Уинни М. Ли

Соучастники

First published by The Orion Publishing Group, London

© by Winnie M Li, 2022

© Д. Харитонов, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО “Издательство Аст”, 2023

Издательство CORPUS ®

* * *

Уинни М. Ли

Как лучшие из режиссеров, Ли держит читателя в напряжении от начала до конца.

THE NEW YORK TIMES BOOK REVIEW

Этот роман вырос из потребности открыто говорить о том, что столько времени замалчивалось и скрывалось. В нем описываются мир кино и мужчины, которые контролируют то, как и что будет подано.

THE GUARDIAN

Ли рассказывает о сексизме в киноиндустрии и о том, какую цену платят те, кто не решается говорить об этом вслух.

Лив Константин

Пролог

Теперь я это вижу.

Я смотрю бесплатные газеты, которые набираю по дороге на работу – мусор, оставленный на сиденье вагона метро. На этих мятых страницах я узнаю имена из своей прошлой жизни. Лица, которые я видела в частном клубе, на афтерпати, на церемонии награждения, сидя в одолженных украшениях и одолженном платье, как и все остальные в этой захваленной, позерствующей публике.

Теперь, в 2017 году, я сижу в другой публике. Среди обычных людей, едущих на работу в трясущемся поезде через Бруклин, уже отсчитывая часы до того момента, когда мы выйдем из наших офисов и поедем тем же путем обратно, в противоположном направлении. Мы, пробегающие глазами газеты, чтобы мельком заглянуть в эту прославленную жизнь, – что мы на самом деле знаем об этих громких именах, об этих репутациях, ныне пошедших прахом?

В глубине души я тихо ликую – и сгораю от любопытства. Какой глава студии или киноидол следующим поймет, что от прошлого он не ушел? В фильмах ужасов толпа живых мертвецов наваливается на злодея, воздавая ему по заслугам.

Есть вещи, которых не похоронить, как ни затушевывай их подарками, пресс-релизами и фотографиями с улыбкой. Правда остается жить – даже если ее следы обнаруживаются только когда ищешь: в вычеркнутых словах, во взглядах на неопубликованных фотографиях, во встречах, которые проходили за закрытыми дверьми, но сопровождались странным молчанием. Или в односторонних смс, оставшихся без ответа.

Так что теперь мы все это видим.

Я-то и тогда видела. Но притворялась, будто не вижу.

Я смотрю на жизнь, которой, как мне казалось, я жила тогда, и на то, что вижу сейчас: словно показывают часть фильма, которая пропадала и только-только нашлась. Две картинки мерцают, попадают в фокус.

Я все еще не могу в этом разобраться, но я стараюсь. Щурюсь на свет и надеюсь, что не все это время была слепой.

Я почему-то знаю, что это близко, хотя извне до меня еще ничего не доносилось. А происходит это благодаря неспешному, старомодному, почтенному электронному письму.

Не стремительным синапсам социальных сетей, потому что по этим каналам меня найти трудно. Ничего примечательного во мне нет, и подписываться там на меня, поблекшую тридцатидевятилетнюю женщину, никто особенно не хочет. Я теперь живу простой жизнью, езжу на метро до своих кабинета и аудитории в заурядном местном колледже. А потом, вечерами – обратно до своей тихой квартиры.

Но этим утром на мониторе моего компьютера в почтовом ящике возникает письмо. Непрошеное, но неназойливое – незваный гость, ждущий, пока его заметят.

Имя, которого прежде в моем почтовом ящике никогда не возникало, но которое я сразу же узнаю.

Я сразу понимаю, о чем это письмо, хотя тема его совершенно нейтральная, вроде бы безобидная: Несколько вопросов, связанных с расследованием “Нью-Йорк таймс”.

У меня екает сердце, и я с усилием перевожу взгляд на остальные письма. Проблеск оживления в моих обыкновенно скучных буднях. На секунду я вспоминаю, каково это было, когда волнующие письма приходили в мой почтовый ящик каждый час, даже минуту. Офис, в котором кипит жизнь, забытое возбуждение от того, что ты в самом центре событий.

А затем, так же стремительно, меня накрывает волной другое похороненное чувство. Призрак, который мне не хотелось призывать.

Я решаю не открывать письмо. У меня есть другие, успокаивающе обыденные дела: оценки студентам, счет за квартиру, который надо оплатить, осенний пикник с барбекю, который устраивает кафедра.

Я ухожу на первое свое занятие, так и не открыв письмо. Но оно маячит где-то у меня в голове, словно какой-то пыльный, заброшенный инструмент в темной глубине подсобки.

Как бы я ни старалась о нем не думать, я знаю, что оно никуда не делось.

Оно там, в сумраке – поджидает меня.

Глава 1

В богоспасаемом учебном заведении, где я преподаю, базовый курс сценарного мастерства буквально так и называется: “Базовый курс сценарного мастерства”. Вот так вот у нас тут все оригинально.

У меня в этом семестре три курса: две части “Базового курса сценарного мастерства” и еще один, тоже новаторски названный – “Продвинутый курс сценарного мастерства”.

Студенты у меня тоже не большие новаторы, хотя, наверное, это моя преподавательская забота – попытаться сделать так, чтобы они ими были. Но у большинства студентов этого колледжа амбиций куда больше, чем собственно таланта. Я, разумеется, сказать им этого не могу. Я должна потакать им, потворствовать их обреченным фантазиям о будущем в Голливуде, бережно приучая их вносить в сценарии какие-то нюансы, слегка отходить от рабской приверженности формуле.

И все-таки на этой работе я получаю зарплату, которой хватает на жизнь. Я, понятное дело, преподаю классику, Сида Филда и Роберта Макки, но и от себя кое-что добавляю. Знакомлю ребят с “каноном”, а потом даю им немного странностей. Давайте-ка посмотрим этот сновидческий, головоломный фильм-загадку тайского режиссера, чьего имени никому из нас не выговорить. А вот девяностоминутный черно-белый фильм, запечатлевший Берлин 1920-х годов, идет сплошь под музыку, никаких диалогов. Держитесь, миллениалы.

Сегодня, на занятии по базовому курсу сценарного мастерства в половине одиннадцатого утра, мы говорим о персонаже.

– Как понять, что перед вами по-настоящему запоминающийся киноперсонаж? – спрашиваю я, чтобы расшевелить двадцать похмельных студентов, уставившихся на меня, как зомби.

Тишина в эфире.

Иногда помогает задать тот же вопрос, слегка переставив слова.

– Что делает киноперсонаж запоминающимся?

Теперь я перевожу взгляд с одного студента на другого, как бы понуждая произнести какую-нибудь фразу, издать какой-нибудь звук, просто подать какой-то признак разумной жизни. Смотрю на Клавдию, шатенку в очках, которая время от времени высказывает дельные соображения. Сегодня этого не происходит. Она безмолвно смотрит на меня.

Да что же такое, думаю я. Я ведь даже не о том, что им нужно было прочесть, спрашиваю. Это просто вопрос о кино, и все. Хочу крикнуть: “Ребята, скажите что-нибудь!”

Но вместо этого я дословно повторяю свой последний вопрос.

– Что делает киноперсонаж запоминающимся?

Наконец один юноша – разумеется, юноша – подает голос. Это Дэнни. Светло-каштановые волосы, немного пирсинга на лице, он в этой группе из разговорчивых.

– Ну-у… то, что ты этот персонаж помнишь?

Тут он испускает короткий, резкий смешок. Не знаю, смеется он над сущей глупостью своего ответа или над тем, как риторически обернул мой вопрос, но я даю хихиканью разойтись по аудитории и угаснуть. Так, поработай-ка с этими ребятами.

– А что заставляет тебя помнить этот персонаж? – спрашиваю я.

– То, что он смешной?

– То, что он всякую дичь творит?

– Что он секси.

Еще хихиканье после последнего соображения, но я не обращаю на него внимания.

– Ладно… какие персонажи вы прямо хорошо помните? – Я прохаживаюсь между парт, заглядывая студентам в глаза. – Давайте, назовите кого-нибудь.

– Джеймс Бонд! – выкрикивает кто-то.

– Люк Скайуокер, – говорит другой парень.

– Тор!

– Роберт Де Ниро в “Таксисте”, – говорит какой-то юноша, и я понимаю, что он бахвалится своим знанием кино – он ведь только что упомянул фильм, снятый раньше 1980 года.

– Ганнибал Лектор.

– А какие-нибудь персонажи, которые не убивали людей? – спрашиваю я.

Это вызывает у студентов смешки, но назвать таковых никто, кажется, не может. В итоге один из ребят говорит:

– Дамбо?

Ладно, сойдет и Дамбо. Снова пытаюсь их расшевелить – экспромтом.

– А женские персонажи какие-нибудь запоминающиеся?

Снова неловкое молчание.

– Джулия Робертс в “Красотке”? – спрашивает одна девушка.

Хочу крикнуть: “Она играла проститутку!” Вместо этого говорю:

– Ну, для начала. Она на “Оскара” номинировалась за эту роль. – Добавляю: – И прическа у нее была отличная.

Ребята вознаграждают меня смешками.

Тянется нескончаемая эта игра, но я хочу измерить пугающе неглубокие знания моих студентов о кино. Они называют помощниц супергероев. Называют диснеевских принцесс.

Наконец я говорю:

– А вот Скарлетт О’Хара в “Унесенных ветром”?

Студенты глядят на меня пустыми глазами.

– Ведь завтра будет уже другой день? – говорю я, цитируя знаменитые слова Скарлетт О’Хара, выражающие ее философию выживания. Все равно ничего. – Грандиозный эпос о Гражданской войне, действие происходит на Юге?

Я едва на них не кричу.

– Что, никто “Унесенных ветром” не видел?

– А-а… Я, кажется, как-то раз видел постер, – говорит Дэнни.

– Нужно будет, наверное, включить в нашу программу показ, – говорю я, не веря своим ушам и пытаясь это скрыть. – В свое время этот фильм очень многое изменил в Голливуде. В нем не все блестяще по части расового вопроса, но он как-никак в 1939 году вышел.

– Господи, он же как бы очень старый, – дается диву голубоволосая, блескогубая Эвери.

– Ему столько же, сколько “Волшебнику из страны Оз”, – говорю я, чтобы ослабить ее потрясение. – Они вышли в один год.

– Я не смотрела “Волшебника из страны Оз”, – признается Эвери.

Ну просто плакать хочется – в Америке курсы по кино слушают люди, не смотревшие даже “Волшебника из страны Оз”. Но я не сдаюсь.

– Значит, киноперсонажи запоминаются – должны запоминаться, – если у тебя возникает какое-то представление об их внутренней жизни. Если ты можешь вообразить их надежды и страхи, что у них было в прошлом, какие у них есть слабые места и причины для неуверенности в себе.

Ребята кивают, но я понятия не имею, просачивается ли вообще что-нибудь из этого им в головы.

– Да, многое из этого возникает благодаря игре актеров, но актеры работают с тем, что написано в сценарии. Так что мы возвращаемся к важности сценария. Важности создания запоминающихся, трехмерных персонажей, которым веришь.

Я закончила прогулку между их парт. Дойдя до переднего края аудитории, смотрю на них всех вместе.

– Так что ваша задача как сценаристов – написать персонаж без штамповки: она хорошенькая, он… хорошо дерется. Персонаж, который мог бы сойти за человека, которого вы знаете в реальности. За человека, которому веришь.

Я все еще удерживаю их внимание, поэтому продолжаю.

– В кино главное – преодоление недоверия. Люди летают, города взрываются. Конечно. Но чтобы фильм смотрелся, нужно сперва поверить персонажам.

Студенты глядят на меня – непостижимое сборище.

Дэнни поднимает руку. Спрашивает:

– Сара?

– Да, пожалуйста.

– К слову о “которым веришь”, что вы думаете обо всех этих обвинениях?

Я смотрю на него и чувствую, как у меня учащается сердцебиение, хотя не думаю, что студенты что-то подозревают.

Молчу, даю ему продолжить.

– Ну вот это все про Билла Косби и этого Вайнштейна… Все эти женщины, которые через много лет обвиняют их в насилии. Вы верите во все эти рассказы? То есть безумие же, нет?

Я старательно подбираю слова, старательно выдерживаю учительский тон.

– Что… вам кажется в этом безумным?

– То есть почему это выясняется сейчас – раньше-то они об этом молчали? Подозрительно как-то, нет?

И я подвисаю, на мгновение захотев дать студентам настоящий урок: о том, как по-настоящему устроена киноиндустрия, обо всех невероятностях, иерархиях и сокрушительном, отчаянном желании этой карьеры. Но у того, чему я могу учить их в качестве преподавателя, есть границы.

– Я не думаю… Только потому, что они так долго ждали, прежде чем об этом рассказать… Не думаю, что это обязательно означает, что этого не происходило. Может быть, сначала их надо выслушать, а потом формировать мнение.

На лице Дэнни – странное, неудовлетворенное выражение, но сказать что-то еще я не успеваю: вдруг, робко подняв руку, подает голос Клавдия.

– М-м, Сара? Я видела на IMDB, что вы на одном фильме работали с Холли Рэндольф. Это правда?

– Чегооо? – захватывает дух у одного из ребят. – Да ладно.

Если я еще не удерживала всеобщего внимания, то сейчас каждый студент глядит на меня в ожидании ответа.

Конечно же: интернет-база данных о кино. Онлайн-архив, в котором каждый когда-либо снятый фильм и каждый человек, участвовавший в каждом когда-либо снятом фильме. Я могла бы, если бы по-настоящему захотела, попытаться убрать свое имя с IMDB, но последние ошметки гордости меня останавливают. Упоминание на IMDB – это долговечное подтверждение того, что я некогда была человеком примечательным, важной персоной (так, во всяком случае, я думала), что я некогда занималась более впечатляющими делами, чем преподавание базового курса сценарного мастерства стайке ребят в никому не ведомом колледже.

Сегодня, в этом веке, ничего по-настоящему не умирает.

Врать об этом я, разумеется, не могу. Это же прямым текстом написано на IMDB, куда любой студент может хоть сейчас заглянуть со своего телефона.

– Да, – говорю я после паузы. – Я работала на одном из ее ранних фильмов.

Я не упоминаю ни того обстоятельства, что это фильм, благодаря которому она сделала карьеру, ни того, что я была на нем ассистентом продюсера.

Эвери снова дается диву:

– Вот это да, а какая она? Я ее обожаю!

– С Холли Рэндольф прекрасно работалось, – киваю я. – Я очень рада ее успеху.

Я понимаю, какой это поверхностный ответ, – отбарабанила его, словно солдат из “Маньчжурского кандидата”, которому промыли мозги. Но меня слегка подташнивает. Я знаю, что если посмотреть тот же самый перечень имен на IMDB, то неподалеку от наших с Холли увидишь еще одно. Имя исполнительного продюсера этого фильма. Имя, которое я бы хотела забыть.

Я бросаю взгляд на часы, радуюсь, что от занятия осталось всего две минуты.

– Послушайте, – говорю я, снова беря ситуацию в свои руки. – Мне кажется, мы отвлеклись. Ваше задание на неделю – найти убедительный персонаж в каком-нибудь фильме, только, пожалуйста, не в фильме о супергероях. Посмотрите все сцены с этим персонажем, сделайте заметки о том, что в нем или в ней кажется вам особенно убедительным. Почему этому персонажу веришь? Почему не хочется отвлекаться от просмотра?

Ребята недовольны. Только-только стало поинтереснее, а я тут со своим заданием.

Собирая со стола свои бумаги – голова опущена, на лице застыло бесстрастное выражение, – я вполне осознаю иронию.

Почему этому персонажу веришь?

Персонажи, живущие в наших воспоминаниях, – те, настоящие. Все их слабости, все их особые навыки и таланты, все их тайные стороны.

Письмо остается неоткрытым весь день, и под вечер, когда я больше не могу тянуть, я наконец щелкаю по нему мышью.

Том Галлагер из “Нью-Йорк таймс”. Что скажешь?

Дорогая мисс Лай!

Надеюсь, это письмо не причинит Вам неудобства; я собираю материал по некоторым минувшим событиям, связанным с кинопродюсером Хьюго Нортом, для важной статьи в “Нью-Йорк таймс”. Если не ошибаюсь, Вы работали с мистером Нортом в “Конквест филмс” в середине 2000-х годов. Я хотел спросить, не найдется ли у Вас времени поговорить по телефону или встретиться лично, чтобы ответить на несколько вопросов. Пожалуйста, знайте, что все, Вами сказанное, будет совершенно конфиденциально, если Вы этого пожелаете…

Вот то имя, которого я десяток лет пыталась избегать, написано черным по белому прямо у меня перед глазами. Хьюго Норт.

Я несколько минут сижу с ним один на один, потом перечитываю письмо.

Если Вы этого пожелаете. Какая странная формулировка. Как заклинание, произнесенное джинном из лампы. Совсем не та нелицеприятная, торопливая речь, которую можно было бы ожидать от газетного репортера. Но тут дело тонкое. Люди склонны к молчанию. И даже для того, чтобы просто послать письмо об этом незнакомому человеку, отправить его в пустоту, требуется толика лести и умения – если рассчитываешь на ответ. Даже если тебя зовут Том Галлагер и ты пишешь для “Нью-Йорк таймс”.

Интересно, так ли сильно его работа отличается от той, которая в свое время была у меня. Умение задавать вопросы, медленно соединять людей друг с другом, чтобы создать нечто значимое. Но если кинопродюсер гнет спину, чтобы на пустом месте воздвиглась целая постановка – иллюзия, – то журналист-расследователь осуществляет раскопку. Соскребает грязь с того, что было похоронено: пока не проявится вся картина.

Но одному ему этого не сделать. Ему нужны люди вроде меня, чтобы показывали, где копать. А таких, как я, на свете много. Ему просто нужно их найти.

Возвращаясь на метро домой, я пытаюсь не думать о письме Тома Галлагера. Даже необычное написание его фамилии говорит о его принадлежности к избранным, к элите. Потому что он не какой-то там журналист, а наследник всеми любимой династии Галлагеров, поколений голубоглазых государственных мужей, возвышавших в Сенате голоса в защиту угнетенных. Но Том выбрал журналистику, как будто знал, что политика – гиблое дело. Хоть какой-то видимости справедливости приходится ждать лишь от переменчивых, неблагонадежных СМИ.

Я думаю об этом, нарезая на ужин салат, а потом берусь за кучу студенческих сценариев по десять-пятнадцать страниц каждый, вероятнее всего – среднего качества.

Гоня прочь мысли о Томе Галлагере, продираюсь через сценарии. Крутой нуар о доминиканских наркодилерах в Бронксе. (Жестко и атмосферно, пишу я. А можете ли вы показать в ваших персонажах человеческое?) При этом я думаю: ну и кто даст на это добро? Если только не задействовать трех величайших звезд-латиноамериканцев всех времен, возможно, начинавших в музыкальной индустрии.

Далее. Проникновенная драма о разлаженной новоанглийской семье на грани кризиса. (Персонажи у вас отличные, пишу я. Но я не вполне понимаю, что у вас будет с сюжетом…) Опять же, никому такие фильмы не нужны. Разве что матриарха сыграет одна легендарная обладательница множества “Оскаров”.

Я разделываюсь с восемью заданиями и все, хорошенького понемножку. Думаю, не посмотреть ли что-нибудь, серию сериала или кусок фильма, – времени-то уже много. Но что бы я ни стала смотреть, я, скорее всего, расстроюсь. Сейчас единственное, что меня успокаивает, что по-настоящему переносит меня в другой мир, – это документальные фильмы о природе.

Я чищу зубы, забираюсь в постель.

То письмо светится на воображаемом экране в моей голове.

Я представляю себе, как пишу: “Дорогой Том…”

Или я бы написала “мистер Галлагер”?

Тут причудливая расстановка сил – мне уже приходилось иметь с ней дело, но такого, чтобы прославленный журналист пытался добыть информацию у меня, раньше все-таки не бывало.

Нет, у тебя есть история, напоминаю я себе. Будь с ним на равных.

Дорогой Том – спасибо, что написали. Я, наверное, готова буду поговорить, но я бы очень не хотела никакой огласки. Будет ли у Вас время для разговора на этих выходных?

Заставь ждать. Вся эта игра.

Но если быть с собой совершенно честной (а я в этом отнюдь не мастерица), то я до конца не уверена, что хочу эту историю рассказать.

Глава 2

Необычайно жарким октябрьским утром я наконец сажусь в поезд L, чтобы встретиться с Томом Галлагером. Яркое солнце освещает Таймс-сквер, где бурлит тот самый нелепый поток, которым эта площадь всегда может похвастаться, – двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Разинув рты, ходят туристы, глазеющие на непрерывное мельтешение видеоэкранов и неоновых огней. Наряженные гигантскими цыплятами, римскими центурионами и Статуями Свободы люди-рекламы лезут из кожи вон, чтобы привлечь их внимание. Контуженная чернокожая женщина, закутанная в разношерстную одежду, нетвердо стоит на углу 42-й улицы и 8-й авеню. Она жестикулирует в сторону перекрестка, бормоча в пространство, ее руки пытаются убедить невидимую публику.

– Никогда они меня не слушают. Я им все время говорю, но все время одно и то же. Вранье одно, сплошное вранье…

Я хочу задержаться и послушать еще, но тут меня как магнитом притягивает крепость в стиле ар-деко, вырастающая из жаркой пасти Таймс-сквер; ее происхождение запечатлено на фасаде на уровне второго этажа узнаваемым с первого взгляда готическим шрифтом. Этаж за этажом оплот усердной журналистики поднимается высоко в загрязненные небеса, а бездомные и поглощенные своими мыслями роятся внизу, ничего вокруг не замечая.

Я подхожу к темным вращающимся дверям здания “Таймс”. Врата Рая. Или Ада: это зависит от того, кто ты.

И все – один поворот, и меня уносит.

От жары и грязи многолюдного города – в покойное, девственно чистое святилище приемной. Я вдыхаю пресный воздух, пахнущий безопасностью и своего рода престижем. Уже больше столетия эта газета просвещает всю страну. Кого-то из работающих здесь я, наверное, знаю по университету, но ни за что на свете не хочу встречаться с ними здесь в выходной. Я самая обыкновенная посетительница, только и всего.

Я отмечаюсь, волнуясь, – вдруг меня не окажется в списке приглашенных. Но пропуск скучающая секретарша мне выписывает. Цифровой фотоаппарат делает смазанный снимок моего лица, вроде портрета из кривого зеркала.

Не без облегчения (и веселья) я беру его и сажусь на удобный серый диван. Жду, когда прибудет Том Галлагер.

Он замечательно пунктуален: входит всего лишь несколько минут спустя. На его мальчишеском лице – любезная улыбка, а руки почтительно сложены. Надо признаться, я впечатлена этой демонстрацией скромности, учитывая, как он знаменит.

На Томе очки в роговой оправе, словно в честь старых фильмов о газетчиках. А может, чтобы замаскировать его молодость или наследственную привлекательность, которой не скрыть: те же благородные черты, которые видим у его предков по мужской линии.

– Сара, я очень рад вас видеть. Спасибо огромное, что пришли.

Встаю; быстрое, но радушное рукопожатие.

Хоть сейчас и суббота, одет он не без старания. Рубашка с воротником на пуговицах (не белая – светло-зеленая) и темные джинсы.

Беру сумку.

– Простите, что только в выходной смогла. На неделе было много дел и мне… нужно было приготовиться к этому разговору.

Это и ложь, и не ложь. Не сказать, что в моей нынешней жизни много дел. Но что мне нужно было время на подготовку – правда. Мне было нужно как минимум десять лет.

Мы сидим в уединенной переговорной на двадцать пятом этаже, дверь закрыта, мы с Томом Галлагером одни. С высоты открывается завидная панорама мидтауна и Гудзона; осенний свет дробится в окнах и водах внизу. Есть стол: круглый, приземистый, коричневого стекла, он становится невыразительным алтарем для цифрового диктофона.

– Надеюсь, вы понимаете, – учтиво поясняет Том, – запись нужна для верности; я ни в коем случае не хотел бы неточно вас процитировать.

– То есть вы сейчас можете дословно цитировать любые мои слова? – спрашиваю я.

Я нервничаю сильнее, чем ожидала, и этот детский вопрос выдает мою неискушенность в журналистских делах. Я втихомолку ругаю себя за то, что задала его.

– Пожалуйста, не тревожьтесь, – он выставляет ладонь, успокаивая меня. – Этих решений я сейчас принимать не буду. Пока что давайте просто поговорим. Я хочу убедиться, что вы всем довольны.

Довольны. Давненько никто не думал о моем довольстве.

– Но… цитирование. Не хотелось бы сказать что-нибудь такое, что вы вырвете из контекста. – Я смотрю на диктофон, словно это бомба с часовым механизмом, красные цифры показывают обратный отсчет. – Или что-нибудь такое, о чем потом пожалею.

– Не вырву. Обещаю, что не вырву. В такой истории без контекста никуда. – Теперь его руки сложены полумолитвенно, взгляд голубых глаз серьезен. Интересно, это благодаря тому, как у Галлагеров воспитывают детей, он так хорошо, так… убедительно умеет показать искренность?

– Послушайте, – продолжает он, слегка подавшись вперед. – На этом этапе я просто собираю информацию. Контекст собираю, если угодно. Пройдут недели, а может, и месяцы, прежде чем я начну писать об этом следующую статью. Так что когда дойдет до дела, если я захочу дословно вас процитировать, то непременно с вами свяжусь и удостоверюсь, что сказанное вами вас устраивает. А времени на то, чтобы все это обдумать, у вас сейчас сколько угодно.

Я киваю:

– Обещаете?

– А как же, честное скаутское! – Он поднимает ладонь и ухмыляется; белые зубы сверкают в дурашливой, ироничной улыбке.

Ты родился в девяностые, хочу сказать я. В твоем детстве бойскауты вообще существовали?

Но это сочетание знакомого лица, очков в роговой оправе, изображение им добропорядочного белого соседского мальчика действует.

– Ладно, – снова киваю я. – Смотрите у меня.

Нацеливаю на него палец, как пистолет. Мой черед ухмыляться.

Том продолжает:

– В “Таймс” не принято перепроверять цитаты, но это такая важная и деликатная тема для… вас, возможно, и для других. Ваша собственная история – важнее всего. Я хочу быть уверен, что ваша точка зрения передана корректно.

Последние слова – уже, наверное, лишние. В “Таймс” не принято, но… На ум приходят продавцы с обычными их ухищрениями, цель которых – тебя завлечь. “Обычно я такого для наших клиентов не делаю, но лично вам будет подарок от фирмы…” Мой цинизм возвращается как раз вовремя, приводит меня в чувство.

Все мы пытаемся что-то друг другу продать, правда?

Только на сей раз я не знаю, подлежит ли обсуждению цена.

Том включает запись, и на машинке загорается красный огонек.

Мы откидываемся на своих диванах. Рядом со мной стоит чашка “Нью-Йорк таймс”, полная кофе; на ней красуется знаменитый девиз газеты. “Все новости, пригодные к печати”.

Том отпивает воды.

– Расскажите немного о том, как вы вообще занялись кино. До того, как стали работать с Хьюго Нортом.

Тут я даже не знаю, с чего начать. С того, как я впервые посмотрела фильм? (“Питера Пэна”, когда его снова выпустили на экраны в 1982 году, потом “Возвращение джедая” по выходе в прокат.) Или с тех воскресных вечеров, когда я каждый год без пропуска смотрела “Оскара”? При том что родители с бабушкой каждый раз возмущались, что я не в кровати, и приходилось убавлять громкость и подползать к экрану, чтобы слышать, что говорят награждающие, а родные засыпали – им это было неинтересно.

Меня это не волновало. На одну ночь в году это был мой техниколоровый сон, мерцавший за черно-белым порогом моего унылого дома. Роскошь и фантазия. Кинозвезды, легенды киноиндустрии источали слезы и признательность, поднимаясь за своими золотыми статуэтками. Они сияли с другого края континента – невозможные создания в невозможном царстве.

Я не думала, что когда-нибудь смогу стать частью этого мира. Но каким-то образом я сумела в него попасть.

Глава 3

Вообразите типичный фильм со вставной историей. Мы знаем, как это выглядит: один персонаж говорит с другим, откидывается, предавшись воспоминаниям, и изображение на экране плывет, растворяется в сцене, которую мы инстинктивно опознаем как прошлое. Такие флешбэки есть во “Все о Еве”, в “Гражданине Кейне”, практически в каждом фильме Хичкока. Это сговор о соучастии между режиссером и зрителем.

Вот это вот сейчас и происходит. Я, разумеется, не сообщаю Тому Галлагеру каждой мелкой подробности из той моей жизни. Во мне постоянно идет торг: сколько выкладывать? Сколько я хочу вспомнить? Но, рассказывая, я поневоле переношусь в то время, когда была помоложе, – погружения в прошлое мне не избежать.

Начать мне нужно с той меня, которая была от всего этого в стороне. Иначе толком не понять остального.

В Колумбийском университете я занималась англо-американской литературой. Я – типичный средний ребенок, обделенный вниманием и предоставленный сам себе. Спасением для меня всегда были истории. На экране ли, в книгах – все равно. Через кафедру англо-американской литературы я обнаружила киноведческие курсы и зачастила на все, которые могла посещать.

Моему выбору специализации родители не обрадовались. Моя старшая сестра Карен пошла по бухгалтерской части, и они надеялись, что я займусь чем-то столь же… практически применимым. Но по большому счету они не могли всерьез возмущаться, если я получала хорошие оценки. Действительно, чего им еще было нужно?

Времени на что-то сверх программы у меня в университете было немного, поскольку я должна была участвовать в семейном деле.

– А что за дело? – спрашивает Том, по-видимому, с искренним любопытством.

Я бросаю взгляд на его аристократическое белое лицо и прячу ухмылку. Да уж твоему семейному делу неровня.

– Моя семья управляет китайским рестораном во Флашинге, – говорю я, глядя ему прямо в глаза.

Ну, владеет и управляет. Открыл его мой дед, когда перебрался сюда из Гонконга, а потом им некоторое время заведовал мой отец – пока двоюродный дед не прибыл. Родители работают программистами, но заодно помогают с рестораном. Мы все помогаем.

– А, – говорит Том.

Ему, похоже, неловко. А чего он ожидал – семейной адвокатской конторы? Кабинетов в дубовых панелях и портретов патриархов? Как же.

– Значит, вы работали в ресторане параллельно с учебой?

Да, главным образом по выходным. Тогда дел было больше всего. Когда мои друзья отходили от похмелья после субботней вечеринки, поедая сделанный по индивидуальному заказу омлет за долгим, веселым поздним завтраком в университетской столовой, я была во Флашинге, сдерживая сонмы шумных китайских семейств, отчаянно рвущихся к своим воскресным димсамам.

Мой обожаемый младший брат Эдисон к работе в семейном ресторане не привлекался, а вот нам с Карен были назначены смены по выходным. У меня лучше получалось управляться с толпой, развлекать посетителей, пока у меня за спиной спешно приводили в порядок столики. Поэтому Карен доросла до ведения ресторанной бухгалтерии в служебном помещении, а я по двенадцать часов проводила на ногах, надрывая глотку. А потом поздним вечером возвращалась поездом номер семь на неделю в университет: сил нет, волосы с одеждой пропахли стир-фрай, и еще нужно несколько часов доделывать домашнее задание.

– А когда же вы впервые соприкоснулись с киноиндустрией?

Да, Том Галлагер хочет перейти к сути дела. Но все хорошие режиссеры не забывают сперва дать немного предыстории. Увлеки публику своими персонажами с их невзгодами. Чего они хотят, в чем нуждаются?

Я хотела работать в кино. Семейное дело во мне нуждалось. Нумеровать столики, раздавать меню, следить за тем, чтобы чайники были полны, желудки насыщены. Понятно – пирамида потребностей. Аппетит прежде искусства.

После выпуска с работой у меня ничего решено не было. Никто не наставлял меня весь последний год в университете, когда ты должен – метафорически – отмеривать и отрезать, нестись на всех парах к вожделенному предложению от консалтинговой компании, инвестиционного банка или аспирантуры. Предполагалось, что предшествовавшее лето я проведу, стажируясь там, где мне бы когда-нибудь хотелось работать. Но загадывать так далеко вперед я не могла. Мой двоюродный дед только-только перенес инфаркт, поэтому мне пришлось впрячься и временно управлять рестораном – ни хера ж себе, студентке двадцатилетней семейным делом управлять, – пока дед поправлялся. Поэтому нет, я не снискала расположения мира корпораций в тот ключевой момент перед последним годом.

На следующий год, жарким манхэттенским летом я выпустилась – и все мои друзья разлетелись по своим новым работам в престижных местах. А я, так сказать, осталась на месте, и деваться мне было некуда.

– Но уж после Колумбийского-то университета вы наверняка могли установить связи с кем-нибудь из выпускников… – начинает Том, потом замолкает. Возможно, поняв, что вышел за рамки дозволенного журналисту.

– Я тогда по-настоящему не понимала, как устанавливать связи, – поясняю я.

А вот того, что это – иммигрантские дела, я не говорю. Если твои родители не здесь родились, или, может, если они не западные люди, то тебе этих игр по-настоящему не освоить. У тебя нет этих семейных знакомств, с которых можно начать, тебе по-настоящему не дается этот самоуверенный американский широкий шаг со своими намерениями наперевес, строительство из полезных отношений дороги к желанной профессии… Наши родители нас этому не учат. Меня, во всяком случае, не учили.

Разумеется, у моей семьи были знакомства. В китайском ресторанном бизнесе. Но весь-то смысл иммиграции в том, чтобы твоим детям не приходилось всю жизнь вонять стир-фрай.

– Так, ясно, – говорит Том. Понимающий кивок.

Мы оба смеемся.

И этого довольно. Этого признания Томом Галлагером того обстоятельства, что не каждый рождается в рубашке. Чего изволишь, Томми? Блистательной политической карьеры, как у родичей? Или в шоу-бизнесе? Или, чтобы быть уж совсем образцом добродетели… в журналистике?

У меня такого выбора не было. Тогда-то – уж точно. Да и сейчас нет, когда мне под сорок.

И вот этой вот установке связей я училась позже, работая на первую свою начальницу, Сильвию, – а потом у Хьюго Норта. Я от них многое усвоила. Что правда, то правда.

Поскольку я выпустилась членом общества Phi Beta Kappa, мои родители (явив редкую милость) дали мне летний отпуск. В смысле – не стояли у меня все время над душой. Они сказали, что я могу на несколько месяцев расслабиться, решить, что буду делать дальше, – впрочем, продолжая отрабатывать свои смены в ресторане по выходным.

Я предпочитаю думать, что они свыкались с ситуацией, но на самом деле подозреваю, что их тревожила моя неприкаянность. Бестолочь какая-то: закончила Колумбийский университет, а заработков не предвидится. (То ли дело моя сестра, которая прямо с выпуска попала на подготовительную программу одной из аудиторских компаний Большой пятерки.)

Возможно, все родители тревожные, но мои были особенно тревожные. Может, это китайские дела или азиатские дела. Если использовать политически сомнительную пищевую метафору, тревога – это невидимая приправа, которая портит все наши блюда. Она – в каждом табеле успеваемости, в каждом разговоре за ужином, в каждом разе, когда нас провожают за порог. Вероятно, она порождается жизнью не в своей культуре.

Родителям стало полегче, когда мне пришлось вернуться к ним, выехав из общежития Колумбийского университета. Вернуться в четырехкомнатную квартиру во Флашинге, где я выросла. Вся мебель укрыта прозрачными пластиковыми чехлами, на стенах висят китайские свитки, с улицы под нами, из соседней квартиры, с нашей собственной кухни доносится вечный запах жира. Меня словно загнали обратно в клетку, которую я переросла. Прутья этой клетки не поддавались, и я чувствовала, как на меня давит каждый из них.

Летом все это было почти невыносимо. Из экономии мама редко включала кондиционер, и я в этой квартире растекалась вялой амебой, неспособной к мышлению высшего порядка.

Спасалась я походами в библиотеку Куинса. Там меня раздражали скопища семей, которые, как и я, укрывались от городской жары и экономили на своем электричестве, уходя к стеллажам под кондиционерами и бесплатному чтению.

В какой-то момент я стала уходить подальше. Добиралась обратно до Манхэттена, обратно до Колумбийского университета. Снова зачастила в эти здания из красного кирпича и чудесным образом нашла подработку на лето при старшей преподавательнице киноведения, чьи курсы слушала до того. У меня был жизненно важный пропуск Колумбийского университета, открывавший обратный путь в знакомые заветные пространства: просторные библиотеки, кафедральные коридоры с досками объявлений, обклеенными яркими листочками. Летом эти пространства в основном пустовали; кондиционеры работали на полную катушку. Шли летние курсы по киноведению, вот только устроиться ассистентом я уже не успевала. Но преподавательница разрешила мне слушать ее лекции, присутствовать на показах фильмов и – самое главное – устраивать эти показы.

Расскажу-ка немного о своем романе с кино. Любовь с первого взгляда между двумя людьми – это, наверное, миф, и для многих он оборачивается горьким разочарованием. Но любовь с первого взгляда между человеком и кино реальна, и она всегда радует. Я знала это с той минуты, когда в нежном возрасте четырех лет вошла в темный кинозал. Я сидела, глазея снизу вверх на экран, пришибленная разворачивавшейся надо мной историей, в которой все было не как в жизни – и которая девяносто минут была важнее, чем жизнь. Этот мир навсегда сделался интереснее моего монотонного существования.

С тех пор я любила кино. Но моя семья редко ходила что-нибудь смотреть. Ходить в кино стоит денег, а телевизор почти бесплатный, не считая расходов на электричество. Так что наши походы в эти священные храмы кинопросмотра имели место лишь несколько раз в год, и мама добросовестно штудировала рецензии, чтобы гарантировать, что мы потратимся исключительно на трех- или четырехзвездочные фильмы. Но я все равно смотрела телепередачи о кино: Сискела с Эбертом, Рекса Рида, этих знающих белых мужчин, говоривших мне, какие фильмы стоит посмотреть, хоть я и знала, что посмотреть их мне не светит. Я смотрела “Оскары”, а под конец года – ретроспективы лучших фильмов. Читала все газетные рецензии и материалы о съемках, по понедельникам выискивала сводки о кассовых сборах.

Если бóльшую часть моего детства этот роман был весьма односторонним, то смело скажу: с тех пор из него вызрели самые прочные отношения, что у меня были по сей день. Потому что фильмы не подводят. Они никуда не денутся, всегда утешат, облегчат чувство одиночества, которое, случается, испытываешь в жизни, обеспечат столько драматизма, страха и радости, сколько за пределами кинотеатра тебе никогда не видать. Столько превосходно сделанных историй, столько радующих финалов, сколько тебе никогда не изведать.

Тогда, в двадцать два года, я ко всему, что касалось мира кино, относилась как к чему-то сакральному. И когда эта старшая преподавательница попросила меня устраивать для нее показы, я как-то затрепетала, поняв, что буду по-настоящему иметь дело с реальными, живыми людьми, работающими в киноиндустрии.

Помню, как впервые позвонила кинопрокатчикам. Они находились в мидтауне, всего в нескольких милях к югу от того места, где на кафедре сидела я.

– “Синебюро”, – сказал некто очень деловым и профессиональным тоном.

– Здрасьте, это “Синебюро”? – спросила я. И тут же возненавидела себя, поскольку ответ на этот вопрос был уже дан.

– Да, это оно. – Женщину моя глупость не впечатлила.

– Здрасьте, да, я звоню из Колумбийского университета по просьбе старшей преподавательницы Кристин Брэдфорд, которая читает летний курс по киноведению. Мы сейчас проходим “Без крыши, вне закона” Аньес Варда, и я бы хотела устроить показ для наших студентов.

– Так, значит, образовательный показ? Сейчас посмотрю, какие у нас на образовательные показы расценки.

И вот так вот у меня вдруг появилась предназначение. Законное место на земле. Я толком не назвалась (назвалась только в конце разговора), но у меня была причина для звонка, и над моей причиной не посмеялись.

Я могла заказать тридцатипятимиллиметровую фильмокопию и прокатное удостоверение. Это была доказуемая сделка внутри киноиндустрии.

Я поняла, что это не отличается от заказа пророщенных бобов и кунжутного масла оптом у нашего поставщика. Заключи соглашение, условься о цене (а с бюджетом Колумбийского университета мне и торговаться не нужно было), организуй доставку.

О, эти откровения, когда мы молоды и начинаем понимать, как устроен мир. Что в этом мире все – просто ряд сделок, реклама уникального товара, который мы предлагаем, нас самих, нашего таланта. Нашей истории, никогда не являющейся такой особенной, какой она представляется нам.

Я общалась с “Синебюро” еще несколько недель, и все это время Стефани, сотрудница на другом конце провода, склоняла меня заказать у нее еще “вещей”. Французская “новая волна” интересует? Или Новый Голливуд семидесятых годов? Имеется исключительная подборка документальных фильмов синема верите.

Я поняла, что она проявляет ко мне почтение, – а все потому, что у меня были деньги и вроде как возможность решать, какие показывать фильмы и заказывать ли их через ее компанию. На самом деле принятие этих решений было не в моей власти. Я подчинялась распоряжениям заданной программы, преподавательница уже все выбрала, но некая моя сторона наслаждалась иллюзией такой власти, во всяком случае во время разговоров со Стефани.

Может, так меня и зацепило. Иллюзия власти – или хотя бы возбуждение от того, что этой иллюзией располагаешь.

И это, мистер Галлагер, тот дух, который господствует во всей киноиндустрии.

Но я думаю, вам это уже известно.

Глава 4

Устраивая показы, я постепенно поняла, что компании вроде “Синебюро” – это просто малопримечательные прокатчики, торгующие готовыми фильмами вразнос, как зеленщики с Флашинг-стрит, торопящиеся сбыть утренний сбор бок-чой или личи. Два за три доллара! Два за три доллара!

Разумеется, огорчительно было узнать, что не эти компании делают фильмы, не они суть творческие силы, рождающие кинематографические шедевры. Что волшебство случается в продюсерских компаниях – где процветают гений и творческое сотрудничество. Но как же мне было попасть в эту Святую землю?

Я нашла справочник продюсерских компаний и провела на кафедре несколько поздних вечеров, тщательно выделывая идеальные мотивационные письма, которые передавали бы мою страсть к кино, гармоничное сочетание моих выдающихся академических успехов с практическими навыками. В настоящее время я также готова обходиться возмещением расходов, добавила я, надеясь, что это продемонстрирует мою целеустремленность. Распечатала их заодно с резюме (также составленным с большим усердием). Похитила у Колумбийского университета несколько конвертов для рассылки, подумав, что его символика может произвести выигрышное впечатление, может поспособствовать тому, чтобы к их содержимому отнеслись посерьезнее.

Но за марки я заплатила сама.

Я разослала около шестидесяти писем, какие-то в обычных конвертах, какие-то в университетских. И с нетерпением ждала.

– Шестьдесят писем? – повторила моя сестра за обедом у нее на той неделе. – Ну, я уверена, что уж кто-нибудь да откликнется.

И некоторое время я воображала, что в моей электронной почте возникнет письмо или на телефоне высветится неизвестный номер. Но прошел месяц, а ничего не было.

Меня тучей накрыла безысходность.

Я ходила в библиотеки Колумбийского университета и, не покладая рук, читала книги о кино и сценарии. Брала фильмы на DVD – всё подряд, от медленных иностранных фильмов до блэксплотейшн и новых блокбастеров, – и смотрела их на своем ноутбуке в липкой родительской квартире. Тянулось лето, нестерпимо влажное, и в конце его непременно должно было состояться заседание с насупившимися родителями. Должно было быть принято радикальное решение, вследствие которого меня, возможно, определили бы на бухгалтерские курсы или отослали бы в Гонконг учиться высокому искусству расширения китайского ресторанного бизнеса. Что-то уничтожило бы всякую вероятность того, что я попаду в это далекое царство сценариев, хедшот-фотографий и номеров журнала “Вэрайети”, веером разложенных на столике в кондиционируемой приемной.

Я хотела доехать на метро до центра, где у этих продюсерских компаний все кипит – адреса-то я узнала, когда рассылала мотивационные письма, – и покрутиться там, показаться рвущейся к знаниям, рьяной ученицей. Но решила, что так меня сочтут сумасшедшей. Готовой унижаться. И близко не такой классной, чтобы быть частью этого мира.

В итоге входной билет мне обеспечило объявление на доске. Я увидела его на предпоследней неделе летней школы. Невыразительный белый листок, прикнопленный к правой части доски “События и вакансии”. Не ярко-розовая бумага, не цвета электрик, как у студенческих групп, рекламирующих сходки в стиле 80-х или радикально-феминистские вечера художественной декламации. Простая белая – и на ней один абзац, набранный шрифтом Times New Roman.

Динамичная кинопродюсерская компания ищет стажера на несколько месяцев

Мы – динамичная кинопродюсерская компания, расположенная рядом с Вест-Виллидж. Мы производим короткометражные фильмы; также на стадии разработки несколько полнометражных. Мы ищем умного, увлеченного, трудолюбивого человека, который поможет нам вывести компанию на следующий уровень. Стажировка неоплачиваемая, но расходы могут быть возмещены. Вы, в свою очередь, многое узнаете о буднях киноиндустрии, а в зависимости от результатов и обстоятельств возможно трудоустройство. Пожалуйста, присылайте мотивационное письмо и резюме по адресу: firelflyfilms@aol.com.

Постфактум – это объявление было таким шаблонным, состояло из таких общих слов, что любой нормальный человек заподозрил бы неладное. Что за “Фаерфлай филмс”? Существуют ли они вообще? Откуда я могла знать, что это не обычная разводка?

Я увидела этот белый листок бумаги и прочла его дважды. Три раза.

Не знаю, когда он там появился, но я проходила мимо этой доски объявлений по много раз на дню и точно заметила бы его раньше. Кто его повесил? Я огляделась, но на кафедре, не считая меня, было пусто. Столы, за которыми никого, невыразительное гудение кондиционера, афиши, колышущиеся от ветерка из вентиляции.

Я достала блокнот и списала адрес, пошла было прочь.

Потом обернулась. Подошла поближе к доске объявлений, еще раз просмотрела текст. У меня зачастило сердце, когда я попыталась вообразить себя в самом сердце офиса этой динамичной продюсерской компании, – вокруг меня звонят телефоны, на столе громоздятся сценарии, которые я должна прочесть.

Так ли уж кому-нибудь еще нужно было это видеть?

Я еще раз оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что я одна. Потом сняла распечатку с доски, сложила и засунула в сумку.

Бесшумным радующим нажатием глубоко вдавила кнопку в пробковую поверхность.

Пространство под ней снова было пустым – таким же, как тем утром.

В своем рассказе Тому я опускаю эту маленькую подробность.

Как я прикарманила объявление с доски, скрыв его от посторонних глаз. В конце концов, для истории, которая интересна ему, это не главное. Но вот так вот она начинается. Ограждение от окружающих представляющихся возможностей, расчетливое движение вперед, опаска – как бы тебя не опередили.

Поэтому, когда я в тот день уходила из университета, в желудке у меня плескался тошнотворный коктейль из вины и восторга. На душе было вроде как скверно, но по-хорошему. Как у ребенка, стянувшего конфетку из ближнего магазина. Возбуждение – тебе это сошло с рук – и стыд оттого, что обокрал мистера Кима, или Рахмана, или Лопеса, этого лавочника, которого знаешь все свое детство.

Но в этом случае, рассуждала я, в сущности, я никого не обкрадывала. Объявление было для всех, кто угодно в Школе искусств Колумбийского университета мог его увидеть. Просто так вышло, что я его пораньше сняла.

Когда я думаю об этом сейчас, эта моральная дилемма двадцатилетнего человека меня забавляет. Быть такой юной, видеть в каждом совершаемом поступке важный нравственный смысл.

Но по правде сказать, разве во всей киноиндустрии делается как-то иначе? Чаще всего и без доски объявлений обходится. Телефонный звонок, смс, отправленное одним человеком другому. Найди кого-нибудь молодого, кого-нибудь, кому неймется. А нас, толпящихся по краям этого мира, прижимающихся носами к окну, так много, что мы превращаемся в расходный материал.

Даже тут – много ли начинающих репортеров с горящими глазами и блогеров не убили бы ради того, чтобы попасть в эти заветные пятьдесят два этажа журналистской принципиальности?

Я не задаю этого вопроса Тому Галлагеру: к нему-то это никак не относится.

Он свои права заявил уже в юном возрасте двадцати семи лет. К нему, наверное, летят номинации на Пулитцеровскую премию вместе с предложениями вести аналитическую телепрограмму или сняться на обложку “GQ”. Но на каждого него приходится по тысяче нас. Надеющихся молодыми выйти в люди, стать кем-то из тридцати моложе тридцати или из сорока моложе сорока.

А вот рейтингов пятидесяти моложе пятидесяти не бывает. Потому что если мы к этому возрасту в этот мир не вошли, то, наверное, нам там и не место.

Но как же тогда мне, ребенку иммигрантов из Гонконга, удалось попасть в это благословенное царство с многолюдных, попахивающих жиром улиц Флашинга?

Как-то утром я встала на тротуаре в Митпэкинге, неподалеку от Вест-Виллидж, и позвонила в офис “Фаерфлай филмс” на третьем этаже. Поднялась по голой бетонной лестнице и вошла в переделанное производственное помещение, залитое естественным светом. Под высоким потолком змеилась сеть металлических труб, с кирпичных стен улыбались кинодивы на огромных обрамленных афишах фильмов 1950-х годов. Мэрилин, Рита, Грейс.

Ко мне подошла стройная, очень ухоженная женщина средних лет; ее каблуки громко цокали в пещерообразном пространстве.

– Вы, наверное, Сара, – радушно сказала она.

– Да, это я, – ответила я, пытаясь выразить должный энтузиазм, но при этом не показаться уж совсем желторотой.

– Приятно познакомиться. Я Сильвия Циммерман. Садитесь, пожалуйста, – она указала на диван в углу, который выглядел как три морковного цвета подушки, под честное слово пристроенных на геометрическом стальном каркасе. Села напротив меня в круглое кресло.

Мы обменялись любезностями и поговорили о кино. Что я в последнее время смотрела? Что мне в этих фильмах понравилось?

Я думала, что она задаст какой-нибудь из этих мучительных вопросов, сочиненных специально для собеседований (“В чем ваша главная слабость?”, “Опишите ситуацию, в которой вам пришлось преодолеть неожиданное препятствие”, и т. д.). Но об этом речи не было. Только о каких-то житейских вещах и о том, что от меня потребуется. Появляйтесь каждый день, после половины десятого. Будьте готовы выполнять самые разные задания, через две недели пересмотрим наши договоренности. Оплаты не будет, но можем купить вам проездной на метро. Когда сможете приступить?

Я смотрела на нее, приоткрыв рот. Она, конечно, распечатала мое резюме и бегло на него сослалась (“Похоже, вы накопили много хорошего практического опыта в других областях и всерьез интересуетесь кино”), – но это что, все? Меня так легко приняли в это общество?

По-видимому, все. При условии, что я не захочу денег.

– М-м, может, в четверг? – спросила я, назвав буквально первый пришедший мне в голову день недели.

– Великолепно, приходите тогда к одиннадцати.

– Наверное, получится… Наверняка смогу сказать после того, как кое с чем разберусь, – сказала я.

Кое-что я забыла, а именно – сообщить об этой стажировке (и главное, о том моменте, что работать придется бесплатно) родителям.

– В общем… меня взяли! – радостно сказала я Карен по телефону, шагая под заброшенной железной дорогой, которая годы спустя превратится в парк Хай-Лайн. Я знала, что она на работе, но от возбуждения кричала; мой голос откликался эхом под стальной платформой.

– Да ладно! Поздравляю! – воскликнула Карен. На фоне я слышала блеющие телефоны и гудение открытого офиса. Сердце у меня пело. Скоро я тоже устроюсь на благополучном рабочем месте, докажу, что не просто так на свете живу. – Видишь, я же говорила, что все образуется. Классные они?

– Классные? Да.

Уж точно класснее, чем в бухгалтерской компании. Пробегая мимо стройплощадки, где мучительно громко сверлили, я заткнула другое ухо. Почему Нижний Манхэттен постоянно строится? Никак этот город не закончит себя переделывать.

– Но, м-м… Зарплаты как таковой не будет. Так что в этом смысле это не совсем работа, – добавила я. – Скорее… перспектива.

– Ага, перспектива… – задумчиво произнесла Карен. В ее мире регулярных выплат и корпоративных программ профессионального обучения это, вероятно, прозвучало очень подозрительно. – Ну, если ты довольна, то это ведь главное, да?

– Да, я довольна, – но перед следующим вопросом я, забеспокоившись, осеклась. – Только вот… Как тебе кажется, как мама с папой отреагируют?

Я услышала ее вдох.

– Этого сказать не могу.

Разумеется, с чего бы ей знать. В отличие от меня Карен всегда делала то, чего от нее ждали. А всему, что делала я, было суждено разочаровывать родителей.

– Что такое? Неоплачиваемая стажировка? – Родители недоуменно смотрели на меня через обеденный стол.

