски?

– Возможно, вам более известны другие его названия: экстази, Молли, ешки?

Мозг отказывается обрабатывать услышанное.

– Вам известно, что ваш муж регулярно употреблял экстази? – спрашивает офицер Ха. Но по его голосу ясно, что он хочет спросить: «Неужели вы не знали, что ваш муж постоянно принимал экстази?»

– На его теле также обнаружены повреждения, – продолжает офицер Грей. – Гематома на скуле и царапины на щеке. Может, вам что-то известно об этом?

Джулия мотает головой и чувствует, как пульсирует в черепе. В памяти вспыхивает сцена, когда Маршалл оттолкнул ее, прежде чем уйти, и она отлетела затылком в стену. Джулия прикусыват губу, заставляя себя сосредоточиться на происходящем. Нельзя показывать им, что у нее что-то болит. Нельзя показывать, что Маршалл причинил ей вред.

Верят ли они ей? Джулия не может сказать с уверенностью. Да и какая разница, поверят ли? Он мертв. Маршалл мертв.

Эмма принимается ерзать у нее на коленях, как будто мысль медленно просачивается ей в голову, и начинает шарить ручками по груди Джулии.

– Титю, – требует она.

Джулия чувствует, как вспыхивают щеки, и старается не смотреть на полицейских, но тут же одергивает себя. До чего же это глупо. Какое им дело до того, что она дает грудь своей двухлетней дочери? Ей только что сообщили о смерти мужа. Кому вообще есть дело до грудного вскармливания? И, тем не менее, Джулия мягко, но решительно берет ручки Эммы и отпихивает их от своей груди.

– Позже, – говорит она ласково, хотя знает, насколько это тщетно.

Как и следовало ожидать, Эмма теряет терпение.

– Титю! – требует она громче. – Титю!

Смущение перерастает в стыд. Да, Эмма до сих пор требует грудь, но почему нельзя хотя бы сказать это полным предложением? Она умеет. Когда они вдвоем, Эмма пользуется полноценными предложениями. «Мама, ты меня покормишь?» «Мама, смотри на божью коровку, почему у нее черные точки?» «Я люблю качаться, толкни мня сильнее, мама!» Грамотно составленные фразы начисто забываются, стоит им оказаться в обществе. И, как обычно, Джулия ощущает стыд за то, что стыдится собственного ребенка. Ну что за ужасная мать. Что за ужасная жена. Только поглядите, ее муж буквально только что умер, а она сидит и критикует речь своей дочери.

– Титю! – крик в полную громкость раздается над самым ухом Джулии.

Джулия вздрагивает, и это непроизвольное движение пугает Эмму. Мгновение она смотрит на Джулию широко раскрытыми глазами, а затем уголки ее губ опускаются вниз.

– Прости, милая…

Слишком поздно. Эмма широко раскрывает рот и издает пронзительный вопль. Она перестает быть робкой и тихой лишь в одном случае – когда плачет.

У офицеров на лицах написано, что больше всего им хочется выбежать прочь.

– Простите, сейчас не самый подходящий момент, – произносит Джулия, что звучит довольно странно. Едва ли такое говорят офицерам, которые пытаются поговорить с тобой о смерти твоего супруга. Кто знает, что вообще следует говорить? Джулия уверена, что выглядит виноватой. И сейчас думает о том, что сказал бы невинный человек, будто она действительно виновна. А ведь это и в самом деле так. У нее хватает секретов. И отчасти Джулия благодарна, что Эмма вопит, поскольку это дает повод отделаться от полицейских. Она поднимается, охнув под тяжестью дочери.

– Все в порядке. Если что-то вспомните, просто позвоните, – офицер Грей вынуждена кричать, чтобы перекрыть вопли. Она достает визитку и кладет ее на кофейный столик, после чего оба офицера встают и направляются к выходу. Джулия отмечает их уверенную походку, будто цель обозначена ясно и четко. Ей сложно вспомнить, когда она сама ходила с такой уверенностью. Сейчас она передвигается, ссутулившись, голова вечно клонится к полу, а взгляд прикован к макушке Эммы.

У двери офицер Грей задерживается, и их с Джулией взгляды пересекаются. Джулия едва не всхлипывает, столько жалости в глазах офицера. Но затем ее взгляд скользит вниз, к мусорным мешкам, и лицо принимает суровое выражение. Джулию обдает холодом. Теперь уж нечего надеяться, что офицер Грей не заметит приставку, как и шелковые галстуки. Дураку понятно, что в мешках вещи Маршалла, сложенные, словно Джулия предвидела его смерть. Офицер что-то бормочет, но Джулия не слышит ничего за воплями Эммы.

– Будем на связи, – офицер Грей повышает голос.

Не дожидаясь, когда они развернутся и пойдут прочь, Джулия захлопывает дверь и спешит к дивану, чтобы успокоить дочь. Она даже не осознает, что плачет, пока на щеку Эммы не падает слеза. Теперь нет смысла сдерживаться, и тело Джулии сотрясают рыдания.

4

Вера

Время 20.55, вот уже почти полчаса как Вера лежит в постели. Она даже не может вспомнить, когда в последний раз было такое, чтобы ей не удалось уснуть в половине девятого. Вера всегда вовремя ложится спать и не понимает тех, кто испытывает трудности с засыпанием. Для нее сон, как и многое другое в жизни, – это вопрос дисциплины и воли. Каждый вечер, обмазываясь многочисленными увлажняющим кремами, она говорит своему телу, что пришло время отдыхать, и оно никогда ее не подводит.

За исключением этой ночи. Вера лежит в темноте, неугомонно перебирая указательным и большим пальцами край одеяла. В шестой раз Вера делает глубокий, энергичный вдох и мысленно отдает мозгу приказ отключиться на ночь. Мозг, как трудный подросток, игнорирует ее и упорно отказывается засыпать.

Когда цифры на часах показывают 21.00, Вера оставляет попытки подчинить сознание и встает. Досадливо фыркает и плетется из спальни на кухню, где щелкает по выключателю и с непривычки жмурится. Когда глаза наконец привыкают к свету, Вера заваривает себе чашку вкусного чая с хризантемой и без кофеина. В процессе она ругает себя за собственную глупость. Да, она обнаружила тело посреди своего маленького магазина, но почему это напрочь лишило ее сна? Все-таки у нее отличная выдержка.

«Однако ведь, – произносит тонкий голос в голове, – дело не в мертвом теле, верно? Дело совсем в другом».

Вера вздыхает. Порой ей ненавистна собственная проницательность. Когда закипает чайник, она наливает кипяток в чашку и наблюдает, как распускается высушенный цветок хризантемы. Затем ковыляет к обеденому столу и садится, автоматически бросая взгляд на коробку салфеток в центре. В памяти самопроизвольно оживают события прошедшего дня.

* * *

К тому времени, как прибывает полиция, Вера уже относительно спокойна. Да, пульс немного учащенный, но с учетом, что в паре шагов от нее лежит мертвый мужчина, это вполне приемлемо. Вера подготовилась к приезду полиции: вскипятила воды на три полных чайника и насыпала в каждый по щепотке лунзцина с листьями гинкго – сочетание, известное своей способностью подстегнуть ум, что позволит офицерам проделать свою работу наилучшим образом. Всего один глоток ее волшебного чая обострит их разум, и возможно, результат настолько их впечатлит, что они заглянут к ней еще не раз. Может, слухи разойдутся и по другим отделениям, и скоро ей начнут оставлять заказы в департаментах полиции по всему Заливу[8].

Вера даже немного прибралась в магазине. Ну, вокруг тела, естественно. Вера посмотрела достаточно серий CSI и знает, что ей нельзя самой трогать тело, чтобы не затереть следы ДНК преступника. Но и впускать толпу офицеров в свой магазин, не приведя его немного в порядок, она не собирается. Поэтому Вера поднимается к себе в квартиру и приносит красивую вазу, и заодно свою фотографию в молодости, просто чтобы они знали, что в свое время она была очень даже ничего. Она едва не смела осколки перед входной дверью, но вовремя опомнилась, ведь, возможно, это улика. Вера чрезвычайно довольна местом преступления, которое у нее вышло; пожалуй, это самое прелестное место преступления, где доводилось бывать копам.

Когда прибывает полиция, Вера встречает их у порога с подносом свежезаваренного чая, но те отпихивают ее в сторону – конечно, вежливо, но все-таки:

– Пожалуйста, мэм, не стойте на пути.

– Но… – пока Вера собирается с мыслями, трое полицейских вваливаются в ее крошечный магазин. – Я приготовила вам чай. Лучше пить сейчас, а потом делать расследование. Это лунзцин и листья гинкго, делают ваш ум ясным.

Первый офицер, тот, который отпихнул ее как школьницу, бросает на нее мимолетный взгляд.

– Мы не собираемся что-либо пить или есть, мэм. Грей? – он окликает другого офицера и кивает на Веру.

Офицер Грей, смуглая девушка приятной наружности, примерно одного возраста с Тилли, подходит к Вере с вежливой улыбкой.

– Мэм, не могли бы вы пройти со мной на улицу? Мне нужно взять у вас показания.

– О, нет, благодарю, – без промедления отвечает Вера. – Я должна остаться и следить, чтобы ваши друзья ничего не упустили.

– Что за?.. – бормочет первый офицер. – Скажите, мэм, кто нарисовал контур вокруг тела?

– А, это я, – Веру распирает от гордости. Они заметили, до чего она предупредительна и находчива. – Сберегла ваше время.

Вера в курсе, как это бывает на месте преступления: полиция наносит контур вокруг тела при помощи скотча. К сожалению, у Веры его не оказалось, поэтому пришлось обойтись маркером. Она действовала очень осторожно, стараясь соблюдать расстояние в полдюйма между линией и телом, чтобы не коснуться его. Но результат, можно сказать прямо, великолепный: линия аккуратная и вместе с тем четкая. Следует сказать копам, чтобы отказались от скотча в пользу маркера.

Но не похоже, что офицеры под впечатлением. Более того, вид у них раздосадованный.

– Выведите ее, – говорит первый офицер.

– Пройдемте со мной, мэм, – предлагает офицер Грей.

Вера хмурится, но делает как ей говорят.

У двери Вера оборачивается на первого офицера и замечает:

– Я ничего не двигала, офицер. Все в таком виде, как было перед убийством.

Офицер Грей вскидывает бровь.

– Убийством? С чего вы взяли, что это убийство?

Вера со вздохом поворачивается к ней. К чему эти вопросы, если все очевидно?

– Ну… я просто чувствую ауру, а вы? Очень плохая аура. Ах, наверное, ваше поколение называет это «вайбами».

– От жертвы… плохие вайбы? – переспрашивает офицер Грей.

Вера подозревает, что офицер Грей не верит ей. Какой из тебя полицейский, если нельзя положиться на свое чутье? Вот поэтому полицейским нужен чай. Вера поднимает поднос повыше в надежде, что офицер Грей почувствует изысканный аромат.

– Выпейте моего чая. Вам не повредит. Сделает ум ясным и подстегнет память.

– Мэм, – вздыхает офицер Грей. – Хватит пихать нам свой чай. Поставьте поднос и выходите. Сейчас же.

Вера в замешательстве. В конце-то концов, она годится офицеру Грей в матери. Этой девушке не следует разговаривать со старшими в таком тоне. И все-таки это офицеры полиции, так что Вера должна следовать букве закона, но в знак протеста она выходит наружу с подносом в руках. Даже не верится, что ее прогнали из собственного магазина. Если мужчина умер у нее в магазине, она имеет право следить за ходом расследования и высказать свои соображения о причинах смерти. (Больше всего ей нравится гипотеза, согласно которой убитый и предполагаемый убийца захотели выпить чаю на ночь и пришли к ней, но магазин оказался заперт, и это их так расстроило, что один прикончил другого. В самом деле, если людей убивают даже в дорожных разборках, то чем хуже разборки в чайном магазине?)

Снаружи Вера, к своему разочарованию и удивлению, не обнаруживает подкрепления. Где же криминалисты? Где ребята в защитных костюмах и с громоздкими камерами в руках? А пестрая желто-черная лента и толпа любопытных, жаждущих увидеть жертву убийства? Где молодые пронырливые журналисты, которые прикидывались бы детективами, чтобы пробраться на место преступления?

Нет, на улице привычно тихо и безлюдно, и только – ух – Винифред выглядывает из своей кондитерской. Всякий раз, когда Вера называет ее лавку «кондитерской», Винифред спешит поправить ее.

– Французская пекарня, – заявляет она чопорно. – Утверждать, будто я не могу называть свое заведение французским только потому, что я не француженка, – это расизм, Вера.

– Дело не в том, что ты не француженка, Винифред. Ты просто не продаешь французских булочек. У тебя они китайские.

– И многие из них сделаны на французский манер!

– Называть булочки с таро petit pain au taro недостаточно, чтобы они стали французскими.

Как бы то ни было, Винифред выглядывает из своей определенно не французской пекарни, и Вера представляет, какие мысли вертятся у нее в голове. Ха! Пусть воображает что угодно. Человек предпочел умереть в чайном магазине Веры, а не в фальшивой пекарне Винифред.

– Мэм?

Вера не сразу понимает, что офицер Грей задала ей вопрос.

– Да?

– Я спрашиваю, не могли бы вы рассказать подробно, что произошло и как вы обнаружили тело?

– Да, конечно, – Вера готова к этому вопросу. – Итак, я проснулась, как обычно, в половине пятого. Без будильника. Я просыпаюсь в половине пятого каждое утро, это называется дисциплиной. А вы во сколько встаете?

Офицер Грей на секунду закрывает глаза.

– Мэм, сейчас не обо мне речь. Пожалуйста, продолжайте.

– Ха, – фыркает Вера. – Вы, молодые люди, всегда спите допоздна. Это плохо для здоровья.

– Итак, вы проснулись… – офицер Грей взмахивает рукой, на вкус Веры, с чрезмерным нетерпением.

– Я проснулась, умылась и так далее, потом пошла на кухню и первым делом выпила большой стакан воды. Я так делаю каждое утро. Это прочищает почки, а еще…

– Понятно, выпили стакан воды, а затем?

– Я надела козырек… знаете ли, в Калифорнии такое жаркое солнце, просто крема недостаточно, даже крема с фактором защиты девяносто. Нужно надевать головной убор с козырьком, понимаете? Защищайте кожу от солнца, иначе будет рак.

– Головной убор, принято. Так, дальше?

– Потом я спустилась вниз и увидела мертвое тело.

– Вы знакомы с умершим? – офицер Грей заносит ручку над блокнотом.

Вера мотает головой.

– Никогда раньше не видела. Но, судя по его лицу, могу сказать, что ему тридцать с небольшим, а может, и больше. Ведь у азиатов очень хорошая кожа. Да, ему чуть меньше сорока.

К безмерному неудовольствию Веры, офицер Грей не делает у себя никаких пометок.

– Вы не хотите это записать?

Офицер Грей оставляет вопрос без внимания.

– Итак, вы не знаете умершего, – это она записывает. Мудрые суждения Веры ее не интересуют, а вот факт, что Вера чего-то не знает, – пожалуйста. – Может, что-то бросилось вам в глаза?

– Да, пожалуй, – Вера до смерти хочет оказаться полезной.

Офицер Грей оживляется.

– Прежде всего, он был мертв, – рассудительно произносит Вера.

Офицер Грей с шумом выпускает воздух.

– Да, это… так, с этим ясно. Еще что-нибудь?

– Я не стала его трогать. Я знаю, что вы захотите взять отпечатки пальцев, следы ДНК и все такое, – не без гордости сообщает Вера. Она вытягивает шею и демонстративно озирается. – Кстати о ДНК, где ваша команда си-эс-ай?

Офицер Грей смыкает губы в тонкую линию.

– Боюсь, мы работаем несколько иначе, мэм. Боже, ненавижу эти сериалы, – бормочет она. – Сейчас мой коллега ищет признаки преступления, и, если такие найдутся, мы вызовем криминалистов.

– Что? – и вновь Вера в замешательстве. После всего, что ей доводилось смотреть по телевизору, она ждала маленькую армию из людей в защитных костюмах. – Есть явный признак преступления.

– Да?

Поднос в руках ограничивает движения, так что Вера кивает на входную дверь.

– Посмотрите, убийца разбил стекло!

Офицер Грей медленно кивает.

– Возможно, так и есть, но я бы не делала поспешных выводов. Стекло могло разбиться от чего угодно. Хотите рассказать о чем-то еще, что имело бы значение для расследования?

– Как насчет наркотиков? – залпом проговаривает Вера.

Офицер Грей смотрит на нее в упор.

– Наркотиков? В каком смысле? Мэм, вы точно не трогали жертву? Не осматривали его вещи?

«Очень аккуратно», – хочет выпалить Вера, но вовремя прикусывает язык.

– Конечно нет. Я просто подумала, что он похож на тех, у кого есть наркотики. Очень плохие.

Теперь офицер Грей смотрит с прищуром. Вера чувствует себя непослушным ребенком, которого отчитывает взрослый. Ох, как давно Вера не испытывала этого чувства, и ей оно совсем не нравится.

– Мы проверим, что там с наркотиками.

Где-то в животе зарождается сомнение, но Вера не дает ему воли. Она заглядывает сквозь пыльное окно в свой магазин. Внутри двое полицейских осматривают зал. И вновь Вера чувствует досаду. Эти двое, похоже, и не знают, что такое следственная работа, даже не снимают с поверхностей отпечатки пальцев. Разве им не следует вызвать подкрепление? Современная молодежь вообще способна делать что-то правильно? Неужели ей придется отдуваться за всех?

Ответ, само собой, однозначное «да». Собственно, поэтому Вера вздыхает и мотает головой.

– Больше ничего не припомню, – говорит она офицеру Грей.

Позднее, когда уезжает полиция и судмедэксперт забирает тело, Вера стоит в зловещей тишине магазина, глядя на участок пола, где лежал труп. Кроме разбитого стекла, ничто не напоминает о страшной находке. Конечно, есть еще контур, услужливо нарисованный Верой, но на этом точно все. Даже капельки крови, и той нет.

Судмедэксперт даже не смутился, когда прибыл за телом. Его люди также отказались от ее чая, однако ей удалось загнать в угол кое-кого из помощников и так запугать бедного парня, что ему пришлось объяснить, что они просто отвезут тело в морг, но на первый взгляд это похоже на сердечный приступ, никаких признаков преступления.

– Никаких признаков преступления? – рявкнула Вера. – Это явно убийство!

– Эм, нет, я так не думаю… хм… не похоже. Но мы не можем… эм… утверждать что-то… эм… до расследования, – проговорил молодой помощник, после чего удрал.

Да уж. Похоже, ей и впрямь придется все делать самой, в том числе разыскивать убийцу. Хотя, возможно, она несправедлива, думает Вера, потягивая нетронутый лунцзин с листьями гинкго. В конце концов, она-то пьет свой волшебный чай каждый день. Имеет ли она право винить других в том, что они не столь проницательны?

Конечно, возможно, Вера незаслуженно получила фору, когда взяла кое-что из протянутой руки убитого…

Но нет, скорее дело все-таки в чае.

* * *

И вот теперь, сидя на кухне, Вера достает эту вещицу из салфетницы. Это флешка, черная, с глянцевым отливом. Что заставило Веру взять ее из руки убитого? Следовало оставить ее для копов, и тогда они, возможно, отнеслись бы к делу более серьезно.

Но всем известно, до чего бесполезны эти копы, убеждает себя Вера. Достаточно посмотреть, как легкомысленно и пренебрежительно они вели себя сегодня. Вера знает, они ничего не предпримут. Ну да, она не может знать наверняка. При этом Вера убеждена, что справится лучше. В конце концов, кто раскроет преступление успешнее, чем мнительная китайская тетушка с уймой свободного времени? А времени у Веры хоть отбавляй, особенно теперь, когда Цзиньлона не стало, а Тилли занимается бог знает чем.

Да, она поступила правильно, забрав флешку. И конечно, Вера знает, что убийца вернется за этой флешкой. Более того, она разместит некролог в местной газете. И сделает пост в соцсетях. Можно не сомневаться, что убийца это увидит. Ему покажется странным, что некролог появился так скоро после смерти. Он увидит в этом послание. И когда он явится, Вера будет наготове.

Дело об убийстве. Ведет: Вера Вонг

Жертва: Маршалл Чен, 29 лет

Причина смерти: неизвестно

Особые приметы:

1. Синяк на левой скуле (кто-то его ударил?)

2. Царапины на правой щеке (кто-то его поцарапал?)

3. Флешка в руке (Что в ней?! Коды к ядерному оружию? Он шпион? КГБ?)

4. Распухшие пальцы. Все тело распухшее. Как у меня на третьем триместре

5. При себе целый пакет наркотиков. Ясно? Должно быть, он очень плохой человек. Это не Голливуд, зачем ему таскать с собой наркотики?

Так ужасно! Захватывающе! Я беспомощная пожилая леди. Что же делать? Мой долг – разыскать убийцу прежде, чем он начнет бесчинствовать. Убийца обязательно вернется за флешкой. Я узнаю, кто это, и поймаю его / ее / их!

5

Рики

Рики не знал, чего ждать от места, называемого «Всемирно известным чайным магазином Веры Ванг». Чего он точно не мог представить, так это крохотной, убогой на вид лавчонки. На самом деле магазин кажется таким жалким и всеми забытым, что Рики прошел мимо и направился к маленькой сувенирной лавке в конце квартала, прежде чем понял, что маленькая точка в гугл-мэпс осталась позади. Он разворачивается и медленно шагает обратно, внимательно изучая каждую табличку. Когда же он отыскивает магазин, на ум приходят слова «ветхий», «запущенный» и «пыльный». Рики не знает, как воспринимать тот факт, что Маршалл умер в подобном месте.

Приличный человек подумал бы: «Бедный Маршалл, он не заслуживал смерти в этом убогом заведении». Или на худой конец: «Бедная жена Маршалла и бедная его дочь, хоть я даже не знаю их имен. Должно быть, им очень грустно, и я скорблю вместе с ними».

Но может ли Рики назвать себя приличным человеком? Нет, потому что первая его мысль: «Поделом ублюдку. Я рад, что он помер здесь».

Конечно, в следующий миг приходит осознание, и становится страшно. Что за жуткая мысль. Кому может прийти в голову такое? Затем следует привычный шквал мыслей, словно сознание Рики состоит из двух личностей, которые вечно спорят.

«Только не притворяйся, что слишком хорош для подобных мыслей».

«Мне пришлось делать это, чтобы выжить. И по большому счету, я делал это для Ади».

«Тебе не надоело оправдываться младшим братом при каждом дурном поступке, каждом преступлении?»

И так до бесконечности. Скорее всего, Рики еще долго стоял бы перед «Всемирно известным (не слишком ли это смело?) чайным магазином Веры Ванг», но в этот миг ветхая дверь со скрипом распахивается. Колокольчик над входом своим звоном врезается в его жаркую дискуссию с самим собой. На долю секунды Рики чувствует раздражение, поскольку был уверен, что почти уел самого себя, но вот он уже безмолвно смотрит на лицо, выглянувшее из магазина, и все мысли затихают.

Это пожилая женщина, наверное, лет шестидесяти, с пышной химической завивкой, столь привычной для Рики, выросшего в Индонезии. Тонкие губы накрашены ярко-розовой помадой, слишком яркой для ее кожи, а брови густо выведены черным карандашом.

– Вы что-то хотели? – произносит женщина.

Есть что-то такое в ее голосе, отчего Рики возвращается в детство, когда ему пять лет и его поймали за поеданием крупука[9] на кухне.

Он одергивает себя. Ему двадцать пять, и женщина даже не достает макушкой ему до сосков. Боже правый, обязательно вот прямо сейчас думать о сосках? Что, черт дери, с ним не так? Конечно, теперь, стоило мысли зародиться в уме, Рики не может думать ни о чем другом, кроме сосков, словно какой-нибудь извращенец.

– Эм…

Женщина переступает порог и вздергивает подбородок, так что теперь смотрит Рики прямо в глаза.

– Ты стоял тут четыре минуты. Думаю, это нетипично даже для миллениалов.

– Ох, я… – Рики лихорадочно ищет подходящие слова, и мозг выдает: – Я не миллениал…

Женщина прищуривается и окидывает его взглядом, отчего у Рики мурашки бегут по коже.

– Хм, по тебе не скажешь, что ты из поколения зуммеров. Надо лучше ухаживать за кожей.

В Индонезии мама постоянно твердила, чтобы они с братом наносили солнцезащитный крем каждые два часа, но никто не следовал ее совету. И вот теперь Рики расплачивается за это. Он вдруг чувствует себя виноватым, и ему становится стыдно за свою кожу. Но какого черта о думает об этом сейчас?

– Думаю, тебе лучше войти, – говорит женщина и снова скрывается за дверью, не дожидаясь его реакции.

В смятении, более глубоком, чем рассчитывал пережить этим погожим утром, Рики делает глубокий вдох и следует за маленькой женщиной в сумрачное помещение.

Он словно шагнул в совершенно иной мир, застывший в пятидесятых. Не то чтобы Рики знал, как выглядел чайный магазин в те годы. Так или иначе, внутри тесно и темно, несмотря на эркерные окна по обе стороны от двери. Возможно, дело в толстом слое грязи на окнах или в многочисленных выцветших постерах, наклеенных как попало, но что-то придает магазину сходство с сырым подвалом. Рики невольно съеживается и поджимает плечи, чтобы ненароком ничего не задеть.

Стены тоже выцветшие, и одну сторону занимает шкаф от пола до потолка с сотней выдвижных ящичков. Рики содрогается при мысли о том, что может в них оказаться. Скорее всего, пауки. Судя по виду, их не открывали годами. Другая стена оклеена китайскими постерами и дешевыми китайскими картинами с изображением цветов лотоса, птиц и веток вишни. Все сморщилось, бумага облупилась, так что птицы теперь выглядят несуразно, а цветы из нежно-розового стали бледно-персиковыми. В магазине всего четыре столика, и у каждого по два стула, в безвкусном и броском азиатском стиле, хорошо знакомом Рики: спинки и ножки с причудливой резьбой, вероятно, выполненной на фабрике в Китае, старомодные и адски неудобные. Само место пахнет старостью и навевает уныние. Рики делает еще шаг и едва не подскакивает, потому что на линолеуме прямо у него под ногами нарисован контур человеческого тела.

Хозяйка магазина уже стоит за стойкой и перехватывает его взгляд.

– О, это мертвый человек. Полагаю, ты здесь по этой причине?

Рики не в силах отвести взгляд от контура. Выглядит по-настоящему жутко, одна рука вытянута над головой. «Astaga[10]», думает Рики. Он знал, что Маршалл умер – собственно, поэтому Рики и здесь, – но видеть, в какой позе тот умирал…

– Хороший контур, правда? – спрашивает женщина с нескрываемой гордостью.

Рики наконец отрывает взгляд от пола и видит, что женщина улыбается с ликованием.

– Эм… да?

– Я это сама нарисовала, – она ставит чайник на плиту, и ее буквально распирает от гордости.

– Что? Разве не полиция этим занимается?

Женщина фыркает.

– Ха! Полиция. Какой от них толк? Приезжают, делают пару фото, забирают тело и уезжают. А сняли они отпечатки пальцев?

На пару секунд повисает молчание, и Рики понимает, что от него ждут ответа.

– О! Сняли они отпечатки пальцев?

– Нет! – громко восклицает женщина и стукает морщинистым кулаком по столешнице, так что Рики подскакивает.

Он не знает, что сказать, но чувствует, что будет правильнее разделить ее негодование.

– Почему?

Очевидно, этого от него и ждали, поскольку хозяйка вскидывает указательный палец и обличительно тычет в потолок.

– Вот именно! Почему? Я спрашиваю их, почему вы не снимаете отпечатки пальцев? Возьмите мои отпечатки! Возьмите отпечатки со всего магазина! Делайте свою работу. И знаешь, что они ответили?

На этот раз Рики готов.

– И что же?

Она заговорщически понижает голос:

– Они говорят: «Мэм, мы делаем свою работу. Пожалуйста, не стойте на пути. И перестаньте предлагать нам свой чай». – Она откидывается назад и фыркает, после чего берет заварочный чайник и насыпает горсть чайных листьев. – Я заваривать им свой лучший улун, но никто даже не попробовал его. Никто!

Такое пренебрежение явно оскорбило ее чувства, поэтому Рики считает своим долгом сочувственно покивать.

– Ну, одна милая офицер все-таки попробовала. Она сказала, что он приятный. Я говорю: «Это лучший улун, Гаошань, очень дорогой, знаешь ли». Она отвечает, это лучший чай, какой она пробовала. Ха, конечно, он лучший! Я пойти заваривать ей другой улун, потому что она определенно ценитель чая, но другой офицер сказал, чтобы я перестала поить всех чаем. Можешь себе представить? Так грубо! – Она переводит дух и негромко ахает. – Ах, кстати, я говорю про грубость, а сама очень грубая, не правда ли? Я Вера. Вера Вонг. Владелица этого заведения, – Вера произносит это столь величественно, как будто она королева Британии и показывает ему Букингемский дворец.

– Эм, очень мило, – отвечает Рики. – Я Рики. Рики Герванто.

– И почему ты слоняешься перед моим магазином, Рики Герванто?

– Эм…

А почему, собственно? Рики косится на контур тела на полу и заливается краской. Он готов поклясться, что у него пылают щеки, а кончики ушей горят, как свечки. Ему следовало продумать этот момент, но, с другой стороны, именно этим он и занимался, пока Вера на застала его врасплох. Быстро, придумай что-нибудь! Приходится сочинять на ходу:

– Я увидел его некролог и подумал, как это странно… ну, то, что он умер в чайном магазине и все такое… – Затем мозг выдает: – Я репортер.

– Ох! – Глаза у Веры вспыхивают как бриллианты. – «Эс-Эф Кроникал»? «Бэй Эриал Таймс»?

– Эм… вряд ли вы о таком слышали, это интернет-издание.

– А, онлайн! Да, я читаю много новостей в Интернете, – Вера качает пальцем. – Я всегда говорю: если хочешь остаться молодым, думай, как молодые. Молодые читают новости онлайн, и я читаю новости онлайн. Так откуда ты?

– Я из… эм, Бэй… Базз…[11]

Вера издает такой пронзительный возглас, что Рики теряется.

– «Баззфид»? Вау! Потрясно, отличная работа, малыш!

– Эм… – Рики хочет поправить ее, но затем соображает: «А почему нет?» «Баззфид» настолько большая контора, что там, должно быть, сотни людей в штате. Тем меньше шансов, что Вера поймает его на обмане. – Да, он самый.

В глазах Веры зажигаются звезды.

– О-ох! Я думать сегодня утром: «Вера, из газет обязательно придут сюда с кучей вопросов. Так что надо выглядеть презентабельно».

Она аккуратно поправляет волосы и улыбается. С задержкой до Рики доходит, что Вера ждет от него комплимента. Должно быть, по такому случаю она и накрасила губы вызывающе-розовой помадой и подвела брови карандашом. Рики торопливо кивает.

– Да, вы выглядите очень… эм, презентабельно.

– Только делай мои фотографии с хорошим светом. И, может, получится убрать мои морщины в этом… фотостопе?

– Фотошопе? Эм, конечно. Но перед этим могу я задать вам пару вопросов о Марш… о мистере Чене? Чуваке… мужчине, котрый умер здесь?

– О, спрашивай.

Вера наливает кипяток из большого чайника в заварочный. Рики никогда не видел такого маленького чайничка: размером с половину маленького стакана из «Старбакс». Непонятно даже, ради чего столько хлопот.

– Что ж… – О чем спросил бы репортер? – Расскажите все. Это вы обнаружили тело?

– Да, вчера утром. Я спускаться вниз, примерно в четыре сорок пять. Я люблю рано вставать, раньше ляжешь, быстрее начнешь новый день, так я всегда говорю. Я спустилась, чтобы отправиться на утреннюю прогулку, а я каждое утро много хожу и поэтому остаюсь такой стройной. Согласны? – Вера ставит на поднос заварник и две крохотные чашки.

– Да, пожалуй… Итак, вы спустились и в этот самый момент увидели его?

– Да. Сначала я подумать, может, это такая тень, но потом подойти ближе, и айя! Мертвец, вот прямо здесь, – она кивает на контур тела и с подносом в руках идет к одному из столиков. – Иди, сядь. Выпей это. Цзинь Сюань, очень хорошо для здоровья.

Рики неохотно опускается на один из стульев, кошмарно неудобный, как и следовало ожидать.

– И что же вы сделали?

– Вызвать полицию, конечно!

И это все? Рики не знает, чувствует он разочарование или облегчение.

– Полиция нашла что-нибудь достойное внимания?

– Ха, говорю же, от них никакой пользы, вообще никакой. Я говорю им, этот человек убит. А они говорят мне, что мы не делаем поспешных выводов. Гляди на мою дверь, я тебе говорю, гляди!

Рики послушно поворачивает голову. В двери недостает стекла, и по краям рамы торчат осколки.

– Это похоже на случайность? – говорит Вера и ставит перед ним чашку. – Кому надо разбивать стекло? Разбивать стекло и умирать в моем магазине? Вот уж незадача. Очевидно, что человека убили.

Рики кивает, стараясь не показать своим видом, насколько его беспокоит убежденность Веры в убийстве. Он тянется за чашкой и, к своему ужасу, замечает, что рука мелко дрожит. Торопливо хватает чашку, обжигает пальцы о горячий фарфор – и почему к этим штукам не приделывают ручки? – и выпивает все одним глотком.

– Айя! Куда так спешишь? Китайский чай изысканный, нельзя вот так просто заливать его в себя. Это не кофе, – Вера произносит «кофе», словно само слово ей омерзительно. И, прежде чем Рики успевает отказаться, наливает ему вторую чашку. – Пей так.

Она с изяществом берет свою чашку – большой и указательный пальцы едва касаются края – и отпивает совсем немного. Затем делает вдох и закрывает глаза. На губах играет еле заметная улыбка.

– Ах, Цзинь Сюань, один из лучших чаев. Его еще называют «молочный чай», потому что вкус сладкий и мягкий, почти как молоко.

По примеру Веры Рики осторожно берет чашку и тоже делает небольшой глоток. И на сей раз действительно чувствует кремовые нотки. На вкус и правда как молоко. Он смотрит в чашку, чай почти прозрачный и на вид не имеет ничего общего с молоком. Так странно, на вкус совсем не то, чем оно кажется с виду. С другой стороны, с чувством вины думает Рики, то же самое можно сказать о нем. Некий тип, выдающий себя за того, кем не является. Тип, который пришел, руководствуясь куда более темными побуждениями. Рики поднимает глаза и видит, что Вера пристально его изучает, шок пронзает его до самой подкорки, и он едва не проливает остатки чая. Они знакомы с Верой всего десять минут, но уже сейчас понятно, что она не из тех, кто дает водить себя за нос. У нее такой пронизывающий взгляд и хитрое выражение лица… Она знает? И заварила ему этот особенный чай, поскольку знает, что он пытается выдать себя за кого-то другого? Может, своими утверждениями, что Маршалл был убит, она проверяет его?

И главный вопрос. Знает ли она, что связывает его с Маршаллом?

6

Сана

Сана лишена маминой грации. Она вообще лишена всего маминого, если уж на то пошло. Но этим утром если что-то и злит ее больше всего, так это недостаток маминой грации. Потому что вот она, перед «Всемирно известным чайным магазином Веры Ванг», собирается произвести хорошее впечатление и, конечно же, вместо этого в дверях врезается в другого посетителя. Да так, что он роняет пакет.

– Ох, простите. Простите, ради бога!

Еще одна черта Саны, которая раздражает маму. «Не начинай фразу с извинений. Прекрати постоянно просить прощения. Это неискренне и раздражает». Сана сама это понимает, но ничего не может с собой поделать. Она наклоняется, чтобы помочь молодому человеку с пакетом, и это заканчивается тем, что они сталкиваются головами.

– Простите! – извинение машинально срывается с языка.

– Ничего страшного.

Они выпрямляются, и, прежде чем парень сбегает, Сана успевает разглядеть его лицо. Смуглая кожа, почти как у нее, но в отличие от нее он не индиец. Может, откуда-то из Юго-Восточной Азии? Довольно привлекательный. Конечно, Сана здесь не за этим. Просто тяжело не обратить внимание на эти огромные глаза и линию подбородка.

Сана встряхивает головой. Нужно сосредоточиться. Но сосредоточиться на чем? Она даже не вполне понимает, зачем пришла сюда. Убийцы часто возвращаются на место преступления. Эта мысль ядом расползается по нутру. Сана вздрагивает. «Я не убийца. Не моя вина, что он умер. Он этого заслуживал. Наверное». Она снова вздрагивает. Боже, откуда только берутся такие мысли?

К счастью, дверь магазина снова распахивается, и звон колокольчиков вырывает Сану из водоворота мыслей. На нее смотрит пожилая женщина. Брови изогнуты высокой дугой, и взгляд словно говорит: «Я выгляжу отпадно, и не забывай об этом».

– Могу я помочь вам? – произносит она.

– Ох, да! Я… это «Всемирно известный чайный магазин Веры Ванг»?

Как только слова слетают с языка, Сане хочется пнуть себя. Потому что надпись прямо у нее над головой гласит гигантскими, призывно-красными буквами: «ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНЫЙ ЧАЙНЫЙ МАГАЗИН ВЕРЫ ВАНГ». «Не будь многословной, милая, – звучит в голове голос мамы. – Лучше чего-то недосказать, чем наговорить лишнего». Маме должно быть видней, ее книги известны своей краткостью, а легионы фанатов изнывают в ожидании новых.

Женщина горделиво улыбается.

– Да, он самый. Ну и ну, такой занятой день. Столько новых посетителей!

Она заводит Сану внутрь. В маленьком, сумрачном магазине, кроме них, больше никого.

Сана переминается с ноги на ногу. Столько новых посетителей? То есть… она и тот парень, на которого она налетела? От этой мысли Сану вдруг переполняет грусть. Она озирается по сторонам. Очевидно, что «Всемирно известный чайный магазин Веры Ванг» переживает не лучшие дни.

– Сядь, сядь! Я сделаю тебе чай. Как тебя зовут?

Женщина, вероятно Вера Ванг, указывает на столики, после чего спешит за стойку.

Сана делает шаг к ближайшему из столиков и осторожно опускается на стул.

– Эм… Сана. Сана Сингх. Я здесь…

– Дай угадаю. Из-за мертвого тела?

Сана вздрагивает.

– Да. Я… я прочитала в газете и…

Вера кивает и указывает куда-то ей под ноги.

– Он там.

– Что? – Сана подскакивает. Затем смотрит, куда показывает Вера, и видит со смешанным чувством ужаса и облегчения, что на полу нарисован контур человеческого тела. Ладно, на самом деле его – то есть «мертвого тела» – здесь нет. Но сердце продолжает молотить по ребрам. Кажется, контур нарисован простым маркером. – Это вы… это полиция его нарисовала? По-моему, они используют скотч.

– Ах, полиция. Никакого от них толку, – Вера фыркает и насыпает чайных листьев в заварник. – Нет, конечно, это не они. Я сама. Хорошая работа, а? Очень близко к телу. Маркер иногда немного его задевал.

Сана таращится на нее.

– И полиция позволила вам это сделать?

– О, я делаю это, пока дожидаюсь их. Я даже делаю им чай, и все это до их приезда. И думаешь, они благодарны?

Повисает молчание, и Сана спешит заполнить паузу:

– Нет?

– Очень неблагодарны. – Вера наливает в заварник горячей воды и несет на подносе к столику. – Сядь, выпей немного чаю. Это Циемнь Хунча из провинции Анхой в Китае. Пробуй, – распоряжается она и наполняет чашку, такую крошечную, будто взяла ее из кукольного домика.

Сана делает глоток, и это кардинально отличается от всего, что ей доводилось пробовать, но в то же время в нем есть нечто неуловимо знакомое. Нотки дыма сочетаются с ароматом весенних цветов.

– Так успокаивает, – произносит Сана едва слышно и делает еще глоток.

Не успевает она опомниться, как чашка уже пуста, и Вера забирает ее, чтобы налить новую порцию.

– Итак, что я могу сделать для тебя, Сана?

– Ох, да, – Сане нужна секунда-другая, чтобы собраться с мыслями после такого чудесного чая. – Эм, я… у меня подкаст, – заявляет она.

Вера хмурит брови.

– Ох, милая. Пожалуй, у меня найдется один крем.

– Ой, нет, это вроде… радио в Интернете…

– Ага, – у Веры загораются глаза. – Великолепно, ты ведущая на радио?

– Вроде того, но это не совсем передача на радио. Я просто сижу и говорю в микрофон.

«Никогда не преуменьшай свою работу, милая, – шепчет в голове голос мамы. – Если ты не воспринимаешь ее всерьез, то и другие не будут». В последний раз, когда Сана восприняла себя всерьез, ей пришлось бросить учебу, так что, возможно, мама не вполне понимает, о чем говорит.

– Рассказываю о преступлениях, – торопливо добавляет Сана.

– Ага, и ты хочешь поговорить про человека, который умирать здесь, – Вера кивает и делает глоток из чашки. – А почему?

– Почему я хочу выпустить об этом эпизод? Наверное, потому что мертвый человек в чайном магазине – это как-то подозрительно, разве нет?

В самом деле? Сана понятия не имеет, но если речь заходит о Маршалле, дело не может не вызвать подозрений.

Вера пожимает плечами.

– Полиция так не думает. Они говорят, не похоже, что это убийство.

Не похоже, что это убийство. Сана кивает, стараясь сохранять безучастное выражение.

– Эм… вы могли бы рассказать, что вам известно об этом деле?

– Я говорю тебе, нет никакого дела. Полиция не сомневается, что он перебрать наркотиков, завалиться в мой магазин и умереть.

– Ясно. – Маршалл принимал наркотики? Сана не уверена на этот счет, но в случае с Маршаллом ожидать можно чего угодно. – И все-таки. Мне нечасто выпадает возможность лично поговорить со свидетелем чего-то подобного. А мне нужен контент. Ну, то есть… не в том смысле… Простите, это прозвучало так жутко.

– Так ты думаешь, в его смерти что-то подозрительно?

Ей кажется, или глаза у Веры действительно лукаво сверкнули? Складывается ощущение, будто за словами этой женщины кроется нечто большее. Как бы там ни было, нужно ступать осторожнее.

– Я… не вполне уверена, – говорит Сана, тщательно подбирая слова, – но мне кажется, из этого получится хороший сюжет.

Вера откидывается на спинку, и ее брови, кажется, подлетают вверх.

– Хм, – протягивает она и поглаживает подбородок.

Создается ощущение, что все это ей ужасно нравится, хоть и не вполне понятно почему.

– Парень, который был тут до тебя, он из «Баззфид». Он тоже думает, что это хороший сюжет.

«Баззфид»? С чего бы им интересоваться смертью Маршалла? Разве у них есть раздел криминальной сводки? Нет, это вообще не их профиль.

– Интересно, почему столько людей думают, что это интересный сюжет? – задумчиво произносит Вера.

– Расскажите, что вам известно о человеке, который умер в вашем магазине? – напоминает Сана.

Чем дальше Вера уходит от темы и чем больше размышляет вслух, тем сильнее заставляет нервничать Сану. Нет сомнений, что хозяйке магазина что-то известно. Она как будто знает, что Сана что-то скрывает. В то же время Сана чувствует, что сама Вера не желает делиться ценными сведениями.

– Что ж, я находить его утром, когда идти на прогулку.

– Как долго он пролежал здесь, прежде чем вы обнаружили его? В какое время вы его обнаружили?

– В пять утра. Я всегда рано встаю. А ты во сколько просыпаешься? – Вера щурится в ожидании ответа.

– Эм… рано. Значит, он пришел сюда в промежутке?..

– Что ж, я рано подниматься к себе, примерно в четыре часа. Спать не ложусь до восьми или девяти часов. Наверное, он приходить сюда потом, иначе я бы услышала.

Сану бросает в жар. Восемь или девять. Спустя всего несколько часов с момента их последней встречи. Ужас подкатывает к самому горлу, и Сану едва не выворачивает. Она заставляет себя сделать глоток горячего чая.

– А что он… на что это было похоже? Вы видели выражение его лица?

По лицу Веры пролегает тень.

– Ох, да. Очень несчастный. Такой потрясенный, такой ужас на лице.

Ужас становится непереносимым. Он был потрясен, напуган. Можно ли винить его в этом? Сану обдает волной ненависти к себе. Маршалл был сраным ублюдком, нельзя этого отрицать, но она не собиралась…

– Поэтому, – Вера заговорщически подается вперед, – лично я думаю, что его убили.

Она произносит это так запросто, что смысл сказанного доходит до Саны с задержкой. А когда это наконец происходит, у нее перехватывает дыхание. Она знает. Вера знает.

Вера переводит взгляд с лица Саны на ее руки и хмурит брови.

– Ох, милая, у тебя очень плохие ногти.

– Что? – Сана смотрит на свои ногти, обгрызенные до мяса, и в ужасе сжимает ладони в кулаки. Впрочем, какой смысл? Слишком поздно. Вера увидела ее ногти. Теперь-то она точно сложит два и два? По всей видимости, Вера из тех, от кого мало что ускользает.

Вера вдруг произносит:

– Кто это там? – И встает так поспешно, что стул, на котором она сидела, с грохотом опрокидывается, и они обе подпрыгивают.

Сердце едва не выскакивает у Саны из груди. Она оборачивается и замечает сквозь пыльные окна женщину с ребенком на руках. Вера уже направляется к двери, но успевает сделать лишь пару шагов, как женщина разворачивается и быстро уходит.

– Эй! – кричит Вера. – Вернись! Я вижу тебя!

Сана бросается к двери и наблюдает за поспешным бегством женщины. Даже с ребенком на руках незнакомка шагает на удивление прытко, и вот она уже на углу дома. Сана хочет догнать ее, но это выглядело бы слишком подозрительно. А после того, что произошло у них с Маршаллом, это нужно ей меньше всего.

Вера, не скованная подобными сомнениями, уже семенит вслед за незнакомкой. «Это шанс», – думает Сана и возвращается в магазин. Смотрит вокруг, на жуткий контур мертвого тела, затем на шкаф с бесчисленными ящичками. Сана понятия не имеет, что в них обнаружит, и даже не знает, что она вообще ищет, но, возможно, Маршалл оставил нечто такое, что послужило бы ей доказательством. Она подходит к внушительной стене с ящичками, делает глубокий вдох, после чего выдвигает один из них. В воздух поднимается пыль, и Сана откашливается. Внутри лежит диковинный корешок, серый и сморщенный.

– Это кордицепс.

Сана подскакивает и быстро задвигает ящик. Вера успела вернуться. Она чуть запыхалась после погони за женщиной, глаза смотрят пристально, но во взгляде нет осуждения, хоть Сана и попалась с поличным – скорее любопытство.

– Простите! – произносит Сана. – Мне просто стало так любопытно.

– Немного любопытства не вредит, – говорит Вера и добавляет с искоркой в глазах: – Только не забывать поговорку про любопытство и нос.

После такого Сана не может оставаться здесь ни секунды дольше. Торопливо продиктовав свой номер на случай, если Вера что-нибудь вспомнит, она спешит прочь из магазина, поворачивает за угол дома и только там дает волю слезам.

7

Вера

Нельзя обвинить Веру в тщеславии. Нет, у Веры много качеств, но тщеславие не в их числе. Но даже она вынуждена признать, что первый день расследования превзошел всякие ожидания. И, как у всякой китайской тетушки, у Веры за плечами много лет практики в предъявлении завышенных ожиданий. В самом деле, даже полиции придется признать, что она практически распутала за них это дело. Еще не подошло время вечернего чая, а у нее уже трое подозреваемых. «Превосходная работа, Вера, просто изумительно», – подбадривает она себя, заваривая чай из унаби и ягод годжи.

Когда чай готов, Вера со вздохом удовлетворения устраивается на своем стуле и берет в руки блокнот. Достает шариковую ручку с пером в полмиллиметра и делает записи каллиграфически выверенным почерком.

Дело об убийстве. Ведет: Вера Вонг

Подозреваемый 1: Рики Герванто

– Слишком красивый для репортера

– Говорит, что из поколения Z, но выглядит как миллениал. Совершение убийства старит, и, может, он выглядит старше, потому что его мучает чувство вины?

Подозреваемый 2: Сана Сингх

– У нее пот-каста, но она говорит, что это не сыпь

– Ногти очень обгрызены. Почему? Чтобы никто не понял, что она царапала Маршалла?

Подозреваемый 3: Белая дама с ребенком

– Бегает очень быстро с ребенком на руках, наверное, очень сильная, достаточно сильная, чтобы убить Маршалла

– И зачем убегать от моего магазина? Очень подозрительно!

Улики: флешка → что внутри?

Вера берет свои вещи и поднимается наверх. Усаживается за кухонный стол и звонит Тилли. Против обыкновения, Тилли отвечает на звонок.

– Ма, я работаю, – ворчит он.

Вера слышит шум голосов на фоне – такие куцые, деловые фразы – и удовлетворенно кивает. Она правильно воспитала сына, только послушайте, какой он, среди всех этих занятых людей. Вера ценит его время и потому переходит сразу к делу.

– Тилли, у меня очень важное дело. Если наткнуться на мертвое тело и у него в руке флешка, то как ее разблокировать?

– Что? Я… Чего? Ма, это… это за то, что я не пришел на ужин в прошлое воскресенье?

– И в позапрошлое воскресенье, и в воскресенье перед этим, но нет, дело не в этом. Хотя я готовлю твой любимый тушеный трепанг, стою на кухне три часа, но не бери в голову. Лучше скажи мне, как открыть флешку?

– Чт… – Тилли замолкает, а потом издает сердитый вздох. – Флешка в руке мертвого тела? Я даже не… Почему ты спрашиваешь?

– Ох, просто я вчера находить мертвое тело в магазине, ну разве не любопытно?

Несколько секунд в трубке царит тишина.

– В смысле, настоящий труп?

– Да, это мужчина, его имя Маршалл Чен. Мне кажется, дурацкое имя, не так благородно, как Тилберт, правда? Зачем называть сына Маршаллом, как будто он из полиции?

– Ма… – Тилли снова делает глубокий выдох. – Ты вызвала копов?

– Само собой! Вызывать их сразу, как только рисовать линию вокруг тела. Копы находят это очень любезным, – ладно, это преувеличение, но Тилли не обязательно знать все подробности.

– Ты… но… почему ты спрашиваешь, как разблокировать флешку мертвого парня?

– Ой, да просто любопытно, – это ведь прозвучало довольно буднично и невинно?

– Ма, – Тилли понижает голос. – Только не говори, что ты взяла флешку с мертвого тела.

Вера хранит молчание.

– И прошу, – вновь заговаривает Тилли, и в его голосе звучит тревога, – скажи, что ты не вставляла флешку в свой компьютер.

Вера бросает взгляд на экран ноутбука. Система просит ввести пароль, чтобы разблокировать флеш-накопитель.

– Потому что, – продолжает Тилли зловещим тоном, – на флешке может оказаться куча всякой заразы, вроде вирусов или шпионских программ и…

Вера быстро выдергивает флешку из разъема.

– Айя, конечно я не вставляю в свой компьютер, думаешь, я такая глупая?

– Хорошо. Но прежде всего, ма, у тебе вообще не должно быть никакой флешки. – Тилли снова вздыхает. – Ты должна передать ее полиции, поняла?

– Полиция не принимает дело всерьез. Говорят, это выглядит как несчастный случай.

– Может, потому что ты взяла улику с… боже, я так не могу. Мне нельзя говорить с тобой об этом на работе. Ма, ничего не делай сама, я перезвоню позже, окей?

– Окей, пей больше воды и…

Тилли сбрасывает прежде, чем Вера успевает напомнить ему, чтобы присмотрел себе девушку на работе. Секунду она смотрит в телефон, после чего отправляет сообщение:

И присмотри себе девушку на работе.

Когда с этим покончено, Вера вновь переключает внимание на флешку. «Кто бы мог подумать? Столько секретов в такой маленькой штучке», – размышляет она, постукивая пальцем по флешке. Технологии – благословение и проклятие. Вера открывает поясную сумку, прячет флешку во внутренний карман и застегивает молнию. Вот так, самое надежное место. Она спускается обратно в магазин, посмотреть, не выстроилась ли там очередь за ее всемирно известным чаем, но внизу, как обычно, никого.

С чувством вины Вера вспоминает, как утром к ней заходил Алекс и она быстренько выпроводила его, потому что ждала возвращения убийцы и не могла допустить, чтобы Алекс его спугнул. Что ж, теперь ей стоит загладить свою грубость.

Лучше всего, наверное, занести ему свой особый чай и, может, купить по пути пару корейских груш. На обратном пути она купит чуть больше продуктов, чтобы приготовить ему ужин, который занесет чуть позже. Да, отличный план.

Не проходит и десяти минут, как Вера закрывает магазин, поправляет козырек и с корзиной в руке идет по Вашингтон-стрит. В корзине один (1) мешочек чая Луо Хан Гуо с хризантемой, один (1) мешочек ягод годжи, сушеной апельсиновой корки и сушеной корки восковой тыквы и один (1) мешочек синего чая[12] с лавандой. По пути Вера заходит в лавку миссис Жао и покупает две корейские груши, две питайи и одну большую горькую тыкву. Довольная количеством питательных веществ и витаминов в своей корзине, она поднимается по холмистой дороге к дому Алекса.

Перед парадной дверью Вера собирается нажать на звонок с номером квартиры, но кто-то выходит на улицу, так что ей остается лишь подняться на третий этаж. Ни у кого здесь нет ни звонков, ни дверных молотков, так что Вера просто стучится в квартиру Алекса.

– Кто там? – доносится его голос на мандаринском.

– Алекс, это я, Вера. Из чайного магазина.

– О!

За дверью слышатся торопливые шаги, щелкает замок, и вот перед Верой ее любимый покупатель.

– Ох, – вырывается у нее. – Алекс, ты выглядишь ужасно. – Она не из тех, кто врет из вежливости. В конце концов, прямота – лучшая политика. – Должно быть, это потому, что ты остался без моих чаев. Прости, что утром выставила тебя. Я знаю, тебе до смерти хотелось хорошего чая, но ты не поверишь, что случилось!

Алекс кивает.

– Да, Винифред рассказала мне, что в твоем магазине был мертвец. Мне так жаль, Вера.

В его голосе столько сочувствия, что это не может не тронуть. Вот настоящий джентльмен, думает Вера.

– Должно быть, это ужасно. Я заходил проведать тебя, но тебе как будто хотелось поскорее избавиться от меня…

– Ох, моя ошибка! Я так тебя торопила, так грубо с моей стороны. Видишь ли, мне казалось, что мертвый человек, которого я обнаружила в магазине, был на самом деле убит, и у меня был план, как вычислить убийцу. Поэтому я не хотела, чтобы ты слонялся рядом с магазином, потому как это слишком опасно, – со всем драматизмом произносит Вера.

Алекс таращится на нее, явно ошеломленный этим заявлением.

– Почему ты решила, что это убийство?

– Не бери в голову, Алекс, у тебя и так столько забот. Я не хочу беспокоить тебя, уход за Лили и так отнимает у тебя много сил. Да, и я не могу задержаться, ведь нужно еще распутать убийство. Лучше не показывайся у меня в ближайшие дни, пока я не разоблачу преступника. Незачем подвергать себя опасности. Но не волнуйся, я буду время от времени заносить тебе чай.

Она отдает Алексу корзину с фруктами и чаем и желает всего наилучшего.

– Спасибо тебе, Вера.

Вера готова поклясться, что Алекс немного прослезился. Она расскажет об этом Тилли: о том, как покупатель был настолько благодарен ей за чай, что даже прослезился. Не то чтобы Тилли поверит ей. Вера выходит на улицу, и сердце как будто не помещается в груди. Так приятно совершать добрые поступки. Только представить, как она почувствует себя, когда раскроет преступление.

Легкой походкой Вера возвращается к себе. Она так увлечена видами вокруг, что не сразу замечает незнакомца возле своего магазина, а когда наконец замечает, у нее на миг замирает сердце. Оно и впрямь пропускает один удар, кровь застывает в жилах, ноги отказываются идти, а руки наливаются свинцом. Не будет преувеличением сказать, что для Веры это крупнейшее потрясение за всю ее жизнь. Такого потрясения Вера не испытала, даже когда обнаружила труп у себя в магазине. Из богатого жизненного опыта она знает, что мертвые тела нечасто можно увидеть в чайном магазине, но такая вероятность существует физически. А то, что она видит сейчас – за гранью возможного. Потому что перед «Всемирно известным чайным магазином Веры Ванг» стоит тот самый человек, которого Вера днем ранее обнаружила мертвым.

8

Оливер

Первая мысль, которая прошивает сознание Оливера: «О, нет. У меня совсем недавно умер брат, а я сейчас убью эту несчастную женщину».

Действительно, женщина стоит в нескольких шагах от него, и, кажется, у нее вот-вот случится инфаркт или лопнет аневризма в мозгу, или что там происходит, когда пожилой человек переживает потрясение.

Оливер поспешно вскидывает руки, стараясь при этом не напугать женщину еще сильнее.

– Не волнуйтесь, я не он! Я его брат! Брат-близнец.

В глазах женщины появляется проблеск осознания. Отвисшая челюсть захлопывается и снова приоткрывается. Женщина издает «Ох», делает шаг вперед и беззастенчиво разглядывает его лицо.

– Ах, ты точь-в-точь как он.

– Да. И в этом неприглядная сторона жизни близнецов.

Вообще-то неприглядная сторона жизни близнецов заключается в том, что разница между ними составляет минуту, и Оливер ощутил на себе каждую секунду этой разницы, оказавшись вторым по всем показателям. Он на дюйм ниже Маршалла, его глаза на оттенок бледнее, а подбородок чуть менее волевой. В школе Оливер был известен как Недомаршалл.

– Айя, – женщина тычет в него пальцем. – У меня чуть инфаркт не случился!

– Мне жаль.

Это действительно так. Несмотря на выставленный на него палец, женщина кажется милой, и умри она, Оливер искренне расстроился бы.

– Я Вера, владелица «Всемирно известного чайного магазина Веры Ванг», – она произносит это с таким апломбом, словно говорит: «Я королева Англии».

Очевидно, это должно произвести на него впечатление, поэтому Оливер кивает и вскидывает брови.