Тем вечером было удушающе жарко, воздух неподвижно стоял между нами, и я пыталась подавить мое обычное раздражение – экономная мама никогда не включала кондиционер.

– Сильвия купит мне проездной на метро, – заявила я.

Маму это не впечатлило.

– Значит, она хочет, чтобы ты работала там полный день, а платить за это не хочет?

– Это называется опыт работы, – сказала я.

– Работа – это когда ты делаешь для кого-то работу, а тебе за это платят. Другого опыта тебе не надо.

– Я столько часов за столько лет в ресторане проработала, а даже минимальной зарплаты не получаю.

Я выложила свой первый козырь. У меня в голове почему-то промелькнуло воспоминание о кампании за минимальную зарплату в университете, когда студенты расположились на лестнице главного здания, ратуя за работников университетской столовой и уборщиков.

– Это другое, – сказала мама. – Это дело семейное. К тому же ты живешь с нами. Минимальная зарплата тебе не нужна.

Я попробовала другой прием.

– Я с детского сада делаю домашние задания. За домашние задания мне не платят.

– Тоже другое. Это ты еще учишься, чтобы получить диплом и выйти на хорошую работу. На работу, за которую деньги платят. – Мама насупилась.

– Ну, это тоже учеба, – парировала я. – Только учат тому, как устроена киноиндустрия.

Мама прищурилась и неотчетливо, но явно осуждающе что-то проворчала. Я поняла, что в эту минуту она была настоящей карикатурой на гневного китайского родителя – с этим своим произношением, с этой суровостью. Внутренне я еще сильнее застыдилась, внешне – еще сильнее рассердилась.

– Вай Линь, – попытался урезонить ее папа, – это другой мир, тут американцы главные. Они дела по-своему делают, нельзя ожидать, что они тут же наймут Сару, если она с ними ни дня не проработала.

– А зачем тебе вообще что-то узнавать о киноиндустрии? – спросила мама. – Эстрадников навалом. Это не солидная работа.

Я хотела спросить: “Ты что, издеваешься?” Ты что, пропустила все мое детство, когда я каждый год подряд смотрела вручение “Оскаров”? Ты замечала книги о кино, которые я брала в библиотеке, стопкой лежавшие на журнальном столике? Что я записывала чуть ли не все фильмы, шедшие по телевизору, и аккуратно помечала каждую кассету?

Но я промолчала, а высказался папа.

– Вай Линь, у тебя все по старинке. Нынешние дети… Никто не хочет быть бухгалтером, хотят быть кинозвездами.

Это встревожило маму еще сильнее. Негодуя, она бросила палочки на стол.

– Ты хочешь быть кинозвездой? Мы тебя в Колумбийский университет отправили, чтобы ты была кинозвездой?

– Я не хочу быть на экране, – попыталась объяснить я.

– А что же ты тогда хочешь делать? Чему хочешь учиться на своей “стажировке”?

– Всему остальному, – ответила я. – Всему, что происходит за кадром. Как фильмы делаются. Как они превращаются из сценария в… в то, что видишь на экране.

Мама все равно качала головой, не понимая.

– Это не профессия.

– Нет, профессия, – ответила я. – В киноиндустрии заняты миллионы людей.

– Не та профессия, для которой я тебя растила.

Она громко выдохнула. На переносице у нее обозначились две морщинки – те, что всегда говорили о ее досаде.

Я подвинулась на стуле, оторвав ногу от пластикового чехла, к которому она приклеилась из-за влажности.

– Слушай, – сказала я, – давай договоримся.

Так я вступила в переговоры с собственными родителями. Кто из нас этого не делал? Кто не сторговывался, лавируя между их правилами и своими желаниями? Это наша первая вылазка во взрослую жизнь, мелкими шажками – ближе к тому, чего мы хотим. Если нам как-то удается обойти эту преграду, то иногда получается и замахнуться на отдельную жизнь, которую можно назвать своей собственной.

Вот я и вызвалась работать в ресторане каждые выходные, полный день в субботу и воскресенье, а также раз в две недели по вечерам в пятницу, три ближайших месяца. Никто не управлялся с посетителями лучше меня, и родители это знали. Обычно, если я там так много работала, то мне хотя бы что-то платили. Но на этот раз я была готова отказаться от половины этой получки, чтобы наши расходы на персонал снизились.

– Дело не в прибыли ресторана, Сара, – сказал папа. – Дело в твоем будущем.

– Ну, речь-то идет всего лишь о трех ближайших месяцах моей жизни, – возразила я. – Это временное соглашение.

В то же время я буду по полной программе, с понедельника по пятницу стажироваться в “Фаерфлай филмс”. Узнаю что-то о киноиндустрии, посмотрю, нужна ли мне в самом деле такая карьера. Не придется искать человека, который подменял бы меня в ресторане по выходным, а может, и доход вырастет. Через три месяца пересмотрим наши договоренности, сказала я, позаимствовав фразу, которую тем утром услышала от Сильвии.

Родители смотрели на меня в замешательстве, словно им пришлось торговаться с новым поставщиком. Этой фразы они раньше от меня не слышали. Я понимала, что им хотелось, чтобы я начала делать настоящую карьеру (врача, адвоката, бухгалтера, банкира, преподавателя), но понимала я и то, как нужна в ресторане по выходным. Я уже училась у Сильвии. Сделай предложение, от которого не смогут отказаться.

Глава 5

– И каково это было – наконец-то работать в кино?

Сперва вяловато – я да Сильвия в этом необъятном индустриальном офисе. Но сложа руки мы не сидели. И года не прошло, как все завертелось.

Избавлю вас от подробностей. Мало кому есть дело до тягот жизни маленькой независимой продюсерской компании. Таких честолюбивых контор на планете сотни, и истории о том, как они возникают, развиваются и, как правило, умирают, интересны только тем, кто имеет к этому отношение.

Я без остатка посвятила себя компании; каждый ее маленький успех, каждый шаг вперед я ощущала как свой собственный. Да, в эти первые несколько месяцев я не получала зарплаты, а когда спросила Сильвию, не заключить ли нам что-то вроде договора, она замяла тему, словно это была пустая формальность. Главное – сама работа и справляюсь ли я. Я вовсю показывала, что всю душу вкладываю в возложенные на меня обязанности: отвечать на звонки, помнить, с кем у “Фаерфлая” дела, даже запирать и отпирать офис, – после того как через несколько недель стажировки мне вручили ключи. Я хотела участвовать в чуде создания фильма. И через эти простые, обыденные поручения я надеялась хоть чуть-чуть приблизиться к изучению этого волшебства.

Я жадно впитывала весь этот опыт, словно губка, попавшая в безбрежный океан. В мой первый день в “Фаерфлае” мне было поручено разобрать все сценарии, присланные Сильвии разными агентствами, написать черным маркером на срезе каждого сценария его название и разложить их по полкам так, чтобы названия были видны.

Я упивалась тем, что это – настоящие киносценарии, присланные большими, блестящими агентствами из своих сияющих стеклянных башен. Слова, которые однажды могут превратиться в движущиеся образы, проецируемые на экран на кинофестивале “Трайбека”, в канзасском мультиплексе, в далеком торговом центре в Японии, чтобы выжимать из толп посторонних людей смех, слезы, адреналин.

Меня подмывало днями напролет читать сценарии, но, к сожалению, в мои обязанности это не входило. Большинство этих сценариев, сложенных стопками и надписанных, были просто “шлаком”, присланным нам агентами или авторами в надежде, что мы ненароком их посмотрим и найдем в них какие-нибудь достоинства.

Нет, поначалу я была нужна для чисто административной работы. Разбирать, раскладывать, вести записи. Распечатывать сценарии, переплетать их и надписывать. Едва ли для этого требовалось образование Лиги плюща или даже просто университетский диплом. Я могла бы заниматься этим сразу после школы. Но я читала сценарии в обеденный перерыв или брала вечерами по нескольку штук и читала в экспрессе, возвращаясь во Флашинг. И через несколько месяцев я прочла почти все сценарии, что были в офисе, весь “шлак”. Большинство из них, как я поняла, не привлекли внимания потому, что были не очень хороши.

Существенные сценарии Сильвия упоминала после разговора с агентом или другим продюсером. Она пересылала мне письмо с характерно кратким указанием (“Пжлст распечатай и переплети мне, прочту”) – и я понимала, что в этом сценарии есть что-то такое, к чему нужно отнестись серьезно.

Как-то раз я совершила ошибку: сказала Сильвии, что прочла один сценарий. Она отбрила меня, резко и зло:

– Я не говорила, что тебе можно читать этот сценарий. Это конфиденциальное.

– Ох, простите.

Я была ошеломлена, не поняла, что сделала не так. Очевидно же, что если я распечатываю и переплетаю сценарий, то имею возможность его прочесть. Где логика? Но после этого я помалкивала. Я все равно читала поступавшие к нам сценарии, только Сильвии об этом не говорила.

Вот в чем хитрость работы помощником. Нужно сознавать границы своих обязанностей. Ты несешь ответственность за то-се, пятое-десятое, но явно выходить за эти рамки нельзя, как бы тебя ни распирало от усердия. И никогда нельзя раздражать начальника.

Примерно тогда же я прочла книгу о том, как работать помощником в Голливуде, и первое правило там было такое: незаметно сделать так, чтобы без тебя не могли обойтись. Как только твой начальник понимает, что он без тебя как без рук, тебе достается работа поинтереснее.

И вот однажды, после того как я каждую неделю сидела у Сильвии в офисе по сорок часов, отвечала на звонки, разбирала ее бумаги и ее онлайн-базу данных, встречала разных людей, приходящих на деловой обед, – после того как я заслужила ее доверие, после того как она заметила, что я могу пригодиться не только для простой административной работы, она попросила меня взглянуть на один сценарий. Он только что пришел от агента Зандера Шульца, и Сильвия обычным порядком потребовала распечатать его и переплести.

Сильвия часто поминала Зандера в разговорах. Мне стало любопытно, что за сценарий.

– Можно прочесть? – тихо спросила я.

Как ни в чем ни бывало Сильвия ответила:

– Читай, конечно. Скажи, что думаешь.

Наутро у меня были две страницы напечатанных заметок о сценарии, которые я прилежно писала в ночи на ноутбуке. Сейчас мы, все на своем виду повидавшие профи, можем посмеяться на тем, как я тогда выслуживалась. Но это не было ради того, чтобы произвести впечатление на начальницу или снискать ее расположение. Для меня это было ради чего-то большего. Дело было в любви к ремеслу, в страстном желании ему научиться, в желании внести какой-то свой весомый вклад и получить за это признание.

– Я думаю, что большинством из нас оно-то в конце концов и движет, нет?

Задавая этот риторический вопрос, я вскользь гляжу на Тома Галлагера. Но никакой приметной реакции не следует – лишь быстрый кивок.

Три месяца спустя я делала кое-что поинтереснее. Мне все равно приходилось заниматься всякой бюрократией – скучными мелочами, от которых хотелось выть с тоски (сортировкой чеков Сильвии, объяснениями по их поводу с бухгалтерией). Но в дополнение к заметкам о сценариях мне разрешили выступать с идеями насчет подбора актеров, разведывать перспективы финансирования, начерно составлять письма агентам и потенциальным сопродюсерам.

И, наконец, я получала что-то вроде зарплаты. На жизнь ее бы не хватало, реши я съехать с родительской квартиры во Флашинге. Но ее хватало на то, чтобы родители не в полный голос выражали недовольство моим выбором карьеры. Под конец года мне удалось отвратить ту драматическую беседу по душам, которую они, возможно, замышляли. Мы с Карен вздохнули с облегчением. Еще мне разрешили больше не работать в ресторане, не считая эпизодических смен по выходным.

Меж тем Сильвия удивила меня щедрым подарком: годовым членством в Кинообществе Линкольн-центра и стодолларовым подарочным сертификатом магазина “Сакс” на Пятой авеню – магазина, в котором я не раз оказывалась, но никогда ничего не покупала по причине ужасающих цен.

Купи что-нибудь симпатичное на зиму! Написала на сопроводительной открытке Сильвия своим изящным наклонным почерком.

Потрясенная этой нежданной благотворительностью, я дождалась послерождественских скидок и купила роскошный кашемировый шарф – ручная работа, крупное золотое плетение, – получавший комплименты везде, куда я в нем приходила. Я до сих пор его ношу.

Родителей впечатлила щедрость Сильвии. Я не сказала им, что видела финансовый отчет нашей компании: мои рождественские подарки записали в издержки.

Еще я была приглашена к Сильвии на ежегодный праздничный фуршет, состоявшийся холодным декабрьским вечером в ее доме в Верхнем Ист-Сайде. Я помогала ей составить список гостей и разослать около сотни приглашений при содействии ее десятилетней дочки Рейчел, которая радостно лизала и заклеивала конверты, сидя рядом со мной и болтая о последних прочитанных ею книгах. В составе гостей перемешались друзья Сильвии, ее знакомые, а также приятели из числа тех, с кем она вела дела: режиссеры и продюсеры, высокопоставленные рекламщики, актеры, пресс-агенты, фотографы, продакт-менеджеры. Познакомившись с этими профессионалами лично, я поразилась тому, как легко мне оказалось с ними говорить, как плавно текла беседа – особенно после того, как я выпила третий стакан ромового пунша.

– Вы, значит, правая рука Сильвии. Колумбийский университет заканчивали, верно? – спрашивали разные люди.

Я кивала с некоторой гордостью. Одно то, что я работала с Сильвией, утверждало меня в качестве человека, к мнению которого стоит прислушаться.

В толпе я мельком увидела Зандера Шульца, модного режиссера и фотографа, чьи рекламные ролики и музыкальные клипы Сильвия продюсировала последние несколько лет. Большую часть осени он пребывал в затяжном отпуске, совмещенном с несколькими фэшн-съемками на Бали, в Австралии и на островах Фиджи. Но вот он вернулся и был готов вплотную заняться сценарием, над которым работал.

Тем вечером он разок взглянул в мою сторону. Не думаю, что я ему запомнилась.

В наступившем году я впервые повстречалась с Зандером по-настоящему. До тех пор я часто слышала, как Сильвия поет дифирамбы его “поразительному визуальному стилю” и “интуиции рассказчика”. Я видела все, что он снял, читала сценарий, который он написал и по которому надеялся делать фильм, а Сильвия была бы продюсером. Сценарий был неплохой. Вполне захватывающий, но ничего выдающегося. Это мнение я оставила при себе.

Не знаю, чего я ожидала, но, когда Зандер вошел в наш пещерообразный офис, он показался мне обычным белым мужиком тридцати с лишним лет, не особенно высоким или приметным. Дорогие темные очки сидели на узком лбе. И все же это был первый режиссер, которого я наблюдала дольше пятнадцати минут, так что некий трепет я ощущала. Уж конечно, такие талант и успешность должны время от времени проглядывать – не все же время им скрываться из виду.

– Это тот Зандер Шульц, который потом получил “Золотой глобус” за…

– Да, тот самый.

Огрызаюсь: вдруг зло берет. Меня коробит одна мысль о Зандере с его “Золотым глобусом”.

– Я до этого дойду.

Том Галлагер поднимает брови и быстро пишет что-то в блокноте – возможно, отмечает мою вспышку.

Я велю себе успокоиться.

– Каково было с ним работать? – спрашивает Том.

Я слегка уклоняюсь от этого вопроса.

– У него было очень ясное представление о том, как все должно быть. И он не очень-то следовал советам и предложениям, которые этому противоречили.

Я замолкаю.

– Погодите. Дайте-ка я вам расскажу немного о режиссерах.

Это лекция, которую я всегда хотела прочесть своим студентам, но не делала этого из соображений благопристойности.

Какой у нас в голове стереотип режиссера? Вспыльчивый, зато наделенный особым видением мужчина в черном берете, кричащий: “Стоп! Снято!”

В действительности же на нем, скорее всего, окажется бейсболка, а снимает второй режиссер, но не будем пускаться в детали. Такое впечатление, что режиссеры-мужчины обладают исключительным правом быть вредными и требовательными, потому что от них этого ждут. (Случая поработать с женщиной-режиссером мне не представлялось, и это отдельная тема.)

Но спроси американскую публику, почему она идет на тот или иной фильм, и выяснится, что обычно не ради режиссера (если это не кто-то вроде Спилберга). Идет ради звезд: этих знакомых фотогеничных лиц на афише или в трейлере. Поэтому режиссеры, конечно, – это “художественный взгляд” и творческие силы, создающие фильм, но они зависят от известных актеров, без которых их фильмов не посмотрят. И, разумеется, имеет место зависть, когда актерам достаются все рекламные фотосъемки на красной ковровой дорожке, приглашения на ток-шоу, журнальные развороты.

Кинопроизводство работает на сложных миазмах самолюбий. Ведь режиссеры также сильно зависят от инвесторов, которые финансируют производство их фильмов (но инвесторы будут в этом заинтересованы лишь в том случае, если снимается кто-нибудь знаменитый). Частные же инвесторы – это особый вид. До искусства кинопроизводства им обычно дела мало, но они неплохо заработали, годами занимаясь, скажем, недвижимостью или ценными бумагами, и теперь воображают себя большими людьми в этой манкой, роскошной индустрии.

Теперь берем это месиво самолюбий и добавляем туда продюсера… Ну, продюсер – это человек, по-настоящему ответственный за появление фильма на свет. Но до продюсера никому никогда нет дела. Мы – те безымянные сущности, что выходят из толпы лишь для того, чтобы раз в году получить “Оскара” за лучший фильм, а затем исчезают снова. Никто не идет смотреть фильм ради того, кто этот фильм продюсировал.

Вот и возникает напряжение: кто чье самолюбие тешит, кто считает себя более всего ответственным за успех фильма и кто получает признание за свой вклад. Полный бардак.

– А что стажеры с ассистентами? – спрашивает Том Галлагер.

Этим самолюбия не полагается. Мы там на последнем месте. Беречь нас никто не будет.

Но ничего из этого я не знала, когда тем днем впервые наблюдала Зандера Шульца у нас в офисе. Он развалился на диване и рассуждал о потенциальных инвесторах и актерах для своего фильма под названием “Твердая холодная синева”. Зандер сидел спокойно, в полном телесном благополучии, почти не шевелясь, как будто не желал тратить силы на мелкие, необязательные движения. В мою сторону он не взглянул ни разу, разговаривал только с Сильвией.

– Я тут на днях завел речь о фильме с агентом Хоакина Феникса…

– Зандер, все по порядку, – заговорила Сильвия. – Мы еще не до конца с финансированием разобрались, об исполнителях думать рано.

– Ну так разберись, – твердо сказал Зандер. И все: одно-единственное распоряжение.

Повисло молчание; я знай раскладывала бумаги, делая вид, будто не слушаю. До того момента за несколько месяцев в “Фаерфлае” я видела, что люди на встречах держатся с Сильвией не иначе как любезно, а то и почтительно. Ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь давал команду ей, брал ее в оборот.

– Зандер, я так не смогу. – Сильвия была непреклонна. – Ты знаешь, как это делается. Встречи, встречи, встречи – а толку от этих встреч больше, если на них присутствуешь ты. Поскольку именно ты собираешься этот фильм снимать.

В ее голосе зазвучала едва различимая нотка недовольства.

– Я знаю, – сказал Зандер. Прозвучало это так, словно смысл сказанного Сильвией он пропустил мимо ушей.

Во время этого обмена репликами я подняла на них глаза. Зандер заметил, что я на него смотрю, и его взгляд стал изучающим. Потом он, и бровью не поведя, повернулся к Сильвии.

– И сколько, ты думаешь, это займет?

– Понятия не имею, такие вещи непредсказуемы… – начала Сильвия.

– Ну, всю жизнь я ждать не могу, меня эти клипы просят снимать, а еще галерея эта капает на мозги насчет возможной выставки.

– Тебе придется найти время для встреч, если ты хочешь, чтобы с фильмом что-нибудь вышло, – тут Сильвия, которая была старше Зандера на двадцать лет, взяла материнский и в то же время наставительный тон.

– А не твое ли это дело? И Андреа?

Андреа была агентом Зандера и занимала большой светлый офис несколькими кварталами дальше от центра.

– Если ты хочешь, чтобы вписалась Андреа, тебе нужно им подыграть. Прояви интерес к какому-нибудь другому проекту, с которым они носятся. Ты прочел сценарии, которые она тебе давала?

Зандер ответил не сразу. Он проглотил свой кофе. Снова осмотрел комнату и остановил взгляд на мне.

– Привет, – сказал он, повысив голос.

– Это Сара, – напомнила ему Сильвия. – Она тут с лета работает.

– Привет, Сара.

Я подняла голову, удивленная тем, что ко мне обратились. Чувствовала, что щеки у меня горят – отчего? Оттого, что меня за человека признали?

– Здрасьте, – сказала я нерешительно.

– Читала эти сценарии? – Зандер указал на три сценария, которые Сильвия перед ним положила. “Время закрытия”. “Серьезные меры”. “Скрытый оттенок злости”.

Я взглянула на Сильвию, не зная, стоит ли объявлять, сколько сценариев я читала. Но она тоже ждала моего ответа – не без любопытства.

– Да, на прошлой неделе прочла, – сказала я.

Зандер поднял брови, как будто был впечатлен, посмотрел на Сильвию.

– Ого, – сказал он мне. – Ты, наверное, очень читать любишь?

Не знаю, что он имел в виду. Что я китаянка, следовательно, ботаник, следовательно, много читаю? Или просто что… я люблю читать?

А это, разумеется, правда.

– Ну да, – ответила я.

– Они лучше моего сценария? – спросил он.

Меня поразило, что он спросил меня об этом напрямую. Был ли это риторический вопрос? Положа руку на сердце, его сценарий, “Твердая холодная синева”, был довольно увлекательным, но ничем не более примечательным, чем три им упомянутых. Но говорить ему этого я не собиралась. К тому же я читала сценарии всего несколько месяцев. У меня не было уверенности, что мое мнение на этом этапе много значит.

– Нет, – соврала я. – Ваш мне кажется более оригинальным.

Зандер довольно кивнул:

– Хороший ответ. Видишь? – Он повернулся к Сильвии. – Не буду я снимать по чужому сценарию. Только по своему. Так что давай, ищи финансирование. Потому что тратить свое время на его поиски я больше не хочу.

Лицо Сильвии было непроницаемой маской.

– Но ты же хотя бы прочтешь три этих сценария, да? Нам надо показать твоему агентству, что мы готовы к сотрудничеству.

Зандер, кажется, ее вопрос проигнорировал.

– Эй, Сандра, – он щелкнул в мою сторону пальцами; его лицо озарила новая идея. – Тебя же так зовут, да?

– Сара, – поправила я.

– Сара, какой у тебя любимый фильм Полански? – осведомился он, вдруг посерьезнев.

На секунду я запаниковала. Но вообще-то ответ был очевиден.

– М-м, “Отвращение”, – выпалила я.

Зандер осклабился. Я впервые увидела, как он улыбается.

– Недурной выбор.

Щелкнул снова.

– А Кубрика любимый?

Фильмография Кубрика пронеслась у меня перед глазами, все такое разное – кажется, невозможно выбрать.

– “Тропы славы”, – сказала я наконец.

Зандер отреагировал удивленно.

– Ух ты, глядите-ка. Пуристка.

– А вы что думали, “Космическую одиссею” назову? – саркастически спросила я.

– “Космическую одиссею” только дилетанты называют. – Зандер подмигнул мне. Я внутренне засияла; проверку я, похоже, прошла.

– Сара, у тебя будет время сегодня вечером написать на эти три сценария короткий отзыв?

От потрясения у меня глаза полезли на лоб. Он просит меня отрецензировать эти сценарии для него? Вместо него?

– М-м, как бы да, – беспомощно промямлила я. Придется еще раз пройтись по сценариям – а это часа два, – прежде чем начинать писать… Засижусь за полночь, даже если начну в поезде по пути домой.

– Можно будет получить комментарии к ним завтра утром?

– М-мм… – Я была олененком в свете фар, не понимала, что сулит мне ослепительное сияние передо мной: переход на высший уровень бытия или кровавую, мучительную гибель.

Я взглянула на Сильвию, а та сердито посмотрела на Зандера.

– Да что ж такое, Зандер. Ты настолько обленился?

– Я не ленюсь. Я просто… действую практично. Я не хочу снимать по этим сценариям, а Сара хочет учиться. Это ведь чистая формальность, так? От того, что я их прочту, никому ни горячо, ни холодно.

– Да, но Сара – не ты.

– Ну, понятное дело, – Зандер ухмыльнулся этой очевидности. – Но ты ведь на ее заметки полагаешься, да?

– Конечно… – Взгляд Сильвии смягчился и нашел меня. К тому времени она регулярно просила меня рецензировать приходившие к нам сценарии. – У Сары со сценариями ладится.

– А за что же мы ей тогда платим, как не за то, чтобы для меня сценарии читать? – закончил свою мысль Зандер.

Потом тихонько добавил:

– Мы же ей платим, правда?

Эти слова меня больше позабавили, чем задели. Я подала голос.

– Я справлюсь, – громко сказала я. – И да, мне платят.

Они разом повернули ко мне головы; брови у них были подняты высоко, как у марионеток. На лице Сильвии – облегчение.

– Я смогу прочесть три сценария, – заверила их я. – И о каждом сделать заметки. С удовольствием.

– Уверена? – спросила Сильвия. Ни в моих способностях, ни в моей готовности она не сомневалась. Беспокойство в ее голосе было связано с другим – с едва заметным сдвигом взаимодействия, с шажком из-под задуманного ею контроля.

Я пожала плечами.

– Да вы же меня знаете. Люблю сценарии читать.

Зандер просиял от своей находчивости.

– Ну надо же. Вот умница.

Я часто слышала, как он говорит женщинам эти слова, сыпет ими, словно видавшими виды монетами. Но по-своему они действовали. Мотнув в мою сторону головой, он одобрительно посмотрел на Сильвию.

– Я смотрю, она ко двору пришлась.

Вот так вот я и познакомилась с Зандером Шульцем.

Глава 6

Я действительно пришлась ко двору, и Зандер вскоре это понял. Разумеется, я не была похожа на женщин, к которым он привык. Шли месяцы, и я часто видела его с какой-нибудь очень хорошенькой, стройной девушкой, иногда с моделью. Чертам моего лица не хватало изящества, я не делала безупречного макияжа, не носила дизайнерских нарядов. Я никогда не придавала своему тощему телу определенных положений в его присутствии, не ворковала в ответ на его реплики, не смеялась в ту же секунду его шуткам. И на Сильвию с Андреа, его агентом, я тоже похоже не была; они были старше меня, твердые, деловые, они осыпали его комплиментами, но не боялись попрекнуть самолюбием – и все это опять же с одной-единственной целью: возвысить пьедестал, на котором Зандер стоял и так.

Я была молодая, но не глупая. Это было ясно. И Зандер постепенно начал ценить мое мнение о сценариях, хотя никогда мне этого прямо не говорил.

В Зандере Шульце было что-то едва ли не рептильное. Последив за ним некоторое время, ты понимал, что он практически не двигается, разве что изредка, по необходимости опускает-поднимает тяжелые веки. Он мог хранить бесстрастное выражение лица, почти не проявлять эмоций, наблюдая тебя и окружающее помещение. А затем – как ящерица, вдруг срывающаяся с места, – он оживлялся, его лицо расплывалось в обезоруживающей улыбке, и это мастерски рассчитанное включение харизмы располагало тебя к нему. У него было острое и занятное чувство юмора – когда он хотел им воспользоваться. И зачастую он делал это с большим успехом, покоряя инвесторов, актеров, агентов, которым хотел внушить свое художественное видение. Но точно так же он мог безмолвно сидеть в углу, мало участвуя в разговоре, пока ты пахал, чтобы для него все стало возможно.

Чем дольше я работала с Зандером, тем больше наперекор самой себе уважала его целеустремленность, то насквозь прожигающее рвение, с которым он стремился перенести свое – и ничье больше – видение на экран. Вне зависимости от того, с обаятельным, бодрым Зандером ты сталкивался или с молчаливой, мрачной его ипостасью, поведение его всегда казалось тактическим, обусловленным тем, достаточно ли ты важен, чтобы расходовать на тебя энергию.

Но за этим цепким взглядом работал ум, помнивший каждый план в каждом фильме Полански и Пекинпа, каждую монтажную причуду Николаса Роуга. Насмотрен он был невероятно. Казалось, что он постоянно представляет себе, как в том или ином пространстве могла бы двигаться камера – запечатлевать его, превращать в нечто динамичное, приковывающее внимание зрителя.

Возможно, он так же смотрел на людей и ситуации, придумывал, как бы их повернуть для оптимального использования. Я подозревала, что когда он занимался сексом со своей подругой-супермоделью, половина его мозга все равно была занята мыслями о том, как бы наилучшим образом поместить ее голое тело в план съемки, – единственный способ удовлетворить его кинематографический взгляд.

Но на первом месте всегда была его точка зрения: его воображаемая камера управлялась со светом и ракурсами так, чтобы ты увидел мир таким, каким он хотел тебе его показать. Это, наверное, было поведение человека, как минимум лет двадцать потратившего на то, чтобы стать кинорежиссером. Знавшего, что однажды воссядет на это легендарное кресло с тканевой спинкой и будет распоряжаться всем производственным процессом одним кивком головы.

Зандер часто просил меня прочесть сценарий, и я хваталась за эту возможность. От таких предложений в киноиндустрии не отказываются. Если пытаешься в этом мире пробиться, то никогда нельзя говорить “нет”. Всегда нужно говорить “да”.

Видите, как рано для нас расставляют ловушки.

Зандер знал свои профессиональные слабые места – хоть и никогда никому их не называл. При всем своем визуальном таланте он, возможно, подозревал, что не умеет писать об эмоциях и отношениях. Персонажи у него, как правило, были двухмерные, ничего интересного сказать не могли. В особенности это относилось к женским персонажам, которые в первых его сценариях фигурировали исключительно в качестве пассий. Они неизменно характеризовались как “чуть за двадцать, красивая” и в динамичных сценах бешено скакали практически нагишом.

Его первые сценарии мало кто читал, но я обнаружила файл под названием “сценарии Зандера”, сохраненный на пузыреобразном, полупрозрачном “Маке”, который я унаследовала от Сильвии. Когда я открыла файл, увидела дату и имя на титулах, то поняла, что это ранние опыты Зандера в сценарном деле.

Прочитав их, я поняла, почему эти сценарии никогда не поминаются. Они были, попросту говоря, очень неоригинальными. Меня озадачил зазор между его исключительной самоуверенностью и их неважным качеством.

В сценарном деле он с тех пор изрядно поднаторел, но все равно был далек от совершенства.

Просекла я это, впервые прочитав первый вариант “Твердой холодной синевы”, который я распечатала заодно с резюме нашей компании и биографической справкой о Зандере, чтобы приобщить к подборке снятых им шоурилов на VHS. Такие презентационные комплекты мы уже несколько месяцев рассылали по инвесторам – без особого успеха.

– Не пойму, – как-то днем проворчал Зандер. – Все вроде как в восторге – а потом находят повод слиться. Ох, это не для нас. Как думаешь, они вообще сценарий читали?

Да ладно, Зандер, подумала я. А то ты сам всегда читаешь сценарии, которые должен прочесть.

Сильвия пристроила свои безоправные очки на макушке, постучала бордовым ногтем указательного пальца по губе.

– Ну, может, синопсис стоит слегка переделать.

Она посмотрела на меня.

– Сара, что ты думаешь о синопсисе сценария Зандера? Думаешь, он вполне передает историю?

– Он немного… – Я искала нужное слово. Не хотела обижать того, кто этот синопсис написал, – вдруг это был кто-то из них. Шаблонный? Бесцветный? Как если бы речь шла о последней заявке на видеоигру от “Сеги дженезис”?

– Не получился он, да? – спросил Зандер.

– Наверное, его можно было бы переписать, – дипломатично предположила я.

– Хочешь попробовать переработать синопсис? – спросила Сильвия.

– Я? – спросила я для верности. Я была очень рада этому случаю, но не хотела уж слишком проявлять энтузиазм. К тому же в свои двадцать два я не была уверена, что сумею улучшить уже написанное.

– Зандер, ты не будешь против, если Сара попробует переписать? Синопсис? – спросила Сильвия своим самым сладким голосом.

Он пожал плечами и, скучая, едва взглянул на нас.

– Да пожалуйста.

Синопсис нужен для того, чтобы втянуть инвесторов, агентов, актеров, воротил киноиндустрии в чтение сценария. Писать их – целое искусство, такое же, как искусство сочинения придурковатых слоганов, которые видишь на киноафишах. (Один человек. Одна миссия. Один срок, к которому невозможно успеть.)

Штука в том, что если у тебя получается по-настоящему клевый синопсис, а сценарий не оправдывает ожиданий… тогда имеем разочарованных читателей. И воротил, которые решают все-таки не финансировать твой фильм.

Так что моя переработка синопсиса (оказавшаяся удачной) как-то превратилась в переработку самого сценария. Правда, на то, чтобы открыть файл в “Файнал драфт”, стереть строки Зандера и вписать свои собственные, я не взошла. Такое вмешательство разъярило бы любого режиссера, не говоря уже о цаце вроде Зандера.

Но, следуя гордой традиции непризнанных редакторов сценариев, я написала подробные заметки, десятистраничные декларации о том, как сценарий можно было бы улучшить, предложения, хитро завуалированные лестными словами о том, что меня впечатлило, что арка персонажа и сюжетная линия могли бы стать еще лучше, если только внести эти незначительные изменения.

По правде сказать, это не были незначительные изменения. Это были очень существенные перемены в повествовании, предполагающие более мрачный, более реалистический конфликт, укорененный в испорченности и равнодушии общества. Возможно, с моей стороны было слишком смело предлагать такое Зандеру. Нажимая в письме Сильвии “отправить”, я корчилась от дурных предчувствий.

– Давай-ка я сначала взгляну на твои заметки, – до того сказала она. – Ты же знаешь Зандера. Он может очень трепетно относиться к своей работе, даже если сам никогда этого не скажет.

Так что сначала была проверка Сильвией. Что, если бы они ее возмутили? Если бы она позвонила мне в слепой ярости, чтобы обвинить в ненужной жестокости к ее фавориту – или, еще того хуже, в непроницательности, в неспособности толком оценить хороший сценарий?

На следующее утро я маялась в офисе, пытаясь заниматься делом, – прикрепляла степлером к чистым листам новые чеки Сильвии, раскладывала новопришедшие резюме и шоурилы. Покончив с этим, я пролистала каталог офисных принадлежностей и начала заказывать дополнительные картриджи для принтера, переплеты для сценариев, пачки бумаги. Ах, чувство безопасности, обретающееся в таких банальных вещах. И зачем метить куда-то выше?

Когда Сильвия влетела в дверь, вид у нее был таинственный – учительница, собирающаяся ошарашить своих обеспокоенных учеников контрольной.

Она побывала в кофейне на углу и принесла не один, а два картонных стакана, уравновесив их своей сумкой “Малбери” сливового цвета. Я решила, что это означает скорое появление Зандера, и сердце у меня упало. Но, к моему удивлению, один стакан, от которого шел пар, Сильвия поставила передо мной.

– Тебе двойной капучино, да? – спросила она.

Я была потрясена.

– А-а… да.

Я подумала, что о моей непереносимости лактозы она забыла, но спросить, на соевом ли он молоке, не рискнула.

Она откинулась на несуразном оранжевом диване, и на ее лице появилась широкая припомаженная улыбка.

– Сара…

Встревоженная, я посмотрела на нее.

Сильвия рубанула рукой в мою сторону.

– Должна тебе сказать: твои заметки о сценарии великолепны.

Я так и уставилась на Сильвию, не веря.

– Правда?

– Да хватит уже скромничать. Будь в Зандере хоть капля твоей скромности, с ним было бы гораздо легче работать.

Я ничего не сказала, только спрятала улыбку за глотком вспененного молока.

– Эти заметки – именно то, что ему нужно. Они очень точны, они очень хорошо написаны, убедительны. Теперь надо сделать так, чтобы он их воспринял.

– Как вы думаете, получится?

– Ну, Зандер к двенадцати зайдет. Я ему эти заметки растолкую. Так что, наверное, будет хорошо, если ты в это время сбегаешь по каким-нибудь делам. Сходи еще кофе выпей, например.

Была ранняя весна, и, пока мои заметки о сценарии либо поливали грязью, либо нахваливали в офисе, я получала редкое удовольствие, бродя по улицам Челси, подставив солнцу лицо. Я видела, как сквозь землю на клумбах вокруг деревьев пробиваются молодые цветочные побеги, – и думала, может ли это быть началом чего-то более существенного в моих рабочих буднях в компании. Что, если я стану в компании тем человеком, к которому обращаются, если надо поправить сценарий, и что, если однажды я сама напишу сценарий, который там прочтут и будут продвигать? Я читала об этом в той же книге о том, как работать помощником. Сделайся незаменимой, освой какое-нибудь дело, и после этого… возможно, у тебя получится как бы между прочим положить на стол написанный в свободное время сценарий.

Но сценария я еще не породила. Самая свобода письма, чистый лист в его природе слишком меня угнетали. Каждый день я упиралась в целую стену малопримечательных сценариев; меня буквально преследовал призрак посредственности.

Тогда я ничего не могла придумать, но, стоя на Семнадцатой улице между Восьмой и Девятой, сказала себе, что однажды придумаю.

А вдруг по прошествии пятнадцати лет я применяю к тому моменту своей жизни какой-то прихорашивающий фильтр? Возможно, столь ясных целей у меня тогда не было. Когда тебе двадцать с чем-то, ты блуждаешь в потемках, думаешь, что в нужный момент мир чудесным образом прояснится, словно расступится густая чаща, являя тебе истинный путь. Но обычно такого озарения не происходит. Приходится прорываться, набивая шишки и сбиваясь с дороги.

Сильвия, верная своему слову, убедила Зандера поработать с моими заметками, и днем мы втроем посидели, пообсуждали планы на сценарий. Переработать персонажи, ввести правдоподобный новый конфликт, укорененный в социальной проблематике, чтобы обособить этот проект от прочей, более стандартной остросюжетной продукции.

Еще несколько раз делая заметки и переписывая, я все время отмечала, что нужны значительные женские персонажи. Впоследствии я вселила в Зандера мысль о том, что ему нужен стильный триллер с женщиной в главной роли, и мне хочется считать это небольшим вкладом в его следующий фильм, “Яростная”.

Он, разумеется, так и не соизволил этого признать.

С новой редакцией “Твердой холодной синевы” мы начали вызывать значительный интерес у продюсеров и в течение следующего года перешли к предпроизводству первого полнометражного художественного фильма Зандера.

– Хорошо ты сценарий обрабатываешь, – сказал как-то Зандер, прочтя очередной набор моих заметок. Из всего, что он говорил, на благодарность в мой адрес это было похоже больше всего.

Сильвия спросила, не успела ли я подумать о том, чем хочу заниматься в киноиндустрии. Я сказала, что мне нравится работать со сценариями, но хотелось бы поучиться продюсированию. Тогда это была правда: меня определенно привлекала роль человека во главе всего этого дела, который движет проект вперед. Тут была тонкая грань между лестью (так как она сама была продюсером) и ослаблением всякого ощущения угрозы (так как я не хотела, чтобы она решила, будто я нацелилась на ее место). Что в любом случае было невозможно, поскольку компанией владела она.

– А как тебе кажется, продюсирование – это вообще что? – спросила она. – Не описывай весь процесс кинопроизводства, так, в нескольких словах.

– Умение все устроить? – предположила я.

Сильвия кивнула.

– Но все сразу не устраивается. Сначала нужно обрасти связями и выпестовать проекты. Потом – увидеть удобный случай. А как придет время, вспомни, чего ты стоишь. И торгуйся.

Я все это запомнила и сказала себе, что смогу этому научиться.

– Что же, – сказала Сильвия, – тогда не прощаемся. Мне кажется, ты можешь очень далеко пойти. А через несколько лет, глядишь, возглавила бы здесь отдел развития.

Одна эта фраза, которой меня одарили, словно тонкой, сухой гостией, питала меня все последующие годы, когда я тащила на себе кучу дел разом и получала за это смешные деньги.

Попросить чего-то еще мне и в голову не пришло. И как-то официально отразить мою работу со сценарием Зандера я тоже не попросила. Тогда я была благодарна уже за то, что меня взяли в команду.

Глава 7

– А можно забежать вперед?

Так, почему я спрашиваю? Это моя история.

Будь это фильм, сейчас на экране появился бы титр: “Четыре года спустя”.

Прошло четыре года, и “Твердая холодная синева” совсем скоро должна была выйти на экраны. У нас в “Фаерфлае” установились удобные треугольные отношения: Зандер с Сильвией сверху, я снизу. Следуя примеру Сильвии, я постигала искусство заводить связи и торговаться; и то и другое возможно лишь в том случае, если ты излучаешь достаточно уверенности. Ее я тоже набиралась. О моей репутации сценарных дел мастерицы постепенно узнавали в нью-йоркских киношных кругах – отчасти благодаря похвалам Сильвии. Если бы я захотела, то могла бы воспользоваться этим, чтобы познакомиться с другими продюсерами, воротилами киноиндустрии, “обрасти связями”. Как обычно, вовремя мне этого в голову не пришло.

Вместо этого я дневала и ночевала в “Фаерфлае”, подстраховывая Зандера с Сильвией везде, где было нужно: готовила рекламные комплекты, проверяла с нашим адвокатом договоры, подыскивала агентов по продажам и прокатчиков. К тому времени я также заведовала офисом – надзирала за менявшимся составом наших стажеров, приходивших работать бесплатно. К счастью, сама я уже получала пристойную зарплату. Ничто в сравнении с тем, что получали мои университетские друзья, ушедшие в мир корпораций или только-только кончившие юридический или медицинский факультеты. Меня все равно клонило к тому, чтобы заказывать самое дешевое блюдо из меню любого ресторана, но я зарабатывала достаточно, чтобы съехать от родителей и снять трехкомнатную квартиру в Уильямсбурге на двоих с подругой подруги. Я наконец-то чувствовала себя взрослой.

Тогда мне было под тридцать. Я встречалась с несколькими парнями, но длительных отношений не было. Карен же годом раньше вышла замуж за своего давнего возлюбленного и теперь ждала ребенка. (Как всегда, полностью оправдывая ожидания родителей.) Но для меня романы – и все, что им сопутствовало, – не были на первом месте, потому что я душой и телом принадлежала работе. Мужчины казались несравненно менее интересными, чем фильмы, и непредсказуемый процесс заигрывания, пробуждения с кем-то рядом, посылания смс, возможно – неполучения ответа, зачастую радовал меньше, чем удовольствие от просмотра хорошего фильма. Вместо этого я воображала долгую и волнующую карьеру кинопродюсера. Никакой другой арки персонажа мне от жизни не требовалось.

К тому же на работе бывало весело. Иногда Сильвия просила меня поработать у нее дома, где она неизменно откупоривала под вечер бутылку превосходного красного вина, а трое ее детей (Нейтан, Рейчел и Джейкоб) часто бывали дружелюбны и любознательны. Я видела, как Рейчел с годами вырастает из резвой десятилетки в хмурую, худющую пятнадцатилетку. У меня было такое чувство, что, несмотря на сумрачное бремя пубертата, ей нравится, когда я рядом, – длинноволосая женщина двадцати с чем-то лет, кажущаяся совсем непохожей на ее мать.

– Чем ты сейчас занимаешься? – спрашивала она. Я сидела у них в гостиной и ждала, когда Сильвия договорит по телефону.

Я рассказывала о сценарии, который тогда читала.

– Классная же у тебя жизнь, – произносила Рейчел; ее подростковые глаза были подведены слишком густо.

Я сомневалась, что когда-нибудь буду по-настоящему “классной”, ведь я выросла в квартире над нашим рестораном во Флашинге. Но Рейчел, возможно, и не догадывалась о моих корнях.

Из-за семьи и насыщенной светской жизни Сильвия часто отдавала мне свои приглашения на кинопремьеры и приемы. Со временем меня саму стали приглашать. Раза по два в неделю я вечером оказывалась на показе или каком-нибудь профессиональном сборище, знакомилась с другими режиссерами и продюсерами, взахлеб говорила с ними о кино, о том, кто какими проектами занимается, кто какие фильмы в последнее время смотрел. Там всегда было спиртное; наливали бесплатно, вино лилось рекой, и я вращалась в местах, полных привлекательных и остроумных работников киноиндустрии; большинство были хорошо образованными и белыми, но всех нас объединяла неугасимая страсть к кино.

Неформальное общение было такой же частью работы, как офисные дела. В конце концов, так связями и обрастают. А в том возрасте мне ничего не стоило гулять до часу-двух ночи, знакомясь с режиссерами, актерами и руководителями отделов закупок, а потом осовело отпирать офис в девять часов утра – похмельной, но счастливой. Похмелье было непременным следствием удачно установленных связей. И разве мы не были баловнями судьбы? Мы, получавшие зарплату (пусть и скудную) за то, что занимались тем, что любили: делали кино.

Производство наших собственных фильмов всегда предоставляло возможность познакомиться с людьми из еще одной съемочной группы, с каждым человеком, чья имя попадает в финальные титры: от посыльного до старшего рабочего-механика и оператора-постановщика. Я часто сближалась с актерами и поняла, что они такие же, как обычные люди, только более привлекательные и харизматичные. И очень даже дружелюбные, особенно если хотят получить роль. В киноиндустрии актеры – самые, наверное, из всех приверженные своему делу люди, но они же обычно – самые в себе неуверенные и самые неудачливые.

Так что я уже не была наивной мечтательницей, только-только пришедшей в кинопроизводство, к моменту появления на сцене Хьюго Норта.

Да-да, зловещая барабанная дробь. Мы добрались до той части истории, где в кадр входит мистер Норт.

Том Галлагер подается вперед в предвкушении. Должно быть, в такие моменты журналисты-расследователи истекают слюной.

– Можете описать вашу первую встречу?

Как бы я все эти годы ни пыталась затушевать мысли о нем, этот момент я помню очень ясно. Влиятельные люди в нашей жизни всегда удостаиваются достопримечательного появления, правда? Или, может, это наша память сохраняет ту самую встречу в особом формалине, а великое множество других встреч в нашей жизни меркнет, забывается.

Разумеется, Хьюго Норт – человек, впереди которого всегда идет его репутация. Когда ты с ним знакомишься, реальное содержание встречи всего лишь совпадает с имеющимися у тебя ожиданиями – и предрешенной развязкой.

Что в нем подкупало немедленно – это его британское произношение. В киноиндустрии все только и хотят выделяться, хотят, чтобы в них видели нечто уникальное. На Хьюго работало произношение. Американец слышит британское произношение и воображает английскую королеву, пьющую в саду чай со всем своим державным потомством. Произношение Хьюго сообщало ему некую утонченность, его голос сулил немыслимые возможности.

Но кроме голоса он обладал неколебимой уверенностью в себе. Способностью привлекать к себе внимание посредством одной своей репутации, через неявное осознание его богатства. Я не знала другого человека, который, просто разговаривая с тобой, делал так, что ты была рада находиться рядом с ним, в его орбите.

Но стоило решить, что перед тобой очередной сладкоголосый британец, завсегдатай частных клубов и пятизвездочных отелей, как Хьюго сбивал тебя с толку. Он увлеченно болтал на улице с бездомными, расщедриваясь на слова, но не на мелочь. Однажды я видела, как он пожирал кусок пиццы из дрянной пиццерии в Нижнем Ист-Сайде, запихивая сыр и корочку в рот с такой скоростью, что едва успевал жевать.

Помните, что я говорила?

Аппетит прежде искусства. А с аппетитом у Хьюго все было в порядке.

Но он также прекрасно умел распознавать аппетит в других, знал, как их накормить, знал, когда оставить голодными.

Я познакомилась с Хьюго Нортом на Каннском кинофестивале, когда оказалась там в третий раз. Я знала, чего ждать; я уже не была ничего не подозревающим новичком, сраженным этим спектаклем. Я пыталась описать Канны Карен, когда побывала там впервые, но сомневаюсь, что она когда-либо переживала что-то похожее на совершеннейшее безумие этой обстановки, на этот лихорадочный торг и позерство под средиземноморским солнцем.

Вот такие они, Канны. Выходишь на Круазетт – знаменитый променад, тянущийся вдоль всего побережья. Тротуар кишит людьми, в основном работниками киноиндустрии или теми, кто работниками притворяется, с визитницами, телефонами, “блэкберри” и аккредитационными картами, болтающимися на загорелых шеях. Все несутся со встречи на встречу, держась плотного расписания показов, ланчей и фуршетов. Со сколькими людьми тебе удастся познакомиться, сколько связей удастся завести, чтобы прочли твой сценарий, чтобы финансировали, продали, прокатывали твой фильм?

С одной стороны искрится на солнце Средиземное море. По всему пляжу островерхие павильончики, и в каждом сидит какая-нибудь национальная кинокомиссия, пытающаяся уговорить кинематографистов потратить производственный бюджет на съемки в ее бесподобной стране со сногсшибательной натурой и благоприятными налоговыми льготами.

С другой – вольготно расположились роскошные отели первой линии: “Мариотт”, “Мажестик”, “Карлтон”, “Мартинес”. Праздные здания задрапированы афишами фильмов, иные в пять этажей высотой, за которые прокатчики заплатили тысячи евро, стремясь наделать шуму на самом знаменитом кинофестивале в мире.

Наделать шуму – это, конечно, главное.

Запуск нового фильма требует хорошо продуманных тематических вечеринок на далеких виллах в горах, или на крышах дворцов, или на яхтах, пришвартованных в порту, – или же, для избранных, на яхтах, стоящих на якоре в заливе, до которых нужно в атмосфере таинственности добираться на моторке. Я уверена, что бюджеты некоторых таких вечеринок оставляли далеко позади бюджет всего нашего фильма.

Кто закатит самую грандиозную вечеринку на самой большой яхте? Или повесит самую большую афишу, скрыв отель “Мартинес” за броским изображением исполнительницы главной роли и запоминающимся названием фильма? О каком из новых фильмов будут на следующий день писать профильные издания, говорить на встречах за завтраком или на бегу между показами, – все, как один, в огромных темных очках, чтобы скрыть колоссальное похмелье?

Одним концом Круазетт упирается во Дворец, где каждый вечер в честь очередной премьеры красная широкая ковровая дорожка приветствует бомонд и ослепительные фотовспышки добавляют к яркости средиземноморского солнца. В сторонке стоят приунывшие французские подростки во взятых напрокат смокингах и дурно сидящих вечерних платьях с чужого плеча. Они держат плакатики с мольбами о лишнем билете на премьеру (поскольку на показах обычных зрителей не бывает и соблюдается дресс-код).

Отправляясь туда впервые, я собралась неправильно. Ну откуда девчонке-китаянке из Флашинга знать, как собираются на Каннский кинофестиваль? Я, в общем, была достаточно уверена в своей внешности, чтобы не беспокоиться на ее счет. Но Сильвия не предупредила меня, что для того, чтобы просто исполнять свои профессиональные обязанности в Каннах, мне нужно было одеваться так роскошно, как я никогда прежде не осмеливалась.

Канны – это своего рода подиум, и если ты женщина, тебя будут воспринимать всерьез только если ты стройная, волосы у тебя блестят, на тебе платье, которое тебя красит, и непременные темные очки. К счастью, первым двум критериям я соответствовала. Два других легко было добрать. Так что в первый раз в Каннах я взглянула на людей на Круазетт, направилась в ближайший доступный мне магазин одежды и с полным сознанием своей правоты потратила сто евро на платье, чтобы не иметь бледного вида перед людьми, с которыми мы собирались делать дела. Дешевле платья я не нашла, но тогда для меня это были большие деньги. Да и сейчас тоже.

Что-то из этого, видимо, вышло, потому что на Круазетт меня остановили двое мужчин-туристов и попросили автограф. Я помедлила, несколько растерявшись. Они меня с кем-то перепутали? Решили, что я, Сара Лай, какая-то знаменитость, только потому, что на мне правильные очки и я выгляжу соответствующим образом?

Я подумала, не подписаться ли чужим именем – Люси Лью, или Гун Ли, или… ну да, актрис, из которых я могла выбирать, не чтобы уж очень много, – но в итоге накарябала на их бесплатной туристической карте Канн крупным, неудобочитаемым почерком “Сара Лай”. Вот они разочаруются, если все же разберут мое имя и поймут, что я – человек неизвестный.

Но значение имела иллюзия. Для них – иллюзия того, что они повстречали на Каннском фестивале кинозвезду. Для меня – иллюзия того, что я была чем-то знаменита, достойна признания.

Итак, “делать дела” в Каннах – это в основном означает бесконечные встречи. Кое-кто там действительно ради того, чтобы покупать фильмы, и это целый мир: показы и покупатели, посещающие агентов по продажам в их номерах и торгующиеся за права на прокат разных картин. Звучит красиво, особенно если представлять себе белоснежные террасы с видом на Средиземное море. Да: там, сговариваясь, пьют розовое. Но помните, что я говорила? Все равно все это ради продаж – ничем не отличается от того, что делают сварливые лоточники, вразнос торгующие пророщенными бобами на улицах Флашинга. Фильмы – это товары, которые продают. Просто упаковка у этих товаров попривлекательнее.

Единственное, чего мне нельзя было делать в Каннах, – это, собственно, смотреть фильмы. В тот наивный первый раз я заикнулась об одном показе, и Сильвия уставилась на меня с каким-то глухим возмущением.

– Я тебя не для того в Канны беру, чтобы ты там фильмы смотрела.

Тон ее голоса стал резким, таким, которого я всегда боялась как огня и на который все-таки иногда вдруг напарывалась.

– Правда? – спросила я исключительно от смущения. Это же кинофестиваль. Так, наверное, на каком-то уровне смысл в том, чтобы смотреть фильмы.

– Сара, ты можешь смотреть столько фильмов, сколько тебе заблагорассудится, здесь, в Нью-Йорке. Я беру тебя, чтобы ты ходила на встречи. Устанавливала контакты, расширяла наши связи, знакомилась с актерами, находила людей с деньгами. Это не отпуск.

Я стояла, оторопев. Пыталась постигнуть, как это – оказаться в Каннах и не погрузиться в невозмутимую тишину зрительного зала, дожидаясь вожделенного мига, когда первые кадры фильма покажутся на экране…

Нет, это иллюзия. Продукт.

А производился указанный продукт в других местах – на встречах, в разговорах по телефону, посредством писем, переговоров и договоров. Мир кино завлек меня, как и очень многих из нас, тем, что сулил отвлечение и изумление. Но это была работа, и все тут. И в Канны я собиралась в командировку.

Так что, будучи в Каннах в третий раз, я уже знала порядки. Мы с Сильвией обычно планировали все как минимум за месяц – определяли людей, которых хотели повидать, писали им в офис, чтобы условиться о получасовой встрече в один из четырех дней. Я составляла расписание вечеринок и рассылала приглашения. В наших ежедневниках были расписаны обеды, фуршеты и афтерпати. Я записала наши сценарии и маркетинговые материалы на флэшку и повсюду таскала ее с собой. И я не забыла взять предостаточно визиток с моим именем, вытисненным темно-серым на бледно-желтом: Сара Лай. “Фаерфлай филмс”. Ассистент продюсера.

Так я и поняла, что добилась, чего хотела. У меня была визитка. Я стала своей.

На третий раз в Каннах было сделано исключение: мне разрешили посетить один показ – нашего собственного фильма, “Твердой холодной синевы”.

Первый художественный фильм Зандера был отобран для участия в “Особом взгляде”, официальной программе Каннского фестиваля для подающих надежды режиссеров. Это была завидная честь; любой режиссер или продюсер с радостью за нее убил бы. Двенадцать художественных фильмов, снятых начинающими режиссерами со всего мира, на смотре у всей международной киноиндустрии. Зандер из-за этого зазнался донельзя, но мы с Сильвией терпели, поскольку это был шаг вперед для нашей компании и других наших проектов. Мы могли обратить в выгоду то внимание, которое Зандер теперь привлекал к себе как режиссер. На очереди у нас был его второй фильм: сценарий отшлифовали, переговоры с актерами уже вели, нашли шестьдесят процентов финансирования.

Все было готово. Мы могли сразу начать предпроизводство фильма, добыв остаток финансирования: еще четыре миллиона долларов или около того. Сумма немалая, но где-то она была. Надо было только ее найти.

Тут-то и появился Хьюго Норт. Мы познакомились с Хьюго в Каннах в тот же день, когда, чуть раньше, состоялся первый показ фильма Зандера, и отклики были хорошие. Благодаря восторженной рецензии в “Вэрайети” (“возвещает о новом честолюбивом и талантливом виртуозе”), вполне положительной в “Скрин интернэшнл” (“умно и дерзко”), а также фотографии Зандера с двумя исполнителями главных ролей в “Голливуд репортер” о нас заговорили в полный голос. Пристально вглядевшись в то, что было набрано в рецензиях мелким шрифтом, можно было обнаружить наши с Сильвией имена – мы числились как, соответственно, ассистент продюсера и продюсер.

На разных стадиях постпроизводства я видела этот фильм раза, наверное, сорок два. Сидя в монтажной, потом – в одиночку, смотря его на DVD с таймкодом, чтобы делать заметки о визуальных эффектах, звуковых эффектах, звукозаписи, музыке. Но первый его просмотр на Каннском кинофестивале, в зале, полном незнакомых людей, был опытом сродни религиозному. Когда смеялись шуткам, я испытывала облегчение. Когда в конце энергично хлопали, я испытывала радость.

Среди финальных титров я видела один с моим именем. Мое имя, Сара Лай, безраздельно завладело экраном на целых три секунды. Я поняла, что во всей этой толпе профессионалов нет никого, кто, сидя рядом со мной, знал бы, кто я такая, что я потратила годы своей жизни на работу над фильмом, который они только что посмотрели. В этом полном зале я могла быть никем. Но я не была никем. Я улыбнулась про себя в темноте, понимая, что впервые в жизни могу заявить, что являюсь кем-то.

Я вышла с показа, держась на несколько шагов позади Сильвии, оживленно болтавшей с человеком, которого я не знала. Я пыталась расслышать, что говорят вокруг, расслышать в гуле одобрение или глухое разочарование. Повернувшись к мужчине рядом со мной, я увидела, что это моложавый, симпатичный американец, и спросила, что он думает о фильме. Он сказал, что это очень оригинальный подход к жанру с отличным поворотом в конце.

– Это хорошо. – Я помолчала и продолжила: – Потому что я одна из продюсеров этого фильма.

Этой коротенькой фразы хватило.

Мужчина взглянул на меня по-новому. Может, он не ожидал, что я, юная американка азиатского происхождения, окажусь кинопродюсером, – а может, думал, что я пресс-агент, или недо-актриса, или чья-то помощница. Но его отношение переменилось в ту же секунду.

– О, здорово, поздравляю! Отличный фильм. Серьезно.

Я улыбнулась.

– Спасибо.

В кои-то веки я искренне гордилась тем, что для этого фильма сделала, и все равно понадобился посторонний человек, чтобы это вышло наружу.

– Да, кстати, я Тэд. – Мужчина сердечно улыбнулся и протянул мне руку. – Тоже продюсер. Какие планы?

В Каннах любой разговор может слегка отдавать заигрыванием. Тут, в конце концов, в течение недели дела делаются при изобилии спиртного, при почти таком же изобилии наркотиков, женщины дефилируют в декольтированных платьях, а мужчины посиживают в расстегнутых рубашках. Соблазнение – часть игры. В кинобизнесе нужна харизма, чтобы очаровывать окружающих, иначе ты никого не сумеешь убедить финансировать твой фильм, или купить его, или в нем сыграть. А еще важнее в Каннах то, что ты никогда не знаешь, кто тебе может встретиться на следующей вечеринке.

Но тут ко мне подошла Сильвия. Представиться Тэду она не потрудилась.

– Я пошла на нашу следующую встречу с Зандером. Посмотри почту и не забудь о коктейле в “Карлтоне”. Там будет один важный человек, с которым тебе надо познакомиться.

Глава 8

В письме Сильвии говорилось:

В 10 вечера – коктейль с этим британцем, Хьюго Нортом. Ему очень понравился фильм, и он может нас профинансировать. Будь с ним мила.

Когда вспоминаешь это письмо, может возникнуть искушение почитать между строк. Но Сильвия имела в виду то, что написала, и ничего больше. “Будь с ним мила” не следовало понимать как “Не скупись на сексуальные услуги”. Мы в киноиндустрии действуем по-деловому, но все-таки не совсем уж в лоб. А в Сильвии мне нравилось ее прямодушие. Она видела что-то полезное для дела или потенциальный проект – и бралась за это, руководствуясь сугубо практическими соображениями. Гулянки, секс, наркотики, даже слава интересовали ее исключительно с точки зрения того, как это можно использовать. Хотя вот деньгами ее можно было заинтересовать.

Поэтому после ужина с Тэдом я довольно трезвой явилась на наш коктейль ровно к десяти часам.

“Карлтон” – безусловно, самый великолепный и изысканный из всех роскошных отелей первой линии, господствующих над Круазетт. Там Грейс Келли познакомилась с князем Ренье III, прежде чем стать княгиней Монако в 1956 году, там Хичкок снимал ее в “Поймать вора”. Даже на третий год в Каннах я слегка ликовала, когда охранники позволили мне выйти на его мраморную террасу и проникнуть в блистательную толпу, высыпавшую под звездное небо.

Я пытаюсь воскресить в памяти эту сцену десятилетней давности, тот погожий весенний вечер. Снимай я ее в кино, как бы она разворачивалась?

Я, двадцатисемилетняя, не знающая, чего ожидать, явилась бы, одна, на террасу “Карлтона”. Снималось бы, разумеется, со стабилизатором, с моего ракурса. Так что зритель идет со мной – и вместе с ним мы входим, завороженные, в эту круговерть бурного кутежа.

По правую руку звенит смех: обворожительная женщина в платье без рукавов сидит на краешке стола, окруженная группкой поклонников.

Смотрю налево и вижу перебравшего шампанского лысого мужчину, во весь рот улыбающегося группке девушек. Он спьяну роняет бокал, и тот разбивается под женские визги.

Но я иду дальше, камера следует за мной к определенной, невидимой цели где-то в глубине зала.

Потом толпа расступается – прямо перед нами проходит пара, на мгновение все заслоняя. Я проплываю сквозь кучку гуляк, и вот – только что был скрыт от глаз, а теперь на самом виду – сидит человек, в направлении которого я двигалась все это время, хотя этого я еще не осознаю.

Человек поднимает глаза прямо на меня и широко улыбается.

Это мужчина средних лет, не в расцвете сил, но сохранивший мрачную, уверенную притягательность, под знаком которой прошла его счастливая молодость. Он пополнел в талии, стал шире в плечах, и это добавляет ему внушительности, весомости при всяком взаимодействии. Движется он уже не так легко, как в молодости, но ему этого уже и не надо, потому что теперь все и вся крутится вокруг него, чтобы к нему подладиться.

Он встает меня поприветствовать. Такой загорелый, что кожа кажется дубленой; над ястребиным носом сошлись тяжелые импозантные брови. Под ними – разительно зеленые глаза, масленые, возможно, дразнящие. Словно он изучал меня задолго до того, как я наконец к нему подошла.

Это может вызвать некоторые подозрения; возможно, вид у меня такой, словно мне не по себе, словно мне уже известно о его скрытой власти. Но эти подозрения исчезают, как только он решает улыбнуться. Проблеск его сверхъестественно белых зубов заставляет меня довериться ему.

Зубы Хьюго Норта, наверное, были искусственно отбелены; иначе не могу объяснить, как он добился такой белизны. При этом, как большинство британцев, он не потрудился их выровнять, и так вот они на меня и сияли: ослепительно белые на загорелом лице, но кривоватые.

– Хьюго, – сказала Сильвия. – Пожалуйста, знакомьтесь: Сара Лай.

Приветствие Хьюго застало меня врасплох. Я ждала немудреного рукопожатия, а он подался вперед, притянул меня к себе и запечатлел на моей щеке влажный поцелуй – поприветствовал по-европейски. Непривычная к таким нежностям, я сконфуженно оцепенела. Потом он поцеловал меня в другую щеку.

– Всей душой рад знакомству, Сара. Я столько хорошего о вас слышал.

Хоть я и знала, что он из Англии, я все равно несколько опешила, услышав это британское произношение. В нем было что-то умопомрачительное, даже запретное.

Покончив с формальностями, Хьюго уселся обратно и, как будто не прерывался, продолжил разговор с Сильвией и Зандером. Хьюго развлекал нас рассказами о своих былых каннских похождениях, козыряя именами тузов киноиндустрии, к которым нам было не подступиться.

– Но вот право слово, который раз я уже в Каннах – десятый, двенадцатый? И, Зандер, ничего подобного твоему фильму я раньше не видал. То есть я просто обалдел. Картинка, движение камеры. Не сомневаюсь, что ты все это на весьма ограниченный бюджет устроил… Удивительное дело.

Хьюго восхищенно покачал головой, а Зандер благосклонно кивнул, словно святой покровитель, выслушивающий обращенные к нему молитвы.

Так и началось это взаимное услаждение мужского самолюбия, этот стратегический выпендреж, в русле которого наша компания двигалась последующие несколько лет. Зандер привык, что им восторгаются ботанического вида фанаты и самые разные женщины – хохотушки-модели, начинающие актрисы, его агент и ее ассистентки. Но услышать такое от этого видавшего виды, опытного мужчины… Уж как-то для Зандера комплименты Хьюго значили побольше.

И в то же время Зандер вел свою собственную игру.

– Это ты еще не знаешь, что я для другого фильма придумал. Есть прямо прорывные идеи, надо только с бюджетом разобраться.

Хьюго беззаботно помахал руками.

– Давай пока о бюджетах не будем. Я хочу, чтобы ты сначала забыл обо всем и почивал на лаврах. Чтобы ты понял, какой проделал путь и в каком выгодном положении теперь пребываешь.

Он снова наполнил свой бокал шипучим и отсалютовал нам; посмотрев на всех нас по отдельности, продолжил.

– Сейчас все ведь только о тебе и говорят. Годы ушли, чтобы этот момент настал, – упивайся им. Не каждый день премьера твоего первого художественного фильма проходит в Каннах.

И он был прав. Мы с Сильвией как угорелые бегали по Круазетт на встречи, думая лишь о том, чтобы произвести впечатление на очередного нужного человека, и толком не насладились этим моментом, ощущением победы, которое мы после всех наших трудов имели полное право испытывать. Слушая слова Хьюго, я позволила себе расслабиться, а шампанское делало свое дело.

– Право слово, если вы хотите сегодня оторваться… Я по веселью специалист, – ухмыльнулся Хьюго. Подлил нам в бокалы “Моэта”. – Но я хочу дать вам повод для настоящего праздника. Готовы послушать?

Я была заинтригована и жадно отпила шампанского. К тому же мне нравилось, что он говорит о “нас”. Уж сколько времени в центре событий были Зандер с Сильвией, а я назначала для них встречи, расхваливала их нужным людям, следила за тем, чтобы не выйти за рамки мне дозволенного. Но теперь меня к ним по-настоящему причислили, сочли неотъемлемой частью команды.

Хьюго откинулся и взмахнул рукой с блестящим перстнем-печаткой на мизинце.

– Я думаю, что такой талантливый режиссер, как ты, Зандер, достоин располагать всеми средствами, чтобы воплотить в жизнь свой следующий замысел. Несправедливо, что тебе приходится экономить на всем подряд, чтобы фильм вообще получился.

Зандер кивнул и вперился взглядом в Хьюго.

– Вы все свои силы отдали этой невероятной картине, от которой тут столько народу без ума. И я очень хочу помочь вам вывести вашу деятельность на следующий уровень.

Вступила Сильвия.

– Вот мы на каком сейчас этапе: фильм Зандера, в общем, можно начинать, осталось только все уладить с финансированием.

Она рассказала, сколько мы уже собрали и где.

– Ясно, ясно. И вам не хочется тратить еще год на сбор денег, чтобы просто сделать фильм, – подхватил Хьюго. – Пока тут все носятся с Зандером, вы хотите – раз, и за дело, начать снимать. В наилучшем виде. А это, наверное, значит – в наилучшем финансовом виде.

– Точно, – сказал Зандер. – Я свое отработал; сколько еще, на хер, ждать?

Он со значением взглянул на Сильвию, потом снова на Хьюго.

Этот разговор был мне явно не по чину, поэтому я просто с огромным интересом слушала. Хоть я теперь и состояла в должности ассистента продюсера, в присутствии Зандера и Сильвии моя задача оставалась прежней: на встречах с нужными людьми молчать, пока ко мне не обратятся.

– Так расскажите немного о том, что вы думаете, – сказала Сильвия. – Как вы хотите помочь?

Она заметила, что бутылка шампанского почти опустела, и дала мне знак заказать еще одну. Я огляделась, пытаясь подозвать кого-нибудь из неприступных официантов, но от разговора не отвлеклась.

Хьюго ухмыльнулся.

– Нравитесь вы мне, Сильвия. Вы – человек прямой, это такая редкость среди всей этой… глупой показухи на Круазетт.

Он показал рукой на террасу с охорашивающимися старлетками и самодовольными мужчинами; некоторые из них так и остались вечером в темных очках.

– Я-то из другого бизнеса. У вас в Америке это называется недвижимостью. Так что я привык покупать что-то, зная наверняка, на сто процентов, что с годами стоимость этого возрастет. Но я знаю, что с кино дело обстоит по-другому.

– Совсем по-другому, – сухо сказала Сильвия.

– Я инвестировал в фильмы и мало чего за это получал. Понимаю. И все равно меня каждый год тянет в Канны – из-за фильмов.

Хьюго на секунду закрыл глаза. Когда он снова заговорил, его голос чуть ли не подрагивал, что в сочетании с британским произношением придало всему театральности.

– Ведь это все-таки кино. Ничего подобного ему на свете нет. Нет другого вида искусства, другого развлечения, которое бы так тебя забирало. А хороший фильм, способность рассказать мощную историю, тут же завладеть зрителями… это просто…

Он положил руку на сердце и покачал головой.

Как бы мелодраматически ни прозвучали слова Хьюго, мы купились. Мы отдали пять лет работе над фильмом, который кто-то посмотрит девяносто минут и сразу забудет. Нам такое безумие казалось убедительным.

– Так вот что я хотел бы предложить. Зандер, ты – большой талант, у тебя многое впереди, а вы, Сильвия и Сара, незаменимы в качестве его продюсеров. Команда у вас явно слаженная. В сущности, я бы очень хотел поучаствовать в вашем следующем фильме, в “Яростной”. Да, я пока что только синопсис читал, но он мне очень понравился. Так что сколько там вам нужно… в разумных пределах? Три миллиона долларов? Пять миллионов? Больше?

Он переводил взгляд с Сильвии на Зандера, с открытыми ртами ждавшими, когда Хьюго продолжит.

Пять миллионов – вот так вот просто? От потрясения у меня глаза полезли на лоб.

– Считайте это долгосрочной инвестицией. Меня не только один этот фильм интересует. Я вижу потенциал в компании. Во всех вас. В других фильмах Зандера. И в других проектах, которые вы запланировали, с другими режиссерами.

В глазах у Сильвии был необычный блеск. Там была и привычная проницательность, но я различила новое, ни на что не похожее свечение, сосредоточенное, как лазерный луч.

– То есть вы хотите сказать, что хотите инвестировать в компанию? – спросила Сильвия.

– Да, если угодно, слегка вас усовершенствовать. Я уверен, что ваш пятилетний план вполне основателен. Я хочу, чтобы он реализовался. Если мы снимем следующий фильм Зандера в этом году, а в следующем году он выйдет… Уж наверное, в другие пять лет можно вместить один-два новых фильма, возможно, телесериал. И это только Зандер. А другие ваши режиссеры – чем черт не шутит? Подумайте, сколько фильмов можно было бы сделать с таким финансовым вливанием.

– А чего вы хотели бы взамен? – спросила Сильвия, не сводя с Хьюго глаз.

– Ага, сразу к сути, – хохотнул он. – Деловая вы женщина, Сильвия… Ну, это долевая инвестиция. Само собой разумеется, участие в собственности компании…

– А какое отношение к делам компании вам бы хотелось иметь?

Это было самое главное, вопрос, тяготевший над встречей все то время, что мы сидели среди болтовни и пианинных наигрышей, выпивая это шампанское этим вечером с этим человеком. Я не знала, станет ли Сильвия хотя бы думать о том, чтобы частично передать этому чужаку бразды правления компанией, которую она пестовала годами.

Хьюго посмотрел ей прямо в глаза.

– Я бы хотел иметь к ним самое непосредственное отношение. Чего тут скрывать. Я уже не первый год ищу хорошую продюсерскую компанию, чтобы в нее инвестировать. Компанию, которая может находить таланты высшей пробы, разрабатывать хорошие проекты, которой эффективно управляют… Вы удивитесь, но таких – единицы.

Сильвия улыбнулась нам с Зандером, без слов отдавая должное нашему вкладу.

– Я лично в Каннах сижу тихо, – признался Хьюго. – Знаете, сколько алчных режиссеров с продюсерами ломилось бы ко мне в дверь – с моими-то средствами? Но в вас – Зандер, Сильвия, Сара – я инвестировать хочу. Вы ребята что надо.

Зандер не отвлекался.

– Если бы ты это сделал, Хьюго, то какую роль хотел бы играть в производственном процессе?

Зандер меньше всего хотел бы, чтобы этот магнат лез куда ни попадя, мутил его творческие замыслы.

Но Хьюго знал, что на это сказать.

– Ты, Зандер, – творческий дух всех своих фильмов, и вторгаться в эту сферу я не собираюсь. Я слышал, что Сара великолепно работает со сценариями, а Сильвия, разумеется, – госпожа, без которой ничего этого не было бы.

Он кивнул и посмотрел на нас по очереди.

– Вы имеете все основания оберегать то, что создали. Но послушайте, дайте себе на минуту волю. Подумайте, чего сможете достигнуть при усиленном финансировании.

Я вспомнила, как нам пришлось ужимать бюджет последнего фильма, жестко торговаться с агентствами, чтобы нанять актеров за меньшую плату, даже добиваться скидки на кейтеринг.

– Вы сможете расшириться: нанять больше работников, найти новый офис, может быть, даже перебраться в Лос-Анджелес…

– Так, давайте не будем опережать событий, – сказала Сильвия с предостерегающей ноткой в голосе.

Но мое воображение уже распалилось. Иметь помощника, которому я могла бы что-то поручать. Получать приличные деньги, чаще ходить куда-нибудь поесть, не смотреть больше на каждый ценник, покупая продукты…

– Хотите в следующем году пижонскую премьеру в Каннах? – продолжал Хьюго. – Сногсшибательную афтерпати, о которой все будут говорить? Хотите быть на первых полосах всех профильных изданий, чтобы вас продвигали на премии? В киноиндустрии много чего можно купить за деньги. Можно купить рекламу и шумиху. Но таланта не купишь. Вот это и будет ваша лепта.

Мы втроем помолчали; каждый, наверное, представлял себе, какие горизонты могли бы нам открыться с деньгами Хьюго. Вероятно, это были мечты, которые мы вынашивали с тех пор, как начали работать в кино. Теперь они впервые казались очень даже осуществимыми.

– Но деньги могут подпитывать талант, могут вывести его на следующий уровень. И именно это мы для вас и сделаем. – Хьюго взял новую бутылку “Моэта” и доверху наполнил наши бокалы. – Значит, с меня деньги. С вас искусство. Просто и понятно.

Если у нас и возникли какие-то сомнения насчет Хьюго во время этой первой беседы, то они быстро потонули в изобильном спиртном, которое мы употребили после.

После того как мы вдоволь поговорили о компании, Сильвия изъявила желание вернуться в номер, чтобы позвонить своим домашним в Нью-Йорк. Но Хьюго и слышать об этом не хотел.

– Пустое, – провозгласил он. – Там на шесть часов меньше, у вас еще куча времени. Меня тут пригласили на закрытую вечеринку несколькими этажами выше, это такое камерное сборище по поводу последнего фильма Тарантино, и я глубочайшим образом убежден, что вы должны составить мне компанию в качестве моих гостей.

Что?! – подумала я. Вечеринка Тарантино?

Впрочем, облекать в слова свое волнение я не стала.

Сильвия колебалась.

– Хьюго, это очень мило с вашей стороны, но… вы уверены, что можете привести нас?

В Каннах существует четкая иерархия: на одни вечеринки можно заявиться просто так, на другие – ни-ни. Всем, конечно, хочется ходить по всем вечеринкам, но соваться туда, где тебя не ждут, не хочется никому. Выскочек нигде не любят, в Каннах – особенно.

– Ничего, – отмахнулся он. – Мне сказали: чем люднее, тем веселее. Поверьте, там будет столько шампанского, что три лишних рта вряд ли что-то изменят.

Зандер осклабился.

– Я-то за, но мне тут нужно поздороваться кое с какими девушками, с моделями знакомыми. Это пять минут.

Он указал на стайку длинноногих сильфид с блестящими волосами в другом конце зала. К этому вечернему часу они привлекли, прямо скажем, немало мужчин, которые медленно, терпеливо кружили вокруг них.

Хьюго поднял свои черные брови.

– Вон с теми девушками? Это модели, с которыми ты работал?

Он оглядел их, кивая.

– Зови с нами. Не сомневаюсь, что там, куда мы идем, им очень обрадуются.

Итак, пятнадцать минут спустя я втиснулась в зеркальный лифт вместе с Хьюго, Зандером, Сильвией и четырьмя высоченными супермоделями, и мы отправились на вечеринку на седьмом этаже “Карлтона”.

Ковен состоял из одной рыжеволосой, одной смуглой брюнетки, одной русской блондинки и одной величавой чернокожей красавицы. Еще все они были чуть ли не на фут выше меня, поэтому я не очень-то поняла, что выражали их лица, когда Зандер представлял нас друг другу.

– Привет, я Сара, – сказала я ключице блондинки. Не стала добавлять: “Я читаю в офисе сценарии”. Вряд ли ей было до этого дело. Ее сандалии на каблуке демонстрировали безупречные ногти с ярко-розовым педикюром; рядом с ними, увы, мои щербатые, своими силами накрашенные ногти смотрелись явно по-дилетантски.

– Девушки, я надеюсь, вы понимаете, – сказал Хьюго, – что находитесь рядом с набирающим силу гением от мира кино. У Зандера только что состоялась премьера фильма, здесь, в Каннах, и на фестивале сейчас только о нем и слышно.

Модели взвизгнули, Зандер кивнул.

– А Хьюго – большой человек. Похоже, будет спонсировать мой следующий фильм.

– Ух ты, – хором сказали они, словно чуя богатство, которым от него пахло.

Хьюго больше ничего не сказал, улыбнулся им, и все. Но интерес в них уже зажегся.

Тут лифт звякнул, и мы увидели изящный мраморный коридор и номера на седьмом этаже отеля.

Хьюго целеустремленно зашагал к белоснежным дверям “Номера Софи Лорен”, из-за которых доносился безошибочно узнаваемый ритм вечеринки в полном разгаре. Хьюго подошел к чернокожему охраннику, сунул ему что-то в руку и что-то прошептал на ухо. Охранник взглянул на нас и наше приношение – четырех супермоделей мирового класса, живую рекламу “Бенеттона” только для взрослых. Он что-то буркнул себе в запястье, кивнул и открыл нам дверь.

Мои глаза не сразу приспособились к происходившему передо мной.

Впереди была просторная полутемная комната, освещенная свечами. В воздухе раздавался лаундж группы “Нувель ваг”; невозмутимые мужчины и женщины сидели, развалясь, на диванах, стояли, прислонившись к стенам, брали фужеры шампанского с подносов, которые носили внимательные официанты.

За исключением нескольких актеров, собравшиеся мужчины внешне ничего особенного собой не представляли, хотя в Каннах все они и старались одеваться стильно: льняные брюки, расстегнутые рубашки, обнажавшие груди различной волосатости и полноты. Зато женщины были сногсшибательно хороши. Тут и там попадались женщины одних примерно лет с Сильвией, обычного вида женщины вроде меня, но в основном по комнате шествовали похожие на наших спутниц-супермоделей крали, соблазнительно ступавшие длинными ногами под ниспадающими кафтанами и облегающими платьями. Мужчины в комнате отвлекались всякий раз, когда какое-нибудь из этих сияющих созданий проходило мимо них.

Кто эти люди, гадала я, жалея, что хотя бы губы не подкрасила.

– Девушки, не хотите ли чего-нибудь выпить? – спросил Хьюго.

Тут же бочком подошел официант, протягивая поднос с шестью бокалами шампанского. Их быстро разобрали Хьюго, Зандер и четыре модели.

Сильвия повернулась ко мне с иронической улыбкой.

– Принесу нам шампанского?

– Да, отлично, – промямлила я, все еще осваиваясь с происходящим.

Мне показалось, что в дальнем конце комнаты я разглядела Кевина Костнера. Стало интересно: в каких фильмах он снимался после “Почтальона”?

– На серьезную вечеринку нас Хьюго привел. Интересно, кто еще сейчас в этой комнате, – задумчиво сказала Сильвия, протягивая наполненный доверху фужер шампанского.

– Понятия не имею, – сказала я и выпила бокал залпом. Черт его знает, может, там и Квентин Тарантино был. – Ну, что же время терять – выясним.

И, вполне уверенная, что никто не заметит моих щербатых ногтей, я устремилась в людское скопище.

Следующие два часа прошли в пьяноватых разговорах – а потом и танцах – с целым собранием кинобоссов, агентов по продажам, букеров и отдельно взятых киношников, слонявшихся по “Номеру Софи Лорен”. Многие из них слышали о “Твердой холодной синеве”, некоторые даже смотрели. Я вспыхивала, когда слышала в их голосах волнение, когда они протягивали мне визитки, говоря, что нам “надо бы поболтать”. С кем-то из этих людей я годами пыталась связаться по электронной почте. Как выяснилось, нужно было просто попасть на правильную вечеринку, и дело сделано.

Потом, чтобы спастись от зловонной толчеи, я выбралась на террасу подышать свежим воздухом. С облегчением оперлась на резную балюстраду. В гавани плясали огоньки, а “Мариотт”, “Мажестик”, другие здания на первой линии плавной дугой уходили в направлении казино и Дворца. Рядом с гигантскими киноафишами на них казались крохотными безымянные кутилы, что-то восклицавшие, смеявшиеся и сходившиеся на других балконах, на эспланаде, на невидимых вечеринках.

Со Средиземного моря подул ветерок, и я подумала – взаправду ли это все: я в Каннах, в семи этажах над Французской Ривьерой, на одной закрытой вечеринке с Квентином Тарантино, Кевином Костнером и труппой супермоделей, которых я, возможно, узнала бы, раскрыв последний номер “Вога”? Где-то во Флашинге семейства местных жителей рассаживались к ужину в нашем ресторане, посетители невразумительно делали заказы, повара вытирали замасленные лбы, переводя дух над жарким грилем…

Я повернулась к стоявшей рядом Сильвии.

– Как дела? – спросила она, чокаясь со мной шампанским.

– Да неплохо. – Я допила свой бокал и поставила его на низкий столик рядом с переполненной пепельницей.

Сильвия держала что-то в руке и как раз стряхивала с этого пепел. Пахло оно не как обычная сигарета.

– Сильвия, ты что, косяк куришь? – озорно прыснула я.

Она посмотрела на меня, рассмеялась и кивнула.

– Сто лет этого не делала. Слушай, мне его кто-то там дал, – она махнула рукой в сторону дальнего конца балкона. – Какой-то агент по продажам, француз. Кажется, его зовут Антуан.

Она выговорила его имя с псевдофранцузской пылкостью. Мы обе захохотали, как ненормальные.

– Хочешь? – спросила она и протянула мне косяк.

Удивившись, я осторожно затянулась разок-другой; от резкого вкуса травы в горле у меня засаднило. Я, разумеется, уже была знакома с марихуаной благодаря моим нью-йоркским друзьям, а вот родители на стену бы полезли, узнай они, что начальница предлагает мне наркотики.

– Чуть-чуть травы никому не повредит, – задумчиво произнесла Сильвия в ночь. – Не говори моему семнадцатилетнему сыну, что я это сказала, – сурово добавила она.

Я подняла руки, изображая целомудрие.

– Мой рот на замке, – сказала я, и мы снова расхихикались. Я уже чувствовала, как марихуана умиротворяет мои чувства, и во мне разлилось спокойное веселье.

– Так с кем ты уже познакомилась? – спросила Сильвия.

– Не считая уймы супермоделей? – Я отбарабанила несколько имен людей из индустрии, с которыми пересеклась – журналиста из “Вэрайети”, человека, занимающегося закупками, из “Фокс серчлайт”, младших агентов из “Индевор” и “ЮТЭ”. Набранные мной визитки произвели на Сильвию впечатление.

– Ты, значит, все еще на работе, – заметила она.

– Конечно, – я лукаво посмотрела на нее и сказала не без сарказма: – Я все-таки в командировке.

Сильвия усмехнулась, узнав мантру, которую мне твердила.

– Сара, – сказала она. – Я должна тебя поблагодарить. За все, что ты сделала.

– Чего? – кайфуя от атмосферы вечеринки, я не ожидала, что меня еще и Сильвия в два часа ночи похвалит.

– Я знаю, что ты работаешь не покладая рук, – продолжила она. – И не всегда это показываю, но, правда, спасибо. Ты много этой компании даешь.

Я помолчала. Секунду наслаждалась признательностью Сильвии – явлением редким.

– Ой, ну… Тебе спасибо. Пока что все здорово.

Китаянка во мне не слишком хорошо умела принимать комплименты, и я выругала себя за свою социальную несостоятельность. Она твоя начальница! Прояви энтузиазм!

– А вообще, конечно, невероятно! – выпалила я. – У нас получилось! Мы на этой закрытой вечеринке в Каннах. Все в восторге от “Твердой холодной синевы”. Мы получили финансирование на оставшуюся часть фильма!

Сильвия кивнула.

– Недурно.

Несмотря на траву, она сохранила свою обычную сдержанность.

Меня удивило, что она не прыгает от радости.

– Да ну, Сильвия, – сказала я. – Хьюго, кажется, готов за все платить. Взять на себя накладные расходы. Облегчить нам жизнь.

Наконец-то, хотела сказать я, нам не придется надрываться. У нас все получилось.

– Послушай, я рада, понятное же дело, – ответила Сильвия. – Как тут не радоваться? Но вот погляди-ка.

Сильвия кивнула подбородком в сторону Хьюго, который стоял в укромном уголке, погруженный в беседу с грациозной рыжеволосой девушкой из нашей группы. Я увидела, как она льнет к нему, всем своим стройным телом извиваясь вокруг его крепкого туловища.

– Хьюго – бизнесмен, и этим все сказано. Просто так он никогда ничего делать не будет.

После давешнего разговора мне это казалось вполне очевидным. Участие в собственности компании, должность исполнительного продюсера, влияние на подбор актеров…

– Погляди на это все, Сара, – Сильвия показала на бурлившее вокруг нас веселье: обворожительные модели, облокачивающиеся на спинки диванов и плечи мужчин, мужчины, тянущиеся, чтобы между делом ласкать этих женщин, класть руки на их изогнутые поясницы. – Вот так вот это иногда выглядит. Ты уверена, что готова?

Мне хотелось закричать: Конечно, я готова, я всю жизнь этого ждала! Но что-то заставляло меня колебаться.

Позади нас наши подружки-супермодели, блондинка с брюнеткой, пьяные в хлам, визжали на пороге террасы. Зрелый мужчина взвалил брюнетку на плечо, и та засмеялась, суча шпильками.

Люди вокруг расступились, чтобы не мешать кутерьме, и благодушно глазели.

– На этих девушек, – Сильвия покачала головой, – сейчас все засматриваются, но лет через десять они как выйдут замуж за каких-нибудь скучных бизнесменов, как начнут плодить их потомство, – тут их модельным договорам и крышка.

Потрясенная едким замечанием Сильвии, я прикусила язык и искоса взглянула на нее. Интересно, какой она сама была десять лет назад?

– Ты хочешь быть, как они, Сара?

Я стала отнекиваться.

– У меня бы не получилось. Мне росту не хватит моделью быть.

– А еще у тебя есть мозги, – с нажимом добавила Сара. – Хорошие.

Я мысленно улыбнулась этому комплименту.

– Послушай, звездный час бывает у всех, – сказала Сильвия. – Важно то, как ты им распорядишься.

Лихим щелчком она отправила косяк за балюстраду. Я смотрела, как он светится оранжевым и распадается, исчезает в воздухе.

– Серьезно, Сара. – Она повернулась уходить. – Не забивай себе голову этой мишурой. Ты слишком для всего этого хороша.

Я кивнула; Сильвия растворилась в толпе. Как-никак для меня было обычным делом кивать на ее распоряжения. Но я смотрела на темное подвижное Средиземное море, и ее замечание не оставляло меня; погребенное, но не забытое, оно удерживало меня на плаву весь следующий год.

Глава 9

Около четырех утра я пошла домой с вечеринки на седьмом этаже отеля “Карлтон”. Зандер с Хьюго остались, а Сильвия ушла звонить домой в Нью-Йорк.

А я? Я отбыла в квартиру, которую снимала еще с шестью людьми двадцати с чем-то лет в дальнем конце Круазетт. О том, что так можно, я узнала несколько лет назад от кого-то, связанного с работой. Четырехкомнатную квартиру снимали семеро, а ключ был один на всех. Ключ мы прятали в цветочном горшке у двери. И, хоть собственно спальных мест в квартире было всего пять, мы как-то справлялись. Большинство из нас все равно почти не спали, каждой ночью возвращаясь после гулянок часа в четыре-пять. Один угрюмый студент-киновед с конским хвостом каждое утро рано вставал, варил кофе и шел на восьмичасовой показ, так что коек нам не хватало лишь в течение каких-то там нескольких часов.

Теперь, десятилетие спустя, я даже не вспомню, как звали хотя бы кого-нибудь из тех, с кем я снимала эту каннскую квартиру. Может быть, они с тех пор сделали невероятные карьеры, сняли эпохальные фильмы, которые получали награды или которые показывали на Круазетт. Может быть, они сделались авторитетными кинокритиками или фестивальными отборщиками. Но, вероятнее всего, ни к чему их кинематографические мечты не привели. Они бились годами, отдали все свои таланты, все свои идеи, самые свои сущности индустрии, где их не желали и в них не нуждались. И в конце концов они угасли, стали ничем. Обычными, будничными людьми: рекламщиками, страховыми брокерами, менеджерами по работе с клиентами. Преподавателями.

Но этого мне и в голову не приходило, когда я плыла по Круазетт под ночным средиземноморским небом. Я думала, что теперь-то мне – только вверх. Через два дня должен был состояться второй показ нашего фильма, и в тот же день профильная пресса должна была объявить о партнерстве между “Фаерфлай филмс” и Хьюго Нортом. Ни дать ни взять, мечта продюсера.

На обратном пути, пьяная и слегка под кайфом, я торжествовала. Я шла мимо горящих фонарей и белых яхт по миллиону долларов каждая, мимо звуков смеха и роскоши от дельцов, знаменитостей и прилагавшейся к ним шушеры, которая на них молилась.

Я миновала конец Круазетт, где здоровенные фонари кончались, где жили будничные, малопримечательные обитатели Канн.

И я с нетерпением ждала будущего.

Тут я останавливаюсь, потому что вижу в глазах Тома Галлагера предвкушение – как у щенка, взявшего след. Во всех разглагольствованиях о Каннах этому репортеру не терпится услышать имя, которое ему знакомо. Знаменитости: вот валюта, которая у прессы в ходу. Бесценный козырь у меня в рукаве.

Не затем он пришел сюда субботним утром, чтобы узнать о приключениях Сары Лай в мире кино. Он хотел услышать о Хьюго Норте, но и, разумеется, о ней. О Холли Рэндольф.

Прошли годы с тех пор, как мы с ней в последний раз признали факт существования друг друга. Сейчас, когда я живу своей печальной незаметной жизнью, мотаясь туда-сюда между пустой квартирой и второразрядной аудиторией, то, что когда-то я жила другой жизнью, кажется сном, отрезком кинопленки. Что ее имя и номер были записаны у меня в телефоне – вместе с Хьюго Нортом, вместе с Зандером Шульцем. Имена, которые с тех пор приобрели такой глянцевый лоск, взмыли, как звезды в ночном небе. А мое ушло на дно, как камень в забытом пруду. Знакомо ли имя Сары Лай кому-нибудь, кроме шестидесяти с чем-то студентов, нехотя присылающих мне свои невыдающиеся упражнения в сценарном мастерстве в двадцать три часа пятьдесят девять минут в воскресенье?

Я знаю, что если имя Холли возникнет в расследовании, то эта история уже никуда не денется. Известность Холли раздует ее по полной программе.

И мне, возможно, придется хлебнуть противных неизбежных последствий.

Так что я выжидаю, раздумываю, как бы мне сыграть следующий кон.

Смотрю на часы. Первая половина дня, и в животе у меня урчит – на двадцать пятом этаже здания “Нью-Йорк таймс”.

Если сидишь в одной комнате с другим человеком в течение продолжительного времени, то отчего-то возникает весьма ощутимая близость. Не то чтобы в интимном смысле – но некая мера общности, которая для меня нынче редкость. Когда я консультирую студентов, то провожу с ними наедине минут по двадцать, не больше. Посещения терапевта и стоматолога длятся примерно столько же. А когда я встречаюсь с друзьями, которых давно не видела, то мы отвлекаемся: на еду, которую едим, на проблески смс в телефоне. Все чаще – на вмешательства их маленьких детей.

Мне непривычно подолгу говорить с одним человеком, вести упорядоченную, целенаправленную беседу вроде этой. Я чувствую себя такой уязвимой, какой не позволяла себе быть вот уже много лет.

Поэтому, когда я встаю размять ноги, я вся на нервах и, странным образом, задумчива. Мой взгляд блуждает по городскому ландшафту за окном: безымянные люди, суетящиеся на тротуарах внизу, офисные работники в финансовом здании напротив, тянущие в субботний день лямку перед своими компьютерами. Это город, жизнь в котором мы все выбрали, и это знакомый рефрен, уж слишком часто отдающийся эхом в фильмах, пьесах и книгах: частные борения, о которых мы никогда не узнаем, миллионы существ, кое-как переживающих горе и радость, а потом уходящих в безвестность.

И все-таки это клише действует даже сейчас, когда я стою в этой крепости четвертой власти, пытаясь не думать лишнего о том положении, в котором я добровольно, по глупости своей оказалась.

Я слышу, как позади меня бурчит в животе у Тома.

Оборачиваюсь с иронической улыбкой:

– Проголодались?

Он едва ли не застенчиво пожимает плечами:

– Помираю просто.

– Я тоже.

Мы стоим, глядя друг на друга, и я гадаю, какие на этот случай существуют правила. Слишком ли неуместно будет спросить журналиста, пытающегося добыть из меня скрытую историю, не хочет ли он сэндвич?

– Поедим? – предлагает Том.

Я выставляю ладонь.

– Послушайте, я не хочу отвлекать вас от ваших планов на выходные. Я и так уже долго болтаю…

– Сара, – говорит он, словно собираясь меня поправить, – ничего подобного. Я крайне вам признателен за то, что вы успели рассказать…

Отработанная скромность. Для меня не секрет, что я пока что не рассказала ему ничего ценного. Просто дала волю нарциссической потребности поведать свою собственную историю.

– И, с вашего позволения, мне кажется, это еще только начало. Я уверен, что вы еще много чего могли бы мне рассказать… Возможно, хотите мне рассказать.

Я отворачиваюсь и делаю гримасу.

Том ухмыляется.

– Ну, тут не инквизиция. Я не собираюсь лишать вас пищи и сна.

А ты это уже сделал, думаю я. Несколько ночей подряд я вдруг просыпалась с захолодевшим от тревоги нутром.

– Давайте так: сбегаем вниз, купим сэндвичей и принесем сюда. Тут за углом есть отличная закусочная. Естественно, “Таймс” платит.

Я смотрю на диктофон; красного огонька не наблюдается. От бесплатного перекуса я, разумеется, не откажусь.

– Обещаю, что ничего не буду спрашивать о… расследовании, когда мы выйдем из этой комнаты. Считайте это переменкой.

Глава 10

Я люблю сэндвич рубен, потому что он не имеет ничего общего с тем, что ели мои родители и бабушки с дедушками. Я даже не могу сказать, откуда моя мама узнала, что такое рубен, но однажды, когда я была маленькой, мы проходили мимо еврейской закусочной в мидтауне – это был один из тех редких случаев, когда мы выбирались из Куинса, – мама остановилась и разъяснила мне рубен.

За столиком сидела пожилая белая пара, сгорбившаяся над своей едой. Я была голодна и до смерти боялась, что мама не покормит меня, пока мы не вернемся во Флашинг.

– Видишь? – мама показала в окно на седого мужчину, разинувшего рот и кусающего сэндвич. – Это рубен. Его в Нью-Йорке придумали.

Пастрами, расплавленный швейцарский сыр, русская заправка, квашеная капуста на ржаном хлебе. Подается с маринованным огурцом.

Все это были такие экзотические ингредиенты, они были так непохожи на рис, лапшу и приправленный глутаматом натрия стир-фрай, которые я ела изо дня в день. Я даже не знала, какова на вкус русская заправка. Родители ненавидели сыр.

– Квашеная капуста в сэндвиче? – спросила я. – Бе-е!

На лице у меня, наверное, был написан ужас; мужчина поднял взгляд и увидел, что я глазею на его еду. Он нахмурился и отвернулся. Мама залилась смехом.

Щеки у меня так и запылали от стыда, но пожилая дама из этой пары помахала мне, отчего стало только хуже. Она сделала движение пальцами, понуждая меня улыбнуться. Мои глаза наполнились слезами. (Я была очень застенчивым ребенком.)

– Это очень вкусно! – утрированно шевеля губами, беззвучно произнесла она, показывая на сэндвич мужа.

Дернув маму за руку, я потянула ее прочь от окна закусочной. Надеясь, что провалюсь сквозь землю, что грязный тротуар поглотит меня.

В тот день я не съела рубен и еще много лет сторонилась его, памятуя о своем детском унижении. Но повзрослев, я поняла, что ничего такого уж постыдного в той ситуации не было. Я просто не привыкла оказываться рядом с пожилыми белыми людьми. И к тому, что меня застают за подглядыванием, тоже.

А потом, попробовав наконец рубен, я осознала, чего лишала себя все эти годы. Может, и нечего было бояться вылазок в белую культуру.

– Я буду рубен, – говорю я, навалившись на стойку “Закусок и бейглов Сэма” на 44-й улице. – И…

Мой взгляд мечется по доске-меню с устрашающим ассортиментом смузи: все мыслимые комбинации фруктов и овощей, смешанных друг с другом.

– И эг-крим.

Еще один исконно нью-йоркский продукт, молочный коктейль с содовой, казавшийся мне в детстве таким диковинным. В последний раз я заказывала его много лет назад.

– Хороший выбор, – с одобрением говорит Том. – А мне, Митч, индейку с авокадо. И – можно с этим отличным безглютеновым хлебом, который на днях был?

– Все, что пожелаешь, Том. – Митч за стойкой раскидывает руки, показывая живот под белым фартуком.

– Красота. – Том кивком показывает, что нужно подождать за столиком.

Том Галлагер сидит на безглютеновой диете, отмечаю я и немедленно приобщаю это к своему мысленному своду ненужных сведений.

– Пшеницы сторонитесь? – спрашиваю я. Почему бы и не потрепаться, раз такое дело.

– Да вот решил попробовать. Мама посоветовала.

О его маме, Петре Галлагер, я впервые услышала, когда она появилась на обложке журнала “Парейд” пятнадцать лет назад. Знакомьтесь, Петра: Новая матрона клана Галлагеров. Стильная, сексуальная, умная – три в одном.

Его мама начала работать моделью, будучи студенткой Университета Брауна, потом стажировалась в Конгрессе, где познакомилась со Стивеном Галлагером, тогда – тамошним служащим. Дальнейшее – история.

Нет необходимости спрашивать Тома о его семье. Как-то так вышло, что о ней каждый знает.

Потом я задаю другой вопрос, порискованнее; не могу удержаться.

– А вот эта ваша работа… Вам бывает тяжело? Звонить незнакомым людям, выведывать истории очень личного характера?

Вид у Тома ошеломленный – он удивлен, что я об этом спросила. И тут же является очаровательная самокритичная улыбка.

– Ну, такая у меня работа.

– Да, я знаю, что она у вас такая. – Я указываю на экземпляр “Таймс”, лежащий на стойке позади нас. – Но тяжело-то вам бывает? Иначе ведь, наверное, никак. Вы просите людей обнаруживать перед вами довольно болезненные воспоминания…

Он кивает.

– Да, понимаю. Это… нелегко.

– Им нелегко рассказывать эти истории – а вам легко их выслушивать?

– Ох, нет. Мне приходилось слышать… просто ужасные истории о манипуляции, о травме. И – да, бывало, что человек посреди разговора начинал рыдать…

– И каково это? То, что вы… что вы доводили людей до слез?

– Ну, до слез их не я доводил, – в его голос вкрадывается нотка настороженности. – До слез их доводит воспоминание о насилии… А на самом деле – совершивший насилие, который довел их до слез первоначально.

Ах, Том, как же ты гордишься своей работой. Когда-то я так же гордилась своей.

– Это понятно, но они бы не плакали во время разговора, если бы вы не задавали своих вопросов.

Он поворачивается, едва ли не задетый.

– То есть думаю ли я, что ретравматизирую женщин, прося рассказывать эти истории?

Я изображаю безразличие.

– Наверное, мой вопрос об этом. Да.

Он бросает взгляд через стойку на Митча, который все еще ждет, пока расплавится сыр для моего рубена. Возможно, Тому Галлагеру хотелось бы, чтобы Митч готовил наши сэндвичи чуть быстрее.

– Я думаю, травма в любом случае никуда не девается. Я думаю, иногда женщинам помогает то, что они могут рассказать свою историю, то, что их слушают. И если я могу быть тут полезен, то всегда рад.

Теперь он всматривается в меня; взгляд голубых глаз твердый.

– Я также думаю, что такое злоупотребление властью следует пресекать. А иногда для того, чтобы разоблачить определенную несправедливость, нужно немного слез и боли… Нужно сказать какую-то тяжкую правду.

Это взвешенные слова, и он продолжает меня изучать. Наконец я все-таки отвожу глаза; на душе у меня беспокойно. Интересно, кого еще он расспрашивает для этого расследования, – но я сохраняю безучастное выражение лица.

– Хорошо сказано, – киваю я.

Высокий класс, думаю я. Тебе бы по государственной части – вслед за папой.

Мы еще проникаемся моментом, когда к нам подходят две посетительницы закусочной. Точнее, подходят к Тому.

– Простите, – говорит одна. У нее кудрявые каштановые волосы, заколотые так, что облаком облекают голову; из-под пончо из мериносовой шерсти выглядывает рука со стаканом кофе. – Очень не хочется вас прерывать, но вы же Том Галлагер?

Тут же пристраивается ее подруга; у обеих в глазах обожание, с которым обычные люди подходят к знаменитостям в общественных местах.

– Э-э, да. Да, это я. – Он принимает свой обычный скромный вид.

Благоговение в их взглядах разгорается еще ярче.

– Мы и подумали, что это вы можете быть, – ведь здание “Нью-Йорк таймс” прямо тут рядом.

– Ну надо же, а я только хотела сказать… спасибо огромное за то, что вы делаете. – Женщина протягивает свободную руку и кладет ее Тому на локоть. Я замечаю, что он слегка вздрагивает. Не думаю, что это замечает она.

– Это так важно, – вставляет вторая.

– Вот правда, как бы каждый раз, когда у вас выходит статья, я знаю, что она раскроет какой-нибудь очередной ужас.

– И кто-то же должен высказаться за этих женщин! Я так рада, что это делаете вы.

Этих женщин, думаю я. Я тут как будто не при делах – слушаю эти излияния. Кто-то же должен высказаться за этих женщин?

Самокритичный Том поднимает руки.

– Послушайте, я просто… Я выслушиваю истории, которые должны быть рассказаны. И помогаю их рассказать.

– Ну и слава богу. Потому что уже пора что-то делать с тем, как эти мужчины себя ведут.

– Отвратительно, просто отвратительно. – Вторая качает головой.

– Еще много историй надо рассказать, – говорит он. И его глаза едва заметно двигаются в мою сторону.

– Да уж наверняка, – говорит первая. – Наверняка таких историй еще много. И не только о Билле Косби и этом, как его, Вайнштейне – о множестве других мужчин, я в этом уверена.

– Ха-ха, это еще только начало, а? – гогочет вторая и хлопает подругу по плечу.

Не просите селфи, не просите селфи, не просите селфи, телепатически заклинаю их я.

– Слушайте, не хочу вас задерживать, – женщина бросает взгляд на меня, кивает. – Я знаю, вы журналист занятой, так что да, мы просто хотели сказать: делайте, что делаете, Том Галлагер. Мы за вас болеем.

– Ну, спасибо, спасибо. Это для меня очень важно. – Он прижимает руки к груди в знак признательности и кивает на прощание.

Женщины идут к двери, сияя и улыбаясь.

Когда они уходят, в закусочной наступает затишье.

Митч подает голос из-за стойки:

– Ну, Том, ты даешь. Где ты, там и твои поклонники. Хочу как-нибудь повесить на стену твое фото!

Он показывает на непременный фотоколлаж, демонстрирующий знаменитостей, некогда посетивших его закусочную: Билла Клинтона, Лайзу Миннелли, Майкла Блумберга, Шакиру.

– Как-нибудь, – кричит Том в ответ. – Где, кстати, наши сэндвичи?

– А вот они, завернуты и готовы к отправке. Ждут ваше высочество.

Митч делает своими толстыми руками куртуазные жесты, и Том смеется.

– Давай их уже сюда.

Когда мы выходим из закусочной, Том поворачивается ко мне.

– Простите, что так получилось.

– Ничего страшного, – говорю я. – Когда-то для меня было обычным делом находиться рядом со знаменитыми людьми.