– Здорово. Я слышал, здесь мой брат… ну…

– О, да, внутри. Хочешь посмотреть на контур его тела? Хм, или это слишком тебя расстроит? Ну, не бери в голову, если ты расстроишься, у меня есть для тебя чай. Заходи. Как уж тебя зовут? Дай угадаю, тоже что-нибудь на «М»? Майкл? Марк? Моррис?

Она с таким азартом перечисляет имена на «М», что Оливеру даже становится неудобно, что его зовут не Майкл или Моррис. Но разве не в этом его вечная проблема? Вечный человекоугодник или, как называл его Маршалл в старшей школе, «подлиза», или «неудачник», или «безнадежный позорник». Маршалл выдумывал для него еще множество прозвищ, большинство из которых включали в себя известные части тела, но Оливер предпочитает не вспоминать об этом. Все в порядке. Если не думать чересчур много о Маршалле.

И все-таки, почему он здесь, если не хочет думать о Маршалле? Когда же Вера отпирает дверь и жестом приглашает его войти, Оливер с удивлением обнаруживает, что ноги его не слушаются. Он заставляет себя сделать шаг, затем еще один. Вдох, выдох. И вот наконец он внутри.

Конечно, Оливер видел контур тела с улицы, но стекла такие пыльные, что запросто можно было представить, что контур – всего лишь причудливая игра теней. Но теперь он видит четкие линии, и внезапно приходит осознание, что Маршалл мертв. Здесь Маршалл встретил смерть. Какие мысли посещали его в последние мгновения жизни? Думал ли он о нем, Оливере? Винил ли его? Скорее всего. Это Оливер виноват, всегда и во всем виноват Оливер.

Так повелось с тех пор, как их мама умерла, готовя любимый десерт Оливера. Им было по шесть лет. Оливер обожал ледяную стружку и попросил маму сделать немного, а он был ее любимчиком, и, конечно же, мама согласилась. Оливер с Маршаллом находились в гостиной и играли в «Кто громче пукнет», как вдруг с кухни донесся грохот. Оба бросились туда. Мама лежала на полу, и вкруг ее головы растекалась лужа крови. От мороженицы повсюду набрызгало водой, из-за чего мама поскользнулась и ударилась головой об угол стола. Отец и Маршалл винили Оливера в ее смерти. Он сам винил себя. Но они завели привычку также винить его во всем прочем, и Оливер не знал, как справляться с этим наряду с собственной скорбью и чувством вины. Поэтому он сделал единственное, что мог: взял на себя всю вину, стараясь быть как можно меньше и незаметнее. Это срабатывало с отцом, к тому же тот по большей части и так делал вид, будто Оливера не существует, но от Маршалла невозможно было скрыться. Брат щипал его, а затем, не получая отпор, принимался бить, сначала в плечо, потом по туловищу, и наконец по голове, так что Оливер сворачивался в клубок, мечтая умереть.

Вот только теперь он стоит и смотрит на очертания тела Маршалла, а не наоборот. Так быть не должно. Что скажет отец? Прежде всего, решит, что в этом виноват Оливер, поскольку так издавна повелось в их семье. Однако в этот раз он будет прав. Это вина Оливера.

– Сядь, – произносит Вера так громко и внезапно, что Оливер подскакивает.

Ноги срабатывают в обход мозга, и он садится прежде, чем успевает осознать это.

Вера ставит перед ним деревянный поднос и наливает ему чая. Оливер улавливает сладостный аромат цветов и молока, и слезы щиплют ему глаза. Едва ли он помнит, как пахла его мама, но аромат каким-то образом воскрешает ее в памяти.

– Это Хуаншань Маофэн, – говорит Вера, пододвигая к нему крошечную чашку. – Пробуй.

Он пробует, и вкус возносит его прямиком к маме, и нет больше сил сдерживать слезы. Веру как будто нисколько не смущает, что незнакомый человек сидит перед ней и плачет. Она протягивает ему салфетку, кажется, очень довольная происходящим.

– Это правильная реакция на чай. – Она делает глоток. – Очень редкий чай, все мои чаи редкие, и когда его рвут, сборщики плачут, потому что аромат такой прекрасный, напоминает им о небесных садах.

– Правда? – Оливер шмыгает и пытается совладать с чувствами.

Вера пожимает плечами.

– Не знаю, я так придумать. Американцы любят, когда я рассказываю им истории про каждый сорт чая. – Она продолжает с явным, нарочито выраженным акцентом: – Этот чай из провинции Фуцзянь, его стережет золотой дракон, парящий над полями. – Она приподнимает бровь. – Видишь? Убедительно, а?

Оливер кивает и слабо улыбается.

– Теперь расскажи, зачем ты здесь.

Это сказано таким властным тоном, что Оливер не смог бы отказать, даже если бы попытался. Не то чтобы он хотел этого, потому что есть в ее манере нечто располагающее, дарящее чувство уюта. Возможно, дело в исходящей от нее ауре материнской заботы.

– Я хотел посмотреть на место, где мой брат провел свои последние минуты, – произносит он хрипло.

Вера наливает еще одну чашку и пододвигает к нему.

– Какой он, твой брат?

Оливер делает глубокий вдох. Следует сказать что-то хорошее. Нельзя говорить плохо о мертвых, это всем известно. Нужно сказать, что Маршалл был добрым человеком, из тех, кто делает окружающих счастливыми. Сказать, что смерть Маршалла – это ужасная потеря для всех, кто знал его. Фразы уже складываются в сознании, но, когда Оливер раскрывает рот, с языка слетает:

– Мой брат был, наверное, самым харизматичным из всех, кого я встречал, но при этом и самым жестоким. Ему нравилось унижать других, он всем вокруг давал понять, что он лучше, чем они. И его излюбленной мишенью в этом был я. Он давал понять и мне, и всем окружающим, что из нас двоих я худший вариант. Я ненавидел его.

У Оливера дрожит голос. Какого черта он рассказывает ей все это? С тем же успехом он мог бы сказать, что виноват в смерти брата, и подставить руки для наручников. Не то чтобы у нее имелись наручники. Бога ради, это маленькая престарелая женщина, торгующая чаем.

Он ждет, что Вера придет в ужас от его токсических признаний, но она глубокомысленно кивает и отпивает чай.

– Ох, да, я думаю, этот человек нехороший. Поэтому он убит.

Холодок пробегает по спине Оливера.

– Уб-бит? – Он замечает, к своему ужасу, что рука начинает дрожать, и спешно ставит чашку, пока это не стало слишком заметно. – Как… в полиции ничего такого не говорили.

Вера на удивление громко фыркает и отмахивается.

– Полиция. Что они вообще знают? Даже не берут отпечаток пальцев. Совсем не такие, как по телевизору, со всеми своими штуками, о нет, только приходят, смотрят вокруг, задают мне вопрос, потом зовут судмедэксперта. Я думала, ага, этот судмедэксперт знает, что и как, а он приходит, забирает тело и уходит. Конец истории. – Она подается вперед, в упор глядя на Оливера. – Нет, если хочешь разгадать тайну смерти твоего брата, мы должны делать это сами.

– Эм… Я не… Уверен, существует некий протокол для таких случаев, и полиция наверняка делает все необходимое, чтобы раскрыть дело и убедиться, что все соответствует закону.

По правде говоря, Оливер надеется, что Вера права и полиция действует настолько неумело.

– А как ты думаешь, что произошло? – Вера смотрит на него с прищуром, и недоверие исходит от нее осязаемой волной. Она даже не пытается скрыть, что причисляет его к главным подозреваемым.

Оливер буквально чувствует, как его поры расширяются и высвобождают пот.

– Пока ничего определенного, мы еще ждем заключение судмедэксперта, но есть предположение, что это аллергическая реакция.

Вера сощуривает глаза еще плотнее, так что веки почти смыкаются. Не вполне ясно, как она до сих пор видит.

– Аллергия на что?

Оливер качает головой.

– Да в общем-то, много на что. Пчелиный яд, арахис, миндаль, птичий пух… Как-то раз мама купила с рук одеяло на гусином пуху, и я помню, как она радовалась, ведь они обычно такие дорогие…

Вера кивает.

– Ах, какая находка. Твоя мама хорошая женщина.

– Лучшая, – Оливер тускло улыбается. – В общем, в то время мы с Маршаллом еще спали в одной кровати, и, помню, в ту ночь я услышал странный звук. Как будто кто-то пытается дышать сквозь тонкую соломинку. Это было ужасно. Я проснулся и попытался разбудить его, но Маршалл только и делал что издавал этот свист. Тогда я принялся вопить и плакать, и в комнату прибежали родители, дали ему ингалятор, а потом его пришлось срочно везти в больницу. У него отекло лицо, а руки… – Оливер содрогается. – Его пальцы стали как сосиски, красные и распухшие, кожа так натянулась. Я думал, они лопнут. Потом у него еще долго была сыпь, даже после того, как отек спал.

– Хм, – Вера потирает подбородок. – Интересно. Что ж, это все очень ценно, Оливер. Благодарю. У меня уже целый список подозреваемых.

– Что?

– Пока ничего конкретного, чтобы показать, но… – Она ерзает на стуле и достает телефон. – Ты запишешь сюда свой номер, и я позвоню, когда найду убийцу.

– Эм… – Оливер пытается придумать тысячу причин сказать «нет», но ловит на себе добрый и вместе с тем острый как бритва взгляд Веры и понимает, что любая отговорка будет тщетной.

Поэтому он записывает номер, без конца задаваясь вопросом, какого черта притащился сюда. У него появляется чувство, что он еще долго будет с сожалением вспоминать ту минуту, когда вошел во «Всемирно известный чайный магазин Веры Ванг».

9

Рики

После второго пропущенного звонка телефон переключается с беззвучного режима и начинает трезвонить. Звук прорезает сон, полный кошмаров, где Ади кричит: «Какак[13], когда ты заберешь меня в Америку? Почему ты меня бросил?» – и Рики просыпается в поту, сердце бешено колотится, во рту сухость. Он шарит по тумбочке в поисках телефона, выдергивает зарядку.

– Ади? Что случилось?

Но вместо Ади отвечает женский голос:

– Рики? Ты еще спишь?

Рики сонно моргает в попытке проснуться.

– Кто это?

– Это Вера.

Нет, имя не…

Ох, точно, Вера. Маленькая пожилая дама из чайного магазина. Почему она звонит ему в… Рики смотрит на часы. Какого черта? Еще только 7.32. Что-то здесь не так. Сердце вновь переходит на ускоренный режим, сознание работает с отставанием. Если она звонит, значит, что-то явно идет не так.

– Вера, что случилось?

– Ну, я проверяю «Баззфид» и не могу найти твою статью! И я думать, ах, раз уж статья пока не появляется, может, у меня есть время сказать тебе важные детали, чтобы добавить в твою заметку?

Мгновение Рики пытается сообразить, о чем говорит Вера. «Баззфид»? Ох, точно. Вчера он по глупости ляпнул, что работает в «Баззфид». Боже. Рики растирает лоб. И зачем он это сказал?

– Ну… да, – мямлит он.

– Вот, например, не забудь написать адрес моего магазина. Важно, чтобы люди знали, где меня искать, ага? А еще вчера ты не фотографировал меня. Забыл? Я сегодня делать еще больше макияжа, и у меня чудесная прическа, так что придешь и сфотографируешь меня и мой чай, окей? Я читать, что статьи, где есть много фотографий, выходят лучше всего. Репортерам ведь полагается бонус, если твоя статья вирусная, так?

Репортерам назначают бонусы по количеству репостов? Рики понятия не имеет, но это выглядит вполне логично. Он кивает, но потом соображает, что Вера его не видит, и говорит:

– Да?..

– Вот и хорошо. Приходи, фотографируй меня и контур на полу, это тоже хорошо для статьи.

– Эм, сейчас? Еще восьми нет. – Рики лег в два ночи, и ему не помешало бы поспать еще часов пять.

– Айя, утренний свет лучше всего для фотографа, разве ты не знаешь? Неудивительно, что твои статьи никто не читает. Подъем, молодежь. Не проспи свою молодость. Принимай душ и приходи завтракать, будь хорошим мальчиком.

На этом Вера сбрасывает звонок, а Рики таращится в телефон, раздумывая, действительно ли она ему звонила, или это был очередной кошмар.

Он снова ложится, и, едва голова касается подушки, в памяти вспыхивает образ.

«Слушай, ты, грязный кусок дерьма. Заплати мне, Маршалл, или я прикончу тебя, клянусь».

Звериная ярость в собственном голосе столь осязаема, что слова как будто обретают плоть. «Я прикончу тебя, клянусь».

Рики резко садится. Судорожно выдыхает и растирает лицо, пытаясь прогнать видение. Прежде он никогда не терял самообладания. Никогда, ни разу в жизни, даже в переходном возрасте, когда Ади выводил его из себя. Даже когда застал соседа по комнате в постели со своей девушкой. Но Маршалл дотянулся до самых глубин его подсознания и запустил реакцию «бей или беги», так что Рики испугался собственной злобы. И вот Маршалл мертв. Зачем он, Рики, вообще притащился в магазин Веры? Если уж на то пошло, следовало идти к Маршаллу домой или в офис и там искать то, что он ищет все это время. Но нет, он поперся во «Всемирно известный чайный магазин Веры Ванг» и в итоге вынужден снова идти туда и прикидываться репортером.

Мысль, что он заставляет Веру ждать, странным образом приводит его в ужас, поэтому Рики наперекор инстинктам встает и принимает холодный душ в надежде привести разум в рабочее состояние. Одеваясь, он замечает, что пальцы немного дрожат, и путается в пуговицах рубашки. «Тебе не о чем беспокоиться, – напоминает он себе. – Ты ничего не сделал. Вообще ничего».

* * *

Еще в Индонезии родители научили его, что нельзя появляться в гостях без подарка, поэтому по пути Рики заходит в кондитерскую лавку рядом с магазином Веры. Он понятия не имеет, что ей понравится, поэтому на всякий случай покупает разных булочек, сладких и острых. Хозяйке кондитерской, милой пожилой даме, он сообщат, что любит французскую еду, и, кажется, это доставляет ей огромное удовольствие.

Когда Рики входит в чайный магазин, Вера даже не смотрит на него и продолжает изучать банки чая и сушеных фруктов на стойке.

– Ага, наконец-то. Я делать для тебя особенный чай, – она поднимает глаза и, к замешательству Рики, хмурится при виде пакета в его руке. – Это…

– Эм, я принес булочек из французской пекарни по соседству. Подумал, может, вам…

– Ха! – Вера фыркает. – Французская пекарня? Это китайская пекарня.

– О, эм… Рики смотрит на бумажный пакет, на котором написано: «ФРАНЦУЗСКАЯ ПЕКАРНЯ ВИНИФРЕД. DÉLICIEUX TOUS LES JOURS». – Я не знаю китайского, – признается он, – но кажется, это французский?

– Ха! – повторяет Вера.

Кажется, она злится еще больше, и Рики не понимает почему. Вера выходит из-за стойки и шагает к нему. Он с трудом подавляет желание бросить пакет и сбежать. Это все равно что смотреть, как на тебя несется, обнажив свои маленькие клыки, разъяренный джек-рассел-терьер. Вера выхватывает у него пакет – Рики даже не думает оказывать сопротивление – и наугад достает булочку. На целлофановой обертке наклейка с надписью PETIT PAIN À LA CRÈME.

–Ха!

«Эти «ха» несут какой-то смысл?» – думает Рики, но держит рот на замке. Складывается впечатление, что он стал свидетелем давней вражды, а у него хватает старшей родни в Индонезии, чтобы знать, что в таких случаях лучше всего заткнуться и мечтать найти волшебный способ делаться невидимым.

– Petit pain à la crème! – язвительно произносит Вера. – Это булочка с кремом!

– Да… наверное, так оно и звучит по-французски? – подает голос Рики.

– Могу спорить, что так и есть. Могу спорить, глупая старушка просто смотрит в гугл-переводчик и меняет все названия на французский. – Вера запускает руку в пакет и достает еще одну булочку. – Brioche aux oeufs sales, – снова фыркает, но все-таки разворачивает булочку и разламывает ее пополам, после чего объявляет: – Так я и думать. Булочка с кремом из соленого желтка. – Кажется, она готова разразиться новой тирадой, но принюхивается, а затем откусывает небольшой кусочек. – Хм-м, – задумчиво жует. – Маловато соленого желтка. На всем экономит эта жадина. Ну, раз ты уже покупать это, пожалуй, мы будем есть, нечего бросать еду. Сядь.

Рики подчиняется, в изрядном смятении, и, пока достает из пакета все остальное, Вера приносит несколько тарелок. Он послушно раскладывает на них булочки, наклейкой вниз, чтобы французские названия не маячили перед глазами.

– Итак, – Вера садится напротив и разливает чай, – почему так долго? Пока молодой, двигайся быстро, хватай мир за причиндалы и так далее.

– Эм…

С чего бы его должно смущать слово «причиндалы»? Вера явно из тех, кто говорит что вздумается и когда вздумается. Но сейчас половина девятого, Рики еще толком не проснулся и совершенно не готов к словам вроде «причиндалы» из уст необузданной пожилой женщины. Он медленно отпивает чай, чтобы потянуть время, но приходит в еще большее смятение, потому что, черт подери, чай такой вкусный. С горечью, но при этом на удивление освежающий, будто омывает его изнутри чистотой, оставляя за собой сладкое послевкусие. Рики берет наугад булочку и надкусывает ее, рот тут же наполняет пряно-сладкий крем из соленого яичного желтка. В сочетании с горечью чая это так согревает, что все мышцы расслабляются от единственного укуса.

– Что, и впрямь так вкусно? – Вера надкусывает вторую половину булочки. Снова принюхивается и сама отвечает на свой вопрос: – Ну, недурно. Так вот, почему моя статья так долго не выходит?

– Ну, я… Эм, мне нужно отшлифовать текст, потом переслать редактору и, ну… ждать, пока она… все отредактирует? А потом… – Рики понятия не имеет, что еще включает в себя подготовка статьи в «Баззфид», но истово молится, чтобы препятствий на пути к публикации было как можно больше.

Вера качает головой.

– Ох, я и не думать, что все настолько плохо. Ну и ну, вам, молодым людям, хочется все и побыстрей, но, когда доходит до работы, вы только возитесь.

Упоминание о работе тяготит Рики. Потому что Вера ошибается. Насколько ему известно, каждый «молодой человек», включая его самого, хочет быть продуктивным, наиболее эффективным на своем рабочем месте. Нестись вверх по карьерной лестнице. И в особенности Рики, потому что речь не только о его будущем, но также о будущем Ади. Ади, который в свои двенадцать лет знает куда больше своего старшего брата.

Звон колокольчика над входной дверью прерывает его раздумья. Вера оживляется.

– Ах, – восклицает она, – как раз вовремя. Позволь представить тебя моему второму подозреваемому.

10

Сана

Сана сыта по горло напористыми азиатскими женщинами, с нее хватит. Каждое утро она твердит себе, что именно сегодня даст маме отпор. У нее даже написана целая речь, затем переписана, перечеркнута, снова переписана и так далее. Несколько раз Сана репетировала перед зеркалом, отрабатывая тот идеальный тон на грани самоуверенности и почтения. Ночами, лежа в постели, она представляет, на что это будет похоже, когда ей наконец-то хватит смелости произнести свою речь. Но всякий раз на следующий день ей звонит мама, и слова застревают у Саны в горле, как пастилка от кашля.

И вот, откуда ни возьмись, возникает Вера, совершенно посторонняя, лет на десять старше матери, и воплощает собой образ напористой азиатской тетушки, каких Сане приходилось терпеть всю свою жизнь. Что ж, Сана попрактикуется на Вере. Да, это хороший план. Если получится дать отпор Вере, значит, получится отстоять себя и перед мамой. Всю дорогу до чайного магазина Сана проговаривает все, что собирается сказать.

«Вера, как вы можете звонить мне в семь утра и говорить, чтобы я «привела себя в божеский вид»? Это недопустимо. Вы не моя мать, и, даже если бы ею были, я бы попросила обращаться со мной как со взрослой. Потому что я и есть взрослая».

Нет, слишком пространно.

«Вера, я заблокирую ваш номер, потому что вы переходите все границы».

Да, отлично. Вера спросит, что за границы такие, и Сана терпеливо ей все объяснит.

Но, когда Сана переступает порог «Всемирно известного чайного магазина Веры Ванг», первое, что она видит, – это чересчур привлекательный парень, с которым она столкнулась накануне. Затем, прежде чем Сана успевает опомниться, на нее уже наседает Вера.

– Ах, Сана! Входи, входи! Сядь вот сюда, рядом с Рики.

Вот она уже цепкой хваткой держит Сану за запястье и ведет к стулу по соседству с Рики.

Рики, в свою очередь, всем своим видом напоминает похищенного ребенка. Глаза широко раскрыты, рот чуть приоткрыт, как будто он хочет о чем-то спросить, но до ужаса боится услышать ответ. Когда их взгляды пересекаются, Сана приподнимает брови с немым вопросом: «Ты понимаешь, какого черта здесь происходит?» Рики едва заметно качает головой. Этот немой диалог немного ее успокаивает. По крайней мере, Рики в не меньшем замешательстве.

– Рики, это Сана, – объявляет Вера, опускаясь на свой стул. – Сана, это Рики, еще один мой подозреваемый.

Сана вдруг чувствует, что ей тесно в собственной коже. Подозреваемый? Она сжимает и разжимает кулаки, гадая, как долго образцы ДНК сохраняются под ногтями.

На мгновение воцаряется молчание, а затем Рики прокашливается.

– Эм… вы уже несколько раз повторили это слово «подозреваемый». Не могли бы вы это прояснить?

– О, конечно, – бодро отвечает Вера, наливая Сане чашку чая. – Вы два из моих подозреваемых. Подозреваемых в убийстве Маршалла, – добавляет она на всякий случай.

– Ка… – вопрос застревает у Саны в горле, и пока она пытается вновь обрести дар речи, Вера протягивает ей чашку. Годы муштры в общении со старшими напоминают о себе, и Сана машинально выдает: – Благодарю, тетушка.

В следующий миг ей, конечно, хочется пнуть себя, потому что, во‑первых, Вера ей не тетушка, а во‑вторых, даже будь оно так, эта тетушка подозревает ее в убийстве.

– Ой, какая ты любезная! – Вера улыбается, но затем смотрит на ее руки, и улыбка меркнет. – Ах, у тебя все руки заляпаны краской. Надо мыть лучше, краска вредная для кожи. Вот почему они у тебя такие сухие.

Сана убирает руки со стола, щеки горят от стыда.

– Да, это… я просто, эм, красила комнату.

«Ха, – раздается тонкий голосок в голове. – Ты хочешь, чтобы так оно было». В действительности Сана лишь замешала краски, и только затем, чтобы простоять битый час перед чистым полотном, пока краска не начала стекать по кисточке ей на руку, по предплечью и до самого локтя, после чего Сана отшвырнула кисточку и выбежала из комнаты. Старая песня.

– Сколько тебе уже лет, Сана? В каком году ты родиться?

Сана отвечает, и Вера задумчиво хмурит лоб. Через пару секунд она цокает и качает головой.

– А, ты Дракон. Не подойдешь моему сыну. Я думать, если ты не убийца, конечно, что надо познакомить тебя с моим сыном, только он Бык, так что не подойдет. Дракон съест Быка. – Она поворачивается к Рики: – А ты? Какой твой знак?

– Эм, Крыса, – сконфуженно отвечает Рики.

– О! – Вера хлопает в ладоши, и лицо ее расплывается в улыбке. – Чудесно! Идеальное сочетание, вы два! Так я и знала. Из вас получится хорошая пара, я знаю. Если никто из вас не убивать Маршалла, это подарок с небес. Какая удача!

Сана и Рики смотрят друг на друга, и единственное, что не дает Сане сгореть от смущения, – это такой же смущенный вид Рики. По крайней мере, она такая не одна. И вообще, какое это имеет значение? Уж если что-то и должно ее смутить, так это подозрение в убийстве. Но происходит столько всего и сразу и… ой, Вера сует ей прямо под нос булочку и велит есть. Сана машинально подчиняется и не успевает осознать, как рот уже набит слоеным тестом с таро, а Вера объясняет, почему это китайские булочки, а не французские, как могла бы подумать Сана. Самонадеянно со стороны Веры полагать, будто Сана думает о французских булочках, в то время как ее мозг издает бесконечное «Что-о-о?»

– Так вот, у Саны, – сообщает Вера, – пот-каста… знаю, ты можешь думать, что у нее очень плохая кожа, но на самом деле это как радио, только по Интернету. Очень хорошо, правда? Это как твоя работа, Рики, только на радио! Ну, не на радио, а по Интернету. – Она кивает, довольная своим пояснением, и переводит взгляд на Сану. – А Рики – репортер из «Баззфид»!

– Вау, – произносит Сана полным псевдофранцузской булочки ртом. – И правда впечатляет.

Рики трет щеку и смотрит в свою чашку. Ой, он такой же застенчивый, думает Сана с умилением. У нее сжимаются внутренности при мысли, что Рики и Вера узнают о ней правду: что у нее нет ни подкаста, ни пот-касты и в действительности она ничем толком не занимается, если не считать провальных попыток посвятить себя единственному делу, в которое влюблена с того дня, когда в возрасте одного года окунула руку в банку с краской.

– Эм, – Рики прокашливается. – Вы сказали, мы оба подозреваемые? Можно спросить почему?

– Конечно, – Вера ставит чашку. – Не надо принимать близко к сердцу, окей? Ох уж вы, молодые, так близко все принимаете. Если я считаю тебя убийцей, что с того? Это не значит, что я считаю тебя плохим человеком.

– Хм. – Сана облизывает губы. – Разве нет?

Вера цокает языком.

– Что за чушь. Конечно нет.

– Но почему вы вообще нас подозреваете? – спрашивает Рики, теребя воротник.

– Много причин. – Вера оттопыривает большой палец. – Первое: все знают, что убийцы возвращаются на место преступления. Так? Им хочется полюбоваться на свою работу. Так что я знаю, мне остается только ждать и смотреть, кто появится. Вы двое появляться вчера, поэтому попадаете в мой список. Видите? Ничего личного.

– Вы сказали, много причин? – напоминает Сана, хоть и не уверена, что хочет знать остальные.

– Да, конечно. Окей, дамы вперед. Сана, где ты была в ночь, когда был убит Маршалл?

У Саны взрывается мозг, и сознание заполняет ослепительно-белая вспышка с пронзительным воплем. «Скажи что-нибудь, – вопит внутренний голос. – Что угодно!» Но ничего не приходит на ум.

– Это глупо, – произносит Рики.

Сана сморит на него, и сердце скачет, как затравленный кролик.

– Мы не знаем Маршалла, Вера. И уж точно мы не должны рассказывать вам, где были в ночь, когда он умер.

Он говорит это с таким уверенным видом. Это и есть умение дать отпор напористой азиатской тетушке? Сана под впечатлением и в ужасе одновременно.

– Для начала давайте разберемся, почему вы думаете, что Маршалл был убит.

Вера пожимает плечами, но смотрит так же пристально и настороженно.

– Ладно, не нужно говорить мне сейчас. Я выясню позже. Давайте смотреть, почему я считаю, что Маршалл убит. Что ж, очень похоже, что этот Маршалл очень плохой человек, такой, которого могли убить.

Сана готова поклясться, что ее внутренности превратились в змей и извиваются в животе. Тошнота подступает к горлу. Потому что Вера абсолютно права. Маршалл был очень плохим человеком, из тех, кто напрашивается на убийство. Так или иначе, нельзя показывать, что они с Маршаллом были знакомы лично, поэтому Сана усилием воли берет себя в руки и смотрит, как ей кажется, с выражением чистого любопытства.

– Да ну? Что вы такого выяснили о Маршалле? – И запоздало добавляет: – Я спрашиваю для своего подкаста, конечно же.

Вера подается вперед и произносит заговорщическим тоном:

– Я думаю, у этого Маршалла есть что-то, что хотят получить другие люди. Он что-то прячет, очень надежно.

Когда Сане было шесть, родители повезли их с сестрой на озеро Тахо, и она впервые увидела снег. Они с сестрой прыгали в сугробы, бросались снежками, визжали и веселились. Сана помнит, как сестра оттянула ей воротник и сунула пригоршню снега за шиворот, и то состояние, когда холод обжег спину. Сейчас у нее в точности такое же ощущение, будто кто-то сунул за шиворот пригоршню снега. Маршалл что-то прятал? Откуда Вера это знает?

Но, прежде чем Сана успевает что-то сказать, Вера внезапно хлопает в ладоши и встает.

– Окей, все выпили чай? Поднимитесь наверх и помогите мне кое-что спустить. Вы, молодые, посильнее меня. Идем! – рявкает она, потому что Сана и Рики сидят в недоумении.

Они оба синхронно встают и еще раз беспомощно переглядываются, после чего следуют за Верой по расшатанной лестнице. Стены увешаны картинами в старомодных, облупленных рамах, некоторые обкрошились по краям. На втором этаже, очевидно, располагаются жилые комнаты Веры. Тесное, сумрачное пространство под завязку завалено всевозможным хламом. Сана замечает стопки старых газет и журналов, заросшую паутиной швейную машинку, старую пишущую машинку без половины клавиш и коробки, вероятно, забитые таким же бесполезным мусором. Знакомая картина. В доме ее родителей девственно чисто, поскольку мама требует безукоризненного порядка для многочисленных интервью и видео, которые она снимает для своих фанатов. Но в детстве, к кому бы из своих друзей Сана ни приходила домой, особенно к тем, чьи семьи не так давно иммигрировали, ей часто доводилось видеть многочисленные потрепанные коробки, полные хлама. Памятные вещи с родины, слишком старые, чтобы пользоваться, слишком ценные, чтобы выбросить, и слишком тягостные, чтобы смотреть. Поэтому они бережно оставлены доживать свой век и напоминать о тех, кого нет рядом.

– Идем, – зовет Вера с маленькой кухни.

Сана отрывает взгляд от памятных нагромождений в гостиной и направляется на кухню.

Вера один за другим достает из холодильника контейнеры и складывает их на стол.

– Клади их в те сумки, – она указывает на пару хозяйственных сумок.

Сана и Рики берут каждый по сумке.

– Что в них? – Сана берет один из контейнеров и заглядывает сквозь пластик.

Внутри что-то коричневое плавает в чем-то густо-сером.

– Еда. Говядина с перцем, очень нежная. Я мариную кусок говядины в рисовом вине, делаю мясо мягким, как будто кусаешь маршмеллоу.

– Не знала, что мясо должно иметь консистенцию маршмеллоу, – говорит Сана, опуская контейнер в сумку.

Вера хмурит брови.

– Конечно, это метафора. Увидишь, это лучшая контисенция. Ох, а это тушеный тофу с грибами. Детям это нравится. Тилли очень любит.

В скором времени сумки доверху набиты контейнерами.

– Окей, несите вниз, – бодро командует Вера. – Аккуратно! Я готовила все утро.

– Сейчас десять утра, – замечает Рики. – Нельзя приготовить все это за утро.

Вера одаривает его свирепым взглядом.

– Можно, если встать пораньше.

Она обходит их и первой спускается по лестнице.

– Но… – Сана с натужным «ох» поднимает сумку. – Постойте, для чего вся эта еда?

Вера не останавливается ни на миг.

– Для четвертого подозреваемого, конечно. – В этот момент звякает колокольчик над дверью. – А, вот и мой третий подозреваемый. Пошли, время не резиновое!

Сана обязательно научится отстаивать себя перед напористыми азиатскими тетушками. Но, очевидно, не сегодня.

11

Вера

Расследование продвигается так хорошо, что Вера недоумевает, почему столько людей заняты скучной рутиной в офисе, когда можно удариться в детективную работу. Она уже представляет, как снимает гигантскую вывеску «ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНЫЙ ЧАЙНЫЙ МАГАЗИН ВЕРЫ ВАНГ» и меняет ее на «ВЕРА ВАНГ. ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ». Может, так и стоит поступить, хотя бы ради того, чтобы посмотреть на лицо Винифред. Впрочем, возможно, ее расследование продвигается так хорошо, поскольку никто не ожидает, что чайный эксперт может оказаться также экспертом в распутывании убийств. Проще говоря, Вера как агент под прикрытием. Да, лучше скрывать свою ипостась ищейки, как и ипостась чайного доктора, как она любит порой называть себя. Тилли, конечно, сказал бы: «Что за чайный доктор? Ты даешь чай от несварения? Или от переломов?» Но это Тилли. Он сильно рассердится, когда выяснит, что его мать просто взяла и раскрыла убийство.

Этим утром Вера получила от Тилли сообщение. Сообщение! От Тилли! Без каких-то внушений с ее стороны!

Ма, перезвони, как прочитаешь. Нам надо поговорить насчет флешки. У тебя могут быть серьезные неприятности. Нужно обсудить, как это уладить. Поверить не могу, что ты выкинула такое.

«Какой ворчливый», – думает Вера. Она написала в ответ:

Не брала я никаких флешек, я что, такая глупая? Я просто спрашиваю гипотехнически.

Тилли прислал сообщение со знаком вопроса, на что Вера благоразумно забыла ответить.

Мысль о том, как она расскажет Тилли и Винифред о своих новообретенных способностях, придает легкости походке, и Вера практически сбегает по ступенькам. Как и следовало ожидать, Оливер стоит в нерешительности, плечи ссутулены. Если бы он пришел в шляпе, то нервно мял бы ее в руках. Но шляпы канули в прошлое, так что Оливер просто стоит, сунув одну руку в карман, а в другой стискивает телефон. При виде Веры на его лице отражаются облегчение и паника, если такое возможно. Вера практически слышит его мысли: «Как хорошо, что она здесь» и «О, нет, она здесь».

– Оливер! Ты как раз вовремя, хороший мальчик. Сана, Рики, это Оливер.

У нее за спиной Сана издает громкий, исполненный ужаса возглас. Рики замирает посреди лестницы. Оба смотрят на Оливера, как на… ну да, как на покойника.

– Я его брат-близнец, – спешит объяснить Оливер, пока обоих не хватил удар.

Оба заметно расслабляются. Сана приходит в себя первой и издает, на вкус Веры, самый фальшивый смешок в мире.

– Ох, вы и впрямь как две капли.

– Вы знали моего брата?

Следует неловкая пауза, а затем Сана вновь смеется.

– Я не знала его лично. Я веду подкаст о преступлениях и хочу записать сюжет о вашем брате. Соболезную вашей утрате.

Вера мысленно качает головой. Молодым людям в самом деле надо поучиться врать. Оставь их в комнате одних с ярким прожектором, чтобы светить им прямо в лица, и расследование завершится за пять минут, но какой в этом интерес?

– Спасибо, – отвечает Оливер и добавляет, словно извиняясь: – Мы не были близки.

Все трое одновременно кивают, после чего неловко переминаются с ноги на ногу. В конце концов Оливер вскидывает глаза на Веру.

– Эм, вы просили меня приехать на машине, для чего?

– О, да. Значит, все познакомились? Хорошо, хорошо! Идем. Нечего бездельичать! Как я всегда говорю Тилли, молодые должны двигаться быстро. Хватай жизнь сам знаешь за что!

Словно Матушка Гусыня, Вера выводит своих подозреваемых из магазина. Она запирает дверь и успевает заметить, как мелькнуло в дверях псевдопекарни лицо Винифред. Вера усмехается и машет ей. Ха, она готова поспорить, что Винифред сгорает от любопытства. Перед магазином припаркован новый, сверкающий «Мерседес». Неплохо. Вера не отнесла бы Оливера к типу людей, которые водят «Мерседесы». Вот почему не стоит судить о книжке по обложке. Она подходит к машине и распахивает дверцу. Вернее, пытается это сделать. Потому что дверца заперта.

– Эм, это не моя машина, – бормочет Оливер. – Моя там.

Он указывает на унылый, неуклюжего вида «Вольво» позади «Мерседеса».

Вера запрещает себе оглядываться. Ей живо представляется, как Винифред хихикает в дверях. Ух! Она переходит к «Вольво» и дергает переднюю пассажирскую дверь.

– Куда мы поедем? – спрашивает Сана, стоя на тротуаре и прижимая к себе сумку с едой. В широко раскрытых глазах плещется тревога.

Вера вздыхает.

– Ты хочешь расследовать для своей пот-касты или нет? Садись. Я уже сказала, мы едем к четвертому подозреваемому.

Сана и Рики вновь переглядываются – должно быть, они думают, что делают это незаметно, однако Вера насчитала уже семь раз. Это лишь укрепляет ее в убеждении, что эти двое созданы друг для друга. Оба залезают на заднее сиденье. Вера тоже лезет внутрь и с тихим вздохом устраивается впереди. Она бы ни за что не призналась, но она устала. Четыре часа непрерывной готовки не проходят даром. И все же оно того стоит, если удастся наконец собрать всех подозреваемых в одном месте и в духе Шерлока Холмса вычислить убийцу. Не то чтобы Вера знала, что к чему, вот прямо сейчас, но пусть все окажутся в одной комнате, и она обязательно все поймет.

Устроившись, Вера обнаруживает под ногами толстую пачку бумаги.

– А это что?

Оливер заметно напрягается.

– О, просто… это моя старая рукопись. Я и забыл, что она здесь. Можете оставить там, где она лежит?

Вера так и делает, отметив про себя прихватить пачку, когда будет выходить из машины. По ее опыту, лучше кивать и соглашаться с тем, что говорят люди, прежде чем делать так, как собирался сделать изначально.

– Куда едем? – спрашивает Оливер.

Вера роется в сумке и достает клочок бумаги, где пару дней назад нацарапала адрес.

– Туда.

Оливер смотрит на бумажку и вскидывает голову.

– Какого черта?

Сана и Рики подаются вперед.

– Что-то не так?

– Это… – Оливер с неприкрытой злостью втягивает воздух. – Это адрес Маршалла. Как вы вообще…

– Посмотрела в гугл, конечно, – жеманно отвечает Вера.

– Нельзя просто взять и посмотреть адрес человека в интернете, – заявляет Оливер.

– Еще как можно.

В действительности Вера выудила бумажник Маршалла из кармана его брюк, нашла водительское удостоверение и переписала адрес, после чего вернула бумажник на место. Все это, конечно же, в желтых резиновых перчатках, потому что Вера не настолько беспечна, чтобы искажать потенциальные улики. Так или иначе, она сомневается, что эти молодые люди в машине одобрят ее действия, и даже перчатки не сгладят ситуацию.

– Как? – спрашивает Сана с заднего сиденья.

– Это легко, – говорит Вера. – А теперь поехали.

– Что? Нет! Я не собираюсь объявляться без предупреждения в доме Маршалла. Господи, Вера, его жена и ребенок, вероятно, дома, они скорбят и…

– Потому им не помешает компания. И, возможно, еда. Для того я и готовить целое утро. Теперь будь хорошим мальчиком, и поехали, не позволяй пропасть домашней еде.

– Нет уж.

Вера вздыхает.

– Как с тобой сложно. Ладно, вызову «Убер». По городу это будет так дорого. Грабеж посреди бела дня. Но выбора нет.

– Вы серьезно пойдете на это? – восклицает Оливер. – Это как-то… не знаю… как-то неприлично!

– Его несчастная жена гадает, что случилось с Маршаллом.

– Чт… но… подождите…

Вера одаривает его испепеляющим взглядом.

– Оливер, не трать мое время. Оно бесценно. Думаете, вы молодые и можете тратить время только потому, что его у вас много? Ясно, что у него есть жена. Она приходить вчера к моему магазину с ребенком, но убегать, когда я видеть ее. Кто еще это может быть, как не его жена и дочь? И теперь надо проведать их, узнать, что у них все хорошо. Бедная его жена. Ее муж вдруг оказался мертвый, вы не думаете, что ей нужна компания? Если только она сама не убивать его. В любом случае, я должна к ней наведаться, – Вера достает телефон и демонстративно открывает приложение такси. – Ох, двадцать пять долларов в одну сторону. С ума сойти! Но куда деваться, – и бросает взгляд на Оливера.

– Да боже правый, – стонет Оливер. – Ладно! Господи, – он потирает переносицу. – Но ради бога, мы не можем заявиться вот так, среди бела дня. Дайте я хоть позвоню ей.

Вера счастливо кивает.

– Отличная идея, да. Включи громкую связь.

Оливер косится на нее.

– Я не буду включать громкую связь.

Современная молодежь. Вера цокает, но на этот раз позволяет ему сделать по-своему. За долгие годы жизни она научилась не распыляться по пустякам. И потому терпеливо ждет, пока Оливер звонит жене Маршалла, и напрягает слух, как только на том конце берут трубку. В тишине машины едва уловимо слышится женский голос. У жены Маршалла приятный тон, думает Вера. Не такой, как у возможного убийцы (или возможной убийцы?). Впрочем, разве тут угадаешь?

– Джулия, привет. Это я. Как твои дела? – Оливер морщится.

Вера с интересом отмечает, как меняется голос Оливера, сколько в нем нежности и доброты. Ну-ну. Она мысленно помечает это очевидное проявление симпатии. Может ли это стать мотивом к убийству Маршалла?

– Да, эм, слушай, это прозвучит странно, но, эм, ничего, если я загляну? Ненадолго. Тут со мной еще кое-кто, тоже хотят повидаться с тобой. Знаю, сейчас не самый подходящий момент…

– Скажи ей, что у нас много еды, – шипит Вера и пихает Оливера локтем.

Оливер вздрагивает и пытается увернуться, но в машине не так много пространства, и Вера успевает еще разок ткнуть его, прежде чем он отпихивает ее руку.

– У нас тут с собой еда. Много.

– Свинина по-китайски. Когда Тилли быть маленький, ох, он легко один все съесть. И ее ребенку понравится.

Оливер замолкает, пока Джулия что-то говорит, затем вздыхает и закрывает глаза.

– Это долгая история, – и в следующий миг распахивает глаза и резко выпрямляется. – Серьезно? Ладно, скоро будем.

Он с недоумением опускает телефон.

Вера даже не пытается скрыть самодовольную улыбку.

– Видишь? Что я говорить? Никто не может устоять перед свининой по-китайски.

Да, расследование и впрямь продвигается очень хорошо. Пожалуй, у нее врожденный талант.

12

Джулия

Никто не рассказывает такого о материнстве. Например, о способности ребенка ухватиться за вашу ногу и держаться, как маленький осьминог, пока вы ковыляете по дому, перетаскивая мешки с вещами покойного мужа в домашний кабинет. Ну да, последнее имеет отношение скорее к браку, чем к материнству.

– Милая, ты не могла бы отпустить маму? – в четвертый раз просит Джулия и поднимает особенно тяжелый мешок. В нем лежат две гири, и какая-то часть ее подсказывает, что следует вынуть их, но та же самая часть занята тем, что: (1) Эмма мертвой хваткой держится за ее левую ногу; (2) Оливер вот-вот заглянет с кем-то из друзей; и (3) кто-то из друзей упомянул свинину по-китайски, и, всему вопреки, Джулия и впрямь не отказалась бы от куска приторно-сладкой, пряной свинины. Поэтому она не вынимает гантели, а вместо этого рывком поднимает мешок, в результате чего, конечно же, у мешка рвется дно, и вместе с гирями оттуда валятся взрослые наборы лего, лыжные костюмы и прочий хлам.

– Дерьмодраньё! – восклицает Джулия и в ту же секунду корит себя за то, что выругалась при дочери. – В смысле, странно.

– Ты сказала «дерьмо», – говорит Эмма, уткнувшись ей в бедро.

– Нет-нет, я сказала «странно», просто ты ослышалась, потому что прижалась ухом к моей ноге. – Боже правый, теперь она морочит голову собственной дочери и ненавидит себя еще сильнее. – Нет, ты права, мама сказала «дерьмо».

– Дерьмо! Дерьмо! – кричит Эмма и заливается смехом.

Может, все-таки стоило поморочить дочери голову? Какой подход правильнее? Что ж, прежде всего, правильнее было бы не говорить при ней «срань». И вот теперь Джулии хочется реветь, потому что она не только плохая жена, которую муж бросил, прежде чем помереть, но еще и ужасная мать, которая, стоит Эмме уснуть, безостановочно листает социальные сети и гадает, каким чудом другие матери умудряются все держать под контролем. Откуда у них столько времени, сил и внимания, чтобы подбирать своим детям одежду по цветам, тогда как Джулия с трудом находит для Эммы одинаковые носки? Откуда у них время, чтобы делать своим дочерям такие затейливые прически, тогда как Джулия едва успевает расчесать Эмме волосы?

И как относиться к тому, что Эмму вообще не волнует отсутствие Маршалла? Джулия не стала говорить ей, что Маршалл мертв, потому что не знает, как объяснить понятие смерти. Эмма только раз спросила, где папа, и когда Джулия сказала, что он не вернется домой, лишь кивнула и вернулась к своему конструктору. Это нормальная реакция на новость, что твой отец не вернется домой? Возможно, это нормально для нее, потому что и при жизни Маршалл почти не бывал рядом, а если это и случалось, он постоянно критиковал Эмму. А может, Маршалл был прав и с Эммой что-то не так. Джулия не может вспомнить время, когда не беспокоилась бы о дочери или о том, что подумает Маршалл.

Раздается звонок, и Джулия замирает. У нее ничего не готово. Эмма продолжает кричать «Срань!», перед самой дверью разбросаны вещи Маршалла, а сама Джулия – она оглядывает свою одежду – да, все еще в пижаме. Ну, технически это не совсем пижама: на ней штаны и футболка, запачканные яичным желтком и пюре из брокколи, – но если Джулия в них спала, это можно считать пижамой? Главное, она выглядит просто ужасно и собирается впервые за много лет предстать перед Оливером. И его друзьями. Нельзя, чтобы они увидели ее такой, она…

– Эй? – доносится голос, вероятно, принадлежащий пожилой женщине. – Джулия там? Это Оливер, с Верой!

«Что еще за Вера?»

– У меня много еды! Тушеная свиная грудинка, попкорн из курицы с чили и чесноком, свинина по-китайски…

Упоминание о еде притупляет все тревоги. С тех пор как Маршал от них ушел, Джулия питалась лишь консервированным тунцом (Эмму же кормила овсянкой и пареными овощами, от которых она чаще всего отказывалась), и теперь желудок твердит: «Отвали-ка, мозг, я приказываю правой руке открыть дверь». Дверь открывается, и Джулия успевает мельком взглянуть на Оливера, прежде чем женщина азиатской внешности с проседью в волосах протискивается между ними с лучезарной улыбкой.

– Ах, Джулия! Так хорошо наконец-то с тобой встретиться. Я Вера, но ты, конечно, и так знаешь. Я видеть тебя перед своим магазином в тот раз.

– О… – Джулия не знает, что сказать на это.

Почему она сбежала, когда Вера заметила ее перед своим магазином? Можно представить, как странно это выглядело. Как будто ей было что скрывать.

– В общем, у меня для тебя столько еды! – все еще сияя улыбкой, Вера проходит в дом.

Джулия отступает в смятении. Разве она уже предложила Вере войти? Возможно, да, предложила и успела забыть об этом, потому что в голове роится разом столько мыслей, вроде «Где еда? Я же чувствую этот восхитительный запах», и «Кто все эти люди?», и «Ох, как же давно я не видела Оливера». Для большинства Оливер с Маршаллом очень похожи, но Джулия всегда замечала отличия между ними. Если судить объективно, то Маршалл, наверное, обладал более приятными чертами лица, хитрой улыбкой и заразительно-озорным блеском в глазах, но Джулию больше привлекали мягкие черты Оливера. Ей так неловко от того, как она изменилась за это время, что давно уже не та девочка, какую он знал в старшей школе. Джулия смотрит в сторону, не в силах встретиться взглядом с Оливером.

– Входите! – кричит Вера, словно у себя дома, и машет Оливеру и еще двум незнакомцам за его спиной. – Заносите еду, я буду греть. – Затем поворачивается к Джулии: – У тебя есть духовка, так? А сотейник? Еду надо как следует греть, никаких микроволновок.

– Эм, – Джулия пытается сосредоточиться на происходящем. – Да, у меня все есть, но…

Вера вдруг наклоняется, упершись руками в колени.

– О, здравствуй, малютка. Я бабушка Вера. Пойдем, поможешь мне на кухне. – Не дожидаясь ответа от Эммы, Вера пробирается вглубь дома, при этом бормоча себе под нос: – А где кух… не бери в голову, сама найду!

К удивлению Джулии, Эмма отцепляется от ее ноги. Однако она не следует за Верой, а стоит, в нерешительности теребя волосы.

– Тебе необязательно… – начинает Джулия.

В дверном проеме появляется голова Веры.

– Ой, это ванная, а не кухня. Ох, я заблудилась. Где моя помощница?

Эмма улыбается уголками губ и семенит за Верой. Джулия стоит с разинутым ртом. «Что сейчас произошло?»

Кто-то произносит:

– Простите, – это девушка приятной южноазиатский наружности, на вид лет двадцати с небольшим. – Мы вообще не собирались к вам заваливаться.

– Вера вроде как взяла инициативу в свои руки, – молодой человек рядом с ней виновато морщится. Он примерно одного возраста с девушкой рядом и, вероятно, смешанных кровей.

– Ничего, – отвечает Джулия. – Я Джулия.

– Я Сана.

– А я Рики.

Все трое неуклюже улыбаются, но в следующий миг вздрагивают от окрика Веры:

– Эй! Где еда? Я жду!

– Эм, – Сана приподнимает сумку. – Ничего, если мы…

– Да, конечно, – Джулия отступает в сторону и провожает их взглядом.

Оливер прокашливается и входит в дом. Он прячет руки в карманах брюк и застенчиво улыбается. Эта улыбка уносит Джулию обратно во времена старшей школы.

– Давно не виделись.

Джулия кивает. К горлу подступает ком. Она не решается заговорить, потому что теперь, когда видит Оливера воочию и слышит его голос, то вспоминает, какой уверенной в себе была в юности, мир виделся ей калейдоскопом возможностей. Должно быть, Оливер так разочарован тем, что видит сейчас.

– Да, – удается ей произнести через какое-то время.

– Значит, это твой дом, – Оливер оглядывается по сторонам. – Здесь мило.

– Здесь бардак, – отвечает она машинально, потому что нынешняя Джулия не умеет принимать комплименты и чувствует себя обманщицей, когда слышит их в свой адрес. И добавляет: – Прости. – Потому что нынешняя Джулия каждое свое предложение дополняет извинением, словно просит прощения за сам факт своего существования. Маршалл терпеть не мог эту ее черту. «Прекрати извиняться! Боже, какая ты жалкая», – говорил он. «Прости, я перестану, прости».

Оливер резко разворачивается к ней, и Джулия замирает. Сложно предугадать, что он собирается сказать, но это должно быть что-то по поводу того, какой она стала грубой, неопрятной и жалкой. Но в глазах Оливера грусть и растерянность, и на краткий миг странное ощущение поднимается у нее в груди, но затем Оливер отводит взгляд, и момент проходит. Оливер переключает внимание на свалку мешков перед дверью. Мешков, полных вещей, несомненно, принадлежавших Маршаллу. В сотый раз Джулия мысленно себя пинает. Почему она ничего не сделала с его вещами сразу после визита копов? Но Джулия понятия не имела, что с ними делать. Просто выбросить их, теперь, когда Маршалл мертв, она уже не могла. Но и доставать их обратно и раскладывать по своим местам ей тоже не хотелось, потому что… какой смысл? Он мертв. Поэтому она оставила их лежать перед дверью, и вот Оливер смотрит на них с изрядной долей смущения.

– Это… эм… – Джулия пытается подобрать слова, но тщетно. Сказать, что она сложила их до того, как узнала о смерти Маршалла? Или после? Ну нет, уж точно не после. До чего же бессердечной она бы тогда предстала? И что это за жена, которая избавляется от вещей мужа, как только узнала о его смерти?

– Это лыжная куртка Маршалла? – Оливер наклоняется и подбирает черную куртку.

– Да, – у Джулии сводит внутренности.

– О, а это его старое лего по «Звездным войнам», – Оливер аккуратно складывает куртку и кладет на кучу вещей.

Он, должно быть, считает ее худшим человеком на свете. Нужно срочно, экстренно сказать что-нибудь в свое оправдание.

Но, когда Оливер поднимает на нее взгляд, она видит в его глазах лишь грусть и тоску.

– Может, тебе… помочь вывезти их куда-нибудь?

К горлу снова подступает ком, так что Джулия лишь молча мотает головой. Оливер кивает. Очевидно, он понимает, что прямо сейчас ей просто нечего сказать.

– Соболезную твоей утрате, Лия, – произносит он тихим голосом.

Это хоть и на краткий миг, но прерывает поток ненависти к себе. Этот тон, которым он произносит прозвище, данное им ей в старшей школе. Искреннее сочувствие в голосе. Джулия чувствует, как слезы щиплют глаза.

– И я тебе соболезную, Олли.

И вот они уже в объятиях друг друга. Джулия закрывает глаза и вдыхает знакомый запах. Когда-то они были лучшими друзьями, каждый был отражением другого. И Джулия не может понять, почему с годами они совершенно потеряли друг друга из виду.

На секунду, в объятиях Оливера, Джулия позволяет себе притвориться, что все будет хорошо.

Пронзительный визг разрушает момент, и вот Джулия уже мчится на кухню. Это то, что с самого рождения Эммы не перестает ее изумлять: когда дело касается дочери, инстинкты Джулии становятся острыми как бритва. Джулия всегда крепко спала до появления Эммы, а теперь любой шорох способен вырвать ее из самого глубокого сна и за секунду поднять с постели. И теперь она летит на кухню, потому что Эмма визжит, а ей, Джулии, хватило ума оставить дочь на кухне с посторонними людьми. Ну какая мать способна на такое? Никогда еще Джулия не питала к себе такой ненависти. Каждый новый день дарит ей возможность попрактиковаться в самоуничижении. Эмма, бедняжка, что…

– Мамочка, смотри! – кричит Эмма.

И никаких слез, только Эмма с пирожком в форме поросенка. Джулия останавливается, сердце все еще молотит по ребрам. Дочка поднимает пирожок и сдавливает. Из попы поросенка лезет густой желтый крем, и Эмма снова визжит от восторга.

– Поросенок какает!

Джулии мерзко и смешно одновременно. Вера стоит у плиты и, помешивая что-то в кастрюле, ухмыляется.

– Очень хорошо, а? Я говорить себе, хм, что понравится ее дочке? И делаю эти пирожки с кремом из соленого яичного желтка. Оближи руки, Эмма, не трать попусту крем, столько детей голодают в… ну, везде, наверное. Даже в Сан-Франциско.

Эмма подносит ко рту пухлую ручку и слизывает золотистую жидкость с запястья. Ее глаза сверкают.

– Облизни, мамочка, – распоряжается она, протягивая к ней запачканные руки.

– Нет, милая, – машинально реагирует Джулия, – это…

«Отвратительно», – произносит голос Маршалла у нее в голове. Джулии уже представляется, как он кривит губы в омерзении. «Почему ты поощряешь в ней эти привычки? Надо приучать ее к дисциплине». На секунду Джулия замирает, недоумевая, что сказать собственной дочери. Она так привыкла соглашаться со всем, что говорил Маршалл, но Маршалла здесь нет. И уже не будет. А эти незнакомцы в ее доме, станут ли они осуждать ее?

Но вот Вера отходит от плиты, вытирает руки о фартук и спрашивает:

– Мама попробовать крем?

Эмма еще выше поднимает руки, ее глаза горят от возбуждения, и сердце Джулии разрывается на части. Ей хочется попробовать крем, и она с радостью облизала бы его с рук дочери. Так она и делает. И ей действительно очень вкусно. Она обнимает Эмму и произносит шепотом:

– Спасибо, милая.

И на какой-то миг, мимолетный и неуловимый, Джулия чувствует, что, возможно, в конечном счете она не худшая мать на свете.

13

Оливер

Сложно поверить, что он наконец-то здесь, спустя столько лет, в доме Маршалла и Джулии. Он так долго держался в стороне, не в силах вынести тяжесть их брака и горечь обиды к брату. И вот он у Джулии, впервые за много лет, и не знает, как себя вести. Когда они были подростками, он проводил у нее дома почти все свое время. Они зависали в ее комнате, вместе делали уроки, слушали музыку, поедали мармеладных червей, болтали и занимались бог знает чем еще. Ее родители настолько ему доверяли, что разрешали им закрываться.

– Это потому что они знают, что у тебя яиц не хватит что-нибудь сделать, – говорил Маршалл.

Возможно, так оно и было. Ему много чего хотелось, определенно, однако он ничего не предпринимал и даже не пытался, потому что… почему? Оливер никогда этого не понимал. Возможно, потому что всегда превозносил Джулию, видел в ней нечто недосягаемое для себя. Маршалл, конечно, ничем подобным не страдал. Брат, казалось, вообще не подозревал о существовании Джулии, пока та не пришла на вечеринку к Бобби Каллену в блузке с вырезом, и тогда уж Маршалл глаз не мог оторвать от ее груди. Скверное предчувствие не покидало Оливера на протяжении всего вечера, но он, конечно же, ничего не делал, даже когда Маршалл подкатил к Джулии с красным стаканом дешевого пива и фирменной ухмылкой, перед которой не могла устоять ни одна девушка. Оливер думал, это будет лишь очередная скоротечная интрижка в исполнении Маршалла. Но проходили недели, а они так и оставались вместе. И после старшей школы не разъехались по колледжам. Джулия отказалась от своих планов поступить в Колумбийский университет и отправилась вслед за Маршаллом в Санта-Круз. В конце концов Оливер не выдержал. Он убеждал Джулию, что она отказывается от своего будущего ради засранца, который изменит ей в первую неделю колледжа. Джулия сказала тогда, что его ревность вызывает жалость, и на этом все закончилось. С того дня они не разговаривали много лет. Когда он узнал, что они поженились сразу после колледжа в здании городского совета, то отправил поздравительную открытку, но не получил ответа. Когда родилась Эмма, Оливер заехал в больницу с цветами и детским комбинезоном, но Маршалл сказал, что Джулия слишком измотана, чтобы принимать посетителей, но он мельком увидел Эмму. Такую крошечную, завернутую в розовую пеленку. К глазам подступили слезы, и он почти вслепую сбежал из больницы, пока не раскис окончательно.

Следующие несколько лет Оливер старался быть хорошим дядей для своей единственной племянницы и посылал ей подарки на дни рождения и Рождество, но не получал открыток-благодарностей. Он ставил лайки под их фотографиями в соцсетях, с радостью наблюдая, как растет Эмма, превращаясь из крошечного младенца в пухлого карапуза. Зачастую фотографии имели подпись вроде «Лучший папа!» или «Как я счастлива со своим мужем!», поэтому Оливер пришел к выводу, что они счастливы, признал, что ошибался насчет Джулии и Маршалла в качестве пары, и решил, что будет лучше для всех, если он останется в стороне.

Но вот он здесь, на их территории, и чувствует себя так, словно вторгся в их личное пространство, разрушил их идиллию. Ему не место здесь, в доме брата, и не следует стоять в паре шагов от его жены, смотреть, как она слизывает крем с руки своей дочери. Оливер отворачивается, чтобы дать Джулии как можно больше уединения, и снова натыкается взглядом на кучу мусорных мешков, полных, как ни странно, вещей Маршалла. Он этого не понимает и не может дать достаточно убедительного объяснения. Прошло всего два дня со смерти Маршалла, и Джулия уже сложила все его вещи. Или она сложила их еще до того, как Маршалл умер? Но почему? Если верить фотографиям в соцсетях, они были безмерно счастливы вместе.

Но затем Эмма вдруг замечает его, и смех резко обрывается. «Вот черт», – думает Оливер. Он пытается улыбнуться, но выходит так себе.

– Папа? – произносит Эмма, и Оливер готов поклясться, что она ничуть не рада видеть его, а ее голос исполнен ужаса. Его сердце переполняется жалостью к этому ребенку.

Он беспомощно смотрит, как Эмма крепче прижимается к Джулии, старается отодвинуться от него. Что же Маршалл сделал с этим маленьким созданием?

– Я не твой папа, – наконец сипло произносит Оливер. – Я твой дядя. Дядя Олли. Знаю, я похож на твоего папу, но… эм. Мы были братьями. Близнецами.

– Помнишь, мы читали ту историю, милая? – говорит Джулия. – Про девочек-близнецов и как люди все время их путали? Но они же были разными людьми, так ведь?

Эмма неуверенно кивает, после чего недоверчиво разглядывает Оливера. По крайней мере, в ее глазах уже нет того ужаса.

– Не папа, – произносит она.

– Неа, – подтверждает Оливер.

– Окей, ланч готов, – объявляет Вера. – Побыстрее, сядьте все.

На этом неловкий момент разрешается. Оливер выдыхает, и Джулия по пути на кухню похлопывает его по плечу. Его ладони вспотели после реакции Эммы. У него не столь богатый опыт общения с детьми, однако он убежден, что ребенок не должен так реагировать на тех, кто похож на кого-то из родителей. От осознания, каким дерьмовым отцом Маршалл был для этой девочки, внутри вскипает злоба. Чтобы как-то успокоиться, Оливер пытается сосредоточиться на происходящем.

Удивительно, как легко Вера освоила пространство, хотя тоже оказалась здесь впервые. Оливер ловит взгляд Джулии: она широко раскрывает сапфирово-голубые глаза и растерянно улыбается, и каким-то необъяснимым образом один лишь этот зрительный контакт переносит их во времена старшей школы, когда они могли общаться вот так, только с помощью взгляда. Он улыбается в ответ, пока все собираются вокруг стола, накрытого, как на День благодарения, с той лишь разницей, что День благодарения еще очень не скоро. Оливер насчитывает по меньшей мере двенадцать различных блюд, таких аппетитных, словно прямиком со страниц кулинарной книги.

– Садитесь! – распоряжается Вера. – Нечего стоять и глазеть, еда остынет. Ты, – она поворачивается к Эмме на руках Джулии, – мой ассистент и должна сидеть со мной.

– Ох, она… – начинает Джулия, но замолкает в изумлении, когда Эмма отцепляется от нее и кивает.

– Я сижу тут, – Эмма указывает на детский стульчик рядом с местом Веры.

– Ладно, – неуверенно соглашается Джулия, но даже спустя годы Оливер может прочитать по ее лицу, что ей это не по душе. Она усаживает Эмму на высокий стул и застегивает пряжки, после чего в нерешительности встает позади нее.

– Сядь, – Вера требовательно указывает деревянной ложкой на место через два стула от Эммы. Джулия послушно садится, и Вера переводит взгляд на Оливера. Он чувствует, как под этим взглядом его поры раскрываются и начинают вырабатывать пот. – Ты сядь здесь – между Джулией и Эммой.

– Эм, ладно, – Оливер опускается на стул между своей племянницей и ее матерью, к которой всеми силами старается дышать ровнее.

Сана и Рики рассаживаются по указанным местам, и Вера хмыкает, довольная расстановкой.

– Окей, теперь ешьте, – она встает, берет порционную ложку и принимается раскладывать еду по тарелкам. – Это говядина с черным перцем, ешь этого больше, Джулия, ты очень бледная и малокровная, тебе надо больше говядины. А по тебе, Рики, могу сказать, что ты страдаешь запорами, поэтому я приготовила тебе парную треску с черными грибами.

Несчастный Рики заливается краской.

– Нет у меня… эм, запоров.

Вера только цокает и накладывает на его тарелку щедрую порцию рыбы с грибами.

– Да мне достаточно просто посмотреть на тебя, чтобы понять, что у тебя сильный запор. – И переключает внимание на Сану, которая заметно сжимается на своем стуле. – А ты выглядишь мерзлявой, слишком много инь. Тебе нужно есть больше острого, это увеличит твою энергию ян. Вот острый тофу с чесноком, он согреет тебя.

Сана вздыхает. Вероятно, от облегчения, что Вера не стала говорить о работе ее кишечника. Вера тем временем переводит взгляд на Оливера, и у него по спине ползут мурашки.

– А для тебя, Оливер, я делать курицу в рисовом вине с клейким рисом. Очень утешает. Я думаю, тебе не помешает немного душевной еды, правильно?

У него перехватывает горло, потому что он и в самом деле не отказался бы от «душевной» еды и готов убить за порцию куриного супа в китайском исполнении. Он кивает, и Вера накладывает ему крупные куски курятины, такой нежной, что мясо отваливается от костей, и заливает их наваристым бульоном. Пахнет божественно. Все равно что вернуться домой, думает Оливер, вдыхая богатый, многогранный аромат.

Для маленькой Эммы Вера накладывает тарелку тушеной говяжьей лапши и выуживает откуда-то из кармана детские палочки для еды. Палочки скреплены с одного конца, чтобы удобнее было пользоваться. Вера вкладывает палочки Эмме в руку:

– Теперь ешь как большая девочка, потому что ты мой ассистент, окей?

Эмма кивает, после чего погружает палочки в тарелку и набирает полный рот лапши.

Все принимаются за еду, и с минуту тишину нарушает лишь ритмичный стук столовых приборов по мискам и тарелкам. Вера занята тем, что подкладывает всем добавки. Оливер успевает отправить в рот только пару кусков курицы, а на его тарелке уже возвышается горка тушеной свинины с пекинской капустой, обжаренной с чесноком. Ему трудно вспомнить, когда он в последний раз садился за один стол с другими людьми, чтобы вот так поесть. Он совершенно не помнит, когда пробовал такую хорошую еду, которая не только насыщает, но и приносит удовольствие телу и душе. С каждым съеденным куском Оливер чувствует любовь и заботу, вложенные в приготовление – эта пища не только для желудка, но и для сердца.

– Вера, это восхитительно, – произносит Сана, подхватывает вилкой кусок нежной свиной грудинки и, закрыв глаза, вдыхает аромат. – Боже, с ума сойти. Этот вкус домашней еды, такого не найдешь ни в одном ресторане. Я как будто вернулась в детство.

– М-м, – Рики кивает с набитым ртом. Затем проглатывает и добавляет: – Признаюсь, я никогда не пробовал черного гриба, но я тебя понимаю. Вкус такой знакомый, что можно и подсесть.

– Мне тоже это знакомо, – говорит Джулия. – Как будто бабушка приготовила.

Вера лукаво улыбается, а затем поворачивается к Эмме.

– Как дела у моего су-шефа? Ой, почти все доела!

Эмма ухмыляется и открывает рот, демонстрируя наполовину прожеванную лапшу.

– Вкуснятина.

– Закрой р… – начинает Джулия, но Вера ее перебивает:

– Да, вкуснятина, очень хорошо.

Джулия сама захлопывает рот и таращится на Веру. На мгновение Оливеру кажется, что она раздосадована таким вмешательством, однако непохоже, что она рассержена. Скорее, смотрит на Веру… с любопытством, даже с некоторым изумлением.

Когда Вера поднимается, чтобы подложить Эмме еще лапши, Джулия бормочет:

– Никогда не видела, чтобы она так хорошо ела. Обычно мне приходится кормить ее с ложки, пока она вопит и разбрасывает еду во все стороны.

Оливер вскидывает брови.

– Наверное, даже ребенку двух лет не под силу сказать Вере «нет».

Джулия смеется, и на какой-то миг Оливер вновь видит в ней лучшую подругу юности, какой знал ее много лет назад.

– Не представляю, кто вообще может сказать «нет» Вере, – говорит она шепотом.

Оливер собирается ответить, но чувствует что-то мокрое на своей руке. И когда поворачивает голову, видит, что Эмма положила ему на запястье длинную лапшу.

– Ешь, – произносит она тем серьезным тоном, на какой способны только двухлетние дети. – Тебе понравится.

– Боже, Эмма, – говорит Джулия, вытирая рот. – Прости.

– Нет, все хорошо.

И это действительно так. Оливер впервые получил что-то в подарок от своей племянницы и не собирается отказываться от этого. Он зажимает лапшу между большим и указательным пальцами.

– Эй, спасибо, Эмма, – и с шумом втягивает лапшу в рот. – М-м-м. И правда, очень вкусно.

Эмма чопорно кивает, и Оливера захлестывает волна любви к этому маленькому созданию, которое так похоже на Джулию. Так горько сознавать, как много он уже пропустил в ее жизни. Между тем Эмма берет вторую лапшу и кладет в его раскрытую ладонь.

– Ешь еще. Тебе нравится.

Вероятно, следовало дважды подумать, прежде чем втягивать первую лапшу.

* * *

Оливер не может припомнить, когда в последний раз так объедался. И чувствовал себя таким счастливым и довольным. Когда в последний раз ему было так тепло и уютно. После третьей порции лапши Эмма впала в пищевую кому, и Джулия отнесла ее в комнату, так что теперь за кофейным столиком четверо взрослых, не считая Веры. У всех несколько осоловелый вид, мозги после пира работают вполовину нормы.

И в этот момент Вера произносит:

– Ладно, перейдем к серьезным делам. Кто из вас убивать Маршалла?

Кажется, у всех не только пропадает дар речи, но и способность дышать. Воздух застывает, и повисает мертвая тишина. Затем кто-то прокашливается. Рики. Он издает сдавленный смешок.

– Вера, перестаньте.

Вера и бровью не ведет.

– Ты думаешь, я не серьезно? Почему?

– Чт… – Рики беспомощно разводит руками. – Потому что… не знаю, это нелепо. И вроде как неуважительно приходить в дом к его вдове и обвинять кого-то в убийстве.

– Неуважительно? – Вера хлопает глазами, как будто получила пощечину, и Оливер понимает ее.

В китайской традиции уважение, как река, течет лишь в одном направлении, от младших к старшим. Старшее поколение не обязано проявлять уважение к младшему, а если такое и происходит, то из любезности и великодушия, но точно не из необходимости. Поэтому для такого молодого парня, как Рики, заявлять Вере, что она переступает границы, просто немыслимо. Оливер растерян. С одной стороны, он согласен, что Вера действительно переступает границы, заявляясь домой к Джулии и открыто обвиняя кого-то из них в убийстве Маршалла. Но его второе «Я», воспитанное в крайне традиционной семье, морщится от дискомфорта.

Прежде чем он успевает что-то сказать, Вера поворачивается к Джулии и берет ее за руку.

– Милая, – произносит она, – прости, я не хотеть проявлять неуважение. Я только хотеть узнать, кто убивать твой муж, хорошо?

– Эм… – Джулия несколько раз открывает и закрывает рот.

– Может быть, стоит предоставить это полиции? – предлагает Оливер.

Вера одаривает его испепеляющим взглядом, так что душа съеживается и прячется в пятки.

– Оливер, я уже говорить тебе, что от полиции никакого толка. И тебе, – она вновь обращается к Джулии, – не надо беспокоиться, окей? Я все сделаю, – и еще раз сжимает ее руку, прежде чем отпустить. Затем Вера встает, гордо задрав подбородок и расправив плечи. Ее аура тут же заполняет всю комнату. – Один из вас, – произносит она, пронизывающим взглядом обводя присутствующих, – убивать Маршалла.

Ужас пробирает Оливера с головы до пят.

– Почему вы так думаете? – спрашивает Сана.

Оливер невольно отмечает, что у нее так плотно стиснуты руки, что белеют костяшки пальцев.

Вера принимается расхаживать по гостиной.

– Я делать вывод, что убийца вернется в мой магазин, чтобы находить кое-что.

По спине у Оливера начинают бегать мурашки.

– Что?

– Неважно что, – продолжает Вера. – Никто из вас не бывал раньше у меня в магазине, но когда Маршалла убили, вы появляетесь один за другим. – Она задерживает взгляд поочередно на каждом, и все четверо съеживаются. – Теперь мы знаем, что Маршалл плохой человек. Без обид, Джулия.

Джулия сидит с разинутым ртом, но ей все-таки удается пожать плечами. Оливер не вполне уверен, как истолковать этот жест.

– Это значит, что у каждого из вас, возможно, есть причина убить его. Поэтому я собираюсь спрашивать вас, что вы делать вечером, когда Маршалл был убит.

Теперь все таращатся на Веру, разрываясь между шоком и гневом.

– Мы не обязаны отвечать ей, – заявляет Рики и оглядывается на остальных. – Не обязаны.

Сана медленно кивает. Оливер пытается унять сердцебиение. И запретить мозгу возвращаться к той ночи, когда умер Маршалл. Но тот, конечно, устремляется туда со скоростью света. Оливер видит, что натворил. Упаковку таблеток в его руке. Слышит, как они гремят. Всю жизнь Маршалл выходил сухим из воды. Ему хотелось лишь удостовериться, что в этот раз Маршалл не сможет отвертеться. Заплатит за все те случаи, когда ему удавалось ускользнуть, как змее, от любых неприятностей. Оливер едва сдерживает подкатившую к горлу тошноту.

– Это был сумасшедший день, – произносит чей-то голос.

Оливер резко поворачивает голову. До него запоздало доходит, что это говорит Джулия. Все смотрят на нее, широко раскрыв глаза. На милую, энергичную Джулию, всегда полную безумных идей, готовую пуститься куда угодно и брать от мира сколько удастся взять. И Оливер хочет предостеречь ее, чтобы не наговорила лишнего, но, как обычно, не произносит ни слова.

– Мы с Маршаллом расстались в тот самый день, – продолжает Джулия дрожащим голосом. Глаза блестят от непролитых слез. А когда она наконец поднимает голову, ее взгляд устремлен на Оливера, как будто она рассказывает ему одному, как в прежние времена. – Поэтому все его вещи свалены у двери. Он сказал, что снял квартиру, и все было… мирно, – Джулия моргает, словно пытается сдержать подступившие слезы.

– Хм-м, – протягивает Вера, потирая подбородок. – Он просто уходить?

Джулия кивает.

Вероятно, сейчас все думают об одном. «А как же Эмма? Разве можно вот так просто взять и уйти, оставив жену и ребенка?»

Чего-то в этой картине недостает. Больше всего Оливеру хочется поверить ей, потому что, черт возьми, это Джулия, его лучшая подруга и неразделенная любовь. Но в том-то и дело, что Джулия – его лучшая подруга, и когда-то Оливер был уверен, что их сердца бьются в унисон, а мысли беспрепятственно перетекают от одного к другому, словно их соединяет провод. И потому Оливер уверен, что Джулия чего-то недоговаривает о той ночи, когда умер ее муж. И его брат. Оливер смотрит на нее, и впервые у него закрадывается мысль, что он в конечном счете знает ее не так уж хорошо.

14

Вера

Вера не может вспомнить, когда в последний раз так развлекалась. Говорят, самый счастливый день в жизни человека – это день свадьбы, но, положа руку на сердце, людям стоило бы чаще раскрывать убийства. Ну, говорить «расследовать» несколько преждевременно, поскольку Вера еще не выяснила, кто убийца, однако она близка к разгадке. Она это чувствует. У китайской тетушки за плечами опыт поколений, и ей не составляет труда унюхать чувство вины, а Вера остро ощущает чувство вины, волнами исходящее от этих молодых людей. Каждый из них источает его, что можно понять, ведь в молодости Вере тоже было из-за чего мучиться угрызениями совести. Только вот кого из них совесть мучает за убийство Маршалла? Но стоит Вере подумать об этом, как она уже гадает, что же заставляет каждого из них чувствовать себя виноватым. Кто-то из них, возможно, причастен к убийству, но она вынуждена признать, что все эти люди ей нравятся. Она собрала здесь всех против их воли, но все они такие милые. Да, возможно, дело в ее собственных социальных навыках, еще Цзиньлон говорил, что Вера способна подбить кого угодно на что угодно. Но что-то в этих молодых людях заставляет Веру относиться к ним с особым покровительством. Впрочем, выбора нет. В конце концов, она здесь, чтобы вычислить убийцу, а не завести друзей.

Вера достает тонкий линованный блокнот, из тех, какими пользуются школьники, и неторопливо раскрывает его на кофейном столике.

– Окей, номер один. Джулия. Расходится с Маршаллом, – Вера кивает сама себе, а когда поднимает голову, видит, что все взоры прикованы к ней.

– Так вы с самого начала завели этот блокнот? – спрашивает Оливер, и в его голосе можно уловить страх.

– Ц-ц-ц, – назидательно цыкает Вера. – Каждый детектив знает, что делать заметки очень важно. Итак, что насчет тебя? Что ты делать в ночь, когда Маршалла убить?

Оливер отводит взгляд, словно ему больно смотреть на нее.

– Эм, я ходил к отцу, кое-что заносил.

Вера на секунду сощуривает глаза. Люди зачастую придумывают новые детали по ходу лжи, и ей это хорошо известно. Оливер сжимается под ее взглядом, как насекомое, насаженное на иголку. Но Вера решает, что с него пока достаточно, поэтому записывает его ответ в блокнот и поворачивается к Рики.

– Ты?

Рики мотает головой. Простой наблюдатель увидел бы в этом непочтительность, но Вера не простой наблюдатель. Вера наблюдала такое тысячу раз, обычно в исполнении Тилли, когда спрашивала, почему у него до сих пор нет девушки. Этот жест призван отвлечь внимание, чтобы Вера подумала, будто задает дурацкие, несущественные вопросы. Поэтому она знает, что движется по верному пути. И не сводит глаз с Рики, пока тот не ломается под тяжестью ее немигающего взгляда.

– Я был у себя, играл в компьютерную игру.

– Какую игру?

Рики раскрывает рот, словно не ожидал от нее подобного вопроса, потому что, само собой, и не ожидал подобного вопроса.

– Кхм, в «Героев сражений».

Вера делает отметку в блокноте.

– Это онлайн-игра? Как «Войны кланов»?

– Вы знаете про «Войны кланов»?

– Конечно, я знаю про «Войны кланов». Так что, в этих «Героев сражений» играют онлайн?

Рики медленно кивает.

– Д-да.

– Ага, значит, ты играешь со своими онлайн-друзьями, – говорит Вера и усердно записывает. – Тогда они могут подтвердить, где ты был, когда Маршалла убить.

– Я не… я не примыкал ни к каким гильдиям. Обычно я играю сам по себе.

– Хм, окей. – Вера кивает и переводит взгляд на Сану, а Сана – что ж, окей – смотрит на нее с вызовом. – Оу? Ты готова отвечать?

Сана вздергивает подбородок, и это уже не та послушная девушка, какую знала Вера.

– Вера, вы не моя мать. Мне не нравится, когда кто-то сует нос в мои дела. И я не собираюсь говорить вам что-либо. Я не обязана.

Вера старательно записывает.

– Что… – вырывается у Саны. – Не надо это писать. Что вы вообще там пишете?

– Ну, отказ говорить сам по себе о многом говорит, – запросто отвечает Вера.

– Но… это не делает меня виновной!

– Я не говорю, что ты виновна, – Вера закрывает блокнот и улыбается.

Все четверо смотрят на нее с раскрытыми ртами, как рыбки гуппи.

– Так можно было просто не отвечать? – шепотом спрашивает Рики.

Джулия пожимает плечами.

– Упустили шанс, – бормочет себе под нос Оливер.

– Что ж, это очень… – Вера уже готовится встать и эффектно выйти, как вдруг раздается звонок в дверь.

В первую секунду все замирают, затем синхронно поворачиваются к Джулии. Та сидит неподвижно, как заяц, услыхавший ликующий крик ястреба.

– Ты кого-то ждешь? – спрашивает Оливер.

Джулия мотает головой и еще пару мгновений собирается с мыслями, после чего направляется к двери. Вера слышит резкий вздох и улыбается про себя. Она догадывается, кто там у двери, и, ну надо же, какой интересный оборот принимает дело! Улыбка ширится, когда до них доносится голос Джулии:

– Эм, добрый день, офицер. Я могу вам чем-то помочь?

Только усилием воли Вера не потирает ладони. Ну разве это не произведет впечатление на полицию, когда они обнаружат ее здесь и поймут наконец, как она помогла им с расследованием?

Но, когда офицер Грей проходит в гостиную и видит всех в сборе, даже у Веры не повернулся бы язык сказать, что она под впечатлением. К ней неприменимо даже выражение «приятно удивлена». А если говорить совсем откровенно, то на ум приходят слова «недовольство» и «досада». Быть может, офицер Грей обижается, что Вера не предложила ей разделить с ними трапезу?

– Офицер Грей, – произносит Вера, – рада вас видеть.

– Вера, – на лице у офицера Грей еще написано немое «какого?..». – Что вы здесь делаете? – И оглядывает остальных. – Не ожидала увидеть здесь столько народу.

– Ох, конечно, я пришла накормить вдову, – отвечает Вера. – Проходите, там еще много еды, только боюсь, маленькая Эмма съела всю говяжью лапшу. Ей надо расти, знаете ли. Не обижайтесь.

– Я не… – начинает офицер Грей, но затем делает глубокий вдох. – Миссис Чен, вообще-то я к вам. Мы можем переговорить наедине?

Джулия торопливо кивает и ведет офицера Грей в соседнюю комнату. «Нет, так не пойдет», – думает Вера. Дверь в комнату закрывается. В гостиной повисает тяжелая, осязаемая тишина. Вера оглядывается поочередно на Оливера, Рики и Сану и бросается к закрытой двери.

– Что вы задумали? – шипит Оливер. – Нельзя же так.

Вера не обращает внимания. У нее за плечами годы практики, она привыкла не обращать внимания, особенно когда ей говорят что-то из разряда «Так нельзя» или «Вам не следует». В своем возрасте Вера считает, что имеет право делать все, что доставляет ей удовольствие. Поэтому она склоняется к двери и осторожно прижимается ухом. Из комнаты доносятся приглушенные голоса, но слов не разобрать. Вера щелкает пальцами.

– Дайте мне стакан, – требует она шепотом.

Вся троица продолжает молча глазеть на нее. «Ах, молодежь. Никакого толку». Она плотнее прижимается ухом к двери, и та в этот самый момент распахивается, из-за чего Вера едва не ныряет в проем. Но, к счастью и благодаря регулярным сеансам ходьбы, Вера довольно сильна и проворна для своего возраста, так что ей удается удержать равновесие. При этом, к несчастью, ее поймали за руку. Или, в данном случае, за ухо. Однако она быстро оправляется, встает прямо и невинно улыбается Джулии и офицеру Грей. Джулия витает где-то в облаках, и в этом, как Вера успела понять, вся Джулия. Офицеру Грей одновременно смешно и досадно, и в этом, как Вера тоже успела понять, вся офицер Грей.

– Вера, вы пытались подслушать личный разговор? – спрашивает офицер Грей.

– Да.

Офицер Грей уже раскрывает рот, но не произносит ни слова. «Ха», – думает Вера. Должно быть, она ожидала, что Вера станет отнекиваться. Офицер Грей щурит глаза и наконец вздыхает.

– Я могу вам и так сказать, потому как все равно собиралась заехать к вам в магазин.

– Хм? Ага, я знаю. Я жду, когда вы перемените свое мнение насчет моего чая. Очень хороший чай, спросите у них, – Вера кивает на остальных.

Офицер Грей снова вздыхает.

– Нет, Вера. Я не собираюсь пить ваш чай. Я… – Она замолкает, глядя на Рики и Сану, которые уставились на нее с другого конца гостиной. – Напомните, кто вы такие? И что это за… собрание?

– О, это мои…

Прежде чем Вера успевает сказать «подозреваемые», Рики отвечает:

– Здравствуйте, я Рики, репортер. Я здесь, чтобы, ну, опросить людей, вовлеченных в это дело, но не буду вам мешать.

– Да, аналогично, – подхватывает Сана.

Она хватает свою сумку со стула и спешно направляется к двери. Рики уже влезает в кроссовки.

– Пока! Спасибо за угощение!

Они проталкиваются в дверь и без лишних слов ретируются. Вера отмечает про себя их внезапный уход, чтобы потом записать в блокнот. И это пойдет в их колонку под заголовком «Я убийца».

– Ладно, – произносит офицер Грей и смотрит на Оливера. – Думаю, вам тоже захочется услышать это, мистер Чен. Мы выяснили причину смерти Маршалла Чена.

У Веры вырывается приглушенный возглас, и она быстро зажимает рот. О-ох, разве это не волнительно? Она подсядет на это, никаких сомнений. В чайном деле не происходит ничего подобного. За эту краткую паузу, которую выдерживает офицер Грей, в голове у Веры проносятся тысяча и одна причина смерти Маршалла.

Удушение!

Яд! О-ох, а какая разновидность яда? Может, такой, который разъедает внутренности? Но это превратило бы его в жуткое месиво.

Радиация! Радиоактивный элемент в его напитке. Стоп, тогда радиация могла остаться и в магазине. Лучше надеяться, что это не так.

Укол иголкой! Прямо как Джет Ли в том странном голливудском фильме, где он вонзил иголку таким образом, чтобы это застопорило кровоток и вызвало внутреннее кровоизлияние. Да. Эта версия нравится Вере больше всего. Захватывающе, но чисто, так что ей не придется закрывать магазин из страха радиоактивного загрязнения.

К тому моменту, когда офицер Грей вновь заговаривает, Вера едва не потирает руки.

– У него был анафилактический шок, или, иначе говоря, тяжелая аллергическая реакция.

Вера выдыхает. Аллергическая реакция? Это же самый скучный вариант из всех доступных.

– На птичий пух.

У Веры такое чувство, словно ей дали подзатыльник. Птичий пух? Она словно издалека слышит, как Оливер рассказывает, что у Маршалла в детстве была аллергическая реакция на одеяло из гусиного пуха. Она припоминает, что он уже говорил ей об этом. Но это значит, что…

– Это не убийство? – заканчивает она вслух. Иначе какой убийца станет прибегать к птичьему пуху? Вздор! В мыслях Вера уже рвет свой маленький блокнот. Из нее как будто выкачали воздух. Птичий пух, подумать только, уму непостижимо, как так.

– Мы еще разбираемся, – отвечает офицер Грей, – но все выглядит как несчастный случай.

«А что насчет флешки? – хочет спросить Вера. – Что насчет царапины на щеке и синяка под глазом?» Но в сознание стучится новая мысль.

– Вы хотели ехать ко мне в магазин, чтобы это сказать? Для чего?

– Мы хотели посмотреть, нет ли у вас чего-то, содержащего птичий пух. У вас есть дома птицы или…

Вера фыркает.

– Конечно нет. Какие глупости, у меня чайный магазин, а не птичий рынок.

– Понятно, – говорит офицер Грей и поворачивается к Джулии. – Что ж, спасибо, что уделили время, и еще раз примите соболезнования.

У Веры пухнет голова от криков: «Нет! Вы что-то упустили из виду! Вы хотя бы проверили его тело на радиацию?»

Но ей остается лишь молча стоять, пока Джулия провожает офицера Грей до двери. И вот, когда офицер уехала, у Веры нет больше причин оставаться здесь. Если это не убийство, то и расследовать больше нечего, поэтому Вера с тяжелым сердцем прощается.

Блокнот Веры

Причина смерти: птичий пух

Подозреваемые:

1. Сан-Франциско, потому что позволяет голубям всюду безнаказанно разгуливать

2. Может, он пинать голубя, и это его убить

3. Крупная Птица

4. Оливер, потому что он единственный знает про аллергию на птиц?

Но почему он умирать в моем магазине?

Может, он знает, что у него аллергическая реакция, и думает: «Ах, мне поможет чай, потому что чай полезен для здоровья».

Бедный Маршалл. Почему не позвать меня, чтобы я сделала ему чай?

Ах да, он не может говорить, потому что глотка опухла.

Дурацкое дело!

15

Рики

Рики не может вспомнить, когда в последний раз был так напряжен. Все инстинкты бьют тревогу. Впрочем, нет, он может. К сожалению, это было в тот самый день, когда умер Маршалл, так что возможно, лучше об этом не вспоминать.

Некоторое время они с Саной шагают молча. Сана, кажется, погружена в свои мысли. Рики замечает, как она в раздумье покусывает нижнюю губу, и это по-своему мило.

«По-своему мило? Какого черта, мозг? Просто… боже, просто держи себя в руках, ладно?»

– Хочешь вызвать «Убер»? – спрашивает Сана.

– Хм?

Точно, они приехали сюда на машине Оливера. Рики смотрит по сторонам, пытаясь сориентироваться. Они где-то в Лорен-Хайтс. «Убер» отсюда до Двадцать Третьей обойдется в хорошую сумму.

– Нет, думаю дождаться автобуса. А ты?

Она кивает.

– Аналогично. Тебе куда?

Рики называет место, и ее лицо озаряется.

– О, я живу рядом. Недалеко от Кастро.

– Класс, всего в паре кварталов от меня.

Рики может позволить себе свое жилье просто потому, что оно представляет собой старую студию прямо над ночным клубом. Не вполне ясно, откуда у Саны деньги на квартиру в том районе. Недвижимость там печально известна своими расценками.

Сана словно читает его мысли.

– У меня богатая мама. Она помогает мне с оплатой счетов. Хотя у меня есть соседка.

– А, класс.

Рики часто страдает косноязычием, когда нервничает, а в обществе Саны он совершенно теряется. Мама поддразнивала его за неумение разговаривать с красивыми девушками, но Рики полагал, что сумел избавиться от робости. Может, все дело в этом спектакле с «подозреваемыми»? Это определенно сбивает настрой. Рики лихорадочно соображает, что сказать.

– Так твоя мама технарь?

Сана фыркает.

– Ха! Может, она бы тогда и не была такой назойливой. Но нет, моя мама писательница. Возможно, ты даже слышал про нее. Прия М.Сингх.

– Я не большой любитель читать, – словно оправдываясь, отвечает Рики. Кажется не вполне правильным говорить такое дочери писательницы. Стыд обжигает нутро.

– А.Но ты слышал про сериал «Пикантные леди» на HBO?

– Не смотрел его, но слышал, да.

– Это моя мама написала.

– Вау, – он и правда впечатлен. Это не блокбастер вроде «Игры престолов», но достаточно успешный, чтобы попадать в тренды с выходом очередного сезона. – Это здорово.

– Ай, – Сана пожимает плечами и сдувает с лица прядь волос. – Честно, не так уж и здорово. То есть классно, что есть деньги, и я благодарна ей за это, пойми меня правильно, – добавляет она спешно. – Только… моя мама как будто одержима. Она публикует по четыре книги в год, и суперпродуктивная, и вечно твердит что-то из разряда: «Нет такого явления, как писательский блок. Это все у тебя в голове. Если хочешь творить искусство, просто делай это».

Рики кивает, переваривая услышанное. Ему не приходилось задумываться, с какими вызовами могут сталкиваться люди, выросшие в обеспеченных семьях. Он полагал, что если есть деньги, то можно играючи справиться со всеми проблемами. Уж если не решить ее деньгами, то хотя бы пользоваться возможностью тратить на нее столько времени, сколько требуется.

– Никогда не задумывался, как это может быть тяжко – расти с одаренными родителями, – признается он. – Думаешь, детям Стивена Кинга приходится так же?

Сана громко хмыкает, и в этом смешке явно слышится приятное удивление. Она смотрит на Рики, и в ее глазах чуть больше интереса, чем казалось прежде.

– Возможно. Но вообще-то его сын тоже известный писатель. К тому же из всего, что я слышала про Стивена Кинга, он кажется таким приземленным. Совсем не как моя мама. Она просто одержима этим всем, понимаешь? «Сана, нет ничего невозможного. Художники с их ментальными блоками? Умоляю! Это все у тебя в голове».

Рики склоняет голову набок.

– И часто у тебя случаются блоки, когда ты пишешь тексты для своего подкаста?

– О, – кажется, вопрос застает ее врасплох. – Ну да, наверное. Бывает так, что слова, ну, вроде как не приходят на ум. – Мгновение она разглядывает свои руки. – Я это чувствую, внутри себя. Хочу создать что-то… что-то великолепное, но… – и вздыхает. – У меня блок. Не могу объяснить, но я знаю, что мама не права. Блоки бывают у писателей, у художников и у всех творческих людей.

– Да, если у твой мамы их не бывает, это не значит, что их нет вовсе. С тем же успехом можно сказать, что головных болей не существует, только потому, что у тебя их не было.

– Да, – восклицает Сана. – Именно так.

Они встречаются взглядами, и Рики готов поклясться, что между ними устанавливается беспроводное соединение на уровне сознания. Он чувствует тепло и – не побоится этого слова – счастье. Рики уже не помнит, когда в последний раз испытывал подобное. Наверное, месяцы с тех пор, как… да, с тех пор, как началась эта история с Маршаллом. Мысль о Маршалле отравляет момент, тяжелым грузом ложась на плечи.

Сана как будто чувствует перемену в его настроении.

– Как думаешь, что там выяснили копы? Похоже, для офицера Грей было важно приехать лично.

Рики не знает, что сказать. Что сказал бы настоящий журналист, вовлеченный в дело? До него вдруг доходит, что Сана представляет собой ровно то же – она его не подозревает, ни в коем случае, а просто спрашивает в рамках своего подкаста. Остается только воспринимать себя как ее собрата по цеху, и не более. Вот так. У него получится.

– Да, пожалуй, стоило задержаться, – говорит он с нарочитой убежденностью. – Ну, позадавать вопросы и все такое.

– Стоило, – соглашается Сана. – Просто не хотелось проявлять неуважение, если бы Джулии сообщили что-то деликатное и болезненное. Я решила, ей нужно дать немного личного пространства.

Рики украдкой бросает на нее взгляд. Он мало что понимает в журналистских расследованиях и криминальной документалистике, но, как ему точно известно, эти ребята славятся именно тем, что охотятся за деликатными подробностями, а личное пространство для них пустой звук. И его действительно трогает, что Сана, при всей потребности в информации, уважает личное пространство Джулии. Конечно, это большая редкость.

Разве что…

В голове раздается тонкий голосок: «Разве что Сана тоже что-то скрывает, прямо как ты».

Рики едва не фыркает. Вздор. Недалекий разум хватается за любую соломинку, зацикливаясь на всем, что могло бы отвести внимание от него самого. И все-таки…

И все-таки Рики не может не оглянуться мысленно назад и не обдумать все, что говорила Сана. Он возвращается в то утро, когда пришел к магазину Веры, всего через день после смерти Маршалла. И теперь вспоминает с испугом, как в дверях столкнулся с девушкой, когда выходил. Тогда он был слишком взволнован и не придал этому значения. Но сейчас Рики смотрит на Сану, и солнце заливает своим светом крутые холмы Сан-Франциско, придавая золотистый оттенок ее коже и волосам, разжигая медовый отлив в карих глазах. Бесспорно, Сана очень красивая. И, несомненно, это та самая девушка, с которой он столкнулся в то утро, когда сбежал из магазина Веры.

Что-то проворачивается у него в груди, что-то острое, неприятное и полное ужаса. Кто она такая, эта Сана? Что ей известно? Рики припоминает, как Вера настаивала, что один из них убил Маршалла. Он отверг вздорные обвинения, поскольку это кажется ему разумным, когда обвинение исходит от Веры, но теперь не знает, что и думать. Рики раздумывает, что сказать Сане, и сейчас он нервничает не потому, что она так привлекательна, он нервничает, потому что не знает, что связывает ее с Маршаллом. Но какая-то связь должна быть, а если речь идет о Маршалле, то вряд ли это что-то доброе. «Осторожнее, Рики».

– Ну так, – он старается говорить самым будничным тоном, – как, говоришь, называется твой подкаст?

Сана бросает на него взгляд, и Рики понимает, что будничного тона у него не вышло. Вместо невинного, пустячного вопрос прозвучал слишком серьезно. Черт, и что теперь делать? Нужно срочно что-то придумать.

Но не успевает Рики толком запаниковать, как у него жужжит телефон. Он хватается за него едва ли не с возгласом облегчения.

– Это Вера!

Сана вскидывает брови, хотя взгляд по-прежнему настороженный.

– И что она пишет?

Рики сглатывает и зачитывает сообщение вслух.

– Пишет: «Дурацкое дело закрыто. Маршалл умер от аллергии на утку. Ты больше не подозреваемый, но тебе стоит зайти на чай».

У Саны также вибрирует телефон, и она лезет в сумку. Читает сообщение и смеется.

– То же самое сообщение от Веры. Наверное, просто скопировала.

Облегчение и смущение пронизывают все его существо. Что вообще сейчас произошло? Маршалл умер от аллергии? На утку? Чего?

– Что ж, это все странно, – произносит Сана. У нее слегка дрожит голос. – Утка. Хех.

Рики медленно кивает, борясь с головокружением. Значит, его опасения насчет Саны напрасны? Но вот они снова встречаются взглядами, и он видит, что в ее глазах вновь вырастает стена.

– Ах да, мой подкаст. Скажу, если ты скажешь, где находится твой офис. Кажется, ты работаешь в «Баззфид»?

По спине у Рики пробегает холод. Нет, хоть Маршалл и умер вроде бы невинной смертью, Сане определенно есть что скрывать. И хуже того, возможно, ей известно, что связывает с Маршаллом его. У него так пересыхает в горле, что он чуть закашливается, когда заговаривает.

– Без проблем, – Рики каждым своим словом пытается подчеркнуть, что отступает и ей не нужно беспокоиться. – Но я как раз вспомнил, приятель уже посоветовал мне один подкаст, так что в ближайшее время мне вряд ли удастся послушать твой.

Сана делает такой глубокий вздох, что вздымается грудь. Взгляд смягчается. Сообщение принято. До тех пор, пока Рики занимается своими делами, она занимается своими. Его это устраивает.

16

Сана

Сане хорошо знакома боль неоправданных ожиданий. В конце концов, не это ли она собой воплощает? Изо дня в день она наблюдает это в зеркале, чувствует в мускусном запахе своих волос, видит у себя на коже, как стойкое пятно, которое не желает оттираться. Им покрыто все ее тело. Это стало такой громадной частью ее личности, что без нее Сана и не знает, кто она.

И вот она стоит перед громадным пустым холстом, и эта тяжесть неоправданных ожиданий не дает ей вдохнуть, обрушивается на нее, заполняя собой горло и ноздри, сковывает все тело. Сана смотрит на палитру в одной руке и на кисть – в другой. Руки затекли, кисть замерла в паре дюймов от девственно чистого полотна.

– Просто бери и рисуй, чтоб тебя, – Сана шипит сквозь зубы на свою руку, но та остается неподвижной.

Она слышит скрежет собственных зубов и чувствует, как пот сбегает ручейком по виску, щекочет ключицу, и, содрогнувшись, вытирает шею рукой. «Всего один мазок, – убеждает она себя, – сделай один мазок, и дальше будет легче».

Сколько Сана помнит себя, всегда было одно и то же. Родители рассказывали всем вокруг, как Сана научилась рисовать раньше, чем пошла, даже раньше, чем встала. На бесчисленных фото и видео маленькая, пухлая Сана стоит на четвереньках, окунает ручонки в лужи краски и с выражением полной сосредоточенности на лице размазывает краску по бумаге. Во время семейных сборищ мама не упускала случая достать телефон и продемонстрировать эти фото родственникам со своим гортанным смешком «о-хо-хо», только звучал он не как у Санты, он скорее принадлежал женщине средних лет из японского аниме.

– О-хо-хо, наша Сана вся в меня, – говорила она. – Такая творческая. Вот увидите, она станет художницей. Нет, не писательницей, писательство такое непредсказуемое дело, нет, я бы не хотела, чтоб она становилась писательницей. Конечно, выбор за ней, но вы посмотрите на нее, это же не описать словами, правда? Художница от рождения. – Тут она выдерживала паузу и продолжала: – Разумеется, если ей захочется стать врачом или адвокатом, я не стану препятствовать, но будем честны, искусство у нас в крови.

Последние слова произносились многозначительно, с чуть закатанными глазами, чтобы подчеркнуть, каких она широких взглядов, особенно для азиатского сообщества, в котором принято гнать своих детей в медицину, юриспруденцию или бизнес. Когда такое было, чтобы родители-азиаты позволяли своим отпрыскам заниматься искусством? И мама постоянно напоминала ей об этой предоставленной возможности.

– Тебе так повезло, милая. Ты можешь заниматься чем захочешь, чем угодно! Я не держусь старых порядков. Тебе не по душе науки? Кому какое дело? Не ладишь с математикой? Я сама провалила экзамен по элементарной математике, и посмотри, где я теперь.

Мультимиллионерша, чьи книги читают едва ли не в каждой семье. Мама ужасно гордилась тем, что избавила дочь от шаблонных ожиданий, и тем, что рассказывала всем о естественных талантах Саны и как она гордится ею. А когда Сана поступила в КалАртс[14], мама устроила грандиозный пир в отеле «Фэирмонт», где арендовала бальный зал на три сотни родственников и друзей.

– За новую творческую ветвь в нашей семье, – сказала мама, поднимая бокал шампанского, и Сана физически чувствовала зависть, исходящую от кузенов, которые в большинстве своем учились на медицинских, либо юридических, либо инженерных факультетах. Как ей повезло, говорили они, что мама понимает ее и готова во всем поддержать. Что ее мать, всемирно известная писательница Прия М.Сингх, с таким уважением отнеслась к искусствам. Ведь Сане посчастливилось следовать за своей мечтой, и мама готова оплатить ей учебу в КалАртс.

Но в итоге КалАртс в прошлом, она проживает в Сан-Франциско вместо Пасадены, ничего не рисует и не творит. С воплем отчаяния Сана швыряет кисточку на пол. Счастливая Сана. Одаренная Сана. Обманутая Сана.

Звонит телефон, и она бросает взгляд на дисплей – «Мама». С вздохом Сана вытирает испачканные руки о фартук и отвечает на звонок.

– Как дела у моего маленького гения искусств?

Сана закрывает глаза и досчитывает до трех, прежде чем ответить. Мама просто гордится ею. Она это знает. Но есть что-то раздражающее в том, как мама называет ее своим «маленьким гением искусств». Каким-то необъяснимым образом Сана улавливает в этом и снисходительный тон, и целый ворох ожиданий. Все же ей удается выговорить:

– Все хорошо.

– Занята творчеством?

– Эм, как обычно. Ты же знаешь, – бормочет Сана.

– Ох, милая, только не говори, что ты все еще в блоке. Помни, нет никаких творческих блоков. Боже, сколько я встречала писателей, которые утверждают, будто у них блок. – Мама вздыхает, и Сана даже по телефону слышит, как она закатывает глаза. – Сколько я тебе говорила: нет ничего невозможного. И я просто говорю себе: нет, писательских блоков не существует. У меня нет времени на блоки. Вот и все! Просто почаще повторяй это себе.

Сана зажмуривается. «Мама, замолчи, – хочется ей выкрикнуть. – Ты не понимаешь, что со мной. У меня блок, черт подери».

И все из-за Маршалла.

– Ты права, мама, спасибо, – говорит она. Ну а что еще говорить? – Извини, но я как раз начала рисовать…

– А, да, конечно. Следует включать беззвучный режим, когда ты творишь. Уважай свое творчество, Сана.

Огромным усилием воли Сана не швыряет телефон о стену.

– Да, спасибо, мам. Уважать свое творчество. Принято. Позже поговорим.

Сана отключается и вздыхает в изнеможении, после чего направляется в маленькую кухню, чтобы отмыть палитру. Ясно, что сегодня никакого рисования не состоится. Пока Сана смывает пятна краски, в памяти оживают образы. И все о Маршалле. Как долго он ее преследовал. Она по наивности полагала, что новость о его смерти подарит ей избавление, мерзавец получил по заслугам, но почему она по-прежнему в блоке? Почему рука отказывается двигать кистью по холсту? Почему, почему, почему?

Сана до болезненного скрипа сжимает зубы. Что это за смерть такая вообще? Аллергическая реакция. Как это уныло. В маминых книгах плохих парней режут, травят и душат. Умышленная, продуманная и драматическая смерть. Ничего общего со случайной аллергической реакцией. Это кажется не совсем правильным, как будто, даже умерев, Маршалл умудрился избежать ответственности за все содеянное. И Сана понимает, до какой степени глупа эта мысль. Он мертв, черт возьми. Что еще ей нужно?

Вернуть любовь к рисованию, вопит ее тело. Его смерть должна была принести ей избавление. Так почему она до сих пор в ступоре?

«Нет ничего невозможного, – шепчет голос матери. – Это все у тебя в голове».

Сана знает, что все у нее в голове, где же еще этому быть. Но это не значит, что она знает, как из этого выкарабкаться.

Верно. Сана делает глубокий вдох. В конечном счете дело не в возмездии. Есть что-то еще. Примирение. Вот оно. Ей нужно… что? Ей нужно вернуть то, что Маршалл украл у нее. Да, вот оно!

Сама эта мысль уже вселяет бодрость. Теперь ясно, почему ей не дается рисование. Что с того, если Маршалл мертв? Это не сгладит того, что он сделал с ней, вырвал из ее доверчивых рук. Не вернет той наивной веры, которую он разрушил, веры в человеческую доброту. Вернуть принадлежащее ей по праву – вот что нужно Сане.

А для этого ей придется вернуться в дом Маршалла. Еще пару дней назад Сана отмела бы эту мысль, но этим утром она оказалась у него дома, и это закончилось праздником живота. Она узнала его жену и поиграла с его дочерью. Получится ли у нее? Солгать, чтобы снова туда попасть?

Сана вспоминает Рики. «Репортер, ага, щас, – думает она. – Выходит, он тоже что-то скрывает». Непонятно, как она сразу этого не заметила. Возможно, потому что ее внимание рассеивало собственная вина. Но она не единственная, кому приходится что-то скрывать, в этом нет сомнений. И если у других есть скрытые мотивы, чтобы ошиваться рядом, чем она хуже? Если она якобы записывает сюжет по этой истории, почему бы не обратить это себе на пользу?

Ей представилась возможность, глупо ею не воспользоваться. Сана откладывает чистую палитру, и ее решимость крепнет. Она возвращается в гостиную и отыскивает телефон. Отправляет сообщение Вере с просьбой прислать номер Джулии. Вера тут же скидывает ей номер и следом сообщение:

Лучше объясни, для чего это все!

Сана сглатывает и набирает номер Джулии.

– Джулия? Это Сана, мы приезжали сегодня утром с Верой. Так неудобно тебя беспокоить, но нельзя ли мне как-нибудь заглянуть, задать пару вопросов о Маршалле? Это для моего подкаста.

Едва ли можно опуститься ниже. Сана думала, что достигла дна, когда бросилась на Маршалла, но, очевидно, есть уровни ниже. Например, одурачить скорбящую вдову, чтобы попасть к ней в дом и кое-что выкрасть у ее покойного мужа.

17

Вера

Вера не из тех, кто сдается после первой же неудачи. Ну нет. Что с того, если Маршалл бесславно умер в результате аллергической реакции вместо изящной смерти от чего-то более захватывающего и коварного? Нет ничего невозможного, а Вера с самого начала была твердо убеждена, что Маршалл убит, и для нее это стало реальностью, и неважно, что там думают другие. В конце концов, не стоит забывать про флешку, и царапину на щеке, и синяк на скуле, и тот факт, что Маршалл при жизни был не самым приятным человеком.

Поэтому целый день Вера занята тем, что воодушевляется ободряющими речами и запрещает себе пасовать перед трудностями. Единственный плюс во всем этом – возможность сообщить Тилли, что Маршалла убила аллергия, и это в значительной степени его успокоило. На следующий день Вера решает, что похандрила достаточно и пора браться за дело, оседлать судьбу и распутать убийство Маршалла. Судьба, в представлении Веры, как зверь, которого нужно ловить, хватать обеими руками и трясти, пока не получишь желаемое.

После прогулки, включая привычно-уничижительный взгляд в сторону «Кафе», Вера надевает нарукавники и принимается за дело. Столько нужно нарезать, отпарить, пожарить и сварить. Столько ингредиентов необходимо измельчить, залить бульоном и превратить в хрустящее, сочное нечто. По завершении всех трудов Вера смотрит на результат с гордостью и любовью, как мать смотрит на новорожденное дитя. Перед ней высится башенка из четырех многоярусных контейнеров, сложенных один на другой. Башенка достигает почти двух футов в высоту и выглядит очень эффектно. Вера довольно хмыкает и снимает фартук. Затем приводит себя в порядок, красится и водружает на голову козырек. Берет увесистую стопку контейнеров, спускается по лестнице и выходит за дверь.

Департамент полиции Сан-Франциско располагается на Вальехо, в нескольких кварталах от чайного магазина, прямо по Стоктон. Обычно для Веры это пустяки, но стопка контейнеров создает некоторые сложности, и, добравшись до цели, Вера обнаруживает, к своему ужасу, что запыхалась. Пару минут, чтобы отдышаться и промокнуть лоб, и вот она снова вздергивает подбородок и выпрямляется.

Будучи законопослушным гражданином и столпом своего сообщества, Вера ни разу не бывала внутри полицейского управления. Впрочем, она живо представляет, чего ждать, потому что внимательно смотрела «CSI» и «Закон и порядок». Она знает, что «плохие парни» будут выкрикивать угрозы всякому, кто посмотрит в их сторону. В это же время «плохие копы» будут проворачивать свои темные дела и временами украдкой озираться. Это настоящее приключение, и Вера недоумевает, почему ей не приходило в голову заглянуть в полицейский участок просто из интереса. В предвкушении затаив дыхание, Вера входит в серое здание и…

Как и многое в этой жизни, Департамент полиции Сан-Франциско приносит лишь разочарование. Никто ей не угрожает. Никто не кричит. Никто на нее даже не смотрит. Люди просто сидят за компьютерами, словно это какой-нибудь офис, а вовсе не полицейский участок. Вера фыркает. В самом деле, какой толк в полицейском участке без толики драматизма? За стойкой дежурит молодой офицер, судя по виду, назначенный туда сразу после старшей школы. Вера направляется к нему.

– Я хочу видеть офицера Грей.

– Какой отдел? – спрашивает молодой офицер.

Вера задумывается на секунду и произносит величественно:

– Расследование убийств.

Она знает, что из всех отделов этот самый почитаемый.

Офицер щурит глаза, как будто школьник пытается разглядеть написанное на доске.

– Вам назначена встреча?

Технически нет, но четыре контейнера изысканной еды служат достаточным основанием для назначения ей встречи.

– Да.

– Имя?

– Вера Вонг.

Он заглядывает в экран, после чего говорит извиняющимся тоном:

– Хм, простите, не вижу вашего имени.

– Кхм, это полицейский участок или…

К счастью для молодого офицера, тираду Веры прерывает своим появлением сама офицер Грей. У нее в руке стаканчик латте из – увы! – «Кафе». Вера приветливо окликает ее, что, наверное, слышат даже на последнем этаже.

– Офицер Грей! Эй, офицер Грей!

Офицер Грей отрывается от телефона, замечает Веру, и лицо у нее скисает. Вера не замечает этого или предпочитает не замечать. Как бы там ни было, Вера подхватывает со стойки контейнеры и спешит к ней.

– Доброе утро, офицер Грей.

– Было, – многозначительно отвечает та. Не будь ее руки заняты телефоном и кофе, она бы потерла переносицу. – Что привело вас, Вера?

– А, я готовить слишком много еды и думать, хм, кому бы не помешал хороший обед? И я думать, ну конечно, офицер Грей! – Вера широко улыбается, но потом смотрит на кофейный стакан с ненавистным логотипом и не менее ненавистным словом «Кафе», и улыбка моментально меркнет. – Не надо пить эти помои, – и выхватывает у офицера Грей стакан. – От них бывает рак печени, это же все знают. Идемте, я покажу, что я готовить.

Она выбрасывает полный стакан кофе в ближайшую урну и уходит дальше по коридору.

– Стойте, это… – офицер Грей тоскливо смотрит в урну, словно раздумывает, не выудить ли стакан обратно. Затем вздыхает и следует за Верой. – Я отдала за этот латте семь долларов и сделала всего глоток, – шипит она.

– Семь долларов? Завтра я приносить вам чай бесплатно.

– Нет, все в порядке, – торопливо отвечает офицер Грей.

Вера поворачивает за угол, и офицер Грей идет следом. Через несколько минут она все же прокашливается.

– Эм, чисто из любопытства, куда вы идете, Вера?

Вера останавливается и с хмурым видом оглядывается на офицера Грей.

– В ваш кабинет, конечно.

– Ну да. Глупый вопрос. Только почему я иду за вами?

Вера хмыкает.

– Я все жду, когда вы догоните и сами поведете, но вы-то, молодые люди, так медленно ходите. Это потому, что вы постоянно смотрите в свои телефоны, целый день, только и горбитесь над своими телефонами. Потом у вас будет горб.

– Верно, – офицер Грей кивает. – Позвольте мне показать вам, где мой кабинет.

– Да, и возьмите это, они такие тяжелые. Я жду, пока вы предложите понести их, но у вас, молодых людей, нет манер.

С тяжким вздохом офицер Грей забирает у нее контейнеры, и в самом деле на удивление тяжелые, и кивком велит Вере следовать за ней. Когда они поднимаются на третий этаж, Вера приговаривает:

– Так вот где начинается веселье.

Но и здесь она видит лишь очередной офис с острым дефицитом жестоких преступников.

Офис представляет собой пространство без перегородок, и офицер Грей ведет Веру к своему столу возле окон. Никто не обращает на них внимания, но вот они подходят к столу, Вера снимает крышки с контейнеров, и воздух наполняется чудесными ароматами. Она едва успевает все аккуратно расставить, как два офицера уже подкрадываются на запах.

– Тушеные ежики, – Вера указывает на контейнер с фрикадельками в густой подливке. – Острая лапша с кунжутом, жареный цыпленок с перцем, брокколи, обжаренная с чесноком, и томатно-яичный суп. Идите, ешьте, – и достает из сумки набор одноразовых тарелок и палочек.

Конечно, офицер Грей должна бы возразить и никак иначе, но… это можно сделать и после фрикаделек. У них такой аппетитный вид, и когда Вера сует ей в руки пластиковую тарелку, она просто кивает и накалывает фрикадельку на палочки. Остальные беззастенчиво угощаются и расхваливают изысканную стряпню Веры. Она же кивает, явно польщенная, и подкладывает им еду на тарелки. Довольно скоро в контейнерах ничего не остается, и тогда Вера объявляет:

– Окей, теперь расходитесь, мне надо говорить с офицером Грей.

Кто-то из офицеров, внушительной комплекции сержант, спрашивает:

– А не могли бы вы приготовить еще таких фрикаделек, мэм?

– Да, разумеется, но сейчас мы хотим говорить наедине.

Офицер Грей качает головой, и Вера глядит на нее с невозмутимым спокойствием.

– Ни разу не видела, чтобы ребята вот так беспрекословно слушались, даже капитана.

Вера пожимает плечами.

– Если им хочется хорошей еды, придется слушаться меня.

– С этим не поспоришь. Так что, Вера, чем я могу вам помочь?

Вера расправляет плечи, и офицер Грей подается чуть назад, словно ждет, что Вера на нее бросится.

– Я хочу знать, как вы хотите раскрыть убийство Маршалла?

Офицер Грей вздыхает.

– Вера…

– Нет, не говорите мне, что это не убийство. Это явно оно.

– Да ну? И почему?

Вера оттопыривает большой палец.

– Номер один, у него на щеке царапина, – и разгибает указательный палец. – Номер два, у него синяк на скуле, как будто его кто-то бить. И номер три, в Сан-Франциско нет уток!

Последний аргумент доставляет ей особое удовольствие. Это ее козырь. Вера едва не упирает кулаки в бедра со своим «Ха!», но сдерживается. С большим трудом.

Но непохоже, что офицер Грей впечатлена. В общем-то, она выглядит скорее озадаченной.

– Что, простите? В Сан-Франциско нет… уток?

– Да, вы говорите, он умирать от аллергии на утку.

– Нет, – медленно проговаривает офицер Грей. – Я сказала, у него аллергическая реакция на птичий пух. Это могла быть любая птица.

Вера хмурится.

– Не любая птица. К примеру, если у него аллергия на голубя, он бы давно умер, потому что город ими кишит.

– Необязательно. Птичий пух найден у него в желудке, так что если он только не объелся голубиных перьев и…

– В желудке? Он его съел? – Вера хмурится еще сильнее. – Значит, у него аллергия и на курицу?

Офицер Грей мотает головой.

– Нет, по словам мистера Чена.

Что ж, это уже интереснее. Впрочем, возможно, это тупик, но Вера беспечно отбрасывает такой вариант.

– Окей, а как насчет царапин и синяка?

– Он мог оступиться, когда ему стало плохо, удариться лицом о стену. В конце концов, он же вломился в ваш магазин, у него ободраны костяшки пальцев. Вполне вероятно, что он получил и другие травмы.

Вера не может поверить своим ушам. Все, что должно вызывать подозрения, просто отброшено.

– Вы делали анализ ДНК?

– ДНК? Для чего?

– Для… – Вера неопределенно взмахивает рукой. – Не знаю, узнать, нет ли на нем ДНК убийцы! В «CSI» всегда так делают. Вам надо смотреть «CSI», вы много оттуда узнаете.

Офицер Грей закрывает глаза.

– Боже, этот тупой сериал.

Вера кивает.

– Да, иногда он тупой.

– Нет, я не… да неважно. Поверьте, мы знаем все про «CSI» и другие сериалы тоже, и да, иногда мы берем образцы ДНК на анализ, но в данном случае не было необходимости.