Мы на углу, ждем, когда переключится светофор, подвигаемся вперед, как делают все ньюйоркцы, спеша перейти дорогу, пока снова не хлынут машины.

– Могу себе представить, – он заговорщицки смотрит на меня. – Вам нужно будет рассказать об этом побольше.

Расшифровка разговора (фрагмент):

Сильвия Циммерман, частный дом, Верхний Ист-Сайд. Воскресенье, 29 октября, 14 часов 07 минут.

сильвия циммерман: Том, я понимаю, насколько важно ваше расследование. Но не могу взять в толк, почему вы хотите говорить со мной. Ни на одной из наших съемочных площадок ничего не было.

том галлагер: Я просто хочу выяснить, как обстояли дела в 2006 году… Вы же понимаете, кого я имею в виду, да?

сц: Ну да. Догадываюсь, что одну конкретную персону.

тг: Не назовете ли имя этой персоны? Как вы знаете, все совершенно конфиденциально.

сц: Предположу, что вы интересуетесь Хьюго Нортом.

тг: А почему вы думаете, что именно им?

сц (язвительно): Да это вполне очевидно. Уж такой вот он человек.

тг: Нельзя ли подробнее?

сц: Очень колоритный. Любит роскошь. Привык, что все делается, как ему хочется… Знаете вы таких. Не говорите, что еще не встречались с подобными людьми в кругу общения вашей семьи, Том. Все мы с ними встречались. Ему ни для чего и палец о палец ударять не нужно. Двери перед ним сами собой распахиваются.

тг: Как, на ваш взгляд, он попал в киноиндустрию?

сц: Да вот так и попал. Двери перед ним сами собой распахнулись… Послушайте, я… Я никакого отношения не имею к тому, что он делал потом. Я, возможно, нечаянно сыграла какую-то роль в том, что он укрепился в кинобизнесе, но… мы об этом можем попозже поговорить.

тг: Ладно. Какое впечатление Хьюго Норт произвел на вас при знакомстве?

сц: Наверное, он показался мне человеком, способным все для нас устроить… Забавно, я всегда говорила, что продюсер – это человек, который все устраивает. Но в этом мире единственное, что по-настоящему все устраивает, – это деньги.

тг: Единственное?

сц: Пожалуй, есть что-то еще. Напор. Семейные связи. Талант. “Страсть”, как в этом бизнесе частенько говорят.

тг: В ваших словах слышится цинизм…

сц: Разумеется, я цинична. Том, я проработала в кинобизнесе больше двадцати лет. Как после этого не быть циничной?

Глава 11

Переменка кончилась, мы с Томом снова на двадцать пятом этаже и пытаемся соблюдать тот же политес, что раньше. Но после похода в закусочную произошел какой-то неуловимый сдвиг.

– Я просто помогаю этим женщинам рассказать их истории, – передразниваю я Тома. – Серьезно? Вам кажется, нам нужна помощь?

От этой дерзости у меня приятно захватывает дух.

Том с невинным видом поднимает руки.

– Со мной так все время заговаривают. Сам я внимания не ищу.

Как бы не так, думаю я.

– Это просто удачный побочный эффект работы, которую вы делаете, – говорю я с очевидным сарказмом.

Своей мегаваттной улыбкой Том пытается обратить все в шутку. Не в силах удержаться, я тоже посмеиваюсь.

– Итак, после Канн в… 2006 году, – он заглядывает в свои записи, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. – Каково это было – начать работать с Хьюго Нортом? Какие у вас были первые впечатления о нем?

– Такие, словно Хьюго Норт с другой планеты. Он же был британский миллиардер, это был единственный известный мне факт, его характеризующий. Много ли британских миллиардеров я видела прежде? Я из Флашинга.

Тут Том вслух смеется. Когда я вижу, что моя индифферентная реприза вызвала у него смех, во мне слегка прибывает эндорфинов. Мои щеки начинают пылать, и я воспринимаю это как тревожный знак.

(Даже не думай, предостерегаю я себя. Не нужен тебе этот мажор.)

Хьюго Норт был богат и, возможно, известен в некоторых кругах – но не мне. Поиск в интернете выдал приблизительную стоимость его чистых активов и его фотографии с женой, светской дамой, сделанные на всяких громких британских свадьбах и сборищах. Но опять же, я не очень себе представляла, кто в Великобритании большие шишки – не считая членов королевской семьи, Дэвида Бэкхема и нескольких звезд кино и шоу-бизнеса, удачно пересекших Атлантику.

– Как вам кажется, мог этот недостаток сведений о нем создать вокруг него своего рода дымовую завесу? Потому что никто толком не знал, что он делал в других областях?

Вполне возможно. Но опять же, в киноиндустрии все так и устроено, правда? Создай вокруг себя атмосферу таинственности, продемонстрируй свое сказочное богатство – и все вдруг захотят с тобой работать.

Так что Хьюго знал, что делает. И все было разыграно как по нотам.

Начать с того, что сразу после премьеры фильма Зандера в Каннах зашумели профильные издания. Должна признаться, что, когда я видела эти статьи в “Вэрайети” и “Скрин дейли”, у меня шла кругом голова и все было как во сне.

Норт покупает половину “Фаерфлай филмс”.

Шульц ударяет по рукам с британским инвестором.

Хьюго, естественно, фигурировал в обоих заголовках, а Сильвии было не видать – но это понятно. Чьи деньги, тому и слава. Мы с Сильвией упоминались в статьях ниже.

Норт вместе с Сильвией Циммерман займется продюсированием новых работ Шульца и пополняющегося состава других режиссеров. Сара Лай возглавит отдел развития.

Последнюю фразу я хотела выделить, увеличить и обрамить для родителей. Мама, папа, – видите? У меня получилось. Глава отдела развития. Мы сделали фильм, который показали на Каннском кинофестивале! Меня упомянули в статье в “Вэрайети”! Карьера в кинобизнесе оказалась не такой глупостью, как вы говорили!

Родители и впрямь были впечатлены. Я утащила кучу журналов из павильона “Сохохаус” и привезла их во Флашинг. Мы устроили семейный праздник с их особой уткой по-пекински и еще не початой бутылкой “Курвуазье” (прикладывались к коньяку только мы с папой; мама выпивала очень редко, а сестра была на втором триместре).

– Так что же это значит? – спросила Карен, штудируя публикацию в “Вэрайети”. Она все оглаживала свой круглый живот – эти движения казались мне такими диковинными.

– Это значит, что нам подфартило, – ухмыльнулась я. Хотела добавить: это значит, что вы можете больше за меня не волноваться.

Ах, неразумие молодости!

Я знаю, что папа сохранил эту статью, потому что полтора года назад, когда я зашла к нему в кабинет за одним его рецептом, я увидела ее под прозрачным оргстеклом, покрывавшим его стол. Она не была спрятана; текст статьи был в круглых кофейных следах от чашек. Из-за того, что я ее заметила, из-за напоминания о негласной отцовской гордости, что-то во мне сжалось от сожаления. О карьере, которую я могла сделать. Или – о карьере, на которую хотя бы позволяла надеяться эта статья. И о том, что я так ошибалась, думая, что могу быть частью этого мира.

В тех же статьях упоминался следующий фильм Зандера, и с рекламной точки зрения это было полезнее всего. Шульц запускает в производство свой следующий фильм; в скором времени начнется подбор актеров.

Благодаря одной этой напечатанной фразе наши телефонные линии и почтовые ящики перегрузило в тот же лень, когда вышли статьи. Это был наш предпоследний день в Каннах; я взглянула на свой “блэкберри”: уже приходили просьбы о срочных встречах.

Видел отличную статью в “Вэрайети”! Очень хотел бы побольше узнать о вашем проекте. Вдруг вы еще в Каннах – может быть, встретимся и потолкуем?

Когда через два дня я вернулась в наш нью-йоркский офис, автоответчик был забит уведомлениями, оставленными кастинг-директорами, агентами и, да, несколькими бесшабашными актерами. (Всем начинающим актерам: НЕ оставляйте уведомлений на автоответчиках в офисах продюсерских компаний. Никто даже не взглянет на вашу фотографию, если вы не действуете через агента.)

Объявились и прокатчики с агентами по продажам – знак того, что положение дел менялось. Теперь уже не мы бегали за ними, пытаясь заинтересовать их нашим фильмом (в случае с “Твердой холодной синевой” я месяцами сочиняла вежливые письма о том, что рекомендовало Зандера с хорошей стороны и “как приятно взволнованы” мы были окончанием работы над фильмом), – они начали обращать на нас внимание. А почему? Потому что фильм Зандера показали в Каннах. Потому что нам сделали рекламу. Потому что теперь у нас была финансовая поддержка.

Значит, талант, слава и деньги. Святая троица этой богом оставленной индустрии. Нам внушают, будто второго и третьего без первого не бывает. Но едва ли это так.

Как только мы оправились от первого эффекта Канн и внимания прессы, пришлось разбираться с обычной скучной логистикой. Хьюго хотел перевести нам деньги, но его адвокаты с нашими адвокатами должны были подготовить договор. Бесконечные кипы бумаги распечатывались и визировались, подписывались и отправлялись туда-сюда по факсу. (Да, то были времена телефаксов.)

Вычитывать договор должна была я. На предмет чего, я не знала. Но Сильвия не горела желанием читать юридические документы, а Зандер и подавно. Так что эта занудная черная юридическая работа оказалась на мне, двадцатисемилетней, и никто за мной не приглядывал. Тем не менее я была дотошна. Но теперь я думаю, что, будь я хоть вполовину менее дотошна и добросовестна, никто бы тогда не обратил на это внимания.

О себе: я увидела, что мое имя в договоре есть, мое назначение главой отдела развития на бумаге закреплено, и на этом успокоилась. Какие же мы все-таки рабы своего недолговечного самолюбия.

Еще наша компания сменила название. Из “Фаерфлай филмс” (так Сильвии назвала компанию еще в начале девяностых годов) мы превратились в “Конквест филмс” – так постановил Хьюго. Для иронического это название было, пожалуй, несколько прямолинейным. До тех пор наши визитки украшал затейливый, нарисованный от руки светляк на кремовом фоне. Но для “Конквест филмс” дизайнер по распоряжению Хьюго выдумал новый логотип: золотой на черном. Высокие литеры с засечками, перекликавшиеся с силуэтом города и напоминавшие мрачноватые, импозантные шрифты 1920-х годов. Да, в них чувствовались стиль, искушенность и изысканная, старомодная властность – прямо как в Хьюго.

– И что вы обо всех этих переменах думали? – спрашивает Том.

Только хорошее, разумеется. Все шло по восходящей, а до того я пять лет никем не замеченной горбатилась в самом низу этой пирамиды. Поэтому мне казалось, что к нам наконец-то пришло заслуженное признание – и переустройство.

За несколько недель наша компания полностью преобразилась: новая канцелярка, новые визитки, новые почтовые адреса и новый сайт. Отовсюду грозно глядел наш новый логотип. Разумеется, мне поручили все это внедрять: связываться с типографией и с дизайнером сайта, следить за тем, чтобы оплачивались счета и о нашей новой блестящей сущности узнавали все, с кем мы имели дело.

Всей практической рутиной, зудящей на фоне функционирования предприятия, занималась я. Тем временем Зандер с Сильвией пришпоривали запуск в производство “Яростной”. Андреа ликовала по поводу каннской шумихи, и, как любое первоклассное агентство, агентство TMC работало как часы. Разговоры по телефону и письма оборачивались встречами с новыми и новыми агентами по продажам и прокатчиками, на которых мы облизывались годами. Ежедневники Зандера и Сильвии заполнились встречами по всей протяженности Манхэттена. Они слетали в Лос-Анджелес. Слетали в Лос-Анджелес снова.

– А Хьюго Норт? Он где все это время был?

Хьюго был занят переездом из Англии, но наведывался на день-другой, пока не обосновался в Нью-Йорке на лето. Так что некоторое время Хьюго и сам пребывал эдакой таинственной знаменитостью, которая могла иной раз одарить нас своим присутствием, соизволив пересечь Атлантику и посетить людный остров Манхэттен.

Я тогда не слишком много с ним общалась. Я, в конце концов, была всего лишь сотрудницей “Конквест филмс”, а не акционером и потому не считалась особой достаточно важной, чтобы участвовать в первых встречах. Но как-то днем Хьюго сидел у нас в офисе, обсуждая с Сильвией и Зандером лос-анджелесских пресс-агентов, – и повернулся ко мне.

– А вот ты, Сара?

– А что я, Хьюго? – отшутилась я с легким сарказмом в голосе.

– Ты как во все это вписываешься? Хотя погоди секунду… – Он глянул на часы. – Не хочешь ли пойти выпить? Я в шесть часов встречаюсь с другом, но до этого мне нужно убить время. Мне кажется, ты всегда на заднем плане, обеспечиваешь порядок, но я бы очень хотел узнать, что ты на самом деле о нас, ненормальных, думаешь.

– Пойти выпить? – повторила я.

Было почти пять; Сильвия предпочитала, чтобы я оставалась в офисе до шести. Было в этом нечто будоражащее, чувство, будто сбегаешь с уроков. К тому я еще никогда не выпивала тет-а-тет с миллиардером.

– Ты не против? – Хьюго посмотрел на Сильвию. – Сара весь день трудилась. Ты не против, если я ее уведу из офиса пораньше на рюмочку?

Сильвия глядела на нас, несколько удивленная.

– Наверное, ничего страшного… Сара, тебе еще нужно что-нибудь сегодня сделать?

Я пожала плечами.

– Несколько писем написать, но это я и завтра утром могу.

– Ну ладно тогда, идите на свою рюмочку, – она не без недоумения подняла бровь. – Только, пожалуйста, Хьюго, не превращай это в привычку.

Глава 12

Двадцать минут спустя я сидела напротив Хьюго Норта в шикарном баре: я часто проходила мимо него, но внутрь не заходила ни разу. Я предполагала, что меню там мне не по карману, и оказалась права. Но в тот день я утопала в мягком бархате высокого кресла и покручивала бокал с мартини за двадцать долларов (этот напиток я заказывала редко и подумала, что должна это сделать, раз платить не мне). Я пыталась скрыть свое воодушевление и любопытство за приятным, профессиональным поведением. Хьюго Норт, напоминала я себе, – обычный человек, хоть и миллиардер.

Хьюго дружески улыбнулся.

– Ну что же, Сара, расскажи, как ты стала работать с Сильвией и Зандером?

Забавно, все всегда говорят, что ты “работаешь с” кем-то, а не “работаешь на” кого-то. Пусть даже все понимают, кто главный, а кто на побегушках.

– Да как-то так вышло, – сказала я с деланной небрежностью. – Увидела в университете объявление о том, что они ищут стажера, и связалась с ними. Повезло, наверное.

– Я уверен, что дело не только в везении. Ты, наверное, прекрасно себя проявила, – сказал он. – Что там, мало было студентов, которым бы до смерти хотелось с этой парочкой поработать?

Я представила себе ту бумажку, много лет назад сложенную вчетверо и от греха подальше засунутую в рюкзак, чтобы больше никто не увидел.

Хьюго продолжал:

– Ну, у меня правило – знать тех, с кем я работаю, особенно самых ценных членов команды. А ты как раз из них. У меня такое чувство, что ты в офисе – оплот, на который Сильвия с Зандером всегда полагаются.

Это поощрение меня ободрило: меня назвали “членом команды”, в кои-то веки сказали доброе слово о моей роли в компании.

В медном ведерке со льдом охлаждалась бутылка “Моэта”. Хьюго налил себе еще бокал.

– Итак, Сара, – сказал он. – Ты уж пять лет как верная коллега Сильвии и Зандера. Ты явно знаешь, как делаются фильмы. И понимаешь, как в киноиндустрии все организовано.

Я кивнула и пригубила мартини; мне не терпелось услышать больше.

– Род моей деятельности таков, – говорил Хьюго, – что я привык приобретать предприятия, находить их сильные стороны. А с молодыми талантами не сравнится ничто. Столько надежд, столько воли к серьезной работе. Пестуй их – и компания может воспарить. Стесни их – и компания тоже пострадает.

Он подался вперед, руки на коленях, и заглянул своими зелеными глазами в мои.

– Скажи, Сара, чего ты, со всеми своими знаниями, со всей своей страстью к кино, действительно хочешь достигнуть?

Я была ошеломлена этим откровенным вопросом. Прямо в лоб – о моих сокровенных чаяниях. Мне казалось, что в киноиндустрии принято скрывать свои профессиональные амбиции под видимостью солидарности. Я колебалась.

– Ну же, Сара, – сказал Хьюго. – Я тебя не осужу. Мне нравится амбициозность и мне нравится, когда у человека большие помыслы. Зачем скрывать свои цели, если я хочу одного – тебе помочь?

Я не знала, сколько выдавать, но радовалась такому случаю – без обиняков поговорить с вышестоящим.

– Ну, я… Мне нравится работать в паре с Сильвией и принимать участие в продюсировании, – начала я. – Поэтому я бы хотела когда-нибудь сама продюсировать фильмы.

Больше я ничего не сказала, но постоянное выполнение распоряжений Сильвии начинало меня обременять. Возможно, Хьюго это почувствовал.

Он понимающе улыбнулся, не сводя с меня своих глаз с густыми ресницами.

– Это, наверное, захватывающая перспектива – видеть, как потихоньку получается фильм. Ты, значит, хочешь сама продюсировать фильмы. Больше не быть на вторых ролях. Что же, я уверен, что ты превосходно с этим справишься.

– Правда? – спросила я. В его комплименте мне послышались нотки пренебрежения и необязательности.

Хьюго, казалось, не ожидал, что его слова будут подвергнуты сомнению. Его глаза засияли от неожиданного удовольствия. Я не знала, стоит ли продолжать, но мне хотелось дать ему понять, что я не какая-то там прислуга.

– Ну, – продолжала я непринужденным тоном, – вы же меня почти не знаете. Звучит все это очень мило, но… Какие у вас есть основания полагать, что из меня выйдет хороший продюсер?

Хьюго, прищурившись, посмотрел на меня, потом рассмеялся.

– Ого, да тебе пальца в рот не клади!

Он потянулся и похлопал меня по запястью.

– Во-первых – это. То, что ты готова спросить с меня за слова, которые можно было бы счесть фальшаком. Ты учишься у Сильвии – это видно.

Я кивнула, но про себя буркнула. Снова Сильвия.

– Не считая того факта, что ты умная и работящая, а и то и другое совершенно очевидно. И того, что ты знаешь, что нужно для хорошего фильма… Тебя нельзя задурить внешней стороной дела. Ты в киноиндустрии не ради нее.

Довольная, я откинулась, держа бокал с мартини.

– Что вы имеете в виду?

– Поверь, великое множество молодых женщин с надеждами оказываются в ней с одной целью – стать звездами или поближе к ним подобраться. Или, прости за выражение, с ними трахаться. Но тебя это не интересует, сразу видно. Ты в ней ради фильмов. Из-за любви к кино. И поэтому однажды из тебя получится великолепный продюсер.

– Думаете? – спрашиваю я.

– Не сомневаюсь. И я могу помочь тебе стать им – если ты действительно этого хочешь.

Его слова витали в воздухе, искушая меня, но я все равно колебалась.

– Скажи-ка, во сколько обходится работа продюсерской компании – ежемесячно?

Я на мгновение задумалась, припоминая бухгалтерию компании и слегка ее приукрашивая.

– Ну, в прежнем состоянии, пока вы не подключились, выходило около пятнадцати тысяч в месяц.

– Это что, меньше двухсот в год? – Хьюго преспокойно поднял брови. – Для меня это капля в море. Не хочу задаваться, но свои активы я знаю. Чтобы такое предприятие финансировать, мне долго думать не надо. Особенно если им заведует талантливый человек вроде тебя. Хочешь в будущем свою собственную продюсерскую компанию? Могу устроить.

Я прищурилась; сердце у меня забилось быстрее.

– Мою собственную продюсерскую компанию?

– Да ладно тебе, Сара, – Хьюго усмехнулся. – Разговоры об “этой компании” – дело хорошее, но компании состоят из отдельных работящих людей. Ты потрудилась на славу, ты заслуживаешь награды. Мне представляется, что такой увлеченный человек, как ты, хочет однажды стать сам себе начальником.

– Ну да, – сказала я, смущенная тем, насколько открыто говорил Хьюго. – Но…

Я умолкла. Должно было быть какое-то но.

– Что но? – спросил Хьюго. – Нет никакого но. Это просто факт. Когда придет время, когда ты действительно этого заслужишь, я смогу устроить тебе твою собственную продюсерскую компанию. Просто держи это в голове.

– Буду. – Я подняла бокал. В голове мелькнул образ: я за столом, при мне помощник, читаю мной же отобранные сценарии. Перед Сильвией больше не отчитываюсь. Я раньше не думала, что такая свобода возможна, но теперь – а вдруг? – Спасибо.

– А еще знаешь что? – Хьюго подался вперед. – Прелесть в том, что когда ты главный, когда ты достигаешь определенного уровня, то черную работу можешь поручать другим. Никакой больше суеты.

Эта мысль пришлась мне по душе. Я куснула пропитанную алкоголем оливку, и остатки мартини скользнули мне в горло, холодные и опьяняющие. Горький вкус скрывал крепость спиртного.

– Ты что, охерел? – резко сказал Хьюго в телефон двадцать минут спустя.

К тому моменту я помогла Хьюго прикончить бутылку “Моэта” и, чуть навеселе, наблюдала его с ленивой отрешенностью. Внезапная перемена его тона вызвала легкое потрясение. Мне стало интересно: кто его несчастный собеседник?

– Я тебе уже говорил… нет… это не вариант. – Ноздри Хьюго раздулись, темные брови сдвинулись. – Да не глупи ты, твою мать! Сам разберись и не звони больше. Я занят.

Он прекратил разговор и сунул “блэкберри” во внутренний карман пиджака.

– Прости, – он закатил глаза. – Когда работаешь с идиотами, которые слов не понимают… Ну, в твоем-то случае, я думаю, мне об этом тревожиться не надо.

Я сглотнула и втихомолку на это понадеялась.

– Итак, – Хьюго резко оттаял, – Сильвия говорит, что твоя семья – в ресторанном бизнесе. И что ты в своем юном возрасте уже накопила в этой сфере немало опыта.

Под воздействием шампанского обычное смущение, вызываемое во мне нашим семейным делом, быстро улетучилось.

– Ну да, моя семья уже почти двадцать лет владеет рестораном в Куинсе.

– Впечатляющий показатель. Сейчас в этой области сферы обслуживания ужасная текучка. Это жестокий мир. Знаешь шеф-повара Мэнсона Вана? Мы с ним сотрудничали на некоторых моих объектах, главным образом в нашем отеле в Гонконге. Парень – чудо.

Мэнсон Ван – пухлощекий повар-знаменитость, частенько оказывающийся на придурковатых фотографиях с голливудскими звездами. Он прославился, облагораживая традиционную сычуаньскую кухню для западных людей, которые радостно платили безумные деньги, чтобы есть “подлинную” китайскую еду в уюте своих пятизвездочных отелей. Понятное дело, я знала, кто он такой.

– Нет, познакомиться с Мэнсоном лично у меня случая не было, – небрежно сказала я, подавив смешок. Нелепо было даже подумать, что моя семья с нашей убогой димсамной могла вращаться в той же среде, что Мэнсон Ван. Я добавила:

– Хотя мне кажется, что мой дядя мог с ним когда-то работать.

Вранье – но вдохновенное.

– А, ладно, надо будет вас познакомить при случае.

Мне захотелось рассмеяться вслух. Потом я подумала: так, а ведь если он не шутит и у меня будет случай познакомиться с Мэнсоном, – то-то родители будут впечатлены.

Какая-нибудь дурацкая фотография нас с Ваном, сделанная во время поспешной пятиминутной встречи, – это точно найдет в них отклик. А если я скажу им, что этим вечером пила двадцатидолларовый мартини с британским миллиардером, – это тоже не замедлит их взволновать. Но почему-то даже после пяти моих лет в “Фаерфлае”, даже после премьеры в Каннах родители все равно не были убеждены, что я на своем месте в мире кино.

Я посмотрела на Хьюго и почувствовала шаловливый позыв.

– А какой Мэнсон Ван на самом деле?

Хьюго засмеялся вслух.

– Между нами говоря – мудачок. Зато мапо тофу готовит так, что пальчики оближешь.

Я прыснула от радостного смеха. Хьюго Норт знает, что такое мапо тофу. Он мужик что надо.

– Что же, – сказала я. – Надо как-нибудь попробовать.

Хьюго улыбнулся в ответ.

– Попробуешь – я это организую.

С переменами в компании я, к счастью, получила небольшую прибавку к зарплате. Но больше всего меня радовала перспектива нанять на полную ставку помощника – более или менее постоянного человека, которому я могла бы что-то поручать, вместо сменявших друг друга стажеров-студентов, проводивших у нас ровно столько времени, сколько требовалось для того, чтобы можно было вписать в резюме стажировку в продюсерской компании. Тверже, чем все остальное, наем нового сотрудника обещал снижение моей рабочей нагрузки, повышение статуса, даже какое-то чувство локтя. Чуть меньше суеты.

Верная своим корням, я рекламировала нас в Колумбийском университете, прибегнув к тем же клишированным формулировкам, которые встречаются повсюду: трудолюбивый, быстро обучающийся, инициативный. Любовь к кино. Я надеялась найти кого-нибудь толкового и разностороннего, немножко знающего жизнь. Возможно, кого-нибудь вроде меня самой – какой я была пять лет назад.

Но и у Сильвии, и у Хьюго были свои кандидатуры: племянницы с племянниками, желавшие работать в кино, дети их разных друзей. Они завалили меня резюме, я проглядывала их, и неправильная пунктуация, безвестные университеты, сезонная работа продавцом-консультантом в “GAP” или в офисе у родителей меня не впечатляли.

– Мне со всеми ними нужно говорить? – как-то раз спросила я Сильвию. – Дел у меня куча, а взять нужно всего одного человека.

– Ну, по меньшей мере порадуй Хьюго, – сказала мне Сильвия. – Есть одна девица – он бы очень хотел, чтобы мы на нее посмотрели. Подруга семьи. Челси что-то там.

Ворча про себя, я написала двадцатидвухлетней Челси ван дер Крафт и пригласила ее поговорить.

Прибыла: статная блондинка, густые, медового цвета волосы обрамляют свежее лицо, из-под летнего платья тянутся длинные загорелые ноги.

Серьезно? подумала я.

Я жестом предложила ей сесть.

Собеседницей она была довольно приятной, одаренной той раскованностью в разговоре, которой, как правило, наделены богатые дети, с младых ногтей присутствующие при исполнении их родителями светских обязанностей. Но треп трепом, а уяснить, какую пользу эта девица могла бы принести компании, я не могла никак.

– Так почему ты хочешь работать в кинобизнесе? – спросила я.

– Да мне просто кажется, что это может быть очень классно, – сказала она, глядя на меня своими ясными голубыми глазами.

Я ждала, что она скажет что-нибудь еще, но дополнительных слов не последовало.

– Так, ладно… это действительно интересно, – продолжила я. – М-м… а какой у тебя любимый фильм?

Она на некоторое время об этом задумалась. Я ее не торопила. Потом она сказала:

– Может быть, “Реальная любовь”?

Я так и уставилась на нее, не веря своим ушам и пытаясь это скрыть. Дай-ка угадаю: каждое Рождество ты пересматриваешь его с родными.

Кто я такая, чтобы осуждать чей бы то ни было киновкус, – но все равно осуждаю. Разумеется, правильных ответов на вопрос “какой у тебя любимый фильм” не существует. И все же поверьте мне: если вы проходите собеседование в продюсерской компании, “Реальная любовь” – не лучший выбор.

Тем не менее я дала ей возможность исправиться.

– Хотите верьте, хотите нет, я плакала, когда его смотрела, – сказала я. – Эта сцена с Эммой Томпсон, когда она понимает, что ее муж купил ожерелье для секретарши…

Это, в общем, была правда. В глубине души я размазня, и даже самые нелепые фильмы часто вызывают у меня слезы.

– Что тебе в нем так нравится?

Тут я уже надеялась (ради нее же самой), что она вдруг скажет что-нибудь условно содержательное о подборе актеров, или о пересекающихся сюжетных линиях, или об апогее жанра романтической комедии. Но Челси ван дер Крафт лишь заискивающе улыбнулась и сказала:

– Он меня очень смешит. И я его пересматриваю с родными каждое Рождество, так что у меня к этому фильму особое отношение.

Я выжала из себя вежливую сдержанную улыбку. Смотрела на ореол ее золотистых волос.

Да ну на хер, подумала я. У этой девицы в башке ни одной оригинальной мысли.

Мне хотелось крикнуть ей: это все, на что ты способна? “Реальная любовь”, потому что ты пересматриваешь его с родными каждое Рождество? Тут, говоря метафорически, стоит километровая очередь из людей, молящих о должности помощника на полную ставку в динамичной продюсерской компании, а я должна тратить двадцать минут своего времени на разговор с тобой?

Но вместо этого я задала Челси еще несколько протокольных вопросов, быстро забыла ответы на них и поблагодарила ее за то, что она пришла.

– Как ты думаешь, когда мне скажут о работе? – простодушно спросила она, когда мы встали.

– М-м, – сказала я. – У нас впереди еще несколько собеседований, поэтому я… Где-то через неделю.

– Ага, ладно, – сказала она. – А то ведь мне тут нужно квартиру искать.

Я попыталась не показать тревоги и сказала, что лучше, наверное, будет дождаться ответа.

– Да ничего страшного, – пояснила Челси. – Родители все равно собираются покупать тут еще одну квартиру, а теперь я могу помочь им ее выбрать. Я всегда хотела квартиру в Челси… Из-за названия.

Она хихикнула.

– Ну да, понятно…

Тут в дверь вошли Сильвия с Зандером, только со встречи, и я воспользовалась этим, чтобы выпроводить Челси ван дер Крафт.

Когда я вернулась, Зандер посмотрел на меня, подняв брови.

– Это кто такая?

– Девица одна, Челси-фамилии-не-помню, хочет на это место. Не годится. – Я вернулась за свой стол. – Тупая как бревно.

– Бери. – Зандер пожал плечами. – Хорошенькая.

– Чего? – Я вытаращилась на него. – Нет уж.

– Уж я бы придумал, как ее разместить. – Его лицо приняло плотоядное выражение. – С такой-то фигурой.

– Зандер, честное слово. – Сильвия усмехнулась. – Ты невыносим.

Он гоготнул.

– Я знаю, но ты же все равно меня любишь.

Сильвия благодушно покачала головой. А это было все равно что сказать “да”.

Препирательство велось в том же шутливом тоне, в котором мы пререкались с Зандером каждый раз, когда он давал волю своему внутреннему извращенцу. Мы сносили это стойко, как от нас, женщин в киноиндустрии, и ожидалось. Возмутиться, выразить какое-то неодобрение – значит, рискнуть своим местом в этом обществе.

– Хочешь, Зандер, телефончик ее дам? – Я держалась своего суховатого сарказма.

– Не, меня подружка убьет.

И тут он не шутил. Вот уже четыре месяца Зандер встречался с Гретой, новой экзотической моделью “Кельвин Кляйн”, полу-норвежкой, полу-мексиканкой. Романов дольше этого у него не было уже давно.

И все же он не унимался.

– Я был бы не прочь видеть ее в офисе. Может быть, ради такого дела я бы даже каждый день приходил.

– Зандер, через несколько недель начинается предпроизводство, – огрызнулась Сильвия. – Если хорошенькая девушка – это единственное, ради чего ты готов приходить в офис, то ищи себе другого продюсера.

– Послушайте, мне все равно, какая она на вид, – объявила я. – Мне ей руководить, а она слишком тупая.

– Мне тупые нравятся, – сказал Зандер. – Надо же как-то от работы с вами отходить.

– У нее любимый фильм – “Реальная любовь”, – добавила я.

– Ой нет, на хер. – Он принял сердитый вид. – Вычеркиваем.

Мы все посмеялись, и я решила, что тема закрыта. Но затем Сильвия взглянула на меня поверх очков (она это делала, когда хотела потребовать к себе уважения как к старшей).

– А зачем ты вообще с ней встречалась?

– Так это же та девица от Хьюго, – ответила я.

– Надеюсь, у него еще есть. – Зандер ухмыльнулся.

И это еще слабо сказано. Работа с Хьюго означала самый настоящий натиск стройных, миловидных и нередко совсем пустоголовых девиц, которых он все время посылал к нам на предмет стажировки или вакансии. Это стало у нас дежурной шуткой. Были люди, которых нам следовало рассматривать всерьез. И были Девицы Хьюго. И, разумеется, возиться с ними каждый раз приходилось мне, даже если у меня были дела поважнее. Стало понятно, что радовать Хьюго – это правило моей работы, пусть оно и не было нигде записано.

Признаюсь, впрочем, что девушек этих – первой из которых была Челси ван дер Крафт – я, возможно, судила строже, чем они заслуживали. Потому что они были красивые, часто – богатые, и в их движениях чувствовались легкость и неуязвимость, которыми, кажется, одарены все миловидные белые девушки. Как будто весь мир – или, во всяком случае, мужской мир – непременно расположится так, чтобы их разглядывать, уделит им то внимание, которого мне никогда не видать, какой бы роскошной, стройной, разодетой я ни прикидывалась. Потому что уже тогда меня одолевало так много обид, такое острое ощущение своей несостоятельности – еще до того, как пришла озлобленность последних лет.

Так что, возможно, Челси ван дер Крафт на самом деле и не была тупой как бревно, – но я сразу махнула на нее рукой.

Возможно, она была умнее, чем казалась. Возможно, у нее были оригинальные идеи. Но от нее их никто никогда не ждал, вот я и решила заранее, что у нее их нет.

Так что прости меня, Челси ван дер Крафт, за то, что я тебя осудила. А с другой стороны, в киноиндустрии все так делают. У нас это вторая натура.

Глава 13

В конце концов мы взяли Зигги Константина, двадцатидвухлетнего сына кузена Сильвии, который к тому же оказался достаточно смышленым, остроумным и энергичным. Сильвия была довольна, я была довольна, а Зандер вроде был не против: еще одно живое существо в офисе, чтобы таскать ему кофе и осыпать его комплиментами.

К тому времени начался великолепный кавардак нью-йоркского лета – тысячи зловонных вечеринок, споров и ограблений кипели на бетонной решетке улиц. Это было мое двадцать седьмое лето в Нью-Йорке. (Одно-единственное лето я провела за его пределами – пожила в Сиэтле у тети с дядей, которые тоже держали китайский ресторан.) Но в том году случая насладиться теплейшим временем года в Нью-Йорке мне не представилось. Вечерами, пока мои друзья пили домашние коктейли с комбучей на крышах Бруклина или устраивали пикники под зелеными кронами деревьев в Центральном парке, я сидела в офисе.

Мы пытались закончить с финансированием “Яростной”, распланировать прокат “Твердой холодной синевы” и одновременно войти в рабочий ритм с Хьюго. Боялись мы все время одного (хоть и не говорили об этом): что если мы как следует не воспользуемся нашим новым положением, не определим в кинотеатры первый фильм Зандера и не начнем снимать в этом году его второй фильм… то предыдущие пять лет пойдут насмарку. Зандер это понимал – и после Канн сделался придирчивым и брюзгливым, как будто уже воссел на кресло режиссера важного голливудского фильма, и знай себе командовал свысока. Но на это я пыталась внимания не обращать.

Сильвия тоже стала требовательнее – но и великодушнее ко мне: заказывала на всех обеды, даже подарила мне новый “блэкберри” и новый вентилятор (когда мой домашний кондиционер без предупреждения сломался). Словно наитие подсказало ей, что работник в кондиции работает эффективнее.

А дел у меня была куча, потому что работа продюсера бесконечна: непрерывный поток звонков, писем, встреч. Продюсер всегда думает о будущем, все время старается найти своему фильму агента по продажам, прокатчиков в разных странах, место в фестивальной программе, потом – организовать рекламу и зрительский интерес, устроить громкую премьеру.

Мы уже однажды проходили этот тернистый путь с “Твердой холодной синевой”, но то был маленький независимый фильм, бюджет меньше трех миллионов долларов, с актерами, чьи имена не были у всех на слуху. Чтобы бюджет не разбухал, Сильвия вдвое урезала свой гонорар продюсера – а заодно и мой, ассистента продюсера (как-то не поинтересовавшись, согласна ли я). Для Сильвии это проблемы не составляло: ее муж был финансовым директором одной очень крутой компании. А я вот потерянной частью своего гонорара могла бы за год заплатить за квартиру. И все-таки мы сочли это необходимой жертвой – чтобы производство фильма можно было осуществить.

Зандеру, разумеется, заплатили весь гонорар как автору сценария и режиссеру “Твердой холодной синевы”.

С “Яростной” была совсем другая история. Зандер теперь был режиссером, с которым многие горели желанием поработать, “Конквест филмс” считалась молодой многообещающей продюсерской компанией, и у нас были деньги. Мы увеличили бюджет до пятнадцати миллионов долларов: для любой голливудской студии гроши – а нам хватало на более масштабный экшн (может быть, на небольшой взрыв или автокатастрофу), высококачественную компьютерную графику, узнаваемого оператора-постановщика и нескольких актеров первого ряда. Потому что, напомню, без актеров зрителей не завлечь.

Фанаты могут валом валить посмотреть на ту или иную звезду в роли, “для которой она была рождена”, но на этапе подбора актеров все это не слишком отличается от меню для западных людей в китайском ресторане. Возьмите одного актера первого ряда. И одну актрису второго ряда. Первый ряд подороже, зато можно надеяться, что эта звезда обеспечит больше финансирования, больше рекламы, больше зрителей. Так что это взвешенный риск.

Возможно, этот риск и вовлек Хьюго в кинобизнес: игра и выигрыш. Для него это не было искусством и не было давней страстью. Он понимал, что с деловой точки зрения производство фильмов, в общем, представляло собой процесс сборки продукта из некоторого количества доказавших свою привлекательность элементов, наведения на него лоска заманчивости в глазах широкой аудитории и поиска денег на его создание. Потом – сбыт и продвижение на рынке до тех пор, пока зритель не сочтет, что ничего лучше он в своей жизни не видел.

Он мог позволить себе это легкомысленное отношение к кино. Не выгорит дело – он останется при своих активах на два с половиной миллиарда долларов. А вот у нас таких излишеств не было.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 14 часов 19 минут.

сц: Ну вот что Хьюго Норт по-настоящему понимал в том, как делаются фильмы? (Фыркает.) Насрать ему было на искусство кино. Хьюго сценария толком прочесть не мог, не то что его доработать. Композитора или режиссера монтажа он бы никогда в жизни подобрать не сумел.

тг: И как вам нравилось работать с таким человеком?

сц: Ну, творческие дела он в каком-то смысле оставил нам. Мне, Зандеру и Саре. И слава богу. Но вот делать вид, будто Хьюго не несет херни, было досадно… может, даже унизительно. Льстить ему и держаться с ним так, словно он всех нас спас. И все ради… (Умолкает.).

тг: Ради?

сц: Ради его денег. Мы хотели сделать следующий фильм Зандера. А кинопроизводство – это дорогое удовольствие. Без кучи денег фильма не сделаешь.

тг: И вы решили, что это – необходимая…

сц: Пожалуй, необходимая жертва. Принести в жертву немного контроля – и самоуважения – в обмен на его деньги. Едва ли я первый человек в творческой индустрии, принявший такое решение.

тг: Что, кроме денег, Хьюго привнес в компанию?

сц: Чего бы он там ни обещал и каких бы гулянок ни устраивал, он все-таки привнес в то, как у нас делались дела, какой-то безжалостный практицизм. Зандер ведь тогда был художественная натура и сноб. Его диплом крутой киношколы, одержимость постановкой кадра и оммажами… Зандер мнил себя неким визионером, желающим однажды изменить искусство кино. Но Хьюго ему мозги вправил.

тг: А как он это сделал?

сц: Точно не знаю. Потому что он мужчина, и Зандер был более расположен прислушиваться к нему? (Презрительно.) Но, слушайте, как бы мне ни было неприятно это признавать, весь механизм развлекательной индустрии крутится именно благодаря людям вроде Хьюго. Благодаря безжалостным функционерам. Тем, у кого есть деньги. Тем, кому нечего терять. Мужчинам, которым никто никогда не перечит.

Глава 14

К середине июня Хьюго прибыл в Нью-Йорк “насовсем”. В честь основания нашего предприятия он пригласил нас на ужин в частный клуб, временно служивший ему домом. Он назывался “Клуб Искра”: неброское, элегантное заведение в Сохо со стеклянной дверью и узким коридором, который вел в неожиданно просторный вестибюль. Изящное цветочное оформление, приглушенный свет, обходительный и привлекательный персонал… Ну, сами понимаете.

Хьюго и Зандер уже сидели за столом и пили аперитив. Мы с Сильвией зашли с улицы; при мне был маленький приветственный подарок – две коробки новых визиток Хьюго: плотные черные карточки с логотипом “Конквест филмс” и его именем, вытисненными золотом.

– Про-о-о-о-сто чудесно, – восхитился Хьюго, открыв первую коробку. Он почтительно взял обеими руками одну визитку и держал ее, словно священный текст. – Идеальная прелюдия к нашему чудесному ужину. Прекрасные визитки, Сара. – Он накрыл своей теплой рукой мою, глядя на меня своими зелеными глазами. – Сразу видно, что я во всем смогу на тебя рассчитывать.

Я улыбнулась в ответ, думая, невежливо ли будет освободить руку от его руки. Когда Хьюго наконец свою руку убрал, мне полегчало.

Но вообще меня распирало от гордости, когда Хьюго меня похвалил. Подтвердил, что я представляю ценность, что я хорошо сделала дело. Я оставалась китайско-американской студенткой, желающей угодить учителю, полебезить перед белым. Теперь меня передергивает – я понимаю, как сильно выросла в своих глазах от каких-то необязательных слов, сказанных человеком, которого я толком не знала. Человеком, который был моим начальником просто потому, что у него были деньги и власть.

– Бутылку вина? Или еще по коктейлю? – спросила Хьюго наша хостес.

Он сидел во главе стола, поперек которого высились его широкие плечи, и она – изящная блондинка с конским хвостом и безупречным цветом лица – естественным образом устремилась к нему.

– Милочка, напомни, как тебя звать? – Хьюго подался к ней, взял за тонкую талию.

– Меган, мистер Норт.

– Меган, называй меня Хьюго, – он улыбнулся. – Я тут проведу по меньшей мере несколько недель, так что видеться мы будем частенько.

Они обменялись заговорщическими взглядами, и она кокетливо улыбнулась.

Отправив Меган на поиски бутылки охлажденного “Моэта”, Хьюго театрально повернулся к нам.

– А теперь – чудесная новость… Мы тут с Зандером болтали о фильме и подумали: а почему бы не снимать в Лос-Анджелесе?

Когда я услышала эти слова, меня чуть не в дрожь бросило. Снимать в Лос-Анджелесе?

На Сильвию тоже сильно подействовало.

– В Лос-Анджелесе? – почти крикнула она, не веря своим ушам. Похоже, это предложение она услышала впервые. – Вы хотите снимать в Лос-Анджелесе?

– Да, это идеально, – продолжил Хьюго. – Актеры, съемочная группа – только подбирай, съемочные площадки, студии, все. И прекрасная возможность завести там связи, пригласить на съемку инвесторов, перезнакомиться со всеми агентами и всякими воротилами.

Зандер кивал и не высказывался. Я привыкла, что Зандер всеми помыкает и находится в центре внимания, но тут он, кажется, был не против уступить сцену Хьюго.

Сильвия посмотрела Зандеру в глаза; я видела, что она злится.

– И давно ты об этом с Хьюго говоришь?

Голос у нее был резкий, и Зандер, кажется, удивился.

– Да вообще-то только начали. Час назад где-то.

– Вы час это обсуждаете без моего участия и уже все решили? – вспылила Сильвия.

– Сильвия, погоди, погоди. Мы просто болтаем, – вмешался Хьюго, примирительно протягивая к ней свою крупную руку. – Не кипятись.

Зандер захихикал и замолчал, стоило Сильвии на него уставиться.

– Мы обсуждаем варианты, только и всего, – объяснил Хьюго. – Я просто подумал, что если мы хотим, чтобы эта компания наделала шуму и чтобы с этим проектом все носились, то почему бы не передислоцироваться в Лос-Анджелес?

– Да потому, что мы очень много с кем работаем здесь, – сказала Сильвия. – Студии постпроизводства, главы отделов, букеры, агенты по продажам…

– В Лос-Анджелесе два раза по столько, – напомнил ей Хьюго. – Выбор богаче, актеров больше. Мы сейчас на новой высоте, нам не нужно полагаться на наши старые связи. Их пора расширять.

– Он прав, – согласился Зандер. – Я это уже говорил. В Лос-Анджелесе все вертится вокруг кино. Не то что в Нью-Йорке, где кинопроизводство – дело десятое. Все слишком заняты, всегда есть дела поважнее. А вот в Лос-Анджелесе на него молятся. Оно для этого города – хлеб насущный.

Сильвия кивнула.

– Понимаю, просто… Мне кажется, вам нужно было сразу привлечь меня к обсуждению.

– Да мы просто выпивали, – сказал Хьюго ровным, успокоительным голосом. – А в киноиндустрии все дороги ведут в Лос-Анджелес, правда?

Все за столом посмеивались, включая меня, хоть от меня ничего и не зависело. Эта идея снимать в Лос-Анджелесе, в настоящем, действительном месте под названием Голливуд, казалась мне такой диковинной, такой экзотической. Я и близко к тем краям не бывала.

Слово “Голливуд” вызывало в воображении высоченные пальмы и бесконечно струящиеся автострады, широкие бетонные водоотводные каналы, в которые свободно могут въезжать киборги-убийцы на грузовиках, и гигантские киностудии, где нужно отмечаться в будке охраны, прежде чем огромные автоматические ворота допустят тебя в эти заповедные места. Я знала, что где-то в Лос-Анджелесе есть пляжи, на которых неизменно загорелые женщины играют на солнышке в волейбол, а постоянно накачанные мужчины выгуливают свои спортзальной лепки мускулы. Но где-то там были еще и Девушки из Долины, проститутки с золотым сердцем, начинающие модели и актеры, также исполняющие роли подозрительно фотогеничных официантов (хотя такие есть и в Нью-Йорке), сладкоречивые руководители студий, ездящие в кабриолетах, и еще более сладкоречивые агенты, ездящие в еще более быстрых кабриолетах, и начинающие озабоченные сценаристы (молодые белые мужчины, разумеется, все как один в очках), – и, конечно же, я все путала с тем образом Лос-Анджелеса, который знала по кино и телепередачам. Где-то там был и Южный Лос-Анджелес, арена беспорядков, так что, надо полагать, там и чернокожие жили, и латиноамериканцы, и масса азиатов, но об этом никак не узнать, если руководствоваться лишь тем образом, который знаешь по кино.

Надо признать, что, ни разу не побывав в Лос-Анджелесе, я знала о нем только то, что видела на экране. И как человек, работающий в кино, я догадывалась – а на самом деле, знала, – что этот образ очень и очень сомнителен.

Но все мое тело гудело от волнения. Может быть, Хьюго был прав: чтобы вывести наши карьеры на следующий уровень, нам нужно отправиться на запад – в эту сказочную страну киностудий, постельных проб и блистательных торжественных премьер в Китайском театре Граумана.

Но Сильвия думала иначе.

– Приведи хотя бы одну убедительную причину, по которой нам не следует снимать следующий фильм в Лос-Анджелесе, – сказал Зандер, пытаясь ее урезонить.

Сильвия смотрела на него едва ли не в состоянии шока.

– Потому что у некоторых тут жизнь и семья? – сказала она так, словно ответа очевиднее нельзя было и придумать.

– А-а… – Зандер слегка устыдился.

– Позволь тебе напомнить, Зандер, что у меня трое детей, – втолковывала ему Сильвия. – Старший, Нейтан, в этом году поступает в университет, так что для него сейчас очень ответственный момент. Рейчел на два года младше и все время выясняет отношения со своим парнем, а у младшего, Джейкоба, астма и через полгода бар-мицва. Не могу я взять и переехать в Лос-Анджелес, когда мне захочется, только потому, что “вся киноиндустрия там”. У некоторых, знаешь ли, есть и другие обязательства – не только фильмы делать.

Зандер кивнул. Последовала наэлектризованная пауза, мгновение, которое повисло в воздухе. Потом он подвинулся на стуле и задал другой вопрос:

– Хьюго, сколько у тебя детей?

Сильвия досадливо вскинула руку.

– Да вообще-то четверо, – сказал Хьюго, самодовольно сложив руки на коленях.

– Видишь? – продолжил Зандер. – Для Хьюго это не проблема.

– Ну, – Хьюго хмыкнул, – отец из меня не то чтобы образцовый. Это у меня наследственное.

Я сдержала смешок.

– Зандер, не начинай, – Сильвия ткнула в него пальцем. – Я – мать, я своих детей родила и восемнадцать лет день за днем растила. Я не оставлю их на другом побережье из-за того, что мне хочется быть кинопродюсером.

Уж не знаю, были ли ее последние слова скрытым выпадом в адрес Хьюго, но тогда же я поняла, что прежде ни разу не слышала, чтобы Хьюго упоминал своих детей. Удивилась ли я тому, что у него четверо детей? Да нет. Можно было ожидать, что человек, который нажил столько денег, столько деловых активов и недвижимости в разных странах, заодно наживет жену и нескольких отпрысков.

Потом я узнала, что из своих огромных денег Хьюго также платил двум няням с проживанием, семейному водителю, нескольким помощникам по хозяйству и целой команде репетиторов для детей. Сильвия жила в достатке, но до уровня обеспеченности Хьюго ей было очень далеко. То есть у нее были только репетиторы, уборщица и приходящая домработница.

Зандер мог пребывать в полном неведении относительно материнских обязанностей Сильвии, но я, проведя первые свои три года в “Фаерфлае” за составлением ее расписания, знала, сколько времени Сильвия посвящает детям. В ее электронном ежедневнике на три часа с понедельника по пятницу по-прежнему было назначено “Забрать Джейкоба”, хотя через раз это делала домработница. Я слышала, как она звонит в школу, переносит уроки музыки, договаривается насчет летнего лагеря.

Но тем вечером в Сохо я, надо признать, тоже не совсем понимала, почему наличие этих трех детей не позволяет Сильвии работать в другом месте. Я была молода, я была воодушевлена: жить, работать, снимать фильм в Лос-Анджелесе – может быть, эта давняя мечта теперь-то и могла сбыться. Может быть, одна только Сильвия ей и препятствовала.

– Значит, мы не можем снимать в Лос-Анджелесе только потому, что у твоего сына бар-мицва? – огрызнулся Зандер.

– Вот этого не надо, – буркнула Сильвия.

Хьюго сделал вид, что разряжает обстановку.

– Так-так, не стоит из-за этого заводиться. Ничего еще не решено, но я думаю, что на этом этапе не повредит метить как можно выше. Ведь кинопромышленность – не для слабых духом, правда?

Тут нас прервала Меган, которая уже несколько минут торчала где-то сзади, скорее всего, с затаенным интересом подслушивая наш разговор.

– Простите, пожалуйста, что прерываю, вы готовы сделать заказ?

– Что ж, милочка, – Хьюго без труда переключился на Меган. Я видела, какое впечатление производит на нее его вкрадчивое британское произношение, хотя Хьюго был лет на тридцать ее старше. – Я наконец-то готов. Начну с жареных гребешков. А, м-м-м, в качестве антре, как по вашу сторону Атлантики говорят… говяжьи ребрышки, пожалуйста.

– Мне бургер с кровью, – подмигнув Меган, сказал Зандер. Она в ответ улыбнулась.

Следом заказала Сильвия, а последней, разумеется, была я.

Несколько часов спустя мы вчетвером расслаблялись тремя этажами выше, в номере Хьюго в “Клубе Искра”. Мы не отказывали себе в “Лагавулине”, и горьковатый, лекарственный вкус односолодового виски тошнотворно смешивался с тремя бокалами шампанского, которые я выпила за ужином.

Надо ли говорить, что к тому моменту я была довольно сильно пьяна. Я развалилась на синем бархатном диване, закрыла глаза и чувствовала, как комната и разговор крутятся вокруг меня. Облегчением было больше не сидеть внизу за столом, на ресторанном стуле с прямой спинкой, кивая на все, что говорят мои начальники.

Чуть ли не весь ужин Хьюго занимал нас рассказами о частных самолетах и трудных сделках, об элитном курорте, который он однажды пытался построить на Мальдивах, но как-то не сложилось. Я раньше о Мальдивах не слышала и немалую часть этого разговора молча ломала голову, пытаясь представить себе, где искать эти острова на карте. Втроем они говорили о том, кто какой из Карибских островов предпочитает (Хьюго любил Мюстик, Зандер Сен-Барт, а Сильвия Ангилью), – и я опять же молилась, чтобы никто из них не повернулся ко мне и не спросил моего мнения. Весь мой отдых (не считая того лета в Сиэтле, которое, в общем, отдыхом не было) заключался в нескольких посещениях Гонконга, повидать родных, и одной поездке в Орландо, когда мне было семь.