Пока офицер Грей объясняет, почему они не бросают все силы на поиски убийцы Маршалла, у Веры в жилах закипает досада. «А что насчет флешки?» – хочется ей выкрикнуть. Впрочем, если говорить откровенно, Вера злится скорее на себя. Все-таки если бы она не взяла эту флешку, возможно, к делу отнеслись бы более серьезно.

Вере мало свойственно чувство вины. Едва оно подает признаки жизни, она его решительно давит. У нее не было иного выбора, она должна знать наверняка, что дело окажется в надежных руках, то есть, в ее руках. Достаточно посмотреть на этих копов, сидящих за столами, уткнувшихся в экраны. Слишком они самоуверенны. Нет, Вера правильно поступила. Она взяла на себя дело Маршалла и доведет его до конца.

18

Оливер

Всего пару недель назад Оливер узнал о смерти Маршалла, но, кажется, с тех пор пронеслась целая жизнь. При этом кажется, будто все осталось по-прежнему, и это странно. С другой стороны, Оливер никогда не чувствовал близости к Маршаллу с тех самых пор, как умерла мама. Они виделись в лучшем случае пару раз за год. В последний раз они встречались за день до его смерти, и это было непросто.

«Ты всегда мне завидовал. Жалкое подобие – вот как тебя называют».

– Эй, ты там уснул? Не витай в облаках, если залез на лестницу, – окликает его Вера.

– Я не витаю в облаках. – Он определенно витал в облаках.

Оливер прокашливается и вкручивает лампочку в патрон, после чего слезает со стремянки.

– Я сменил лампочку, но, думаю, вам не помешает заменить всю проводку. Ток идет нерационально.

– Ох, я не могу позволить себе новую проводку, – отвечает Вера.

Она берет поднос со стойки и жестом приглашает Оливера за стол.

– Не беспокойтесь, я все сделаю в один из выходных.

Это не поддается объяснению, но, когда Вера позвонила ему этим утром и попросила заменить пару лампочек, Оливер согласился без раздумий. Он вдруг понял, что сам искал повод, чтобы вернуться в маленький магазин Веры и посидеть там. Особенно теперь, когда выяснилось, что Маршалл умер совершенно случайно.

– Я делать тебе танъюань, – Вера пододвигает к нему тарелку с пятью большими шариками из клейкого риса в аппетитном бульоне.

– Боже, не помню, когда в последний раз их ел.

Оливер пробует бульон, обжигающе горячий и пряно-сладкий, с выраженным оттенком имбиря. Тепло сладостным огнем перетекает от горла к животу. Он надкусывает один из рисовых шариков, восхитительно мягкий и при этом упругий, внутри – кармельно-сладкая паста из кунжута. Мама тоже готовила танъюань, и Оливер хорошо помнит это чувство уюта, в точности как теперь. Быть может, не так уж это странно, что ему нравится находиться в компании Веры. Есть в ней что-то такое, отчего на душе становится теплее.

– Вкусно? – Вера смотрит на него не мигая, как ястреб.

– Да, – Оливер принимается за второй шарик, на этот раз с начинкой из сладкой арахисовой пасты. – Очень вкусно. Я люблю танъюань.

Вера удовлетворенно кивает.

– Вот я думаю, может, как-нибудь вечером вы все придете ужинать…

Вера не успевает договорить, как у Оливера звонит мобильный. Он торопливо извиняется и отвечает. Жилец из квартиры 3В жалуется, что у них нет горячей воды. Оливер обещает узнать, в чем дело, и сбрасывает.

– Мне пора. Я вроде как на работе.

– К слову, о работе, – говорит Вера. – Я начала читать твою рукопись…

– Мою рукопись? – Оливер не сразу вспоминает, что Вера обнаружила его рукопись в машине. Он смотрит на нее с прищуром. – Вера, кажется, я просил положить ее на место.

Непохоже, чтобы Вера сильно раскаивалась.

– Зачем? Чтобы ты забывать о ней еще на десять лет? Нет, я брать ее домой и читать. Что ж, неплохо. Может, скучновато поначалу… я всегда засыпаю, когда читаю ее.

– Большое спасибо, Вера.

Действительно, Оливер даже не помнит, что понаписал в этой рукописи. Он лишь смутно припоминает, что, как и всякий любитель, взял за основу историю собственной жизни. Стоило бы попросить Веру вернуть ему рукопись, но времени на это уже нет. Оливер быстро доедает последние танъюань и едет обратно к себе.

Он спускается в подвал, чтобы проверить бойлер. Ноги налиты свинцом. Все эти годы работа смотрителем представлялась ему идеальной. Тихо, без лишнего внимания, и куча времени, чтобы писать. И Оливер писал все это время, а не просиживал штаны в ожидании, когда в здании что-нибудь выйдет из строя. Просто эта работа предполагалась как временная. Он собирался уйти, как только писательская карьера пойдет в гору, но прошло уже больше десяти лет, а он все на том же месте, буквально на том же стуле, в той же тесной квартирке. Все остается по-старому. Ничего нового, кроме отказов от издательств.

Пока Оливер возится с бойлером, у него снова звонит мобильный. Он со вздохом откладывает инструмент и достает телефон. Жильцы из 3В не отличаются терпением. Оливер принимает вызов и вновь переключает внимание на бойлер.

– Я как раз занят вашей проблемой, – говорит он вместо приветствия.

– Оливер?

Он замирает с ключом в руке. Нет, это не из 3В. Это голос, который звучал в сознании Оливера со старшей школы.

– Джулия? – он выпрямляется и утирает пот со лба, как если бы она могла видеть его. – Как дела?

Судорожный вздох.

– Прости, что отвлекаю, я не вовремя? – у нее такой виноватый голос, что у Оливера сжимается сердце.

– Нет, – отвечает он торопливо. «Ты всегда вовремя», – хочется ему добавить, но это было бы неуместно, поэтому он ограничивается простым «нет».

– Хорошо. Слушай, это прозвучит странно, но… – Джулия снова вздыхает, и на сей раз Оливер улавливает в этом вздохе боль и разочарование. – Мне сейчас звонил какой-то тип, он говорит, что Маршалл снимал квартиру в центре. Маршалл что-то такое упоминал, когда уходил, но я, наверное, забыла из-за всех этих новостей о его смерти. Я думала, ему просто все надоело, но, оказывается, все совсем не так. Даже не знаю, как… у него была тайная квартира, Олли! – у нее едва не срывается голос, и Оливера переполняет знакомое чувство злобы на Маршалла. Господу, ну почему он был таким засранцем? – Бог знает, чем он там занимался и как долго… ох! – Она делает глубокий вдох. – В общем, хозяин сказал, что завтра собирается освободить квартиру, но спрашивает, не хотим ли мы забрать оттуда вещи Маршалла. Я не могу поехать с Эммой. Может, у тебя найдется время? Прости, я знаю, это так неудобно, просто мне…

– Я съезжу, – быстро отвечает Оливер. Он поедет, потому что об этом просит Джулия, а для нее он готов сделать что угодно. Всегда делал, еще со школы, если она позволяла ему. И вновь увидеть ее на прошлой неделе, спустя столько лет, было невероятно. Ему отчаянно хочется вернуть былые времена. – Заберу все, что покажется полезным.

Джулия горько хмыкает.

– Не знаю, хочу ли я вообще знать, что там в этой квартире. – Она делает паузу, и Оливер невольно задерживает дыхание. Когда Джулия вновь заговаривает, ее голос сдавлен отчаянием: – Если найдешь, ну… знаешь, что-то такое, эм… если выяснишь, что он нарушал наши свадебные обеты, мне бы не хотелось знать об этом.

– Да, конечно.

Он готов добавить, что Маршалл был верен ей, и уверен, что не обнаружит там ничего такого, что подтвердило бы ее подозрения, но одергивает себя. К чему лгать? Единственный человек, кому Маршалл хранил верность, – это он сам. И все-таки Оливеру горько оттого, что Джулия теперь тоже знает об этом. Несмотря ни на что, вопреки собственным чувствам к ней, он всегда надеялся, что ошибался насчет брата.

– Спасибо, Олли. – Вновь следует пауза, на этот раз такая долгая, что кажется, Джулия положила трубку. Но, когда Оливер заглядывает в экран, разговор еще продолжается. – Приятно было снова встретиться. Спустя столько лет.

Сердце срывается в галоп, и дышать становится труднее.

– Да, приятно, – сколько эмоций в одном этом слове. – И так здорово было увидеть маленькую Эмму. Надеюсь… эм, надеюсь, теперь будем чаще видеться.

«Господи, о чем он только думает. Это настолько жутко, что просто гос-по-ди».

Как будто он собрался приударить за ней, стоило ее мужу умереть. Проклятье! Оливер явно хотел не этого. Он пытается спасти ситуацию.

– В смысле, надеюсь, мы теперь не будем теряться…

Джулия тихо смеется, не радостно, а скорее печально.

– Да. Знаешь, никак не могла понять, почему мы вообще перестали общаться.

Сама мысль, что Джулия раздумывала, почему прервалось их общение, настолько его ранит, что Оливер не может подобрать слов.

– Увидимся, Олли, – говорит Джулия и отключается, прежде чем Оливер успевает ответить.

Оливер молча смотрит на погасший экран в холодном полумраке подвала, в то время как мысли ведут борьбу с чувствами. Затем у него снова звонит телефон, и теперь это точно из 3В, спрашивают, почему у них до сих пор нет горячей воды.

* * *

Следующим утром Оливер с ключами в руках стоит перед дверью в тайную квартиру Маршалла. Губы пересохли, в душе нарастает тревога. Сложно представить, что ждет его там, внутри. Жесткое порно? Запрещенное оружие? Черт знает, что Маршалл хотел скрыть от Джулии. Но это определенно что-то скверное, иначе Маршаллу не пришлось бы это скрывать.

Впрочем, какая разница. Оливеру нет нужды покрывать Маршалла. Он вставляет ключ в замок и поворачивает его. Раздается щелчок, и дверь открывается.

В лицо бьет застарелым запахом сигаретного дыма. Да, Маршалл много курил, еще со старшей школы. Однажды папа нашел у него пачку сигарет, и брат без раздумий спихнул вину на Оливера. Пары секунд, пока перепуганный Оливер пытался ответить, хватило, чтобы папа поверил Маршаллу. Оливер никогда не забудет, с каким отвращением отец тогда посмотрел на него.

Квартира представляет собой типичную студию, каких множество сдается в Сан-Франциско по неадекватным ценам. Накануне Оливер просмотрел объявления, и стоимость аренды подобной студии начинается от двух с половиной тысяч. И это хорошие деньги для квартиры, которую используют в качестве… склада? На полу лежит матрас, от одного вида которого у Оливера по спине пробегает холод. Можно представить, чем Маршалл занимался на этом матрасе, но кроме него, в квартире нет больше никакой мебели, одни лишь коробки, сложенные друг на друга. Непохоже, чтобы здесь кто-либо проживал.

Оливер пересекает комнату и открывает окно, чтобы выветрить застоялую вонь. Он оглядывает коробки, содрогаясь от мысли, что в них обнаружит. Затем делает глубокий вдох и открывает ближайшую из коробок.

Что?

Ла-адно.

Внутри не брикеты кокаина, не пачки фальшивых денег, или что там еще представлялось Оливеру, а всего лишь скульптура в четыре фута высотой. Это модель космического корабля в форме буквы U, и его поверхность скрупулезно проработана до мельчайших деталей. Оливер берет его с предельной осторожностью, поскольку даже ему, человеку крайне далекому от скульптуры, очевидно, что перед ним настоящее произведение искусства. Детализация, с которой исполнен этот космический корабль, внушает трепет: в крошечных резных окошках даже проглядываются люди. Оливер ставит его на пол и отступает на шаг, чтобы окинуть оторопелым взглядом.

Произведение искусства, прекрасный образец. Откуда это у Маршалла? Оливер догадывается, что не следует брать его голыми руками, но он не догадался захватить перчатки, а ему нужны ответы. Поэтому он аккуратно приподнимает космический корабль и смотрит на цоколь.

Действительно, снизу имеется надпись.

Ф.Мартинез. «Неудачный запуск».

Оливер ставит космический корабль на место и лихорадочно соображает. «Неудачный запуск», очевидно, название композиции, а Ф.Мартинез, вероятно, автор. Возникает мимолетная мысль, что внутри нее могут быть наркотики. Может, Маршалл промышлял контрабандой? Но Оливер сразу отметает эту мысль. Это подлинное произведение искусства, а не какая-то ширма для наркобизнеса.

Он открывает следующую коробку. В ней сложены отпечатанные фотографии с водопадами и лесными пейзажами, такими живописными, что Оливер начинает улавливать плеск воды на снимках. В левом нижнем углу стоит подпись, которую он не может разобрать. Теперь Оливер вообще не понимает, как все это воспринимать, и потому открывает следующие коробки, и чем больше он их открывает, тем меньше понимает.

В скором времени квартира уже напоминает миниатюрную галерею, при этом принадлежащую весьма странному коллекционеру. Здесь есть и живопись, и осколки стекла с перьями, связанные разноцветной пряжей, и мультяшные рисунки, и еще больше скульптур. Представлены как отдельные предметы, так и целые коллекции. И все выполнено разными художниками.

Оливер поглощен своим странным открытием, мысли обгоняют друг друга и несутся при этом вспять, в прошлое. Он отчаянно пытается понять, какого черта задумывал Маршалл, но в голову не приходит ничего вразумительного.

– Ох, Маршалл, – проговаривает Оливер с горестью и сожалением в голосе. – Что же ты натворил?

19

Джулия

Умение готовить никогда не входило в число ее талантов, и Маршалл неоднократно это подтверждал. В течение их совместной жизни Джулия пыталась усердно учиться: сначала по кулинарным сайтам и блогам, затем переключилась на ролики в «Ютуб» и наконец добралась до «ТикТока». Увы, несмотря на все старания, она так и не постигла этого искусства. В лучшем случае ее стряпню можно назвать съедобной, но никак не вкусной, и вызвать она может разве что желание поскорее встать из-за стола. В общем, еще одно подтверждение ее никчемности как жены и человека в целом.

Но, стоит заметить, в одном Джулия непревзойденна, и это доски с закусками. Правда, она всегда называла их сырными тарелками, но потом термин «доска с закусками» заполонил Интернет. У нее они получаются просто блестящие. Жаль, что Маршалл не любил сыр или мясную нарезку, да и любые другие ее композиции, даже десертные, иначе она собирала бы доски с закусками каждый день.

Странно раздумывать об этом теперь, когда Маршалл мертв. Кажется, так мелочно вспоминать о нем в подобном ключе. Наверное, ей следует больше скорбеть по нему? Утром ей позвонили из медэкспертизы и сообщили, что обследование завершено и ей теперь можно заняться приготовлениями к похоронам. Как в тумане Джулия договорилась о кремации, так как это дешевле, и отказалась от службы, потому что… сомневалась, придет ли вообще кто-нибудь. Из-за этого Джулия снова почувствовала себя худшей в мире женой. И сейчас она пытается отвлечься на что угодно, только бы не думать об этом. «Сосредоточься на закусках», – говорит она себе.

Она хорошо проводит время, составляя с Эммой композицию из закусок, но это кажется ей неправильным. Возможно, не следовало веселиться так скоро после смерти Маршалла. Но Эмма так радуется. Она измазывает свои маленькие пальцы инжирным вареньем, облизывает и снова погружает в банку, а Джулия пытается поругать ее, но тоже смеется и… может, все будет хорошо? Их сбережений не хватит до следующего месяца, и нужно как-то выплачивать кредит, так что Джулия понятия не имеет, как ей быть, но сейчас она вместе с дочерью раскладывает закуски на подносе, и ей не нужно беспокоиться о том, что скажет Маршалл. Могло быть и хуже.

Эмма увлеченно, высунув язык, раскладывает виноградины на подносе, и как раз в этот момент раздается звонок в дверь.

– Это дядя Олли, – говорит Джулия, и на миг в глазах Эммы отражается ужас. – Ты не против?

Странно спрашивать ее об этом, ведь раньше у них не было иного выбора, кроме как мириться со всеми гостями, поскольку Маршалл считал, что спрашивать мнения Эммы – значит «баловать» ее и портить характер.

Эмма смотрит на нее, затем опускает взгляд на композицию из закусок, которая, стоит признать, не лучшая в исполнении Джулии, потому что мясо и сырные ломтики заляпаны инжирным вареньем.

– А дяде Олли это понравится?

– Конечно, – без раздумий отвечает Джулия.

И только потом осознает, как же она права, потому что Олли всегда любил то, что нравилось ей.

Эмма серьезно кивает.

– Тогда Эмма не против.

Столько храбрости в этом маленьком личике, перемазанном вареньем, что Джулия, не в силах сдержаться, крепко ее обнимает. За что судьба наградила ее такой особенной девочкой?

Джулия идет открывать, в то время как Эмма остается в гостиной, ей никогда не нравилось встречать гостей у порога.

– Привет, – Оливер с улыбкой протягивает ей бумажный пакет. – Вот, принес печенья. Вроде бы цельнозерновые.

Джулия смеется над его неуверенностью.

– Не нужно было. Входи.

Они проходят в гостиную и видят, что Эмма спряталась за диваном. У Джулии внутри все сжимается. Это одна из многих ее черт, которая бесконечно раздражала Маршалла. «Это позорище, – говорил он. – Почему нельзя быть нормальной? Другие дети ее возраста выбегают навстречу и кричат «привет», а эта прячется, как звереныш. Это ты ее балуешь, Джули».

– Эй, не хочешь вылезти и сказать привет дяде Олли? – Джулия слышит едва уловимую нотку неловкости в собственном голосе и ненавидит себя за это.

За спинкой дивана мелькает макушка Эммы – она явно мотает головой, – и Джулия виновато улыбается Оливеру.

– Прости, она… – Джулия не знает, что сказать. «Она застенчивая»? Это так, но, вероятно, не стоит говорить такое при ребенке, иначе она может еще сильнее замкнуться в себе.

– Не беспокойся, я понимаю. – Оливер понижает голос. – Я тоже не прочь спрятаться за диваном, когда приходят люди.

Джулия смеется.

– Садись. Мы с Эммой кое-что приготовили.

Оливер опускается на диван и демонстративно игнорирует взгляд, устремленный на него с противоположной стороны. Джулия спешит на кухню. Когда она возвращается с закусками, у Оливера загораются глаза.

– Вау, выглядит аппетитно.

Затем он замечает пятнышки варенья на мясе, и его улыбка чуть угасает.

– Эмма помогала мне, – объясняет Джулия снова этим извиняющимся тоном.

Оливер смеется.

– Отличная работа, Эмма. – C этими словами он подхватывает с подноса перемазанный кусочек мяса и отправляет в рот. – М-м… Оу, прошу прощения, наверное, нельзя есть одно только мясо? Я новичок в этих делах. Может, кто-нибудь подскажет мне, как это делается? – Он смотрит на Джулию, и оба, затаив дыхание, ждут ответа. – Ну ладно, может, как-нибудь сам разберусь.

Из-за дивана доносится тяжкий вздох, и показывается голова Эммы.

– Нет, – хмуро заявляет она. – Ты все испортишь.

Эмма выходит из укрытия, склоняется над доской и задумчиво осматривает композицию, после чего указывает на крекер.

– Бери это.

– Ладно.

Следуя инструкциям Эммы, Оливер намазывает на крекер инжирное варенье, кладет сверху ломтик сыра и кусочек индейки и отправляет все это в рот. Он довольно мычит, после чего глотает и продолжает:

– Превосходный бутерброд. Спасибо, Эмма.

Эмма кивает и принимается составлять такой же превосходный бутерброд для себя, с той лишь разницей, что игнорирует приборы и намазывает варенье пальцами.

– Она мыла руки перед твоим приходом, – произносит Джулия шепотом.

Оливер улыбается и откашливается.

– Так вот, я был… в квартире.

Джулия замирает. Ну, конечно, Оливер для этого и приехал. Это не дружеский визит ради того, чтобы поболтать. Он здесь, чтобы рассказать, в какие мутные дела при жизни впутался Маршалл. Джулия чувствует, как паника едкой желчью растекается в животе, прожигает себе путь к легким и душит ее. Ему лучше не говорить об этом сейчас, только не при Эмме.

Должно быть, Оливер замечает панику в ее глазах, потому что бросает взгляд на Эмму, после чего качает головой.

– Не беспокойся, там ничего… такого.

– Правда? – это скорее мольба, чем вопрос.

– Да. – Взгляд Оливера смягчается. Он уловил отчаяние в ее голосе. – Правда. Это все очень странно, потому что квартира была забита произведениями искусства. Скульптура, живопись, фотографии… все подряд, без разбору. Я не смог уловить между ними какую-то связь. Хотя ты знаешь, я не знаток искусства и в любом случае ее бы не заметил.

– Произведения искусства?

Какого черта? Это никак не вяжется с тем, что ей представлялось, ведь все признаки измены были налицо. И теперь Джулия не знает, как реагировать. Не знает даже, что думать. Насколько ей известно, Маршалл не отличался склонностью к искусству. Но, возможно, это свидетельствует лишь о том, как мало Джулия знала о нем. Может, Маршалл был прав, когда называл ее невежественной и глупой и говорил, что рассказывать ей о чем-либо – впустую тратить время, и поэтому всех от нее тошнило.

– А он… ну, вы же были братьями… – говорит она сбивчиво. – Маршалл интересовался искусством?

Оливер мотает головой.

– Нет, никогда. То есть, я тоже не отличаюсь тягой к искусству, но даже у меня было куда больше творческих устремлений, чем у него. Только не надо… – Он делает глубокий вдох. – Не вини себя в том, что не знала этого. Потому что я… мы с отцом… тоже сбиты с толку.

Жгучий стыд, знакомое чувство, которое сопровождало ее годами, отступает, хоть и немного. Не только от нее Маршалл скрывал свой интерес к искусству. В неведении пребывали его брат-близнец и родной отец, а это хорошая компания для нее. Она сможет с этим смириться.

– Да, все вещи в машине. Не знаю, что с ними делать. У меня не так много места в квартире, так что…

– Я все заберу.

Джулия понятия не имеет, что будет делать с вещами, но и просто выбросить то, что было дорого ее покойному мужу, нельзя. Она берет Эмму на руки, и все трое выходят к машине Оливера. Он открывает кузов, и увиденное удивляет Джулию еще больше. Как говорил Оливер, все довольно разнородное, но сразу видно, что это серьезное искусство. Джулия вновь чувствует укол совести. Что она за жена, если так недооценивала своего мужа? Почему бы Маршаллу не интересоваться настоящим искусством? Разве он не говорил, когда уходил, что сорвал куш? Вероятно, у него был нюх на высокое искусство, и он скрывал от нее этот свой талант, и не без причины. Погруженная в свои мысли, Джулия прямо с Эммой на руках, молча помогает Оливеру перенести все предметы в дом.

Они складывают их в прихожей, просто прислонив к стене. Предметы искусства выглядят чужеродными в ее доме, совершенно не к месту и даже вульгарно. Потом Джулия замечает фотографии, и они настолько прекрасны, что заставляют задуматься. На снимках запечатлены пейзажи, в основном водопады, совсем не то, чем Джулия увлекалась в старшей школе, но ей хватает знаний в области фотографии, чтобы понять: перед ней работа настоящего мастера. Она в восторге от того, как пойман свет и как умело выделены неожиданные элементы пейзажа. У Джулии встает ком в горле, и она, тихонько шмыгнув носом, с благоговением откладывает снимки в сторону и отворачивается.

В этот момент Эмма решает, что с нее довольно развлечений, и начинает ерзать, требовательно зарываясь лицом в грудь Джулии:

– Титю.

Оливер утирает лоб и поглядывает на Эмму.

– Я, наверное, пойду?

– Нет, останься.

Джулия понимает, что у него нет причин оставаться, но ей необходимо переварить это странное открытие о Маршалле, а поговорить об этом она смогла бы только с Оливером.

– Мне просто нужно… покормить ее.

Джулия ненавидит себя за этот жалобный, извиняющийся тон. Маршалла так раздражало, что Эмма до сих пор берет грудь.

Но Оливер и бровью не ведет.

– Да, конечно, хорошо.

Джулия направляется в спальню, и Оливер еще раз окликает ее.

– Может, прозвучит странно, но можно мне заглянуть в комнату к Эмме?

Джулия так удивлена этой просьбой, что у нее вырывается смешок.

– Конечно, будь как дома.

Сидя на кровати, Джулия гладит дочь по волосам и недоумевает, что могло понадобиться Оливеру в комнате Эммы. Сегодняшний день вышел очень странным, но не таким уж ужасным. Когда с кормлением покончено, Джулия снова берет Эмму на руки и тихо выходит из спальни, так как привыкла передвигаться неслышно, поскольку Маршалла раздражал шум. Она вздрагивает, когда Оливер внезапно выходит из комнаты Эммы.

– Вот и вы. Закончили?

Джулия растерянно кивает, и Оливер прокашливается, глядя на Эмму.

– Я принес тебе кое-что, о чем сам мечтал в детстве. Хочешь взглянуть?

Эмма прячет лицо, и Джулия пожимает плечами.

– Это не значит «нет».

Она проходит в комнату и замирает.

Каким-то неведомым образом Оливер умудрился за двадцать минут установить в углу маленькую белую палатку. Над палаткой висит табличка с разноцветным буквами: «ТИХИЙ УГОЛОК ЭММЫ». Джулия замечает внутри палатки кучу подушек пастельных тонов и несколько мягких игрушек. Все вместе выглядит волшебно.

Оливер протягивает Джулии картонную книгу.

– Это сенсорная книга, в ней куча разных штук, с которыми можно поиграть. – Он кивает Эмме. – Когда я был маленьким, меня пугало все незнакомое. Люди или ситуации, неважно, я всего пугался и мечтал, чтобы у меня был уголок, где можно спрятаться, как только станет страшно. Вот я и подумал, может, тебе понравится такое.

Эмма, открыв рот, во все глаза смотрит на палатку. На ее лице написано полное изумление.

– Это для меня? – спрашивает она осипшим голосом.

– Да, милая, – отвечает ей Джулия и с удивлением отмечает, что голос у нее дрожит.

Она опускает Эмму на пол, и, когда Эмма заползает в палатку и кричит оттуда «Вау!», к глазам подступают слезы. Вот такое Маршалл ненавидел больше всего, потому что не хотел «потакать» и «баловать ее». Но в глубине души Джулия всегда понимала, что именно в этом и нуждается Эмма. И подарил ей это Оливер, человек, который до сих пор видел Эмму раз в жизни.

– Спасибо, – шепчет Джулия, и Оливер улыбается ей в ответ. Они смотрят на пухлые ножки Эммы, торчащие из палатки.

Раздается звонок в дверь.

– Ох, совсем забыла сказать, – вспоминает Джулия, – Сана попросилась приехать еще раз, позадавать вопросы для своего подкаста.

Они уходят в прихожую, но Эмма остается в палатке и счастливо болтает сама с собой. Джулия согласилась на интервью только потому, что боялась вызвать подозрение своим отказом. Но теперь, когда Эмма такая счастливая, у нее настолько приподнятое настроение, что она готова отвечать на любые вопросы о своем покойном муже. Но ощущение держится лишь до того момента, пока Сана не переступает порог и не видит эту выставку искусства в коридоре. У Саны ожесточается лицо, и Джулия готова поклясться, что видит в нем не просто раздражение, а жгучую ярость, и тогда она понимает, что, возможно, не единственная скрывает темную правду о Маршалле.

20

Сана

Всю дорогу к дому Маршалла и Джулии Сана не знала, чего ждать. Теперь нет Веры, которая шагала бы впереди нее и обеспечивала убедительное оправдание для визита. Теперь Сана может рассчитывать только на себя, и она точно не ожидала увидеть в коридоре предметы искусства, просто сваленные там кучей. Эта картина выглядит так жалко, словно маленькое кладбище краденого искусства, и ее работы, вероятно, зарыты здесь же.

У нее даже мысли не возникало, что Маршалл мог обойтись так не только с ней. Оглядываясь назад, она понимает, что была не единственной жертвой. С чего бы, собственно? Само собой, он заманивал в свои сети и других художников, дарил им надежду, после чего предавал их и скрывался. Осознание, что еще десятки художников оказались в ее положении, должно бы принести облегчение. Она не одинока. И можно не клеймить себя самой легковерной дурочкой, потому что попалась на уловки Маршалла. Но никакого облегчения совершенно не приходит. На самом деле на душе от этого становится еще гаже. Понимание, что она не представляет собой ничего исключительного, что ее искусство, как теперь выяснилось, совсем не уникально. И что она всего лишь одна из многих, многих одураченных Маршаллом простаков. От этого собственные страдания кажутся чем-то нелепым.

«Прекрати, – одергивает себя Сана и следует за Джулией в гостиную. – Просто отпусти уже к чертям! Хватит хандрить и жалеть себя. Спорю, ни один из этих художников не плачет по своим украденным работам».

Но стряхнуть с себя это ощущение не так-то просто, оно, словно тяжелое одеяло, давит на плечи. Часть Саны хочет перерыть полотна и отыскать свои рисунки. Схватить их и сбежать. Но этого делать нельзя. Тогда Джулия поймет, что между Саной и Маршаллом существует некая взаимосвязь, что Сана не просто случайная ведущая подкаста и здесь не ради интересного сюжета. Что у нее были явные мотивы убить Маршалла. И, что хуже всего, Сана гонялась за ним не один месяц – кое-кто сказал бы, что она преследовала его. Маршалл определенно был в ужасе, когда Сана вдруг появилась перед ним в тот вечер. «Психованная сука, – огрызнулся он тогда. – Отвали от меня, пока я не обвинил тебя в домогательстве». И вот она здесь, в его гребаном доме, под какой-то нелепой, тоненькой маской, которая слетит от малейшего дуновения.

Когда они входят в гостиную, Сана с удивлением обнаруживает там Оливера. Оливер ей не нравится, но это никак не связано с его личными качествами. Стоит отметить, он вполне приятный человек. Но он так похож на Маршалла, что Сана с трудом сдерживает злобу.

– Привет, Сана, – здоровается Оливер, и Сана едва не содрогается. Даже его голос напоминает ей Маршалла.

– Привет.

«Какого черты ты здесь забыл?» – хочется ей добавить. Оливер как будто читает ее мысли.

– Я только завез кое-какие вещи Маршалла. Ты, наверное, видела этот завал в коридоре?

Сана чувствует, что кожа словно сжимается на два размера. Джулия и Оливер смотрят на нее, поэтому она заставляет себя кивнуть, как ей кажется, вполне непринужденно.

– Класс.

Она запоздало понимает, что ей, как ведущей подкаста о расследовании смерти Маршалла, можно вести себя и понаглее, и любопытство должно быть для нее в порядке вещей. Боже, как трудно притворяться кем-то другим. И почему Маршаллу это удавалось без каких-либо усилий? Сана быстро соображает, о чем бы спросить и при этом себя не выдать, и осторожно начинает:

– Там, похоже, много произведений искусства. Маршалл был коллекционером?

Сана буквально борется с собой и через силу выдавливает слова, потому что какой из Маршалла коллекционер?! Скорее уж обыкновенный вор.

Джулия с Оливером переглядываются, и по спине у Саны вновь пробегает холодок. Что-то здесь не так. Эти двое ведут себя чертовски подозрительно. Может, они тоже в этом участвуют? Что, если Маршалл обкрадывал наивных студентов сообща с женой и братом-близнецом? Эта мысль раскаленными углями обжигает внутренности.

Джулия жестом предлагает всем сесть, вероятно, чтобы выиграть время и обдумать ответ, а затем вздыхает:

– Честно говоря, я не в курсе… я узнала обо всем этом, – она смотрит на часы, – около часа назад, когда Оливер привез вещи.

– Я обнаружил все это в квартире, которую он снимал в центре, – добавляет Оливер.

– Маршалл скрывал от вас произведения искусства?

Сана в полной растерянности. Как ни досадно это признавать, но ей нравится Джулия. Что-то в этой женщине пробуждает жалость. Даже в ее позе есть что-то печальное: она, как цветок, чуть клонится вниз. Ужасно не хочется подозревать ее, и все-таки… Как она могла не знать обо всех темных делах, которыми промышлял Маршалл? Возможно, у нее и возникали подозрения, но она предпочитала закрывать на это глаза.

Джулия качает головой.

– Знаю, это звучит жалко, – у нее дрожит голос, – но я всего лишь домохозяйка. Мой мир ограничен готовкой, уборкой и присмотром за Эммой.

В голосе Джулии столько оправдания, что Сана готова уже наклониться к ней и взять за руку. «Сосредоточься», – вновь одергивает она себя.

– Значит… вам неизвестно, что Маршалл делал с произведениями искусств?

«Где деньги? – кричит внутренний голос. – Деньги за все украденные работы, где они?»

Снова этот обмен взглядами. Что они скрывают? Им что-то известно. Сана в этом уверена.

– Понятия не имею, – говорит Оливер.

Джулия кивает.

– Да, аналогично. Я даже не подозревала, что Маршалл интересовался искусством. Он был… у него постоянно возникали разные идеи. Одно время он увлекался приложениями, ну, когда это только стало популярным, потом переключился на криптовалюты. Он никогда не успевал за трендами, чтобы действительно разбогатеть, но зарабатывал достаточно, чтобы хватало на жизнь. – У нее снова едва заметно срывается голос. – Прощу прощения, просто не знаю, как буду расплачиваться по кредитам теперь, когда он умер.

Оливер кладет руку ей на плечо.

– А что родители? – спрашивает он.

Джулия шмыгает и мотает головой.

– Я с ними несколько лет не разговаривала. Маршалл с ними никогда не ладил, и со временем мне показалось, что проще не провоцировать…

Красные огни не просто вспыхивают в сознании Саны, а мигают во всю мощь под вой сирен. Внутренности реагируют на каждую деталь в откровениях Джулии. Сана как никто другой знает, каким манипулятором был Маршалл, и с легкостью может представить, как он медленно и незаметно отдалял Джулию от родных, чтобы в конечном счете у нее никого не осталось, кроме него, Маршалла.

«Это. Не. Имеет. Значения».

Правильно. Это ее не касается. Она здесь не для того, чтобы решать проблемы Джулии. Ей даже собственные решить не под силу. Она здесь, чтобы перевернуть эту страницу.

Но что ей для этого нужно сделать? Прежде всего, она хотела бы получить назад свои работы. Но Сана знает, что этого недостаточно, поскольку сами по себе картины являются лишь частью уравнения. Она хочет получить назад и цифровые права. Или как это называется. Сана не вполне понимает, как это работает, но ей известно, что обладание физическим предметом не означает, что ей принадлежит его виртуальная копия. Это звучит настолько нелепо, что концепция не укладывается у нее в голове. Чтобы она, автор работы, не имела прав на собственную работу. Будь это проект в области интеллектуальной собственности, она еще могла бы понять. По этой причине мама всегда предостерегала ее от подобной работы.

«Продажа права на интеллектуальную собственность оправдана, только если тебе платят кучу денег, милая, – говорила мама. – Деньги вперед. Если ты не владеешь авторским правом, всегда требуй деньги вперед. Знай себе цену».

Но ей так хотелось сделать себе имя, и в этом ее ошибка. В этом проблема всех творческих людей: их представление о себе имеет двойственную природу. Одна их часть уверена, что они гениальны и в один прекрасный день создадут великий шедевр, о котором даже спустя сотни лет будут говорить с придыханием. Другая часть считает, что они, как еноты, копошатся в отбросах и не создают ничего, кроме новых отбросов. Среднего не дано. Либо «великий гений», либо «енот в отбросах», и эти крайности как-то сосуществуют в угнетенном сознании несчастного художника.

Поэтому, когда появился Маршалл и сказал, что из ее работ получатся отличные NFT, Сана испытала глубокую признательность и вместе с тем напыжилась от самодовольства. Она подумала: «Наконец-то кто-то признает мой талант и готов сделать меня богатой!» И одновременно: «Лучше согласиться поскорее, пока он не понял, что я обыкновенная бездарность!» Конечно же, она ухватилась за этот шанс, даже не разобравшись толком, что такое NFT и как при этом защитить свои работы. Впрочем, стоит признать, если бы кто-то усадил Сану рядом и растолковал, как это сделать, она лишь смутилась бы и не стала ничего предпринимать, чтобы не выглядеть глупой и высокомерной, ведь нужно благодарить судьбу за то, что Маршалл разглядел ее среди других подающих надежды художников.

Итак, нужно сосредоточиться. Сана понимает, что должна на время забыть обо всем, что ее отвлекает, – боже, как это непросто – и сосредоточиться на цели.

– Забавно, что вы упомянули криптовалюту, потому что… – Господи, она хоть понимает, о чем собирается говорить? – …я недавно прочитала статью про NFT?

Джулия и Оливер смотрят на нее с недоумением.

– Это невзаимозаменяемый токен, или, проще говоря, то, чем вы можете торговать в Сети? – Ни к чему заканчивать каждую фразу вопросительной интонацией. – Я подумала, может… – аккуратнее, – может, Маршалл нашел такое применение этим произведениям искусства? Продавал их онлайн в виде NFT?

– Как это работает? – спрашивает Джулия. – Вроде авторского права онлайн? А как быть с подлинником? Он имеет значение?

– И да, и нет. Подлинник может передаваться вместе с NFT, а может оставаться отдельным объектом, но право собственности на него виртуальное. NFT могут продаваться за сотни миллионов.

– Вау, – произносит Оливер. – С трудом представляю себе, как это устроено, но… да, Маршалл вполне мог заинтересоваться этим.

– Да, – соглашается Джулия. – Как я уже сказала, он постоянно увлекался чем-то таким.

Сана невольно облизывает пересохшие губы.

– Если он занимался этим, вся информация должна быть у него в компьютере. Или, может, в облаке, или на внешнем носителе.

Джулия хмурится.

– Даже не знаю. И не думаю, что мне будет комфортно лазить в его компьютере. Это слишком.

– О, да, конечно, – быстро говорит Сана. «Срань, срань!» Она лихорадочно пытается выкрутиться. Нужно получить доступ к компьютеру Маршалла. Необходимо. – А могу я…

Но уже поздно, Джулия качает головой.

– Не думаю. Мне эта идея не по душе. Это вроде как вторжение.

Оливер подается чуть вперед, опершись локтями о колени. Вид у него еще более настороженный, чем обычно.

– Как, говоришь, называется твой подкаст?

– О, эм… – Господи, почему именно сейчас мозг отказывается функционировать? – «Убийство или Случай»?

Внутренности сжимаются с болезненным писком. «Убийство или Случай»? Ну как такое может прийти в голову?

Джулия кивает с явным недоверием, и ее можно понять.

– Звучит интересно, я прямо сейчас посмотрю.

Боже. Внутри у Саны взрываются звездные системы. Нужно что-то придумать, под благовидным предлогом остановить Джулию, но в сознании абсолютный вакуум. Все-таки она не писательница. Это мама мгновенно придумала бы по меньшей мере пять разных отговорок, почему Джулия не может найти несуществующий подкаст. Сана беспомощно наблюдает, как Джулия достает телефон и снимает блокировку. Ну, вот и все, сейчас ее разоблачат, потом начнут подозревать и, возможно, даже выяснят, что она неделями преследовала Маршалла.

Все эти мысли бурлят внутри нее, пока наконец не выплескиваются наружу.

– Подождите…

В голосе Саны так и сквозит паника. Она сама это слышит и ощущает на себе недоуменные взгляды Оливера и Джулии, но не может остановиться. Слишком поздно, придется во всем сознаться и…

У Джулии звонит телефон.

Слова, едва не сорвавшись с языка, замирают, и Сана заставляет себя сесть обратно.

– Это Вера, – с удивлением говорит Джулия.

В душе у Саны вновь зарождается тревога. Она пока не знает, как относиться к Вере. Она ей нравится, несмотря ни на что, но в то же время Сана ее побаивается. Но все в порядке, напоминает себе Сана. Вера сообщила всем, что Маршалл умер случайно, это была аллергия на утку, ведь так? Верно. Должно быть, она звонит спросить, как дела у Эммы, или что-то в таком духе.

Джулия встает и отходит в дальний угол.

– Привет, Вера, как… Ох, Вера, вы в порядке?

Она оглядывается через плечо, и у нее такой встревоженный вид, что паника подступает к самому горлу. Сана чувствует, что еще немного, и ее стошнит посреди гостиной, и до белых костяшек стискивает пальцами коленки.

– Ох, Вера, – восклицает Джулия, – это ужасно. Вы позвонили в полицию? Хорошо, оставайтесь там, мы скоро будем. Да, скоро увидимся.

К тому времени, как Джулия отключается, Сана и Оливер уже на ногах.

– Что стряслось? – спрашивает Оливер.

У Джулии бледное лицо, а в глазах застыл ужас.

– Кто-то вломился к Вере в магазин.

Никто не высказывает этого вслух, но Сана знает, что все подумали об одном и том же: сначала смерть Маршалла, а теперь еще и взлом? Каковы шансы, что два этих события не взаимосвязаны?

21

Рики

Рики знал, что с магазином Веры случилось что-то ужасное, но видеть картину разрушения воочию еще страшнее, и поначалу он даже не в состоянии подобрать подходящие слова, если таковые вообще существуют для подобных случаев.

«Всемирно известный чайный магазин Веры Ванг» и раньше не отличался красотой, но место было по-своему уютным. Теперь все выглядит так, словно кто-то прошелся тут, методично разбивая банки с чаем и травами. Осколки вперемешку с чайными листьями и травами покрывают пол, как на помойке. Это выглядит так жутко и неправильно, что Рики хочется сбежать. С другой стороны, возможно, в этом и заключается его проблема. Он всегда предпочитал бежать от проблем вместо того, чтобы смотреть им в лицо. Что ж, больше этого не будет.

Честно говоря, это только звучит впечатляюще, поскольку на самом деле Рики не знает, как ему сбежать от этой проблемы, даже если очень захочет. И дело не в том, что кто-то вломился в чайный магазин, а в том, что кто-то вломился в чайный магазин, где неделю назад умер Маршалл, и Рики стоит посреди хаоса, в то время как Вера ходит из угла в угол, размахивает руками и причитает достаточно громко, чтобы ее голос был слышен сквозь хруст осколков.

– Только посмотри! – восклицает она в седьмой раз.

Рики гадает, когда приедут остальные. Разве им не известно, что даже такому крепкому молодому человеку, как он, не справиться с той сокрушительной стихией, какую представляет собой Вера в ярости?

– Все разбито! Как они могут? Не думать, как это расточительно – просто все разбивать!

Рики остается только кивать. Возможно, стоило бы что-то сказать, но в голову ничего не приходит, и кажется неприличным прерывать тирады Веры. Он готов поклясться, эта непрерывная отповедь доставляет ей удовольствие. Наконец-то распахивается дверь, и появляется Сана. Рики с трудом сдерживает возглас облегчения. При это он не может не отметить, как прелестно Сана сегодня выглядит. Не то чтобы в другие дни она выглядела хуже. Ох, даже в собственных мыслях он безнадежный чурбан.

При виде его у Саны загораются глаза, и Рики невольно улыбается. Затем она видит картину разрушения и в ужасе раскрывает рот, а Рики чувствует себя идиотом, улыбающимся посреди разоренного магазина. Улыбаться в самое неподходящее для этого время! Он хочет извиниться и прояснить, что улыбается не потому, что видит в этом нечто забавное, а потому, что вспомнил, как Сана впервые… Нет, так будет еще хуже.

– Ох, Вера. – Сана направляется к пожилой женщине и крепко ее обнимает. – Вы в порядке? Это просто ужасно!

Объятия. Почему он не догадался обнять Веру? Рики молча наблюдает, как входит Оливер, а за ним – Джулия с Эммой на руках. Все в ужасе взирают на беспорядок вокруг, а потом Эмма подходит к Вере и обхватывает ее руку своими маленькими ручонками:

– Не плачь, бабуля. Все будет хорошо.

Да, примерно так ведут себя нормальные люди в ситуациях вроде этой. Рики, со своей стороны, просто глазел, как рыба, и только додумался спросить: «Что случилось?» – словно это было не очевидно.

Вера с улыбкой принимает объятия и утешения, после чего выпрямляется и отряхивается.

– Я спускаться утром и видеть все это, – она обводит рукой вокруг. – Все мои редкие чаи испорченные!

– И вы ничего не слышали? – спрашивает Рики.

– О, нет, я всегда затыкаю уши, когда сплю, потому что в Сан-Франциско так шумно. Ночью слышно сирены, люди кричат и смеются, и вот это все.

– Вы же позвонили в полицию? – спрашивает Джулия.

Вера моргает.

– Нет, я не хочу. Какой от них толк? Никакого! Я даже идти в участок и говорить, чтобы лучше искали убийцу, а мне отвечать, чтобы я не совалась.

– Но, Вера, – говорит Джулия, – это серьезно. Кто-то вломился к вам! Посмотрите вокруг. Думаю, об этом стоит сообщить.

– Они просто скажут, это пьяные подростки из Беркли. В общем, все окей, я вести следствие сама.

Рики тоже хочет настоять, чтобы Вера обратилась в полицию, но потом представляет, что за этим последует. Ему придется общаться с ними, они приедут и будут копать, копать и, несомненно, свяжут взлом и убийство. Сведут вместе все ниточки, и кто знает, к чему их это выведет?

– Думаю, Вера права, – говорит Сана. Рики смотрит на нее в изумлении. – Не думаю, что это хорошая идея – звонить копам. – Она облизывает губы и глядит на всех широко раскрытыми глазами. – Я просто… не знаю, до сих пор они как-то не произвели на меня впечатления.

Рики ничего не понимает, но какая-то часть его вздыхает с облегчением. «Точно, не звоните копам», – звучит тонкий голосок. Он оглядывает остальных, и у всех на лицах написаны сомнение и беспокойство, словно каждый борется с собой. Конечно, им тоже есть что скрывать. Нормальному человеку совершенно точно захотелось бы позвонить копам, ведь так? Рики не знает, что и думать. В голове такой же кавардак, что и вокруг.

Он делает несколько шагов и заглядывает за стойку, после чего поворачивается к Вере.

– Они что-нибудь взяли? Деньги?

Вера мотает головой.

– Нет, я проверять сейф, и все на месте.

– Где вы храните сбережения? – спрашивает Оливер.

– Наверху.

– Хм-м. – Оливер хмурит брови. – Значит, нельзя исключать вариант, что они искали деньги, но не рискнули подниматься наверх.

– Айя, думаешь, они могут подниматься и убивать меня? – восклицает Вера.

Джулия обнимает ее за узкие плечи, а маленькая Эмма обхватывает ногу.

– Нет, – быстро произносит Рики, не вполне сознавая, что собирается сказать. Все смотрят на него, и ему хочется провалиться сквозь пол. – Я, эм… это маловероятно. Думаю, этого они делать как раз не хотели. Никто не хотел никому причинять вреда, они просто искали… что-то?

Только услышав собственные слова, Рики понимает, как странно это прозвучало. Откуда ему вообще знать, чего хотели грабители?

– Это может быть только один человек, – говорит Вера. – Убийца.

Рики замирает, а мозг полностью отключается от тела.

– Так ведь? Убийца приходить назад, потому что искать какие-то улики. – Чем больше Вера говорит, тем сильнее распаляется, глаза пылают праведным гневом. – Должно быть, Маршалл оставлять какое-то указание, кто его убить. Видите? Если мы позвоним в полицию, они только все испортят. Скажут, чтобы я перестала вмешиваться в расследование. Нет, я должна делать все сама. Я на верном пути и делаю все правильно, поэтому убийца забираться в магазин.

«Меня стошнит, – думает Рики. – Вывернет прямо сейчас, в эту минуту, посреди разворошенного магазина, на глазах у престарелой женщины и этих подозрительных незнакомцев».

Но Вера продолжает.

– Теперь мы знаем: пусть Маршалл умирать от аллергии, это все равно уби-и-й-с-ство! – она так зловеще растягивает последнее слово, что Рики недоумевает, почему не слышит раскатов грома.

Вырвавшееся у него предположение, что грабитель, кем бы он ни был, что-то разыскивал, вкупе с побитыми банками на полу, набирает необъяснимую мощь и накрывает его с головой, глушит все прочие чувства. Рики слышит лишь рев крови в ушах, словно каждая ее капля устремляется к голове, и этот оглушительный шум подавляет все прочие звуки, даже собственные мысли. Ему живо представляется, с какой силой неизвестный расколошматил эти тяжелые банки, расшвыряв по полу, так что содержимое разметало повсюду, словно мозги из разбитого черепа. И сквозь этот хаос, словно осуждая его, на полу проглядывают очертания тела Маршалла. Ощущение, будто он умер еще раз, вот только что. Столько насилия вокруг него. И внезапно, как будто осколок стекла вонзается ему в голову, в памяти Рики оживают образы.

Кулак, словно отдельная часть его тела, выстреливает с такой скоростью, что можно ощутить сопротивление воздуха. И с жутким, сладостным, упоительно-смачным хрустом врезается Маршаллу в скулу. Рики тогда костяшками пальцев ощутил каждый слой его лица. Легкую испарину на коже, затем неожиданно мягкую щеку и наконец – необычайно жесткую кость, боль от соприкосновения с которой пронзила руку от запястья до локтя.

Как это было приятно. И монстр внутри него хотел колотить Маршалла снова и снова, пока не останется даже мокрого места.

Это слишком. Рики не в силах выносить это. Под пристальными взглядами остальных он, пошатываясь, идет к двери, а осколки хрустят под подошвами кроссовок. Рики представляет, какой виноватый у него вид, и это неудивительно. Вера упоминала страшный синяк на лице Маршалла, и, конечно, полиция не оставит его без внимания, а ведь источник этого синяка – он, Рики, все это время на виду, прячется за безобидной наружностью. Почему он вообще здесь? Что мешало ему просто остаться в стороне?

Потому что преступник не может оставаться вдали от места преступления.

До той самой ночи Рики никогда никого не бил, но едва ли это будет иметь значение. Никто ему не поверит. Первый человек, которого он ударил, следующим утром обнаружен мертвым. Все это время он думал, что делает для Ади все, что в его силах, но получилось лишь испоганить все, что только можно. К глазам подступают слезы.

– Ты в порядке?

Голос вырывает его из круговорота мыслей. Рики вскидывает голову. Рядом стоит Сана и обеспокоенно смотрит на него. Рики отворачивается, чтобы она не видела, что он готов расплакаться.

– Извини, просто… просто слишком много всего.

Сана кивает с сочувствием.

– Да. Господи, кто-то ведь хотел разгромить ее магазин. Бедная Вера.

В самом деле, бедная Вера. У Рики болезненно сжимаются внутренности. Он физически чувствует себя больным. Ощущение ему знакомо, особенно после знакомства с Маршаллом. Боже, будь проклят тот день. Хочется повернуть время вспять, схватить прошлого себя за шкирку и кричать, чтобы бежал без оглядки.

– Думаю, надо предложить ей помочь с уборкой.

До него не сразу доходит смысл собственных слов. Помочь ей с уборкой? Единственное, чего ему хочется, – это сбежать и больше не возвращаться. Но в глубине души Рики сознает, что после уборки у полиции останется меньше поводов для подозрений. Вера сказала, что не желает иметь с ними дела, но предосторожность будет не лишней. Нужно избавиться от улик, если таковые остались.

Сана оживляется.

– Точно! Отличная идея!

И, прежде чем Рики успевает опомниться, хватает его за рукав и тащит обратно. Каждая клетка в теле кричит «Не-е-ет!», но в этой реальности нет такого сценария, при котором он отдернул бы руку от милой девушки, даже если упомянутая девушка тащит его обратно в магазин, где царит полный хаос, а стены будто сжимаются вокруг тебя.

– Вера, не беспокойтесь, – объявляет Сана. Она высвобождает рукав Рики и, подойдя к Вере, кладет руки ей на плечи. – Понимаю, это ужасно, – говорит она мягко, – но не волнуйтесь, мы приведем в порядок ваш магазин. Мы все вам поможем.

Сана оглядывается на остальных, при этом вид у нее почти такой же воинственный, как у Веры. Рики кивает едва ли не машинально. Джулия и Оливер тоже кивают, а Эмма заявляет:

– Эмма тоже будет помогать.

– Ох, – выдыхает Вера. – Не нужно. Я не хочу быть обузой.

К удивлению Рики, она заливается краской. Даже кончики ушей краснеют. Неожиданно для себя он чувствует прилив сыновней любви к ней. Да, в некоторых ситуациях Вера бывает по-своему трудной – ладно, невыносимой, – но, в конечном счете это слабая, пожилая женщина, и она уж точно не заслуживала, чтобы ей разгромили магазин.

– Мы этого хотим, – говорит он и сам пугается собственной убежденности.

Вера охает.

– Не знаю. Может, мне лучше пожить у сына. Я здесь не чувствую себя безопасной, так? Что, если кто-то врываться, заканчивать свое дело? Ох, но я не хочу быть обузой для Тилли. Он такой занятой… – Она делает многозначительную паузу, и несколько мгновений все молча переглядываются, общаясь без слов.

Наконец Джулия вздыхает.

– Можете пожить у нас.

– Что? – произносят остальные хором.

– Ох, я не могу так тебя утруждать… – возражает Вера.

Но Джулия кивает на хлипкую входную дверь со сломанным замком.

– Хотя бы до тех пор, пока не починим замок. Это не займет много времени. Кроме того, Вера, я действительно считаю, что вам нужно взять паузу в вашем расследовании. Не хочу, чтобы вы подвергали себя опасности. Поживите с нами пару-тройку дней. Составьте нам с Эммой компанию. – Она улыбается, хоть и без уверенности.

Эмма словно чувствует ее сомнение и важно кивает:

– Ты будешь спать с Эммой.

Вера долго решается, что-то взвешивает, а затем протяжно вздыхает.

– Если вы настаиваете, хорошо.

Рики в изумлении смотрит, как Джулия кивает и улыбается. Он никак не ожидал, что подобное предложение последует от нее. Когда он впервые увидел ее, Джулия показалась ему слабовольной и растерянной, но вот она, открывает свои двери практически незнакомому человеку. А Сана, которая настояла, чтобы навести порядок в магазине? Рики чувствует растущую к этим людям привязанность и уважение. Но то, что вместе их свело неразгаданное убийство, определенно плохой знак.

22

Вера

Пожалуй, такой поворот – находка для писателя. Каким-то образом Вера, столкнувшись сначала с убийством, потом пережила взлом своего магазина, а теперь вообще оказалась в доме жертвы упомянутого убийства. И его милой жены и дочери, конечно же.

Вера не привыкла навязываться или утруждать других. Она старается быть воплощением вежливости, идеальной гостьей. Поэтому Вера первой входит в дом, останавливается в прихожей и снимает обувь. Эмма входит следом за ней, и Вера оборачивается.

– Сними обувь, Эмма, мы не звери.

Эмма послушно разувается, и после секундного замешательства Джулия следует ее примеру. С легкой улыбкой она идет за ними, волоча за собой гигантский чемодан Веры. В гостиной Вера громко вздыхает и плюхается на диван, но, кажется, с драматизмом она перестаралась. Впрочем, она всегда и во всем проявляет его по максимуму, так что куда уж больше?

– Отнести чемодан в спальню? – спрашивает Джулия с натужным стоном. – Боже, Вера, что у вас там?

– Когда доживешь до моих лет, тебе понадобится столько же вещей, просто чтобы все оставалось на своих местах, – загадочно произносит Вера и неопределенным жестом обводит собственное тело.

Эмма смотрит на нее во все глаза.

– Почему? У тебя что-то выпадет? – и поворачивается к маме. – Мамочка, что может выпасть?

– Ох, всякое бывает, – отвечает Вера. – После кормления грудью ни один лифчик не держит как следует.

– Милая, не хочешь пойти поиграть в своей новой палатке? – торопливо перебивает Джулия.

– Идем, – Эмма берет Веру за руку. – Я покажу тебе мою новую палатку.

Вера идет по коридору за Эммой, не в силах сдержать улыбку. Ну разве есть на свете что-то милее, чем детская ручонка, обхватившая твои пальцы? Джулия позади них страдальчески пыхтит с чемоданом в руках. Вера раздумывает, не сообщить ли ей, что это новая модель с колесиками, спрятанными в корпусе, и нужно только нажать на кнопку, но Джулия так старается помочь. Кроме того, способность перетащить такую тяжелую и неповоротливую ношу заставляет поверить в собственные силы.

Комната у Эммы маленькая и скромная, но очень милая. В одном углу установлена нарядная палатка с подушками и мягкими игрушками. Эмма забирается внутрь и велит Вере лезть следом.

– В моем возрасте, – говорит Вера, – хоть я и держу себя в хорошей форме, если усядусь на колени, то сама могу уже не встать.

Она осторожно садится на край кровати, и Эмма высовывается из палатки.

– Ты видишь мертвое тело?

Вера смотрела «Шестое чувство» и знает, что не стоит делать поспешных выводов.

– Ты говоришь о мертвом теле, которое я видеть на прошлой неделе или прямо сейчас?

– И то, и то.

– Я видеть мертвое тело на прошлой неделе. Но сейчас там нет мертвых тел.

– А как выглядит мертвое тело?

Вера тщательно обдумывает свой ответ. Она предпочитает называть вещи своими именами, но если приходится говорить двухлетней девочке о теле ее отца, наверное, можно и схитрить.

– Хм-м, выглядит как обычное тело, только мертвое.

Кажется, Эмму вполне удовлетворяет такой ответ. Она снова прячется в палатке и начинает что-то напевать себе под нос. Нестройный мотивчик, немного фальшивый голос. Увы, но Эмме не светит карьера певицы. Что не так уж плохо, вряд ли Вера одобрила бы такой выбор. Эмме скорее подойдет профессия архитектора. Некоторое время Вера сидит, прислушиваясь к малообещающему пению, и оглядывает комнату, чтобы получить более полное представление о жизни Эммы.

Сама по себе комната маленькая, и мебель, вероятно, подержанная, зато стены увешаны прелестными фотографиями. Вера встает и подходит ближе. Никогда еще ей не приходилось видеть таких волшебных оттенков на снимках. Это фотографии Эммы, начиная с младенчества, и на каждой фотографу удалось так мастерски ее запечатлеть, что Вера, просто глядя на фото, слышит, как Эмма воркует и гукает. А цвета! «Господи», – думает Вера. Прекрасные, напоенные солнцем пастельные тона каким-то образом возвращают Веру в то время, когда Тилли маленьким ребенком сидел у нее на коленях и она читала ему сказки. Зелень на этих фотографиях такая насыщенная, с изумрудным отливом и нежной бирюзой, что листья и трава смотрятся как мягкие покрывала. И вся эта зелень подернута золотистой солнечной дымкой. Все такое воздушное, как будто эльфы унесли Эмму в свою страну.

Как всякая китайская тетушка, Вера гордится своей стойкостью к соблазнам искусства. Конечно, у нее в магазине и в квартире висят несколько каллиграфий, но это скорее памятки вроде «БУДЬ УДАЧЛИВ». Но теперь, глядя на эти фотографии, даже Вера вынуждена признать, что в них есть нечто совершенно особенное.

Вдоволь налюбовавшись фотографиями, Вера вдруг замечает, как тихо стало в палатке. Она осторожно заглядывает внутрь и видит, что Эмма уснула. Вера убеждается, что для Эммы нет опасности удушения, после чего бесшумно выходит из комнаты и притворяет за собой дверь.

Джулия на кухне моет посуду.

– Эмма уснула? – спрашивает она через плечо.

– Да. – Вера встает рядом и принимается вытирать тарелки.

– О, вам не обязательно это делать.

Вера не обращает внимания, ей достаточно одного взгляда, чтобы оценить состояние кухни.

– Чем ты занимаешься целый день?

Джулия бросает на нее взгляд и берет следующую тарелку.

– Присматриваю за Эммой.

– Хм-м. Ты работаешь?

Джулия мотает головой и трет тарелку, как видится Вере, с чрезмерной силой.

– Нет, Вера, я домохозяйка.

– А… – только и произносит Вера

И благоразумно не продолжает, поскольку знает по многолетнему опыту, что Джулия сдастся первой. И, разумеется, она права.

– Вера, я не нуждаюсь в вашем суждении, – говорит Джулия.

– Ох, я и не думаю судить. Моя мама тоже была домохозяйка. Правда, у нее было девять детей, и, возможно, это не то же самое. Но, – Вера быстро кивает, – я не думаю судить.

Джулия закатывает глаза.

– Да, я понимаю, это не очень-то современно, оставаться домохозяйкой, но у меня не было выбора. Мало где нужны недоучки из колледжа. Господи, даже если окончить колледж, нет гарантии, что возьмут на работу. Сейчас и на стажировку не попасть без степени магистра.

– Не сомневаюсь. – Вера осторожно забирает у Джулии тарелку, пока она не протерла в той дырку. – Джулия, я не говорю, что быть домохозяйкой плохо. Когда Тилли маленький, я сидеть дома, пока он не идти в детский сад. Но… Я думаю, разве это твой выбор – быть домохозяйкой?

Джулия смотрит на нее с раскрытым ртом.

– Что… да, естественно, – говорит она убежденно.

– Хм-м. – Вера недоверчиво косится на Джулию. Она годами тренировалась на Тилли и умеет вытягивать правду. Ее навыкам допроса позавидовали бы даже агенты ЦРУ. – Я так спрашиваю, потому что вижу фотографии в комнате Эммы, и мне трудно поверить, что фотограф с таким талантом, как у тебя, не хочет фотографировать.

– Я… – Джулия открывает и закрывает рот. – Как вы поняли, что это мои фотографии?

Вера протягивает руку и перекрывает воду.

– Идем, сядь, а я сделаю тебе чай.

Глупенькая девочка, наверное, хочет возразить, что сама сделает чай. У Веры нет на это времени. Она прогоняет Джулию с кухни, после чего ставит на плиту кастрюльку с водой и обыскивает шкафчики один за другим, пока не находит упаковку чая. Конечно, Джулии в срочном порядке нужен хороший китайский чай, но у Веры достаточно опыта, чтобы не воротить нос от «Липтона». Уж ей-то хорошо известно, что чай вроде этого не всегда плох, если его правильно заварить. На партии западных брендов пускают худшие чайные листья, высушивают их при повышенной температуре, убивая тем самым тончайшие нотки аромата. В результате получается крепкий черный чай, который выдерживает длительное кипячение при большом количестве сахара и молока. Вера надрезает три пакетика и высыпает содержимое в воду. Дает прокипеть не меньше пяти минут, чтобы листья отдали весь свой аромат. Когда все готово, чай получается черный, как глубокая ночь. Вера процеживает его, после чего добавляет свежего молока и – какая удача – сгущенного.

По кухне разносится запах, приятный и теплый, как объятие. Когда Вера входит в столовую, то отмечает, как напряжены плечи у Джулии, но один глоток молочного чая, и Джулия расслабленно вздыхает, а лицо разглаживается. Вера улыбается про себя. Хороший чай всегда так действует на людей. Этот напиток дарит успокоение, вот почему Вера избрала целью своей жизни приучить к нему как можно больше людей. Последнее, что нужно молодым, – это кофе, потому что он приносит лишь стресс и делает их несчастными. И почему они сами этого не видят?

– Ну так, – говорит Джулия после очередного глотка, – как вы поняли, что это мои фотографии?

– Ну, сначала я думать, они такие хорошие, должно быть, ты нанимать фотографа. Но потом я смотреть ближе и замечать в них кое-что. Я думать, фотограф смотрит в самую суть этого ребенка. Можно чувствовать любовь по ту сторону камеры. Я могу чувствовать такие вещи, – говорит Вера не без самодовольства. – Я мать и чувствую материнскую любовь.

Джулия улыбается так печально, что язык не повернется назвать это улыбкой. Она смотрит в свою кружку.

– Вы правы, это я фотографировала Эмму. Так тяжело иногда смотреть на них, что хочется снять.

– Почему?

У Веры есть предположение, почему это может быть тяжело, но вежливее задавать вопросы. Как говорит Тилли, выгоднее включать дурака. Или как-то так.

– Потому что вы правы, Вера, я хотела стать фотографом. Хотела обучаться фотографии. И я училась этому в колледже, мне нравилось каждое занятие. Это было лучшее время в моей жизни, – последние слова Джулия произносит болезненным шепотом, и, едва это происходит, она зажимает рот, словно с языка сорвалось что-то похабное. – Я не хочу сказать… боже, ну какая мать сморозит такую глупость? Я люблю Эмму, но…

Вера накрывает ее ладонь своей. Когда их руки вот так рядом, трудно не заметить, какая дряблая и по-старчески пятнистая у нее кожа в сравнении с молодой кожей Джулии. Вера поспешно отдергивает руку. Может, ей и шестьдесят, но это не значит, что она свободна от тщеславия.

– Я люблю Тилли, но если спросишь меня, какое лучшее время в моей жизни, я отвечу: когда мне было двадцать, я еще учиться в школе, и мир был полон возможностей.

Мгновение Вера тоскливо смотрит в пустоту, припоминая, какое могущество она в себе ощущала, пока не окончила колледж и не оказалась выброшена в безжалостный реальный мир.

Джулия кивает.

– Да, именно так. Хоть я и бросила колледж, но набрала долгов, и мне пришлось браться за любую работу, чтобы их выплачивать. Маршаллу тоже.

– Почему ты бросать колледж? Ты плохо учиться?

– Нет, – Джулия смеется, но получается вяло. – Маршалл сказал, что колледж дорого обходится. И это правда, – добавляет она, словно защищаясь. – Особенно курсы вроде фотографии. Он сказал, я могу сама набраться опыта, вместо того чтобы отдавать за это десятки тысяч долларов. Мне казалось, что он прав. Поэтому я бросила колледж и нашла работу в магазине. К тому же Маршалл хотел семью, хоть это и заняло чуть больше времени, чем мы ожидали. – Очевидно, ей больно вспоминать об этом, но Джулия заставляет себя улыбнуться. – Так или иначе, он выпустился из колледжа и сделал мне предложение, мы всё пытались завести ребенка, и наконец спустя годы у меня появилась Эмма. И все. У меня никогда не хватало времени и возможностей больше заниматься фотографией. Да, я строила планы, вынашивала мечты, но… Наверное, им не суждено было сбыться.

– Нет ничего печальнее в жизни, чем неисполненные мечты, – говорит Вера. – Ну, после серьезных болезней, смерти… и всего такого.

– Да, такие вот проблемы развитого мира, – Джулия хмыкает. – Это, наверное, по-свински – жаловаться перед вами, когда с вашим магазином случилось такое.

– О, не беспокойся об этом, – отмахивается Вера и вдруг хлопает в ладоши. – Ну так! Что сейчас мешает тебе заниматься фотографией?

Джулия замирает.

– В каком смысле?

– Иди в Интернет и смотри. Уверена, много людей ищут фотографа. Ты делаешь портреты?

– Да, но…

– С этого и начинай. Бери маленькую плату, ты только начинаешь. Можно даже снимать бесплатно, пока не почувствуешь себя уверенно.

– Но как же Эмма и…

– Я смотреть за Эммой.

– Что… – Джулия раскрывает рот. – Ох.

– Я тоже мать. И не просто мать, а китайская матушка. Лучше тебе не найти. Мы растим лучших детей в мире, загляни в любую больницу, там все хирурги китайцы. – Вера сияет от гордости, словно это лично ее заслуга.

– Эм… но… она очень… – Джулия беспомощно разводит руками. – Эмма не может оставаться с другими людьми. Мы пытались, поверьте. Я нашла недорогой детский сад неподалеку, вернее, соседи устроили ясли у себя дома, и, боже правый, когда я попыталась оставить там Эмму, этот вопль… – Джулия содрогается от воспоминания. – Соседка просто отказалась брать ее.

– Ха, значит, твоя соседка не умеет ладить с детьми, – Вера досадливо цокает. – Ты видишь, как Эмма ладит со мной. Она знает, что со мной безопасно.

Джулии ничего не остается, кроме как согласиться с этим. Это правда. Эмма приняла Веру, как утенок принимает маму-утку.

– Тебе не нужно уходить из дома, если ты не хочешь, – продолжает Вера. – Можешь работать в спальне или на заднем дворе. Не беспокойся об Эмме, окей? Боже, я так рада, что мы договорились.

Прежде чем Джулия успевает ответить, Вера треплет ее по плечу, встает и демонстративно потягивается.

– Окей, ты садись за компьютер и найди работу фотографа. А я готовить полезный перекус для Эммы и потом будить ее.

Джулия сидит с оторопелым видом. За годы жизни Вера успела привыкнуть к такому зрелищу. Но, к ее удовольствию, через несколько секунд недоуменного молчания Джулия берет с обеденного стола ноутбук и уходит в спальню.

23

Вера

Им на удивление быстро удается войти в новый ритм. В первый день Джулия еще наивно полагает, что сумеет помешать Вере взять на себя хозяйство: говорит, чтобы Вера не утруждала себя готовкой, не убирала сама со стола после обеда, не пыталась обучать Эмму математике. Но довольно скоро Джулия понимает, сколь тщетно говорить Вере чего-то не делать, и к концу второго дня полностью подчиняется ее манипуляциям.

Вера поселилась в доме Джулии, наивно полагая, что задержится на день-два, не больше, после чего вернется к привычной тихой жизни в своей квартире над разоренным магазином. Но магазин закрыт, и если раньше Вера не представляла, как переживет такое, то сейчас даже испытывает некоторое облегчение. Да, ей тоскливо, но в то же время не приходится так переживать из-за отсутствующих покупателей и раздумывать, как долго она еще сможет содержать лавку. Вера отправила сообщение Алексу, предупредила, что поживет у друзей, и попросила прощения, если ему не хватит чая, на что добрый, милый Алекс ответил без промедления и попросил ее не беспокоиться.

Прошлым вечером звонил Тилли, спрашивал, почему она не пишет ему вот уже несколько дней. Ха, еще один поворот, достойный книги.

– Ох, знаешь ли, – ответила Вера, – кто-то вломился ко мне в магазин, и друзья предлагать пожить какое-то время у них.

Тилли не на шутку всполошился.

– Что? Ма, что значит «кто-то вломился в магазин»? Ты сообщила в полицию?

– Ах, полиция, какой от них толк? Не могут даже раскрыть убийство. Думаешь, они станут утруждать себя ограблением? Не волнуйся, я раскрою это сама.

– Боже, ма! И где ты сейчас? У каких друзей?

– У меня теперь много друзей, Тилли. – Вера не смогла скрыть самодовольства.

– Где? Я заеду за тобой. Ты можешь… – Он вздохнул и продолжил: – Ты можешь пожить у меня.

– Ох, глупости! Я не хочу тебя утруждать.

Подумать только! Отвергнуть такое предложение! Предложение, за которое раньше она готова была убить. Но вот она, Вера, – совершенно другой человек и больше не обуза для сына.

– Господи, ма. Ну… хорошо, ладно, ты взрослый человек и можешь сама решать. Но я переведу тебе денег, ладно? И, если что-то понадобится, сразу дай знать, слышишь?

– Да, хорошо. Не ворчи.

Когда Вера отключилась, усмешка не сходила с ее лица, и разве можно винить ее в этом? Она так сокрушалась, какой Тилли невнимательный сын, и вот пожалуйста, он настаивает на том, чтобы послать ей денег. В конечном счете не такой уж Тилли и непочтительный.

Вера не представляла, что так легко вольется в жизнь Джулии, как элемент пазла без труда встает на свое место. Иногда кажется, что ей с самого начала уготовано это место: жизнь в доме с двумя девочками, одну из которых она уже воспринимает как дочь, а вторую с первой минуты приняла как родную внучку. Ох, Эмма, Вера души не чает в этом крошечном, серьезном ребенке.

По утрам Джулия встает и видит, что Эмма уже одета, волосы заплетены в замысловатые косички, она сидит в своем стульчике и самостоятельно ест конджи. Вера сидит рядом и читает газету. Когда Вера замечает Джулию, то просто говорит: «Сядь». Джулия садится, и перед ней появляется тарелка с горячей конджи и блюдо с закусками: поджаренное яйцо, пряный тофу и хрустящие ютяо[15]. К завтраку также полагается чашка зеленого чая и стакан соевого молока. Джулия ест и недоумевает, каким чудом Эмма ест сама, ложкой, вместо того чтобы разбрасывать все вокруг и требовать жареную картошку и куриные наггетсы. После завтрака Вера убирает со стола, вытирает перемазанное лицо Эммы и достает ее из стульчика, после чего они вдвоем отправляются гулять в парк неподалеку.

В первый раз Джулия следует за ними и цепко следит за Верой. Что, если Вера на самом деле не такая уж добрая и вынашивает преступные планы в отношении Эммы? Поэтому Джулия идет за ними, а Вера пыхтит и закатывает глаза. Потом, на детской площадке, Джулия в изумлении наблюдает, как Вера усаживает Эмму рядом с другой девочкой, и две девочки спокойно играют. Нет, не вместе, скорее играют рядом друг с дружкой, но до сих пор Эмму невозможно было посадить хотя бы в пяти шагах от другого ребенка, чтобы она не закричала: «Я стесняюсь!» И сейчас Джулия не верит своим глазам. Как Вере это удается?

Этот вопрос звучит у нее в голове на протяжении всего дня и не затихает в последующие. Как Вере это удается? Как ей удается так чисто прибрать в доме, как ей удается так быстро приготовить ужин, как ей удается… все? Если бы кто-то сказал Джулии, что Вера обладает магическими способностями, она бы поверила без раздумий.

По вечерам Вера удаляется в хозяйскую спальню, предоставленную ей в первый же день, после того как Вера несколько раз обронила, что в китайской традиции старшие всегда занимают лучшую комнату в доме. Там она устраивается на широкой двуспальной кровати и читает рукопись Оливера. Вера никогда не отличалась любовью к чтению, но даже она видит, что текст далек от совершенства. Много шероховатостей, где-то события несутся вскачь, а затем ползут как улитка. Но Веру держит сама история: о двух братьях, один из которых идеальный ребенок (или так считают окружающие), а второй – сплошное разочарование, он чахнет в тени старшего брата, наблюдая, как тот обманом добивается всего в жизни. Скромный брат влюбляется в девушку, которая в конечном счете выходит за брата-любимчика. Вера гадает, не закончится ли это тем, что скромный брат отравит любимчика? Например, задушит подушкой с птичьим пухом. Ее так и подмывает пролистнуть до финала, но Вера ненавидит спойлеры и потому терпеливо читает страницу за страницей и, несмотря на рваный темп, получает от этого удовольствие.

На четвертый день, когда Вера с Эммой готовят лапшу на кухне, из спальни вдруг раздается вскрик. Мгновение, и запыхавшаяся Джулия, промчавшись по коридору, забегает на кухню, ее светлые волосы спутаны и падают на лицо. Она видит смеющуюся Эмму, всю в белых пятнах от муки, с полосками теста в каштановых волосах, и замирает у порога. Ужас – вот ее первая, инстинктивная реакция. Старая Джулия, как полагает Вера, подхватила бы Эмму на руки и побежала в ванную отмывать. Вероятно, пока Маршалл не пришел домой. Но затем Вера видит проблеск в ее глазах. Осознание, что Маршалл больше не придет. Больше не будет брюзжать из-за беспорядка, неподобающего поведения, или что там еще его раздражало. И тогда Джулия начинает смеяться, и господи, думает Вера, что это за смех.

Он исходит из самого ее нутра, искренний и счастливый, и Джулия ничуть себя не стесняется. Секунду Эмма недоуменно смотрит на нее, а потом присоединяется. Она хихикает и лепит лапшу к щекам, запрокидывая голову и хохоча еще громче. Вера не сдерживается и тоже смеется, и ей трудно вспомнить, когда в последний раз она так радовалась. Все трое смеются до боли в боку, пока не заканчивается воздух в легких, а потом, все еще задыхаясь, Вера спрашивает Джулию, что случилось.

– Ох! – восклицает Джулия, словно забыла, что заставило ее примчаться на кухню. – Я нашла! Работу!

Она как будто сама не верит тому, что говорит, и на ее лице написано что-то среднее между ужасом и восторгом.

Вера не позволяет ужасу взять верх. Она радостно взвизгивает и заключает Джулию в объятия.

– О, отличная работа! – И зовет Эмму присоединиться к ним. – Идем же, твоя мама будет фотографом.

– Вау! Вау! – кричит Эмма. Наверное, она даже не вполне понимает, что такое фотограф, но ей доставляет удовольствие прыгать вокруг и обниматься.

– Теперь рассказывай мне все, – говорит Вера и отступает на шаг.

– Ну, это мелкая подработка, – словно извиняясь, начинает Джулия, на что Вера мгновенно выбрасывает руку и щелкает ее по лбу. – Ау! Какого х… какого… черта, Вера?!

– Не говори так про свою работу, – ворчит Вера. – Мелкая подработка, ха! Ты когда-нибудь слышать, что мужчины так говорят? Нет, мужчины наговорят с три короба и поэтому получат работу еще лучше. Не бывает никаких «мелких подработок». И не говори таким дурацким тоном, ох, пожалейте, я просто глупая женщина с мелкой подработкой. Нет! – она выставляет указательный палец перед лицом Джулии. – Ты идешь и делаешь эту работу с гордостью.

– Эм… ладно. – Джулия осторожно опускает наставленный на нее палец Веры. – Так вот, эта подра… это фотосессия для одной блогерши. Ну, она еще не такая популярная, но идет к этому, и ей нужны фотографии, вот…

Вера чувствует, что Джулия вот-вот снова перейдет на жалостливый тон или как-то еще преуменьшит значимость своей работы, но ей удается вовремя себя остановить. Вера хмыкает и кивает.

– Звучит хорошо.

– Оплата не очень большая, – вырывается у Джулии.

Вера вздыхает. Наверное, не стоит ждать, что Джулия за один день примет обновленную версию себя.

– Когда я только открывать чайный магазин, порция стоить всего два цента. Теперь я беру три доллара.

– Это инфля-я-я-ция, – нараспев произносит Эмма.

Пару секунд Джулия и Вера смотрят на Эмму, но та продолжает как ни в чем не бывало играть с лапшой.

– Правильно, – Вера прерывает молчание. – Может, тебе надо быть не архитектором, а экономистом. Или менеджером на бирже… В общем, – она переключает внимание на Джулию, – ты пойдешь и сделаешь работу, и будешь уверенная в себе, без этого, – и снова тычет ей в лицо, – жалобного взгляда. У тебя все хорошо получится. Очень хорошо. Даже лучше, чем очень хорошо.

– Лучше-прелучше, – подхватывает Эмма.

– Да, – Вера кивает. – Лучше-прелучше. А теперь иди, мы с Эммой готовим обед.

Джулия, словно в полутрансе, уходит с кухни. Вера смотрит на Эмму, и та улыбается.

– Перевоспитаем твою маму, а?

Эмма важно кивает, и они возвращаются к нарезанию лапши.

* * *

Джулия просто невыносима, с самого утра так взвинчена, что Вера в конце концов заставляет ее прибраться в ванной. Конечно, в ванной не нужно убираться, потому что Вера отчистила все до блеска, но Джулии необходимо куда-то девать энергию и сбросить нервное напряжение. Это состояние крайне заразно, так что теперь у Эммы начинаются трудности с новым утренним распорядком. Вера пытается заплести ей волосы, но Эмма ерзает и вертится, и, наверное, в прежние времена это было в порядке вещей. Должно быть, когда Маршалл был еще жив, Джулия постоянно находилась в этом нервозном состоянии, и, возможно, поэтому Эмма такая неуверенная. Вера вздыхает. Столько догадок.

Но, кажется, мытье туалета приносит свои плоды. Когда Джулия заканчивает, она уже не так взвинченна.

– Спасибо, – говорит она Вере и смеется. – Не знаю, почему благодарю вас за то, что заставили меня мыть ванную.

– Потому что знаешь, это для твоей же пользы. – Вера протягивает ей контейнер. – Я готовить ланч для тебя и твоего клиента. Рулеты с начинкой, много овощей, очень полезно. Даст тебе сил для работы. А теперь иди.

– Еще рано…

– Лучше приходить раньше, я всегда говорю.

Джулия раскрывает рот, вероятно, желая возразить, на потом передумывает. «Хорошо, – думает Вера. – Она все же усвоила, что бесполезно со мной спорить». Джулия выходит и берет сумку с камерой, аккуратно уложенной еще накануне. Затем долго возится у двери и топчется в нерешительности.

– Я точно могу вас оставить?

Вера не знает, обращается Джулия к ней или к Эмме. В любом случае, что за глупый вопрос? Почему это с Верой нельзя кого-то оставить?

– Иди, – ворчит она на Джулию.

Джулия оглядывается в последний раз и наконец-то выходит. Вера с Эммой смотрят в окно, как машина Джулии отъезжает от дома, а затем Вера поворачивается к Эмме.

– Окей, теперь за дело.

Эмма кивает. Вера одевает ее в кофту, убеждается, что все пуговицы застегнуты доверху, и, взявшись за руки, они выходят из дома. Первым делом они едут на автобусе до Чайнатауна, где Вера покупает свежие, дешевые продукты. Она показывает Эмме, как выбрать самую свежую рыбу (надо потыкать их в глаза, что вызывает у Эммы неожиданный энтузиазм в тыкании рыбьих глаз) и выторговать у продавцов лучшую цену. Когда с покупками покончено, хозяйственная сумка Веры заполнена до самого верха. Они заходят перекусить в первую попавшуюся кондитерскую, где Эмма съедает три печенья, и возвращаются домой. Разложив покупки в холодильнике, Вера нарезает гигантскую корейскую грушу и садится читать Эмме сказку.

Чтение происходит примерно так:

– Король говорит: «Ты прекрасная девица, но если к восходу не обратишь все, что есть в этом хлеву, в золото, то будешь убита». Чего? Что за дурацкая история? Рапум… Рам… Рампапум? Даже название дурацкое. Эмма, послушай бабушку Веру, этот король очень плохой человек. Ты слышишь? Так, где мы читаем? Ага… «Рапум… Рампапум помогла ей превратить все в золото, на что король говорит: «Чудесно! Ты должна стать моей женой!» – и Анне вне себя от счастья…» Чего? Эмма, послушай бабушку Веру. Ты слушаешь? Эта Анне очень глупая! Очень! Глупая! Ты слышишь? Она счастливая, потому что на ней женится психованный король? Она должна быть в ужасе. Она должна взять кинжал в первую брачную ночь. Вот как поступали китайские девицы. Раньше китайские девицы не выбирать, за кого выходить замуж. Они даже не видеть мужа до свадьбы. Поэтому по традиции принято брать маленький кинжал, на случай, если муж окажется плохим человеком. Эмма, ты слуш… Ох, ты спишь. Хм-м. Что ж, очень кстати. Я буду говорить с твоей мамой насчет дурацких книжек.

Вера осторожно встает и укладывает Эмму на диван. Приносит из ее комнаты шерстяной плед, укрывает ее и ласково поглаживает по волосам. Вера смотрит на Эмму с улыбкой и пытается понять, как этой маленькой девочке удалось за такое короткое время пробраться к ней в самое сердце. Эмма спит, едва сомкнув веки, и, глядя на нее, Вера вспоминает время, когда Тилли тоже был маленьким, теплым и мягким. Она осторожно отходит на цыпочках, чтобы не наступать на скрипучие доски, и начинает прибирать в комнате Эммы. Подбирает разбросанные игрушки и одежду, раскладывает все по шкафчикам. Когда на полу не остается ничего лишнего, Вера переключает внимание на остальные комнаты.

Потому что, пускай Вера и чувствует себя здесь как дома, она ни на секунду не забывает о главной своей цели. Она здесь, чтобы выяснить правду о Маршалле. Поэтому Вера глушит в зародыше голос совести и бесшумно выходит из комнаты Эммы. Итак, она обшарила сверху донизу хозяйскую спальню, прошлась по кухне, столовой и гостиной. Остается только гараж.

И Вера направляется прямиком туда. В гараже по большей части сложен хлам, и, судя по всему, его не трогали годами. На полках у стены расставлены моющие средства и всевозможные инструменты. Вера щурится и открывает первую попавшуюся коробку. В ней старые детские вещи. Хм. Вера заглядывает в следующую коробку, затем в еще одну. Теннисные ракетки, старая обувь. Ох. Это может продолжаться сколько угодно долго. И что хуже всего, Вера даже не знает, что ищет. У нее есть смутные предположения. Наверное, это должна быть какая-то учетная книга или что-то подобное. Но разве есть какая-то гарантия?

В последней отчаянной попытке Вера хватает складной стул, прислоненный к стене, и ставит к стеллажу. Осторожно встает на него и заглядывает на верхнюю полку. И у нее замирает сердце. Потому что прямо перед ней лежит нечто серебристое и блестящее. Нечто, совершенно неуместное в полумраке гаража. Она тянется и берет это с полки.

Ноутбук.

Сердце срывается в галоп. Кто станет прятать ноутбук в гараже? Кто-то, кто промышляет чем-то бесчестным. Кто-то, кто занимается чем-то настолько гнусным, что это может стоить ему жизни. Кто-то вроде Маршалла.

С проворством, какого в себе не подозревала, Вера спрыгивает со стула, прижав ноутбук к груди, и спешит обратно в дом. Убеждается, что Эмма еще крепко спит, и чуть не бежит в хозяйскую спальню. Сглатывает и открывает ноутбук. Система запрашивает пароль. Вера издает стон. Не-е-ет! Она же так близка к разгадке!

Но Вера еще раз смотрит на экран и понимает, что требуется не совсем пароль. Там написано: «Вставьте ключ».

Ох уж эти новомодные машины! Вера поднимает ноутбук и заглядывает вниз, готовая отыскать там замочную скважину. Ничего. По бокам тоже. Только для верности она смотрит еще и сверху. Никаких замочных скважин. Только отверстия для флешек.

У Веры отвисает челюсть и перехватывает дыхание. Флешка! Ну конечно!

С того самого дня, как обнаружила труп Маршалла, Вера носит флешку в поясной сумке под футболкой. Теперь она торопливо достает ее и дрожащими пальцами снимает колпачок. «Поехали». Вера вставляет флешку в разъем и ждет, затаив дыхание.

Экран ноутбука мигает, появляются два слова: «Проверка данных…»

Затем: «Ключ принят».

И появляется папка с названием «Активы».

Вера щелкает по ней, и взору открываются десятки других папок. Прищурив глаза, она пролистывает их, не вполне сознавая, что ищет. Пока взгляд не цепляется за название одной из папок. Она открывает ее. И ахает.

24

Оливер

Кто бы мог предположить, что воскресным утром, через две недели после смерти/убийства брата, Оливер поедет в Чайнатаун наводить порядок в чайном магазине, том самом, где было обнаружено тело. «Но вот пожалуйста», – думает Оливер и паркуется перед магазином. Рики и Сана уже ждут его у дверей. Видеть их необъяснимо радостно, как будто они давние друзья, а не случайные люди, сведенные вместе трагическими обстоятельствам. Оливер машет им, и они машут в ответ, а когда он выходит из машины, Сана протягивает ему пластиковый стаканчик.

– Подумала, нам всем не помешает кофе, – говорит она.

– Ох, только бы Вера не узнала, – отвечает Оливер.

Сана и Рики ухмыляются, и от этого Оливер чувствует себя… счастливым? Это малознакомое ощущение, но ему нравится. Он достает ключ из кармана и отпирает дверь. Вчера он сам поставил новый замок.

Внутри их встречает печальное, но уже знакомое зрелище. Всюду битое стекло, опрокинутые стулья. Все трое замирают на пороге, и Оливер чувствует их тревогу перед лицом разгрома.

– Давайте, я привез все что нужно, – прерывает он молчание.

И он действительно привез все. Впервые Оливер благодарен за свою должность управдома. Ему пришлось купить лишь расходники вроде мешков для мусора и моющей жидкости, но все прочее он позаимствовал из подсобки. Перчатки, щетки, швабры.

Сана с Рики помогают ему выгрузить все из машины, и вместе они принимаются за работу. Выносят мебель на улицу и выметают осколки и рассыпанные травы, затем Сана берется отмывать окна, а Оливер моет пол. К сожалению, мерзкий контур тела Маршалла никак не оттирается, и от этого ему становится жутко.

– Лучше возьми изопропиловый спирт, – советует Сана. – Или, может, зубную пасту. Или пищевую соду.

Оливер кивает и с содроганием отворачивается от очертаний своего мертвого брата. Если бы только все плохое в жизни можно было просто оттереть тряпкой.

Рики выносит мешки с мусором, а когда с этим покончено, утирает лоб и осматривает мебель на улице.

– Вообще, неплохие экземпляры, – говорит он задумчиво и поворачивает один из стульев.

– Да? – Оливера не очень заботит мебель, но Рики изучает стулья с явным знанием дела. По его движениям видно, что работа с мебелью доставляет ему удовольствие. – Любишь столярничать?

– Немного. Мой отец в Джакарте мастерит всякое. – В голосе Рики сквозит тоска, но он продолжает: – Пожалуй, я бы мог убрать вот эту часть, – он показывает на спинку стула, почти рассыпавшуюся от времени, – и заменить на что-то посовременней, приделать подушку, подкрасить… Думаю, получится отлично.

Оливеру с трудом представляется картина, однако он бодро кивает.

– Звучит неплохо.

Сана отступает от окна и оглядывается по сторонам.

– Ух, кто бы мог подумать. Без дюймового слоя грязи на окнах магазин как будто стал больше. – И добавляет после секундной паузы: – Может, прозвучит странно, только, прежде чем я помыла окна, по грязи мелькнула какая-то тень, будто кто-то заглядывал к нам.

– Может, та дама из кондитерской?

– Может.

Все трое озираются. К удивлению Оливера, Сана права. Магазин действительно стал просторнее и светлее. Но ему по-прежнему не нравится освещение. Даже после замены всех лампочек еще немного света не помешало бы.

– Я добавлю еще света. Пару дешевых торшеров из «Икеи», и будет намного уютнее.

Приятно даже просто произнести это вслух. Он не сидит, сложив беспомощно руки, а что-то делает, меняет.

Рики заносит три стула, и они садятся передохнуть, потягивая кофе в приятной тишине.

– Кто знает, как там Вера у Джулии? – спрашивает Рики.

– Представить не могу, чтобы Вера жила у меня, – говорит Сана, и все смеются.

– Вы удивитесь, но Джулия даже рада, что Вера живет у них, – говорит Оливер.

Сана и Рики смотрят на него в изумлении.

– Серьезно? – спрашивает Рики.

– Да, серьезно. – Оливер отпивает кофе, смакует терпкий аромат. – Она говорит, Эмма открылась благодаря Вере. И, судя по всему, Вера каждый обед превращает в праздник живота. Я был у них пару раз, и за эту еду можно полжизни отдать.

– Ох, звучит потрясающе, – говорит Сана.

– Я так скучаю по маминой стряпне, – признается Рики. – Дома она тоже готовила нам эти гигантские порции. По воскресеньям она делала по семь или восемь блюд, и от каждого дух захватывало.

Оливер улыбается и кивает.

– Какая она, индонезийская еда?

– Острая, – отвечает Рики и смеется. – Ни одно блюдо не обходится без самбала в разных вариациях, это такая чили-паста. Мое любимое – это теронг баладо, баклажаны, обжаренные со жгучим красным чили и томатами.

– Ох, люблю баклажаны, – подхватывает Сана. – У нас в семье готовит папа, он делает баклажаны со шпинатом и карри, и это та-а-ак вкусно. Умереть за них готова.

Оливер вспоминает мамины баклажаны с чесноком. Наверное, странно обсуждать сейчас блюда из баклажанов, но каким-то неясным образом это кажется органичным. Есть что-то умиротворяющее в разговорах о баклажанах.

– Значит, Джулия вкусно питается? – спрашивает Сана.

– Ага. Единственный минус в том, что Джулия вынуждена спать на диване, потому что уступила спальню Вере.

Сана смеется.

– Неудивительно. Бедная Джулия. Могу представить, как Вера канючит, пока Джулия не отдает ей спальню.

– А ты бы, значит, не отдала? – Рики пихает ее локтем.

Сана смотрит на него с ужасом.

– Шутишь? Я боюсь Веру, как черта. Конечно, отдала бы. Только не говорите, что Вера не наводит на вас страх. Видели бы вы, как ведете себя рядом с ней.

– Чего-о? – сквозь смех возмущается Оливер. – И как мы себя ведем?

– Как школьники, которые знают, что натворили что-то очень-очень плохое.

Смех застревает у Оливера в горле. Рики заметно напрягается. Это длится всего мгновение, а затем оба заставляют себя рассмеяться. Оливер поглядывает на Рики. Что здесь происходит? Оливер знает, что натворил, но в чем провинился Рики? Но последнее, чего хочется Оливеру, – это подозревать Сану и Рики, потому что они ему по-настоящему нравятся. Поэтому он отбрасывает все тревоги и пытается придумать остроумный ответ, чтобы спасти ситуацию.

Но, что бы ни пришло ему в голову, его прерывает звон колокольчика над дверью. Все замолкают и смотрят, как в магазин входит офицер Грей. Оливер готов был увидеть здесь кого угодно, но только не ее, и на долю секунды у него перемыкает мозг. «Стойте, я снова в полицейском участке, собираюсь опознать тело брата?»

– Какого черта здесь происходит? – спрашивает строго офицер Грей. Она явно не рада видеть их.

Оливер поднимается со стула. Есть что-то такое в облике офицера, отчего хочется встать. Наверное, дело в форме. Или во взгляде, который напоминает ему о Вере. Или в том факте, что у нее к поясу пристегнута кобура с пистолетом. Или все перечисленное. Будучи самым старшим из всех, Оливер чувствует, что отвечать на вопросы должен он.

– Эм, здравствуйте, офицер. – Он пытается придумать, что бы еще сказать. – Как поживаете?

Боже, как это вульгарно, как будто Джоуи из «Друзей» подкатывает к девушке.

Офицер Грей щурит глаза.

– Я спрашиваю, что здесь происходит?

– Эм… – Оливер беспомощно оглядывается на Сану и Рики. У обоих на лицах написан ужас. – Мы… прибираемся в магазине Веры? – выдавливает он из себя.

– С чего вдруг?

Оливер выдает первое, что приходит в голову.

– Эм, потому что… мы добрые?

Он внутренне съеживается. Наверное, это самый тупой ответ, какой можно было придумать.

Офицер Грей кивает поочередно на Сану и Рики.

– А вы разве не репортеры? Я видела вас в доме Джулии Чен.

Рики бледнеет.

– Эм, да?

– Я не репортер, – быстро поправляет Сана. И добавляет поспешно: – У меня просто подкаст.

– Ну да, – говорит офицер Грей, – а теперь вы здесь, в магазине Веры Вонг, с братом Маршалла Чена.

При словах «с братом Маршалла Чена» что-то переключается внутри у Оливера. Так унизительно, что даже после смерти Маршалла его вспоминают просто как его брата.

– Кто-нибудь удосужится объяснить, что свело вас троих? Это книжный клуб? Встреча любителей кофе?

И что самое интересное, Оливер не вполне понимает, почему чувствует себя так, словно офицер Грей поймала их на чем-то незаконном. В конце концов, к пожилой женщине вломились в магазин. Так почему бы не помочь ей с уборкой? Разве это не доброе дело? Осознание этого придает ему сил. Он смотрит офицеру Грей в глаза и говорит:

– Знаете ли, офицер, несколько дней назад в магазин кто-то проник, и мы решили помочь ей навести тут порядок. Все было перевернуто и…

– Тормозим, – прерывает офицер Грей, и Оливер замолкает. – Вы сказали, в магазин кто-то проник?

Оливер неуверенно кивает.

– И никто не подумал сообщить об этом нам?

Оливер раскрывает рот.

– Эм, ну…

Ответ, конечно же, «нет». Никто не подумал сообщить об этом в полицию. А собственно, почему? Теперь, когда офицер Грей прямо задает вопрос, это кажется самым очевидным на свете. Тем не менее только Джулия предложила обратиться в полицию, а когда Вера отказалась, никто не стал переубеждать ее. «По-че-му?» – вопит голос в голове у Оливера.

Потому что меньше всего Оливеру хочется иметь дело с копами. Ему есть что скрывать от них. Чем меньше он с ними пересекается, тем лучше. Но что насчет остальных? Они все были в тот день в магазине, видели учиненный там погром. И только Джулия предложила сообщить в полицию.

Быть может, потому что им тоже есть что скрывать?

Холод пробегает по спине у Оливера, и он видит Сану и Рики в ином свете. И это ему совершенно не по вкусу, потому что они ему нравятся, более того, он хочет видеть в них друзей. А теперь он не может отделаться от ощущения, что им что-то известно. Что они могут скрывать?

25

Сана

Сана еще никогда в жизни так не нервничала. В голове пустота. Это совершенно незнакомое для нее ощущение. Она даже не понимала, что это значит – ощущать пустоту в голове, не могла даже представить, и вот пожалуйста. На деле все не так уж приятно. Это ощущение представлялось ей как некая легкость в голове, но в действительности кажется, что череп наполнен водой, и все вокруг расплывается. Сана чувствует, что ее вот-вот стошнит, или она упадет в обморок, или всё разом.

Офицер Грей уже в который раз обвиняет их в безответственности и повторяет, что следовало сообщить о взломе в полицию, особенно если учесть тот факт, что в магазине совсем недавно умер человек.

– Но вы же сказали, что Маршалл умер от аллергии, – произносит чей-то голос. И через секунду Сана, к своему ужасу, осознает, что голос этот принадлежит ей. «Прекрати говорить». Но язык продолжает жить своей жизнью. – Вера так сказала.

– Ага, значит, Вера так сказала? – Офицер Грей вскидывает руки. – А что, Вера коп?

Все трое молчат.

– Или, может, Вера частный детектив?

Рики робко поднимает руку.

– Наверное, ищейка-любитель больше подойдет?

– Да бога ради, какого… – Офицер Грей разворачивается к ним спиной, делает глубокий вдох и вновь поворачивается лицом. – Позвольте, я внесу ясность. У Веры нет никаких полномочий предпринимать что-либо или заявлять в связи со смертью Маршалла Чена. Я достаточно ясно выражаюсь?

Сана чувствует, как механически кивает головой.

– И если происходит нечто подобное, – продолжает офицер Грей, – я не хочу узнавать об этом от ее соседей.

– Соседей? – переспрашивает Оливер.

– Видимо, хозяйка кондитерской по соседству, – догадывается Рики.

– Ох, Вере это вряд ли понравится, – отмечает Сана, припоминая, как язвительно Вера отзывалась о французской пекарне.

– Вы закончили, я могу продолжать? Да, Винифред из пекарни по соседству позвонила нам и сказала, что в магазине Веры, вероятно, что-то произошло.

– Наверное, заглянула через окно, – предполагает Рики.

– Ей пришлось бы прижаться лицом к стеклу, – говорит Сана. – Окна были настолько грязные, пока я их не отмыла, что, если не подойти вплотную, она бы вряд ли что-то разглядела.

Сана начинает понимать, почему Вера так не любит Винифред, хотя ее французские булочки восхитительны.

– И слава богу, что она это сделала, – говорит офицер Грей, – потому что иначе мы бы об это не узнали. И спасибо вам троим за то, что вычистили все улики, и…

– Сложили в мусорный бак, – услужливо сообщает Оливер. – Бак прямо за дверью. Я могу показать, если хотите.

Офицер Грей медленно вдыхает сквозь зубы.

– Я передам экспертам. – Она оглядывает магазин и на мгновение закрывает глаза. – Вы хоть заметили что-нибудь подозрительное?

– Помимо того факта, что в магазине учинили погром?

Сана чувствует, что проявляет некоторое неуважение своим вопросом, но это точно не входило в ее намерения. Она совершенно открыто, искренне – ну, может, не совсем искренне – пытается быть честной, насколько это возможно. При этом невозможно отрицать, что все происходящее выглядит как-то подозрительно. И теперь ей очевидно, что подозрение своим поведением вызывает не только она. Оливер и Рики тоже темнят, только вот почему? В глубине души Сана уже догадывалась, что Рики не работает на «Баззфид» и вообще не репортер. Но что насчет Оливера? Что скрывает он?

Сане остается только наблюдать, как офицер Грей ходит по магазину, осматривает все и бормочет себе под нос что-то насчет криминалистов и как она ненавидит «этих ботаников». Наконец офицер Грей говорит, чтобы никто ничего не трогал, и уходит, оставив после себя звенящую тишину. Воздух дрожит от недоверия. Сана достает телефон, чтобы найти предлог и уйти, но видит непрочитанное сообщение от Веры.

Нам надо встретиться. Сейчас. Я знаю правду о тебе и М!!!:(

* * *

К тому времени как Сана добирается до назначенного места, безлюдного пирса на набережной, она так задыхается, что, кажется, вот-вот умрет. А может, она умрет от паники, а не потому, что не в форме? Так или иначе, ощущение не из приятных. Вера уже там, и она, похоже, выбрала идеальное место, чтобы создать вокруг себя флер загадочности и мудрости. В нескольких шагах от нее Эмма рисует что-то цветными мелками.

– Вера… – Голос Саны срывается, и, к своему ужасу, она начинает плакать.

Нет, нет, это не входило в ее планы. Всю дорогу в трамвае Сана репетировала, что скажет Вере. Первым делом она скажет, что это ошибка. Потом вспомнит всех изощренных ублюдков, каких знает, и скажет, что Вера все это выдумала. В конце концов, если и есть что-то положительное в свиданиях с парнями из университетского братства, так это умение заморочить голову лучшим из них. Но потом Сана смотрит на маленькую фигурку Веры на фоне безбрежного океана, на завитые волосы, слабо развевающиеся на ветру, и что-то надламывается у нее внутри. Нет, она не сможет солгать Вере. Никогда.

Сана всхлипывает, и Вера крепко ее обнимает.

– Айя, почему ты плачешь? – причитает Вера и похлопывает Сану по спине. – Так у вас, молодых, все драматично.

– Но вы… ваше сообщение… – Сана так задыхается, что не в состоянии выговорить целое предложение.

Вера отодвигается и заглядывает ей в глаза.

– Просто скажи, ты убивать Маршалла? Это ты? Ты давать ему голубя?

– Что… нет! – восклицает Сана.

К счастью, на пирсе в это время никого нет, потому что она выкрикнула это куда громче, чем планировала. Но даже если бы рядом кто-то был, ей нет до этого дела, потому что намного важнее все объяснить Вере.

– Нет, – повторяет Сана твердым, сдержанным голосом. – Я не убивала Маршалла. Сколько раз я желала ему смерти, но нет, я его не убивала.

Вера молча смотрит на нее, и ее острый взгляд пронзает, проникает в самые недра души. Проходит вечность, прежде чем Вера наконец хмыкает.

– Окей. Я тебе верю. Пока верю.

Сана вздыхает с облегчением. К ним неуклюже подходит Эмма. Вера обнимает ее и достает из сумки бутылку с теплым молоком. Эмма степенно кивает, потом забирает бутылку и возвращается к своим мелкам.

Вера вновь переключает внимание на Сану.

– Но объясни, откуда у Маршалла папка с твоим именем в названии?

Сана дергается, как от удара током.

– Папка? Что за папка? Где вы ее нашли?

– В ноутбуке Маршалла, конечно.

– Как вы сумели… Впрочем, неважно. Что там внутри?

Вера приподнимает брови.

– Это ты расскажи мне.

– Это… – Сана с трудом сглатывает. Надежда ворочается, распирает ее изнутри. Это совершенно точно убьет ее. Она слышит собственный сдавленный голос: – Мои картины?

Вера кивает.

– Хорошие картины. Может, не великолепные, но неплохие.

Сана готова рассмеяться. Комплимент в духе азиатских мам: никогда не перехваливай ребенка, всегда напоминай, что есть куда расти. Но Сану окатывает волна облегчения и накрывает с головой. Быть может, теперь-то она сможет наконец получить назад свои работы, преодолеть кризис? Но мысль о творческом блоке еще слишком весома. Те раны, которые нанес ей Маршалл, не заживут в одночасье.

– Идем, садись.

Вера отводит ее к скамейке и достает из сумки термос и две чашки. Наливает в одну из них обжигающе горячий чай и передает Сане. Сана берет чашку обеими руками, греет пальцы, подносит ее ко рту, и аромат обволакивает ее, как теплое одеяло. С первым глотком по языку разливается мягкая, едва уловимая сладость, и послевкусие еще долго держится во рту.

– Хризантема с фиником, – говорит Вера. – Думаю, кофеин тебе ни к чему.

– Ох, Вера. – Сана и смеется, и всхлипывает одновременно.

– А теперь рассказывай, что происходит.

И Сана рассказывает. С самого начала, потому что понимает: Вера хочет знать все, не только их историю с Маршаллом, а вообще все. И ей хочется выговориться. Она ждала такого случая едва ли не с детства.

– Моя мама росла в такой семье… ну, ее родители были… типично азиатские.

Вера щурится, и Сана поспешно добавляет:

– И это не всегда плохо. Но для моей мамы в этом не было ничего хорошего. Родители настаивали, чтобы она получила инженерную специальность. А мама ненавидела это, никогда не дружила с математикой и точными науками и не могла оправдать родительских ожиданий. В общем, мама бросила колледж, и родители фактически отреклись от нее. Какое-то время ей негде было жить, приходилось ночевать у друзей, но все это время она писала книгу. А когда закончила, нашелся агент, а потом – издатель. Книга принесла не так много денег, но мама написала еще одну, потом еще, и теперь у нее собственная империя, построенная на книгах, и родители никак не нагордятся ей.

– Ох, какая же она молодец! – Кажется, Вера искренне восхищается ее мамой.

Сана вздыхает.

– Да, отличная работа. Я рада за нее, правда, и вообще она классная. Но теперь, после всех испытаний, она живет под девизом: «Если я была бездомной и у меня все получилось, значит, получится и у других». Мама с детства твердит, как мне повезло, ведь она отошла от предрассудков азиатских родителей. Нет, моя мама понимает стремление к творчеству и ценит это, и не ждет, что я стану врачом, адвокатом или инженером. Вообще, с таким бэкграундом, она бы скорее разочаровалась, если б я сказала, что хочу заняться чем-то из перечисленного. – Сана горько смеется. – Но, к счастью для нас обеих, у меня, как и у мамы, больше творческий склад ума, чем аналитический. Я выбрала искусство. Думаю, она была так счастлива…

Так трудно подбирать нужные слова.

– Мне иногда кажется, что это ее достижение, а не мое. Ну, тот факт, что я предпочла искусство. Впрочем, это неважно. Так или иначе, я сделала выбор. И делала успехи, поступила в КалАртс. Мама не упускала случая похвастаться этим, постоянно говорила дядям и тетушкам: «Видите, как бывает, если не зажимать своих детей в узких рамках?» Это раздражало, но… Я была счастлива, подружилась с классными людьми. Мне нравилось на занятиях, и я нравилась преподавателям. Но где-то в голове постоянно звучал голос мамы. Этот груз ожидания. Я чувствовала, что не могу просто «делать успехи». Я должна быть как она, войти в этот один процент избранных. Мама издает по четыре книги в год, потому что должна быть лучшей. И хотела, чтобы я тоже стала такой, лучшей художницей в КалАртс.

Вера задумчиво кивает, и в ее взгляде сквозит печаль. Время от времени она втягивает воздух, словно порывается что-то сказать, но сдерживается и отпивает немного чая. В какой-то момент к ним подходит Эмма и трет глаза. Вера усаживает девочку к себе на колени, Эмма кладет голову ей на плечо и уже через минуту засыпает. Эта непосредственность детской вселенной вызывает у Саны приступ зависти. Порисовать мелками на асфальте, выпить теплого молока, вздремнуть. Сана одергивает себя. Завидовать маленькому ребенку – что может быть хуже?

– В общем, я чувствовала на себе большое давление и знала… просто знала, что не стану лучшей. Мы занимались в группах, и знаете, в каждой группе обязательно есть кто-то невероятно талантливый. Так вот, я никогда не была в такой роли. И давление нарастало, я начинала паниковать. Мне оставалось проучиться один семестр, а я так и не сделала себе имя, и тут еще мама со своими ожиданиями и надежами. А потом… я повстречала Маршалла.

Сана вынуждена сделать паузу, потому что вспоминать об этом до сих пор больно.

– У нас была весенняя выставка, и я наблюдала, как владельцы галерей проходили мимо и шли с предложениями к лучшим на нашем курсе. Им как будто хватало одного взгляда на мои работы. Я вложила в них сотни часов, а знатокам потребовалось меньше секунды, чтобы понять, что в них нет никакой ценности. Но потом подошел Маршалл и спросил: «Это твои работы?» Я кивнула, и у него загорелись глаза, как будто он сорвал джекпот. Он сказал: «Класс, это именно то, что я ищу». – Сана стыдливо смотрит на Веру. – Вы, наверное, думаете, какая же я глупая?

Вера хмурится.

– Я думаю, этот Маршалл очень коварный, и, думаю, ты была под сильным давлением.

Сана заставляет себя улыбнуться.

– Спасибо, Вера. Да, так и было. В общем, Маршалл сказал, что он коллекционирует NFT. – Сана фыркает при мысли об этом. – Я даже не знала, что такое NFT. Подумала, это просто виртуальное искусство, но Маршалл сказал, это может быть что угодно, даже материальное искусство. Даже скульптуры. Он сказал, что мир NFT намного разнообразнее, чем в этих душных галереях, и в моих работах есть что-то особенное. – У нее начинает дрожать голос. – Думаю, мне страшно хотелось поверить ему. Больше всего на свете. Он объяснял мне технические подробности, но к тому моменту я так хотела поверить ему, что согласилась бы на все. Я не понимала технических деталей, да и не пыталась вникать. Маршалл дал мне на подпись все эти бумаги, которых я даже не… ну, я пыталась их читать, клянусь, но все было написано этим мудреным канцелярским языком, и студенту искусств вроде меня ни за что в этом не разобраться.

– Что значит «кантилярский язык»? – спрашивает Вера. – То есть, как китайский язык?

Сана смеется, сама того не желая.

– Нет, Вера, не совсем так. Ну, для меня это все равно что китайский, но это всего лишь означает очень запутанный язык в юридических документах, такой, который понимают только те, кто специально изучал юридические термины.

– Хм-м, да, понимаю. Кантилярский.

Сане представляется, как Вера натаскивает себя и через год уже говорит на беглом канцелярском языке. От нее и такого можно ожидать.

– В общем, если в двух словах, то, подписав эти документы, я отказалась от всяких прав на свои работы. С той минуты все принадлежало Маршаллу. И как только бумаги были подписаны, он просто съе… ой, ну, свалил в туман.

– О, я знаю, что означает «свалить в туман», – гордо заявляет Вера. – Я часто слышу это в «ТикТок». Так говорят, если кто-то вдруг исчезает, как в тумане.

– Эм… да, так и есть. Так вот, Маршалл исчез, а я следила за своими работами на разных площадках, и одну из них купили за несколько сотен долларов. Не так уж много, ни в какое сравнение с заработками моих сокурсников, но уже что-то! Ну, я же создала это из ничего. Вложила душу в эти картины, и все время, пока работала над ними, я дышала, ела, спала как в тумане, так меня поглощала работа. А потом их просто украли, как…

– Хм-м, да. Должно быть, это очень больно.

– Он как будто украл часть меня и оставил зияющую рану. И что хуже всего, когда я рассказала об этом маме, она только рассмеялась и сказала: «Ох, милая, просто двигайся дальше. Думаешь, у меня не крали работы? В мире литературы полно воров. Плагиат повсюду. Однажды я поделилась с подругой сюжетом для книги, а потом узнала, что подруга подхватила мою идею и написала книгу. И знаешь, как я поступила? Просто забыла и двигалась дальше. Ты больше, чем просто идея».

– Что ж, – произносит Вера, – я согласна, мы все больше, чем просто идея. Но если у тебя крадут идею еще до того, как шагнешь в воду, это может выбить из колеи.

– Именно! – почти выкрикивает Сана, так что Эмма вздрагивает во сне.

Сана уже сокрушается, что разбудила бедного ребенка, но через секунду Эмма снова укладывает голову Вере на плечо.

– Простите, я буду потише. В общем, я не могла двигаться дальше, и мама начала терять терпение. У меня складывалось такое чувство, будто она сердилась больше на меня из-за того, что я не могу забыть об этом, чем на Маршалла, из-за которого все и началось. Мама твердила, как полезно пораньше усвоить этот урок, чтобы перестать хандрить и начать «просто держаться на плаву», и чем больше она это говорила, тем хуже мне становилось. Меня словно заклинило. Какое-то время я даже кисть не могла взять в руки. И даже когда рана перестала так кровоточить, я брала кисть, вставала перед холстом и… ничего. Мама говорила, что часто изливала свою боль в книги, особенно когда была бездомной. И советовала использовать эту боль как топливо для творчества. Но у меня не получалось. Я была в ступоре, в оцепенении. – Сана горько смеется. – Творческий кризис. Мама в него не верит. Говорит, это все у нас в головах.

Вера похлопывает ее по руке.

– Понимаю. То, что с тобой случаться, просто ужасно. Но почему ты приходить в мой магазин? И говорить, будто у тебя пот-каста?

Сана протяжно и мучительно вздыхает.

– Во мне копилась обида и злоба. Я проследила за Маршаллом и приехала сюда. Сняла маленькую студию и стала преследовать его. Я даже не знала, что собиралась сделать. Просто чувствовала, что хочу быть поближе к своим работам, а значит, не должна упускать Маршалла из виду. Звучит нелепо, да?

– Да. Но это нестрашно. Я тоже делаю много нелепых вещей.

– Ха. Как-то вечером он заметил меня и окликнул. Сказал, чтобы я утихомирилась, что большинство моих картин даже не продались. Мои работы ничего не стоили, а я сама бездарность. Все то, что я боялась о себе подумать. Это было слишком. Я потеряла голову. – У нее срывается голос. – И я… бросилась на него, расцарапала ему лицо.

Сана смотрит на свои руки, с содроганием вспоминая, как под ее ногтями сдиралась кожа на лице Маршалла. Под этими ногтями должна быть краска, а не кровь.

– Но ты его не убивать?

Сана мотает головой.

– Нет, я вам уже сказала. Он оттолкнул меня, сказал, что вызовет полицию. Я была в таком ужасе от того, что сделала… Мне еще не приходилось бросаться на людей. Я просто развернулась и сбежала. Следующие пару дней я всё ждала, что копы… не знаю, вышибут дверь и ворвутся в квартиру. Но ничего такого не происходило. А потом я прочитала о смерти Маршалла. Он умер в ту самую ночь, когда я поцарапала его. – У Саны в глазах стоит страх. – Я должна была прийти к вам в магазин, чтобы… не знаю… просто… вы не представляете, как странно я себя чувствовала начиная с того вечера. Даже не знаю, зачем пришла к вам. И, может, я скажу сейчас что-то ужасное, но… я так и не смирилась! Вы, наверное, посчитаете меня чудовищем, но даже после смерти Маршалла я цепляюсь за свои работы. До сих пор хочу разыскать их и получить назад.

Вера сжимает ее руку. Сана поднимает на нее взгляд и видит в ее глазах столько сочувствия, что у самой наворачиваются слезы.

– Ох, глупышка. Конечно, я не считаю тебя чудовищем. Нет, чудовища – это люди вроде Маршалла. Иди сюда.

С этими словами Вера заключает Сану в объятия. Такие объятия, на которые способны только матери. Сана целиком отдается этому ощущению и чувствует, как рушатся стены, которые она так дотошно выстраивала долгие годы. Сана плачет до полного изнеможения, пока не остается слез, а потом плачет еще немножко, и все это время Вера терпеливо гладит ее по волосам. Когда Сана поднимает голову, солнце уже садится, и воздух становится ощутимо прохладнее.

– Что ж, это был длинный день. Пойдем ко мне. – Вера с кряхтением поднимается, все еще держа спящую Эмму на руках.

Сана утирает распухшее лицо.

– Вы имеете в виду, к Джулии?

Вера цокает.

– Никому не нравятся пендаты, Сана.

«Педанты, а не пендаты», – едва не поправляет Сана, но вовремя сдерживается.

– Пойдем ужинать, а в следующий раз, как будешь свободна, встретимся на пляже.

– На пляже? – Это последнее, что Сана ожидала услышать. – Зачем?

В ответ Вера лишь загадочно улыбается и уходит. Сане ничего не остается, кроме как поспешить следом.

26

Джулия

Джулия не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой живой. Какая гадкая, неслыханная, гнусная мысль для матери. Но это, к сожалению, так. Джулия обожает Эмму. Эмма для нее все, дороже воздуха. Но с того самого момента, как появилась на свет, Эмма занимала каждую секунду ее жизни. Джулия так часто ловила себя на том, что смотрит в пустоту, наблюдая, как Эмма играет, и ожидая, что Эмма ее позовет. Потому что Эмме всегда что-то нужно, каждую минуту. Игры с Эммой приводили ее в состояние отупения, но вместе с тем требовали полного внимания, и с течением времени интеллект так медленно и неприметно деградировал, что Джулия даже не замечала этого.