И все-таки, хоть я и чувствовала себя не на своем месте, мне льстило, что я вообще сижу за этим столом. Эти люди из другой жизни пригласили меня, позволили пить их шампанское, заказывать блюда из их дорогого меню. Я сидела тихо, наблюдая, как общаются между собой мои начальники, и наслаждаясь изумительным томленым ягненком с весенними овощами, которого в противном случае я бы никогда не отведала. Как всегда, я была актрисой второго плана, которой иногда перепадала реплика-другая.

– Сара.

Услышав свое имя, я распахнула глаза. Я была на диване, мы выпивали после ужина, и Хьюго махал мне рукой.

– Ты с нами?

Я покраснела от неловкости. Вид у троицы был веселый.

– Да, просто… наслаждаюсь обстановкой.

– Чудесно. Скажи-ка мне вот что: я слышал, у тебя чутье на подбор актеров. Просто из любопытства – как бы ты подбирала актеров для “Яростной”?

Я рывком вернулась в рабочий режим. Это правда: чтобы сэкономить денег на “Твердую холодную синеву”, я в одиночку занималась кастингом, сочиняла характеристики ролей, связывалась с агентствами, устраивала актерские пробы и, наконец, договаривалась с агентами. С другой стороны, я знала, что бюджет “Яростной” позволял нам нанять высококлассного кастинг-директора. Но я почувствовала, что вопрос Хьюго – это некая проверка.

Несмотря на пьяный дурман, я сумела соорудить убедительный ответ.

– Как вы сами сказали, эта роль – лакомый кусок для молодой актрисы, – начала я. – Поэтому нужен кто-то очень перспективный, кто-то, кто может стать новой большой звездой. Возможно, на роль ее отца нужно имя погромче. Эта роль на самом деле требует не больше недели съемок, поэтому можно было бы найти кого-нибудь хорошо известного – имя, которое поможет привлечь агентов по продажам и прокатчиков.

Хьюго и Сильвия кивнули, а Зандер прислушивался, не меняя скептического выражения лица.

– Еще можно было бы взять кого-нибудь узнаваемого на роль детектива, может быть, бывшую звезду боевиков. Это может понравиться тем зрителям, которых молодая актриса в главной роли отпугивает.

Хьюго медленно поаплодировал.

– Ты и в самом деле такая умница, какой тебя считают. Молодец, Сара. Налейте-ка этой барышне еще!

А ведь я всего лишь обратилась к здравому смыслу.

– Сара, – заговорила Сильвия. – Ты ведь уже начала составлять списки потенциальных исполнителей с фотографиями для фильма?

– Да, какие-то соображения есть.

– Дивно, – сказал Хьюго. – Поговорим о них завтра днем в офисе. Скажем, часа в три? А сейчас я предлагаю обо всем забыть и гульнуть покруче.

Как по команде, зазвенел звонок, и я увидела в дверях нашу официантку Меган. Она распустила волосы, и на ней был уже не черно-белый служебный наряд. С ней пришли еще две женщины и мужчина; все четверо – наверное, примерно моего возраста, хороши собой, стильно одетые, белые. Юноша показался мне особенно миловидным.

За ужином я видела, как Хьюго пошептал Меган на ухо и сунул ей что-то в руку. Теперь, в номере, она приблизилась к Хьюго, и ее тонкая рука с блестящим бежевым лаком на ногтях поместила нечто невидимое в его протянутую ладонь.

Наркотики, предположила я. Я почувствовала краткий, внезапный зуд предвкушения – это я-то, наркотиков почти никогда не употреблявшая. Возбуждение от этого беззакония как будто заострило в комнате углы.

Изменилась энергия в нашей группе. Внимание Хьюго и Зандера вдруг оказалось направлено только на этих трех женщин, а нас Сильвией уже от мебели не отличали. Я сместилась к окну и глазела на улицу, где самозабвенно бродили зачарованные этим знойным вечером прохожие.

– Сейчас еще люди придут, – небрежно сказал мне Хьюго. – Люди, с которыми тебе очень нужно познакомиться, Сара.

Он бросил на меня многозначительный взгляд. Я не знала, как это понимать.

Ответить я не успела; Сильвия решительно встала, вскинув на плечо свою увесистую сумку “Малбери”.

– Хьюго, – прервала она их с Меган тет-а-тет. – Уже поздно, мне к детям пора. Вы с Зандером делайте что хотите, а Сару я увожу.

Она посмотрела на меня. Я знала, что этому взгляду перечить нельзя.

– Ох нет, не порти ей вечер, – взмолился Хьюго и повернулся ко мне. – Пожалуйста, оставайся, если хочешь. Мы тут сейчас за нечто особенное примемся. Что скажешь?

Мне было любопытно, я хотела узнать, что произойдет в этой комнате, но я опасалась так явно противиться Сильвии.

– Сара, идем, – велела она. – У нас завтра рано утром встреча. Нам пора.

– Разве?

Я попыталась вспомнить наше расписание на утро, едва не выпалила, что никакой встречи нет. Но Сильвия сверлила меня взглядом. Я нехотя двинулась к двери. Раз в жизни мне хотелось, чтобы она дала мне поблажку.

– Простите, мне, наверное, надо идти, – заплетающимся языком извинилась я в пространство.

– Не переживай, – ответил Хьюго. Сильвия вела меня к двери. – Впереди еще много вечеринок.

И когда закрылась дверь, в коридоре слышался излишне громкий смех Меган.

Я не понимала, насколько я пьяна, пока Сильвия не вытолкнула меня за стеклянную дверь на улицу. После кондиционера влажный вечерний воздух ударил мне в лицо.

– Я тебя, кажется, раньше такой пьянющей не видела.

В голосе Сильвии был обычный укор, но было и тепло, словно она говорила со старой подругой.

– Да ничего страшного, – попыталась я защититься и повернула голову, высматривая вход в метро. – Черт, на L целую вечность добираться.

– Сара, – строго сказала Сара. – Сегодня вечером ты домой на метро не поедешь.

– Знаешь, сколько стоит такси до Уильямсберга?

Это был риторический вопрос; знать этого, понятно, Сильвия не могла. Она почти никогда не покидала Манхэттена.

– Уже поздно, – она крепко взяла меня за правое плечо и посмотрела мне прямо в глаза. – Бери такси. Компания возместит.

– Серьезно?

Я непомерно обрадовалась этой новости; Сильвия поймала желтую машину и поместила меня в нее. Сунула мне в руку две двадцатидолларовых купюры.

– Чек не забудь взять.

Я кивнула и пробормотала водителю свой адрес. Машина тронулась, оставив Сильвию на темном тротуаре. Все еще плохо соображая, я оглянулась, высматривая освещенное окно, где Хьюго и Зандер радовались жизни на вечеринке, от которой меня отлучили. Но я была слишком пьяна, чтобы распознать его в рядах окон позади меня, и в блаженном дурмане обмякла на сиденье.

Я ведь тогда впервые в жизни взяла такси от Манхэттена аж до самого Бруклина. Ощущение было роскошное.

Глава 15

Наутро я беззвучно боролась с ужасающим похмельем на встрече в половине одиннадцатого с Сильвией и командой Сэмми Левковица – американскими прокатчиками “Твердой холодной синевы”. Сэмми был в киноиндустрии человеком легендарным, известным тем, что покупал неприметные перлы авторского кино и мощно раскручивал их до наград и коммерческого успеха. Его самого на встрече не было, а встреча была просто летучкой перед выпуском фильма, который был назначен на ноябрь, чтобы к наградному сезону успело поработать сарафанное радио. На меня волнами накатывала тошнота; весь разговор я кивала и в больших количествах поглощала воду. Я поняла, что пока мы с Сильвией занимались нашим прокатчиком, Зандер с Хьюго, наверное, спокойненько отсыпались после самой бурной части вчерашнего празднества.

Когда они днем прибрели в офис, последствия были налицо. Под глазами у Зандера набухли темные мешки, а лицо Хьюго потемнело от щетины. Они просочились в дверь и безмолвно обмякли на диване.

– Добрый день, – сказала я не без сарказма.

Хьюго кивнул мне. Зандер крякнул и отвернулся.

После минуты молчания я попыталась продолжить этот односторонний разговор.

– Допоздна вы вчера?

– Да уж, – хихикнул Зандер. – Допоздна – не то слово.

– До четырех мы сидели? До пяти? – спросил Зандера Хьюго. Тот рассеянно кивнул.

– Ого, – сказала я с каменным лицом. – Весело, наверное, было.

Они переглянулись с заговорщицким видом и расхохотались.

– Да уж веселее некуда, – Зандер фыркнул от смеха.

Я вспомнила школьных качков, перебрасывавшихся хвастливыми, непонятными посторонним репликами о том, что творилось на их вечеринках по выходным. Я решила не льстить им вопросами. Вернулась к своим письмам.

Хьюго увлеченно печатал что-то на своем “блэкберри”, а Зандер пустыми глазами смотрел перед собой, когда в комнату вошла Сильвия.

– Глядите-ка, кто соблаговолил воскреснуть, – сухо сказала она. Встала перед ними, качая головой. – Так, ладно, ребята, я рада, что вы вчера повеселились. Погуляли на славу – а теперь нам надо фильм делать.

Зандер посмотрел на нее и покорно кивнул. Хьюго так и сидел в телефоне. Сильвия вскипела.

– Мы можем поговорить о подборе актеров? Зигги, – скомандовала она, – сделаешь ребятам кофе? А ты, Сара, принесешь фотографии и предложения агентов?

И пока Зандер с Хьюго тупо потягивали эспрессо, я рассказывала о наших возможностях по части кастинга.

Главная роль в “Яростной” была женской – и сложной. Кэти Филипс, мать-одиночка (в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет), скорбящая по недавно погибшему мужу. Вынужденная защищать свой дом и свою дочь от опасных незваных гостей, в то же время распутывая заговор преступников, убивших ее мужа. Мы знали, что эту роль любая начинающая актриса оторвет с руками. Роль – лакомый кусок, как говорится в киноиндустрии.

Кэти Филипс – имя для хорошей девушки. Ведь Кэти в глубине души была хорошей, милой девушкой, вынужденной совершать все более и более отчаянные, лихие поступки, чтобы защитить себя и шестилетнюю дочь. Она была дерзкой, она была смелой, она была атлетичной, она была умной. У нее был диплом хорошего университета, но при этом она в двадцать с чем-то лет уже стала матерью. И, разумеется, она должна была быть красоткой. Стройной. Сексуальной. Но без распущенности. “Природной красавицей”, как определил ее в сценарии Зандер.

Все агентства представляли интересы тучи клиенток, которые могли сыграть двадцатипяти-тридцатилетнюю, все были хорошенькие, актерским навыком владели на разном уровне. Когда я послала в офис Андреа характеристику роли “Кэти Филипс”, на следующий день мне оттуда прислали письмо с фотографиями и резюме тридцати женщин. И это – только одно агентство. Обзвонив несколько агентств, я получила больше двухсот фотографий актрис.

Изучая эти двести с лишним портфолио, я вникала в опыт этих женщин: учеба, предшествующие роли, и распределяла их по разным стопкам согласно профессиональной компетентности. “Идеально” в отношении опыта, “Возможно” и “Нет”. Затем я прошлась по стопкам “Идеально” и “Возможно” и устранила женщин, которые мне просто не приглянулись. Какая-то невзрачная. Какая-то веснушчатая. Лицо какое-то лошадиное. Коротко говоря – недостаточно хорошенькая.

Признаю, это занятие доставляло мне некоторое удовольствие. Подумать только – я, никому не известная двадцатисемилетняя женщина, единолично, одним движением руки, решала, будет ли начинающая актриса рассмотрена на главную роль.

Пусть мои начальники меня изводили – в эти минуты я испытывала прилив сил, единственное в своем роде ощущение власти над этими незнакомками. Да: я, женщина, оценивала этих других женщин по их внешности. В сущности, по тому, как они выглядели на одной-единственной черно-белой фотографии. Но что я говорила? Мы в киноиндустрии только и делаем, что друг друга судим. Иногда наша работа только в этом и состоит.

И я совершенно точно была не таким строгим судьей, как Зандер с Хьюго.

На встрече этим двоим не терпелось разделаться с мужскими ролями – их окрылял предстоящий смотр привлекательным молодым женщинам, которые могли бы сыграть Кэти Филипс. Я рассказывала о первоочередных предложениях, сделанных агентствами, а Зандер с Хьюго жадно тянули руки к фотографиям, как колядующие на Хэллоуин дети. Но они, кажется, были разочарованы и большинство фотографий отвергали.

Сильвия была оптимистичнее.

– Возможно, она подойдет, – предположила она, держа фотографию серьезной на вид блондинки. – Дженни Оливер. Регулярно снималась в “Законе и порядке”. Очень много играла в театре. Номинировалась на “Тони”.

– Не, – поежился Зандер. – С таким-то носом…

– А эта? – Сильвия взяла другую фотографию. – Я ее помню по одному телефильму о городке на Среднем Западе. Она там хороша была.

– Старовата, – хмыкнул Зандер. – По наружности не дотягивает.

– Так, давай сюда эту стопку. – Зандер потянулся к кипе “Возможно”, и они с Хьюго стали быстро ее просматривать: так мог бы сдавать карты заскучавший фокусник. – Поглядим, как тут с красотками…

Хьюго фыркнул и глотнул кофе.

Разбирая стопку, они обменивались замечаниями.

– А эта тебе как?

– О, эта что надо. Я б ее того.

Шорк-шорк.

– На дальнобойщика похожа, – Зандер хохотнул и бросил фотографию на пол.

– Дитя инцеста. И у кого только агентов не бывает…

Опять фырканье. Очередная фотография падает на пол.

– Ох ты, какая. Ну здравствуй, красотуля.

Зандер взялся за новую стопку на одобрение.

– О, гляди-ка… У нее в “особых навыках” танец на шесте.

Они похихикали.

Мы с Сильвией обменялись страдальческим взглядом, в котором было солидарное недовольство.

– Ребята, – сказала Сильвия. – Давайте-ка посерьезнее. Не тратьте время на тех, кого вообще никто не знает, – они отпугнут агента по продажам.

– Она-то? – сказал Зандер, держа фотографию знойной блондинки. – Она не пугает. Она так заводит. Глянь, какие губы.

– Мэри Неври. Обещаю – врать не буду, – одобрил Хьюго.

Они продолжали. Шорк-шорк-шорк.

Так как встреча превратилась в бог знает что, я вернулась за свой стол и начала писать письма. Зандер с Хьюго продолжали бормотать что-то друг другу и смеяться.

Вдруг Зандер повысил голос.

– Сара, – встревоженно сказал он. – А эта женщина что в этой стопке делает? Она похожа на путану из Гарлема.

Он держал фотографию Терезы Джозефс, чернокожей актрисы с высокими скулами и большими манящими глазами.

Я не совсем поняла, что Зандер имеет в виду, и помедлила.

– Ты имеешь в виду… что она чернокожая?

– Да уж ясно, что она чернокожая. А еще она похожа на путану.

Я не успела спросить Зандера, что именно в ее лице наводило на мысли о проституции; вклинилась воодушевленная Сильвия:

– Слушай, Зандер, а если так? Кэти может быть чернокожей. В роли отца пусть будет белый актер, но мы все равно могли бы взять кого-нибудь вроде… Хэлли Берри?

– Чего? – Зандер посмотрел на Сильвию с ужасом. – Не пойдет.

– Почему это? – спросила она.

– Потому что я ее чернокожей себе не представляю.

Одним словом, сказал как отрезал.

И вот так вот целой расе было отказано в лакомой роли Кэти Филипс.

Разумеется, одной расой дело едва ли ограничивалось. В присланных фотографиях я не увидела ни одной актрисы-азиатки, которую бы агентства рекомендовали. Латиноамериканки были наперечет.

И хотя Зандер прямым текстом этого так и не сказал, было очевидно, что Кэти Филипс предполагалась белой. Красоткой, умной и сексуальной. И неизбежно, безошибочно белой.

Я вернулась к своим письмам; во мне начало прорастать зернышко отвращения. Я не обращала не него внимания, делала вид, будто его не существует. Напоминала себе, что это просто неприятный этап, который нужно пройти. Впереди были большие дела: съемки фильма, возможно, даже переезд в Лос-Анджелес.

– Здесь ее нет, – мрачно произнес Зандер. – Не вижу я ее в этой стопке.

Скажи двум с лишним сотням актрис, что им вот так вот разом вынесут приговор, объявят, что все они как одна не годятся на главную роль, и сердца их будут разбиты. Но начинающие актеры и не подозревают, насколько на самом деле жесток этот бизнес, они слишком околдованы иллюзией, которую распространяет киноиндустрия: якобы если ты достаточно талантлив и достаточно увлечен, то рано или поздно добьешься успеха.

Никто никогда тебе не скажет, что вот оно, твое главное карьерное достижение: поглядит похмельный режиссер пять секунд на твою фотографию, да и бросит на пол. И тут же о ней забудет.

Я печатала свое, вполуха слушая обсуждение актеров для “Яростной”, и вникала в очень скучный список всякой техники, которую ждал от нас прокатчик “Твердой холодной синевы”.

– Ты что, действительно собираешься завернуть всех этих актрис? – недоверчиво спросила Зандера Сильвия. Она указала на пол, заваленный фотографиями: словно ураган пронесся. – Даже шоурилов никаких не посмотришь?

Зандер пожал плечами.

– Там есть какие-то на “возможно”, но вообще ничего особенного.

– Ну, – сказал Хьюго, – мы пока что просто присматриваемся. Много еще есть на свете актрис.

– Я обратилась в четыре лучших агентства, – напомнила я Зандеру.

– Не нашел он там правильную девушку, значит, не нашел, – вступился за него Хьюго. – Нечего тебе довольствоваться вторым сортом. Это твоя картина.

– Давайте-ка поговорим с кастинг-директорами, – сказала Сильвия. – Сара, узнаешь, с кем можно было бы встретиться в начале следующей недели? Пошли им сценарий, чтобы на выходных прочли, если они его еще не получили.

Она повернулась к Зандеру.

– Что скажешь? Хороший кастинг-директор будет держать руку на пульсе, может, посоветует кого-то, кого мы пропустили.

Но Зандер не проявил особого интереса. Рассеянно встал, надел очки.

– Ну да, наверное, – он пожал плечами. – Сколько времени?

– Без десяти четыре, – сказал Зигги.

– Что-то я сегодня никакой, – сказал Зандер в пространство. – Пойду, пожалуй.

Хьюго тоже встал.

– Давай-ка выпьем, я угощаю.

– Так, погодите… – Сильвия была потрясена. – Зандер, мы же с пресс-агентом встречаемся по поводу “Твердой холодной синевы”.

– Терпеть не могу пресс-агентов, – пробурчал Зандер. – Нет у меня сегодня настроения ни с кем из них встречаться. Сходите с Сарой, потом все расскажете.

Он говорил это уже в дверях, и Хьюго вышел следом за ним; Сильвия не успела больше ничего сказать. Мы смотрели, как захлопывается за ними дверь.

Вокруг журнального столика, у нас под ногами, как попало валялись забракованные фотографии. Черно-белые лица молодых женщин безучастно сияли с пола в пространство.

Глава 16

Я не помню, когда впервые услышала имя Холли Рэндольф. Но как-то, как будто исподволь – через разговоры с кастинг-директорами или просмотр IMDB, – ее имя до меня донеслось. И вот однажды я нашла ее агента, попросила шоурил и вставила его в DVD-проигрыватель у нас в офисе. Тогда по Нью-Йорку носились сотни таких DVD в пластиковых коробках с напечатанными на них логотипами агентств – их развозили курьеры на мотоциклах. Сколько же актеров надеялись получить новую роль, ту самую, которая принесла бы им успех.

Я привыкла вытаскивать эти DVD из коробок, вставлять в машинку, слышать щелчок какого-то невидимого электронного механизма – и ждать.

В тот раз, как и во всякий прочий, диск ожил, раскрутился, я уселась на офисный пол и с любопытством уставилась на экран телевизора.

– Кто это? – спросил Зигги.

– Холли Рэндольф, – сказала я, прочтя имя на коробке от DVD. И, как завороженная, стала смотреть дальше. – Никогда о ней не слышала, но она крута.

Тут я на миг прерываюсь, чтобы подумать о том, что я знаю о Холли Рэндольф сейчас, десять лет спустя.

Все это время я следила за ее карьерой с огромным интересом и с толикой гордости – почти родительской. Мне как будто хотелось говорить: это я ее открыла. Если бы не я, то никто бы из вас не знал о блистательной актрисе Холли Рэндольф.

Это, разумеется, не так. Кто-то другой мог одарить ее главной ролью в фильме с приличным бюджетом. Она могла бы продвинуться от телевидения до независимых фильмов и крупных студийных вещей. Через год она могла бы получить роль язвительной и все равно очаровательной возлюбленной, или умной студентки, или взрослой дочери мужчины в кризисе среднего возраста, которого бы играл какой-нибудь почтенный голливудский корифей.

За десять прошедших лет я видела, как она исполняет эти роли – и не только их. Актриса послабее работала бы непременным хорошеньким личиком и включениями экранной харизмы; Холли же добавляет глубины, скрытую нотку боли и обнаженности чувств… Возможно, отсюда – ощущение исключительной подлинности. Из-за того, чтó Холли эти десять лет превозмогала? И при этом стремительно делала карьеру, от номинации на “Золотой глобус” рванулась к “Оскарам” и “Тони”. Ее лицо красовалось на обложке журнала “Пипл”, над тестами “Баззфид” – Лицом к лицу с Холли Рэндольф, интервью. Пройдите тест на знание закусок и увидите, кто вы из персонажей Холли Рэндольф.

Теперь, глядя на ее карьеру, я еще сильнее восхищаюсь ее актерскими навыками. Носить разом столько масок – просто чтобы выжить. Персонаж, которым она становится на съемочной площадке. Та ипостась Холли, которую она должна играть на ток-шоу и торжественных церемониях. И, наконец, настоящая она, скрывающая правду о том, что, возможно, произошло, надежно утрамбовывающая ее за фасадом громкой славы.

Настоящую ее я когда-то знала – до того, как она стала знаменитостью. Во всяком случае, мне хочется думать, что это была настоящая она. А с другой стороны, разве мы по-настоящему что-нибудь знаем?

Две недели спустя я наконец-то познакомилась с Холли Рэндольф лично. Мы привлекли к работе над “Яростной” Вэл Тартикофф, дорогостоящего, но и уважаемого кастинг-директора. Как-то в среду днем Вэл и ее помощник Брайан устроили пробы в снятом для этого помещении на Геральд-сквер, куда в условленное время прибыли десять актрис – читать роль Кэти Филипс. До того я неделями подсовывала Зандеру шоурил Холли, но он, казалось, на мое предложение внимания не обращал. Поэтому я обрадовалась, увидев, что Вэл записала ее на пятнадцать минут четвертого.

Туда шли Зандер с Хьюго, поэтому Сильвия решила, что мне не следует растрачивать время компании, проводя целый день на пробах. Но мне было любопытно, и я перетасовала свои дела, чтобы провести в тот день на пробах час, с трех до четырех.

Холли вошла в комнату: миниатюрная, как и все остальные приглашенные актрисы ее возраста. Но в ее движениях была некая уверенность, благодаря которой ее стройная фигура казалась основательнее. То же самое можно было сказать о том, как она вообще держалась. На первый взгляд она была всего лишь хорошенькой светловолосой женщиной двадцати с чем-то лет, но как только она решала посмотреть на тебя и заговорить, ты сразу же отмечала ее. А камера все это укрупняла, ловила каждое мельчайшее движение ее лица, каждый легкий трепет чувства, трогавший эти ясные голубые радужки, этот нежный рот. Когда ее лицо возникло на экране перед нами, я увидела, что Зандер сделал стойку. Хьюго тоже.

– Здравствуйте, – радушно сказала Вэл Холли со своим густым нью-йоркским произношением. В тот день она уже успела шесть раз радушно сказать “здравствуйте” актрисам двадцати с чем-то лет, надеющимся получить роль Кэти Филипс.

– Привет, я Холли, – она крепко пожала Вэл руку.

– Знакомьтесь, это Холли Рэндольф. Это Зандер, наш автор сценария и режиссер, и Хьюго, наш продюсер.

Зандер Холли просто кивнул, зато Хьюго встал и исполнил свой европейский номер с поцелуями в обе щеки. Холли достойно это перенесла.

– Ой, и Сара, еще один наш продюсер, – спохватилась Вэл.

– Привет, – сказала мне Холли. Мне бы хотелось думать, что она почувствовала облегчение, увидев в комнате еще одну молодую женщину.

– Холли, удалось ли вам прочесть сценарий целиком? – После этого вопроса Вэл другие актрисы принимались осыпать сценарий комплиментами, нахваливая сочинение Зандера с таким придыханием, словно испытывали оргазм. Я подумала, не надоедает ли Зандеру все время выслушивать женские дифирамбы.

Ответ Холли был любезным, утвердительным и тонко сформулированным.

– Я прочла его с удовольствием, – сказала она. – У Кэти столько разных граней. Она мать, дочь, скорбящая вдова, героиня боевика. А ведь в жизни многие из нас действительно играют столько ролей разом.

– Роль в боевике – едва ли, – сострил Зандер. Всеобщий смех.

– Ну, всякое бывает, – в тон ему ответила Холли. Еще немного приятного веселья.

– Готовы почитать нам эти сцены? – спросила Вэл.

– Конечно! – радостно сказала Холли. – Мы можем начать со сцены с дочерью?

Даже это – решительность ее предложения – отличило ее от других актрис, которые предпочитали следовать указаниям. Они стояли, дрожа всеми своими грациозными телами, и чуть не шептали:

– С какой сцены мне начинать?

Никогда женская угодливость не раздражала меня так, как на пробах. Разумеется, все актеры отчаянно хотят роль, на которую пробуются. И все-таки есть особый навык – скрывать это подспудное отчаяние и преодолевать циничное недоверие трех-четырех человек, которые уже видели целую процессию исполнителей, читавших те же самые реплики, пытавшихся вжиться в тот же самый персонаж.

Так же – я наблюдала это на пробах – и Зандер с Хьюго изображали немного другие свои ипостаси. Зандер вживался в роль Молчаливого Гениального Художника – роль, которой никто не оспаривал, поскольку он был автором сценария и режиссером. А вот Хьюго превосходил самого себя, утрируя свою британскость с театральным наигрышем. Вместе они оказывали удвоенное воздействие на тех, кого слушали, представляясь им уж совсем недоступными. Они знали, какой властью обладают на пробах, сидя в темноте, судя этих молодых женщин, которые в лепешку расшибались, разыгрывая чувства и выставляя себя напоказ, а в ответ получали лишь кивок или короткое замечание.

Но Холли Рэндольф такой испуганной не казалась – или, по меньшей мере, скрывала волнение лучше других. По сигналу Вэл она передвинулась в освещенном пространстве, и ее тело тут же перешло на другой язык: с профессионального и приветливого на бдительный, материнский, обеспокоенный.

– Когда будете готовы, – разрешила Вэл.

Помощник Вэл, Брайан, читал роль шестилетней дочери, и Холли глядела на него с материнской тревогой.

– Мамочка? – Брайан говорил тонким голосом, по-детски. – Это злые дяди пришли?

Я о ней беспокоилась. Прошло всего-то несколько недель, а я уже была лично заинтересована в Холли Рэндольф, хоть она совсем меня и не знала. Возможно, дело было в моем желании внести какой-то долговечный вклад в этот проект, доказать, что я чего-то стою как продюсер. А возможно, дело было в звездности самой Холли, которая меня и притягивала. Она всегда умела заставить зрителей и совершенно посторонних людей за себя болеть. Их для нее не существует, зато для них в эту минуту существует только она.

Холли помедлила, и ее лицо затуманила нерешительность. Это не была нерешительность актрисы, которая пробуется на роль. Это была нерешительность оказавшейся в опасности матери, не знающей, что сказать, а чего не говорить своей дочке.

– Да, милая, – кивнула она. – Там злые дяди. И ты должна мне пообещать, что изо всех сил постараешься от них спрятаться.

– Как в прятках? – наивно спросил Брайан.

– Вот же ты умница, да. – Холли улыбнулась, и ее глаза засветились гордостью за вымышленную шестилетнюю дочь. – Помнишь, как мы с папочкой играли…

Тут ее голос дрогнул, а на глазах показались слезы.

Обмерев, мы ловили каждое слово Холли. В ту минуту она была одновременно ожесточенной и нежной.

Словно по наитию, Холли точно рассчитывала каждую паузу в диалоге, усиливала нетерпение – и заодно наш к ней интерес. Там, где другие актрисы нажимали на сентиментальность, Холли сосредотачивала все чувство в глазах, а ее голос как бы наэлектризовывался от напряжения.

После того как она произнесла свою последнюю реплику, мы молча сидели в темноте, продлевая мгновение. Не хотели вспоминать о том, что это всего лишь пробы, и сцена уже сыграна, и сейчас Холли выйдет из этой комнаты, из этого здания, пойдет прочь по улице, а нам придется смотреть, как череда новых актрис пытается сыграть тот же персонаж, хотя им в жизни не сравниться с тем, что мы только что видели.

Холли не двигалась с места; как всякая хорошо обученная артистка, она знала, что нельзя выходить из образа, пока не скажут: “Стоп! Снято!” И, быть может, в то мгновение все мы были у нее в руках. А может быть, в то мгновение она была в руках Зандера и Хьюго.

Но Вэл это мгновение перебила.

– Отлично.

Холли сделала шаг назад, из образа вон, и широко улыбнулась; ее лицо сияло.

– Правда? Спасибо. Что-то я волновалась.

– Не нужно, – сказала Вэл, и я услышала искренность в ее голосе – обычно таком бесстрастном и деловом. – Необыкновенное чтение.

Когда восемью минутами позже Холли ушла с проб, у меня было такое чувство, будто сплошная скорлупа мира треснула и нам явилась вселенная за его пределами. Вот оно, главное – и в подборе актеров, и в актерской игре, и в кинопроизводстве. Совершенный союз персонажа с исполнителем. Вот она, осуществимая алхимия.

Вопреки слезливости диалогов Зандера, вопреки всей этой сентиментальщине – “столкнувшись с угрозой, молодая мать идет на крайние меры”, – Холли как-то сумела вдохнуть в эти реплики вольную жизнь. Она превратила нас в своих приверженцев одной лишь силой своей притягательности.

Такая естественность, такая уверенность, такой непринужденный профессионализм. Качества, которых мужчины этого мира ждут от женщин, хотя для их возникновения требуется так много предварительной подготовки.

Сидя в одиночестве в уголке, я тихо радовалась выступлению Холли. Я все равно посмотрела еще три выступления других актрис, чтобы проверить, не случайность ли то, что я видела до них. Но оно не было случайностью. Потенциал, который я увидела на том зернистом видео, на том дешевом одноразовом DVD, был настоящим.

Сомневаться не приходилось. Холли Рэндольф была одна на миллион.

Глава 17

Я знаю, Том хочет, чтобы я продолжала, но сейчас я просто не могу. В этом месте истории я натолкнулась на какое-то физическое сопротивление. Внутри перегородило дорогу.

Я понимаю, что лишилась сил. Взглянув на часы, потом в окно, я вижу, что свет стал другим. Лежащие на мидтауне тени вытянулись под солнцем.

Я вижу мешки под глазами Тома Галлагера и думаю: сколько часов в минувшем году он провел, выслушивая рассказы озлобленных, сожалеющих о чем-то женщин, обозревая психологический ущерб, причиненный прошлым?

Тишина. Мы оба молчим.

– Вы хотите продолжать? – Я различаю в его голосе нотку озабоченности; может быть, ему и правда не все равно.

Я колеблюсь.

– Не уверена, что могу. Сейчас.

Минувшие несколько часов уровень тошноты в моем теле повышался, веля мне остановиться, не заходить дальше.

Я хочу прекратить все, даже не доходя до Лос-Анджелеса. Остаться тут, в Нью-Йорке, в городе, который всегда был мне домом, – и ничего этого никогда не случится. Но я знаю, что это неправда, потому что все уже начало случаться на этом кипучем острове, кварталах в сорока от того места, где мы с Томом сейчас сидим.

– Я могу вернуться. Рассказ-то не окончен.

– Разумеется, – соглашается Том. – Я уже несколько месяцев этим занимаюсь, так что спешки особой нет. Если хотите продолжить попозже… Может, на следующей неделе – можем встретиться.

Может, думаю я.

От солнца, наверное, отошло облако, потому что с неба вдруг бьет свет, слепит меня. Я поднимаю руку прикрыть глаза и щурюсь на Тома.

– Послушайте, – говорит он мягко, – вам решать. Чего вы хотите?

Когда я выхожу из этого августовского небоскреба, отметившись на проходной в шестнадцать двадцать одну, сдав пропуск с пиксельным подобием моего лица, возвращаться домой я не готова.

Дома-то что? Пустая квартира. Очередные студенческие сценарии на проверку.

До Манхэттена я теперь редко добираюсь, поэтому, наверное, можно себя и побаловать. Сходить в “Квод” на последний иностранный фильм или посидеть на скамейке в Центральном парке, посмотреть, как старики в шахматы играют.

Но какая бы мысль ни была у меня поначалу, оказалось, что я иду в сторону даунтауна, прочь от неонового разлива Таймс-сквер, стремясь куда-то подальше, куда-то, где будет поменьше народу.

Взглянув на телефон, я вижу сообщение от сестры, но не обращаю на него внимания. Я уже не отвечаю на ее смс немедленно, как раньше.

Из головы у меня не выходит юная Холли Рэндольф, волнение, с которым я наблюдала за ней на пробах. Я думаю о надежде стать той, кем я могла бы стать, которая была у меня в двадцать семь лет. И о той, кем оказалась Холли.

Я бездумно захожу в метро, выныриваю на тротуар Канал-стрит.

Я иду словно в трансе. Ноги сами ведут меня по асфальту знакомой дорогой, но сознательно я бы этой дорогой не пошла. Наверное, на каком-то глубинном уровне мое тело запомнило путь и, словно какой-то инстинкт возвращения у перелетных птиц, неуклонно влечет меня туда, куда мне суждено прийти. В то место, куда я слишком часто попадала летними вечерами, пока мы не перебрались в Лос-Анджелес.

Оказавшись там, я с трудом его узнаю. Частный клуб либо закрылся, либо переехал.

Заведений вокруг я тоже не узнаю. Пиццерия стала роскошным маникюрным салоном. Винный магазин, где я затаривалась на ночь, стал органик-кофейней, где подают куркума-латте. Но я узнаю вход, где часто проскальзывала за стеклянную дверь в узкий, сверкающий коридор.

Я стою на тротуаре, задрав голову, ищу то окно на четвертом этаже. То, у которого стояла бы десять лет назад, рассматривая кого-нибудь на улице – кого-нибудь, очень похожего на меня.

Я бы тогда не поняла, что это мое будущее смотрит на меня снизу.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 14 часов 39 минут.

сц: А с кем вы еще говорили? С Сарой? Сарой Лай?

тг: К сожалению, я никак не могу раскрывать свои источники.

сц: Ну, мне кажется, с Сарой поговорить бы стоило. Она-то совсем по-другому начинала.

тг: Что вы хотите этим сказать?

сц: Том, она начинала с нуля. Ее родители – иммигранты из Гонконга, у них какой-то там ресторан в Куинсе. В кино она забрела, можно сказать, случайно, и того, что у нее было, добилась благодаря… ну вот этому всему, страсти, таланту и усердию. (Пауза.) Не могу осуждать ее за амбициозность… Мы в киноиндустрии все такие. Но Сару, возможно, подстегивало то обстоятельство, что она начинала с нуля. Может, ей важнее, чем нам всем, было хорошо себя зарекомендовать.

тг: Что вы подразумеваете под “хорошо себя зарекомендовать”?

сц: У таких, как Сара, второй попытки преуспеть в этом деле не бывает. Если ты такой – связей у тебя нет, – то спуску не жди. Поэтому я была рада, что дала ей шанс.

тг: Как вам с ней тогда работалось?

сц: Она была хороша, всегда хороша. Всегда надежна. В этом бизнесе необходимо, чтобы рядом был кто-то, на кого ты всегда можешь положиться. Сара была таким человеком. Пока не появился Хьюго.

тг: Так все-таки была она надежна?

сц: Так просто не ответишь. (Пауза.) Поначалу была. Просто чудо, а не сотрудница: все схватывала на лету, сверхурочной работы не боялась. Но в ней было что-то, что как будто заставляло ее… всегда хотеть чего-то большего.

тг: Как вы думаете, чего она хотела?

сц: Может, она считала себя выше чего-то, что ей поначалу приходилось делать? Что ей нужно заниматься чем-то посерьезнее брошюровки сценариев и ксерокопирования? Но все же с чего-то начинают. А немного скромности никому не повредит.

тг: А вы с чего начинали в кино?

сц: Я? Да с того же самого. Когда я была моложе, мне предложили поработать моделью. Ничего особенного, но один друг моего отца сделал так, что на меня обратили внимание. Сниматься мне не понравилось. Я себя все время как-то не по-человечески чувствовала, незащищенной какой-то. Мне хотелось быть за кадром, видеть, как все получается, кто стоит за чьей спиной … (Пауза.) И вот… от работы моделью я продвинулась до рекламы моды, потом стала продюсировать рекламные ролики и видеоклипы. Разумеется, сначала были все эти дурацкие дела – варить кофе, делать ксерокопии, отвечать на звонки, отношение к тебе – как к очередной смазливой дурочке. Но постепенно я чего-то добилась. А потом познакомилась с Зандером и поняла, что вот он, талант, которого нужно держаться. Режиссер, чьи работы я смогу год за годом пестовать, которого я смогу раскручивать и ободрять, с которым мне будет чудесно работаться. И со временем я буду продюсировать его фильмы.

тг: Получается, вы в киноиндустрии своими силами пробились?

сц: Конечно, за тебя этого никто не сделает. Когда я видела удобный случай, я им пользовалась. (Пауза.) Наверное, Сара напоминала мне меня саму в молодости. Поэтому мне и захотелось ей – такой – помочь.

тг: Вы бы назвали Сару Лай наивной?

сц: Да, поначалу. Но на каком-то этапе работы в “Фаерфлае” она, похоже, поняла, что к чему. Училась она всегда быстро.

Глава 18

Следующий день – воскресенье, и мне нужно быть на семейном сборе. Еду на метро в Куинс и там, в семейном ресторане, воссоединяюсь с родителями, старшей сестрой, младшим братом и их семьями. Все примерные китайско-американские дети – кроме меня.

Карен переехала в Вашингтон, где по-прежнему работает бухгалтером в крупной бухгалтерской фирме (они все называются акронимами, какими-то сочетаниями букв англо-саксонских фамилий). Муж у нее адвокат, детям семь и десять лет. Мой брат Эдисон, как единственный сын в китайской семье, всегда занимал особое, привилегированное положение и большого интереса к сестрам не проявлял. Теперь он дантист в Бостоне и приехал с невестой, американкой тайваньского происхождения, занимающейся маркетингом элитных предметов роскоши. Налаженность их жизни, непрерывно пополняющиеся индивидуальные пенсионные счета, пенсионные планы, ежемесячные выплаты по ипотеке, новые модели смартфонов – все это вызывает у меня некоторое отвращение. И зависть.

Я знаю, что я – позор семьи, потому что мой диплом Колумбийского университета не принес мне зарплаты хоть немного побольше той скудной, которую дает преподавательская должность. У меня нет детей, нет сожителя, даже парня нет, которым я могла бы похвалиться. Я просто Сара, которая уехала в Лос-Анджелес делать фильмы, но ничего из этого не вышло, так что она вернулась в Нью-Йорк и преподает в никому не ведомом местном колледже. Наука тем, кто метит слишком высоко.

В это конкретное воскресенье я ухожу в себя глубже обычного. Вернувшись накануне с Манхэттена, я провела беспокойный вечер. Могла почитать студенческие сценарии, посмотреть смешные скетчи на Ютубе, чтобы выйти из ступора. Но вместо этого я сидела в темноте, глазея в окно, то включая, то выключая свет, как какая-то стремная одинокая приблуда в трафаретном триллере. Начни я тяжело дышать – сходство было бы полным.

Так я и заснула, проснулась в два ночи и переползла в постель.

Наутро яркость всего вокруг выбивает меня из колеи.

– Слушай, прости, что на смс не ответила, – мямлю я Карен. – Что-то я вчера закрутилась.

– Так как вообще дела? – спрашивает она.

Она сострадательно смотрит на меня, как полагается старшей сестре, и мне вдруг видятся – это не совсем внетелесное переживание, но вроде того – отчетливые, предопределенные роли и реплики. Роли, которые мы знаем всю жизнь и механически исполняем.

Карен всегда образец для подражания: домохозяйка, успешный бухгалтер, мать двоих детей, примерная дочь. Я всегда вызываю жалость: одинокая, бедная, с творческим прибабахом.

Собираюсь произнести реплику, которую произношу всегда: Да все в порядке.

Решаю сымпровизировать.

– М-м-м-м… Странновато как-то.

– Правда? – В ней зажигается интерес. Это в мои намерения не входило, я просто хотела приуменьшить правду.

Я сгребаю палочками рис и жареные баклажаны, запихиваю в рот. Запиваю чаем.

– Что случилось? – спрашивает Карин.

Я, в общем, не знаю, что сказать, потому что никто в моей семье не знает ни о том, что произошло десять лет назад, ни о том, почему провалилась моя кинокарьера.

Но Карен, возможно, о чем-то догадывается. Не о самой правде, но о намеке на ниточку, связывающую меня с громкими историями, известными именами. Она заходит с другой стороны.

– Я тут видела в новостях Холли Рэндольф, актрису, ее спрашивали об этих новых обвинениях.

Я пытаюсь скрыть тревогу. Пропустила заголовок?

– Что она сказала? – Потом, чтобы замаскировать озабоченность, добавляю: – Ты-то с каких пор смотришь “Энтертейнмент тунайт”?

– Не я, а Элис, – Карен показывает на свою десятилетнюю дочь, сидящую через несколько стульев от нас и с распахнутыми глазами дожидающуюся пирога с печеной репой. – Она обожает кино. Почти как ты в детстве.

– Скажи ей, чтобы поостереглась, – шучу я.

– Да ну, серьезно, эти истории во всех новостях. – Карен кладет палочки и пристально на меня смотрит. – Ты разве с Холли Рэндольф не работала?

– Работала. Но это было в другой жизни. Вряд ли она меня помнит.

Карен чувствует, что своими словами я обозначаю границы. Что я так уклоняюсь, закрываю очередное направление разговора. Тему, которую нельзя обсуждать в присутствии наших родителей и ее детей, всех трех поколений семьи Лай, пристально глядящих на нас.

Она улыбается и берет тон повеселее.

– Знаешь, как Элис ошалеет, если я ей скажу, что ты знала Холли Рэндольф?

Я смеюсь.

– Не надо. Только расстраивать. Я ни автографа для нее не смогу взять, ни в школу к ней ее позвать, ничего.

А если я ни того, ни другого не смогу сделать, то не все ли равно, знала я Холли Рэндольф или нет? Не уверена, что у меня есть хоть одна фотография с ней, чтобы это доказать.

– Эй, вы там, – кричит через стол мама. – О чем болтаете? Надеюсь, ты рассказываешь сестре о каком-нибудь симпатичном мужчине из офиса, с которым ты можешь ее познакомить!

Мы с Карен отнекиваемся.

– Мам, я работаю в бухгалтерской фирме. Там все мужчины для Сары слишком скучные.

Мама грозит мне пальцем.

– Вот она, твоя беда. Всю жизнь одно кино в голове. Тебе лишь бы развлекаться.

Я сдерживаю свою привычную злость, терплю и ничего не говорю.

Мама обращает все в шутку.

– Да это я так. Хватит вам, девочки, на утку по-пекински одним налегать. Давайте-ка ее сюда.

Я подталкиваю вращающийся поднос, и он крутится в мамину сторону, неся ей требуемое блюдо. У меня такое чувство, будто я всю свою жизнь в этом ресторане этим занимаюсь. Сижу перед вертушкой, кручу ее в мамину сторону, и она доставляет ей именно то, чего мама желает. Круговое движение. Груз родительских ожиданий – вертится, вертится по кругу, и мы вместе с ним.

В понедельник, когда на работе наступает затишье, я сижу перед компьютером и ищу представителя Холли Рэндольф. Когда я была продюсером, для меня это было нормальным состоянием – исследовать сайты и справочники, делать подряд по несколько осторожных телефонных звонков, чтобы выяснить, кто какого актера представляет, и записать телефон этого агента.

Сегодня Холли, как и всякую актрису первого ряда, представляет целая команда профессионалов: агент, менеджер, пресс-агент, адвокат и их многочисленные помощники. Никого из них я не знаю. Никто из них с ней десять лет назад не работал, а когда я захожу на их сайты, там все парадно, но невнятно. С информативностью и доступностью не очень.

Голливуд – по-прежнему очень закрытое местечко.

Можно сочинить письмо ее пресс-агенту или менеджеру, но что там будет сказано? Дорогая Холли, не знаю, помнишь ли ты меня…

Нет, это будет означать немедленное удаление.

Дорогая Холли, это Сара Лай, одна из продюсеров фильма 2008 года с твоим участием – “Яростной”…

Нет, автоматически возникнет ассоциация с Хьюго Нортом, и…

Я отворачиваюсь; подступают тошнота с виной.

Иду в соцсети, кое-как разбираюсь в Твиттере. Странная, конечно, это площадка-инструмент, где высказывание не может превышать ста сорока знаков. И тем не менее эти стосороказначные изречения дали звездам, журналистам, политикам, спортсменам, даже шеф-поварам миллионы подписчиков, ловящих каждый их твит. Теперь читаешь новости – половина, кажется, состоит из пересказов твитов, написанных кем-то еще. Похоже, Твиттер заменил новости. Твиттер сделался новостями.

У Холли Рэндольф, разумеется, есть аккаунт в Твиттере – с непременной синей галочкой, обозначающей ее статус важной персоны. У @HollyRandolph указано: местоположение – Лос-Анджелес, профессия – “Актриса. Влюблена в мир”, в профиле – “Рассказчица. Вегетарианка. Время от времени показывается на экране”. Какая же странная эта среда, в которой слова, образы, ретвиты, даже эмодзи – это обработанный, тщательно отделанный, очень публичный образ человека вроде бы из плоти и крови.

Прокручиваю ее ленту и вижу какие-то продолжающиеся разговоры с другими актерами первого ряда, один-два твита о фильме с ее участием, который выходит в следующем месяце, и несколько ретвитов от приютов для животных. Подписчиков у нее пять миллионов двести тысяч.

Я понимаю, чем Твиттер может привлекать обычного человека – вот этими вот изречениями знаменитости, попадающими из ее телефона непосредственно в мой. Но это, как и все остальное, иллюзия.

Холли, наверное, получает тысячи твитов каждый день; скорее всего, ее аккаунтом занимается кто-то, кому за это платят. То же с Инстаграмом, который кажется мне еще менее понятным: разобщенный поток фотографий. Тем не менее – самая, похоже, популярная соцсеть в Лос-Анджелесе. Фотографии знаменитостей в Инстаграме беспрестанно истолковывают на все лады фанаты и эксперты: “Что означает этот комментарий?”, “Кого это она ухватила за руку на этом фото?”

Я и теряюсь, и забавляюсь, но, главным образом, радуюсь тому, что этих каналов не существовало, когда я работала в кино. Ведь это сколько дополнительной работы – активно вести аккаунт в Твиттере или Инстаграме, порождать фотографии и остроумные комментарии для своих пяти миллионов двухсот тысяч подписчиков. Напоминать, что ты еще не сошла со сцены.

Сейчас на мне этого бремени нет. И я в кои-то веки за это благодарна.

Смотрю на часы в правом верхнем углу монитора. Прошло почти сорок минут, и через двенадцать минут начинается мое очередное занятие. Покопалась в виртуальном хламе – и сорока минут как не бывало.

И к установлению контакта с Холли Рэндольф я не приблизилась.

В воскресенье, на следующий день после того, как я побывала в редакции “Таймс”, Том прислал письмо, в котором учтиво благодарил меня за уделенное время и участие.

Очень надеюсь поговорить с Вами снова в любое удобное для Вас время. Чтобы не терять темпа, я бы предложил встретиться в течение дня в среду или в четверг вечером. Но я, разумеется, могу под Вас подстроиться. Понимаю, что Вам может быть нужен перерыв между этими разговорами.

Я читаю это письмо в воскресенье вечером, потому что я неудачница, у которой нет личной жизни, и в воскресенье вечером проверяю почту. В понедельник я ему не отвечаю, потому что в этот день я изучаю аккаунты Холли Рэндольф в соцсетях. Размышляю о пропасти, отделяющей скромную, никому не известную актрису, которой она была тогда, от суперзвезды, которой она является теперь.

Во вторник утром я просыпаюсь, увидев Холли Рэндольф во сне. Мы сидим рядышком на скамейке в Центральном парке и просто разговариваем – так, ни о чем определенном. Мы не потрясены внезапной встречей, не пытаемся наверстать упущенное за десять лет.

Мы весело болтаем, как старые подруги, которые видятся каждую неделю. Во сне она крепко держит меня за руку, что-то мне говорит.

Проснувшись, я все еще чувствую пожатие ее руки. Но слов ее вспомнить не могу.

Меня одолевает ощущение утраты, я чувствую зияющую пустоту, в которую заключена моя одинокая тридцатидевятилетняя жизнь.

Я лежу в постели, одеревеневшая, и плачу.

Во вторник вечером я сижу в гостиной, подумывая о том, чтобы порыскать по “Нетфликсу” – не найдется ли чего пристойного посмотреть, – и тут загорается экран телефона. Уведомление от “Голливуд репортер”.

Я настроила телефон на прием оповещений от профильных изданий. Возможно, чтобы делать вид, что я по-прежнему работаю в кино, чтобы следить за тем, что там происходит, – как будто это имеет хотя бы какое-то отношение к моей теперешней жизни.

Со скукой беру телефон – и застываю при виде заголовка.

Зандер Шульц: “Я выражаю солидарность со всеми жертвами сексуальных домогательств”.

Меня подташнивает уже от одного этого заголовка. От мысли о том, что Зандер выделывается на фоне этих историй, словно он – благородный защитник всех горемычных женщин в развлекательной индустрии.

Открываю статью; мне не терпится увидеть подпись. На сей раз – не Том Галлагер, а некто по имени Кэрри Сигер. Ненадолго у меня отлегает от сердца: эта журналистка из Лос-Анджелеса со мной связаться не пыталась. Пока что.

Там же видео: Зандер выступает на пресс-конференции, и меня передергивает от того, что он устроил себе этот бенефис – машет флагом, которого раньше и в руки-то не брал.

– Как и многие другие работники киноиндустрии, я потрясен и возмущен некоторыми из получивших огласку историй.

Зандер зачитывает это из-за частокола микрофонов; на его лице играют фотовспышки.

Мне по-прежнему не по себе, когда я вижу Зандера в центре внимания. Нынче он штампует шумные, хоть и радующие глаз супергеройские ураганы, а ведь тот Зандер, которого я некогда знала, считал себя автором и равнялся на раннего Полански. В темноте, погрузившись в мягкий уют безликого кресла в кинотеатре, я увижу, как на экране возникнет его имя: Режиссер-постановщик – Зандер Шульц – непременно последним титром, прежде чем фильму можно будет начаться по-настоящему, – и мне придется сдерживать чувства. Но как же все-таки приятно думать, знать: Продался ты на хер с потрохами, Зандер Шульц.

На этом новом видео, которое я смотрю на телефоне, Зандер на десять лет старше, чем когда я его знала, он раздался вширь, волосы поредели, лицо раздобрело, челюсть уже не так выдается. Мне радостно видеть, что годы так явно на нем сказались. Еще бы – за десять-то лет голливудских гулянок, и никто ему не виноват.

– Я работал с некоторыми из храбрых актрис, рассказавших о том, что пережили, но я никогда лично не наблюдал сексуального насилия ни в каком виде на тех съемочных площадках, где работал. Я питаю глубочайшее уважение и сочувствие к этим артисткам – и ко всем прочим жертвам, которые еще не высказались. Я выражаю солидарность со всеми жертвами и искренне надеюсь, что мы сумеем привлечь виновных к ответственности, чтобы в нашем сообществе кинематографистов царили доверие и взаимоуважение.

Когда я это слышу, мне хочется зашвырнуть телефон куда подальше. Но я только что подписала договор с “Верайзоном”, и позволить себе менять телефон я не могу. Так что сижу, скрежещу зубами.

Чтобы в нашем сообществе кинематографистов царили доверие и взаимоуважение…

Не пошел бы ты на хер, Зандер Шульц. Вот же лицемер.

Это обычное выступление в духе “я хороший”. Зандер Шульц, все время заводивший романы с моделями и актрисами, с которыми работал, снимавший исключительно красавиц моложе тридцати, частенько отпускавший инфантильные шуточки насчет их внешности, этот Зандер Шульц – хороший по сравнению с другими мужчинами в киноиндустрии. И это – горькая правда.