Но вот в раскисший мозг словно бросили шипучую таблетку, и как по волшебству зажглись искры в глазах, и свежий воздух наполняет легкие. К ней как будто вернулась жажда жизни. Первые изменения Джулия чувствует, когда встречается с Кэсси, моделью «ТикТока». С первой секунды сознание переключается в режим съемки. Джулия отмечает профиль ее лица, скулы, оттенок глаз и волос, прикидывает, как выгоднее всего подчеркнуть эти черты при естественном освещении. Как же давно ей не приходилось мыслить в таком ключе, оценивать лица людей в роли фотографа, а не просто скользить по ним взглядом, мертвым и остекленелым, как это было до сих пор.

А когда начинается съемка, забытые навыки просыпаются окончательно. Джулия уверенно располагает Кэсси так, чтобы золотистый свет подчеркивал ее красоту. Потом начинает отпускать дурацкие шуточки, а Кэсси смеется или закатывает глаза. С каждым отснятым кадром Джулия говорит, как здорово выглядит Кэсси в объективе, что ее любит камера и у нее восхитительная аура, и через пару минут девушка полностью раскрывается, и вот они уже болтают за работой, как старые подружки.

В какой-то момент у Джулии пробегает холодок по спине. Она оборачивается и замечает одинокую фигуру в отдалении – слишком далеко, чтобы понять, мужскую или женскую, но что-то в ней кажется неуловимо знакомым. Мгновение она раздумывает, помахать ли, но непонятно даже, смотрит ли этот человек на нее.

– Все нормально? – спрашивает Кэсси.

Джулия переключает внимание на клиента. На своего клиента. Подумать только, у нее есть клиент. Она быстро кивает и заставляет себя улыбнуться.

– Да, просто выбираю свет получше.

Она оглядывается через плечо, но никого больше не видит. Наверное, ей просто показалось. Джулия гонит мысли прочь и целиком отдается работе.

По окончании съемки Джулия показывает Кэсси несколько кадров на дисплее камеры.

– Очешуеть не встать! – выдает Кэсси.

Для Джулии это лучший комплимент, какой только можно получить.

С сотней долларов в кармане, она чуть не вприпрыжку возвращается к машине. Не самый высокий гонорар, но определенно самый ценный. Вера прислала ей две фотографии Эммы. На первой дочка стоит на пирсе и показывает на морских котиков, а на второй она дома, делает вид, что красит Вере ногти на ногах. Судя по всему, Эмма тоже неплохо проводит время. Всю обратную дорогу Джулия подпевает во весь голос под новую песню Тейлор Свифт, чего не делала с тех пор, как начала встречаться с Маршаллом, поскольку он говорил, что она воет, как волчица в течке. Подъезжая к дому, Джулия видит теплый желтый свет в окнах и, кажется, впервые не чувствует себя разбитой или изможденной по возвращении домой. Раньше она всюду ездила с Эммой и таскала из машины тяжелые сумки с покупками, в то время как Эмма кричала, плакала или изводила ее вопросами вроде: «А где у червей попа?» И дома ее ждал только хаос, лишенный всякой радости, и Джулия знала, что будет метаться, как белка, в попытках прибрать бардак, насколько это возможно, искупать Эмму и приготовить ужин, и успеть все это к возвращению Маршалла.

Но в этот раз Джулия открывает дверь и прямо с порога вдыхает живительные ароматы готовящейся еды. Потом она слышит топот маленьких ножек, и ей навстречу выбегает Эмма.

– Мама!

Джулия опускается на колени и обнимает свою дочь, вдыхает ее нежный запах и пытается вспомнить, когда в последний раз была так счастлива. Затем она открывает глаза и понимает, что в гостиной есть кто-то еще.

– Сана! – Джулия встает и привычно поднимает Эмму на руки. – Привет, не ожидала…

– Прости, – Сана тоже поднимается, – я… эм, меня пригласила Вера. Я пыталась отказаться, но…

Джулия хмыкает и аккуратно кладет сумку с камерой на столик.

– Полагаю, Вера не приняла отказа.

Джулии пока сложно понять, как реагировать на присутствие Саны. В прошлый раз она явно перешла границы некоторыми своими вопросами. Наверное, это можно как-то объяснить желанием написать подробную историю о смерти Маршалла. Но сейчас Джулия не в том настроении, чтобы разговаривать о Маршалле, и надеется, что Сана не задержится.

– Эм… я вроде как должна кое-что тебе рассказать, – говорит Сана и при этом прячет глаза. Что-то в ее голосе заставляет Джулию насторожиться. Это не сулит ничего хорошего.

Из-за кухонной двери выглядывает Вера.

– А, Джулия, ты дома. Здесь Сана.

– Да, Вера, я вижу.

– Она хочет кое-что тебе рассказать.

– Да, она как раз собиралась.

Вера окликает Эмму.

– Эмма, ты же моя помощница, забыла? Идем, помогай мне с клецками.

Прежде чем Джулия успевает среагировать, Эмма сползает на пол и убегает на кухню. Отлично, теперь Джулия наедине с Саной, и в воздухе повисает неловкое молчание.

– Эм… – начинает Сана.

Вера снова высовывается с кухни.

– Сана что-то тянет, я скажу в двух словах: у Саны нет пот-касты. Она художница, а Маршалл красть ее картины. Она его не убивала.

Мгновение Джулия и Сана стоят с раскрытыми ртами, а Вера на это улыбается.

– Окей, теперь займусь клецками.

Джулия поворачивается к Сане и беззвучно шевелит губами.

– Чт…

Нет, слова не вяжутся. Джулия даже не знает, что сказать. Наверное, проще принять все как есть. Она вздыхает и опускается на один из диванов.

– Ладно, лучше расскажи все с самого начала.

– Только не с самого начала, это слишком долго, и еда остынет. Рассказывай с весенней выставки, – кричит Вера с кухни.

– Хорошо, Вера, мы так и поступим, – отвечает Джулия.

Она смотрит на Сану, и между ними как будто пробегает искра, возникает какое-то взаимопонимание. Обе невольно улыбаются.

Затем Сана делает глубокий вдох.

– Я училась в КалАртс…

* * *

Примерно через пятнадцать минут Джулия сидит на диване и пытается привести в порядок мысли. Она огорошена. Нет, не совсем так. Она чувствует, что услышанное должно огорошить ее, но так ли это? Вот она узнала, что покойный муж обкрадывал студентов колледжа. Явилось ли это открытие большим потрясением для нее? Нет. Потому что, если подумать, это вполне укладывается в образ Маршалла, под стать его отрицательной стороне. Долгие годы Джулия смотрела на Маршалла лишь с хорошей стороны, верила, когда он говорил, что желает им только лучшего, а когда появилась Эмма, твердил, что теперь они втроем против целого мира. Но теперь ее осеняет. Против целого мира? Зачем? Нет никакой нужды бороться против целого мира. Если только ты не Маршалл и не добиваешься всего в жизни обманом и воровством.

Так жаль Сану, эту молодую девушку, в сущности, ребенка. Столкнуться с Маршаллом в таком юном возрасте… И стоило только подумать о «юном возрасте», как Джулия осознает, что была еще младше, когда встретила Маршалла. Черт возьми, она училась тогда в старшей школе. Да, они были ровесниками, но теперь, когда Джулия думает об этом, ей очевидно, что Маршалл постепенно и незаметно лишал ее всех опор, пока к окончанию старшей школы он не остался для нее единственным близким человеком. Друзья были планомерно устранены. Маршалл словно бы невзначай замечал, как ему не нравится Минди, или как Оливер говорил о ней гадости за спиной. Родители, наверное, смутно догадывались, какой Маршалл на самом деле, и пытались предостеречь ее, но это закончилось лишь тем, что Джулия отдалилась от них. Далее на очереди были мечты Джулии стать фотографом: Маршалл так методично и терпеливо обесценивал ее устремления, что Джулия даже не замечала этого. А когда появилась Эмма, Маршалл не давал ей вступить в какой-нибудь клуб молодых мам и говорил, что эти женщины будут только осуждать ее за неумение кормить грудью, а позднее, когда Джулия продолжала давать Эмме грудь, он твердил, что другим женщинам покажется диким, что она до сих пор кормит грудью.

Нет, теперь это не просто жалость, это злоба. Да, на Маршалла в том числе, но прежде всего на себя. Насколько нужно быть глупой? Как она вообще позволила растащить себя по кусочкам? Таким ничтожно маленьким, что даже не сознавала этого, пока не осталась одна оболочка. И вот Джулия встретила другую его жертву, юную девушку с невероятно ярким будущим, которая теперь смотрит на нее с ужасом в глазах. Усталым, сломленным взглядом.

– Ох, Сана. – Джулия тянется и берет Сану за руку. Сана вздрагивает, но руку не отдергивает. – Мне жаль, что он так обошелся с тобой. Не знаю, есть ли среди картин, которые Оливер обнаружил в квартире Маршалла, твои работы, но ты можешь спокойно поискать. И конечно, эти… NFT? Да, они тоже твои. Я не очень понимаю, как это работает, но это все твое. Я узнаю, как вернуть тебе права на них. – Она качает головой. – Чтобы ты знала, я тебя не подозревала, но Вера все твердила, что кто-то из нас убийца, и честно, я не знала, что думать. Ну, теперь-то мы знаем, что ни ты, ни я не убивали Маршалла, но тогда кто? Думаешь, это и впрямь был несчастный случай?

– Не знаю. Из того, что я знаю про Маршалла, думаю, он многим перешел дорогу.

Джулия кивает.

– Да. И кто-то из них мог…

Слова замирают в воздухе, и мгновение Джулия с Саной смотрят перед собой, поглощенные собственным мыслями.

– А еще этот погром в магазине Веры… Вряд ли это совпадение, – продолжает Джулия. – Ох! Так ты поэтому не хотела, чтобы Вера звонила в полицию?

– Мне жаль, – говорит Сана надломленным голосом. – Да, я не хотела разговаривать с копами и… ну, я просто не знаю, как бы они отреагировали. В конце концов, я напала на него, расцарапала ему лицо. Не знаю, как долго ДНК остается под ногтями, и… я испугалась. Мне жаль.

– Понимаю, – говорит Джулия, и это, как ни странно, правда. Ну, может, она не вполне понимает, но совершенно точно может посочувствовать. А еще она нутром чувствует, что Сана не убивала Маршалла.

В глазах Саны блестят слезы.

– И прости, что морочила тебе голову этим подкастом. Просто…

– Все в порядке, – быстро говорит Джулия. – Я тебя не виню.

– А я виню, – Вера выглядывает из кухни. – Лгать плохо. – И втягивает голову обратно.

Пару секунд Джулия и Сана смотрят на кухонную дверь, а потом не сдерживаются и ухмыляются.

– Как думаешь, она давно слушает? – спрашивает шепотом Сана.

– От самого начала, я уверена. – Джулия сжимает ее руку. – И ты меня прости, это из-за моего мужа ты не можешь вернуться к своему любимому делу.

Сана покусывает нижнюю губу.

– Нужно двигаться дальше, верно?

– Нет. Ну, то есть, да, это было бы идеально, но Маршалл вроде как сломил тебя. – Джулия делает глубокий вдох. – Когда-то я мечтала стать фотографом, и Маршалл… боже, я даже не понимаю, как ему это удавалось. Он как-то убедил меня, что это всего лишь детская мечта, этим не заработать на жизнь, и это должно остаться моим хобби. Я согласилась, но потом он сказал, что мое хобби слишком дорого обходится, отнимает много времени и так далее. В итоге я совсем забросила фотографию и много лет ничего не снимала, если не считать портретов Эммы. – Джулия недоуменно качает головой. – И вот сегодня я впервые за долгие годы фотографировала кого-то еще, кроме дочери.

Сана вскидывает брови.

– О, класс! Кого фотографировала?

– Какая-то блогерша из «ТикТока». Кажется, Кэсси… Рэд?

– Боже, Кэсси Рэд! – взвизгивает Сана. – Я на нее подписана! Да, она пока не рвет Интернет, но у нее все впереди, я уверена. Мне нравятся ее ролики. Поверить не могу, что ты ее фотографировала! Как это было?

– Очешуительно.

Слова слетают с языка прежде, чем Джулия успевает что-либо сообразить, и Сана хихикает. Джулия тоже смеется, а потом достает камеру из сумки и показывает Сане фотографии, и каждый снимок зарабатывает от девушки восхищенный возглас. Когда Вера сообщает, что ужин готов, Джулия и Сана, не прекращая болтать, перемещаются в столовую, где их ждет очередной праздник живота от Веры.

Вера указывает на разнообразные клецки.

– Клецки со свининой и чесноком, клецки с крабом и жареной свининой, суп с клецками и сычуаньским цыпленком. А это кисло-сладкая рыба, печеная утка и шпинат с яйцами трех видов. – Она кивает на Эмму, уже восседающую на своем стульчике. – И помогает мне во всем мой су-шеф.

Эмма гордо кивает, и Джулия наклоняется к ней поцеловать в лоб.

– Ты мое чудо, – шепчет она Эмме. Потом садится на свое место и поглаживает живот. – Боже мой, Вера, я набрала пять фунтов с тех пор, как вы заехали к нам.

– Да, теперь у тебя здоровый вид. Сана, сядь, – распоряжается Вера.

Сана послушно садится, и Вера принимается накладывать еду ей на тарелку.

– Хватит, это слишком, – протестует Сана.

Но Вера не обращает внимания, и вскоре на тарелке Саны не остается свободного места. Затем Вера переключает внимание на Эмму и накладывает ей кусочки рыбы.

– Ты должна есть рыбу, – говорит Вера. – Рыба полезна для мозгов. Ты же хочешь быть умной, да?

– Да! – отвечает Эмма и отправляет в рот кусок рыбы.

Джулия уже спокойно смотрит, как Эмма ест любую еду, но зрелище по-прежнему завораживает. Каким-то непостижимым образом Вере удалось отвадить Эмму от ее привычной вредной пищи. Джулия с любовью поглядывает на Веру и пытается осознать, как ей посчастливилось, что эта женщина оказалась в ее доме.

Конечно, потом она понимает, что Вера оказалась у них только потому, что у Джулии умер муж. Да, смерть Маршалла стала потрясением для нее, но какая-то часть благодарна за то, что эта трагедия привела к такому благу. Сана рассказала, как они с Оливером и Рики наводили порядок в магазине Веры. И это напомнило, что Вера здесь на время, отчего на душе стало тоскливо. Джулия лишь надеется, что ее жизнь не расклеится вновь после того, как Вера переедет к себе.

Блокнот Веры

Подозреваемый: Сана

Сана утверждает, что не убивать Маршалла. Думаю, она говорит правду. У меня хороший нюх на вранье, а у Саны ужасно получается врать, потому что она дергается и ерзает каждый раз, когда это делает.

Что ж, одним подозреваемым меньше, и остается только трое! Надо признаться, жить в одном доме с подозреваемым не совсем честно, потому что Джулия начинает мне очень нравиться. Поэтому я надеюсь, что Джулия не убийца, хотя шанс очень высокий, потому что Джулия была, подумать страшно, замужем за Маршаллом. Ужасный человек. Думаю, Маршалл очень плохой муж и очень плохой отец. Посмотреть хотя бы, как редко вспоминает о нем Эмма. Джулия говорит, это потому, что Маршалл редко бывать дома, а когда бывать, то не любить играть с Эммой. Он просто говорит ей идти спать и не шуметь. Ох, будь Маршалл живой, я бы как следует его отругала, потому что ему это не помешает.

Сегодня мне звонить офицер Грей. Она очень сердится из-за погрома! Даже называть меня безответственной. Подумать только. Я говорить ей, что даже ходить в полицейский участок и подгонять их, чтобы лучше искать убийцу, но кажется, никто не хочет заниматься расследованием, поэтому я решила не утруждать их такой мелочью, как ограбление. Тем более если ничего не пропадает. Ха! На ЭТО ей нечего сказать. Так хочется, чтобы она приходить сама, посмотреть на меня, и я увижу ее лицо, когда говорить ей все. Потом она говорить, я должна закрыть магазин, пока они разбираются, и я говорить, хорошо, магазин уже закрыт, они могут смотреть, когда захотят. Может, теперь они взять образцы ДНК и отпечатки пальцев? Я говорить ей об этом, а она только вздыхать и говорить мне оставаться в городе. Как будто я уеду, когда происходит столько интересного!

В общем, я надеюсь, что убийца Рики или Оливер. К слову, я приглашать Рики завтра на пляж, разве это не мило? Он хороший мальчик. Я делать много булочек для него и Саны. Они оба хорошие, Рики и Оливер. Ну, если не считать, что один из них убийца. Но как говорят, никто не виновен, пока не доказана вина, поэтому пока я делать вкусные булочки для всех.

27

Рики

Рики никогда не любил Оушен-Бич. Он понимает, что придирается, но если вырасти, отдыхая на восхитительных пляжах Бали, Оушен-Бич покажется жалкой пародией. Во-первых, вода ужасно холодная, даже летом. А во‑вторых, атмосфера совсем не та. Рики знает, что аргумент так себе, но существуют такие… «пляжные» места. Это ощущается уже в аэропорту. Вот, к примеру, Бали. Как только самолет садится в Нгурах-Рай, все вокруг буквально кричит о пляжном отдыхе. Воздух несет с собой запах океана, чистый и свежий, всюду растут плюмерии, и все вокруг расслаблены. Но это Сан-Франциско, и здесь никто не расслабляется. Все толкают весла (какого черта, почему нельзя сказать «занимаются греблей»?), пьют смузи из кокосовой скорлупы, но при этом орут в смартфоны и каждые полторы минуты смотрят в смарт-часы, проверяя, прошли ли они свои десять тысяч шагов между многомиллиардными сделками. И по границе этого суетливого города тянется Оушен-Бич, место, куда съезжаются на отдых айтишники и технари. Рики побывал там один раз, с коллегами, и этого хватило.

Но если Вера чего-то хочет, она это получает, и вот он, Рики, на Оушен-Бич, в шесть часов утра, в воскресенье. Ему бы спать, но нет, он морозит зад на пляже, злобно поглядывает на океан и тащится по песку к Вере.

– Рики! – кричит Вера и машет обеими руками. – Я здесь!

Рики видит ее, это же очевидно, ведь он идет прямо к ней, но Вера продолжает кричать. У него дергаются уголки рта, и он невольно улыбается. Да, Вера как никто другой умеет раздражать. Но в то же время для Рики она воплощает собой образ матери. Что-то в ее облике вселяет надежду на светлое будущее. Когда в твоей жизни есть Вера, ничего плохого просто не может случиться.

– Ох, ну наконец-то, – говорит она. – Разве ты не видел, что я машу? Почему ты не машешь в ответ?

– Я помахал, – отвечает Рики.

– Хм-м, – скептически протягивает Вера. – Что ж, ладно, я рада, что ты здесь, потому что у меня к тебе вопрос.

– Вы позвали меня на пляж в шесть часов утра, чтобы задать вопрос? Нельзя просто написать?

– Ах, – Вера лукаво улыбается, – если я пишу, это всегда можно читать, а у меня деликатный вопрос.

Рики еще слишком сонный, чтобы нервничать, но ему становится не по себе.

– Окей…

– Так вот, я смотреть компьютер Маршалла…

В этот момент Рики слышит надрывный звук откуда-то из недр черепа. Это его мозг кричит: «Не-е-ет!» Каким-то непостижимым образом Рики удается сохранить голос ровным.

– Как вы сумели влезть в его компьютер?

Вера цокает и небрежно отмахивается.

– Айя, разве это имеет значение? Как я говорила, я смотреть в компьютер Маршалла и видеть там папку с твоим именем.

О боже. У него случится сердечный приступ. Так он и умрет, в возрасте двадцати пяти лет, от вопроса пожилой дамы, вероятно, агента ЦРУ под прикрытием.

– Я открывать папку, – продолжает Вера, словно не замечает или предпочитает не замечать ужас в глазах Рики, – и внутри какой-то «Торговый Бот 2». Я открывать программу, но я всего лишь пожилая женщина и ничего в этом не понимаю.

В хаосе ужаса появляется проблеск надежды. Возможно, Вера еще ничего не знает. Все-таки она, по ее же словам, пожилая женщина, вряд ли ей…

– Поэтому я заходить в гугл.

Черт.

– И мне очень интересно. Нужно время, чтобы разобраться, что такое торговый бот.

Ну почему он не додумался как-то переименовать его? Но нет же, нужно было назвать его «Торговый Бот», как и полагается идиоту.

– Кажется, таких ботов великое множество, но у всех одна цель: обманывать людей. – Вера смотрит на Рики в упор. – Ты мошенник, Рики?

– Нет! – выкрикивает Рики. Но потом совесть берет верх. Нет, он не может больше лгать Вере, как не может лгать матери. – Ну, почти?

– Хм-м, – Вера щурит глаза. – Что ж, лучше тебе все рассказать.

* * *

Все началось с его младшего брата, Ади.

Ади стал сюрпризом. Когда он родился, Рики было уже тринадцать. Родители хотели только одного ребенка, потому что дети обходились дорого, но потом так вышло, что появился Ади. Первые несколько лет Рики по большей части игнорировал брата. Не то чтобы он не любил его или ревновал. Нет, Рики был подростком, и его не интересовал ни бойкий, крикливый младенец, ни потом энергичный, любознательный карапуз. Но когда Ади исполнилось четыре, он как-то пришел из детского сада с теннисным мячом, и тем вечером братья вышли во двор и бросали его друг другу. Ади расспрашивал Рики о том, каково быть семнадцатилетним, и говорил с таким вдумчивым видом и так смотрел на него снизу вверх, что Рики внезапно ощутил прилив пылкой братской любви. Он смотрел на Ади и думал: «Я все для тебя сделаю».

Их дружба процветала. Ади рос неугомонным ребенком, а Рики всегда был покладистым, но каким-то образом им удавалось ладить. Когда бы Рики ни возвращался из школы, Ади смотрел в окно и неистово махал, едва завидев брата на дороге. Но, в то время как Рики успешно закончил школу и сумел получить работу в стартапе в Кремниевой долине, Ади с трудом справлялся с занятиями. В конце концов Рики сказал родителям, что Ади, возможно, неспособен к обучению. Родители нашли терапевта и записались на обследование.

Результаты одновременно радовали и удручали: у Ади не было проблем с обучаемостью. Напротив, оказалось, что Ади одарен, поэтому на занятиях он невыносимо скучал и едва мог сосредоточиться. Это радовало лишь в той мере, что об этом можно было рассказать друзьям и родным, но в действительности это стало проклятием, потому что в Джакарте существовало крайне мало программ для одаренных детей. В девять лет он перешел в класс на год старше, а когда ему стало слишком легко, его перевели в следующий. Он начал приходить домой с синяками, и мы поняли, что просто переводить его в старшие классы недостаточно. Он нуждался в полноценной школе для одаренных детей. Рики принялся искать международные школы и рассылать заявки в учреждения по всему миру: Сингапур, Австралия, Штаты.

Вскоре им начали приходить письма о зачислении, но только на частичную стипендию. Оказалось, что в мире очень много одаренных детей, и во многих школах предоставлялась лишь частичная стипендия. Даже при полных стипендиях и грантах Рики пришлось бы искать способы зарабатывать больше. Работа в стартапе позволяла ему откладывать деньги, и то при условии, что он будет питаться исключительно лапшой быстрого приготовления. Каждый сэкономленный цент отправлялся в Индонезию. Он пытался брать кредиты, но получал отказы, так как приехал из страны «третьего мира».

Как ни пытался, Рики не мог найти способа помочь Ади с финансированием, и чем дольше это продолжалось, тем сильнее угнетало Ади. Когда они созванивались по видеосвязи, Рики видел, каким мрачным становился брат: его взгляд потускнел, а в глазах читалась безысходность. Это терзало Рики. В дополнение к основной работе он стал брать подработки, засиживался до трех часов утра, а в семь просыпался и ехал в Маунтин-Вью. Через три месяца в таком режиме Рики так вымотался, что вместо лапши залил себе левую руку кипятком. Боль была невообразимая. Рики так вопил, что сосед ударил в стену и прокричал «Заткнись!». Он побежал на кухню, подставил руку под холодную воду и заплакал. Перевязав ожог, Рики зашел на фриланс-площадку.

Тогда-то ему и попалось объявление Маршалла.

Ищу программиста для бота. Оплата: $25000.

Двадцать пять тысяч долларов. Сумма казалась до абсурда гигантской. С частичной стипендией это легко покрыло бы расходы на образование Ади. Дрожащими пальцами Рики кликнул на объявление.

Правда в том, что Рики пошел бы на все ради брата. И когда он встретился с Маршаллом лично и тот подробнее рассказал, что за бот ему нужен, Рики понял, что это вредоносный бот. Торговый бот, призванный взламывать рынок NFT, искусственно завышая цены на NFT Маршалла и сбивая цены на другие. Это противоречило всем принципам Рики, но для Ади он был готов на все. Поэтому он ударил с Маршаллом по рукам с таким чувством, словно продал часть души дьяволу, после чего принялся писать бот.

Когда все было готово, Рики отправил результат Маршаллу и получил оплату в тысячу долларов. Тысяча долларов – это не так уж мало, но сильно меньше двадцати пяти тысяч. Этого не хватило бы даже на перелет до Сан-Франциско. Когда Рики потребовал полной оплаты, Маршалл рассмеялся и заявил: «Радуйся, что я вообще заплатил тебе за такую простенькую работу. Это мог сделать любой ботаник с биржи за десять баксов. А теперь прекрати изводить меня, или я сообщу в контору, где ты работаешь, что ты написал торговый бот. Посмотрим, захотят ли они продлевать твою визу после этого».

И на этом все. Рики не мог поверить, что так сглупил. Конечно, он не заключал с Маршаллом контракта. Никому не хотелось отмечаться в подобных вещах. Но почему Рики не настоял хотя бы на авансе? Он так отчаялся, что готов был ухватиться за что угодно. В итоге его не просто обманули, а обманули на создании вредоносной программы, которая лишит денег других. Его захлестнули злоба и обида. Ну почему им так трудно в жизни? Он учился до изнеможения, теперь до изнеможения работает и все равно не может помочь семье. В то время как люди вроде Маршалла делают что заблагорассудится без всяких для себя последствий.

Что ж, не в этот раз. Рики узнал адрес Маршалла и как-то вечером дождался его, а потом поехал за его машиной. Маршалл остановился перед модным рестораном и швырнул ключи парковщику, в то время как Рики быстро нашел парковку на улице. Он забежал в ресторан и увидел, как Маршалл разговаривает с хостес.

– Маршалл.

Тот обернулся, и Рики заметил царапины у него на щеке. Улыбка на лице Маршалла тут же померкла, когда он узнал Рики.

– Какого…

Договорить он не успел, потому что кулак Рики с хрустом врезался ему в лицо. Хостес закричала. Разговоры смолкли, а звон посуды стих. И тогда до Рики дошло, какую глупость он совершил. Им овладел ужас, и он выбежал наружу. Кто-то кричал ему вслед, но Рики не останавливался, пробежал квартал, прыгнул в машину и утопил педаль газа в пол.

До самого дома Рики не сбавлял скорость и едва дышал. У себя в квартире он свернулся на кровати и ждал, когда приедет полиция. Потому что человек вроде Маршалла никому не спустил бы такого с рук. Рики зажмурил глаза и мечтал исчезнуть.

Но прошла ночь, а копы так и не приехали. Рики поехал на работу, и никто не смотрел на него с подозрением. Каждый занимался своим делом, все шло как обычно. Рики подумал даже, что ему все приснилось. Но нет, костяшки пальцев распухли, работать за клавиатурой было болезненно. А на следующий день он прочел в новостях о смерти Маршалла. Он умер в тот самый вечер, когда Рики ударил его. Возможно ли, что травма оказалась несовместимой с жизнью? Возможно ли, что он убил человека?

Поэтому Рики должен был пойти в чайный магазин Веры. Он думал, хуже быть уже не могло, но убийство… он бы не смог жить с мыслью, что убил человека, пусть это и произошло случайно.

* * *

Рики замолкает, и Вера еще долго его разглядывает. Внутренности по-прежнему сводит, но, как ни странно, рассказав обо всем, Рики чувствует себя лучше.

В конце концов Вера прерывает молчание:

– Что ж, теперь мы знаем, что твой удар не такой сильный, как ты думаешь.

Рики ждал чего угодно, но только не этого.

– Хм?

– Его убил не твой удар. Это был голубь, забыл?

– Да, точно. – Рики издает истерический смешок. – Вы не представляете, какое я испытал облегчение, когда услышал это. Я все это время переживал, что убил человека.

У него срывается голос, и он моргает в попытке сдержать слезы.

– Ох, если бы я узнала раньше, то говорила бы, что у тебя не хватает сил, чтобы убивать человека одним ударом. – Вера протягивает руку и щупает его бицепс. – Видишь? Слишком мягкий. Тебе надо больше тренироваться.

Рики смеется сквозь слезы.

– Да, Вера, вы правы.

Вера треплет его по плечу.

– Почаще напоминай себе об этом. Хм-м, значит, ты не убийца.

Рики улавливает в ее голосе некое разочарование. Он утирает глаза, а Вера тем временем достает из сумки блокнот, слюнявит пальцы и перелистывает страницы.

– Ага, вот твоя страница. – Она достает ручку и зачеркивает его имя. – Ох, остается только Джулия и Оливер. Но мне так нравится Джулия. А Оливер такой угрюмый, прямо как плюшевый мишка. И мне будет очень грустно, если придется отправить его в тюрьму.

– То есть, вы не против, если бы это оказался я? – Для Рики это звучит ужасающе и в то же время смешно.

Вера захлопывает блокнот.

– Айя, не задавай дурацких вопросов. Конечно нет. Вы мне дороги, все четверо. Очень плохо, что один из вас убийца, но что поделать. Не будем говорить про такие неприятные вещи. Теперь, раз ты не убийца, можно устроить пикник. Давай, помоги мне.

Рики послушно наклоняется и достает из ее сумки многочисленные контейнеры. Еды невообразимое количество.

– Вы принесли столько еды. А если бы выяснилось, что я убил Маршалла, все это отправилось бы в мусор?

Вера вздыхает и расправляет покрывало.

– Айя, нет конечно. Я приглашать Сану. Если выясняется, что ты убийца, мы бы с ней съесть все сами. А ты был бы в полицейской машине, я полагаю.

– Сана? – при упоминании Саны у Рики подскакивает сердце.

– Да, ох, вот и она!

Вера яростно машет фигуре в отдалении. Затем складывает ладони рупором и кричит:

– Са-а-а-на-а! Мы зде-е-есь!

Фигура машет в ответ, но Вера продолжает кричать.

– Думаю, она вас видит, – говорит Рики. – Может, хватит кричать?

Вера фыркает и переключает внимание на контейнеры.

– Ах, теперь мы знаем, что ты и Сана не убийцы, и вы можете идти на свидание.

– Что? – Рики мгновенно заливается краской и ненавидит себя за это.

– Зачем такой невинный вид? Я вижу, как ты смотришь на нее. Но я переживаю за Сану, поэтому должна убедиться, что ты не убийца, прежде чем дать свое благословение. Так что теперь можешь за ней ухаживать. Ах, что ты таращишься, как рыба? Доставай контейнеры, их там еще много.

Рики вновь лезет в сумку, на удивление вместительную, и понимает, что впервые за долгие месяцы на душе легко. Да, на плечи по-прежнему давит груз, но Вера как будто встала рядом и помогает удержать его тяжесть, совсем немного. Как раз чтобы вдохнуть полной грудью. Рики смотрит на Веру и чувствует к ней невыразимую благодарность за столь внезапное появление в его жизни.

28

Вера

Вера очень довольна. Прежде всего, расследование продвигается просто великолепно. Из списка подозреваемых уже вычеркнуты два имени. Это не может не радовать. Вере не терпится посмотреть на лицо офицера Грей, когда она наконец вычислит убийцу Маршалла. Придется усадить офицера на стул и шаг за шагом описать ей свой метод, чтобы та прониклась изяществом каждого хода. Конечно, вычеркнув Рики, Вера понимает, что остаются только Джулия и Оливер. От мысли, что кто-то из них убийца, очень грустно, но нельзя позволять эмоциям мешать детективной работе. Разве Шерлок Холмс допускал, чтобы чувства затмевали его суждения? Нет, ни в коем случае. Вот и Вера Вонг этого не допустит. Конечно, возможно, потребуется какая-то еда, чтобы смягчить офицера Грей, ведь она была так раздосадована в прошлый их разговор, когда отчитывала Веру. В этом нет сомнений. Очень интересно, предпринимает ли офицер Грей какие-то шаги в связи с погромом в магазине, но с некоторых пор Вера сомневается, что сумеет выведать хоть что-то. Только если наготовить кучу еды на целый участок.

Кроме того, Вера чрезвычайно довольна тем, что наконец-то исполнила свою мечту: свела вместе молодых людей. Ну какая китайская тетушка не мечтает об этом? Да, было бы идеально найти пару своему отпрыску, но раз уж Тилли так сопротивляется всем ее попыткам свести его с хорошей девушкой, такой вариант тоже сгодится. Возможно, это послужит хорошей тренировкой, прежде чем она подберет пару для Тилли. А пока Вера печется о Рики и Сане, словно это ее племянник и племянница. Такие яркие люди, при этом у них есть нечто общее: Маршалл. Быть может, в дальнейшем этот печальный опыт их и свяжет. Да, такое удачное совпадение. Вера уже представляет, как Сана и Рики идут к алтарю. А их дети станут звать ее бабушкой, вот как Эмма сейчас.

К тому времени, как подходит Сана, вся еда уже красиво разложена на покрывале.

– Сядьте, – распоряжается Вера. – Ешьте.

Ей в очередной раз удалось устроить пиршество, и она очень этим гордится. Вся еда приготовлена специально для пикника и не требует приборов. Это ломтики говядины, обжаренные и покрытые медом, уложенные в пышные булочки с морковью и зеленым луком. Хрустящие овощные рулеты, начиненные под завязку рублеными креветками и тофу. В одном из контейнеров ждут своего часа ломтики арбуза и корейской груши, чтобы сбалансировать обилие мяса. А чтобы вся еда улеглась, Вера приготовила достаточно охлажденного чая с грушей и женьшенем.

Для Веры нет радости больше, чем кормить дорогих ей людей. И ей этого очень не хватает, с тех пор как Цзиньлона не стало, а Тилли переехал в отдельное жилье. Когда они жили втроем, Вера каждый день готовила как на праздник и смотрела, как Цзиньлон и Тилли едят, и от этого еда казалась намного вкуснее. А когда Вера осталась одна, готовка перестала доставлять ей радость, и теперь, как правило, она питается простым рисом и обжаренными овощами. Зачем готовить столько разнообразных блюд для себя одной?

Но теперь в ее жизни столько людей, и для всех нужно готовить. Каждый день полон хлопот, и Веру переполняет счастье.

– О боже, как же вкусно, – произносит Сана с набитым ртом. – Господи, Вера, вам бы открыть ресторан.

Вера отмахивается.

– Айя, какие глупости. – Но ей приходится как следует прикусить нижнюю губу, чтобы не заулыбаться. Затем она демонстративно смотрит на Рики, жующего овощной рулетик. – Ну как?

Рики отрывает взгляд от Саны.

– Хм? А, да, очень вкусно. Как обычно, потрясающе.

Вера удовлетворенно хмыкает. Втроем и за дружеской болтовней они довольно быстро управляются с едой. Когда в контейнерах ничего не остается, Вера достает из сумки палку, тонкую бамбуковую трость длиной примерно в три фута, и протягивает Сане.

– Для чего это? – спрашивает Сана.

– Это твоя новая кисть.

– Что? – на лице Саны написано недоумение.

– Вставай, – говорит Вера голосом, не терпящим возражений. Сана послушно поднимается, а Вера обводит рукой пляж. – Песок твой холст. Ты рисуешь, и потом все исчезнет. Тебе не нужно бояться, даже если нарисуешь плохо. Море все смывает.

Сана смотрит сначала на бамбуковую палку, а потом на Веру.

– Иди, рисуй, – распоряжается Вера. – Мы с Рики все уберем и еще немного поболтаем. Ах да, Рики, я забываю сказать, у Саны нет пот-касты, она художница. Маршалл обманывать ее и еще много других, и с тех пор Сана не может рисовать. – Она поворачивается к Сане. – И, Сана, Рики не репортер. – Тут она выдерживает паузу и сердито косится на Рики. – А я так радуюсь. Думаю себе, ух ты, он репортер и может писать статью про мой магазин.

– Мне правда жаль, – Рики сам не знает, просит прощения у Веры или у Саны.

– В общем, Рики программист, и Маршалл его обманул. Вот так, видите? Вы оба жертвы Маршалла. Теперь иди рисуй. Иди, – рявкает Вера, как генерал, и Сана подскакивает, словно сурикат, и убегает прочь. – Ну, чего ты уселся, как лягушка? Помогай мне убирать.

Рики принимается собирать контейнеры.

– Сана вправду художница?

– Да, очень талантливая. У нее очень хорошие рисунки.

Вера рада, что это открытие стало неожиданностью для Рики. Должно быть, он приятно удивлен, до чего талантлива его будущая девушка. Но непохоже, чтобы Рики был счастлив. Напротив, кажется, он готов снова расплакаться.

– Что не так?

– Я написал бот, который помогал Маршаллу продавать NFT по завышенным ценам. И это всё работы, которые он обманом заполучил от разных художников. Я знал об этом и ни разу… я… просто молчал. И вот вы говорите, что Сана одна из тех, кого он обокрал, и теперь из-за него она не может рисовать. А я помог ему.

Вера не вполне уверена, что улавливает суть. Так непросто разобраться в этих технологических словечках. Она просто отмахивается.

– Айя, все не так плохо, как ты думаешь. Вы же оба жертвы, так?

– Да, конечно, только я тоже не совсем чист. В отличие от Саны. – Рики вздыхает. – Боже, я просто засранец.

– Ах, зачем так драматизировать! – фыркает Вера. – Двигайся дальше, оставляй это в прошлом. Маршалл мертвый, ваши раны заживают. Может, ты и делать что-то плохое, но и что же? Это будет для тебя уроком. Теперь ты умнее и крепче духом, потому что учишься на собственной ошибке. Это и есть жизнь, Рики. Нет идеальных людей, не бывает так, что человек всегда принимает верные решения. Такое дано только избранным. Нам остается только стараться и держаться на плаву. Мы не всегда гордимся своими поступками, но теперь ты знаешь свои границы. Ты хороший человек, Рики. У тебя доброе сердце. И только это имеет значение. – Она тыкает его в грудь. – Доброе сердце! Запомни это.

С этими словами она отворачивается и убирает в сумку оставшиеся контейнеры, довольная собой до предела.

Сана рисует больше часа, и за это время Вера выведывает у Рики, какая его любимая еда (что-то под названием теронг баладо, она посмотрит в гугле, чтобы потом приготовить ему), что любит его мама (жареная рыба в сладком соевом соусе, мудрая женщина), где он работает (какой-то стартап, что-то слишком сложное), чем Ади хочет заниматься, когда вырастет (физикой), и все в этом духе. Она хочет как-то помочь Рики с финансовым бременем, но в голову не приходит ничего путного, кроме как ограбить пекарню Винифред. Впрочем, вряд ли у Винифред в пекарне лежат двадцать пять тысяч долларов.

К ним возвращается Сана.

– Это было невероятно.

Волосы растрепались на ветру, щеки покраснели от усердия. Вера замечает, как страдальчески смотрит на нее Рики, и закатывает глаза. Ох уж эти молодые люди. Вечно сгущают краски.

Вера встает и смотрит вдаль, туда, где рисовала Сана. Сложно разглядеть, что там нарисовано, но можно различить размытые узоры на песке. Она улыбается Сане.

– Хорошо, ты можешь рисовать. Завтра утром придешь и порисуешь еще. Я приведу Эмму. И принесу еды, конечно.

Кажется, что Сана вот-вот запротестует. Молодые люди так любят протестовать ради самого протеста. Но потом на раскрасневшемся лице Саны появляется улыбка, и впервые с их знакомства она выглядит молодой, как и должна выглядеть в своем возрасте. Это надежда, понимает Вера, двумя яркими огоньками загорается в глазах девушки, и у нее тает сердце. Сана будет в порядке. Потом Вера смотрит на Рики и хмурится, потому что он стоит с виноватым видом и явно убивается от раскаяния. Что ж, неважно, Рики тоже будет в порядке. Вера позаботится об этом.

29

Оливер

Этим чудесным воскресным утром Оливеру не приходит в голову ничего лучше, чем провести его в магазине Веры с Джулией и Эммой. Да, возможно, было бы лучше, если бы магазин не выглядел как после налета мародеров. Но ничто не доставляет ему большего удовольствия, чем стоять на стремянке и монтировать новые светильники, в то время как Эмма, стоя на носках, протягивает ему лампочки, а Джулия сдирает со стен пожелтелые постеры. Оливер в своей стихии, и работа, которую он долгие годы считал бестолковой, наконец-то приносит свои плоды. Он не только меняет старую проводку, но и приводит в порядок трубы, чтобы все работало без перебоев. Когда все сделано, внешне все выглядит неизменным, но технически магазин полностью обновлен и готов к работе. С новым освещением внутри сразу становится уютнее и просторнее. Оливер не может дождаться, когда Вера увидит, как можно преобразить пространство, всего лишь наладив свет.

– Что ж!

Джулия отступает на шаг, чтобы полюбоваться проделанной работой. Она содрала все постеры, которые во многом служили обоями, и теперь остались грязно-белые стены с прогалинами от клея. Вообще, это выглядит жутко. Но Оливер видит в этом процесс преображения, возвращения к жизни.

– Отличная работа, – говорит Джулия, словно прочитав его мысли.

Оливер улыбается ей и ударяется с Эммой кулаками.

– Вера говорила, что Сана рисует, значит, стены надо предоставить ей. Как думаешь?

Джулия усмехается.

– Отличная идея. Да, я видела некоторые из ее работ, это что-то с чем-то.

– Сана рисует птиц, – объявляет Эмма.

Прошлым вечером Сана приходила к Вере на чай и порисовала с Эммой, в то время как Джулия выполняла новый заказ по фотографии.

– Верно, – говорит Джулия. – А еще цветы и людей, и все выглядит волшебно, правда?

Эмма кивает.

– Я нарисовала корейскую птицу.

– Корейскую птицу? – Оливер пытается представить, как она может выглядеть.

– Райскую, – подсказывает Джулия.

– А… – Оливер улыбается Эмме. – Теперь понятно. Хотелось бы посмотреть. Покажешь в следующий раз, когда я приеду?

– Посмотрим, – отвечает Эмма и переключает внимание на свои пальцы.

В устах Эммы это весьма обнадеживающее заявление. Оливер оглядывает магазин.

– Рики сказал, что займется мебелью, я наладил проводку и водопровод, так что… – Он вдруг чувствует некоторую неловкость и прячет руки в карманы. – Полагаю, всё. Для нас пока никакой работы.

На самом деле уходить ему совсем не хочется, потому что есть вероятность, что он пойдет в одну сторону, а Джулия с Эммой – в другую.

Оливер не знает, как относиться к возобновлению их дружбы. И дело не только в их прошлом. Вера сказала ему, что Сана и Рики вычеркнуты из списка подозреваемых, так что… остается он и Джулия. И хоть ему претит сама мысль об этом, и больно представлять Джулию в таком свете, сложно отрицать ту силу, что таится под этой хрупкой оболочкой. Потому что у Джулии внутренний стержень из стали. Будь он на ее месте, разве сам не дошел бы до точки? Не искал бы способ выбраться из этих токсичных отношений? Порой подозрения так накатывают на него, что он не знает, куда деть глаза.

Джулия первой прерывает молчание:

– Как дела у отца?

Вопрос сбивает его с толку.

– Не знаю, – признается он наконец. – Мы давно не виделись. Бывает, я пишу ему по утрам, но он редко отвечает.

Просто произнося эти слова, Оливер осознает, какой ужасный из него сын. Что с того, что он регулярно приносит отцу покупки и оставляет у двери? Это смехотворно, всего лишь символический жест и скорее стремление почувствовать себя лучше, нежели помочь отцу.

– Хочешь, навестим его? – предлагает Джулия. – Он ведь живет неподалеку, и было бы мило…

– Да, конечно. – Про себя Оливер перебирает сотню причин для отказа, однако ноги сами выносят его из магазина, этого безопасного кокона.

Джулия предлагает купить продуктов и булочек для его отца, поэтому они идут по Стоктон-стрит, где Джулия выбирает фрукты и овощи. Потом заходят в пекарню, садятся за небольшой столик, и Эмма поедает кекс с ананасом размером с ее лицо.

– Люблю кексы с ананасом, – объявляет Эмма неожиданно низким голосом.

Оливер невольно улыбается, с обожанием глядя на племянницу. Каким непостижимым образом человек вроде Маршалла умудрился породить такое чудесное создание? На краткий миг Оливеру представляется, будто это его семья: Джулия – жена, а Эмма – дочь. Чувство стыда не заставляет себя ждать. Господи, что за мысли такие, мечтать о жене и дочери покойного брата? Оливер прокашливается и спрашивает Джулию, как продвигается работа над фотографиями.

У Джулии мгновенно загораются глаза.

– Я обработала фотографии Кэсси, и они великолепны! Из четырех сотен выбрала двадцать семь лучших. Скажи, что ты думаешь.

Она достает телефон из заднего кармана, находит фотографии и передает ему.

Еще в школе Оливер знал, что у Джулии врожденный дар. В том числе за это он затаил обиду на Маршалла. Оливер видел, как Маршалл методично уводил Джулию все дальше от фотографии. Как-то раз он сказал ему прекратить, и в итоге они не разговаривали больше месяца. Оливер знает, что у нее талант, и все равно от фотографий Кэсси захватывает дух. Джулия как будто преображается с камерой в руках, словно сливается с ней в единое целое. Кажется, она подсознательно знает, как расположить объекты и людей и поиграть со светом так, чтобы раскрыть самую их суть.

Оливер никогда не встречал Кэсси и не видел роликов с ней, но, глядя на фотографии, чувствует, словно давно ее знает. Он даже слышит ее полный жизни и неуловимо робкий смех. Он видит огонь в глазах, четкую линию подбородка, столь искусно тронутого вечерним калифорнийским солнцем.

– Ох, черт… Это потрясающе, Лия.

Джулия закатывает глаза и пытается сдержать улыбку.

– Ой, брось.

– Я серьезно. Ты их уже отправила?

– Нет, отправлю вечером. Я была не вполне уверена и немного затянула с ними.

Оливер отдает ей телефон.

– Не знаю, о чем тут беспокоиться, это потрясно. Я уверен, Кэсси будет в восторге.

Джулия с улыбкой убирает телефон.

– Ладно, ботаник. Спасибо.

Оливеру столько всего хочется сказать. Как он счастлив, что Джулия снова занялась фотографией. Как скучал по ней. И как ему хотелось, чтобы она была с ним. Как возлюбленная, да, но прежде всего как друг. Ему не хватало их болтовни за ланчем или по дороге из школы. Он еще помнит, как Джулия носила рюкзак, заложив большие пальцы под лямки. Хочется сказать ей все это, но Оливер понимает, насколько это будет неуместно сейчас. И он так рад ее компании, что не хочет рисковать и смущать ее. Поэтому просто кивает.

Они берут пакеты с покупками и идут к дому его отца. Оливер жмет кнопку звонка и, когда из динамика раздается голос отца, говорит:

– Привет, папа, это я. СДжулией и Эммой.

Отец отвечает после некоторой паузы:

– Не могу. Не сегодня.

– Но мы принесли тебе продуктов.

Оливер оглядывается на Джулию и Эмму, и в животе все сжимается. Трудно поверить, что отец не желает увидеться с собственной внучкой. Какого черта, что с ним не так? Конечно, Оливер всегда знал, что отец больше любит Маршалла, но это определенно переходит всякие границы. Эмма его единственная внучка. Кто-то другой на его месте уже сбежал бы вниз и закружил ее в воздухе. Эмма еще слишком маленькая, чтобы осознавать происходящее, поэтому она просто машет указательным пальцем, как крошечный дирижер, и напевает себе под нос: «Да-ди-да-дум». Оливер беспомощно смотрит на Джулию. Та пожимает плечами и наклоняется к звонку.

– Папа, привет, – говорит она. – Мы просто оставим пакет у двери, хорошо? Можешь спуститься и забрать, когда захочешь. А если захочешь увидеться, просто позвони мне или Оливеру.

Ответа не следует. Они оставляют покупки возле двери и уже собираются уходить, как вдруг динамик снова оживает. Оливер оборачивается в надежде, что раздастся сигнал и дверь откроется. Но отец произносит лишь:

– Не приходите больше.

30

Сана

Если бы кто-то сказал Сане, что в двадцать два года она не только бросит КалАртс на последнем курсе, но и будет рисовать исключительно на песке, она бы свернулась клубком и зарыдала. Но правда в том, что Сана не помнит, когда в последний раз рисование приносило ей столько радости.

Каждое утро, с рассветом, Сана берет бамбуковую палку и отправляется на Оушен-Бич, где под размеренный шум Тихого океана водит палкой по песку и целиком отдается ощущениям. Песок предъявляет совершенно иные требования, приходится непрерывно контролировать силу нажатия, и на сомнения не остается времени. Сане нравится ощущение, когда песок с хрустом расступается под концом палки, это приятное «ш-ш-ш» при каждом штрихе. Само ощущение песка под стопами и между пальцами по-своему умиротворяет, дает чувство укоренённости, связи с природой и обуздывает все тревоги. Каждый день на час или два мир словно растворяется, и остаются только Сана, бамбуковая палка и песок.

Потом приходят Вера с Эммой с неизменной сумкой на колесиках. Сана машет им, и грудь распирает от чувства радости, когда она смотрит на пожилую женщину и маленькую девочку, идущих к ней по песку. Она знает, что в сумке слишком много еды, и Вера будет повторять, как важно хорошо позавтракать, прежде чем идти сюда, а Эмма возьмет две палочки, протянет одну ей и скажет: «Идем рисовать, Сана». И Вера прогонит их рисовать, а сама расстелет покрывало и примется раскладывать еду.

Само по себе рисование на песке расслабляет, но рисование с Эммой – это совершенно иной опыт. Например, Эмма хочет необычную русалку, так что Сана рисует половину лошади, а потом Эмма с усердием, высунув язык, пририсовывает к ней русалочий хвост. У нее пока не развита мелкая моторика, необходимая в рисовании, и получается далеко не все, поэтому, прежде чем она успеет разозлиться, Сана говорит: «Отличная линия, Эмма. Смотри, если дорисовать вот так… получится звезда! Да, у нашей русалочьей лошади на животе звезда, скажи же, мило?» И каким-то образом, рассказывая Эмме, как неудачный штрих может превратиться в нечто особенное и красивое, Сана тоже начинает исцеляться.

Затем их окликает Вера. Они устраиваются на покрывале и принимаются за еду, как обычно, слишком вкусную, чтобы осталось хоть что-то. Иногда к ним присоединяется Джулия, но в последние дни она чаще занята съемками. Как и предсказывала Сана, Кэсси пришла в восторг от ее снимков и рассказала о Джулии своим подписчикам, и теперь ей поступают все новые заказы на съемку.

В один из дней Сана рисует с Эммой и, когда поднимает голову, замечает одинокую фигуру в отдалении. За ними кто-то наблюдает? С такого расстояния трудно определить, но кажется, что взгляд этого человека прикован к Эмме. Сане становится не по себе. Когда она поднимает руку и машет, человек поспешно уходит. Внутри все напрягается.

– Вера, – зовет Сана. – Вы видели человека, который стоял вон там?

Вера, конечно, слишком занята распаковкой еды.

– Какой человек?

Сана задумывается.

– Может, он просто гулял.

Должно быть, ей все придумалось, и она просто привыкла к драме в своей жизни.

Правда в том, что Сана не знает, как воспринимать это незнакомое ей умиротворение. Даже забавно, потому что Маршалл мертв, а Вера открыто подозревает Оливера и Джулию, но при этом все они крепко сдружились, и это сбивает с толку. Иногда Сана задумывается, какая у нее теперь странная жизнь, где есть место и загадочной смерти, а может, и убийству, и ограблению, при котором ничего не было украдено. К слову об ограблении, Вера предсказала, что расследование вряд ли к чему-то приведет, поскольку ничего не пропало. И пока что она права. Сана отчасти еще взбудоражена и ждет, что в какой-то день придут копы и объявят кого-то из них убийцей/грабителем, но проходят дни, а ничего не происходит.

Однако сегодня Сана сказала Вере не приходить утром на пляж, потому что отправится на прогулку в Мьюирский лес. При этом Сана не стала говорить, что идет на прогулку с Рики. Она представляет, каким ликующим, самодовольным взглядом отреагирует Вера, если когда-нибудь узнает об этом.

Примерно в половине восьмого Рики забирает Сану с пляжа, и она как следует очищает палку от песка, прежде чем положить ее в багажник. Сана чувствует странную нервозность. Это первый раз, когда они встречаются не ради того, чтобы обсудить Маршалла, Веру или что-то еще, а чтобы просто провести время вместе. Так непривычно и чудесно осознавать это. Сана едва сдерживает улыбку, когда садится на пассажирское сиденье.

– Ну как? – спрашивает Рики, тоже не в силах спрятать улыбку. – Хорошо сегодня порисовала?

– Да, очень хорошо. С каждым днем все лучше.

Сана сжимает губы, стараясь не ухмыляться, как идиотка, но нет, стоит ей расслабиться, как губы снова растягиваются в улыбке. «Проклятье. Спокойно, прошу тебя». Она также не может не обратить внимание, как Рики ведет машину: одна рука на рулевом колесе, локоть другой небрежно выставлен в оконный проем дверцы. Выглядит очень круто.

– Как твое утро? – спрашивает Сана в попытке отвлечься и не рассматривать Рики.

– Честно, только началось, – он тихо смеется. – Я люблю поспать по выходным, поэтому проснулся… минут двадцать назад и поехал за тобой.

Боже, даже «поехал за тобой» в его устах звучит как-то особенно.

Этим субботним утром движение не такое плотное, и очень скоро впереди показываются Золотые Ворота. Сана смотрит в окно и старается охватить все вокруг, запечатлеть в памяти каждую мелочь. Когда-то она так смотрела на все вещи, во всем видела художественную ценность, но Маршалл надолго лишил ее этой радости. И вот она, Сана, снова замечает красоту во всем окружающем и готова кричать от переполняющей ее радости. До чего великолепен этот город! Почему же у нее ушло столько времени, чтобы заметить это? Она приехала сюда ради мести и вообще не замечала окружающего колорита. Нет таких слов, чтобы описать ошеломляющую громадность Золотых Ворот. На фотографиях, где мост виден целиком, он выглядит игрушечным. В реальности же каждая опора невообразимо широкая и длинная и, кажется, вонзается в небо. Сана вдруг ощущает знакомую тягу, уже давно утраченную, – тягу создать что-то прекрасное и невероятное.

К тому времени, как они доезжают до Мьюирского леса, Сана всем своим существом ощущает прилив новых сил, и ее переполняет радость жизни. Она выходит из машины и потягивается. Вдыхает чистый, древесный запах леса. Рики достает рюкзак с заднего сиденья, и они идут гулять, болтая легко и непринужденно.

– Какие же гигантские эти секвойи.

– Удивительно. Они в поперечном сечении больше, чем моя квартира, – сухо замечает Рики.

Сана смеется.

– Ты выбирался куда-нибудь в Индонезии?

– Да, там есть место, Богор, примерно в двух часах езды от Джакарты. Мы ездили туда с братом и гуляли по холмам с рисовыми террасами, а потом купались в реке. В Индонезии жарко и влажно, и мы обливались потом к тому времени, как добирались до реки, и так здорово было окунуться в холодную воду.

– Звучит потрясающе.

– Да. Может, когда-нибудь свожу тебя туда. – Очевидно, Рики понял, что его предложение предполагает для Саны международный перелет, и заливается краской от шеи до кончиков ушей. – Эм… ну, если вдруг окажешься там.

Сана любуется его смущенным видом.

– То есть, если я совершенно случайно окажусь в Индонезии?

Рики пожимает плечами и пытается сдержать улыбку.

– Именно, совершенно случайно.

– Так приятно, что ты в первое же свидание приглашаешь меня в Индонезию.

Рики вскидывает брови и смотрит на нее невинным взглядом.

– Стоп, а это разве свидание? Я не знал, но ладно.

Сана бьет его по плечу, и оба смеются, углубляясь в густой сумрак леса. Трудно вспомнить, когда в последний раз она так тесно общалась с парнем. В КалАртс каждый замыкался в коконе собственного творчества, тайно убежденный в своей гениальности и в то же время снедаемый мыслями, что на самом деле он бездарный враль. У нее не получилось бы встречаться с кем-то из художников. Нет, ей нужен кто-то вроде Рики, приземленный и простой. Такой, чтобы дарил умиротворение душе.

Через пару часов они останавливаются перекусить хлебом с сыром и ореховой смесью, которые взял Рики.

– Я сам их смешал, – говорит он, пересыпая орехи в чашку. – Миндаль, кешью, арахис, тыквенные семечки, обжаренные с медом и морской солью.

– Хорошо, что у меня нет аллергии. – Сана отправляет в рот несколько орехов.

При упоминании «аллергии» она внезапно вспоминает о Маршалле, и у нее пересыхает во рту. Рики, очевидно, подумал о том же, и по его лицу пролегает тень. Сана делает глоток воды и вздыхает.

– Вся эта история с Маршаллом… До сих пор не укладывается в голове, как все повернулось. Сумасшедшие выдались дни, правда?

– Ага. И в конце концов он умирает от аллергии на птиц. Как-то это все дико.

– В самом деле. – Сана задумывается. – Так ты думаешь, Вера права? Кто-то его убил?

Рики долго хранит молчание, глядя куда-то вдаль.

– Даже не знаю.

– Но ведь это вторжение в магазин наверняка не случайное и как-то связано со смертью Маршалла, и тем выше вероятность, что он был убит, правильно?

– Возможно. Но из магазина ничего не пропало. Полиция не нашла никаких улик, так что я не знаю, что думать.

Сана закусывает нижнюю губу.

– Как думаешь… – Она запинается и морщится. – Как думаешь, может, это Оливер? Он единственный знал про аллергию на пух.

– Верно, хотя возможно, что Джулия тоже знала. Она была замужем за Маршаллом, так что вполне могла знать. Обычно супруги говорят о таких вещах, нет?

– Логично. – Сана вздыхает. – Мерзко думать, что кто-то из них убийца.

– Да, согласен. Знаешь, одно время я думал… – у него дрожит голос, но он делает глубокий вдох и продолжает: – Думал, это я. Я ударил его вечером, когда он умер, и подумал, может…

У Саны болезненно сжимается внутри.

– Тяжело жить с таким грузом.

Рики кивает и смеется.

– Ну, Вера сказала, что с такими хилыми руками, как у меня, невозможно убить человека одним ударом.

– О, это в духе Веры, – Сана хихикает. Так легко представить, как Вера говорит это. – Какое-то время я тоже думала, что причастна к смерти Марашалла. В тот день я разыскала его и расцарапала ему лицо. Мне еще не приходилось вот так бросаться на людей. Я была в ужасе.

– Аналогично, – с сочувствием говорит Рики. Он тянется и накрывает ее ладонь своей, и тепло его кожи успокаивает тревожные мысли. – Он каким-то образом пробуждал все худшее в человеке, правда?

Сана кивает.

– Думаю, это и ранило больнее всего. В тот момент я осознала, что мир жесток, и чувствовала себя такой дурой оттого, что не понимала этого прежде, ведь это же очевидно, да? И казалось, это больше моя ошибка. Люди вроде Маршалла будут всегда, и всегда будут делать то, что делают, и я должна уметь защищаться от них. Мне было так стыдно из-за того, что я попалась в его ловушку.

– Мне жаль, – бормочет Рики и опускает глаза.

Ей кажется, или у него действительно такой невыносимо печальный вид? У Саны болезненно сводит сердце, и она сжимает его руку.

– Эй, – произносит она мягко, – это не твоя вина. Ты и сам стал его жертвой.

– Да, но… – Рики поджимает губы, словно пытается подобрать слова.

И в этот момент, когда они так откровенны друг с другом и обнажают свои раны, что-то трогает сердце Саны. Не отдавая себе отчета, она подается к Рики и целует его в губы. Что бы он там ни собирался сказать, всё тотчас забывается, он заводит руки Сане за спину и привлекает к себе, и они отдаются этому прекрасному мгновению.

31

Джулия

Джулия все еще не верит своим глазам, когда заглядывает в свое расписание. Свое расписание. Да, теперь она из тех людей, у кого есть расписание, и оно заполнено именами клиентов. Джулия не в силах перестать говорить «расписание» и повторяет это слово не меньше семи раз на дню. «Так, давайте я внесу это в свое расписание» или «Позвольте, я проверю свое расписание».

Кроме того, Джулия завела календарь. Да, настолько все серьезно. И в нем почти не осталось свободных дат. Причем это не только напоминания вроде «Купить любимых хлопьев Эммы», но и такие записи, как «Эйприл Уолсон – съемка, беременность» или «Хизер + Рикуто свадебная съемка». Всякий раз, получив новый заказ, Джулия садится за компьютер и добавляет запись в календарь.

Вера дышит ей в затылок и щурится на экран.

– Надо брать с них больше. Такое правило: поднимай цену через каждые три заказа.

Джулия оглядывается на нее в ужасе.

– Что? Я так не могу, это неэтично.

– Ха! Еще как этично. Это не раздувание цены, а уважение к себе. – Вера тычет ей пальцем в грудь. – У тебя же с каждым разом получается все лучше?

– Ну да, только…

– А через три сеанса ты все такая же, как раньше? Ты топчешься на месте?

– Нет, но…

– Тогда почему твоя цена не меняется?

После секундного замешательства Джулия признает, что в словах Веры есть логика. И в действительности она не поднимает расценки не из деловых соображений. Это нежелание продиктовано скорее недостатком уверенности. Поэтому она следует совету Веры и поднимает цену на десять процентов после каждого третьего заказа. И сейчас у нее одиннадцать выполненных заказов спустя всего несколько недель после съемок с Кэсси! Джулия до сих пор иногда щиплет себя, не в силах поверить в свое везение.

– Это не везение, – отрезает Вера, когда Джулия опрометчиво упоминает об этом. – В бизнесе не бывает везения. Ты сама создаешь свою удачу.

Это так, но Джулия все-таки благодарит случай за возможность поработать с Кэсси. Ее клипы нельзя назвать вирусными, но она усердно работает, выкладывая от трех до пяти видео ежедневно. Джулия постоянно заходит на ее страницу и видит, что число подписчиков продолжает расти. Кроме того, Кэсси убедила ее завести аккаунты в «ТикТоке» и «Инстаграме»[16], прежде чем разместила у себя фотографии с восторженными отзывами и ссылками. Один этот пост принес Джулии трех новых клиентов, которые упомянули ее у себя в «ТикТоке», и это продвинуло дело еще дальше. Порой Джулия думает, что случайно поменялась с кем-то местами.

Даже Эмма переменилась. Конечно, она по-прежнему хмурая, но уже не такая назойливая и даже не просит грудь в течение дня, только вечером перед сном, что Джулию вполне устраивает. Нет, ей даже нравится укачивать свою дочь по ночам и ощущать тепло ее маленького тела. Но во всем остальном Эмма перестала постоянно цепляться за Джулию, как детеныш коалы, и это позволило им обеим вздохнуть свободнее.

Доходов от съемок все еще недостаточно, чтобы выплачивать кредиты, и уже очевидно, что в какой-то момент им придется подобрать жилье поскромнее. Но Джулия не возражает. Дом лишь служит напоминанием о ее жизни под гнетом Маршалла. Но ее все равно тяготит мысль о переезде, поэтому она не спешит выставлять дом на продажу и искать новое место для жизни.

Этим вечером, пока Вера с Эммой гуляют в парке, Джулия редактирует фотографии, сидя за обеденным столом, и в какой-то момент ей слышится шум из дальней части дома.

Наверное, ветер, думает Джулия и продолжает экспериментировать с выдержкой. Но нет, теперь что-то стучит и скрипит. Джулия прислушивается, и по рукам пробегают мурашки. В доме кто-то есть. В горле болезненно пересыхает, и ладони намокают от пота, а она еще даже не встала со стула. Джулия осторожно поднимается, чтобы ножки стула не гремели по дощатому полу, затем оглядывается в поисках импровизированного оружия и берет вазу со столика. Затаив дыхание, она выходит из столовой и крадется по коридору.

Никогда еще он не казался таким темным и зловещим. Джулия пребывает в неком полуобморочном состоянии, но делает шаг, потом другой, сжимая вазу в потных ладонях. Под ногой скрипит одна из досок, и Джулия замирает, дыхание перехватывает, и ей слышится, будто в хозяйской спальне тоже кто-то замер. Если такое вообще может послышаться. А может, наоборот, стало слишком тихо, словно кто-то затаил дыхание и стоит с ужасом в широко раскрытых глазах.

Напряжение нарастает до предела, и Джулия инстинктивно принимает решение. Она срывается с места, одним прыжком преодолевает оставшееся расстояние до спальни и заносит вазу, готовая к бою.

В спальне никого. У Джулии вырывается нервный смешок, и она прислоняется к стене. Сердце колотится, тело трясет от адреналина. Конечно, в спальне никого. Что с ней не так? Джулия выдыхает и садится в изножье кровати, пытаясь восстановить дыхание. По крайней мере, будет о чем рассказать за ужином.

Но потом она замечает, что окно открыто нараспашку, и вымученный смех застревает в горле. Вера вот уже несколько недель как занимает спальню, и она любит оставлять окно чуть приоткрытым, чтобы поступал свежий воздух, но не настолько, чтобы слышать, как соседский терьер лает на белок. Но сейчас окно открыто полностью, и занавески колышутся на легком сквозняке, пробирающем до костей. Обхватив себя руками, Джулия подходит к окну и захлопывает его, убеждая себя, что Вера открыла его утром. Это самое очевидное объяснение. Она заставляет себя сделать глубокий вдох и выдох. Все в порядке. Все…

Взгляд падает на стопку листов посреди кровати. Джулия хмурится и берет листы в руки. Читает заголовок на первой странице:

Неозаглавленная рукопись

Оливер Р.Чен

Так, ладно. У нее в руках рукопись Оливера. Теперь Джулия припоминает, как он еще в школе постоянно что-то черкал в блокноте. По выходным они, бывало, садились в трамвай и сходили на какой-нибудь случайной остановке. Оливер находил скамейку и садился писать, в то время как Джулия фотографировала все вокруг, а затем они снова садились на трамвай и ехали до следующей остановки. Он никогда не показывал ей, что писал, только когда все закончит. Но потом Джулия стала встречаться с Маршаллом, и беззаботные выходные остались в прошлом, а со временем она забыла и про блокнот Оливера.

Наверное, следует проявить уважение и положить рукопись на место, но при одной мысли об этом Джулию захлестывает любопытство. Так радостно узнать спустя столько лет, что Оливер по-прежнему пишет. Что плохого, если просто заглянуть? Джулия садится в кресло и берет первую страницу.

Едва ли Дэвид мечтал быть младшим братом Рэндалла. И уж тем более близнецом. Мало что в жизни сравнится с ролью младшего брата-близнеца. Даже в детские годы было очевидно, что Дэвид – худшая версия, жалкое подобие Рэндалла. Если Рэндалл очаровывал всех вокруг своим бойким нравом, то Дэвид рос до того робким, что с трудом мог сказать людям «привет». Родители постоянно извинялись за Дэвида. «Простите, он стесняется». «Простите, он боится незнакомцев». В то время как Рэндалл улыбался своей фирменной щербатой ухмылкой, и все восклицали «О-ох» и забывали о существовании Дэвида. Впрочем, его это вполне устраивало.

Пока он не встретил Аурелию. Он влюбился в нее с первого взгляда. Разве могло случиться иначе? Он еще не встречал никого, подобного ей.

У Джулии словно земля уходит из-под ног. Какого черта? Что за…

Прошлое захлестывает ее с головой. Как близки они были с Оливером, как долго он был ее лучшим другом. Как часто она ловила на себе его взгляд, и у нее возникало это странное чувство в животе. Как ей не пришло в голову, что Оливер испытывал к ней чувства? Оглядываясь назад, Джулия понимает, насколько это было очевидно.

Она вспоминает, как Оливер прервал общение с ней, когда у нее завязались отношения с Маршаллом. Это потому, что он злился на нее? За то, что она не ответила на его чувства? Джулию охватывает злоба. Каким образом ей следовало понять, что Оливер влюблен в нее? Он ни разу не показал этого, не сделал ни единого шага. Со временем Джулия стала воспринимать его почти как брата, и теперь, когда выясняется, что Оливер все эти годы питал к ней чувства, ей трудно называть это как-то иначе, чем предательством. Вот так просто оставаться другом, без попыток объясниться, в то время как их дружба держалась на его желании залезть к ней в трусы, а стоило Маршаллу опередить его, как он сдался.

Маршалл, конечно же, знал. Он постоянно отпускал эти язвительные замечания насчет Оливера, что он прислуживает ей, словно лакей. Джулия воспринимала все это как братские шутки. Боже, какой она была глупой. К тому времени, когда она поняла, что Маршалл вовсе не так безобиден, стало уже поздно. Джулия уже была сломлена, ее внутренний компас сбился и не мог указать, что правильно, а что нет. В итоге все решал Маршалл. Кто глуп, кто никчемен и кто стоил их времени.

Джулия пролистывает несколько страниц, в ужасе пробегая взглядом строки.

Как он ее любит, любит все, что с ней связано…

Но, конечно, Дэвид проклят. Дэвид – худшая версия, и она замечает лишь Рэндалла…

Если они гуляют с Аурелией, и Рэндалл, оглядываясь через плечо, ловит на себе взгляд Дэвида, то усмехается и украдкой машет ему. Аурелия никогда не замечала, как Рэндалл обхватывал ее талию, словно хотел напомнить Дэвиду, что теперь она принадлежит ему, Рэндаллу. Как и все прочее…

К горлу подступает тошнота. Оливер написал о ней в такой манере, что Джулия чувствует себя чем-то маленьким и жалким, каким-то бездушным предметом. Неужели он так и смотрел на нее все это время? И почему он вернулся теперь, после смерти Маршалла? Неужели он увидел в этом шанс связать с ней свою жизнь? И какое место в этой бредовой фантазии занимает Эмма? Джулия читает дальше.

Он сидит в темноте и просматривает их фотографии. Идеальная семья. Так больно смотреть на них. Ведь они с Рэндаллом близнецы, и ребенок Рэндалла и Аурелии выглядит так же, как мог бы выглядеть ребенок Дэвида. Эта улыбка, при которой один уголок рта приподнимается выше другого, и брови так же…

О боже. Значит, он еще представлял, будто Эмма его дочь. Господи, какой ужас. Джулия не знает, что делать. Хочет прекратить чтение, но не может. Пальцы продолжают перелистывать страницы, и, только наткнувшись на этот фрагмент, Джулия понимает, что ищет.

– Какой же ты жалкий.

«Жалкий». Это слово преследовало его всю жизнь. Он молча смотрит на Рэндалла и ничего не делает, а когда Рэндалл начинает смеяться, решение приходит само. Дэид хочет покончить с Рэндаллом. Он еще не знает как, но способ найдется.

Раздается звонок в дверь, и Джулия с шумом втягивает воздух, скорее даже тихонько вскрикивает. Она вскакивает с кровати. Кровь шумит в ушах, сердце колотится с такой силой, что отдается барабанным боем в висках. Звонок раздается во второй раз. Черт, кто это? Оливер? Разве она просила его заезжать сегодня? Джулия бежит по коридору и только там осознает, что все еще сжимает в руках рукопись. Она кладет бумаги на диван и бросает поверх подушку. Подбегает к двери и, едва переводя дух, смотрит в глазок. Боже, нет. Это не Оливер. Это офицер Грей. Сложно сказать, кому из этих двоих Джулия рада меньше. Усилием воли она делает глубокий вдох, растягивает губы в улыбке и открывает дверь.

– Здравствуйте, офицер Грей, – говорит она приветливо. – Чем могу помочь?

– Могу я войти? – спрашивает офицер Грей.

– Эм, конечно. – Джулия провожает ее в гостиную, не в силах думать о чем-то другом, кроме рукописи под подушкой, поэтому жестом предлагает офицеру сесть как можно дальше от того места. – Так что вас привело?

– Я не отниму много времени, – говорит офицер Грей. – Я пересмотрела случай с вашим мужем, ну, чтобы ничего не упустить из виду. Оказывается, вам полагается внушительная страховка в связи с его смертью.

– То есть… как?

Голос, который до сих пор вопил в голове, резко смолкает. Страховка? Потом Джулия начинает припоминать, и у нее вырывается дурацкое «Ох». Да, конечно, когда Эмма только появилась, Джулия посмотрела на это маленькое личико, и ею овладел такой страх, что она сразу пошла к Маршаллу и сказала, что им следует застраховать жизнь. Ей хотелось быть уверенной, что с их прекрасным, чудесным ребенком все будет хорошо, если с ними что-то случится. Это единственный раз, когда Джулия настояла на своем, и ее решимость так огорошила Маршалла, что он, вопреки ожиданиям, согласился почти без единого слова. Они выбрали базовый пакет, всего за тридцать долларов в месяц на двоих, и со временем, поскольку расходами занимался Маршалл, Джулия совсем об этом забыла.

И вот он возвращается, чтобы вновь вцепиться ей в зад.

– Вам полагается… – офицер Грей заглядывает в блокнот и вскидывает брови, – не меньше семисот тысяч долларов. Внушительная сумма.

Семьсот тысяч. Эта сумма способна изменить жизнь. Джулия сможет выплатить кредит за дом, и еще останется, чтобы отложить на колледж для Эммы и поддержать их на плаву, пока фотография не начнет приносить стабильный доход.

Черт, наверное, не стоит вот так планировать, как потратить деньги? В конце концов, офицер Грей все еще сидит на диване и смотрит на нее с подозрением. И разве можно ее в чем-то винить? Это и вправду выглядит подозрительно. Муж умирает при загадочных обстоятельствах, а Джулия получает семьсот тысяч? Нетрудно предположить, у кого был мотив убить его. Джулия пытается сообразить и сказать что-нибудь уместное, но что тут скажешь?

– Я поговорила с вашими соседями, – продолжает офицер Грей. – Они утверждают, что слышали крики в тот вечер, когда умер Маршалл. Скорее ругань. По их словам, вы плакали, а Маршалл кричал.

Соседи? Джулия даже не знает их по именам. За исключением Линды. Маршалл постоянно предостерегал ее от «сериалов с домохозяйками», поэтому Джулия никогда не появлялась на местных собраниях. Но, судя по всему, если Джулия не думала об их существовании, это не означает, что соседи не обращали внимания на нее. В душе разливается горечь. Как это гнусно, разговаривать с копам о ней с Маршаллом. Логика подсказывает, что в случае, если бы копы объявились у нее на пороге с вопросами о смерти кого-то из соседей, Джулия постаралась бы ответить на все. Но логика сметена жгучей смесью ужаса и гнева.

– Когда мы впервые пришли к вам, – говорит офицер Грей, – я заметила мусорные мешки у двери. И довольно много. Что в них было?

Джулия просмотрела немало шпионских фильмов и ошибочно полагала, что лгать под давлением нетрудно. Но сейчас, когда полиция задает ей эти вопросы, она понимает, что не способна убедительно врать. Рот раскрывается сам собой, и правда слетает с языка:

– Вещи Маршалла.

Офицер Грей вскидывает брови, хотя очевидно, что ответ ее ничуть не удивляет.

– Можно подробнее?

Джулия сглатывает.

– Он бросил меня. – Поначалу ее голос звучит мягко, даже стыдливо, но чем дальше она говорит, тем суровее становится тон, и мягкость уступает место злости. – Он сказал, что наконец-то может сорвать куш и не хочет делиться со мной, потому что я не имею никакого отношения к его успеху. Мы прожили в браке десять лет, у нас замечательная дочь, но для него это ничего не значило. Он просто вышел за дверь, а я осталась плакать.

Офицер Грей кивает.

– Что вы сделали потом?

Джулия вздыхает и качает головой.

– Не знаю, я… а, Эмма тоже плакала, так что я успокоила ее, и она уснула. Потом я позвонила его отцу, рассказала, что случилось. Мне нужно было с кем-то поговорить, понимаете? Я была разбита. Затем я сложила его вещи. Я все еще ревела, думала, выбросить их в мусорный бак или сжечь, не знаю, но к тому времени, когда закончила, я была слишком вымотана, чтобы сделать с ними хоть что-то. К тому же проснулась Эмма, и пришлось присматривать за ней. Утром все произошедшее казалось таким нереальным. Думаю, я еще надеялась, что он вернется, и поэтому ничего не выбрасывала. А потом пришли вы и сообщили, что Маршалл мертв…

– Хм-м.

Офицер Грей по-прежнему смотрит на Джулию в упор, и непонятно, какие мысли крутятся у нее в голове. Поверила ли она в то, что услышала? Такое кому угодно может показаться странным, даже Джулия признает это.

– А где вы были в ночь, когда взломали магазин Веры?

Джулия хватается за первую же соломинку.

– Я была… дома! У меня маленькая дочь, так что по ночам я бываю дома, ясно? – Ох, ей не хотелось вот так терять терпение. – Я понимаю, как странно это выглядит…

Джулия неуверенно ерзает и задевает локтем подушку. Ту самую, под которой лежит рукопись Оливера. Взгляд мечется между стопкой листов и лицом офицера Грей, и что-то в выражении Джулии выдает ее, потому что офицер буквально хватает рукопись.

– Что это?

– А, просто…

Офицер Грей с интересом перелистывает страницы.

– Ух, Оливер Чен. Это же брат Маршалла, верно? Он писатель? И дал вам это почитать?

– Эм…

Джулия пытается что-то придумать. Но что? И о чем тут можно говорить? Да, Оливер вывел ее из себя, но Джулия не знает, стоит ли говорить что-либо, пока не выяснится, какого черта вообще происходит. Но вот рукопись в руках офицера Грей.

– Я нашла ее в спальне. Наверное, он дал ее Вере, или Вера сама взяла, не знаю. По всей видимости, какая-то скучная писанина.

Джулия с трудом заставляет себя посмеяться и тянется за рукописью, но офицер Грей не собирается ее отдавать.

– Если не возражаете, я возьму ее ненадолго. Люблю почитать время от времени. Отдохнуть от социальных сетей.

«Нет, нет!»

Но Джулия только и может, что сидеть и глупо улыбаться. И лишь после ухода офицера Грей к ней возвращается дар речи. Всего одно слово, но Джулия вкладывает в него все свое отчаяние:

– Дерьмо!

32

Вера

Эмма просыпается в пять каждое утро, независимо от того, в какое время ложится спать, и Веру это вполне устраивает. Наконец-то кто-то разделяет ее стремление просыпается пораньше, чтобы взять все от грядущего дня! Так что каждое утро в этом тихом, дремлющем мире нет никого, кроме Веры и Эммы. Они тихо передвигаются по дому в мягких носках, чтобы не разбудить Джулию. Вера утирает Эмме лицо мокрым полотенцем и вручает зубную щетку. Пока Эмма чистит зубы, Вера раскладывает по тарелкам конджи. Вдвоем они завтракают в тишине и понемногу просыпаются, после чего Вера берет Эмму на утреннюю прогулку. Эмма даже переняла ее манеру ходьбы: локти в стороны, подбородок вздернут, шаг бодрый. Вера уже не припомнит, чтобы в последнее время любила кого-то так, как любит Эмму.

Сегодня, как и во многие другие дни, они проводят утро на пляже с Саной. Эмма любит ее, потому что Сана не прочь пощекотать и пообниматься, и у нее всегда припасены идеи для причудливых зверей-русалок. После, по обыкновению, Вера с Эммой едут в Чайнатаун за покупками. Эмма спрашивает, не заглянуть ли им в чайный магазин, но Вера качает головой: в прошлый раз, когда она видела его, он был разгромлен до неузнаваемости, и ей не хочется портить прекрасный день, глядя на призрак прошлого. Веру подтачивает чувство страха. Конечно же, она осознает, что однажды ей придется вернуться домой. В доме Джулии она гость и не более. Но ей хочется по возможности оттянуть этот день – разве это плохо? Все-таки они сворачивают к дому Алекса, но на звонок никто не отвечает. Быть может, он вышел на прогулку? Бедный Алекс. Вера надеется, что он справляется без их утренних бесед. Она достает пакет, куда заранее сложила особых чайных смесей, и вешает на калитку. И крепит к пакету записку:

Это для Алекса, квартира 3д

Не брать, если вы не Алекс!!!

После Вера с Эммой садятся на трамвай и возвращаются на Лорен-Хайтс. К тому времени, как они сходят на своей остановке, Эмма заметно устает, ее шаги уже не такие твердые, а глаза слипаются на ходу. Вера подбадривает ее и чувствует себя виноватой, потому что не догадалась где-нибудь остановиться и перекусить. К счастью, они добираются домой до того момента, когда Эмма упадет без сил, и ее придется нести. Вера отпирает дверь и облегченно вздыхает.

– Идем, уложим тебя спать. О, привет, Джулия. Мы…

Вера видит выражение ее лица и замолкает. В последний раз она видела у нее это выражение, когда впервые заприметила, напуганную и потерянную, перед своим магазином. Инстинкты берут верх, и Вера указывает на Эмму.

– Укладывай Эмму, я раскладывать покупки, потом поговорим.

Джулия кивает и берет уже засыпающую Эмму на руки, привычно целуя ее в макушку.

– Ох, милая, – шепчет она.

Эмма роняет голову ей на плечо, и Джулия продолжает целовать дочь, пока идет в комнату.

Вера убирает покупки в холодильник и лихорадочно соображает. Что могло вывести Джулию из равновесия? Должно быть, это как-то связано с Маршаллом. В голове проскакивает миллион различных вариаций. Что, если Джулия узнала что-то о его убийстве? Может, она наконец-то готова сознаться? Ох, до чего грустно думать о таком. Вера до сих пор не вычеркнула из списка подозреваемых ни Джулию, ни Оливера, но ей не по душе мысль, что кто-то из них может стоять за убийством Маршалла. «Ох, – одергивает себя она, – и ты еще сравниваешь себя с Шерлоком Холмсом. Тоже мне».

Вера как раз моет руки, когда на кухню возвращается Джулия.

– Выключилась за секунду, – Джулия слабо улыбается. – Похоже, у вас был насыщенный день.

– Ох, у нас всегда столько приключений.

Вера вытирает руки и выключает закипающий чайник. Достает из жестяной коробки пару пакетиков своего чая и наливает две чашки. С горячим чаем они переходят в столовую.

– Итак, – говорит Вера, – кажется, у тебя тоже что-то приключаться?

Джулия закрывает глаза и выдыхает.

– Даже не знаю, с чего начать. Заходила офицер Грей. Похоже, смерть Маршалла меня обогатит. – Она смеется, но совершенно не весело. – И, конечно, это наводит на меня подозрение.

– О? Как обогатит?

Вера отпивает чай и вздыхает от удовольствия. Это одно из ее любимых сочетаний: засахаренная кожура арбуза и жженый рис, которые дают насыщенный карамельный вкус.

– Несколько лет назад мы застраховали жизнь. В общем, пока мы говорили, офицер Грей заметила рукопись. – Джулия ерзает на стуле и смотрит Вере в глаза. – Вам об этом что-то известно? Ее написал Оливер. Я нашла ее в вашей спальне. И я не вынюхивала, – добавляет она спешно, – я услышала шум и пошла проверить, а потом увидела рукопись.

– Да, я ее читаю. Но, если честно, довольно скучно, так что я медленно читаю.

Джулия покусывает нижнюю губу.

– И вам ничего не показалось подозрительным? История о двух братьях, которым нравится одна девушка, и как один из них решает покончить с этим?

Вера хмурится.

– Ох, как ты быстро читаешь! Думаю, ты уже перегоняешь меня. Говоришь, нашла ее только сегодня? Как ты читаешь так быстро?

– Вера, – Джулия вздыхает, – это не имеет значения. Я пробежала текст глазами. В общем…

– Ох, так ты не получаешь удовольствия. Это испортит книгу.

– Господи, да при чем здесь книга? Я же говорю, там что-то не так. Оливер был влюблен в меня со школьных лет!

Вера вскидывает брови, и ее губы складываются буквой «О». Ого! Вот теперь есть движение. Она хлопает в ладоши.

– Ох, это так романтично.

– Нет! – выкрикивает Джулия. – Нет, это ненормально, вот как это называется. Все это время он был одержим мною, а потом пишет об этом целую книгу. И в этой книге его персонаж слетает с катушек и решает что-то сделать с Маршаллом. Вера, мне кажется, Оливер мог убить его!

Вера раскрывает рот. С одной стороны, она разочарована тем, что романа между Оливером и Джулией все-таки не предвидится. А с другой – это первая настоящая зацепка за долгое время. И, наконец, с третьей стороны, Вера немного возмущена тем, что Джулия лишь пробежала глазами книгу Оливера. Это срезание углов, а Вера не любит, когда срезают углы, поскольку это форма жульничества. Хм-м. К тому же Вера получала удовольствие от неспешного хода расследования, а теперь Джулия придает ему ненужный темп. А кроме того, Джулия испортила Вере всю интригу в книге!

Тем не менее Вера умеет адаптироваться. Итак, поступила новая информация, нравится ей это или нет, и Оливер кажется наиболее явным кандидатом на роль убийцы. С другой стороны, Джулия призналась, что смерть Маршалла принесет ей солидную сумму, и получается, что ее пока нельзя исключать из списка подозреваемых. Хотя, если Джулия действительно убила Маршалла из-за денег, вряд ли она стала бы говорить о страховке. Или она рассказывает, чтобы Вера думала, будто Джулия не стала бы говорить, что… Ох, господи, как же все запутано. Вера всегда жила с мыслью, что жизнь была бы гораздо проще, если бы каждый просто говорил, что думает, а не ходил вокруг да около.

Как поступил бы Шерлок Холмс? Ответ на удивление очевиден. Он собрал бы всех подозреваемых в одной комнате и высказал свои гипотезы, с самого начала, вычеркивая подозреваемых одного за другим, пока не останется единственно возможный сценарий. После чего он со всем драматизмом объяснил бы, почему убийство мог совершить только – барабанная дробь – «этот человек».

У Веры есть зыбкая гипотеза, возможно, спутанная растущей привязанностью ко всем вовлеченным, но это не должно ее останавливать. И вообще, разве не к этому призывают сейчас молодых людей? Прикидываться, пока все не получится? Вера так и собирается поступить. Будет прикидываться, как не сможет прикинуться обычный человек, претендующий на должность, для которой не имеет нужной квалификации. Именно так. И в ходе рассуждений будет наблюдать за подозреваемыми, внимательно следя за реакцией каждого. И к тому времени, когда закончит, Вера не сомневается, что поймет, кто настоящий убийца.

С новым зарядом уверенности Вера вздергивает подбородок.

– Я знаю, что нужно делать.

– Правда? – спрашивает Джулия с надеждой.

– Устроим званый ужин.

Вас сердечно приглашает на вечер:

Вера Вонг

Всемирно известный знаток чая

Детектив-любитель

____________________________________

Тема:

Все будет раскрыто

____________________________________

Дресс-код: Black Tie

____________________________________

Предусмотрена развлекательная программа.

Это приглашение только на одну персону.

Не приводите с собой плюс один.

________________________

33

Оливер

Оливер с интересом смотрит на приглашение у себя в телефоне. Он пока не знает, как это воспринимать, но за прошедшие несколько недель Вера пробралась в жизнь каждого из них, и, если говорить начистоту, его это ничуть не раздражает. И официальный ужин у Джулии выглядит куда предпочтительнее, чем очередной одинокий вечер в своей квартирке, под градом бестолковых требований от жильцов из 3В. Господи, ему хоть по размеру его смокинг? В последний раз Оливер надевал его… ух… на свадьбу Маршалла и Джулии.

С тяжким вздохом Оливер идет в спальню и роется в шкафу в поисках костюма. В этот момент кто-то стучит в дверь, и он сразу чувствует неладное. Это не тот стук, когда сосед просит помочь с трубами или проводкой. В этом стуке слышится требование открыть немедленно, пока дверь не вышибли ногой. Оливер спешит к двери, и, когда открывает, земля уходит у него из-под ног.

Офицер Грей сует ему под нос лист бумаги:

– Оливер Чен, это ордер на обыск вашей квартиры. Пожалуйста, посторонитесь.

Кто-то мягко, но настойчиво отстраняет его, и Оливер смотрит сквозь пелену, как его крохотную квартирку наводняют полицейские.

– Что… – слышит он собственный возглас, но других слов не следует.

Копы как будто заполняют собой все тесное пространство гостиной, поглощают весь кислород из воздуха, и Оливер начинает задыхаться от накатывающей панической атаки. С ним кто-то заговаривает.

– Дышите. Сосчитайте от десяти до одного.

Оливер делает вдох и выдох и считает, в то время как копы обыскивают его жилище, переворачивают все от дивана до старого ковра, перебирают книги и заглядывают в каждый ящик, вынимают фотографии из рамок и тщательно изучают.

– Но… – начинает Оливер, но снова задыхается.

У него кружится голова, ему нужно присесть. Он выходит в коридор и обнаруживает, к своему ужасу, что соседи выглядывают из-за дверей. Это ужасно. Унизительно. Оливер, запинаясь, спешит обратно.

– Пока мои коллеги тут заняты, я бы предложила съездить в участок и поговорить, мистер Чен, – говорит офицер Грей.

– Чт… почему?

– У меня есть несколько вопросов касательно смерти вашего брата.

Оливер едва улавливает смысл ее слов.

– Не понимаю. Вы сказали, это был несчастный случай.

– Мы еще разбираемся.

Она жестом просит его следовать за ней, и Оливер подчиняется, молча и покорно. Потому что он такой и есть, не правда ли? Жалкий и покорный.

Оливер шагает по коридору, стараясь не встречаться ни с кем глазами. Ему бы хотелось быть таким человеком, который рявкнет: «Ну и чё уставились?» – но нет. Он Оливер Чен, смирный и кроткий, обычная тряпка.

По крайней мере, офицер Грей не держит его за предплечье и не пригибает ему голову, когда он садится в машину. Возможно, так делают только в кино. Или она чувствует, что Оливер не способен оказать сопротивления. В молчании они едут до участка и не прерывают молчания, пока проходят через вестибюль, по пути в допросную. После хаоса в его квартире и суеты в участке от тишины в комнате для допросов звенит в ушах.

Офицер Грей указывает ему на стул, после чего садится напротив и включает диктофон:

– Это офицер Селена Грей, допрашиваемый – Оливер Чен. Мистер Чен явился сюда добровольно. Вы не возражаете, если наш разговор будет записываться?

Оливер мотает головой.

– Вы должны сказать это для протокола.

– А… Не возражаю.

– Также вы имеете право на присутствие адвоката.

Оливер раскрывает рот.

– А он… понадобится?

– Мы не предъявляем вам обвинений, но вы можете воспользоваться своим правом.

Оливер чувствует, что в голове у него вместо мозга яичница-болтунья. Что имеет в виду офицер Грей? Ему нужен адвокат? Или это вызовет лишние подозрения?

– Эм… думаю, я пока обойдусь.

Он точно так думает?

– Отлично. Итак, начнем. Где вы были в ночь, когда умер Маршалл Чен?

– Эм, я был дома, смотрел сериал на «Нетфликсе».

Офицер Грей делает пометку в блокноте.

– Какой сериал?

– Ох, – он пытается вспомнить. – «Нарко».

– Хороший выбор. Расскажите мне о Маршалле. Он был вашим братом. Вы были близки?

Оливер качает головой.

– Не то чтобы. Мы виделись от силы пару раз в год.

– Довольно редко, не считаете? Обычно близнецы гораздо ближе.

– Я… – Оливер пожимает плечами. – Не знаю. Но мы никогда не были близки, даже в детстве.

– Но все же вы знали, что у него сильная аллергия на птичий пух.

– Чт… – Оливер раскрывает и закрывает рот. – Ну… да. Но… а что?

Несколько мучительно долгих мгновений офицер Грей хранит молчание, а затем задает следующий вопрос. Еще хуже предыдущего.

– Как по-вашему, вы друг друга не любили?

Оливер открывает рот, но потом запинается.

– Эм, пожалуй, это сильно сказано.

Заметно ли ей, что он лжет? Может, чувство вины написано у него на лице? Видно ли по нему, что он ненавидел Маршалла, ненавидел все в нем?

– Я поговорила кое с кем из вашего окружения, и все утверждают, что вы с Маршаллом недолюбливали друг друга.

С окружением? Какое, к черту, окружение? У них с Маршаллом никогда не было общих знакомых. Оливер считался неудачником и даже близко не бывал в кругах Маршалла. Впрочем, может, офицер Грей методично обзванивала их старых школьных друзей и спрашивала, в каких отношениях он находился с братом. И если это так, то дела у Оливера плохи. Нетрудно представить, что говорили о нем приятели Маршалла. Говорили еще в школе.

Он чудной.

Неудачник, всюду преследовал Маршалла, как псих.

Он был по уши влюблен в Джулию, по нему это сразу было видно.

Он как герой из «Американского психопата».

Офицер Грей словно читает его мысли.

– Поговорим о Джулии Чен. Уж с ней-то вы точно были близки в школьные годы.

Это не вопрос, скорее утверждение, и Оливер понятия не имеет, как ответить. Да? Нет? Не знаю? Поэтому он ничего не говорит.

– Более того, вы испытывали к ней чувства, это так?

У него так поднимается давление, что даже удивительно, как еще не лопнул какой-нибудь сосуд.

– Эм, нет? – проговаривает Оливер. – В смысле, мы были просто друзьями.

Тут офицер Грей меняется в лице, и нейтральное выражение уступает место оскалу. Наверное, так бывает, когда акула улавливает запах крови в воде.

– Это странно, потому что, если верить вашему тексту, – она достает что-то из сумки и с громким хлопком кладет на стол, – вы были влюблены в нее.

Мир разверзается, и Оливер падает в бездонную пропасть. Откуда-то издалека до него еще доносится голос офицера Грей:

– Это ведь ваша рукопись? Дэвид – это вы, Рэндалл – это Маршалл, и Аурелия – это Джулия. Рэндалл выставлен мерзавцем, а Дэвид завидует ему и одержим Аурелией. Эта одержимость сохраняется даже спустя годы, когда Рэндалл женится на Аурелии, и Дэвид уверен, что Рэндалл плохо с ней обходится. И вот однажды Дэвид решает, что пришло время наказать брата. Помните, как Дэвид сделал это?

Оливер возвращается в реальность.

– Хм?

Офицер Грей подается чуть вперед и произносит, четко проговаривая каждый слог:

– Что ваш персонаж сделал с Рэндаллом?

У Оливера заплетается язык, и слова звучат невнятно:

– Думаю, мне все же стоит посоветоваться с адвокатом.

Офицер Грей откидывается на спинку и кивает, словно этого и ждала.

– Как пожелаете.

– Эм… я под арестом?

Она мотает головой.

– Значит, я могу идти?

Офицер Грей кивает.

– Да, но поверьте, будет намного лучше, если вы заговорите сами.

– Да. – Оливер обдумывает услышанное. – Думаю, я лучше пойду.

Офицер Грей встает и открывает дверь.

– Не уезжайте из города.

Оливер покидает участок и быстро идет прочь, чтобы отойти как можно дальше от здания. Он поворачивает за угол и сгибается, извергая на асфальт содержимое своего желудка.

Господи. Это что сейчас было? Его допрашивали в полицейском участке? По поводу убийства его брата? Как до такого вообще дошло?

Оливер не намеревался поступать так с Маршаллом. Не думал, что все закончится этим.

И как его рукопись оказалась у офицера Грей?

Ответ обрушивается на Оливера каменной глыбой и вышибает из него все человеческое. Вера. Он по глупости позволил ей взять рукопись. Господи, на кой черт? Почему? Потому что он не предполагал, что Вера о чем-то догадается. Потому что он так давно перечитывал ее, что сам позабыл о значимых деталях. Например, о том, как в конце Дэвид душит Рэндалла. Разве можно быть таким идиотом? И как Вера могла предать его? Он видел в ней воплощение матери, а она так с ним поступила.

Понемногу ужас уступает место жгучей ярости. Оливер не представляет, что теперь будет, но, если ему грозит тюрьма, он не собирается сдаваться без боя.

И первый рубеж – ужин у Веры.

34

Джулия

Джулия никогда не устраивала званых ужинов и уж тем более таких официальных. Ну, в школьные годы ей довелось закатить пару вечеринок, но для молодежной тусовки достаточно дешевого пива и громкой музыки, от которой трещат барабанные перепонки. Вера же собирается устроить нечто совершенно иное.

Весь день проходит за приготовлениями. Джулия и Эмма занимаются украшением, в то время как Вера хлопочет на кухне. Вера сказала, что планирует раскрыть всю правду об убийстве Маршалла, и Джулия не знает, какую создать атмосферу по такому случаю. В конце концов она выбирает черно-белые ленты в сочетании с черными и серыми шарами, которые служат скорее для развлечения Эммы. Джулия не уверена, уместны ли они на ужине, посвященном смерти ее мужа. С другой стороны, едва ли она уверена хоть в чем-то.

Джулия страшно нервничает перед встречей с Оливером. Вера советует не заговаривать с ним о рукописи, потому что хочет сама поднять эту тему, когда придет время. Но сможет ли Джулия сдержаться в тот момент, когда увидит его? Ей представляется, как она бросается на Оливера с кулаками и криками «Как ты мог?». Джулия даже не понимает, что конкретно ее злит. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы влюбиться в кого-то, особенно будучи подростками. Но потом она вспоминает о рукописи, о том, как Оливер описал одержимость своего персонажа, о том, сколько времени он стал проводить с ней и Эммой с тех пор, как умер Маршалл, и от осознания, что делал он это в надежде занять место Маршалла, по коже пробегает холод.

«Хватит», – одергивает себя Джулия, одевая Эмму в черное бархатное платье. Эмма крутится перед зеркалом и улыбается своему отражению.

– Не заплетай мне волосы, – говорит она. – Я и так слишком красивая.

Эмма так искренне любуется собой, что у Джулии сжимается сердце. Ей немного не по себе от того, как маленькие дети любят себя и как естественно для них принимать свое тело. Джулия вспоминает, как ловко Маршалл подавлял ее уверенность в себе, что она этого даже не замечала. «Я убью за тебя, – думает она. – И сделаю все, только бы ты не связалась с таким человеком, как Маршалл».

Мысль пронзает сознание и ввергает ее в изумление, но это правда. Она готова убить ради Эммы, без раздумий. Джулия встает позади дочери, кладет руки на ее маленькие плечи, и они улыбаются друг другу в зеркале.

– Да, ты права, милая. Тебе для красоты ничего больше не нужно.

* * *

Это грандиозное застолье. Конечно, если можно так говорить об ужине на пять человек. Оливер немного опаздывает, и Джулия не может решить, испытывает облегчение или разочарование по этому поводу. Она то и дело поглядывает на дверь, ожидая его появления, и проговаривает про себя эмоциональную речь. Но, не считая этого, все идет замечательно.

Как обычно, Вера превосходит всякие ожидания, и все выглядит великолепно. Она что-то сделала со своими волосами, и теперь ее прическа втрое пышнее обычного, как будто маленькое облачко вплыло на кухню и опустилось ей на голову. Вера надела нефритовый кулон и твидовый пиджак, о которых не устает повторять, что это подделка «Шанель», но «никто бы не догадался. А ты?»

– Рики, выглядишь потрясно! – говорит Джулия, когда он появляется.

И это действительно так. Волосы уложены с нарочитой небрежностью, так что хочется запустить в них пальцы, а костюм придает ему – по-другому и не сказать – щеголеватый вид.

Сана приходит через минуту, элегантная и при этом соблазнительная в черном платье.

– Простите, долго вызывала такси.

– Я же сказал, что могу заехать за тобой. – Рики кладет руку ей на талию и целует.

– Ага, твой офис в другой стороне. Но потом можешь отвезти меня домой.

У Джулии брови взмывают вверх.

– Секунду, так вы двое встречаетесь?

Сана хихикает и прижимается к Рики.

– Да. А разве Вера не говорила?

– Нет! Вера! – зовет Джулия. – Вы не сказали мне, что эти двое встречаются!

– Разве? – Вера поднимает голову, занятая последние пять минут тем, что переставляла блюда, добиваясь идеального сочетания. – Да, Рики и Сана встречаются. Открой глаза, Джулия. Эмма вот знает, правда, Эмма?

Эмма медленно кивает, глядя на Рики и Сану.

– Вы будете еще целоваться?

– Эм… – протягивает Сана. – А ты хочешь?

Эмма мотает головой.

– Хорошо, не будем. – Рики подмигивает Эмме. – Вау, Вера, выглядит потрясающе. Вы просто себя превзошли.

– Ох, ерунда, – отмахивается Вера с широкой ухмылкой. – Просто провожу весь день у плиты, ничего особенного.

Следующие пятнадцать минут они вчетвером непринужденно болтают, потягивая шампанское, и делятся новостями. Джулия с удовольствием рассказывает о своих успехах. Ей так давно не доводилось рассказывать нечто сколь-нибудь интересное о своей жизни, не связанное с Эммой. Сана и Рики искренне радуются за нее, пока Вера не вставляет:

– Ох, Джулия, ты можешь фотографировать помолвку Саны и Рики!

Сана и Рики едва не давятся шампанским, а Джулия смеется. Затем разговор заходит о том, как Рики планирует обновить мебель для магазина Веры.

Непохоже, чтобы Веру это воодушевило.

– Ох, это необязательно. Это, наверное, такая обуза, не надо спешить.

– Вера не хочет возвращаться к себе в магазин, – дразнит Сана. – Ей здесь так нравится.

– Глупости какие! – фыркает Вера. – Нет конечно! Терпеть не могу быть обузой. Ты же это знаешь, так? – И смотрит на Джулию.

– Никакая вы не обуза, Вера. – Джулия приобнимает ее за плечи. – Мы с Эммой рады, что вы здесь. Правда, Эмма?

Эмма кивает:

– Я голодная.

– Ах да, давайте есть, пока еда не остыла, – говорит Вера.

Рики оглядывается на дверь.

– Может, подождать Оливера?

При упоминании Оливера у Джулии подскакивает пульс.

– Он опаздывает уже на двадцать минут, – стонет Вера. – Нет, надо поесть, а когда он придет, ему будет стыдно за опоздание.

Они перемещаются в столовую и принимаются за еду. Все сходятся на том, что кулинарные способности Веры выходят за грань реального и встреча с ней пагубным образом сказывается на их фигурах. Ровно посреди трапезы раздается звонок в дверь. Не успевает Джулия встать, как в дверь снова звонят. И снова. Остальные недоуменно переглядываются.

– Кажется, Оливер прямо рвется к нам, – замечает Сана.

Джулия идет к двери и еще раз проговаривает про себя то, что собиралась высказать. Нужно сохранять спокойствие и хладнокровие. Помнить, что у Веры есть план на этот вечер. Вера проследит, чтобы все прошло как нужно. А если пойдет не по плану, что ж, Джулия готова высказать Оливеру все, что думает. Она открывает дверь.

– Вера! – выкрикивает Оливер и проносится мимо Джулии.

– Что за…

Ладно, на такое она не рассчитывала. И эта внезапная грубость что-то переключает внутри нее. Джулия спешит за ним.

– Нельзя вот так…

Но Оливер останавливается в столовой и указывает на Веру.

– Поверить не могу, что вы это сделали, – гремит он.

Разговоры смолкают. Эмма поднимает голову, и кусочек брокколи замирает на полпути ко рту. Изумленный вид Эммы, должно быть, отрезвляет Оливера. Когда он вновь заговаривает, его голос звучит более сдержанно, хоть в словах еще и сквозит злоба.

– Вера, я могу поговорить с вами?

– Мой план не такой, – протестует Вера.

– Вера, я серьезно.

У Джулии сжимаются внутренности. Она злится, растеряна и все в таком духе, но Вера лишь кивает, встает из-за стола, и они с Оливером идут в гостиную. Джулия берет Эмму со стульчика и прижимает к себе, и они вместе с Рики и Саной встают в дверях.

– Поверить не могу, что вы отдали мою рукопись полиции, – говорит Оливер.

– Почему? Ты что-то скрываешь в ней?

– Что… нет! Но я позволил вам взять ее, потому что думал, вы… не знаю. Я не думал, что вы предадите меня. Я думал, мы друзья.

– Мы друзья. Но твоя история…

Джулия с такой силой прикусывает губу, что чувствует привкус крови. Вера изворачивается, придумывает ответы, прикидываясь, что дочитала рукопись, вероятно, в надежде, что Оливер сам расскажет концовку. Джулия чувствует, как напрягается Эмма, и шепчет:

– Эй, милая? Хочешь побыть у себя в комнате? Может, поиграть в палатке?

Только потом Джулия вспоминает, что идея с палаткой принадлежала Оливеру. Ох. Теперь все опорочено. Но с этим можно разобраться позднее. Сейчас куда важнее оградить от этого Эмму. Дочка кивает, Джулия опускает ее на пол, и та уходит к себе в комнату. Джулия вздыхает с облегчением и вновь переключает внимание на спор.

– Это вымысел! – кричит Оливер. – Придуманная история. И благодаря вам копы теперь думают, будто я имею какое-то отношение к смерти Маршалла.

– Почему? – удивляется Вера. – Что там такого написано?

– Что? Вы даже не прочитали, прежде чем передали рукопись полиции? Господи, поверить не могу, из всей херни…

Это слишком. Его злость, беспомощность Веры, его дурацкие обвинения. Джулия входит в гостиную.

– Вера ничего не передавала. Это сделала я.

Оливер и Вера смотрят на нее в изумлении. Повисает молчание, а затем Оливер произносит:

– Что?

– Скажу сразу, я этого не хотела. Вообще не планировала что-либо делать… ну, я это еще не решила и как раз обдумывала, когда заявилась офицер Грей. Она увидела рукопись на диване и забрала ее.

Пока Оливер переваривает услышанное, Джулия собирается с силами и концентрирует всю свою злость в одну маленькую точку.

– И как ты посмел, Оливер? – спрашивает она тихим, но твердым голосом. Ей надоело быть тряпкой.

– Что? – повторяет Оливер.

«Он может сказать что-нибудь еще?» – думает Джулия. Он же мнит себя писателем, и вот его заклинило на одном-единственном слове.

– Ты был влюблен в меня со школы? И даже после того, как мы с Маршаллом поженились, ты еще… мечтал обо мне? И представлял, будто Эмма твоя дочь?

К этому моменту голос Джулии переполнен желчи. Она слышит у себя за спиной, как охают Сана и Рики.

Оливер вдруг бледнеет.

– Нет, Джулия, все не так…

– Да ну? Тогда объясни как? Ты всю жизнь ненавидел Маршалла. Ладно, это можно понять, потому что Маршалл был засранцем. Да, – Джулия обращается ко всем в гостиной, – я говорю это о своем покойном муже. Он был настоящим ублюдком, я поняла это, Оливер. Ты его ненавидел. Я теперь тоже. Но ты написал в своей книге, что собираешься положить этому конец. Так вот, скажи мне, что ты сделал? Потому что я не успела дочитать, когда появилась офицер Грей, но очевидно, концовка была достаточно эффектной, чтобы вызвать тебя на допрос.

– Нет, я не…

– Что, – повторяет Джулия, чеканя каждый слог, – ты сделал с Маршаллом?

– Я подложил наркотики ему в сумку! – выкрикивает Оливер.

В гостиной воцаряется тишина, и слышно лишь прерывистое дыхание Оливера.

– Я чинил трубы в одном из блоков и нашел в сливном бачке пакетик, полный таблеток. Жильцы недавно съехали, и я не знал, что с ними делать, поэтому забрал их к себе, думал выбросить или сдать в полицию, но потом мне пришло в голову: «Эй, а может, это знак? Может, вселенная послала мне эти таблетки, чтобы я наконец устроил Маршаллу проблемы?» – Оливер растирает лицо и стонет. – Знаю, как это звучит. Знаю, как это глупо, но вы не понимаете. Маршаллу все сходило с рук, так повелось еще с детства. Он воровал из магазинов или списывал на экзаменах, а если попадался, то сваливал вину на меня, и никто… – У него срывается голос, и в глазах стоят слезы, и Джулия, против воли, жалеет его. – Никто мне не верил.

Как ни странно, Джулия его понимает. В конце концов, она сама это пережила. Знала по себе, каким обаянием обладал Маршалл. Причем в глубине души теплилось понимание, что все не так радужно, но невозможно было не смириться с этим и не позволить ему быть таким. Джулия оглядывается на Сану с Рики и видит, что им тоже это знакомо. Они тоже увидели Маршалла во всей красе. И, несмотря ни на что, им тоже жаль Оливера. Да, она была замужем за Маршаллом, но Оливер делил с ним утробу, вырос бок о бок, был связан с ним. Каково это – жить рядом с человеком, который своим сиянием ослепляет всех вокруг, и только тебе одному очевидно, что это сияние порождено смертельной радиацией?

– Так вот, я встретился с ним в день перед его смертью и подложил наркотики ему в сумку. Я собирался навести на него полицию, но потом… сдрейфил. – Оливер фыркает. – В общем-то, как обычно. В конце концов, я просто трус. Я хотел достать их обратно, но понятия не имел, как сделать это, не вызывая у него подозрений, поэтому ничего не делал. А потом он умер. Я перепугался до чертиков. Не представлял, что могло случиться. Я думал, может, Маршалл нашел таблетки в сумке и принял их. Может, у него была передозировка. Может, в наркотиках содержалось что-то токсичное. Не знаю! Но потом пришли результаты вскрытия, и остальное вам известно. Аллергия на пух. – Он снова фыркает. – В конечном счете его прикончил сраный птичий пух.

Джулия смотрит на него, разинув рот. В голове роятся мысли, но Джулия верит ему. Она знает Оливера едва ли не с детства и видит, когда он говорит правду. Она оглядывается по сторонам. Остальные выглядят потрясенными не меньше ее.

– Значит, ты не убийца? – Вера первой прерывает невыносимое молчание.

– Нет, – говорит Оливер. Он переводит потухший взгляд на Джулию. – Джулия… я… мне жаль, что я вот так написал о тебе. Это не о нас, это…

Джулия качает головой.

– Не хочу слышать об этом. Просто молчи.

Может, он и не убивал Маршалла, но это не оправдывает его во всем остальном. И теперь, когда чувства совершенно перемешались, на душе еще поганее. Злится ли она по-прежнему на Оливера? Даже если он не убивал Маршалла? И кто, черт возьми, убил его? Это слишком для нее.

– Не понимаю. Кто же тогда убил Маршалла? Вера, вы говорили, что выяснили это! Так кто же? Кто его убил? Кто проник в ваш магазин?

– Я не знаю, кто убивать Маршалла, – тихо произносит Вера, – но я знаю, кто проникать в мой магазин.

– Что? – спрашивают все хором.

– Это я, – говорит Вера.

– Что? – повторяют все.

Вера вздыхает.

– Однажды утром я спускаться и видеть, что какие-то предметы сдвинуты. Некоторых банок не хватает.

– Каких банок? – спрашивает Рики. – То есть, вы уверены?

– Конечно, я уверена. Я знаю, как и что у меня на полках, не говори глупостей. Но думаю, примет ли полиция меня всерьез, если я скажу, что в мой магазин кто-то влез? Они спросят, сколько денег забрать вор. Но деньги на месте. Что-то украдено? Я не знаю. Я только знаю, что банки подвинуты. И уверена, это убийца вернулся, чтобы отыскать флешку. Тогда я решать, окей, я беру это в свои руки. Убийца слишком хитрый, чтобы делать это явно, поэтому я сама делать все очевидным – ясно дать понять, что в магазин кто-то проник, чтобы всем работать над общей целью: раскрывать убийство Маршалла. Так я и делать.

– Вы устроили погром в собственном магазине, чтобы усилить подозрение? – спрашивает Сана, при этом глаза у нее размером с обеденные тарелки. – Все эти горшки…

– Очень больно их разбивать, – признается Вера, – но я хочу найти убийцу.

– Подождите, – говорит Джулия. – Вы говорите, убийца пришел в поисках флешки? Что еще за флешка?

Так непривычно видеть чувство вины в глазах Веры.

– Вера, – повторяет Джулия. – Что за флешка?

Вера тяжко вздыхает.

– Когда я находить тело Маршалла, у него в руке лежать флешка.

– Как. Это. Понимать?

Джулия даже не знает, кто это произнес. Это мог быть кто угодно из них, даже она.

– И вы просто взяли ее? – спрашивает Оливер.

– Господи, Вера, – ужасается Рики, – вы… это же вмешательство в расследование. За это можно попасть за решетку.

– Просто я знаю, что полиция не принимает дело всерьез.

У Веры такой беспомощный, растерянный вид, и воздушная прическа колышется при каждом движении.

– Ну, может, и приняли бы, если бы вы не присваивали улик! – говорит Оливер и проводит пальцами по волосам. – И что же было на этой флешке?

– Оказывается, что флешка – это ключ к его компьютеру. А на компьютере эти NFT и еще этот бот, который писать Рики.

– Что еще за бот? – Сана смотрит на Рики, и тот, кажется, готов сбежать.

– Эм… – Он виновато смотрит на Сану. – Ну, Маршалл просил написать для него программу. А потом не заплатил мне.

Кажется, будто Рики все сказал, но затем он делает глубокий вдох и продолжает:

– Это был торговый бот. Маршалл заказал его у меня для махинаций с NFT на торговых площадках. – Он поворачивается к Сане и берет ее за руки. – Я не хотел… мне было так стрёмно все то время, что я работал. И я не знал, что он в это время воровал произведения искусства. Я просто думал…

– Ты был замешан в его делах? – спрашивает Сана.

Это сказано с таким презрением, что даже Джулии становится не по себе.

– Нет! – говорит Рики. – Клянусь, я не… тогда я впервые встретил Маршалла. И не знал…

– Ты не знал, потому что предпочел не знать. Ты спросил у него, что это за NFT? Нет. Ты подумал о тех людях, которые пострадают из-за твоего бота? Нет! Из-за таких, как ты и Маршалл, я не могла даже посмотреть на холст!

Сана высвобождает руки и выбегает, хлопнув дверью.

– Сана, подожди! – кричит Рики и бросается следом.

Джулия смотрит на дверь, и в голове у нее полная мешанина. Она пытается упорядочить все, что узнала сейчас.

– И где теперь флешка? И ноутбук? Нужно… видимо, нужно передать все полиции.

Вера качает головой.

– Я ищу их со вчерашнего дня, но все куда-то пропало.

На мгновение Джулия и Оливер теряют дар речи. А потом осознание лавиной обрушивается на Джулию. Эта женщина, совершенно посторонняя, обнаружила у себя в магазине тело ее мужа, и первое, что сделала, это присвоила улику, которая могла бы привести копов к убийце. Затем эта самая женщина устроила погром в собственном магазине, чтобы все выглядело как ограбление, и ради чего? Чтобы поселиться в их доме, с ней и ее дочерью.

Джулия едва сдерживает крик. Она встречается взглядом с Верой и указывает на дверь.

– Уходите.

Мгновение кажется, что Вера готова запротестовать, но потом видит выражение лица Джулии и просто кивает. Склоняет голову и шагает к выходу. Вера как будто съежилась за последние несколько минут, плечи ссутулены, голова опущена. У Джулии сердце обливается кровью, но злость выжигает все чувства. Вера задерживается, только чтобы забрать сумку, после чего выходит и тихонько притворяет за собой дверь. В комнате словно образуется вакуум, и едва ли что-то способно его заполнить.

35

Вера

Уходите.

Вот так завершается пребывание Веры в доме Джулии. Вера злоупотребила ее гостеприимством. Она пыталась разгадать убийство Маршалла и потерпела неудачу. Теперь уже очевидно, что инстинкты жестоко подвели ее. Среди подозреваемых убийцы нет. Кто же тогда убил Маршалла? Может, она все придумала в отчаянном стремлении придать себе значимости, обрести цель в жизни? Вера сама устроила погром у себя в магазине. Конечно, так произошло, потому что она спустилась однажды утром вниз и обнаружила, что некоторые вещи не там, где им следует быть. Но уверена ли она, что в магазин кто-то проникал?