Я на миг задумываюсь о Зандере – у которого теперь есть “Золотой глобус”, победы в Торонто и на “Сандэнсе”, пять снятых им полнометражных фильмов и состояние, размеров которого я даже примерно не могу себе представить, – я понимаю, что у него все будет в порядке. Потому что – да, конечно – его поведение было сексистским, неприглядным, недостойным взрослого. Но преступным оно не было.

Пересматривая запись, я обращаю внимание на то, как ловко в его выступлении подобраны слова.

“Я никогда лично не наблюдал сексуального насилия ни в каком виде на тех съемочных площадках, где работал”.

Он сказал “сексуального насилия”, а не “сексуальных домогательств”, даже не “приставаний”. И уточнил: “на тех съемочных площадках”, где он работал. Он не упомянул закрытых вечеринок, номеров в отелях с запертыми дверьми.

Никаких имен называть Зандер не рискнул, но и так понятно, что его выступление тщательнейшим образом готовил пресс-агент. (Страшно подумать, какие деньги сейчас, наверное, зашибают в Голливуде пиарщики.)

А вот Кэрри Сигер в последний абзац своей статьи кое-какие имена вставила.

В прошлом Шульц работал со Скарлетт Йохансон, Дженнифер Лоуренс, Риз Уизерспун и Холли Рэндольф.

Вот оно, ее имя, смотри не хочу: Холли Рэндольф.

Но конкретные виновные, обвиненные на деле или на словах, не упомянуты. Что она, слепая, что ли, журналистка эта, – не разглядит настоящего шарлатана, таящегося за кулисами. А может она, как Том Галлагер, о чем-то догадывается и попросту выжидает.

О Сильвии заметки нет, и она нигде не упомянута – возможно, потому что уже не имеет отношения к кино. С Вэл Тартикофф, которая по-прежнему считается одним из лучших кастинг-директоров, кажется, тоже не связывались.

То есть мнением других женщин в этой возможной истории не интересовались. Для общественности, во всяком случае, мы по большей части немы, и наша роль в этой драме забыта.

И это меня не удивляет.

Расшифровка разговора:

Анна Макграт, “Элитный Пи-ар”. Среда, 25 октября, 12 часов 15 минут.

анна макграт: Анна Макграт, слушаю.

том галлагер: Здравствуйте, Анна. Меня зовут Том Галлагер. Я работаю в “Нью-Йорк таймс”.

ам: Ничего себе. Том Галлагер! Вот уж кого не ожидала услышать.

тг: Мне бы хотелось поговорить кое-о-чем с Холли Рэндольф. Я знаю, что она очень занята…

ам: Да, сейчас просто беда. Столько всего. О “Ливне в Техасе”?

тг: Нет… не о последних ее фильмах.

ам: Я как раз хотела сказать. С нами обычно Сонал или Пит из вашего отдела культуры связываются. Вы о кино не пишете… Вы же в “Таймс” расследованиями занимаетесь, да?

тг: Да. Занимаюсь. (Пауза.) Знаете, материал, ради которого я бы хотел с ней поговорить… тема там довольно деликатная, так что я не уверен…

ам: Я знаю, о чем вы пишете, Том. Я… (Пауза.) не знаю. Нужно будет сначала обсудить все с Холли и ее командой, а я знаю, сколько у нее сейчас дел. Не думаю, что ее на это хватит.

тг: Я видел, что она стала лицом новой компании “Лореаль”, которая посвящена историям женщин. Надеюсь…

ам: Том, то, о чем вы просите, – это не то же самое, что парфюмерная реклама. Вы же сами понимаете.

тг: Ну да, но я просто подумал…

ам: Напишите мне. Расскажите в двух словах, какие вопросы хотите задать, какую хотите написать статью, когда она должна будет пойти, а там посмотрим. Но я бы на вашем месте не особо надеялась. Уж слишком она сейчас занята.

тг: Конечно-конечно. Да мы все заняты.

ам: Да, но это Холли Рэндольф. Она решает, какие истории ей рассказывать. И я не думаю, что она захочет ввязываться в эту.

Глава 19

Мы встречаемся в четверг вечером. Том вызвался приехать в Бруклин, но мне по душе мысль после работы, на неделе вечером отправиться на Манхэттен. Кто-то хочет провести несколько часов в моем обществе – пусть даже исключительно ради журналистского расследования, которым сейчас занимается.

На сей раз мы встречаемся не в редакции “Нью-Йорк таймс”. Там было бы слишком людно, слишком много народу носилось бы туда-сюда на неделе вечером. Поэтому Том назначил встречу в маленькой комнате частного клуба в Нижнем Ист-Сайде.

В последний раз моя нога ступала в манхэттенский частный клуб при власти Хьюго. Сегодня это не номер со спальней. Никакого столика, чтобы нюхать кокаин, никакой постели. Просто маленькая, роскошно обставленная комната сразу за баром. Два кресла, стол, лампа и вешалка. Не больше гардеробной.

– Сойдет? – спрашивает Том. – Я понимаю, выглядит диковато, но я подумал, что нужно что-то укромное.

– Годится. – Я оглядываюсь, втайне наслаждаясь странностью всего этого.

Интересно, какие делишки тут обычно делаются? Подпольная торговля оружием. Заказ эскорта класса люкс. Раскрытие былых прегрешений.

Чем-то похоже на исповедальню (мне, собственно, в исповедальнях бывать не доводилось, но католическое воображение породило достаточно фильмов, и косвенное представление об исповеди у меня, кажется, есть). Всего метр пространства отделяет меня от пристального взгляда голубых глаз Тома. Давненько я не сидела так близко – да чтобы еще и продолжительное время – к мужчине, когда вокруг никого.

Толковое журналистское расследование – это ведь всегда соблазнение, правда? Он, журналист, должен завоевать мое доверие, расположить меня к себе, чтобы я выдала самые страшные свои тайны – которыми он распорядится на свое усмотрение, а затем возьмется за следующую жертву.

Эта метафора и волнует меня, и тревожит.

Когда нам приносят напитки (мне чайник мятного чаю, Тому – дорогую минералку; видите, какие мы ответственные – завтра на работу), он ставит на отшлифованный стальной столик между нами цифровой диктофон.

– Как вообще ваше расследование движется? – спрашиваю я.

– Хорошо, – лишнего он явно не скажет. Я понимаю, что это его журналистское обязательство.

И все же как-то мне это не очень нравится. Я Тому все начистоту выкладываю, без утайки, а он держит рот на замке.

– Как вы себя чувствуете? – заботливо спрашивает он. – Я имею в виду, после субботнего разговора. Понимаю, что тяжело бывает вот так вот вспоминать прошлое.

Киваю, и глаза у меня наполняются нечаянными, нежеланными слезами. Что происходит? Я не собиралась с самого начала встречи плакать перед Томом Галлагером. Резко отворачиваюсь, разглядываю затейливые золотые узоры на обоях, мысленно велю слезам вернуться к своему истоку.

Говорю себе: Я тут нахожусь на своих условиях.

Том вежливо молчит. Прояви он свою озабоченность еще как-нибудь, и я зальюсь слезами.

Не привыкла я, чтобы меня спрашивали, как я себя чувствую, – в свете истории, которую собираюсь рассказать.

Сознавая всю неловкость происходящего, сосредотачиваюсь на далеких говоре и музыке, доносящихся снаружи из бара. Постепенно прихожу в себя. Слезы не уходят, но и не капают.

– Ну да, – говорю я, уже глядя на Тома. – Нелегко было. Это точно.

Он тепло вздыхает в знак понимания. Взгляд у него ободряющий.

– Когда будете готовы.

Несмотря на то что Холли Рэндольф блестяще выступила на пробах, ни Зандер, ни Хьюго не были так уверены на ее счет, как я. Зандер добился, чтобы ему показали еще актрис. Хьюго, хоть и хвастал своим чутьем на талант, был, кажется, заинтересован не в творческом результате, а в процессе знакомства со множеством привлекательных, увлеченных молодых женщин.

Но на следующий день запись проб посмотрела Сильвия – и со мной согласилась.

– Ты в ней не ошиблась, – кивнула она. – Холли Рэндольф была на высоте.

Узнав, что Сильвия одобряет мой вкус, я втайне почувствовала себя увереннее.

В итоге понадобились еще две-три недели, чтобы наконец убедить Зандера. К его чести, он весь по этому поводу извелся, понимая, что от того, кто сыграет главную роль, зависит судьба его фильма.

Учитывая важность этого решения, вы можете себе представить, как я удивилась через неделю после проб, когда застала Хьюго за рюмкой с другой претенденткой на роль Кэти Филипс. Он попросил меня занести в клуб несколько договоров и шоурилов, отдать ему в баре. (Как большинство британцев, он полагал, что алкоголь каким-то образом помогает ему в делах.)

К тому времени Джермейн, охранник в клубе, меня запомнил.

– Привет, как ты? – я широко ему улыбнулась.

– Лучше всех, Сара, радость моя, – ответил Джермейн. – Он в баре.

Обычное место Хьюго. Но, оказавшись там, я с удивлением увидела, что он сидит рядом со стройной женщиной в коротком платье, скрестившей под барным стулом загорелые ноги. Я сперва подумала, не жена ли это Хьюго, Джасинта, – я еще не была с ней знакома.

Подойдя ближе, я увидела, что для матери четырех детей она слишком юна. И что-то в этой женщине – в линии скул, в посадке глаз – показалось мне знакомым.

Она, наверное, почувствовала, что я ее разглядываю, потому что посмотрела на меня настороженно. Я все не могла понять, где ее видела.

– О, Сара, как хорошо, что ты пришла, – Хьюго бодро повернулся ко мне. – Это Сара, мы вместе работаем. Сара, ты знакома с Джессикой?

Джессика покачала головой.

– Кажется, мы раньше не встречались.

И в ту секунду я поняла, что встречались. Во всяком случае, я ее встречала, когда она пробовалась на роль Кэти Филипс, через двух человек после Холли Рэндольф. Но что она делает здесь?

Я не совсем понимала, что происходит, и тут же, странным образом, захотела защитить Холли. Не предложил же Хьюго ее роль другой? Но спросить об этом мне было бы неудобно, особенно в присутствии Джессики.

– Очень приятно, – сказала я. – Вообще-то я была на пробах. Я вас помню. Вы хорошо читали, – соврала я.

– Ох, спасибо!

У Джессики были красиво очерченные губы и исключительно большой бюст, который ее обтягивающее платье показывало во всей красе. Я стояла рядом с ними, и мне почему-то было не по себе.

Я отметила, что Хьюго не пригласил меня выпить с ними.

– Я принесла договоры и еще всякое, – коротко сказала я и вручила ему стопку документов и шоурилов.

– Ух, новые шоурилы, – заметила Джессика, с любопытством подняв брови. – Конкуренток моих смотрите? – поддразнила она Хьюго.

Из зернышка неловкости быстро выросло отвращение.

– Не-не-не. – Хьюго погрозил ей строгим пальцем. – Совершенно секретно. К тому же в некоторых отношениях конкуренток у тебя нет.

Он демонстративно уставился на ее грудь, и Джессика зашлась смехом.

– Вы противный, противный, – упрекнула она его. – Все своему агенту расскажу.

Джессика игриво толкнула Хьюго в плечо, и он ухватил ее за руку. Начал пьяно эту руку поглаживать.

Я почувствовала, что мне пора.

– Пойду, – объявила я им. – Хьюго, еще что-нибудь нужно?

Он покачал головой и на меня даже не взглянул: не сводил глаз с Джессики.

– До завтра, Сара.

Она тоже на меня не взглянула, даже не попрощалась, и я в безмолвной ярости попятилась назад. Они заставили меня почувствовать себя пустым местом – только потому, что им с их шашнями было не до меня.

Я кивнула Джермейну и выскочила на улицу; в голове у меня мутилось.

Я не знала, как Хьюго связался с Джессикой – возможно, поручил Зигги или Брайану созвониться с ее агентом, – но что же означала эта сценка в баре? Ему просто хотелось с ней переспать? Значит, вот они, пресловутые постельные пробы, которых я раньше не наблюдала. Хьюго запятнал творческий процесс проб – одну из важнейших частей кинопроизводства – своими сексуальными развлечениями. При том, кстати, что не ему было решать, кому эта роль достанется. Все это было так неправильно, что не укладывалось в голове.

На следующий день я между делом сказала об этом Сильвии.

Сильвия закатила глаза.

– Может, ему тут просто одиноко без жены.

Она заметила неодобрительное выражение моего лица.

– Я с ним поговорю. Ему не следует вот так вот вмешиваться в пробы.

Но я сомневаюсь, что Сильвия с ним поговорила.

А знаете, что тут хуже всего? Я не помню фамилии Джессики. Собственно говоря, я имя-то ее помню только потому, что Хьюго нас друг другу представил. Я никогда больше ее не видела – ни в телесериале каком-нибудь, ни в кино, ни на сцене. Поэтому не знаю, что с ней случилось.

Она так и осталась никем. И гордиться она может только тем, что Хьюго, возможно, в тот вечер ее трахнул. А то и что похуже.

Когда я заканчиваю излагать эпизод с Джессикой, голубые бойскаутские глаза Тома загораются вниманием.

– Можете вспомнить другие встречи Хьюго с актрисами, которые надеялись получить роль?

Я напрягаю память, как бы прогоняю воспоминания сквозь сито. Тогда я впервые это заметила.

– Несомненно, были и другие.

– Что вы хотите сказать?

– Поставьте себя на их место. Вы – молодая начинающая актриса. Пробуетесь на роль, о которой мечтаете, на “лакомую роль”, с которой может начаться ваша карьера. Потом вам звонят люди, которые делают фильм, просят встретиться с продюсером. Может, на этой встрече вам скажут, что вы получили роль. Или вы сумеете показать, что талантливы и увлечены. Любое известие от продюсера – это источник надежды, “того, что может быть”.

– Хьюго когда-нибудь просил вас связаться с этими актрисами?

Я колеблюсь. Последние несколько недель я места себе не находила, пытаясь отделить то, что я сделала, от того, что подозревала, – уже тогда. Отыскивала тонкие различия, делала тягостную переоценку.

– Вероятнее всего, он просил меня устраивать встречи с этими актрисами, и я выполняла эти просьбы, – и Зигги поступил бы точно так же. Как-никак он был мой начальник. Не могла же я с ним спорить, правда? Я просто подумала: ага, так, значит, у Хьюго заведено: у него есть деньги, ему нравится знакомиться с хорошенькими молодыми женщинами, которые хотят работать в кино. Он явно не первый влиятельный, богатый мужчина, который себя так ведет.

– Что вы имеете в виду?

Я гляжу на Тома Галлагера и думаю: насколько легче было бы вести с ним этот разговор, будь он женщиной.

– Ну, с этим не одни только актрисы сталкиваются. Судя по моему опыту молодой женщины, работавшей в кино, рано или поздно какой-нибудь мужик, с которым ты работаешь, к тебе подкатит – это обычное дело. Иногда деликатно: средних лет фотограф при съемочной площадке, нисколько тебя не привлекающий, говорит, что такой хорошенькой девушке необходимо выпить. Иногда пооткровеннее: немолодой актер, с которым ты работала несколько месяцев, предлагает тебе провести ночь в его номере. Иногда бесстыдно: седой кинокритик за шестьдесят слюняво целует тебя в губы, когда ты уходишь с вечеринки, и прихватывает за ягодицу.

От такого никуда нельзя было деться. Похоже, правило было такое: если ты молодая женщина, работающая в этом бизнесе, то ты – законная пожива.

– Как вы лично с этим справлялись?

Я пожимаю плечами.

– Принимаешь непроницаемый вид, который отбивает охоту без спроса оказывать тебе внимание. В этих трех случаях я ни с кем из тех мужчин не переспала. Придумывала какой-то находчивый, но твердый ответ, надеялась – будет понятно, что я равнодушна, и грубить не придется.

– Справляться с этим утомительно?

– Не то слово. Конечно, это бесит. Конечно, ты по наивности думаешь, что, наверное, немолодой кинокритик зовет тебя на всякие мероприятия потому, что ему интересны твои мысли о жанре и женщинах-режиссерах, – а ему на самом деле просто хочется с тобой переспать. Со временем наивность проходит.

Но главное – это находчивый ответ, способность продемонстрировать искусную оборону. А важнее всего – не проявлять слабости. Мужчины так устроены, что любой слабостью пользуются.

– Вы так думаете?

– Ну, ясное дело, не все мужчины. Но вот в кинобизнесе… Там силы всегда неравны. Сильные жрут слабых. Слабые становятся расходным материалом, их никто не считает, и они пропадают. Так что, если хочешь выжить, не проявляй слабости.

А уж актрисам-то еще и не с таким, наверное, приходится справляться.

– Как вы думаете, что произошло в тот вечер между Хьюго и Джессикой?

– Тогда мне казалось, что Джессика рада его вниманию. Она с ним явно заигрывала.

– То есть вас не удивило, что она заигрывала с Хьюго. Почему?

Ни хера себе – ты Галлагер, и ты задаешь такой вопрос? Вот что я хочу сказать. Но не говорю.

– Послушайте, это киноиндустрия. Там без общительности ничего не добьешься. Если влиятельный мужчина предлагает тебе выпить в баре, с какой стати ты будешь отказываться? Это покажется невежливым. А если этот влиятельный мужчина с тобой заигрывает… Убудет от тебя, что ли, если ты немного позаигрываешь с ним в ответ? Если ты начинающая актриса в этом бизнесе, то все заранее против тебя, и ты пользуешься всем, что у тебя есть на вооружении, чтобы добиться своего, добиться роли.

– Вы думаете, это действительно так, – или это стереотипное представление об актрисах?

– Поскольку от них этого практически ждут, некоторые актрисы в конце концов так и поступают. Как будто так по роли положено. А такая девушка, как Джессика…

– В каком смысле: “такая девушка, как Джессика”?

Том смотрит на меня в смятении. Вот ведь воук-миллениал. Тебе-то с твоим происхождением никогда не приходилось руками и ногами держаться за любой едва забрезживший случай…

– Девушка, которая хочет стать актрисой, которая, на каком-то уровне, хочет внимания других, может – в некоторых случаях – уметь воспользоваться этим вниманием в своих интересах. И, может быть, тем вечером Джессика намеревалась это сделать.

Том смотрит на меня неодобрительно.

– Так что, по-вашему, тем вечером произошло?

Я пожимаю плечами.

– Я не знаю. Я оставила договоры и шоурилы Хьюго – вот все, что могу сказать. Может, они поднялись к нему в номер и переспали. Может, она думала, что так она получит роль.

– То есть вы полагаете, что это произошло по обоюдному согласию?

– Да, тогда я бы сочла, что по обоюдному согласию. Потому что в противном случае… ну, я просто не думала, что такое возможно.

– Почему?

– Потому что он был мой начальник. Я каждый день с ним работала, отвечала на его звонки, смеялась его шуткам, пила его шампанское. Он хорошо ко мне относился, всерьез воспринимал мое мнение. Хьюго придавал мне значимости. И я не могла и подумать о том, что могло быть иначе.

Глава 20

Я знаю, что вы думаете. Вот, мол, я осуждаю бедную Джессику как-ее-там просто потому, что она была актрисой, которая пыталась чего-то добиться в киноиндустрии.

Но по правде-то говоря, в какой мере мои слова продиктованы завистью? Мне ведь никогда не стать женщиной, которая умеет носить накладные ресницы, сидеть, вывалив сиськи, играть на мужском самолюбии. Женщиной, уверенной в своих сексуальных чарах. Актрисы владеют этими навыками, поэтому я – несостоявшийся продюсер – втайне завидую?

Но я хочу сказать, что не все начинающие актрисы такие. Холли Рэндольф такой не была.

Как сейчас быстро покажет поиск в Гугле, особых привилегий у Холли не было: она из типичной семьи среднего класса, из Северной Каролины. Отец – аптекарь, мать – школьная учительница. Средняя из трех детей, как я. Когда мы познакомились, на многое она не притязала. А если судить по тому, что она говорит в ток-шоу, то она по-прежнему на многое не притязает – даже сейчас, когда к ней пришла слава.

Думаю, что тогда мне это в ней и нравилось. Что такой талант обитает в такой скромной душе. Что она всю себя посвятила своему делу. Для нее на первом месте была игра, вживание в роль. Не мишура, не торжества, не подарки. В нашей жизни хватало гулянок, но для нас это было не главное.

Когда я познакомилась с Холли, она только-только взяла сценический псевдоним “Рэндольф”. И волосы у нее были темно-русые, почти каштановые. Не ярко-рыжие, ставшие ее отличительным знаком. (Видите ли, белым женщинам можно краситься и не бояться, что их обвинят в ненависти к своей расе.) Но сразу было ясно, что она умна – и полностью сосредоточена на своей карьере.

В Холли была спокойная, уверенная притягательность, которая не требовала внимания, но исподволь привлекала его. И вот уже все взгляды устремлены на нее, оценивают идеальную симметрию ее лица, щеки с ямочками, большие выразительные глаза – словно именно на это лицо все время и нужно было смотреть.

Разумеется, когда тем летом мы дали ей роль, никто из нас не мог предвидеть, какую Холли сделает карьеру.

Она впервые пришла к нам в офис во время нашей встречи с Вэл; мы обсуждали райдеры в договорах актеров первого ряда, взятых на роли “Седеющего детектива” и “Отца”. Рон Гриффин, Отец, хотел, чтобы каждый вечер после съемок у него в трейлере была бутылка “Джонни Уокер блэк лейбл”, миска копченого миндаля и кубинская сигара “Партагас”. Ел он только вегетарианское. У Джейсона Пуласки, Детектива, была аллергия на шерсть, и он не мог носить никакой ткани, содержащей хотя бы лоскуток шерсти.

– Никакой шерсти, значит? – Хьюго закатил глаза. – Это что-то новенькое.

Раздался звонок домофона, и Зигги встал ответить. Он помахал мне из-за стеклянной стены переговорной и беззвучно произнес: “Это она”.

Открывая дверь, чтобы поздороваться с Холли, я странным образом нервничала. Как будто я сошлась с человеком на сайте знакомств и наконец-то впервые с ним встречалась.

– Холли? – крикнула я в лестничный пролет, держа дверь нараспашку.

Я увидела, как она поднимается; светло-каштановые волосы еще не были покрашены в рыжий. Поворачивая, она подняла голову и улыбнулась той сияющей улыбкой, которая в будущем украсит рекламные щиты и обложки журналов.

– Привет! – радостно сказала она.

– Привет, я Сара. Мы познакомились на пробах. – Мне хотелось дать ей понять, что я – важный для производства человек.

– Конечно, я вас помню. – Холли поднялась на последнюю ступеньку, и мы встали вровень друг с другом. Я видела, что она говорит искренне. Мы стояли лицом к лицу, улыбались, и я протянула ей руку.

– Мы вам очень рады, – сказала я. – Я некоторое время назад видела ваш шоурил и была под сильным впечатлением.

– Спасибо! – просияла она. – Все никак не поверю, что получила роль. Как мечта сбылась.

Она опустила взгляд.

– Кстати, мне очень нравится ваше кольцо.

Это было тонкое нефритовое колечко, которое я купила в Гонконге, когда навещала родных. Простое кольцо, сделанное так, что получилось абстрактное изображение летящей птицы.

Для исполнительницы главной роли Холли была неожиданно наблюдательна и доброжелательна. По крайней мере тогда.

– Итак, как подтвердил ваш агент, мы будем снимать фильм в Лос-Анджелесе, – объявила Сильвия Холли в начале встречи.

В ее голосе прозвучало легкое недовольство. Зандер, как многие мужчины, давил, пока не добивался своего. Поэтому Сильвия в конце концов согласилась с переносом съемок в Лос-Анджелес. Я подумала, что она нашла возможность совместить трех своих детей в Нью-Йорке со съемками – так же, как ей всегда удавалось со всем разобраться.

– Вы раньше бывали в Лос-Анджелесе? – спросила Холли Вэл.

– Только на встречах и на пробах, – ответила та. – Так что сниматься там я буду впервые.

– Жилье мы вам обеспечим, – сказала Сильвия. – На время съемок у вас будет квартира. И, разумеется, проезд, суточные – все на нас.

– Чудесно!

Холли уже знала об этих условиях от своего агента, который вел напряженные и крохоборческие переговоры по поводу договора. Но ради нас она очень кстати выказала непринужденную воодушевленность насчет проекта.

– Один мой друг владеет в Лос-Анджелесе кое-какой недвижимостью, – добавил Хьюго. – Будете жить в одной из его квартир.

Стоило ему позвонить нескольким людям, и все с офисами, студиями и жильем на время производства устроилось довольно легко. Ну, то есть носиться со всякими мелочами все равно пришлось мне. Но я дивилась тому, сколько у Хьюго знакомств, как мастерски он пускал в ход свои связи и с какой легкостью приспосабливал окружающих (вроде меня) к работе на него.

Я помню, что на той встрече Хьюго смотрел на Холли с нескрываемым восхищением, как многие влиятельные мужчины смотрят на красивых молодых женщин.

– У вас есть друзья в Лос-Анджелесе? – спросил он ее. – А то могу вас с кем-нибудь там познакомить.

– Да, есть друзья-актеры, – вполне вежливо ответила Холли.

– Вам, значит, ничего не помешает провести в Лос-Анджелесе несколько месяцев? – допытывался Хьюго. – Может, у вас в Нью-Йорке молодой человек есть, ну или еще что?

Повисло неловкое молчание, и Вэл нахмурилась.

– Я вполне могу пожить там несколько месяцев, – твердо сказала Холли. – Актеры ведь так и работают. Нужно сняться на натуре – снимаемся.

Я мысленно дала Холли еще одно очко.

– Вы поглядите, – сказал Хьюго медовым голосом, – какой профессионализм. Что же, не сомневаюсь, что вы будете великолепны в нашем фильме. И мы явно стоим на пороге чего-то невероятного.

Мы все так думали – и рассказали Холли о прочей логистике. Подробности переезда мы сообщим ее агенту. Скоро поговорим о ней с нашим пресс-агентом, чтобы тот как следует рассказал о том, в каких невыдающихся обстоятельствах она росла, и начнем связываться с разными СМИ. Когда Холли собралась уходить, мы осыпали ее воодушевленными словами.

И тут Хьюго задал последний вопрос.

– Холли, а вы сегодня вечером свободны?

По ее лицу пробежала тень нерешительности, но она быстро приняла прежний вид.

– Мне нужно будет созвониться с агентом, кое-что выяснить. А что?

– Да мы просто хотим выпить по рюмке у меня в клубе, отпраздновать ваше участие в нашем фильме. Было бы чудесно, если бы вы смогли прийти.

Расшифровка разговора (фрагмент):

Вэл Тартикофф, понедельник, 30 октября, 15.32

вэл тартикофф: Хьюго? Да, конечно, мы сто лет знакомы. Я подбирала актеров для его первого фильма, который Зандер Шульц снимал, с Холли Рэндольф.

том галлагер: “Яростная”?

вт: Да, точно. Мы тогда открыли Холли Рэндольф… Вот это был сильный номер. Таких звезд не часто находишь.

тг: Я как раз хотел спросить о том, как Хьюго занимался пробами. На этом фильме и, возможно, на других. Вы когда-нибудь слышали о том, что он использует пробы для того, чтобы… вступать в определенного рода отношения с молодыми актрисами?

вт: С актерами, Том. Они теперь не любят, когда их называют актрисами. Хотя, по-моему, дело-то пустяковое.

тг: Ладно… для того, чтобы вступать в определенного рода отношения с молодыми актерами-женщинами?

вт: (Вздыхает.) Послушайте, Том. Я в этом деле почти сорок лет. Да, постельные пробы существуют. Но не на моих фильмах. (Пауза.) У меня не просто так хорошая репутация. Я нахожу самых талантливых – и все, никакой ерунды. И мне доверяют, потому что я кастинг-директриса. А вот это вот все остальное меня не интересует.

тг: Нет-нет, я не хочу сказать…

вт: Когда я подбираю актеров для фильма, я знаю, что делаю. Это понятно? И, насколько мне известно, Хьюго вел себя исключительно профессионально. Наверное, он нравился женщинам, да. И, весьма вероятно, ценил их общество. Но это совсем не то же самое, что использовать пробы определенным образом.

(Пауза.)

тг: Вы работали с Хьюго на нескольких проектах, да?

вт: Да, много на каких после того, с Холли Рэндольф. И он всегда был очень хорошим клиентом. Всегда очень интересовался пробами, всегда уважительно относился к моей работе.

тг: Ясно. Как вам кажется, есть ли малейшая вероятность…

вт: Послушайте, все эти разговоры, которые сейчас ведутся, – уже просто смешно. Я это дело знаю. Есть много девушек, которые хотят стать звездами, которые на все пойдут ради внимания. Они могут сожалеть о чем-то, что сделали в прошлом, и хотеть как-то иначе это повернуть. Могут сказать что угодно, просто ради нескольких минут славы.

тг: Вы действительно так думаете?

вт: (Вздыхает.) Мне пора. У меня сейчас идут пробы для четырех нетфликсовских сериалов и фильма Джеймса Кэмерона, у меня совсем нет времени отвечать на все ваши вопросы.

тг: Если у меня какие-то дополнительные вопросы возникнут…

вт: Позвоните моему помощнику, Генри. Он с вами свяжется. Но насколько мне известно – с Хьюго Нортом все в порядке. Я в этом бизнесе много говнюков знаю, он не из таких. На свете хватает девушек, которым только бы оказаться на виду. Мало ли какие сплетни они начнут распускать.

Глава 21

– Так что же, зашла Холли Рэндольф выпить с вами тем вечером в клуб?

Да, зашла. На одну рюмку. Держалась вежливо, профессионально. Пришла в “Клуб Искра”, где один угол бара за последние несколько недель превратился во владения Хьюго. Когда Хьюго вошел, персонал оживился.

– Меган, дорогая, рад тебя видеть. – Хьюго поприветствовал ее поцелуями в обе щеки.

Хостес кивнула, и две другие официантки засветились, когда он направился к нам. Эй-Джей, бармен, крикнул:

– Мистер Норт, как обычно?

– Да, бутылку “Моэта”… Давай особый винтаж, – откликнулся Хьюго. Он уже подошел к нам и вперился взглядом в Холли. – У нас сегодня необыкновенный повод. Наш фильм наконец-то обрел свою кинодиву.

Я снова загорелась этим непонятным желанием ее защищать, но, как только Хьюго шагнул к Холли, на него налетел другой член клуба, широкоплечий техасец.

– Привет, Хьюго, ты ли это? Я тебя хочу с женой познакомить, она раньше актрисой была.

Анорексичная блондинка, на двадцать лет моложе техасца, с накрашенными алыми губами, просияла.

– О, Ричард!

Хьюго был явно недоволен этим вмешательством, но светскость не позволила ему проигнорировать Ричарда. Он хлопнул его по спине, а затем вдруг образовалась какая-то толпа. Вокруг Хьюго началось коловращение людей: и совершенно незнакомых, и смутно знакомых. Откупорили шампанское, разобрали фужеры золотистого “Моэта”. Среди гомона Хьюго поднял бокал, тепло улыбаясь Холли.

Сильвия, казалось, была поглощена беседой с Зандером, а возле Хьюго вдруг возникла стайка стройных трепетных девушек. Я воспользовалась случаем, чтобы увести Холли от этого столпотворения.

– Стоит Хьюго появиться, и начинается такое вот представление, он, наверное, очень много кого знает, – попыталась извиниться я. – В общем, надеюсь, вы всем этим воодушевлены. Вы во многих фильмах снимались?

Честно говоря, я уже прочла ее резюме. За пять лет – две небольшие роли и одна существенная в трех фильмах независимых киностудий, ни один из которых не вышел в широкий прокат.

– На таком уровне – ни разу, – сказала Холли. – Ролей с элементами боевика у меня никогда не было. Жутковато.

Она покачала головой и рассмеялась.

– Честное слово, я и вообразить ничего такого не могла, когда начинала играть в школьных спектаклях.

– Странный он, конечно, этот наш бизнес, – сказала я, взглянув на Хьюго, который сманил Зандера от Сильвии к своему кружку сильфид. – Особенно, надо думать, для актеров. Сегодня ты из всех сил стараешься сделать так, чтобы тебя заметили. Назавтра оказываешься среди всего… этого.

– А вы как начали работать в кино?

Я удивленно посмотрела на Холли; актеры редко меня об этом спрашивали.

– Ну, я просто всю жизнь любила кино, но никогда не думала, что у меня будет возможность в нем работать. – Я рассказала о мотивационных письмах, которые я рассылала и не получала ответов, о доске объявлений в университете, о первой встрече с Сильвией.

– Прошло пять лет… и вот, пожалуйста.

– И вот, пожалуйста, – она улыбнулась мне и подняла бокал – чокнуться.

Я отпила шампанского.

– Родители мои, разумеется, не были в восторге, когда узнали, что я хочу работать в кино.

Холли рассмеялась.

– Мои тоже. Они все сделали, чтобы убедить меня найти работу… понадежнее. Но когда я поступила в Джульярдскую школу, отговаривать меня им уже было как-то не с руки.

– У моих родителей китайский ресторан. Ничего более будничного, кажется, и вообразить нельзя.

– Я редко сообщала об этом людям, с которыми знакомилась по работе. Этого следовало стыдиться, это как когда в дурной комедии восьмидесятых годов за кадром вдруг звучит удар гонга. Но сказать это Холли я почему-то не побоялась.

– Ух ты, китайский ресторан! – Она казалась по-настоящему заинтригованной. Я испугалась, что она примется с восторгом перечислять свои любимые американизированные блюда. К счастью, она этого не сделала. – А где?

– Во Флашинге.

– А, я однажды во Флашинге бывала, как раз китайского поесть.

Это меня не удивило. Множество нью-йоркских студентов совершали дерзкие вылазки во Флашинг. Я видела, как они с заинтересованным видом бочком обходят бурлящие толпы, испуганно смотрят в оранжеватые окна ресторанов, на ряды жареных уток, подвешенных за свернутые шеи.

– Я бы спросила, что за ресторан, но, честно говоря, я его не вспомню.

– Он называется “Императорский сад”. Но, я думаю, они все кажутся одинаковыми… – я умолкла.

– Белой невежде вроде меня? – пошутила она.

– Ну… – мы обе рассмеялись.

– Так что же, – сказала она, посмотрев в окно. Лето было в самом разгаре, и в восемь вечера еще не темнело; на магазины через улицу легли янтарные лучи заходящего солнца. – Как с ними работается?

Я понимала, что должна была петь хвалы визуальному таланту Зандера, его зоркому кинематографическому взгляду, но почему-то сказала совсем не то.

– Они… они любят как следует поразвлечься. Вдруг вы этого еще не заметили.

К тому моменту Хьюго с Зандером раздавали окружавшим их девушкам рюмки водки “Грей гуз”. Сильвия стояла рядом, беседуя с техасцем и его женой.

– Заметила. – На лице Холли мелькнуло беспокойство. – Во время съемок так каждый день будет?

– Не думаю… На первом своем фильме Зандер не очень-то развлекался. Он очень сосредоточен, когда работает.

– А Хьюго?

– С Хьюго мы начали работать уже после съемок “Твердой холодной синевы”. Так что… ничего сказать не могу. – Развивать тему я не стала.

– Да, мне агент говорил, что Хьюго пришел в компанию всего несколько месяцев назад. – Холли, похоже, пыталась хоть что-то разузнать.

– Правильно. Он… – я задумалась над тем, как подипломатичнее сказать: Хьюго выписывает чеки, иначе никакого фильма могло бы и не быть.

– У него есть представление о том, какой должна быть продюсерская компания, – наконец сказала я. – Он человек, который все устраивает.

Благодаря своим деньгам, хотела я добавить.

Как-то погано мне было оттого, что я несу эту рекламную чушь человеку, который мне нравится.

– Честное слово, – сказала она, – я так рада этой роли. Но при этом я не имею никакого понятия, во что ввязалась.

Холли Рэндольф устремила на меня взгляд, в котором был невысказанный вопрос.

Я тепло улыбнулась и попыталась перевести все в шутку.

– Я тоже, – призналась я и перешла к суконным заверениям. – Сценарий великолепный. Команда у нас великолепная. Съемки будут замечательные.

Но, разумеется, я врала. Я не знала, что думать, когда стояла тем вечером в водовороте, устроенном Хьюго, а взаимосвязанные механизмы съемок фильма начинали работать. Я говорила то, что считала должным говорить, выражала непоколебимый поверхностный оптимизм, которым в киноиндустрии лакируется любой разговор. А поскребешь поверхность – и внутри, скорее всего, окажется пусто.

Глава 22

– Ну что, кажется, вы с Холли друг другу понравились, – заметила наутро Сильвия, одобрительно изогнув точеные брови.

Мы были в офисе вдвоем – редкое затишье в последние недели перед отъездом в Лос-Анджелес.

Я равнодушно пожала плечами, но в глубине души была рада, что Сильвия это заметила.

– Наверное. Для человека с таким талантом она очень мила, – сказала я.

Сильвия кивнула.

– Если вы подружитесь, это пойдет на пользу фильму. Лучшие продюсеры всегда вступают в тесные отношения с актерами.

Я подумала: а вдруг это мое будущее – продюсировать вещи, в которых будет блистать Холли? Не просто вещи (как-то уж очень цинично звучит), но настоящие, достойные, самоценные истории, которые мы бы вместе придумывали и переносили на экран.

– Мне же, – с каменным лицом продолжала Сильвия, – пришлось убеждать Зандера не вставлять в сценарий еще одну погоню и еще один взрыв.

– Что? – спросила я. – Мы ведь уже все посчитали и спланировали, мы не можем ни с того ни с сего их туда засунуть. К тому же по сюжету они не нужны.

– Я ему так и сказала, – голос у Сильвии был ядовитый. – Да и вообще, погони и взрывы – это для закомплексованных режиссеров-мальчишек, которым все время нужно с кем-нибудь членами помериться.

Мы обе захихикали.

– Не говоря уже о том, что стоимость страховки взлетит до небес, – добавила она, как всегда, практичная. – В общем, я ему сказала, что если этот фильм окажется успешным, то в следующем пусть устраивает погонь и взрывов сколько влезет.

Не завидовала я Сильвии, которой все эти годы приходилось обуздывать самолюбие Зандера и отговаривать его, когда ему что-нибудь взбредало в голову в последний момент.

– Послушай, Сара, – сказала Сильвия. Я перестала писать письмо, отметив, что голос ее зазвучал искреннее. – Я понимаю, что у меня ум за разум заходит с этим фильмом, слиянием компаний и семейными делами. Но то, что нам сейчас предстоит… Это круто.

– Круто? – повторила я. Выбранное ей слово меня позабавило.

Она иронически улыбнулась.

– Будет безумие вроде того, что было на съемках “Твердой холодной синевы”, только в десять раз сильнее. Но в каком-то смысле и полегче будет, потому что денег у нас окажется больше.

– Да, я заметила.

Я видела последнюю смету съемок, и гонорары некоторых членов съемочной группы были вдвое выше, чем на нашем первом фильме. Мой гонорар тоже вырос – и я надеялась, что на этот раз мне удастся оставить его себе целиком.

Зазвонил офисный домофон, и я пошла отпирать.

– Привет, это Сара? – спросил подростковый голос. – Это Рейчел. Я тут рядом оказалась. Мама здесь?

– Конечно, открываю.

– Ух ты, – Сильвия казалась удивленной, – ну надо же, моя дочь признает факт моего существования. Может, ты сможешь попереводить мне с подростково-девичьего… Она последние несколько недель невыносимо смурная.

– С удовольствием попробую, – сказала я, радуясь, что моя пубертатная закомплексованность миновала.

– Пока она не пришла, договорю, – настойчиво сказала Сильвия, встретившись со мной взглядом. – То, что произойдет с этим фильмом в ближайшие несколько месяцев… может решить нашу судьбу. Так что думай о главном и не слишком отвлекайся на веселье. Внакладе мы не останемся. И ты тоже.

– Я знаю, – кивнула я.

Она широко мне улыбнулась.

– Я знаю, что ты справишься. Иначе давным-давно бы тебя уволила. Так что дай нам повод для гордости, Сара Лай.

Ответить я не успела; открылась дверь, и Рейчел просунула в нее голову. В своей джинсовой мини-юбке она показалась мне подозрительно худой, но я подумала, что так надо.

– Что, Сара, – пошутила она, – наседает на тебя мама? Ох, понимаю.

Так вот и стало у меня тем летом работы невпроворот. Что могла, я поручала Зигги, но он все-таки занимал в компании слишком низкую должность, чтобы общаться с важными партнерами или о чем-то договариваться.

По утрам, до наступления жары, я втискивалась в поезд L. В офисе включала кондиционер и, как правило, сидела там каждый день до семи-восьми вечера, выскакивая лишь на обед и на встречи. В какой-то момент я стала приходить по меньшей мере в один из выходных – отпирала металлические складские двери, когда весь Нью-Йорк, казалось, греется на солнышке, потягивая кофе со льдом. Я почти не виделась с друзьями, даже со своей сестрой Карен, чью вечеринку по поводу родов я должна была организовывать. (Эту обязанность я возложила на ее университетскую соседку по комнате.) Каждый раз, видя ее, я поражалась, как быстро ее разносит. Но времени спросить ее об этом у меня не было. Всегда нужно было отвечать на очередное письмо.

– Вас кто-нибудь просил приходить по выходным?

Нет, но это был единственный способ все успевать. Китайская рабочая этика. Я же привыкла работать по выходным, правда?

Мою зарплату главы отдела развития никак нельзя было назвать гигантской. И никто не следил за тем, как я работаю. Просто предполагалось, что Сара справится со своей стремительно увеличивающейся нагрузкой. А мной двигало мое чувство ответственности перед компанией.

Ну, и желание стать заметным человеком в киноиндустрии. Честолюбие.

Я каждый день машинально таскалась в офис, проверяла по вечерам свой “блэкберри”, отвечала Сильвии и Хьюго за полночь. Взять всех людей, упрятанных в офисные многоэтажки по всему этому острову, вот сейчас, в восемь вечера. На что мы все повелись? Решили, что этим усердием спасемся, что оно даст нам надежный доход, уважение коллег. Как будто это главное в жизни.

В моем случае внутренняя движущая сила, которая была у меня до тридцати лет, в сочетании с китайско-американской рабочей этикой гарантировали, что я не буду вылезать и интересоваться, с какой, собственно, стати я так вкалываю. Как работница, я была для Сильвии, Зандера и Хьюго находкой. Смышленая, неутомимая, верная – и не требовала многого взамен. Я была целиком и полностью готова подверстать свою жизнь под интересы компании. Они оказались в выигрыше, я – в проигрыше.

– Что об этом думали ваши родители?

Я не думаю, что они об этом знали. У них было столько дел со своей собственной работой, с управлением рестораном, с заботой о нашей многочисленной родне, что, я думаю, им было недосуг выспрашивать, что у меня на рабочем месте происходит. К тому же это не вполне в духе китайской культуры. Надо сидеть тихо, слушаться начальника, льстить вышестоящим. Мои родители были иммигрантами в Штатах; они не могли оспаривать это устройство власти или белых, которые управляли всем вокруг нас.

Бросаю иронический взгляд на Тома Галлагера. Его семья сделалась символом американского руководства… Каково, когда о тебе так говорят?

Но он глядит перед собой – как ни в чем не бывало.

Если на то пошло, родители гордились тем, что я такая усердная сотрудница. Так уж меня воспитывали. Учись в поте лица, трудись в поте лица, почитай начальников – и, разумеется, процветешь. До чего же наивное представление о мире было у моих родителей.

Я беспрекословно пахала тем летом – и вознаграждала себя частыми спонтанными вечеринками в клубе у Хьюго. Это ведь было одним из приятных приложений к работе, да?

Мои друзья обеспечили себе зарплаты выше моей, пенсии и пристойные страховки, зато мне каждый вечер была доступна неограниченная выпивка в частном клубе. Я могла смотреть фильмы, которых с нетерпением ждали, за несколько месяцев до премьеры, тусоваться с гениями от мира кино, с кинозвездами, ну или просто с роскошными людьми, по которым было видно, что они наверняка чем-то знамениты.

С вечеринками у Хьюго всегда было непонятно. Вошедший в его номер мужчина мог быть миллиардером, пилотом “Формулы-1”, айтишником-предпринимателем, – а вот женщины обычно были простыми начинающими актрисами, моделями и танцовщицами, пиарщицами, помощницами при художественных галереях и случайными британками, населявшими пространство вокруг него. (Кажется, я даже Челси ван дер Крафт на одной из этих вечеринок встретила.) Не знаю, где брал начало этот нескончаемый поток прекрасных незнакомок, но им обычно было двадцать-тридцать с чем-то лет – и никакой индивидуальности. Как будто Хьюго в любой ситуации, предполагавшей общение, нужно было быть альфа-самцом: самым богатым, самым влиятельным, самым харизматичным.

Конечно, никаких осмысленных разговоров с теми, кто встречался мне в номере у Хьюго, я никогда не вела, но мне было весело. Мне неожиданно открылось царство разнузданных, гедонистических утех. Я могла поговорить о кино и выпить по рюмке с доброжелательными, шикарными людьми, впечатленными тем, что я работаю с Хьюго, и отправиться восвояси, ненадолго позабыв о рабочих тяготах.

Канула в прошлое моя прежняя жизнь, укрощение официантов и прожорливых посетителей родительского ресторана во Флашинге. Тут я хотела общаться с людьми, а не избегать их.

Последняя из этих вечеринок состоялась в пятницу, перед самым моим отлетом в Лос-Анджелес. Я допоздна засиделась в офисе, заканчивала приготовления к съемкам и распечатывала важные письма, поэтому, когда я добралась до номера Хьюго, вечеринка была в полном разгаре. Мне ужасно хотелось выпить.

Я увидела Сильвию, говорившую с какими-то коллегами Андреа, которые представляли куда более известных сценаристов и режиссеров, чем Зандер. Я направилась к ним, и тут меня перехватил Хьюго, обняв за плечи.

– Сара, а я все думаю, – когда же ты явишь нам свой прекрасный лик? Надеюсь, ты не на работе все это время была?

Я улыбнулась Хьюго; его рука все еще лежала у меня на плече.

– Ну, я, м-м-м… да, нужно было в офисе кое с чем разобраться.

Он покачал головой и поцокал языком, как на непослушную школьницу.

– Какое усердие. Имеешь право повеселиться. На вот, выпей.

Он налил мне бокал неизменного “Моэта” и внимательно на меня посмотрел. Потому ему в голову пришла мысль.

– Ты в воскресенье летишь?

– Да, в воскресенье утром. Из “Джей Эф Кей”.

– Какой компанией – “Континенталом”? “Дельтой”? Может, я смогу тебе место получше устроить на свои мили.

– Правда? – спросила я, втайне ликуя.

Я знала, что в нашей смете был предусмотрен перелет в Лос-Анджелес бизнес-классом для Зандера, а Сильвия использовала мили своего мужа, чтобы получше устроиться самой. Я же ни разу в жизни и не думала летать чем-то кроме эконом-класса.

– Хотя бы эконом-премиум, что-нибудь такое. Это меньшее, что я могу сделать.

– Ого. Ну, спасибо… – начала я, но Хьюго взмахом руки велел мне замолчать.

– Прошу тебя, Сара. Не стоит. Ты имеешь на это полное право.

Радуясь благосклонности Хьюго, я выпила шампанское залпом. Алкоголь пробрал меня, чему я была душевно рада. Поискала взглядом бутылку – налить еще.

– Жаль, Холли нет, – заметил Хьюго. – Я бы очень хотел видеть ее на этих вечеринках, хотел бы, чтобы ей с нами было хорошо. Как думаешь, сможешь убедить ее прийти в другой раз?

Он подался ко мне, и на меня пахнуло его одеколоном – это был дорогой, в его стиле, аромат, густой и тяжелый.

– Понимаешь, Сара, в этом-то и штука. Сделай так, чтобы всем было весело, – и никто даже не поймет, чего ты от них просишь.

Это, наверное, полегче дается, если ты миллиардер и можешь позволить себе бессчетные бутылки “Моэта”. Но Хьюго я этого говорить не стала.

– Я уверена, что Холли как-нибудь заглянет.

– Вот умница. Иди отдыхай.

Он наполнил мой бокал шампанским и отпустил меня с миром.

Через несколько часов вечеринка дошла до состояния приятного бедлама. Я кружила по номеру, почти со всеми сдружившись, хотя и не помнила большинства имен. А потом пробил час, и Зандер с Хьюго начали игру в бутылочку на свой особый манер.

В течение последних нескольких недель я наблюдала, как они совершенствуют эту игру на других вечеринках. Выбросьте из головы конфузный образ сидящих на корточках в подвале нервных подростков, надеющихся на первый поцелуй с вожделенной одноклассницей (сцена, повторенная в бесчисленных комедиях и драмах взросления). Зандер с Хьюго придумали более половозрелую манеру: счастливец, на которого указывала раскрученная бутылка, мог либо сочно поцеловаться в губы с Хьюго (Зандер иногда его подменял), либо вынюхать дорожку кокаина с полураздетой женщины.

Когда я впервые увидела эту игру, я едва поверила своим глазам. Но стыд за девушек сменился потрясением. Вы бы удивились, узнав, сколько молодых женщин охотно вызывались раздеться и превратиться в живую подставку под кокаин. Или поцеловаться с Хьюго. Наверное, для некоторых женщин поцелуй с миллиардером за пятьдесят – своего рода награда.

В тот пятничный вечер Зандер влез на кресло, опираясь на голову хихикающей девушки, и провозгласил:

– Думаю, пришло время поиграть в бутылочку. Вы знаете, что это значит?

Сгрудившиеся в комнате люди, уже знакомые с этой игрой, хором радостно завопили. Я разговаривала с Сильвией, и тут она посмотрела на меня скептически.

– Думаю, мне пора, – она вскинула на плечо сумку. – Старовата я для этих игр. Пошли.

Она взглянула на меня, ожидая, что я пойду за ней.

Я колебалась.

– Я, может… ненадолго задержусь.

Это была моя последняя вечеринка в Нью-Йорке, и мне было слишком весело, чтобы идти домой.

– Как-никак пятница, вечер, – добавила я.

Сильвия прищурилась. Сказать, что назавтра предстоят какие-то встречи, она не могла. Мне нужно было только собраться в Лос-Анджелес.

– Сара, ты уверена? Хочешь остаться здесь?

Она показала рукой на коловращение незнакомых людей, смеющихся, развалившихся на диванах, – масса загорелых ног, растрепанных волос, немногочисленных мужчин, напитывающихся бьющей через край женской энергией.

– Сильвия, я не пропаду. Хочешь, напишу, как домой вернусь? – пошутила я.

– Ну, одна дочь, о которой нужно волноваться, у меня уже есть, – улыбнулась она. – Ладно уж, отдыхай. Только не делай ничего такого, чего бы не стала делать я.

Мы обнялись на прощание. Увидимся уже в Лос-Анджелесе – и приступим к съемкам нашего первого голливудского фильма. Это все еще было как во сне – невозможно поверить.

Стоило Сильвии выйти, как атмосфера вечеринки изменилась. Словно Зандер дожидался ухода приставленного к нему взрослого.

– Так. Давайте-ка займемся делом, – провозгласил он. – Бутылка.

Он положил на пол пустую бутылку из-под “Моэта” и жестом велел всем сесть на корточки вокруг нее.

– И кокаин, – объявил Хьюго.

Он убедил молодую женщину по имени Кристи раздеться до трусов, снять лифчик и улечься на стеклянный журнальный столик. Когда он высыпал на ее полную, вздымающуюся грудь тонкую полоску кокаина, она хихикнула.

– Спокойнее, милая. – Хьюго положил широкую ладонь на голый живот Кристи. – Это высший сорт, его беречь надо.

К тому времени я привыкла к зрелищу растянувшейся на столе голой женщины, с чьей груди Хьюго, Зандер или еще кто-нибудь нюхает кокаин. Поначалу я думала, что так делается только в кино. Но со скрытой зачарованностью наблюдала за всеми действующими лицами, и каждый раз и нюхающий, и голая женщина разражались смехом, словно все это было уморительной шуткой для своих, ходившей между ними долгие годы.

Некоторые женщины предпочитали поцеловать Хьюго и, неспешно подойдя к нему, обвивали руками его загорелую шею. Некоторые целовали его жадно, возможно, надеясь, что немного его прославленного богатства передастся им благодаря чародейству их языка и губ.

Тем вечером ничего нового не было. Крутилась бутылка, и кружилась вокруг меня комната. Когда бутылка показывала на кого-нибудь из малочисленных мужчин, тот иной раз смеха ради дефилировал к Хьюго (неизменно вызывая этим взрыв хохота), а потом все же вынюхивал дорожку кокаина. Когда бутылка указывала на женщину, та обычно предлагала поцелуй, но иной раз просила заодно и кокаина понюхать. Как правило, Хьюго ей не отказывал.

Зандер был в этом цирке шпрехшталмейстером, и своей властью он распоряжался, как какой-то гиперактивный ведущий телеигры. Немногословный, тихий Зандер в эти минуты изгонялся. За него был играющий на публику фокусник, управлявший каждым движением и каждым человеком в комнате.

– КРУТИ! – крикнул он.

И кто-то шагнул вперед, чтобы крутануть бутылку в очередной раз. Та замелькала на ковре и остановилась, указывая на девушку рядом со мной.

Она спрятала лицо в ладонях и захихикала.

– Я? – спросила она.

Толпа в ответ заревела, но в круг вошел Зандер.

– Нет-нет! – резко объявил он, подняв руки. – Решение начальства.

Все замолчали, думая, что это, наверное, шутка такая.

Зандер нагнулся и слегка повернул бутылку, чтобы та указала на меня. По-бесовски ухмыльнулся мне и отступил.

Мое сердце прянуло от возмущения. А вот хер тебе, Зандер.

Каждый раз, следя за игрой, я считала, что меня это не касается. Словно ее правила в принципе на меня не распространялись. Но теперь толпа смотрела на меня и ждала.

– Внимание, внимание, – разъяснил Зандер, – это Сара, она работает со мной и Хьюго над нашими фильмами. Я знаю Сару вот уже пять лет, и до сих пор не видел, чтобы она вынюхала дорожку кокаина. Ну, или чтобы Хьюго поцеловала. Но сейчас или одно, или другое случится!

Он взмахнул рукой, и все сборище одобрительно загоготало. Я почувствовала, что щеки у меня вспыхнули от ярости и пяти выпитых бокалов шампанского. На долю секунды я пожалела, что не ушла раньше, с Сильвией.

Я посмотрела на Хьюго, который раскрыл объятья и манил меня, разыгрывая соблазн.

– Иди же, Сара, – замурлыкал он. – Сама же знаешь, ты этого хочешь.

Зандер расхохотался. Я вскипела.

– Зандер, нельзя так вот двигать бутылку, – попыталась я его урезонить.

– Нет-нет, мне можно! – крикнул он. – Я тут режиссер. Значит, управляю кадрами. В прямом смысле.

– Иди ты на хер, Зандер! – крикнула я в ответ, но толпу это, кажется, только повеселило.

Зандер фыркнул.

– Люблю, когда Сара злится.

– Пора бы уж нам увидеть Сару с дурной стороны, – пошутил Хьюго.

Я злобно на них уставилась, но поняла, что не смогу выкрутиться, не обломав всем кайфа. Все вечернее веселье вдруг налезло на этот идиотский необязательный выбор. Если я не соглашусь на одно или другое, все собравшиеся запишут меня в зануды, каждый увидит, в каком ничтожном состоянии я на самом деле пребываю.

– Давай, Сара. Время не ждет! – крикнул Зандер. – Что выбираешь?

В отношении веществ моя политика была следующей: только спиртное и время от времени косяк, никаких тяжелых наркотиков. Но поцелуй с Хьюго исключался. В противном случае я не смогла бы потом смотреть ему в глаза, и никто не воспринимал бы меня всерьез как продюсера. Тем более если бы это произошло по велению Зандера.

Снюхай уже эту дорожку херову и забудь.

– Ладно-ладно, хорошо, – сказала я и шагнула к голой девушке на столе.

Зандер с Хьюго засмеялись.

– Вот это дело! – торжествовал Хьюго.

Я никогда раньше не оказывалась так близко к голому женскому телу, и, хотя я видела белых женщин раздетыми, их бледно-розовые соски каждый раз служили мне странным напоминанием о том, что они не такие, как я. Я попыталась отвести глаза.

– Ну же, Сара, – подольщался Хьюго.

Я взглянула на Кристи; она смотрела на меня из положения лежа.

– Нюхала когда-нибудь кокаин? – спросила она. Вокруг томных глаз размазалась потекшая тушь.

Я не ответила.

– Са-ра, Са-ра! – начал скандировать Зандер, словно я участвовала в каком-то спортивном состязании. Хьюго присоединился. Остальные тоже стали вслед за ними меня подбадривать, и вот уже все эти незнакомые мне тусовщики кричали: “Са-ра! Са-ра!”

Я, разумеется, кокаина раньше не нюхала. Учась в начальной и средней школе, я слышала кучу лекций о том, что нужно просто сказать “нет”, видела по телевизору кучу озадачивающих рекламных роликов, в которых мозг под действием наркотиков сравнивался с жарящейся яичницей. Наркотики – плохо. Наркотики погубят твою жизнь. Спасибо, понятно.

Но ни на одном школьном уроке тебя не предупредят, что на каком-то этапе твоей работы в кино, в три часа ночи, в частном клубе, двое твоих начальников заставят тебя вынюхать дорожку кокаина с груди голой женщины. Что иногда просто сказать “нет” нельзя.

Я представила себе, как яростно клянут меня родители.

Выбрасывая этот образ из головы, я нагнулась над голым телом Кристи и взяла свернутую стодолларовую купюру, лежавшую рядом с ней. Один конец трубочки был мокрый.

Это и показалось мне самым омерзительным. То, что я должна была вставить вот эту самую стодолларовую купюру, сдобренную кокаином и испачканную соплями Хьюго, Зандера и всех остальных, себе в ноздрю. Я злобно уставилась на купюру, потом заметила, что Кристи на меня смотрит.

– Прости, – пробормотала я.

– Ничего, – хихикнула она и добавила:

– У тебя потрясные волосы.

– М-м, спасибо, – сказала я. Чудовищная неловкость.

Хьюго наклонился и глянул на нас плотоядно:

– Вот умница. Давай.

Реагировать я не стала.

Технически это было так себе. Нужно было убрать волосы назад, зажать левую ноздрю, правой рукой нацелить трубочку. Как вот в кино это выглядит таким легким делом? Но один глубокий вдох – и я втянула кокаиновую дорожку в правую ноздрю.

Я понюхала еще, чтобы все уж наверняка попало внутрь. Экономная китаянка во мне инстинктивно почувствовала, что если кокаин такой дорогой, то нужно беречь каждую крупицу.

Потом я подумала: а какая, на хер, разница, платит-то Хьюго.

Хьюго и Зандер возликовали. Остальные тоже.

– Ур-р-р-а-а-а, молодец, Сара! – заревел Зандер. – Жди прихода!

К моему удивлению, меня охватил восторг. Была короткая паника, вызванная этими школьными рассказами о здоровом образе жизни, но ее быстро унесла прочь неожиданная эйфория. Я не знала, в кокаине причина или в ощущении, что я нарушила запрет. Но, укрепленная шампанским, наркотиком и подбадриванием, я чувствовала, что как-то перенеслась в сферу повыше, под взгляды всех этих людей, которые теперь считали меня своей.

Вот, значит, каково это. Пребывать в этом беспечном мире, где нет правил.

Хьюго подался ко мне и пробормотал:

– Ну, значит, в другой раз, Сара. Погоди.

Кокаин вымыл из меня всю злость, я только рассмеялась и плавной походкой направилась вперед. Отойдя, я увидела, что Хьюго склонился над Кристи, которая теперь лежала, опершись на локти, и заигрывала с ним. Опять закричал Зандер, толпа подбодрила его, и бутылка завертелась вновь.

Голова у меня тоже кружилась, вращалась по своей вольной орбите. Возможно, все эти предостережения насчет наркотиков были неправдой.

Если Хьюго, Зандер и множество других людей в киноиндустрии все время под кокаином и при этом умудряются функционировать, то я, Сара Лай, уж как-нибудь не помру, вынюхав одну дорожку. Бояться нечего. Уходить с вечеринки рано. Мир – чудесное место, полное новых возможностей, новых ощущений.

Все со мной будет хорошо. Одна дорожка кокаина – это ничто.

Несколько часов спустя я ехала домой, трясясь в болезненном свете вагона метро; занималась августовская заря. Нейронные процессы в моему мозгу шли с удвоенной скоростью, и я решила не рассказывать о том, как я нюхала кокаин, ни Карен (она бы этого не поняла), ни Сильвии – ни в коем случае. Сильвия сказала бы:

– Ни к чему тебе это, Сара. Ты не такая, как все эти девушки.

Я и правда не была такой. Я держала свою жизнь в своих руках.

И вот я, очертя голову, в последние тридцать шесть часов в Нью-Йорке выехала из квартиры, упаковав чуть ли не всю свою взрослую жизнь в коробки, которые оставила у родителей во Флашинге.

Им я сказала, что работа в Лос-Анджелесе – временная, только этот фильм снять. Но в глубине души я надеялась, что переезжаю в Лос-Анджелес навсегда. Что я сбегу от невротического, требовательного ритма жизни в Нью-Йорке, от вертикальных преград небоскребов, от тесных кварталов, от всех двадцати семи лет, на протяжении которых моя семья чего-то от меня ждала. Начинался новый этап моей жизни. Голливудская прелесть манила, мерцала на далеком горизонте – и, как множество глупцов до меня, я пересекла континент, порабощенная этим миражом.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 14.56

сц: Начать с того, что Хьюго производил вполне приличное впечатление. Деньги, которые были нам нужны, чтобы снять второй фильм Зандера… для него это была капля в море. И если в его условия входило владение компанией, то это казалось справедливым. У нас была договоренность.

тг: То есть вы хотите сказать, что он не соблюдал условий договоренности?

сц: С юридической точки зрения? Да по сути-то соблюдал, хитрая гадина. (Пауза.) Но проблема была в других поступках, в том, что происходило вне профессиональной сферы нашего сотрудничества.

тг: Что вы подразумеваете под этими поступками?

сц: Началось, наверное, с гулянок. Там по рюмке, сям по рюмке, кокаинчику нюхнуть… Ну, понятно – это киноиндустрия и Нью-Йорк. Кокаин там повсюду… Но дело в том, как это неформальное общение использовалось для формирования профессиональных связей… В этом Хьюго был мастер.

тг: Вы бы сказали, что это было непрофессионально?

сц: Опять же, это кинопроизводство. Профессионально, непрофессионально – неважно. Просто столько всего, что там делается… происходит не в офисе, не на встречах. (Пауза.) Взять Зандера, например… Во всех этих ночных гулянках, которые они так обожали, я участвовать не могла. Наркотики, женщины. Уж простите, я не совсем по этой части. (Фыркает.) Так что вред от этого был. Вот есть режиссер, с которым я работаю восемь лет и чуть не на паперти стою, чтобы он снял свой первый фильм. И тут на него налетает этот миллиардер: любая выпивка за его счет, в гостиницах номера с готовыми на все девицами, – и на этом вот строит с моим режиссером свои рабочие отношения? Детский сад какой-то.

тг: А как, на ваш взгляд, относилась к этим гулянкам Сара Лай?

сц: Она была молодая и впечатлительная. Я уверена, что на каком-то уровне ей это нравилось. С чего бы не понравиться, когда тебе двадцать с чем-то лет? Врать не стану, работа в кино во многом гулянками и привлекает. Но, наверное, я о ней беспокоилась.

тг: Почему же?

сц: Она – иммигрантская дочка, закончившая Колумбийский университет. Для нее это был совершенно другой мир. Столько возможностей… испортиться.

тг: В каком смысле испортиться?

сц: Таких историй – пруд пруди. Впечатлительная девушка – или юноша – излишне увлекается вечеринками, наркотиками, сексом, роскошью. Поистреплется – и на свалку.

тг: Думаете, Саре это грозило?

(Пауза.)

сц: Нет, я думаю, для этого она была слишком умна. Но было в ее натуре что-то такое, из-за чего она могла хватить через край.

тг: Было ли у вас ощущение, что… вы должны ее защищать? От такой вот порчи? Или от кого-то, кто мог ее испортить?

сц: Хм-м. (Пауза.) Послушайте, я ведь ей не мама. У нее есть родители, а меня на своих-то детей едва хватало. Ну и в конце концов, она ведь была большая девочка. Двадцать семь лет? Двадцать восемь? Она могла сама принимать решения, иметь дело с последствиями. Ну и, пожалуй, я как работодательница несла за нее ответственность только в пределах офиса и съемочной площадки. Все за закрытыми дверьми было на ее усмотрение. Она должна была полагаться на себя.

(Молчание.)

тг: Вы действительно тогда так думали?

сц: А мужчинам-начальникам вы эти вопросы задаете?

тг: Я не могу…

сц: Понимаю, понимаю. Вы “не можете говорить”, кого расспрашиваете. (Пауза.) Послушайте, мы работали в суровом мире. Когда я только начинала, в восьмидесятые и девяностые, начальниц было еще меньше. И единственным способом чему-то научиться было сразу пойти на глубину без спасательного жилета. Многие утонули. А некоторые прекрасненько выплыли.

Глава 23

– Итак, вы полетели в Лос-Анджелес…

После уборной я снова в нашей, скажем так, исповедальне, и Том Галлагер поторапливает меня: ему не терпится добраться до клада.

– Каким он вам представлялся?

А каким представляется Лос-Анджелес каждому киношнику, впервые туда попавшему? Этот город до того отягощен ожиданиями, столько раз был воплощен на экране, до того наполнен образами золотых закатов и окаймленных пальмами улиц, что реальность сливается с вымыслом. Одного от другого не отличить.

Сколько фильмов снято о наивных инженю, прибывающих в Лос-Анджелес с надеждой найти себе место в мире, который крут и жесток, – и все-таки готов принять необычайно одаренную пришелицу, способную заново изобрести колесо шоу-бизнеса? Такова бредовая идея, которую распространяет Голливуд. Но на каждые “Поющие под дождем” или “Ла-ла-ленд” приходится “Сансет-бульвар” или “Малхолланд-драйв”. Какие таланты, какую красоту и юность притягивает этот Город ангелов. Каких черствых, жадных до денег функционеров он штампует, отбрасывая остальных, как ненужный хлам.

В воскресенье, через два дня после последней вечеринки у Хьюго в номере, я вышла из Международного аэропорта Лос-Анджелеса на широкий тротуар и была ошеломлена теплым воздухом, ярким небом, облаком выхлопных газов. Водитель такси, Рико, помог мне с моими двумя чемоданами и начал болтать о чудесах Лос-Анджелеса. Глазея в окно, я поражалась размаху шестиполосных автострад, количеству проносившихся мимо нас машин, полосе золотой земли, тянувшейся вдоль горизонта. В Нью-Йорке каждый квадратный дюйм пространства застроен и стиснут, выложен четырьмя столетиями вертикальной архитектуры и человеческих устремлений. В Лос-Анджелесе, куда ни глянь, видишь широкое небо и холмы – как бы ни расползалась урбанизация, всегда есть еще пространство, еще возможности. Я дивилась отдельным домам, расставленным по отдельным участкам земли, – ведь в Нью-Йорке жилье громоздится друг на друге, сдавленное и безликое.

Узнав, что я киношница и в Лос-Анджелесе впервые, Рико пришел в возбуждение. Он дал мне сводку обо всех окрестностях: потянулись от Санта-Моники – фешенебельные жилища Беверли-Хиллз – безвкусица и туристы Голливуда – мимо даунтауна Лос-Анджелеса до зеленых лужаек Пасадены, – и дальше.

Вскоре я поняла, что без машины мне никуда не попасть.

Когда мы остановились у снятого для нас кондоминиума рядом с Калвер-Сити, он радостно вручил мне свою визитку – на случай, если мне понадобится водитель. Я подумала о том, скольких воодушевленных молоденьких девушек, мечтавших о блистательной карьере, он возил из аэропорта. Сегодня я, разумеется, думаю о том, скольких желавших вернуться к нормальной жизни после того, как их мечты были растоптаны, он переправлял домой.

Будь это кино, визитка Рико мне бы пригодилась. Он бы спас меня в какой-нибудь решающий момент, обнаружив некий тайный ресурс – боевое искусство, снайперскую меткость, банду латиноамериканских братков, – чтобы дать отпор злодеям, с которыми я бы непременно в Лос-Анджелесе столкнулась. Ведь когда в кино некто прибывает в незнакомое место, первый встречный всегда в конце концов оказывается значимой фигурой, человеком, которому суждено помочь ему на его пути.

Но поскольку это было не кино, Рик дал мне визитку, а я ему так и не позвонила.

Сильвия, Зандер и Хьюго прибыли позже на той же неделе. Каждый естественным образом устроился с жильем и средством передвижения на тот манер, который соответствовал его натуре.

Сильвия остановилась у друзей в Малибу – заняла их флигель. Они же одолжили ей лишнюю “БМВ”, и она добиралась на ней до Калвер-Сити по часу с лишним: сначала по Первому шоссе, потом по Десятому. У Хьюго был дом в Беверли-Хиллз, но большую часть времени, что мы работали над “Яростной”, он регулярно навещал номер в “Шато Мармон”. У него, разумеется, был личный водитель. Зандер же на время предпроизводства и съемок поселился в “Шато Мармон” в бунгало. Машина с водителем для него тоже входили в смету фильма.

Благодаря связям Хьюго я остановилась в скромном кондоминиуме в пяти минутах езды от нашей студии и производственных офисов. Я договорилась, что компания будет оплачивать мне проживание до конца съемок. Квартиру рядом с моей должен был занять еще один член нашей команды: Холли Рэндольф собственной персоной.

До прибытия Холли я провела там три недели. Все это время я в основном воспроизводила то же рабочее расписание, по которому жила в Нью-Йорке: отправлялась из квартиры в офис, тратила десять часов на письма, телефонные разговоры и встречи, наскоро где-нибудь ужинала и возвращалась в квартиру поспать. Созванивалась с какими-то университетскими друзьями и встречалась с ними по выходным, подфлиртовывала с Тэдом, продюсером, с которым познакомилась в Каннах. Ничего серьезного не было, но я примеряла на себя другое существование.

Было странное ощущение безграничных возможностей: вот я в городе, где почти никого не знаю и почти никто не знает меня. Я больше не была усердной дочерью тревожных китайских рестораторов. Груз моей семьи испарился в свете, пространстве и воздухе этой новой географии. Я ликовала, я освободилась. Я могла быть кем угодно – или сочинить себе новую роль.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 15.08

сц: Разумеется, я была недовольна тем, что пришлось перебраться в Лос-Анджелес и снимать там. Я очень ясно дала понять, что я против этого, но они взяли меня за горло. Зандеру просто было плевать. Он всю жизнь мечтал быть голливудским режиссером, и для него это был шаг вперед.

тг: Что вы тогда в связи с этим чувствовали?

сц: Злость. Но я смирилась и продолжила работать. В конце концов, если ввяжешься в конфликт самолюбий с человеком вроде Зандера, то обязательно проиграешь.

тг: Что вы хотите сказать?

сц: Просто… ну, кому-то всегда приходится уступать. И, работая продюсером при таком режиссере, как Зандер, я должна была экономно расходовать силы. (Пауза.) Удивительное дело – это в некотором роде как матерью быть.

тг: Правда?

сц: Ты должна удовлетворять потребности некоего требовательного существа. А уж кинорежиссер это или пятилетний ребенок… ну, иногда разница не так уж велика. (Смеется.) Продюсерство и материнство. И то, и другое – работа, которая никогда не кончается, и то, и другое – дело совершенно неблагодарное.

тг: Но у вас получалось заниматься и тем, и другим?

сц: Едва-едва. Уж не знаю, о чем я тогда думала. Я хотела быть эдакой успешной работающей мамочкой из Верхнего Ист-Сайда и, наверное, была ей. Но еще я была совершенно без сил. А ведь к тому же кое-кто все время лез в мои дела, пытался отобрать у меня ту малюсенькую область, которую я себе за все эти годы работы в этом бизнесе выгородила.

тг: Кое-кто – это кто?

сц: Да тот же Хьюго. И со временем Сара, когда переросла свою роль помощницы. Нет, я, конечно, пыталась как-то все это удержать. Но как только мы перебрались в Лос-Анджелес, все вышло из-под контроля. Может, все со временем стали поступать так, как им их природа велела. Так что, может, это было неизбежно.

тг: Вы бы сказали, что все, что произошло, было неизбежно?

сц: Нет, это отговорка. Человек несет ответственность за свои поступки. Даже я. (Пауза.) Зандер с Хьюго были правы. Когда съемки перенесли в Лос-Анджелес, это действительно дало компании кучу возможностей. Таких, о которых я и подумать не могла. (Пауза.) Значит, если оглянуться назад, – что означал переезд в Лос-Анджелес? Наверное, он означал, что я лишилась власти. Все переменилось. Но тогда я этого не понимала.

Глава 24

Привет! Как тебе Лос-Анджелес? Ты сто лет не писала. Я таааак растолстела, с ума сойти.

Карен написала мне это смс, когда я пробыла там уже несколько недель, и она была права – я довольно давно не давала о себе знать. Я сидела за столом в нашем офисе, вокруг меня стоял гул шести телефонных разговоров.

Да, прости. Куча дел, написала я в ответ. Это была правда, но я также много развлекалась – ходила в гости, выпивала с университетскими друзьями и друзьями их друзей. Если ты продюсер, который собирается снимать в Лос-Анджелесе фильм, то тебя очень охотно зовут на всякие сходки.

Но извещать об этом Карен я почему-то нужным не нашла. Что сказать сестре, находящейся на седьмом месяце беременности? Я не знала.

Я в Лос-Анджелесе машину напрокат взяла, это безумие.

Тут я душой не кривила. Несколько лет назад папа настоял на том, чтобы я получила права, но в Нью-Йорке они мне почти не пригодились. А когда я ездила на своей малопримечательной “хёнде акцент” по расползшемуся во все стороны Лос-Анджелесу, у меня было ощущение ужасающей непредсказуемости. Взять напрокат навигатор я поскупилась, так что за одним неверным поворотом мог последовать другой, и я бы с неизбежностью заблудилась в тысячах улиц. Еще меня возмущало то, что общественного транспорта, считай, нет, и пешком никуда не дойти. Но я привыкала.

К надписи “Голливуд” уже съездила?

Я поморщилась; вопрос Карен почему-то меня раздражил. Он показался мне очень глупым, очень незамысловатым.

Я не туристка, ответила я. Да и времени на это нет.

Ну ясно. Постарайся не слишком убиваться на работе.

Знала бы Карен, как я на ней убивалась.

Но, возможно, в ее словах что-то было. Я как-никак выросла, боготворя кино, и когда я впервые поехала по Сансет-стрип, меня как током ударило, иначе не скажешь. Я свернула с невообразимо крутого бульвара Ла-Сьенега, и передо мной выросли рекламные щиты высотой с десятиэтажный дом, расхваливающие новейшие телесериалы и блокбастеры. Вот я – и по одну руку студии с их гигантскими павильонами и кипучими офисами, а по другую – Сенчери-Сити, где царят в своих высотных зданиях главные агентства. Со всех сторон, в квартирах и домах по всей округе – в Западном Голливуде, Лос-Фелисе, Сильвер-Лейке, даунтауне Лос-Анджелеса, в других местах, – жили, трудились, мечтали начинающие актеры, сценаристы, режиссеры, художники, комики, танцоры, певцы, продюсеры. А над этим всем, высоко на не слишком далеких холмах, но особняком, отчужденные от наших земных борений, стояли узнаваемые белые буквы “Голливуд”.

Нет, я так и не съездила к “Голливуду” за те месяцы, что там прожила. В этом было бы что-то безнадежное. Как будто, совершив паломничество к этому святому месту на холме, я бы окончательно поддалась мифу. Я была профессионалом; я не собиралась поклоняться общественному алтарю популярности.

Так что все эти месяцы я каталась туда-сюда по магистралям и автострадам, пережидала бесконечный красный свет, меняла полосы, причудливыми путями перемещалась по своему временному пристанищу, Лос-Анджелесу. Как и все, я носила темные очки. Потому что солнце там всегда слишком яркое. Всем нам слепил глаза блеск Лос-Анджелеса, и мы толком не понимали, куда направляемся.

Прозвенел звонок; на моем пороге стояла Холли Рэндольф.

Она провела шесть часов в самолете, но все равно светилась; вид у нее был будничный – полосатая футболка и джинсы.

– Привет, добро пожаловать в Лос-Анджелес! – Я раскинула руки для объятья. Она обняла меня с таким же воодушевлением.

Я отметила дату прибытия Холли в своем календаре – отчасти потому, что на ней было завязано очень много предпроизводственных дел (примерка костюмов, физподготовка, репетиции), но еще и потому, что, пожив несколько недель обособленной, зависимой от машины лос-анджелесской жизнью, я истосковалась по близкому человеческому общению.

– Не верится, что все это взаправду!

Она вошла в мою квартиру, которая, надо признать, ничего особенного собой не представляла: обычный бежевый ковер и пресно обставленные комнаты, как в любом американском кондоминиуме.

– Ничего, проживем, – задумчиво сказала она, оглядевшись вокруг. – Все лучше, чем у меня в Куинсе на третьем этаже без лифта.

Я сказала что-то жизнеутверждающее о фильме, сказала, что всем не терпится завтра начать с ней работать.

– В общем, я очень рада, что мы будем жить бок о бок, – сказала она. – В Лос-Анджелесе иногда теряешься и очень одиноко себя чувствуешь.

– Ну, у меня есть машина, – сказала я. – Если, конечно, захочешь рисковать жизнью, катаясь с человеком из Нью-Йорка, который, считай, не водит.

Холли засмеялась.

– Да я бы с удовольствием как-нибудь погоняла – подальше от съемочной площадки.

Это было сказано так небрежно, что я подумала: она, наверное, просто проявляет вежливость. Но кто знает – может, она действительно хотела дружить.

В тот день Холли разобрала вещи, вздремнула, и мы пошли перекусить в какое-то развеселое мексиканское местечко – тут тебе и латиноамериканская поп-музыка, и фруктовая “маргарита”. Чувствуя себя детьми в начале лета, мы заказали по коктейлю: Холли “пина коладу”, я – клубничную “маргариту”. Мы чокнулись, я оглядела ресторанчик и отметила, что очень многие посетители – молодые и задорные, вроде нас: двадцать с чем-то лет, энергичные, амбициозные. Весь город был полон обнадеженных людей, гнал наши мечты в такие края, о которых мы и подумать не могли.

Дни Холли проходили в упражнениях: сценический бой, специальные программы тренировок, чтобы фигура была мускулистой и все-таки женственной. Задачей хореографов с тренерами было сделать так, чтобы она идеально двигалась в кадре. Задачей Клайва, нашего главного гримера, и Джины, нашей художницы по костюмам, было сделать так, чтобы она идеально выглядела. Холли требовалась для примерок, проверок, фотографий.

Результаты всех этих трудов представлялись на одобрение Зандеру, а иногда и нам, продюсерам, давали слово.

Серьезная проблема была связана с прической Холли. Зандеру она чем-то не нравилась, хоть тресни.

– Не пойму, в чем дело, – сказал он как-то раз в производственном офисе Клайву. – Что-то с ней сейчас не то.

Клайв был поджарым бородатым мужчиной, не оставлявшим никаких сомнений в том, что он принадлежит к так называемой “Бархатной мафии” Западного Голливуда. Прическами и гримом в кино он занимался лет двадцать. В прическах Клайв понимал. Он успел испытать на Холли конский хвост и пучок, имитировал длинное каре, боб-каре, завивку, – но ничего такого, что было бы коротковато или смотрелось бы слишком изысканно.

– Вся суть в естественной красоте Кэти, – гнул свое недовольный Зандер. – Она не заморачивается, у нее нет времени особенно возиться с прической. Но при этом нужно, чтобы ее прическа как-то выделялась.

Клайв поднял бровь.

– А что вы подразумеваете под “выделялась”?

Этого Зандер сказать не мог. Кинорежиссеры превосходно высказываются о том, что им не нравится, а вот объяснять, что нравится, они не большие умельцы. Поэтому остальным приходится гадать, предлагать то одно, то другое, стремительно расходуя деньги и время, пока кто-нибудь в конце концов не попадает в точку.

– Может, попробовать другой цвет? – предложил он Зандеру. – Если дело не в укладке, то, может, так “выделяться” будет.

Глядя на меня из-за спины Зандера, Клайв жеманно закатил глаза.

Не говоря ни слова, Зандер перебирал полароидные снимки Холли с разными прическами, словно это были плохие карты, недвусмысленно говорившие ему, что его дело швах.

– Та-а-а-а-к… – Клайв все хватался за соломинку. – Можно сделать ее посветлее…

– Нет, – тут же отрезал Зандер. – Посветлее не надо. Не хочу, чтобы у нее был базарный вид.

– Милый мой, – мурлыкнул Клайв, – не у всех блондинок базарный вид. Я же не выбеленную блондинку имел в виду и не платиновую. А вот хороший медовый…

– Нет, она и так почти блондинка! Если сделать ее светлее, она будет похожа на Мэрилин Монро.

– Первое: никто не похож на Мэрилин Монро. Кроме Ее Платинового высочества. Второе: существует великое множество оттенков блонда. Пепельный, медовый, клубничный, масляный, прочие съедобные, если только пепельный не считать… Мое гримерское дело – показать их вам, о всесильный режиссер-повелитель.

Он произнес это, преувеличенно жестикулируя, – ни дать ни взять придворный, представший перед своим господином.

Зандер покачал головой.

– Не блонд. Все, проехали. Что еще?

В досаде Клайв широко раскрыл глаза.

– Хорошо… ну, кожа у нее очень светлая, темный цвет будет выглядеть неестественно. Так что можно… попробовать рыжий?

Зандер секунду помедлил.

– Рыжий?

– Да. Дадим как следует рыжины. В кадре – просто огонь. Знаете, как у Риты Хейворт или Энн-Маргрет во время оно…

Зандер сложил полароидные снимки в аккуратную пачку и стукнул ей по столу.

– Или… если брать посовременнее, как у Джулианны Мур? – подсказал Клайв.

– Рыжий, – пробормотал Зандер. – Интересно, как это будет…

– Мне сымитировать на компьютере?

– Нет, мне надо вживую посмотреть. Крась в рыжий.

– Прямо так? Типа “Холли, ты посиди-ка, а я тебе сейчас цвет волос напрочь поменяю…”

– Прямо так. Покажи, что с рыжим получится. А вот это вот все… – он помахал пачкой полароидных снимков. – Не годится. На это времени не трать.

Зандер швырнул снимки на столешницу, и они рассыпались по ней вереницей застывших Холли с разными прическами на каждой фотографии. Повернулся на каблуках и вышел.

Одному из координаторов съемок пришлось перекроить расписание Холли и вызвать ее, чтобы ее как можно скорее покрасили. Я была в студии, когда она сидела перед зеркалом и Клайв оповестил ее о том, что в тот же самый день ее волосы резко поменяют цвет.

– В рыжий покрасишь?

Раскрыв рот, она смотрела на Клайва с ужасом. Но общение у них шло в дезориентирующей манере, принятой у парикмахеров и клиентов: они не смотрели друг на друга прямо, а обращались к отражениям друг друга в зеркале. Слушая их разговор, я не знала, куда мне смотреть – на них или в зеркало.

– Все понимаю, лапочка. Потрясеньице.

– Да я просто… Ведь о цвете волос никто раньше ничего не говорил.

– Ну ты же знаешь режиссеров – им такое в последний момент в голову приходит.

В зеркале распахнутые глаза Холли глядели в глаза Клайва.

– Да, но это мои волосы…

– Ты огорчена? Хочешь позвонить своему агенту? Хочешь, чтобы Сара твоему агенту позвонила?

Холли быстро взглянула не меня и покачала головой. Втайне я испытала облегчение. С агентами говорить – то еще удовольствие, когда ты – другая сторона в договоре.

Она неприметно вздохнула, и ее глаза на мгновение сделались задумчивыми. Мгновение миновало, и она, повернувшись, взглянула прямо на Клайва.

– А знаешь? Ладно. Я большая девочка, как-нибудь переживу.

Три часа спустя Клайв медленно повернул кресло Холли и явил Зандеру, Хьюго, Сильвии и мне плоды своих трудов.

– И-и-и-и-и… Что скажете?

Она была той же Холли (для показа Клайв добавил косметики), но по обе стороны ее лица ниспадали пышные локоны, ярко-рыжий цвет делал ее глаза голубее и пристальнее, а изгиб высоких скул – как-то благороднее и решительнее.

– Ух ты! – вскричал Хьюго. – Просто поразительно. Этот образ еще долго у меня из головы не выйдет.

Он подошел к Холли и оглядел ее, медленно, восхищенно хлопая в ладоши.

Зандер кивнул.

– То, что нужно. Отличная работа.

Он сказал это Клайву; тот в шутку сделал книксен.

Сильвия единственная потрудилась обратиться непосредственно к Холли.

– И как тебе нравится быть рыжей? Выглядишь ты просто великолепно.

Холли, прищурившись, посмотрела на свое отражение в зеркале, словно не совсем себя узнавая.

– Да, мне, кажется, нравится. Давайте оставим.

Ну, а дальнейшее – уже история кино. Холли Рэндольф сделалась рыжей, таковой и пребывает. Без своих огненных кудрей Холли могла бы остаться очередной исполненной надежд блондинкой-старлеткой, одной из тысяч в Голливуде и Нью-Йорке. Но рыжие волосы стали ее отличительной чертой. Они определили самую суть Холли Рэндольф – во всяком случае, той ее ипостаси, которая нужна ее поклонникам.

Так что теперь, когда позади десять лет, четырнадцать фильмов и два телесериала, я не думаю, что у нее получится сменить цвет волос, даже если она этого захочет. Думаю, что Холли Рэндольф будет рыжей до конца своих дней.

Расшифровка разговора (фрагмент):

Кристи Печарски, “Кафе Жюльен”, вторник, 31 октября, 11.41

том галлагер: Кристи, вдруг вы поможете. Я хотел спросить об одном продюсере, с которым вы могли познакомиться на одной вечеринке в Нью-Йорке в 2006 году.

кристи печарски: Ничего себе. Вот это точность. Я много с кем на тусовках знакомилась. Это кто?

тг: Есть такой британский продюсер по имени Хьюго Норт, у которого вы могли бывать на тусовках раз-другой. В “Клубе Искра” в Сохо, его уже не существует.

кп: (Пауза.) А фотографии у вас нет?

(Шелест.)

А-а-а-а-а… Этот. Да, помню его. Не очень-то забудешь.

тг: Правда? Почему?

кп: Ну, начать с того, что я с ним в постели оказалась.

тг: Вы… с ним переспали?

кп: Ага. Насколько я помню, один раз всего.

тг: Это… вы бы сказали, что это было по обоюдному согласию?

кп: Да. (Смеется.) Ну, то есть ему не пришлось мне угрожать или еще что, если вы об этом.

тг: Значит, вы переспали с ним по своему желанию?

кп: А как же. Слушайте, это было в те времена, когда я почти каждый вечер тусовалась. Я несколько раз приходила к нему на тусовки, там была куча кокаина, так что да, я была под кайфом. Я спала с разными мужчинами – возможно, больше, чем следовало. Но в основном мне нравилось. (Пауза.) Больше, кстати, я этого не делаю.

тг: А если бы вы не были под кайфом?

кп: Стала бы я все равно с ним спать? Трудно сказать… Наверное? По-своему он был очень даже хорош. Ну да, лет ему было немало. Но он со своим английским произношением казался каким-то утонченным, что ли, казалось, что он там главный. И денег у него была куча. (Пауза.) Девушек такое вроде как заводит – что, получится у тебя с папиком уединиться? Тебе как будто все по плечу, но… это ненадолго. Потом о тебе как бы забывают. (Пауза.) В общем, этот… Как там его полное имя?

тг: Хьюго. Хьюго Норт.

кп: Этот Хьюго Норт устраивал свои тусовки, шампанского было хоть залейся. Я тогда моделью была, пыталась стать актрисой. А тут этот продюсер, крутой весь из себя, говорит, что может дать мне роль. (Пауза.) Так, сейчас стыдновато будет. Он устраивал эти тусовки с игрой в бутылочку, когда по правилам нужно было нюхать кокаин с голой по пояс девушки. Ну и… В тот вечер я была одной из этих девушек.

тг: Как так вышло?

кп: Я сама вызвалась. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, я тогда гордилась своим телом, внешностью своей. Мне нравилось, когда мужиков ко мне тянуло. Наверное, мне какого-то внимания хотелось?

тг: Так он обещал дать вам роль, если вы с ним переспите?

кп: Точно не помню… Но да, что-то такое он говорил. Скорее всего, просто чтобы меня в постель затащить.

тг: А он это сделал в итоге? Дал вам роль в каком-нибудь фильме?

кп: (Смеется.) Нет. Ну, я тогда молодая была и глупая. Но вообще-то я не противилась. Секс вроде ничего был, насколько помню. У него там всякие запросы были, но я делала, что он хотел, и все было нормально.

(Пауза.)

тг: Сколько вам тогда было лет?

кп: Это было до того, как я познакомилась с Маркусом, значит, наверное… девятнадцать? Может, двадцать.

тг: Возникало ли у вас ощущение, что он вынудил вас с ним переспать?

кп: Да нет. Так, если подумать, – может, обдурил слегка? Но в итоге все наладилось. То есть ни в чем я не снялась, зато он познакомил меня с модельным агентом получше – и через него ко мне какая-то хорошая работа пришла. Несколько обложек, куча дефиле.

тг: Вы помните, как это произошло?

кп: Сейчас припомню… утром он сказал: “Позвони моему другу Стиву из «Эпекса», скажи, что тебя Хьюго Норт рекомендовал”. Ну, я позвонила, и… пришлось наглости набраться, чтобы позвонить, и я подумала, что, наверное, как-то это стыдновато, но, наверное, терять мне было нечего. Так что по-своему это себя оправдало. Но нет, насилия никакого не было, ничего такого. Тогда, во всяком случае.

(Пауза.)

тг: Вы хотите сказать, что были другие случаи, когда Хьюго Норт…

кп: Нет, не с ним. Говорю же, с Хьюго один раз было всего. Но… знаете, какие я вам истории рассказать могу? Вот только – не знаю, захотите ли вы сейчас их слушать.

Глава 25

Холли стояла рядом со мной, ее новые рыжие волосы сияли в свете фонарей; мы толклись на тротуаре возле бара в Западном Голливуде. Была пятница, десять часов вечера – вообще-то мой день рожденья, – и Клайв пообещал, что сотворит чудо и сводит нас на эпическое дрэг-шоу.

– Матео, как ты, милый? Ты уж нас долго не держи, мы у Роберта в списке.

Клайв сказал это, когда мы пробились в начало собиравшейся очереди: геи средних лет, строчащие в Твиттер обожательницы геев, юные красавцы и, разумеется, целая армия охорашивающихся, безупречного вида дрэг-квин, – всем не терпелось тем вечером понаблюдать модные новинки дрэг-сцены.

У Матео, охранника, были огромные лепные бицепсы. Узнав Клайва, он улыбнулся и пропустил нас.

Из нашей команды были не только мы втроем. Мы привели Марису (нашу художницу по гриму), Сета (нашего линейного продюсера) и Лейлу (нашего бухгалтера), которые под конец рабочего дня болтали в производственном офисе.

– Могу вписать на дрэг-шоу моего друга, – бахвалился Клайв. – “Менажерия у Дороти”. Один из символов Лос-Анджелеса.

И вот мы вшестером зашли в бар в Калвер-Сити, пока там еще наливали со скидкой, стрескали корейских тако из передвижной закусочной и теперь дожидались конкурса дрэг-квин в Западном Голливуде. Мой желудок был полон тако с говяжьей грудинкой, рома и кока-колы. Я была сыта, пьяна и очень рада вырваться из офиса, отпраздновать с коллегами день рожденья. Во время работы над фильмом быстро возникало чувство локтя, и в этом всегда было нечто совершенно уникальное. На съемках вдали от родного города оно переживалось особенно остро.

Я была знакома с Клайвом, Марисой, Сетом и остальными всего несколько недель, и все равно они вели себя куда приветливее и радушнее, чем Сильвия с Зандером в мой первый год в “Фаерфлае”. Может быть, если судить цинично, дружба, зарождающаяся на съемках, – это просто более преходящее явление, и все об этом знают. Так что человек может выступать ближайшим наперсником всего после нескольких недель сотрудничества, но как только кончаются съемки и последние вызывные листы отправляются в помойку, все разлетаются в разные стороны, зная, что дружба свое отжила.

Но до поры до времени я нарадоваться не могла этой немедленной приязни, отвязному веселью этих вечерних гуляний. Насколько же больше непосредственности было в Лос-Анджелесе, чем в Нью-Йорке, где все (или, по меньшей мере, те, кого я знала) планировали свои выходные сильно загодя.

А это – корейские тако, западно-голливудское дрэг-шоу – было очень лос-анджелесское гулянье.

Мы с Холли держались вместе, словно ошеломленные мореплавательницы, которых выбросило на диковинный неведомый берег. Когда мы вошли в тускло освещенный ночной клуб и прошли за бисерный занавес, внутри у меня отчетливо забился глухой ритм ремиксов на классику. Я знала, что такие дрэг-выступления есть и в Нью-Йорке, но ни на одном не бывала. Моя тамошняя жизнь была сильно ограничена семьей, рестораном, потом – университетским и рабочим кругом. Собственно, лишь благодаря Хьюго я вышла за их пределы и открыла для себя растленный мир манхэттенских частных клубов.

– Давайте я всем закажу? – спросила я, когда мы пробирались мимо бара, сиявшего ярко-розовым неоном и узором из зеркальной мозаики. Как ассистент продюсера, я почему-то чувствовала себя обязанной всем заказать. Я думаю, в соответствующих обстоятельствах от продюсеров всегда этого ждут.

– Нет-нет! – Клайв шлепком направил меня в дальний конец помещения. – Мы в VIP-зоне. Там обслуживают. К тому же у тебя день рожденья вообще, а я тут, считай, живу. Первой всем заказывать тебе никак не светит.

– Тарек, жеребец этакий, а ну-ка целуй. – Клайв подался к бармену, темнокожему, мускулистому, с бородкой, которую как будто лазером подстригали. Они облобызались.

– Потрясные волосы! – крикнул Тарек Холли. – Вот это цвет!

– Все моя работа, – похвастался Клайв. – Эта красотка сейчас играет главную роль в нашем фильме, за волосы благодарность мне. Правда, хороша?

Тарек оказал Холли и Клайву всяческое внимание, после чего мы стали пробираться к VIP-зоне. Там было гораздо привольнее; мы уселись за маленький круглый стол и ждали, пока нам принесут два кувшина сангрии.

– Ну, расскажи о Зандере, – попросил Сет. – Каково с ним работать?

Тьфу. Вечно один и тот же вопрос. Как будто Зандер – некое кинобожество вроде Орсона Уэллса. Да я вас умоляю, это всего лишь второй его фильм.

Я сказала для проформы обычные слова (“отлично делает картинку, точно знает, чего хочет”), а потом задала какое-какие вопросы Сету.

– Ты в этом бизнесе уже много лет. Вот скажи, что нужно, чтобы съемки прошли как можно лучше?

– Удивительное дело, – это нечто неуловимое, даже непонятно, как назвать. – Клайв подался вперед, перекрикивая гвалт. – На каких-то фильмах все идет как по маслу – делается вовремя, укладывается в бюджет, никакой борьбы самолюбий, – все работает как часы. Но как-то это… скучно. У всех хорошие отношения, но потом не кажется, что с кем-то по-настоящему сдружился.

– А бывают такие съемки, что просто беда, – сказал Клайв, махнув нашему официанту. – Полный хаос, ничего вовремя не делается, все друг на друга орут. Но несмотря на это – находишь друзей на всю жизнь.

– Мы как раз на таких съемках познакомились, правда? – Мариса посмотрела на Клайва, подняв бровь.

– Господи, да. – Клайв взял полный до краев кувшин и принялся раздавать сангрию. – Вот слушай. Идет вторая неделя съемок – и в последний момент мне приходится менять художника по гриму. Одна из звезд, чьего имени не назову, отказалась от его услуг после какой-то катастрофы с тушью… Мерзкая корова. И кто-то посоветовал мне Марису. Звоню я ей – в отчаянии – в десять вечера, спрашиваю, не сможет ли она быть в трейлере утром, в четыре часа. И она, молодчина, согласилась.

– А как тут откажешь? Клайва все знают, – сказала Мариса.

– Это правда. Меня все знают, – Клайв кокетливо улыбнулся. Я была впечатлена. Вот кто связей назаводил-то.

– И с тех самых пор мы с Марисой вместе и работаем.

– Вот видите, вы все-таки нашли друг друга! – выпалила Холли. Она помалкивала, но тут мы все к ней повернулись; ее голубые глаза сияли.

– Я знаю, что у актеров не так, мы не все время съемок проводим на площадке, и иногда я, ну, завидую – тому, как сближаются друг с другом другие члены группы. Если у меня маленькая роль, то я подскакиваю, может, на неделю съемок. Иногда – всего на день-другой. Все друг друга знают, а мне почти не удается побыть частью этого сообщества.

– Да, но в этот раз будет иначе, – сказала я. – Главная роль – твоя. Я думаю, ты будешь сниматься буквально каждый день.

Все рассмеялись.

– В том-то и дело – актер всегда идет ва-банк. У вас по меньшей мере бывает какая-то затяжная работа. По нескольку месяцев подряд. У меня бывает день или неделя там-сям, а потом месяцами ничего, а то и годами.

– Ну, я думаю, что отныне тебе на этот счет беспокоиться не надо, – заверил ее Клайв. – У тебя прекрасная роль, теперь на тебя точно обратят внимание.

– Да уж надеюсь, – произнесла Холли. – Еще раз спасибо, что взяли к себе.

Она с благодарностью взглянула на меня, и я пожала плечами.

– Холли, тебе нельзя было не дать этой роли. Остальные и близко не стояли.

Я искренне улыбнулась ей и подняла бокал сангрии.

– Выпьем за съемки. Пусть мы все подружимся – и пусть они не будут такими, что просто беда!

– И пусть Холли больше никогда не беспокоится насчет работы, – сказал Клайв.

Мы опустошили наши бокалы и тут же наполнили их снова. Музыка сделалась чуть громче в преддверии дрэг-шоу.

– А что ты, Сара? – спросил Сет. – Тебе ведь, наверное, очень странно слышать о такой работе – день тут, день там. Ты продюсер, ты уж не один год на этом фильме работаешь, да?

– Если быть точной, то три года, – сказала я, выуживая из бокала апельсиновую дольку.

– Боже мой, три года? – Мариса была потрясена.

– Столько нужно времени, чтобы написать и отредактировать сценарий, разобраться с финансированием, заинтересовать агентов по продажам… – На этом я остановилась. Я была почти уверена, что им не хочется слушать о том, каких усилий нам стоило перевалить за шестьдесят процентов финансирования. Наверное, съемочной группе не было до этого дела.

И все же никто из них не был бы сейчас занят на этой работе, если бы мы этого финансирования не нашли. Я думаю, что в глубине души все понимали, что я делала как продюсер, и ценили это. Может быть, поэтому они и были со мной так милы.

– Ни хера себе, у меня бы терпения не хватило, – пробормотал Клайв. – За три года я могу поработать, может, на сорока фильмах. Это как минимум.

– Так странно. – Мариса покачала головой. – Какой у нас разный график. Хотя все мы делаем фильмы.

Но потому-то мне тогда в Лос-Анджелесе и нравилось. Потому что я жила в городе, полном людей, знающих, как устроена киноиндустрия, живущих кино и телевидением, способных в одну минуту перейти от разговора о послевоенном нуаре к триллерам семидесятых годов, потом к “Твин Пикс”, а потом к ренессансу “Диснея” в девяностых. Никто не воротил носа, не говорил, что кино – это просто хобби или способ приятно провести время, пока не найдешь настоящую работу. Кино было полноправной индустрией, обеспечивающей тысячи человек, и все воспринимали его всерьез. Но при этом все там умели повеселиться.

– Давайте-ка о делах больше не будем. – Клайв забрал у Марисы полупустой бокал и поставил на стол. – Дрэг-шоу сейчас начнется. И первый номер… Скажу так: его лучше встречать стоя.

Он поднял нас со стульев и направил к сцене. Допивая бокал, я быстренько заглянула в “блэкберри”. Ни от Сильвии, ни от Зандера, ни от Хьюго ничего, слава богу, не было. Было смс от сестры.

С днем рожденья! Как ты? Врач на сегодня назначил очередной осмотр. Но все хорошо. Малыш так пинается!

Я секунду помедлила, не зная, что написать. Сунула “блэкберри” в карман, не послав ничего. Напишу Карен потом. И тут же заиграла музыка, завизжали собравшиеся, а Холли взглянула на меня из толпы – где я там застряла?

Глава 26

Предпроизводство неслось на всех парусах, неуклонно летело к этому производственному эпицентру – собственно съемкам. Я думаю, что Том Галлагер получил некоторое представление о шоу-бизнесе, расспрашивая своих многочисленных собеседников. Но я по профессии преподавательница, поэтому сейчас разъясню.

Из трех основных этапов работы над фильмом производство – это то, о чем знают все, потому что это показывают в кино. Камеры снимают, актеров доставляют из трейлеров на площадку, режиссер командует со своего кресла, а за всем этим – продюсеры: руководят, беспокоятся, разбираются с большими и малыми проблемами по мере их возникновения.

Еще производство – это совершеннейший кошмар с точки зрения логистики. Потому что снимать фильм дорого, и деньги нельзя – или, во всяком случае, не следует – бросать на ветер. Каждый человек, занятый на площадке или вне ее, получает зарплату. Если он работает сверхурочно, его зарплата увеличивается. Арендовать студию стоит денег. Придать студии вид чьей-то гостиной, боксерского ринга, далекой планеты, любого мира, который требуется по сценарию, стоит денег. Арендовать съемочное оборудование, осветительное оборудование – все, что нужно, чтобы снимать, стоит денег. Прически и грим стоят денег. Костюмы стоят денег. Нанять массовку, чтобы в сцене были люди, стоит денег. Возить съемочную группу на площадку и обратно к трейлерам стоит денег. Кормить весь этот народ стоит денег. Рации и оплата мобильных стоят денег. Каждый день распечатывать вызывные листы и раздавать их, чтобы съемочная группа знала, что им делать завтра, стоит денег.

В общем, в кино все стоит денег – и у всего есть цена.

И в этом смысле работа в киноиндустрии оказалась для меня такой школой жизни, что лучше не бывает.

Но началу съемок всегда предшествует последняя читка сценария. Это всегда знаменательное событие: первый раз, когда все актеры, у которых есть реплики, собираются вместе, первый раз, когда ты слышишь, как актеры произносят твои диалоги, когда ты понимаешь, что фильм – который ты сотни раз прокручивала в голове – вскоре состоится.

Наша читка проходила днем в понедельник, на последней неделе предпроизводства. Зандер, Сильвия, Хьюго, я, Сет, наш пресс-агент и исполнители главных ролей сели за длинный стол на студии. Вэл слушала по громкой связи из Нью-Йорка. На обоих концах стола дожидались две ровные чистенькие стопки сценариев, по двадцать штук в каждой.

Холли, наверное, волновалась, но пришла на зависть спокойной. Привлекательное лицо, блестящие рыжие волосы – и сосредоточенная собранность. Другие актеры прибыли раньше, в частности Аманда (восьмилетняя девочка, игравшая дочь Кэти) со своей напористой мамашей. Еще мы ждали Рона Гриффина с Джейсоном Пуласки, актеров первого ряда, которых Вэл подобрала на роли отца и седеющего детектива.

У Рона с Джейсоном не было тех многочисленных предпроизводственных обязанностей, которые достались на долю Холли. Начать с того, что со временем и расписанием таких состоявшихся немолодых актеров нельзя было обращаться так же свободно, как со временем и расписанием Холли. Еще им, мужчинам средних лет, не грозила бесконечная суета и возня, творившаяся вокруг облика Холли – ее прически, ее косметики, ее гардероба, даже белья, которое она носила: ведь оно меняло ее силуэт.

Тоже удивительное дело, как легко кино отражает реальность.

Рон с Джейсоном уже однажды работали вместе – пять лет назад на гангстерском фильме. Когда Джейсон вошел в комнату, они заключили друг друга в братские объятия.

– Как поживаешь? – спросил Рон. Они сделали вот это вот мужское: пожали друг другу руки и похлопали друг друга по спине.

– Отлично, отлично! Я так рад, что мы с тобой снова поработаем.

– Да, честное слово, мне как агент сказал, что ты в деле, я сразу: “Ну-ка, где тут записаться?”

– Джейсон, Рон, вот наша исполнительница главной роли, Холли Рэндольф, она будет играть Кэти, – вклинился Хьюго и указал на Холли.

– О, привет, подруга, – сказал Рон. – Поздравляю, отличная роль. Очень рад буду сыграть твоего отца. Прекрасно выглядишь.

– Ага, – Джейсон показал на нее пальцем. – Именно так я себе Кэти и представлял. У меня девушка рыжая. Люблю рыжих.

Холли улыбнулась.

– Спасибо. Приятно принадлежать к их числу.

– Имбирная, как в Англии говорят, да? – Джейсон пихнул Хьюго локтем в плечо, а Хьюго хлопнул его по спине.

– Мой любимый вид женщин, – ухмыльнулся в ответ Хьюго. – Хотя моя жена – блондинка.

Тут Сильвия встала и дважды хлопнула в ладоши, громко, словно призывая к порядку целый класс буйных школьников.

– Внимание, внимание, – объявила она. – Видеть всех вас в этой комнате – большая радость. Мы с Зандером – и Хьюго – приложили много усилий, чтобы запустить этот проект, и то, что это случилось так быстро, – чудо.

Хьюго откашлялся и заговорил.