А может, Вера все придумала, потому что ей отчаянно хотелось верить в существование убийцы, который обязательно вернется за флешкой? Наверное, так и ведет себя разум с возрастом. Начинает путать реальность с вымыслом. Да, теперь это очевидно. Возможно, Вера сама переставила несколько горшков и банок, а потом позабыла об этом, и сознание, распаленное смертью Маршалла, подвело ее к заключению, что в магазине кто-то был.

Вера подхватила эту идею и вбила себе в голову. А всё почему? Потому что в глубине души Вера устала от магазина. Устала открывать его каждое утро, обслуживать одного-единственного клиента, осознавая при этом, что Алекс приходит исключительно из жалости к ней. И пустота в магазине служит лишь напоминанием об ошибках. Вера никак не ожидала, что Джулия предложит поселиться у нее в доме, но как же она была счастлива все это время.

За несколько чудесных недель Вера обрела новую цель в жизни. Эти дни были наполнены объятиями, детские ручки обвивали ее шею, и к щекам прижималось маленькое, липкое личико. Она выбралась на солнечный свет, а потом сама, своими действиями, загнала себя обратно во тьму. И теперь, когда ей довелось познать тепло, тьма кажется еще холоднее.

Вера едва осознает, как добирается до дома, но к тому времени на стопах не остается живого места от мозолей. Но и этого Вера не замечает. Однако она замечает выцветшую вывеску «ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНЫЙ ЧАЙНЫЙ МАГАЗИН ВЕРЫ ВАНГ», и от ее вида к глазам подступают слезы. Вера едва сдерживает всхлип и открывает дверь.

Магазин пуст. Стены ободраны, мебель вывезена. Само пространство кажется заброшенным, как и дом, населенный призраками. В этот миг звонит телефон, возвращая Веру к жизни, и она роется в сумке.

– Джулия! – отзывается она в микрофон.

Секундное молчание, а затем голос произносит:

– Ма?

– Тилли! – Вера отводит телефон и смотрит на дисплей. Это действительно Тилберт Вонг. – Ох, Тилли. Ты позвонил.

Вера чувствует ком в горле. Должно быть, Тилли каким-то образом почувствовал, что что-то не так.

– Ну да. Ты не писала и не звонила. Все хорошо?

Вера кивает и беззвучно всхлипывает, но ей удается проговорить:

– Да. – Она оглядывает темный, пустой магазин. – Так вот, магазин… ну, это долгая история, в общем, из магазина почти все вынесли.

– Да? Ты закрываешься?

Вера хочет сказать «нет, с чего ты это взял», но Тилли продолжает:

– Давно пора, ма. Никто про него даже не знает. Как хорошо, что ты наконец решилась. Магазин лучше продать, цены в Чайнтауне растут, и ты можешь выручить хорошую цену.

Как хорошо, что ты наконец решилась. С каким облегчением он это произносит. Этот маленький магазин хранит в себе столько историй, Вера и Цзиньлон вкладывали в него душу, а теперь сын рад, что его наконец-то продадут. И штука в том, что он прав. Вера понимает это. Проблеск надежды, вспыхнувший поначалу, неумолимо гаснет.

– Окей, Тилли. Спасибо, что позвонил, ты прав. Я сейчас иду спать.

Вера убирает телефон и тащится по лестнице к себе. Она даже не думает включать свет, просто идет в холодную спальню и забирается под одеяло. И сворачивается в клубок. Единственное, чего ей хочется, – это просто исчезнуть.

36

Вера

Кажется, наступил новый день. В щели между шторами в комнату едва пробивается тусклый свет, вырывая Веру из сна. Она поворачивается, некоторое время смотрит на светлые полосы. Она давно сбилась со счета, сколько раз тьма за окном сменялась светом, прежде чем в комнате снова темнело. Сейчас вновь светло, но для Веры это не имеет ни малейшего значения. Она переворачивается и вновь закрывает глаза.

37

Рики

– Рики, если не избавишься от этого хлама на парковке, я сама от него избавлюсь, – заявляет миссис Барри.

Рики подавляет стон отчаяния и просто кивает. Когда миссис Барри уходит, он еще стоит у двери и скрипит зубами. Причем миссис Барри недалека от истины. «Этим хламом» она называет стулья из магазина Веры, которые Рики по глупости забрал к себе и выпросил разрешения сложить все на парковке, пока он их реставрирует. С тех пор прошло почти две недели, и Рики действительно трудится над ними. Половина уже готова, и стулья выглядят чертовски здорово. Но потом случился этот чудовищный ужин, и с того вечера один вид этих стульев вызывает у Рики тошноту.

Но миссис Барри права. Нельзя вот так оставлять стулья на парковке, чтобы они занимали место и собирали пыль. Рики обреченно вздыхает и спускается на парковку оценить ситуацию. Но вид уже обновленных стульев наполняет его чувством удовлетворения. В них сохранены традиционные черты, но Рики отшлифовал дерево и покрыл матовой черной краской, и теперь всё выглядит по-своему изысканно. Он решает погрузить готовые стулья в машину и отвезти к Вере, чтобы у нее была хоть какая-то мебель, пока он работает над остальным.

Приходится немного извернуться, но в конце концов семь стульев умещаются в салоне машины. Правда, один из них занимает пассажирское сиденье, и ножки направлены Рики точно в голову, и в случае аварии одна из них пробьет ему висок, но что это за жизнь без толики продуманного риска? И все же Рики ведет машину с предельной осторожностью, то и дело сглатывая на крутых спусках и подъемах.

Квартал, где живет Вера, напоминает ему о Сане, и даже через три дня после того памятного ужина при мысли о ней у Рики щиплет глаза. За прошедшие несколько дней он отправил ей четыре сообщения, но потом понял, что должен проявить уважение к ее личному пространству, и написал последнее сообщение.

Дай знать, когда будешь готова поговорить.

Если будешь готова. Если не захочешь, я пойму. Прости.

Рики пытается не вспоминать об их последней встрече здесь, как они убирались в магазине и непринужденно болтали и смеялись.

– Вера, Вера, – бормочет Рики себе под нос, оглядывая магазин.

По-прежнему с трудом верится, что она сама устроила погром в собственном магазине. При мысли об этом Рики качает головой, но не в силах сдержать улыбку. И все-таки он хорошо относится к Вере, вопреки ее сумасбродству. Подхватив два стула, Рики подходит к двери и стучит. Дверь открывается, привычно звонит колокольчик. Ох… неужели Вера уже решила открыться? Без мебели?

Рики входит и понимает, что поспешил с выводами. Снаружи еще светло, но внутри царит полумрак. Из новых светильников, что установил Оливер, ни один не горит. Пространство кажется пустым. Тогда почему дверь не заперта?

– Эй? – подает голос Рики и осторожно ставит стулья. Оглядывается и пробует еще раз: – Вера?

– Вам нужна Вера Вонг? – раздается голос за спиной.

Рики подскакивает и резко оборачивается. В дверях стоит низкая, полноватая женщина примерно одного возраста с Верой.

– Эм, да? Вы знаете, где она?

– Нет, я тоже пытаюсь это понять. Я Винифред, хозяйка французской пекарни по соседству, – она произносит это с такой гордостью, словно Рики должен восхититься этим фактом.

Рики подыгрывает и вскидывает брови.

– Ух ты, здравствуйте, Винифред. Мне нравятся ваши пирожные.

Винифред сияет, и щеки заливает румянец, но улыбка почти мгновенно гаснет.

– Я беспокоилась за Веру. Сколько недель прошло, а ее все нет, а в магазин приходят какие-то люди, шумят…

– Ах да, это мы с друзьями наводили в магазине порядок. – При слове «друзья» у Рики все внутри сжимается. – А пока мы этим занимались, Вера пожила кое у кого, но я думал, она уже вернулась.

Джулия рассказала ему, что произошло тем вечером после того, как он бросился догонять Сану, и звучало это не лучшим образом. Теперь его мучает чувство вины, потому что следовало проведать Веру раньше.

– Кажется, я слышала, как она вернулась посреди ночи, три дня назад. Но когда заглянула с пирожными, здесь никого не было. А дверь не заперта, это же опасно.

Дурное предчувствие в животе у Рики усиливается.

– Три дня назад? И вы не слышали, как она выходила, или что-то еще?

– Нет. Ну, я не могу постоянно следить за другими, у меня столько… Эй, вы куда?

Но Рики ее не слышит. Он уже взбегает по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

– Вера! – кричит он на бегу.

В гостиной холодно и темно. Ужас разрастается до такой степени, что хочется с воплями выбежать обратно, на солнечный свет. Но Рики движется дальше. Еще несколько ступеней, ведущих в жилые комнаты. Он заглядывает в первую, но комната выглядит так, словно пустует долгие годы. В следующей комнате на кровати выделяется едва заметный бугорок. Невозможно поверить, что под одеялом может лежать человек.

Рики осторожно приближается к кровати и прокашливается.

– Вера?

Господи, она мертва? Так хочется развернуться и сбежать, но каким-то образом ноги сами делают шаг, а затем еще один. Рики осторожно прикасается к фигуре под одеялом и слышит слабый стон.

– Ох, слава богу. Вера, это я, Рики.

Он сдвигает одеяло, и сердце подскакивает к самому горлу. Никогда еще Рики не видел Веру такой маленькой, старой и сломленной.

– Ох, Вера.

Сожаление и чувство вины пронзают его легкие. Рики выхватывает телефон и набирает 911, называя диспетчеру адрес Веры. Она лежит с открытыми глазами, но как будто не видит его. Невозможно смотреть на нее без боли. Рики берет ее за руку.

– Все будет хорошо, – говорит он. – Мы о вас позаботимся. Обещаю.

38

Сана

Сана спешит по больничному коридору, и под ногами скрипит линолеум. Четвертая палата, сказали ей на стойке регистрации, и, кажется, она будет искать ее вечно. Но вот Сана видит нужную табличку и врывается внутрь. Из четырех кроватей занята только одна. При виде пациентки на больничной кровати Сана невольно всхлипывает.

– Ох, Вера, – произносит она сдавленным голосом.

Рики встает со стула.

– Спасибо, что пришла.

Сана лишь кивает, не в силах отвести взгляд от бледного лица на подушке. Вера всегда была полна жизни, в глазах сверкали искры, и так больно смотреть на нее теперь: постаревшую, хрупкую и сломленную, как будто она уже готова покинуть этот мир. Сана медленно подходит, и перед глазами все расплывается от слез.

– Она…

– Вера поправится, – говорит Рики. – Врачи говорят, у нее обезвоживание, поэтому она под капельницей. И, скорее всего, у нее бронхит. Но теперь все будет хорошо.

По телу разливается волна облегчения. Сана берет Веру за руку, свободную от иголок и трубок, и бережно сжимает. Наклоняется и произносит шепотом:

– Вера, это я, Сана. Мне так жаль. Но теперь я рядом. И вы были правы, во всем.

Так хочется, чтобы Вера улыбнулась, но ее лицо остается неподвижным.

– Врачи говорят, она спит.

– Да, конечно. – Сана выпрямляется и вытирает глаза.

Открывается дверь, и в палату вбегает Эмма. Следом за ней входит Джулия. Сана впервые за несколько недель видит ее такой замученной.

– Бабушка! – кричит Эмма и замирает при виде Веры. С тревогой оглядывается на Джулию, а та в свою очередь смотрит на Сану и Рики.

– С ней все будет хорошо, – одновременно произносят Сана и Рики.

Мгновение они смотрят друг на друга, а затем Сана кивает Рики. Он чуть улыбается ей, после чего пересказывает Джулии все, что сообщил Сане минуту назад. Дверь снова распахивается, и в палату врывается Оливер, но останавливается при виде Джулии. Потом смотрит на Веру и сглатывает.

– Она…

– Все будет хорошо, – говорит Рики и в третий раз повторяет свой доклад.

Затем все собираются вокруг Веры и молча на нее смотрят.

– Я скучаю по бабушке, – говорит Эмма.

И напряжение спадает. Все четверо переглядываются и неуверенно улыбаются друг другу.

– Скучаю по утренним пикникам на пляже, – говорит Сана.

– А я скучаю по тем дням, когда Вера готовила нам завтрак, – подхватывает Джулия. – И встречала меня, когда я возвращалась домой.

– Не хватает ее ободряющего слова, – продолжает Рики.

– А мне тоскливо без ее нравоучений, – говорит Оливер.

Все дружно посмеиваются и кивают.

– Ну, кое-где она все же переступила черту, – говорит Джулия.

Оливер фыркает.

– Она пыталась переступить закон.

И снова все смеются.

– Но это и делает ее такой… – Сана пытается подобрать слово. – Такой Верой.

Остальные кивают.

– Мне тебя не хватает, – внезапно выдает Рики.

Кажется, всё в палате замирает.

– Прости, – произносит Рики. – Не знаю почему… в общем, забудь, я…

У Саны срывается словно само по себе:

– И мне тебя не хватает. – Она обходит кровать и обнимает Рики. – Ты подлый засранец… ой, прости Эмма. Не повторяй это.

– Подлый засранец, – повторяет Эмма, и Сана тяжко вздыхает.

Джулия смотрит на нее в притворном гневе.

– Сидишь с ней как минимум один вечер.

– Не возражаю. – Сана вновь переключает внимание на Рики. – Я много думала о том, что ты сделал, и…

– Знаю, этому нет оправдания…

– Помолчи и дай сказать.

Рики закрывает рот.

– Конечно, ты поступил неправильно, но я не вправе судить. Я не знала трудностей. Может, моя мама и сурова, но при этом она обеспечивает меня финансово, а я этого не ценила. И будь я на твоем месте, с таким грузом на плечах, кто знает, на что бы пошла. Я не оправдываю тебя, но понимаю, что заставило тебя так поступить.

Теперь, когда ей наконец-то удалось высказаться, Сана чувствует себя гораздо лучше. В жизнь возвращаются прежние краски. Впервые за долгое время она не испытывает ожесточенности в отношении других. Даже к маме. Нет сомнений, что она еще найдет точки давления, но сейчас Сана думает о ней и понимает, что на самом деле ей повезло с такой матерью.

Дверь снова открывается, и в палату входит молодой человек азиатской наружности лет двадцати с небольшим. При виде сборища вокруг кровати он замирает и проверяет номер на двери.

– Эм, это палата Веры Вонг?

– Да, – отвечает Оливер.

Молодой человек обводит их взглядом.

– А кто вы?

– Мы ее родные, – говорит Джулия. – А вы кто?

– Эм… я ее сын.

Сана щурится.

– Знаменитый Тилли. Нам нужно обсудить, как вы обходитесь с матерью, молодой человек.

Скорее всего, Тилли старше, чем она, но в данный момент Сана предпочитает опустить этот факт.

Тилли раскрывает рот:

– Вообще-то Тилберт.

– Хм-м, – протягивает Джулия, в точности как Вера. – Мы подумаем над этим, Тилли.

* * *

Время спустя Сана стоит посреди «Всемирно известного чайного магазина Веры Ванг» с широкой кистью в руке. Оливер зашкурил стены, и теперь настала ее очередь раскрасить их по своему усмотрению. Чистый холст лишь для нее одной. Сана чувствует, как внутри просыпается знакомый страх, который только и выжидает момент, чтобы обрушиться на нее. Но за недели рисования на песке Сана усвоила, что ей нечего бояться, и, даже если получится нарисовать худшее творение на свете, ничего страшного не случится. Потому что нет ничего вечного. Волны смоют любую ошибку, каждый промах. И как Сана учила Эмму, порой ошибки могут обернуться чем-то прекрасным.

Сана чувствует искру внутри – это надежда и воодушевление. И осознание своего призвания при помощи кисти создавать нечто прекрасное и искреннее.

Сана с улыбкой окунает кисть в краску и начинает рисовать.

39

Джулия

Джулия не знает занятия более радостного, чем фотографировать Эмму. Разве что фотографировать Эмму, перепачканную красками, пока она помогает Сане, с присущим ей серьезным видом. Сана поручила ей ответственное задание – нарисовать маленькие сердечки на большом панно, которым она расписала все стены. С трудом верится, что всего за пару дней стараниями Саны на стенах в магазине Веры воплотилась шанхайская сказка: тихая река в ночном сумраке, в водах которой отражаются крошечные точки звезд, а на берегу стоит большой чайный дом, подсвеченный сотнями красных фонариков, и из него выходят гости в пестрых ципао и чаншань. Вывеска над входом гласит: «Всемирно известный тайный магазин Веры Ванг». Сана объясняет слово «тайный» недостатком сна и обещает исправить, если Вера будет недовольна.

Если не обращать внимания на ошибку, сцена потрясает своей реалистичностью и красотой. А в сочетании с обновленной мебелью и новым освещением магазин преобразился в нечто, способное впечатлить даже самых взыскательных клиентов. Конечно, теоретически. Потому что, несмотря на все изменения, никто не знает о чайном магазине Веры (ну, или тайном). И все-таки Джулия готова поспорить, что никто из них не жалеет о потраченных силах и времени. Наверное, это меньшее, что они могли сделать для Веры, если учесть, как изменились их жизни после знакомства с ней.

Звон колокольчика над дверью прерывает ее размышления. Входит Оливер с кейсом для инструментов. Он занялся электрикой в жилых помещениях, когда Рики сказал, как там холодно и темно. При виде Джулии он смыкает губы в тонкую линию и кивает ей как просто знакомой. Джулия поворачивается к Сане.

– Сана, посмотришь за Эммой?

Сана кивает, и Джулия придерживает Оливера за руку.

– Мы можем поговорить?

Оливер смотрит нерешительно, однако кивает и следует за ней на улицу.

– Ну, вот… – Господи, почему это так трудно? – Просто хотела узнать, как идут дела с… ну, знаешь… с офицером Грей и с остальным.

Хоть ей по-прежнему немного мерзко после того, что произошло между ними, Джулия не хочет, чтобы Оливер понес ответственность за смерть Маршалла. В конце концов, это из-за нее он угодил в тот переплет.

– Нет, не беспокойся об этом, – говорит Оливер. – Тилберт здорово помог. Видела бы ты, как он уладил мое дело. Сказал офицеру Грей, что у них нет достаточных оснований, чтобы предъявить мне что-либо, а если они продолжат донимать меня, он подаст жалобу. Похоже, это сработало. Могу с уверенностью сказать, что он пошел в Веру.

Джулия смеется. В первую их встречу она отчитала Тилберта за то, как безответственно он вел себя в отношении Веры. Однако, когда Тилберт выслушал всю историю, оправился от ужаса и потрясения, он предложил Оливеру бесплатную помощь, и сейчас видно, как он старается.

– Рада слышать это, – и Джулия говорит это совершенно искренне.

– Спасибо. И… я бы хотел извиниться за… ну, ты знаешь.

Джулия машинально хочет отмахнуться и сбежать, но потом ей вдруг приходит в голову: она всегда так делала, поскольку не считала, что заслуживает извинений, и каждый раз ежилась при мысли, что кто-то станет просить у нее прощения. Но ей хочется выслушать Оливера, поэтому Джулия вытесняет чувство дискомфорта и заставляет себя остаться.

– Я… – Оливер набирает воздуха, – да, в юности я был влюблен в тебя без памяти, но это было в старшей школе. Клянусь, Лия. Потом я встречался с другими девушками, у меня были здоровые отношения. Иногда я думал о тебе, но не в плане «она должна стать моей», скорее я беспокоился, потому что знал, каков Маршалл на самом деле. Я волновался. И меня мучило чувство вины оттого, что прервал нашу дружбу, когда вы начали встречаться. Это было свинством с моей стороны.

– Не то слово, – соглашается Джулия. – Я думала, ты злился на меня. Маршалл говорил, это потому что ты был одержим мной.

Оливер морщится.

– Правда? Думаю, я никем не был так одержим, как Маршаллом. Он так обходился с другими, и все сходило ему с рук. Со временем во мне копилась горечь. И потом, в те редкие моменты, когда мы виделись, я лишь убеждался, как подло он с тобой обходится. Это убивало меня изнутри. Я ничего не мог с этим поделать. И тогда написал ту историю. Это было… – Он тяжело вздыхает. – Да, значительная часть основана на моих отношениях с Маршаллом. А та часть с Аурелией… – Он фыркает. – Наверное, можно назвать это дурацким фанфиком? Не знаю, я списал ее с тебя, но поверь мне, Джулия, эти пару месяцев я проводил с тобой время не ради… ну, ты знаешь… Я просто хотел возродить нашу дружбу. Мне в первую очередь не хватало тебя как друга.

Джулия смотрит ему в глаза и понимает в глубине души, что он говорит правду. Как в тот вечер, когда он сказал, что не убивал Маршалла. Она всегда отличала, когда Оливер говорит искренне. Кажется, улыбка исходит из самого ее естества и медленно расползается по лицу. Джулия заносит кулак и стукает его в плечо.

– Ай!

– Я скучала, ботаник.

Оливер ухмыляется.

– Я тоже, чайник.

И они возвращаются внутрь, глубоко благодарные, что вновь вернулись в жизни друг друга, именно в той роли, какая им подходит, – старыми друзьями.

40

Вера

Восстановление идет необоснованно долго.

– Это недопустимо! – заявляет Вера всем, кто готов слушать. Врачам, медсестрам и… родным.

Вера никогда не призналась бы, но правда в том, что у нее дух захватывает от счастья, ведь дорогие ей люди навещают ее в больнице. Это так непривычно, и едва ли может доставлять хоть кому-то удовольствие, так что единственным объяснением их визитам Вера видит заботу. Поэтому, несмотря на столь неоправданно долгий период восстановления, в глубине души ей нравится лежать на больничной кровати, пока с нее сдувают пылинки.

И кто только не приходит к ней! Все так и говорят. Соседка по палате Глэдис упоминала об этом – несколько фальшиво, на вкус Веры – по меньшей мере, трижды.

– Столько разных посетителей у вас, Вера, – говорила Глэдис. – Не представляю, что такого нужно провернуть, чтобы водить столько знакомств.

– Весьма любопытно, не правда ли? – усмехалась на это Вера.

По утрам к ней приходят Джулия с Эммой. Эмма забирается к Вере на кровать, ложится рядом и говорит, что от нее плохо пахнет, и ей не помешало бы почистить зубы. Вера отвечает, что от Эммы тоже пахнет так себе.

– От тебя пахнет, но я тебя люблю, – говорит на это Эмма и целует ее.

– От тебя пахнет подмышкой крестьянина, но и я тебя люблю, – отвечает Вера и целует ее в лоб.

Джулия издает стон.

– Отлично, теперь она целый день будет всем говорить, что от нее пахнет подмышкой крестьянина. Спасибо огромное, Вера.

Когда они уходят, Вера устраивается вздремнуть и просыпается, только когда приходит Сана. Как правило, она приносит что-нибудь вредное, но вкусное, вроде самсы, на что Глэдис восклицает: «Вы представляете, как это отражается на вашем холестерине?» Вера подначивает Сану принести кокаина – просто чтобы посмотреть, как отреагирует Глэдис. Но Сана наотрез отказалась. Такая скука с этой нынешней молодежью.

Спустя примерно час к ним присоединяется Рики. Они с Саной здороваются, и до того это слащаво, что даже отталкивает, и вскоре Вера выставляет обоих, потому что на женщину ее возраста эти влюбленные взгляды быстро наводят тоску. «Такой наивный у него вид, у этого юноши», – замечает Глэдис, и тут Вера вынуждена согласиться. Но у него есть Сана, чтобы уберечь от беды, и Вера может не тревожиться за него.

Вечером приходят Оливер и Тилли. По всей видимости, эти двое сдружились на почве интереса к спорту и сложных отношений с родителями. К тому же Тилли теперь представляет интересы Оливера. Он говорит, что попросил коллегу взять на себя ее дело, если копы предъявят ей обвинения, но Вера лишь отмахивается: пусть попробуют, а она посмотрит. При этом Вера бросает свирепый взгляд на Глэдис, но та благоразумно притворяется спящей.

Наконец-то приходит день, когда Вера поправляется настолько, что может покинуть это унылое место. По такому случаю приезжают все без исключения. Вера твердит, что это нелепо и ни к чему, но в душе радуется такой суматохе вокруг своей персоны. Спрыгнув с кровати, она набрасывает на себя одежду и многозначительно косится на Глэдис.

– Что ж, до свидания, Глэдис.

– Я буду скучать, Вера.

Мгновение они смотрят друг на друга с прищуром, а потом Вера произносит:

– Глэдис, ты хоть и заноза в заднице, но тебе нужно заглянуть ко мне в магазин. Эти молодые люди говорят, что приводить его в порядок. Может, магазина там уже и нет, как знать?

Она пронзает взглядом группу упомянутых молодых людей, и те неуверенно усмехаются.

Глэдис театрально вздыхает.

– Ох, было бы неплохо. Но, боюсь, я не рискну пробовать экзотические травы. Кто знает, как это отразится на моем…

– Ох, Глэдис, замолчи и заглядывай ко мне в магазин, когда тебя выпустят.

С этими словами Вера выходит из палаты. Эмма, Джулия, Сана, Оливер, Рики и Тилли гуськом следуют за ней.

* * *

– Ох, – выдыхает Вера, потому что едва узнает собственный магазин.

Некоторое время она стоит посередине и озирается. Обстановка выглядит чуждой и в то же время знакомой.

– Вам не нравится? – робко спрашивает Сана.

– Не говори глупости, – отрезает Вера, и, когда поворачивается к ним, в глазах у нее стоят слезы. Мгновение она пытается унять дрожь в голосе. – Это… – Нет, голос по-прежнему дрожит. Вера делает вдох и пробует снова: – Это… хорошо. Очень хорошо.

Тилли присвистывает.

– Пожалуй, в ее устах это сравнимо с аплодисментами.

Вера свирепо смотрит на него, на что Тилли ухмыляется и обнимает ее.

– Ладно тебе, ма. Просто признай, работа Саны снесла тебе крышу.

Вера протяжно вздыхает.

– Окей, я не помню ничего красивее твоей работы, Сана.

– Черт возьми, да это же комплимент. – Джулия пихает Сану локтем, и та заливается краской, но ухмыляется.

– Вам нравится? – спрашивает Сана. – Правда?

– Да, больше, чем Тилли, когда он родился.

– Да уж, – произносит Тилли.

Оливер кладет руку ему на плечо.

– Ничего личного, Тилли, – говорит Вера. – Просто ты был очень безобразный младенец.

– Да, ничего личного, конечно, ма.

Не в силах сдержать улыбку, Вера переключает внимание на мебель. Стулья выглядят как новые, хотя кое-где видны небольшие дефекты и признаки долгих лет использования.

– Ох, это стулья…

– Я, это я сделал, – с жаром заявляет Рики, но потом медлит. – Ну, если они вам нравятся. Если нет, то… это сделал Оливер.

– Очень хорошо.

– Отлично, значит, это был я. – Рики сияет от гордости, и от его по-мальчишески искреннего вида к глазам вновь подступают слезы.

Вера не привыкла к таким водоворотам эмоций и поэтому ищет спасения в том, что умеет лучше всего.

– Окей, теперь все садитесь. Я делать чай.

Когда все рассаживаются, Вера спешит за стойку, ставит чайник на плиту и выставляет множество банок, чтобы собрать особую композицию. Случай требует от нее чего-то неординарного и выдающегося. Вера берет немного ягод годжи и думает, что еще к ним подойдет. Ха, конечно же, османтус. Она добавляет цветков и снова отступает в раздумье. Требуется еще ингредиент, чтобы из хорошей смесь стала бесподобной. Женьшень? Нет, он плохо сочетается с османтусом. Нужно что-то помягче. Цветки груши? Нет, их естественная синева окрасит смесь, и чай станет невзрачно-бурым. Нужно что-то нетривиальное, способное подчеркнуть момент, что-то вроде…

Птичьего гнезда.

Точно! Вера тянется к четвертой полке справа, но рука проваливается в пустоту. Вера пробует снова, но нет, банка с птичьим гнездом пропала. Она припоминает день, когда рассыпала несколько банок по магазину. Конечно, ей хватило ума разбить банки с самыми дешевыми ингредиентами. Низкосортный улун и прелые цветки хризантемы. А еще в то время она по глупости заказала цветки пиона, которые на вкус оказались как сушеная ящерица. Не то чтобы Вера знала, какова на вкус сушеная ящерица, но вкус наверняка именно такой. Так или иначе, она бы ни за что не разбила банку с птичьим гнездом. Это один из самых дорогих ингредиентов в ее магазине. Может, его передвинули, когда наводили здесь порядок? Вера перебирает содержимое полок, но тщетно, и это ее страшно раздражает.

Она мысленно возвращается в то утро, когда спустилась вниз, и у нее возникло ощущение, будто кто-то побывал в магазине и передвигал предметы. Может, чувства ее не обманули? Что, если кто-то пробрался внутрь и взял банку с птичьим гнездом? На несколько сотен долларов. Вера очень ими дорожила и берегла для избранных посетителей, таких как Алекс…

Вера раскрывает рот. Да, все сходится. Маршалл умирает от аллергии на птичий пух. Вера дает Алексу немного чайной смеси из птичьего гнезда. В дни после смерти Маршалла у Алекса такой болезненный вид.

– Вера, вы в порядке? – спрашивает Джулия.

Остальные прерывают разговор и смотрят на нее с тревогой.

– Может, вам присесть…

Вера жестом заставляет Джулию замолчать. Затем спешит из-за стойки и буквально хватает Оливера за ворот рубашки.

– Оливер, как зовут твоего отца?

– Что? Алекс. Алекс Чен.

Кажется, мир всей своей тяжестью обрушивается ей на плечи, и в то же время под ногами разверзается бездна. Вера не знает, что чувствует по этому поводу, удовлетворение от собственной правоты или огорчение. Она сделала это. Доказала всем и распутала неразрешимое дело. Но сейчас ей хочется только расплакаться. Нужно поговорить с Алексом, немедленно.

Через мгновение Вера уже стремительно шагает по улице к его дому. Остальные с трудом поспевают за ней и засыпают ее глупыми вопросами.

– Что происходит?

– Может, она еще в бреду?

– Вера, может, скажете уже, куда вы идете?

И наконец, когда Вера останавливается перед домом Алекса, Оливер говорит:

– Эй, здесь живет мой отец. Вы его знаете?

Вера жмет на кнопку звонка:

– Алекс, это Вера. Лучше впусти меня. – Не дождавшись ответа, Вера наклоняется к домофону и снова произносит: – Я знаю про птичье гнездо.

Дверь открывается, и Вера входит в подъезд. Остальные следуют за ней.

– Понятия не имею, что происходит, – говорит Оливер. – Что еще за гнездо?

Вера поднимается на этаж и уже собирается постучать, но Алекс сам открывает дверь. При виде него у Веры перехватывает дыхание. Он выглядит ужасно, худой и сгорбленный, как банан, словно его гнетет тяжелый груз. Должно быть, груз вины от убийства собственного сына. При этой мысли сердце Веры сжимается от жалости к Алексу. Он даже не удивляется их появлению.

– Я раздумывал, когда ты догадаешься, – произносит он на мандаринском и плетется обратно в квартиру.

Все следуют за ним, в сумрачное и запущенное жилище.

– Па, что происходит? – спрашивает Оливер.

Алекс молча смотрит на него водянистыми глазами, а потом переводит взгляд на Джулию. Когда он замечает маленькую Эмму, у него вздрагивает подбородок и вырывается всхлип.

– Ты скажи, – произносит он шепотом, обращаясь к Вере. – Я не могу.

– Что сказать? – спрашивает Оливер, и в его голосе прорезаются истерические нотки.

– Прежде чем я скажу… – говорит Вера. – Я не совсем понимаю, Оливер говорит, что его мама мертвая. Но твоя жена, Лили…

Алекс устремляет взгляд в сторону спальни.

– Лили умерла, – он вновь переходит на мандаринский. – Столько лет прошло, а я все никак не мог смириться. Я хотел сохранить в твоем магазине безопасное пространство, Вера. Чтобы можно было приходить туда, где я когда-то был счастлив, и говорить, как будто моя жена все еще жива. И поначалу я представил тебе Лили здоровой, потому что хотел помнить ее такой, какой она всегда была, полной жизни. Но ты хотела познакомиться с ней и спрашивала, почему Лили не заходит к тебе, и мне пришлось придумать причину. Тогда я сказал, что Лили больна, и даже это было лучше, чем вообще без нее.

– Понимаю, – говорит Вера.

И это действительно так. Ей бы тоже хотелось иметь такое место, где она могла бы поговорить с кем-нибудь о Цзиньлоне, как будто он дома ждет ее возвращения, с хлебом или порцией слухов с рынка.

– Только у меня еще вопрос. Ноутбук и флешка Маршалла, это ты их взял?

Алекс кивает.

– У меня есть ключ от дома. Я вошел через заднюю дверь. Мне просто хотелось… Мне так его не хватало, я был сломлен горем. Я прошел в спальню, хотел взять его футболку или что-нибудь еще, не знаю. Открыл шкаф возле кровати и тогда увидел ноутбук с флешкой. Я узнал ноутбук и взял его. Наверное… просто хотел узнать о нем побольше, чем он занимался.

– Вот как, – говорит Вера. Она думала, это Эмма куда-то задвинула ноутбук, но нет. – А почему ты забрал остатки птичьего гнезда? Чтобы избавиться от улик?

На его изможденном лице отражается боль.

– Нет, Вера. Я хотел уберечь тебя. На случай, если полиция что-то заподозрит…

Вера лишь кивает. Это был он, все это время. Она даже не знает, что сказать ему. Не знает, как описать ту бурю, которая бушует внутри нее.

– А теперь скажи им, – говорит Алекс. – Скажи им правду.

Вера тяжело вздыхает. Что ж, вот он, момент, который представлялся ей на протяжении долгих недель: детектив Вера Вонг наконец готова назвать убийцу Маршалла. Но, вопреки представлениям, она не ощущает радости.

– Алекс убил Маршалла.

– Что? – вскрикивают все хором.

Оливер мотает головой.

– Нет, это невозможно. Папа любил Маршалла как никого другого. Маршалл был его любимым сыном. Ты же всегда говорил, что, если бы не Маршалл, после смерти мамы ты бы не видел смысла в жизни.

Алекс всхлипывает с таким надрывным звуком, что, кажется, его ослабленное тело сейчас распадется на части.

– Все время, пока Маршалл был жив, я считал его солнцем своей жизни. Он олицетворял для меня мир. Он светил так ярко, что я не замечал тебя в его тени и думал… – У него срывается голос, и по впалым щекам катятся слезы. – Теперь я вижу, что Маршалл ослепил меня. Заставил думать, что ты худший сын, что…

Вот теперь и Оливер плачет.

– Папа, – произносит он и замолкает, потому что сказать в такой момент, в общем-то, нечего.

– Мне так жаль, сын мой. В тот день… – он заговаривает по-английски и переводит взгляд на Джулию, – ты звонить мне утром. Говорить, что Маршалл уходит от тебя. Говорить, он добиваться успеха и больше не хочет жить с тобой.

Джулия кивает.

– Я думать: «Это немыслимо. Как так? Он любит свою жену и ребенка. Разве он может вот так их бросить? Должно быть, это ошибка». Я звонить Маршаллу и спрашивать, что происходит, и он говорить: «Па, приходи сегодня на ужин, мне есть что отпраздновать». Что ж, ладно, я идти в дорогой ресторан. Когда я приходить, то видеть Маршалла рядом с хостес. Я уже собираться заговорить с ним, но тут кто-то… – Он замечает Рики, и его брови ползут вверх. – Ох, это ты.

Как и все остальные, Рики стоит с разинутым ртом.

– В тот вечер… – начинает он.

– Да. Я тебя узнать. Ты вбегать внутрь, хватать моего сына за плечо, а потом бить его. – Алекс качает головой. – Я так удивиться. Просто стоял и не понимал, что происходит. Потом ты убегать, и Маршалл кричит тебе вслед… Я еще ни разу не видел его таким. Столько угроз. Я идти к нему, и он смотреть на меня с таким изумлением. Он сразу меняться, и вот передо мной тот Маршалл, какого я знаю. И эта перемена, все произошло так быстро. Это сбивать меня с толку, как запросто он меняется в лице.

Оливер кивает.

– Маршалл следил за тем, чтобы ты видел только хорошую его сторону.

– Потом я смотреть на него получше и видеть, что у него не только синяк от удара, но еще и расцарапана щека.

Вера бросает взгляд на Сану, и та робко произносит:

– Это была я.

Алекс смотрит на нее слезящимися глазами и кивает.

– Вот как. Я спрашивать его, почему этот человек бьет тебя? И кто тебя царапать? Он говорит, не беспокойся на их счет, это просто придурок. Но я так потрясен. Я не понимать, почему столько людей хотят зла моему сыну. Я спрашивать про Джулию. Может, он тоже потрясен от удара, но я видеть, что его маска спадает. Маршалл расслабился, и бармен наливать ему двойную порцию виски за счет заведения из-за драки. Он говорить, что Джулия тянет его назад, он ее никогда не любил.

«Это, наверное, так ранит Джулию», – думает Вера. Но нет, Джулия выглядит скорее рассерженной, чем грустной.

– Я так потрясен, – продолжает Алекс. – Я спрашивать, а как же Эмма? – Он смотрит на свою внучку, и по его лицу снова катятся слезы. – Ты такая милая, золотко. Простите, я не могу говорить при ней.

Его голос переходит в шепот, и у Веры сердце обливается кровью, ведь то, что собирается сказать Алекс, станет для маленькой Эммы тяжелым ударом. И ей не хочется ничего другого, кроме как увести поскорее девочку и сказать ей, что все будет хорошо.

– Сана, ты не… – говорит Джулия.

– Да, конечно. – Сана наклоняется к Эмме. – Пойдем, купим печенья?

Эмма кивает, и Сана поднимает ее на руки и выходит из квартиры.

Когда затихают их шаги, Джулия поворачивается к Алексу и спрашивает стальным голосом:

– Что Маршалл сказал об Эмме?

– Он говорить… – Алекс еще раз всхлипывает. – Он говорить: «Этот звереныш. У меня будет лучше с кем-нибудь еще». – Он заливается слезами. – Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил так про собственного ребенка. Я думать, может, он просто пьян или зол, потому что получать удар. Но потом он говорить мне, как станет богатым, и потому он бросать тебя, потому что не хочет делить с тобой деньги. Я говорить, но ты должен содержать жену и ребенка, а он смеяться. Я говорить, как ты заботишься обо мне, я знаю, ты хороший мальчик, каждый раз приносишь мне продукты, и он смотреть в недоумении и спрашивать, какие продукты.

Теперь в недоумении смотрит Вера. Алекс с такой гордостью рассказывал, как Маршалл каждую неделю приносил ему продукты.

– Это я приносил, – тихо произносит Оливер.

Алекс кивает.

– Да, я теперь понимаю. Все эти годы я рубить связь с тобой, а почему? Все это время я думать, что нет никого лучше Маршалла. Потом он уходить в туалет и оставлять на столе телефон. Я смотреть его сообщения, столько людей требовать от него денег. И если бы только это, но там были и другие сообщения вроде «Эти безмозглые кретины, выдоил с них немного денег». Я не знал, что замышлять Маршалл, но явно ничего хорошего. Он обманывать людей. После ужина я просить его выпить со мной чаю. Умолять его не поступать так с женой и дочерью. Тогда он показывать мне свое лицо. Он говорить, что не хочет быть как я, жить в такой дыре только потому, что я не могу отказаться от тех, кто тянет меня назад. Говорит, что рад, когда мама умирать, потому что она не давать ему двигаться, и Оливер у нее любимчик. То, что он говорить… – Алекс уже рыдает. – Я чувствовать, как будто все рушится. Это всё ложь. Я доставать чай от Веры и думать, как она добра ко мне каждый день, и как я всегда рассказывать, что Маршалл то, Маршалл это. Маршалл такой хороший, Маршалл такой умный. Я видеть в одном из мешочков птичье гнездо. Я знать, что у Маршалла аллергия на птичий пух. Не знаю почему… не знаю, о чем я думать… но я брать этот чай. Я давать его Маршаллу, смотреть, как он пьет.

На мгновение в квартире становится так тихо, что Вера слышит, как бьются их сердца.

– Я убивать его, – тихо произносит Алекс. – Я убивать собственного сына. Он хрипло дышать, пытаться достать телефон, но не суметь печатать. Должно быть, у него стало мутно в глазах, а пальцы распухать. Я смотреть, как он умирает. Он выбегать, тащиться по улице. В это время все закрыто, никто его не слышал. Он видеть магазин Веры и вламываться туда. Думаю, он хотел указать, что птичий пух в чае.

Вера кивает.

– Но почему он держал в руке флешку? – спрашивает Рики.

– Хотел, чтобы выглядело подозрительнее? Показать, что это не просто несчастный случай, – предполагает Джулия, глядя на Алекса с жалостью и негодованием. – Это ты… – Она встряхивает головой, словно пытается прояснить мысли. – Когда я фотографировала Кэсси, мне показалось, что за мной кто-то наблюдал.

Алекс коротко кивает.

– Это был я. Просто хотеть убедиться, что ты в порядке, даже без Маршалла. Я следить и за Верой тоже, особенно когда она с Эммой. Я просто… не могу поверить, что забирать у нее папу, – у него надламывается голос. – Я должен убедиться, что у вас все хорошо.

Джулия улыбается уголками губ.

– У нас все хорошо. Лучше не бывает. Тебе не нужно беспокоиться из-за нас.

Но ее взгляд по-прежнему обдает холодом. Вера не узнает ту плаксивую, запуганную женщину, которой была Джулия в их первую встречу. Теперь кажется, будто ничто не может ее сломить. Вера по праву гордится ею.

Оливер, в свою очередь, всхлипывает как ребенок.

– Папа, – ноет он. – Поверить не могу.

– Прости меня, сын мой. – Алекс медленно подходит к нему и осторожно обнимает. – Прости за все, что причинил тебе. Все время я говорил, что ты бесполезен, – он говорит шепотом, на мандаринском, и Оливер лишь кивает сквозь рыдания. – Ты не бесполезный. Нет.

– Я не хочу терять тебя, папа.

– Я тоже. Навещай меня, и мы будем говорить. – Он берет Оливера за руки и сжимает с такой силой, что белеют костяшки. – Будем говорить.

Вера надеется, что в будущем Оливер оглянется на этот миг и найдет путь к исцелению.

Через некоторое время они стоят на тротуаре, все вместе. Оливер держит руку на хрупком отцовском плече. Когда Алексу помогают сесть в полицейскую машину, он встречается взглядом с Верой.

– Спасибо тебе за все, Вера. Ты настоящий друг.

Вера улыбается сквозь слезы и кивает. В мыслях она уже прикидывает, какие коробки с едой можно будет проносить в тюрьму для Алекса.

Эпилог

Вера Вонг Чжучжу родилась в год Свиньи, хотя в действительности больше походила на Петуха. Каждое утро, ровно в половине пятого, ее веки поднимаются вверх, после чего туловище принимает вертикальное положение. По заведенному порядку Вера с особой тщательностью чистит зубы и отправляется на кухню готовить завтрак. Джулия любезно пригласила ее обратно к себе, пока остальные разбирают хлам в ее квартире, но Вера их нисколько не торопит. Джулия то и дело повторяет, что им с Эммой хочется, чтобы она осталась у них, и хоть Вера всякий раз отмахивается со словами «Ой, да ты скоро устанешь от меня», на самом деле ей ничего так не хочется, как остаться. Так что пока Вера живет у них.

Эмма потребовала сегодня на завтрак омлет вместо конджи. Вера просмотрела в Интернете с десяток рецептов и не поняла, в чем прелесть омлета, но ради Эммы она готова постараться. Можно что угодно говорить о Вере, но в гибкости ей не откажешь.

В пять часов Эмма, настоящий Петух по гороскопу, просыпается и нетвердо идет по коридору, протирая глаза кулачками. Вера слышит ее и шепотом отправляет чистить зубы. К тому времени, как Эмма приходит на кухню, ее ждут четыре вида омлета: с сыром, с грибами и сыром, с ветчиной и сыром и болтунья с томатом по-китайски. Вера щурится и хранит молчание, пока Эмма выбирает.

– Этот.

И Вера хмуро кивает, но внутренне скачет от радости.

Этим утром, пока Вера с Эммой еще завтракают, на кухне, против обыкновения, появляется Джулия, заспанная и со всклокоченными волосами.

– С утром, – бормочет она.

– Ох, ты так рано вставать, – говорит Вера. – Я не осуждаю, но обычно ты спишь все утро напролет.

– Вы же понимаете, что даже если говорите «не осуждаю», осуждения в ваших словах меньше не станет? – Джулия опускается на стул. – О-ох, омлет. Выглядит восхитительно.

Вера с Эммой лукаво переглядываются.

– В общем, я подумала, не пойти ли мне с вами в чайный магазин, – говорит Джулия, набив рот омлетом с грибами и сыром. – Фото, которые я разместила, пользуются успехом, вот думаю поснимать еще.

– Хм-м, – произносит Вера. – Пожалуй, надо брать с тебя плату за съемки в моем магазине.

Конечно же, Вера не собирается этого делать, потому что ей нравится позировать перед камерой. Джулия сделала уже бесчисленное количество фотографий Веры за приготовлением чая, и Вера открыла для себя, что в значительной мере она еще и павлин. Впрочем, при желании Джулия запросто могла бы заплатить. Теперь, когда обналичен первый чек по страховке Маршалла, Джулия может заплатить за что угодно. Значительная часть суммы досталась Рики за ту работу, которую он выполнил для Маршалла. Рики, естественно, не сдержал слез. Его младший брат Ади со дня на день должен приехать к ним в Сан-Франциско, и Вере не терпится побаловать его.

Некоторое время все беспокоились, что у Рики возникнут проблемы из-за его бота. Но Тилберт заверил их, что рынок NFT пока слабо регулируется законами. Законодательство не поспевает за переменчивым миром технологий, а поскольку Рики и Маршалл не заключали никаких договоров, выдвинуть против Рики обвинение будет крайне затруднительно. Рики и Сана разбирают тайный архив Маршалла и разыскивают обманутых художников, чтобы вернуть принадлежащие им работы.

Оставшиеся деньги пошли на погашение кредита за дом, и теперь, без этого груза на плечах, Джулия может развиваться в фотографии, рисковать и экспериментировать, зарабатывая репутацию.

Между тем по делу Алекса идет разбирательство. Тилберт сумел договориться с коллегой-адвокатом, и тот согласился бесплатно вести дело. Пока что Тилберт может лишь сказать, что все идет хорошо, насколько это возможно в таких случаях. Вера уже дважды навещала Алекса, и каждый раз она приносит еду для охранников, так что они должны обходиться с ним помягче. Они говорят, что им запрещено принимать еду от посетителей, но Вера знает: это сопротивление ненадолго.

После завтрака Вера, Джулия и Эмма неторопливо идут на остановку, болтают в ожидании трамвая и любуются видами просыпающегося города. Когда они поворачивают за угол, к чайному магазину, Вера хмурится при виде небольшой толпы. Ух, должно быть, покупатели Винифред.

Но вот они подходят ближе, и Вера видит, что люди столпились перед ее магазином. Кто-то замечает их и пихает других.

– Это Вера!

– Спасибо, ничего не нужно, – грозно заявляет Вера.

– Нет, – говорит молодая девушка с фиолетовыми волосами, – мы покупатели.

Вера смотрит на них с разинутым ртом. У нее вдруг пропадает дар речи.

– Сюрпри-и-из! – пропевает Джулия. – Оливер написал статью о вас и вашем магазине и его богатой истории, и «Новости Залива» купили ее. Завтра выйдет номер.

– Эм, вообще-то, я здесь после ваших роликов на «Тик-Токе», – говорит девушка с фиолетовыми волосами.

Джулия краснеет и улыбается.

– Я же говорила, Вера, это привлекает аудиторию.

– А я обучаюсь искусству, – говорит другая девушка, – хочу посмотреть роспись внутри.

Теперь очередь Веры улыбаться, ее распирает от гордости. Сана сотворила нечто невероятное, превратив само пространство в объект своего творчества и наделив смыслом каждую мелочь, вплоть до светильников. Всякий раз Вера входит внутрь и мгновенно переносится в потусторонний мир, между реальным Шанхаем и тем, который существует лишь в ее сновидениях, где они с Цзиньлоном качаются в маленькой лодке, пьют чай и водят пальцами по водной глади. Вера так рада слышать, что работу Саны оценивают по достоинству. Сана теперь вся в делах. Винифред, эта повторюшка, увидела магазин Веры и незамедлительно наняла Сану расписать свою пекарню. И не успела Сана закончить работу, как получила еще два заказа: закусочная дальше по улице и модный ресторан, открывающийся в Эмбаркадеро. Последний согласился заплатить пятизначную сумму, что удовлетворило даже маму Саны.

– Ну, а я здесь ради чая, – говорит бородатый парень. – Да, Кэсси Рэд отзывалась о нем с восторгом. Говорит, ваши чай просто ауф.

– Мои чаи… ауф?

– То же, что «вау», – подсказывает Джулия.

– Почему бы не сказать «вау»? Столько же букв.

– Вера, просто примите. – Джулия вздыхает и аккуратно разворачивает Веру к магазину. – А теперь открывайте, нам всем уже хочется чаю. Остальные тоже скоро придут.

Как только она произносит это, на другой стороне улицы останавливается роскошная машина Тилли. На переднем пассажирском сиденье сидит Оливер, Рики и Сана машут из заднего окна. Чувство счастья разливается у Веры в груди. Она смотрит на толпу – ну, технически их всего трое, но, как говорится, больше двух уже толпа, – потом на Джулию с Эммой, Оливера, Рики и Сану и, конечно же, на Тилли. Затем переводит взгляд на вывеску «Всемирно известный тайный магазин Веры Ванг». Так странно, она все время мечтала, что ее магазин прославится на весь мир, а на самом деле ей нужна была семья, такая, какая у нее есть сейчас.

Вера вставляет ключ в замок и отпирает дверь. Затем оборачивается к толпе и улыбается.

– Чего вы ждете? Заходите!

«Всемирно известный чайный магазин Веры Ванг» готов к работе.

Благодарности

Друзья, когда я говорю, что данная книга стала самым невероятным моим путешествием, это не шутка. Смутная, призрачная идея о «Непрошеных советах Веры Вонг» пришла мне посреди ночи. Призрачная в буквальном смысле. Маленькая пожилая дама обнаруживает труп в собственном магазине и берет на себя расследование. Я поделилась мыслью с другом, и тот убедил меня набросать краткий план. Так я и сделала, в темноте, рядом с двумя спящими детьми (да, дети спят со мной, не судите строго). В дальнейшем этот план стал аннотацией на оборотной стороне книги.

Я отправила набросок Кейтилин Детвайлер, моему агенту, и спросила, когда можно будет переслать его в Беркли. С учетом моих контрактных обязательств и плотного расписания мы полагали, что я возьмусь писать «Веру» в лучшем случае под конец 2023-го. Но Кейтилин посоветовала поделиться идеей с Синди, моим редактором, просто чтобы подкинуть ей мысль, над чем я могла бы поработать в дальнейшем. Итак, мы отправили набросок Синди. И не успели опомниться, как она сообщила, что вся команда в восторге, и предложила отодвинуть все прочее и напечатать «Веру».

Выражение «смех сквозь слезы» уместно здесь как никогда. С одной стороны, я была рада, что моя идея понравилась остальным. С другой – у меня не было сюжета. Кто этот мертвый? Почему он умер в чайном магазине? Я понятия не имела! Я ответила Синди, что, к сожалению, для работы мне не хватает – ах, какая мелочь – сюжета. Кажется, Синди сказала тогда, что верит в меня. Я смутно помню то время, потому что в мозгу непрерывно звучало: «ЧТО Я НАТВОРИЛА?»

Следующие несколько дней прошли в панике и попытках состряпать вменяемый сюжет. Я пошла в кафе, где подавали подозрительно крепкий кофе, и когда порция латте подстегнула мой сердечный ритм, начало что-то вырисовываться. Я ухватила призрак сюжета потными ладонями и стиснула до удушья. Я ведь упоминала, какой крепкий был кофе?

Через неделю я сообщила Синди, что смогу это сделать. Сдвинем на следующий сезон третью историю о Ченах и готовящийся триллер, чтобы издать «Веру» как можно скорее. Я поплакала по Ченам и триллеру, который успела полюбить и хотела поскорее представить миру, и принялась за работу. Пока я писала, Синди готовила почву: носила на совещания мой набросок (да, тот крошечный набросок, потому что *нервный смешок* книги-то не было!) и занималась вопросами оформления. Друзья шутили, что такими темпами обложка для книги появится раньше самой книги. В итоге так и произошло, и вновь я радовалась сквозь слезы, потому что обложка была великолепная, а книга должна быть готова не только в срок, но и оправдать такое классное оформление.

Примерно посередине первого варианта я поселилась на три ночи в отеле в надежде ускорить процесс. Это был мой первый писательский ретрит, и я целиком погрузилась в мир Веры. Смеялась над ее проделками, плакала, когда Сана наконец взяла в руки кисть, и радовалась, когда Оливер с Джулией воскресили свою дружбу. Это были самые волшебные три ночи в моей жизни (не говорите моему мужу!), и когда я набрала «Конец», это вновь был момент сладкой печали.

Итак, головокружительная история Веры Вонг перед вами. На пути возникало столько препятствий, на которых все могло – и должно было – пойти под откос, но благодаря энтузиазму и самоотверженности тех, с кем я работаю, все получилось. Мне так повезло сотрудничать с людьми, которые не только терпят мои причуды, но и поощряют их и делают невозможное, чтобы магия стала реальностью.

Спасибо Тилли Латаймеру, который убедил меня написать первый набросок «Веры». Спасибо Кейтилин Детвайлер, моему волшебному агенту, которая воплощает мои сумасбродные мечты. Спасибо редактору Синди Гуанг, такой воодушевленной, такой доброй, такой светлой и такой гибкой, что не верится в ее существование. Если бы я увидела Синди по телевизору, то закатила бы глаза и сказала: «Не бывает таких классных редакторов!» Кроме нее!

Я так счастлива работать со своей командой в Беркли. Ангела Ким, Джин Ю, Эрин Галлоуэй, Даш Роджерс и Даниэль Кайр воплотили в жизнь «Доверьтесь Ченам», и я так счастлива поработать с ними над «Непрошеным советами Веры Вонг».

Как всегда, спасибо людям из «Книжной компании Джил Гринберг»: Денисе Пейдж, Сэму Фаркасу и Софии Зайднер за решение всех вопросов с печатью.

Пока я пишу эти строки, мои киноагенты Мэри Пендер и Оливия Фанаро собираются открыть «Вере» дорогу в мир. Если в ближайшее время вы услышите о ней в новостях киноиндустрии, знайте, это все благодаря Мэри и Оливии.

Я бы ничего не смогла без моих друзей-писателей. Лори Элизабет Флинн просыпалась с утра пораньше, чтобы поддержать меня в писательских забегах, пока я сидела в отеле. Удивительные и такие разные С. Л.Гуан, Элани Элаймент, Роб Лайвермор, Тория Эгедус, Эмма Мари, Мэддокс Ганн, Мэл Мелсэр и Лани Фрэнк – моя вторая семья. Другим моим бесконечно добрым друзьям-писателям – Николь Лезперанс, Кейт Дилан, Грейс Ширм, Саджни Патель и Мэй Кобб – спасибо, что выслушивали мое нытье на протяжении всего процесса.

Мой муж, Майк, самый вдохновляющий и любящий муж, о каком можно только мечтать. Он держал оборону, пока я торчала в отеле, и твердил, чтобы я ни о чем не беспокоилась и осталась еще на одну ночь, если потребуется. С ним я ни разу не испытала чувства вины оттого, что придаю такое значение своему творчеству, и за это я ему бесконечно благодарна.

И конечно же, моим родителя за то, что дали мне столько материала для работы. Бездну материала! Клянусь, половина проделок Веры списана с них. Хе-хе. Спасибо, что позволили черпать в вас вдохновение, и особенно маме за то, что всегда готова помочь мне со съемкой видео для продвижения моих книг!

Спасибо моим читателям за компанию в этом безумном путешествии. Само собой, без вас ничего этого не было бы.

Примечания

1

Один из главных принципов воспитания детей в Китае. Заключается в том, что дети должны уважать старших. Даже будучи взрослыми, китайцы очень ценят мнение родителей. Это касается буквально всего – от поиска работы до выбора спутника жизни. Уважение к старшим прививается с младенчества, о нем говорят в школе, пропагандируют через СМИ.

2

Подъем! (кит.)

3

Популярное блюдо китайской кухни, яйцо, выдержанное несколько месяцев в специальной щелочной смеси без доступа воздуха.

4

Деликатес Юго-Восточной Азии. Традиционно гнезда стрижей-саланганов используются в кулинарии, но в Китае и Вьетнаме из них также готовят чайный напиток.

5

** В традиционной китайской медицине все продукты делятся на «холодные», «прохладные», «теплые» и «горячие».

6

* Здравствуй (кит.).

7

Доброе утро (кит.).

8

Область залива Сан-Франциско – территория, сформировавшаяся вокруг залива Сан-Франциско и названная его именем.

9

Крупук – национальное блюдо Индонезии и Малайзии, чипсы, изготовляемые из крахмала либо муки разных видов, а также измельченных морепродуктов.

10

Боже мой (индонез.).

11

BuzzFeed – новостное интернет-издание, международный медиапортал, освещающий широкий спектр тем – от мировой политики до телевизионных шоу.

12

Травяной чая из отвара или настоя лепестков или цветков клитории тройчатой.

13

Старший брат или сестра (индонез.).

14

CalArts, Калифорнийский институт искусств – частный художественный университет в Санта-Кларите, штат Калифорния.

15

Ютяо – блюдо китайской кухни, жаренные во фритюре нарезанные полоски теста, распространено не только в Китае, но и в других странах Юго-Восточной Азии.

16

Здесь и далее: деятельность метаплатформы Meta Platforms Inc. и ее соцсетей Facebook и Instagram запрещена на территории РФ.

Content

Джесси К. Сутанто
Непрошеные советы Веры Вонг

1 Вера

2 Вера

3 Джулия

4 Вера

5 Рики

6 Сана

7 Вера

8 Оливер

9 Рики

10 Сана

11 Вера

12 Джулия

13 Оливер

14 Вера

15 Рики

16 Сана

17 Вера

18 Оливер

19 Джулия

20 Сана

21 Рики

22 Вера

23 Вера

24 Оливер

25 Сана

26 Джулия

27 Рики

28 Вера

29 Оливер

30 Сана

31 Джулия

32 Вера

33 Оливер

34 Джулия

35 Вера

36 Вера

37 Рики

38 Сана

39 Джулия

40 Вера

Эпилог

Благодарности

Примечания