– Я ног под собой не чую – как говорится там, откуда я родом, – от того, что мы с Зандером работаем вместе, выводим его кинематографический гений на новый уровень. Потрясающе талантливый парень. Вы все будете в восторге от работы с ним.

Сильвия кивнула, продолжила.

– Мы после этого будем немного выпивать, и я надеюсь, что все вы сможете задержаться и познакомиться друг с другом поближе. А теперь – вдруг вы с ним еще не познакомились – представляю вам Зандера.

Раздались бурные аплодисменты, и Зандер встал. Его темные очки были вздеты на бейсболку (которую, как я заметила, он стал носить задом наперед, словно угорал по ранним девяностым). Накануне Зандер промямлил мне какие-то соображения и попросил превратить их в короткую речь.

– Ладно, – буркнула я, хотя в следующие два часа мне нужно было написать с десяток писем и сделать штук пять звонков. Я писала лучше всех в офисе, и чтобы сварганить что-то пристойное, мне нужно было всего несколько минут.

Теперь же Зандер (молча сидевший во главе стола, всех рассматривая) перешел в харизматический режим. Он оглядел стол, широко улыбнулся и заговорил написанными мной словами.

– Я написал этот сценарий, потому что хотел показать молодую женщину – молодую мать, – которая может защитить, может быть отчаянной и в то же время уязвимой. Кэти Филипс поставлена в необычайное положение и вынуждена полагаться только на себя, чтобы одолеть куда более жестоких врагов. Она должна защищать свой дом и, наверное, быть своей маленькой дочке и матерью, и отцом.

Тут он сделал эффектную паузу.

– Но едва ли это так уж сильно отличается от того, что многим женщинам приходится делать каждый день в реальной жизни. Так что, наверное, я написал сценарий этого фильма в честь всех реальных матерей-одиночек.

Все снова захлопали.

– Можно я скажу? – подала голос Мэриан Уотерс, актриса пятидесяти с чем-то лет. Она играла черствую, отдалившуюся от дочери мать Кэти, которая была разведена и жила ради себя одной. – Сценарий чудесный – и так отрадно это слышать от режиссера-мужчины.

И что же я почувствовала, услышав это? Гордость – потому, что мне удалось сочинить для Зандера такие действенные слова, сам бы он этого сделать не сумел. И еще я знала этот сценарий наизусть, знала, когда в какой сцене появляется каждый персонаж, знала, как каждый сюжетный поворот подводит к следующему. Так что я сидела тихо, упиваясь этой косвенной похвалой.

– Отличный сценарий, не терпится приступить! – крикнул Джейсон. Потом тихо сказал мне:

– Слушай, принесешь стакан минералки, пока мы не начали?

Это была его первая реплика, обращенная ко мне. Чувство гордости несколько ослабло. Я открыла рот, не зная, что сказать.

Вступила Сильвия.

– Джейсон, посыльный вот-вот должен принести “Сан-Пеллегрино”. А это, кстати, Сара, наша ассистент продюсера.

– Ой, черт. – Джейсон посмотрел на меня с ужасом. – Извините.

Но чего я ждала? Я была молодой женщиной, а представить меня раньше никому в голову не пришло.

На трети сценария, когда злодеи во второй раз звонят Кэти, чтобы ее запугать, я заметила, что лежавший на столе телефон Сильвии засветился. Звук она, разумеется, перед этим отключила. Теперь она всмотрелась в него и нахмурилась.

– Привет, малютка, – проговорил Барри Уинкок.

Барри играл злодея, главного заправилу, который погибал только в последней части и был виновен в смерти мужа Кэти.

Между Барри и Холли начался диалог; в каждой реплике Барри звучала угроза.

Я увидела, что “блэкберри” Сильвии снова светится. Она с раздражением его взяла.

Когда мы перешли к следующей сцене (встревоженная Кэти навещает отца, взяв с собой дочку), Сильвия держала “блэкберри” под столом и тайком просматривала смс. Никто, кроме меня, этого не заметил. Лицо у нее было озабоченное.

– Папа, можно кое-что спросить? – сказала Холли-Кэти. Повернулась к Рону.

– Конечно, милая, что хочешь.

(Рон играл благонадежных отцов последние двенадцать лет своей жизни. Хрипловатый отеческий голос он довел до совершенства.)

Сильвия молча пыталась набрать под столом смс. Я подумала, что же там такого срочного, что она не может дождаться, пока дочитают сценарий.

Читка продолжалась; каждая реплика вставала на свое место, когда ее проговаривал актер. Мы все с головой ушли в это совместное повествование, на время даже думать забыв о внешнем мире. Но я видела, что Зандер раз-другой раздраженно взглянул на Сильвию, все глазевшую в телефон.

А потом, на важнейшем месте сценария – когда Кэти говорит дочери, что они остались вдвоем и она не позволит никаким плохим дядям ее тронуть, – Сильвия встала.

Холли с Амандой, девочкой-актрисой, этого не заметили; они были слишком поглощены чтением. Но все остальные, сидевшие за столом, это видели и вопросительно на Сильвию посмотрели.

– Простите, пожалуйста, – беззвучно произнесла Сильвия и тихо поспешила на выход.

Чтение сценария продолжалось, не прервавшись. Хьюго поднял брови и переглянулся с Зандером.

Я в недоумении достала свой телефон посмотреть, не написала ли Сильвия чего-нибудь. Ничего.

– Не будет этого, – объявила испуганная, но решительная Холли Аманде. – Папочка уже не с нами, но я тебя защищу.

Восьмилетняя Аманда чуть подвинулась на стуле вперед.

– Но если папочки нет, то кто же защитит тебя?

Глава 27

Сильвия вернулась на читку, когда от сценария оставалось всего десять страниц. Тихо села на свое место; вид у нее был взволнованный. Лишь тогда я заметила у нее под глазами набрякшие мешки, скрыть которые ее привычно обильной косметике не удалось.

Чтение сценария кончилось аплодисментами и новыми общими хвалебными словами, среди которых было напутствие, на сей раз произнесенное Хьюго. После этого мы, болтая, гуськом вышли из комнаты и отправились выпивать.

Сильвия взяла меня под руку и притянула к себе.

– Послушай, – сказала она с мрачным лицом. – Кое-что случилось.

Я запаниковала, гадая, не сорвалась ли какая-то часть финансирования или прокат “Твердой холодной синевы”, не создал ли агент Холли в последний момент какую-нибудь помеху.

– Что?

– М-м, да Рейчел. Дочь моя. Она… – Сильвия замолчала, подбирая слова. Понизила голос.

– В общем, она уже некоторое время страдает булимией. Я знала, что есть такая проблема, но не понимала, какой она стала серьезной.

Я увидела на ее лице тревогу, клеймо вины и раскаяния.

Рейчел? Я видела ее в прошлом месяце, и да, она была худющая. Но разве она не всегда такой была?

– Она в порядке? – Я была по-настоящему испугана.

– Она… попала в больницу. Упала в обморок, когда гуляла на днях с друзьями, и врачи были потрясены тем, сколько веса она потеряла. В ней меньше сорока килограммов!

– Ого, – сказала я, не зная, что еще сказать, но и поражаясь тому, что человек может так мало весить. Здесь, в Голливуде, где на углеводы было наложено табу, я была пятидесятишестикилограммовой пухляшкой. Я посмотрела на актеров в помещении, но единственной молодой женщиной среди них была Холли, и я была уверена, что она весит больше сорока пяти килограммов.

– Искренне сочувствую.

Рейчел очень мило себя со мной вела, когда была помладше, да и подростком никогда не забывала о вежливости и здравом смысле. Но нарочно морить себя голодом ради… Я покачала головой, ничего не понимая.

– Я ужасная мать, – констатировала Сильвия.

– Что? Нет, это не так, – сказала я.

– Нет, правда, – продолжила она. – Ну как же я не заметила, что моя родная дочь больна? А Нейтану этой осенью документы в университеты подавать… Слушай, я не могу тут оставаться. Мне нужно завтра лететь в Нью-Йорк.

Я была потрясена. С начала предпроизводства Сильвия уже дважды возвращалась в Нью-Йорк, но чтобы продюсер улетал за неделю до начала съемок – это казалось крайностью, даже безответственностью.

– Не могу так бросить детей. Я им сейчас нужна.

Ты на фильме сейчас нужна, подумала я. Я не представляла себе, как она будет продюсировать фильм, находясь в трех часовых поясах от съемок.

– Но ты же вернешься, правда? – спросила я.

Сильвия ответила не сразу. Просто посмотрела на меня.

– Ну, все зависит от Рейчел, от того, в каком она состоянии.

Я попыталась это осмыслить.

– Погоди, ты что, можешь вообще не вернуться?

Она взглядом велела мне говорить потише.

– Это не исключено. Только не разболтай Зандеру с Хьюго, у меня с ними и так неприятностей хватает.

– Серьезно?

Вдаваться в подробности Сильвия не стала.

– К тому же я и оттуда много чего делать смогу. Просто – я не могу называться матерью и смотреть, как моя дочь одна с этим справляется. Будет у тебя своя семья – поймешь.

Я кивнула, но внутренне ощетинилась. Снова этот снисходительный тон.

– А еще у меня есть ты. – Она мне улыбнулась. – Мне придется передать часть своих обязанностей тебе, Сара. И я не сомневаюсь, что ты блестяще с ними справишься.

При этих словах на меня нахлынула радость. И возбуждение. Наконец-то оказаться в роли продюсера, здесь, в Лос-Анджелесе, и заведовать целым фильмом стоимостью в пятнадцать миллионов долларов.

– Ты же вроде всегда этого хотела, да? – спросила Сильвия.

Смутившись, я не ответила. Неужели мои амбиции так бросались в глаза?

– Сара, я на тебя полагаюсь – проследи, чтобы на съемках все шло гладко. Если вылезут какие проблемы – держи под контролем. И Зандера с Хьюго без присмотра не оставляй. Сама знаешь, что это за люди.

В голове у меня мелькнул образ: я нюхаю кокаин с грудей хихикающей Кристи, а Хьюго и Зандер восторженно ревут перед толпой.

– Не беспокойся, Сильвия, – сказала я. – Все сделаю.

Я посмотрела на нее, как я надеялась, ободряюще. Но в мою душу закралось сомнение: а вдруг я многовато на себя беру? Я прогнала эту мысль. Я буду на высоте. Да и вообще, разве весь шоу-бизнес не строится на таких вот судьбоносных случаях? Дублер наконец-то выходит к огням рампы.

– Сильвия, Сара, вы еще ничего не выпили.

Я увидела, что к нам направляется Хьюго с двумя бокалами шампанского в руках. Он осуждающе покачал головой.

– Что подумают наши актеры – что наши продюсеры не умеют веселиться?

– Да мне просто нужно было Саре два слова сказать, – оправдалась Сильвия: голос как какая-то ровная, гладкая поверхность.

– Пошли. – Хьюго широко мне улыбнулся. – Сама знаешь, у нас так дела не делаются. Сперва пей, потом говори.

Когда все выпивали после читки, Сильвия по очереди подошла ко всем главным членам съемочной группы и рассказала о непредвиденных обстоятельствах, требовавших ее возвращения в Нью-Йорк. После меня она подошла сначала к Зандеру, потом к Хьюго, Сету и исполнителям главных ролей. Я видела, как она извиняется перед Холли, а та, улыбаясь, качает головой.

Стоя в другом конце комнаты, я без труда догадалась, что означает мимика Холли, а потом попыталась скрыть любопытство, сделав большой глоток и набрав пригоршню овощных чипсов. (Картофельных чипсов на голливудских мероприятиях не бывает никогда, потому что у всех на уме здоровое питание.)

– Сара, – Хьюго с заговорщическим видом приблизился ко мне. – Как тебе нравится Лос-Анджелес?

Хьюго превосходно умел себя вести на людных сборищах: каждый присутствующий чувствовал, что получил свои пятнадцать минут внимания от этого знаменитого миллиардера. Зачастую это создавало какой-то фундамент доверия, близости, свежеиспеченное приятельство. Но я, пораженная новостями Сильвии, не была готова говорить ни о чем, кроме каких-то мелочей лос-анджелесской жизни. Я гадала, какие у нее с ним и Зандером неприятности.

– Ну, тут, м-м, совсем не так, как в Нью-Йорке, – ответила я. – Все еще привыкаю, но погода мне нравится.

Тут я приврала. Лос-Анджелес часто казался мне огромным адским бетонным колодцем из парковок, торговых центров и автострад, жестоко и непредсказуемо усиливавшим жару.

– Я англичанин. Мне сам бог велел любить Лос-Анджелес за погоду.

Я издала обязательный смешок.

– Послушай, – Хьюго посмотрел на меня своими зелеными глазами. – Я понимаю, что новости Сильвии тебя, наверное, потрясли и что у вас очень хорошие рабочие отношения. Но, как бы ужасно ни было то, что с ее дочерью… Ты же понимаешь, что для тебя это идеальный случай?

Я уставилась на Хьюго.

– Что вы хотите сказать?

Он улыбнулся и сделал полшага ко мне.

– Помнишь наш разговор в Нью-Йорке? Я вижу, как ты много работаешь, Сара. И – вот, пожалуйста, твой шанс. Ты можешь внести свою собственную лепту в создание фильма как и. о. продюсера.

Я кивнула, но ничего не сказала. Меня в дрожь бросило оттого, как точно Хьюго прочел мои мысли. И я очень хорошо понимала, в каком напряжении меня держит постоянное грозное присутствие Сильвии.

– Я думаю, когда Сильвии не будет, ты сможешь по-настоящему расправить крылья, показать нам, на что способна Сара Лай.

Я подумала о свободе, которую это сулило, о том, что не придется согласовывать каждое решение с Сильвией, боясь вызвать ее гнев или неодобрение.

– А мы в Лос-Анджелесе, и всей киноиндустрии не терпится узнать, что там со следующим фильмом Зандера. Для тебя это прекрасный случай обзавестись связями, стать послом компании. Нашей компании. Ведь это ты будешь здесь возглавлять работу над фильмом.

Я отпила шампанского. Слова Хьюго вызвали у меня в воображении образы: я широким шагом вхожу в офисы крупных агентств и студий, болтаю с журналистами из “Вэрайети” и “Голливуд репортер” на профессиональных сборищах. Оказаться в живом, бьющемся сердце киномира – ведущим продюсером фильма, которого все ждут не дождутся. Горизонты здесь были широкими и зовущими, не узкими и невидимыми, как в Нью-Йорке.

– Я в пятницу вечером зову на ужин кое-каких людей из индустрии. Агентов, менеджеров, парочку руководителей студий. Это в “Мармоне” будет, я там остановился. Приходи.

Я кивнула; душа у меня была не на месте, но он меня заинтриговал.

– Конечно, с удовольствием. Спасибо за приглашение.

Хьюго широко улыбнулся.

– Умница. Рад буду тебя видеть. Я же вижу, что у тебя есть потенциал. И ты голодна – хочешь большего.

Я пожала плечами.

– Не уверена, что слово “голодна” тут годится.

– Нет, слово самое то. – Хьюго указал подбородком на Зандера, оживленно болтавшего с Роном и Джейсоном. – Зандера видишь? Он голоден. Поэтому он в свои годы ставит второй фильм.

Я готова была признать, что это, наверное, правда. К тому же последние восемь лет его интересы отстаивала Сильвия.

– А ты? – Хьюго перевел взгляд на меня. – Сара, ты сделаешь по-настоящему большую карьеру – если не упустишь своего. Но сводится-то все к одному: насколько ты голодна?

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 15.38

сц: Чувствовала ли я себя ответственной, оставляя Сару Лай во главе работы над фильмом? Да тут, кажется, и обсуждать особо нечего. Дело-то прошлое.

тг: Но не кажется ли вам задним числом, что это положило начало дальнейшим событиям?

сц: Вы спрашиваете о том, что бы случилось, останься я в Лос-Анджелесе? Том, вы же не будете все валить на меня только потому, что я заботилась о своей семье?

тг: Я не…

сц: Послушайте, некоторые задаются какими-то целями, а потом поворачивают ту или иную ситуацию так, чтобы этих целей достичь. Если с одной ситуацией не складывается, они выбрасывают ее из головы и ищут другую. Спросите любого похотливого подростка на вечеринке с кучей пьяных девиц. Простите, грубая метафора, учитывая, в какой атмосфере мы сейчас живем, но… мысль ясна. (Пауза.) Так что если мое возвращение в Нью-Йорк случайно привело к ситуации, которой воспользовались другие… За эти последствия я не отвечаю. Я никак не могла предвидеть того, что произошло.

тг: Не видите ли вы задним числом каких-то тревожных знаков…

сц: Вы меня о тревожных знаках спрашиваете? У моей родной дочери была булимия, а я даже не заметила. Вы вообще понимаете, каково быть матерью? Нет, потому что вы двадцатишестилетний мужчина и вы из Галлагеров.

тг: Я не намеревался…

сц: Быть матерью трех детей и работать на полную ставку… Это просто какая-то сплошная вина без конца и без края. Ты нужна детям. Ты нужна компании. Тебя никогда на всех не хватает. Вот я и решила дать Саре этот потрясающий шанс, шанс, которого она, пожалуй, заслуживала – и которым, как я знала, она бредила. У нее же все ее амбиции сразу были прямо на лице написаны.

тг: Это плохо?

сц: Да нет, наверное. Именно амбиции… зачастую приводят нас к тому, чего мы хотим. Но когда амбиции настолько на виду, это никому не нравится. У Сары в анамнезе был этот ее китайский ресторан, поэтому, возможно, какие-то культурные… способы существования были ей недоступны. А может, мы просто не привыкли видеть молодых женщин азиатского происхождения на руководящих ролях, поэтому такие полномочия даем им с каким-то скрипом. Вне зависимости от их компетентности.

тг: А Хьюго?

сц: (Хмыкает.) Обратный случай. Когда у человека столько денег, когда он настолько уверен, что ему все можно, ты его планов в жизни не расстроишь. Только слегка скорректируешь. Некоторые привыкли, что им все само в руки идет.

тг: Значит, то, что вы оставили Сару во главе работы над фильмом…

сц: Я думаю, что называть это ошибкой несправедливо. Я пыталась, как могла, выйти из непростой ситуации. Сара совершенно точно была способна справиться с логистикой съемок. А всякое другое? Что я могу сказать… Хуже власти наркотика нет. Потому что он очень коварный. И на него очень быстро подсаживаешься.

Глава 28

Сильвия улетела в Нью-Йорк следующим утром, и когда она написала мне смс от своего гейта в Международном аэропорту Лос-Анджелеса, на меня нахлынуло чувство облегчения; что-то такое чувствуют подростки, когда родители уезжают на выходные. Никакого режима. И весь фильм, съемочная группа, Холли – все мое.

Неслась последняя неделя предпроизводства. Гардероб Холли был полностью подобран. Декорации построены. На студии все готово. В четверг мы с нашим линейным продюсером Сетом ненадолго встретились, чтобы быстренько пройтись по нескольким остававшимся у него последним вопросам.

– Так, сцены, где Холли за рулем. Четвертая неделя. Машина, которую хотел Зандер, больше не доступна, а ближайший аналог обойдется примерно на две тысячи долларов дороже. Ты готова слегка переплатить за эту статью расходов? Если очень надо, могу что-то подешевле поискать.

Когда мы делали первый фильм Зандера, сэкономить две тысячи долларов было бы для нас великим счастьем. А лично для меня две тысячи долларов были двухмесячной квартплатой. Но в плане фильма стоимостью в пятнадцать миллионов…

– Бюджет это позволяет? – спросила я.

Сет кивнул.

– Да, я могу там кое-что поворочать. Каких-то то особых непредвиденных расходов еще не было.

– Отлично, – сказала я. – Давай.

Когда ты с такой легкостью, без всяких угрызений совести можешь разрешить потратить лишние две тысячи долларов – загораешься.

– Нужно с кем-нибудь согласовывать?

Я на секунду задумалась. Зандеру до бюджета дела не было, Хьюго тоже. А Сильвия ухаживала за своей булимичной дочерью в Нью-Йорке.

– Нет, – покачала я головой. – Давай сделаем, и все.

Во мне крепла небывалая решительность. Я чувствовала себя на десять лет старше – в хорошем смысле.

В эти недели возникали схожие ситуации. Наша пресс-агент договорилась об интервью с Холли в журналах “Премьер” и “Севентин”. Найдется у нее время где-нибудь на первой неделе съемок?

– Думаю, устроим, – подтвердила я. – Я сама у нее узнаю и скажу.

Я обмолвилась об этом в разговоре с Холли, которая, разумеется, была не против, а потом попросила Джо, нашего помощника режиссера, внести эти интервью в расписание.

Все как будто вдруг стало просто: я говорила людям, что им делать, и они это делали. Я поняла, что такую вот властность и выказывал Хьюго, который всех заставлял суетиться, а сам только звонил по телефону, устраивал ужины и двигал фигурки по доске, добиваясь своего.

Черную работу можешь поручать другим.

Слова Хьюго, сказанные ранее тем летом, раздавались у меня в голове. Вот оно, значит, как у богатых устроено.

В пятницу вечером, в обычный для вечера пятницы час пик я едва ползла по бульвару Сансет к живописной прославленной твердыне старого Голливуда – “Шато Мармон”. К ужину у Хьюго я оделась подобающим образом: красившая меня и вместе с тем неброская белая блузка, джинсы, туфли на каблуках и больше косметики (нюд, не слишком заметной), чем обычно. Давать повод подумать, что ты уж слишком усердствуешь ради неформального ужина в непринужденной обстановке, не следовало, но это был Лос-Анджелес: предполагалось, что женщина должна выглядеть сдержанно-роскошно, даже если она работает за кадром.

Когда я подошла к столу, Хьюго подарил мне свой двойной поцелуй. Отметил, что я чудесно выгляжу, и познакомил меня с Саймоном, своим соотечественником-британцем и главой отдела закупок в одном агентстве. Вечер проходил неплохо. Каждый новый и вроде бы заслуживающий доверия человек в этом городе мог рассчитывать на какое-то внимание, а все, как всегда, хотели узнать, каково работать с Зандером.

– С ним работать – одно удовольствие, – соврала я. – Он – один из самых визуально одаренных людей, которых я знаю.

– Что у вас еще в планах? – спросил Саймон.

– Не считая фильма Зандера…

Я описала наш диковатый ромком о жульничестве на сайте знакомств, нашу комедию взросления о видеоиграх в начале восьмидесятых годов и остальные наши замыслы; в них имелось несколько ролей, на которые, как я втайне надеялась, идеально подойдет Холли.

– Следите за Холли Рэндольф, – добавила я. – Однажды она станет звездой.

– Что же, все это очень заманчиво, – сказал Саймон. – Мы всегда рады новым продюсерским компаниям. Не хотите ли в ближайшие недели заглянуть к нам в офис поговорить?

– С удовольствием, – сказала я, пораженная тем, как это оказалось легко. Я дала ему визитку, и он сказал, что его личный помощник свяжется со мной на следующей неделе. Целая деловая встреча в Лос-Анджелесе, которую я могла провести сама, без Сильвии.

За ужином визитки у меня кончились и потом я не удивилась, когда Хьюго пригласил нас к нему в номер “на сладкое”. Пошли шестеро человек из восьми, включая меня. Не скрою, я была заинтригована. К тому же мне нравилось раскрепощение, которое давали определенные наркотики. В тот вечер кокаин появился на достаточно раннем этапе, и тут-то уж все было по-взрослому и профессионально: без воющей толпы, без хорошенькой девушки, предлагавшей нюхать со своего обнаженного тела. Если уж на то пошло, женщин моложе меня среди нас не было.

– Сара, – Хьюго постучал по моему голому плечу. – Пойдем, поможешь мне дорожек наделать в другой комнате.

– Да, конечно…

Я последовала за ним в спальню, где он вручил мне свою внушительную карточку “Платинум элит амэкс” и указал на прислоненное к стене напольное зеркало с украшениями.

Дорожек я раньше не делала, но много раз видела это в кино и в жизни. Когда я, склонившись над зеркалом, делила маленькую горку белого порошка на аккуратные дорожки, Хьюго, наблюдая мои успехи, со мной соприкоснулся. К тому времени я достаточно к Хьюго привыкла, и эти краткие телесные контакты меня больше не смущали; уж так у него было заведено.

– Вижу, тебе удалось со всеми за столом поговорить, это хорошо. Саймон – мужик что надо. Мы с ним сто лет знакомы.

Он ловко свернул новенькую стодолларовую купюру и вынюхал первую дорожку.

– А вот агенты эти – народ скользкий. Но через главных из них можно выйти на лучших актеров. Вынюхай с ними сколько надо дорожек – и они будут подружелюбнее, когда дойдет до переговоров. К тому же, – продолжал Хьюго, – у тебя есть преимущество: ты привлекательная молодая женщина. Привлекательная молодая женщина азиатского происхождения, и голова у тебя светлая. В тебе есть нечто уникальное.

– Мое азиатское происхождение? – сострила я.

– Ха! Нет, я имел в виду, что ты не такая, как все. Ты запоминаешься.

– У тебя, Хьюго, тоже есть преимущество: ты миллиардер, – сухо напомнила ему я. Трезвой я, может быть, вслух бы этого не сказала.

Хьюго изумленно расхохотался и хлопнул себя по объемистой ляжке.

– Нравишься ты мне, Сара. Остра на язычок. – Он сжал мои плечи. – Это правда, чего уж там. Но, знаешь, это мука. Я для всех ходячий кошелек.

Он изобразил несколько высоких американских голосов. “У-у-у, Хьюго Норт, проспонсируй мой дьявольски глупый боевик. У-у-у, Хьюго Норт, дай мне роль в своем следующем фильме, и я вот прямо сейчас вагину тебе подставлю”. Он шумно втянул носом – на сей раз воздух, а не кокаин.

Я была потрясена вульгарностью Хьюго, но ничего не сказала. Мне впервые пришло в голову, что его действительно могли утомлять всеобщие попытки пристроиться к его чековой книжке.

Я закончила делать дорожки и молча положила его матово-черную карточку “Амэкс” на стол. Задержалась взглядом на шестнадцатизначном номере, гадая, какие роскошества он может даровать.

– Да, в тебе правда есть что-то такое, чего нет в других. Ты не из этих безмозглых шалав, которые раздвигают ноги при малейшем намеке на вознаграждение. – Он показал на меня пальцем. – Поверь, умная женщина знает, когда дать.

Мгновение повисло в воздухе, и я ничего не сказала.

Мне тогда пришло в голову, что если бы я захотела, то, наверное, могла бы переспать с Хьюго той же ночью. Физически он меня не привлекал, а судя по его женскому окружению, я тоже, пожалуй, была не вполне в его вкусе. Но мысль забрезжила – невысказанным вызовом. Всего-то нужно было отозваться на очередное прикосновение его плеча, положить руку ему на локоть, заглянуть ему в глаза…

И тут послышался стук в дверь. Кэрри, одна из агентов, сунула в нее голову и воззвала к нам:

– Не знаю, чем вы тут занимаетесь, только все не снюхайте!

Я отстранилась от Хьюго, смущенная эротическим намеком, но заинтригованная его прямотой.

– А вот и подмога подоспела, – сказал Хьюго, закатывая глаза. – Сим завершается первый урок от Хьюго.

Он дал мне свернутую стодолларовую купюру.

– Давай, Сара. Попользуйся, пока остальные не добрались.

Я посмотрела на него и молча взяла у него купюру.

В воскресенье днем, накануне начала съемок, Холли постучалась в мое окно на первом этаже.

– Привет, – сказала она; лицо не накрашено, новые рыжие волосы на скорую руку забраны в конский хвост. – Можешь пробежаться со мной по тексту?

– Конечно. – Я открыла ей дверь.

К тому времени мы регулярно списывались по утрам в выходные, полчаса бегали в Гриффит-парке, а потом потягивали органические смузи в джус-баре в Западном Голливуде. Я приободрялась, находясь рядом с Холли, когда на ней не было косметики и ее красота не была безупречной. Вдали от пристальных взглядов окружающих, когда мы были наедине, Холли не отличалась от обычных, невыдающихся людей.

– Я так волнуюсь, – продолжила Холли.

Мы сели на мой блеклый серый диван. Я подумала о том, сколько тут было гулянок, сколько кокаина было вынюхано на стеклянном журнальном столике. Возможно, сама эта мысль указывала на то, что я слишком много времени проводила с Хьюго.

Холли не умолкала.

– Да, конечно, я с давних пор представляла, что получаю главную роль в фильме – это мечта каждого актера. И все-таки я так боюсь, что ни хрена не получится.

Я принесла кувшин холодного жасминового чая. Я с детства дула этот напиток влажным нью-йоркским летом, и в жару мама никогда не забывала поставить кувшин с чаем в холодильник.

– Ну вот смотри, у меня, кажется, от стресса экзема начинается.

Холли подняла свои худые руки. Я увидела, что по ее алебастровой коже пошла бугристая розовая сыпь, покрывшая запястья и кисти.

Я поморщилась. Так себе вид для исполнительницы главной роли.

– Ну, об этом не беспокойся, – сказала я. – На съемках Клайв может замазать это каким-нибудь супер-пупер-кремом. А если не получится, то на постпроизводстве разберемся.

Впрочем, второе нам едва ли удалось бы. Устранение любых кожных изъянов обошлось бы нам в тысячи долларов за каждый кадр компьютерной графики. Но я этого не сказала.

– А как сестра твоя поживает? – спросила она, сделав большой глоток чая. По выражению ее лица я поняла, что вкус показался ей странноватым, но понравился. – Ты, кажется, говорила, что она рожать собирается?

– Где-то через месяц должна. Так что да, это будет в самый разгар съемок.

Я поставила пустой стакан на столик и пожала плечами.

– Но, м-м, я, наверное, смогу повидать ее и свою племянницу только когда мы вернемся в Нью-Йорк.

– Жаль.

Холли устроилась на полу, скрестив ноги, спиной к дивану, и сделала несколько глубоких вдохов.

– Но разве ты теперь не главная? Или тебе все равно нужно чье-то разрешение, чтобы туда слетать? Я уверена, Хьюго тебя отпустит.

Она понизила голос, подражая его британскому произношению, и царственно откинулась назад. “Ах, милая, милая Сара, соблаговоли воспользоваться миллионом моих миль, чтобы слетать в Нью-Йорк бизнес-классом. Или, еще того лучше, я пошлю свой частный самолет… с особым запасом кокаина. Вообрази: лететь пять часов через всю страну обдолбанной в дым. Прелесть что такое”.

Мы рассмеялись.

– И-и-и-и я уверена, что мои родные будут в восторге, если я явлюсь повидать сестру с новорожденной племянницей под кокаином.

– Они не заметят. – Холли пожала плечами. – Чем дольше я нахожусь в этом городе, тем яснее понимаю, что тут все под кайфом – и просто притворяются, что нормальные и соображают.

Сорок минут спустя мы еле-еле сохраняли серьезный вид, в пятнадцатый раз пробегаясь по тексту Холли. Мы решили закончить текстом первой завтрашней сцены, а он представлял собой незамысловатую череду вопросов в напряженном одностороннем телефонном разговоре (Кто это? / Вы знали моего мужа? / Думаю, вам лучше никогда больше сюда не звонить). Растянувшись рядом с Холли на полу, я наслаждалась близостью к ее таланту, когда он был таким раскованным, таким непосредственным.

– Ладно, еще разок, – объявила я и изобразила телефонный звонок. – ДЗ-З-З-З-ЗИНЬ-ДЗ-З-З-З-ЗИНЬ!

Холли поднесла воображаемую трубку к уху.

– Кто это? – спросила она напряженно и тревожно.

– Это твоя двоюродная бабка Шейла, – прокудахтала я, утрируя бруклинское произношение. – Не поможешь ли мне поставить клизму?

Холли вышла из образа и засмеялась.

– Перестань! – крикнула она.

Вернулась в образ.

– Кто это?

– Это Зандер Шульц, – я взяла его лаконический тон. – Я тут подумал, наверное, нужно снова тебе прическу поменять, – и, знаешь, цвет давай рыжий оставим, но сделаем такой маллет…

– А-а-а-а-а, нет! – взвыла Холли. – НИКАКИХ МАЛЛЕТОВ! ЭТО МОИ ВОЛОСЫ! Серьезно, Сара, мне репетировать нужно…

Она опять приняла тревожный вид.

– Кто это?

Я помедлила и заговорила в нос, по-калифорнийски.

– Это Стивен Спилберг. Хочу предложить вам главную роль в моем следующем блокбастере.

Холли в изнеможении упала навзничь.

– Ох, если бы!

– Прости-прости-прости, я понимаю, тебе нужно работать…

– Да нет, ничего. Хватит. Если я не готова сейчас, то, значит, уже не подготовлюсь.

Лежа на ковре, она подняла руки и снова рассматривала свою экзему.

– Серьезно, – задумчиво сказала она. – Все бы отдала за такой звонок. Только так просто это, конечно, не делается.

– А ты знаешь кого-нибудь, кто работал со Спилбергом?

– Нет, но мой друг Джефф как-то попал на дополнительное прослушивание к его ассистенту по актерам. Роли не получил.

Холли на миг задумалась.

– То-то и оно. Чего только не услышишь… в актерском деле так много неопределенности. То, что ты играешь главную роль в каком-то фильме, не означает, что получишь хоть одну роль в будущем.

Холли перевернулась на живот и посмотрела на меня; взгляд ее голубых глаз вдруг стал уязвимым и напряженным.

– Скажи, Сара. Ну с какой стати я выбрала эту профессию?

– Ты ее не выбирала, Холли, – театрально провозгласила я. – Это было призвание. Она тебя призвала-а-а-а-а…

– Да перестань, – захихикала она, потянулась к кувшину с жасминовым чаем и осушила его. – Ты мне напоминаешь моего школьного преподавателя театрального искусства. Мистера Маккормака, старика. “Холли, у тебя дар. Ты должна его ценить”.

Она произнесла это сипло, с южной гнусавостью.

– Охереешь от такого давления.

– Ну… все польза. Не знаю, может, это и нужно: чтобы кто-то что-то в тебе увидел и сказал: Что-то в тебе есть, деваха.

Я наставила на нее палец, растягивая слова, как Хамфри Богарт.

– Тебе наверняка часто это говорили, – сказала Холли.

– Мне? – Я помедлила, размышляя. – Да в общем, нет. То есть оценки-то в школе у меня были хорошие, и учителя меня любили. Но, по-моему, все думали, что я стану врачом, или бухгалтером, или еще кем-нибудь в этом роде. Никто – вот просто никто мне ни разу не сказал, что мне нужно заняться кино. Это было мое решение.

– Ну, я рада, что ты им занялась. – Холли улыбнулась. – Иначе мы бы с тобой тут в Лос-Анджелесе не репетировали.

Я ничего не сказала, молча вбирая в себя тепло этих слов. Но позавидовала поддержке, которая у нее всегда была, постоянному обожанию.

Я взяла стаканы и отнесла их в невыразительную серую раковину на невыразительной кухне. Мне пришло в голову, что можно буквально умирать от желания чего-то, от ничем не вознаграждаемых стараний.

– А ты сама никогда не подумывала стать актрисой? – крикнула Холли, желая продолжить разговор.

Я фыркнула.

– Я? Ох, нет, я бы ужасно себя чувствовала в кадре. К тому же, м-м, ты часто видишь, чтобы женщин азиатского происхождения приглашали на пробы? Мне бы пришлось играть одних лаборанток, тревожных мамаш или куртизанок.

Холли поддразнила меня.

– Еще иногда бывают крутые воительницы-ниндзя.

– Ну, тут я бы пролетела. В жизни не занималась боевыми искусствами.

Я вернулась в гостиную и села в кресло, вдруг вспомнив о письмах, которые мне нужно было послать до начала съемок. Завтра всем нам рано вставать.

– Ну и вообще, никудышный из меня вышел бы актер. – Последний слог я произнесла с шекспировским шиком. – Потому что я не умею быть никем, кроме себя.

– Ну да, – сказала Холли. – Только вряд ли это недостаток. Особенно в этом городе.

Попозже вечером Сильвия прислала мне сердитое смс.

Привет, с пятницы ничего от тебя не слышала. Ждала каких-нибудь известий. Завтра съемка! Как дела?

Я в раздражении отстучала ответ. Что я должна была ей говорить? Если все идет своим чередом, то извещать ее мне особо не о чем.

Все хорошо. В последний момент кое-что поменяли (пришлось найти новую машину для героя на четвертую неделю, но это в рамках бюджета), к завтрашнему дню все готово, в т. ч. реклама. Не терпится начать снимать.

Сильвия написала: Рада слышать. Знала, что могу на тебя рассчитывать.

Я не ответила.

Глава 29

А потом раз – и наступил первый день съемок.

Вызывные листы и маршрутные памятки роздали заранее; в них были график явки для съемочной группы, расположение студии, нужные номера телефонов, чтобы со всеми связываться. Накануне я написала сообщение Зандеру, спросила, как он себя чувствует, не нужно ли мне с чем-нибудь разобраться, пока не поздно.

Я в порядке. Немного нервничаю. Но думаю, все пойдет хорошо. До завтра.

Я, можно сказать, была тронута этим признанием. Даже рептилия способна выказывать уязвимость. С другой стороны, как тут не занервничать? Это был его второй фильм – и совсем другие бюджет и масштаб по сравнению с нашим убогим почином. Весь Голливуд, студии, отборщики Канн, “Сандэнса” и других фестивалей ждали, затаив дыхание – что-то теперь создаст Зандер Шульц? Много воды утекло со времен первых редакций сценария “Твердой холодной синевы”, которых никто не хотел читать.

Отожжем как следует, написала я в ответ, являя господствующую в Лос-Анджелесе типовую бодрость. До завтра!

Тем утром я прибыла на студию пораньше, пока улицы Лос-Анджелеса не запрудил едущий на работу народ. Большая часть съемочной группы встала ни свет ни заря. Холли забрали на машине в пять: ей предстояло три часа причесываться, гримироваться и одеваться. (Единственный способ добиться “естественного” вида, которого требовал Зандер.)

Как и. о. продюсера, я должна была заниматься бесконечными письмами и звонками в офисе, но мне практически нечего было делать на площадке, где все остальные члены съемочной группы были распределены по местам согласно установленной иерархии. Однако в тот день мне нужно было разбираться с пресс-службой, которую ждали к обеденному перерыву. Оператор должен был наснимать закадрового материала, поэтому ей можно было шастать туда-сюда со своей камерой и задавать дурацкие вопросы вроде: “Сегодня первый день съемок. Как вы себя чувствуете?”

Вот вам Голливуд. Разумеется, как же без кино о кино, запечатлевающего чарующий процесс создания фильма. Эту закадровую съемку с площадки претворят в рекламу на телевидении, несколько секунд из нее втиснут в сюжет для “Энтертейнмент тунайт” или “Эксесс Голливуд”; потом смонтируют для бонуса на DVD. Так что мне нужно было проследить, чтобы Зандер прилично себя вел с пресс-службой, хотя она наверняка бесила его тем, что отвлекала от более существенного занятия: собственно постановки фильма.

Когда тем утром я вошла в студию, там была обычная, невероятно тоскливая атмосфера съемочной площадки. Вот еще один миф о кино: будто находиться на площадке весело и увлекательно. Это не так. Большую часть времени это не увлекательнее, чем смотреть, как сохнет краска. Часы уходят на то, чтобы найти ракурс, поставить свет, проложить рельсы для операторской тележки ради каких-то минут, даже секунд съемки. Я часто дивлюсь тому, как благодаря волшебству постпроизводства эти дни и месяцы совершеннейшей тоски каким-то образом превращаются в кино, завораживающее миллионы людей по всему миру.

Зайдя в студию, я увидела группу мужчин, стоящих вокруг съемочной площадки: свет, подвесной микрофон, камера – все было направлено на освещенное пространство, где в декорациях пригородного дома стояла Холли. Быть актрисой – значит вести себя “естественно” в искусственной, специально созданной обстановке под взглядом десятков глаз, следящих за каждым твоим движением на площадке. Это, возможно, самая ненатуральная профессия из всех, созданных для женщин.

Актеров, кроме Холли, мы в тот день не снимали, а все действие происходило в ее пригородном доме: она имела встревоженный вид и произносила те самые реплики, которые мы повторяли накануне. Когда я подкралась поближе к площадке, посыльный вручил мне стакан кофе.

– Вы Сара, продюсер, да? – спросил он. – Соевое молоко, один сахар. Как вы любите.

– Это я. – Я засияла от гордости.

Посыльному, прыщеватому пареньку, на вид было лет пятнадцать. Я мельком подумала, не запрещает ли трудовое законодательство нанимать такую молодежь.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Кори, – воодушевленно ответил он.

– Спасибо, Кори, – улыбнулась я.

Но внимание мое уже обратилось на Холли. Ее рыжие волосы были якобы на скорую руку собраны в пучок, она стояла в бирюзовом махровом халате и смотрела в ненастоящее окно.

– Давайте-ка там свет проверим, – говорил Скотт, наш второй режиссер.

Его обязанностью было командовать съемочной группой на площадке, чтобы Зандер мог напряженно вглядываться в видеомонитор и попивать кофе.

Они еще только выставляли этот кадр.

Холли увидела, что я подошла к краю площадки, и улыбнулась мне. Кто-то из съемочной группы повернулся взглянуть, на кого она смотрит. Я кивнула им, как будто объявляя: “Да, друзья, я здесь, и я продюсер”. Но, как и все остальные, я быстро повернулась обратно к Холли и быстренько ей помахала.

Я оглядела всю студию, пытаясь соотнести имена с лицами. С кем-то я была знакома уже несколько недель, но остальных членов съемочной группы видела впервые. Стэн, наш оператор-постановщик, скрючился за камерой на тележке в ожидании отмашки от Скотта и Зандера, совещавшихся за видеомонитором.

Зандер надел свою бейсболку задом наперед и сидел на режиссерском кресле, на тканевой спинке которого было напечатано “Зандер”. Разумеется, наш производственный отдел вписал его в бюджет – как и такие же кресла, на которых было напечатано “Хьюго” и “Сильвия”. Я уселась на “Сильвию”, поерзала на тканевом сиденье. С самого детства режиссерские кресла казались мне пугающе неустойчивыми; я всегда думала, что подо мной такое подломится.

Хьюго пока что нигде видно не было.

Зандер и Скотт договорили. Скотт громко сказал:

– Так, внимание! Тишина на площадке!

Случайные разговорчики, начатые членами съемочной группы, чтобы убить время (“Ты раньше с этими ребятами работал?”, “Что у тебя после этого в планах?”), стихли. Над освещенным местом – ненастоящей гостиной, где Холли глядела в ненастоящее окно, – повисла полная тишина.

– Все по местам! – крикнул Скотт.

Холли поднесла к уху бутафорскую телефонную трубку. Карлос, микрофонный оператор, поднял микрофон высоко над ее головой.

– И-и-и-и-и… звук, – сказал Скотт.

– Звук пошел! – крикнул Карлос, давая понять, что звук пишется.

– Камера, – сказал Скотт.

– Работает. – Стэн за камерой начал снимать.

– Маркер, – распорядился Скотт.

Чэс, наш второй ассистент оператора, сунул в камеру хлопушку-нумератор.

– Сцена пятнадцатая, А, дубль первый, – сказал он и ударил хлопушкой.

Все задержали дыхание.

– Приготовились. И-и-и-и-и… Мотор.

Стэн и тележка с камерой по плавной дуге двинулись к Холли. Камера тоже – наездом. Несколькими секундами раньше Холли уже придала своему лицу встревоженное выражение. Брови нахмурились, большие голубые глаза излучали беспокойство; она взялась за занавеску и посмотрела в окно.

– Кто это? – сказала она по телефону.

На площадке мы слышали односторонний разговор, потому что реплики злодея должны были записать и добавить потом, на постпроизводстве. Холли одна произносила свои реплики после пауз, и это имело мало общего с нервной сценой, получившейся в фильме, где музыка и звуковой дизайн подчеркивают напряжение.

– Вы знали моего мужа? – от любопытства голос Холли сделался резче.

Камера продолжала наезжать на ее лицо, и кадр закончился крупным планом.

Она отвернулась от окна к камере.

– Думаю, вам лучше никогда больше сюда не звонить.

Третью реплику она произнесла как отрезала: молодая женщина, пытающаяся говорить смело и решительно. Но на самом деле она тряслась от страха. Каждый зритель понял бы, что с этого звонка Кэти Филипс начинает грозить опасность. (В первую очередь потому, что от фильма прошло всего тринадцать минут.)

– И-и-и-и-и… стоп. Снято, – сказал Скотт.

Все расслабились. Карлос опустил микрофон. Холли придала своему лицу безразличное выражение.

– Хорошо получилось, хорошо, – сказал всем Скотт. – Давайте-ка еще несколько дублей сделаем. На исходные.

Зандер добавил:

– Холли, может быть, теперь чуть больше стали в голосе.

Да ну на хер, подумала я. Мое терпение лопалось. Поразительно, что настолько творческое дело, как кинематография, на площадке сводится к такому технически выверенному и скучному процессу.

Я соскочила с кресла Сильвии, кивнула Зандеру, проходя мимо него. В ответ он чуть приподнял подбородок. Обычное дело.

Выйдя из студии на ослепительный солнечный свет, я в ту же секунду увидела, что ко мне направляется Хьюго, а рядом с ним – сотрудники пресс-службы; он вовсю расточал на них свое британское обаяние.

Подойдя ко мне, он улыбнулся еще шире.

– Сара, Сара, как я рад тебя видеть, – сказал Хьюго. – Ты знакома с нашей пресс-командой?

Разумеется, я была с ней знакома. Я ее наняла. Я скрыла раздражение и просияла:

– Дженна, как приятно снова тебя видеть.

– Нам не терпится начать, – заговорила Дженна. Такое нетерпение все киношные пресс-агенты, кажется, испытывают по умолчанию, но я разделила ее энтузиазм; она представила мне группу, занимающуюся закадровым материалом.

– Как вообще дела? – сердечно спросил Хьюго, улыбаясь зелеными глазами. – Скверно ты поступила. Рановато в пятницу с вечеринки ушла.

– Правда? – спросила я.

В три часа ночи те немногие, кто оставались в его номере в “Мармоне”, вывалились за дверь. Я помнила, что Хьюго предлагал мне задержаться и выпить по последней, но… я не была готова оказаться наедине с ним в спальне поздней ночью, не была готова к неизбежному выводу, который можно было бы из этого сделать.

– Да, очень жаль, – продолжил Хьюго.

Я взглянула на него лукаво. Значит, изображать мне инженю.

– Хьюго, я впервые в Лос-Анджелесе. Мне целый мир открыть предстоит.

– Слушайте, я что придумала, – подала голос Дженна. – Давайте-ка мы запишем, как вы в первый день съемок в камеру говорите.

– Чего? – в ужасе спросила я.

– Превосходная мысль, – сказал Хьюго.

Через минуту их камера работала, а мы с Хьюго стояли рядом друг с другом и говорили в приподнятом, бравурном тоне, обязательном для съемки.

– Привет, я Сара, – радостно сказала я, глазея в объектив с застывшей на лице широкой улыбкой.

– А я Хьюго Норт.

– Мы продюсируем “Яростную”, и сегодня – наш первый волнующий день на съемочной площадке, – бойко отрапортовала я. – Предвкушаем оставшиеся семь недель съемок!

Хьюго приобнял меня – на камеру, по-товарищески. Я улыбнулась.

– Мы собрали великолепную съемочную группу, – заявил он. Его изысканное произношение само собой источало солидность. – И поверьте слову, фильм будет такой, что запомнится навсегда.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 15.51

сц: Знаете, в чем заключается главная мужская разводка? В том, что они якобы не способны делать несколько дел разом.

тг: Это интересно.

сц: Сами посудите, Том. Вы же, наверное, возитесь с разными зацепками для этой статьи, с разными источниками, к которым обращаетесь, с разными точками зрения – это и значит делать несколько дел разом. А потом какой-то мужик говорит: “Я ведь мужчина. Я не могу делать несколько дел разом. Увольте”. Да чушь это собачья. Просто предлог, чтобы лишней работой не заниматься.

тг: Любопытно знать. Что вас навело…

сц: Просто думала обо всем, что произошло на тех съемках. Обо всей механике, с которой нам, продюсерам, приходилось управляться. Мы с Сарой работали как лошади. Не помню, чтобы Хьюго в качестве исполнительного продюсера сделал ну хоть что-нибудь полезное – разве что чеки выписывал и свел нас с какими-то своими знакомыми по недвижимости. И тем не менее он ушел и… (Пауза.) Простите, просто зло берет. (Приглушенное всхлипыванье.)

тг: Не спешите.

сц: И куда ни глянь, всюду одно и то же. Кто большую часть времени занимается детьми? Кто пытается сделать так, чтобы все были довольны? Столько душевных сил уходит на то, чтобы… быть женщиной. (Пауза.) Я иногда завидую мужчинам. Какой-нибудь вахлак двух слов связать не может, а головой кивнет, и все слушают. Пальцем не пошевелит, потому что “ну, они не могут делать несколько дел разом”. Им нужно сосредоточиться на своих творческих идеях, на своих финансовых идеях, на своих идеях трахнуть каждую девицу в пределах видимости, так что не трогайте их. Вот что это за херня?

тг: Вы действительно думаете, что все мужики такие?

сц: Нет, конечно, нет. Я преувеличиваю. И многое из этого мужчины делают не нарочно, им это просто сходит с рук. Но все равно досадно. Будь у меня такая свобода, представьте, насколько бы мне легче жилось. (Пауза.) Простите, отвлеклась.

тг: Нет, не извиняйтесь. Весь этот подтекст важен. Думаете, на съемках “Яростной” такого было много?

сц: А то. Никто из нас тогда не обратил на это внимания. Но оно было. Было с самого начала.

Глава 30

Хотела спросить… как ты думаешь, смогу я на выходные домой слетать, когда моя сестра родит? Это будет где-то на четвертой неделе съемок.

Я набрала это смс Сильвии, но еще не отправила. Я уже пропускала вечеринку по поводу родов у сестры на этих выходных. Честно говоря, меня не слишком манила перспектива сидеть среди счастливых в браке женщин и слушать, как они воркуют над комбинезончиками и мягкими игрушками. Но присутствовать при том, как Карен станет матерью… Роды должны были индуцировать (что бы уж это ни значило) в конце сентября, и я понимала, как важен будет для нее этот день, пусть даже мы в последнее время не часто разговаривали.

Я зависла над своим “блэкберри”, раздумывая над тем, в какое время дня было бы лучше всего отправить Сильвии это сообщение. Была среда, пять часов вечера; в Нью-Йорке – восемь часов. Не хотелось отвлекать ее от ужина.

И тут выскочило очередное смс от Сильвии.

Рейчел меня с ума сводит. Никогда не заводи дочь-подростка. Жаль, что я не на съемках в Лос-Анджелесе. Как там у вас дела?

Я стерла только что написанное смс. Несколько дней подождет.

Да все хорошо.

Я помедлила. Чуть раньше на той неделе Хьюго мне нагрубил – резко, зло отреагировал на какую-то ерунду. Я всего лишь попросила его напомнить Зандеру, когда они вечером встретятся за ужином, что нужно одобрить несколько рекламных фотографий.

– А чего самой-то Зандеру не напомнить? Ты вообще-то и. о. продюсера.

Это была странная реакция – она вся выдавала накипевшую на душе неприязнь. Я объяснила ее стрессом; первая неделя съемок как-никак.

Я решила не говорить об этом Сильвии и стала печатать дальше.

Сегодня закончили вовремя. Съемочная группа вроде довольна. Все идет своим чередом.

И на тот момент – за вычетом случая с Хьюго – все так и шло.

Глава 31

– То есть тогда Хьюго обычно так не грубил?

Том задает этот вопрос, и я думаю, приедаются ли ему когда-нибудь эти рассказы о мелочах рабочей жизни из прошлого десятилетия. Обиды, борьба за главенство, которых уже и след простыл.

– Тогда не грубил, – киваю я. – До тех пор Хьюго был вежлив и очарователен. Я думала, он всегда меня уважал как продюсера. Поэтому я не очень понимала, как разобраться с тем, что произошло потом.

– А что произошло потом?

Я сказала родителям, что сменила Сильвию и исполняю обязанности продюсера. Это произвело на них впечатление.

– Значит, тебе нужно еще больше работать. Старайся, – напомнила мне по телефону мама.

Как всегда, у родителей нашлись теплые, ободряющие слова.

– Знаю. – Я раздраженно стиснула зубы. – Это большая ответственность.

Больше, чем я ожидала. Но я сказала себе, что мне нужно продержаться всего семь недель.

Но в придачу к этой дополнительной ответственности продолжались непонятные сдвиги в поведении Хьюго. При всех разговорах о расправленных крыльях он давал мне все больше и больше мелких, пустяковых поручений. Меня не затрудняло иногда сделать Хьюго дорожку кокаина на вечеринке, но эти просьбы все больше напоминали черную работу, которая была на мне в самый первый год в “Фаерфлае”.

Распечатай мне этот договор в пяти экземплярах.

Достань мне экземпляр этого сценария.

Сведи меня с этим агентом.

Если я не делала этого в ту же секунду, он хмурил брови и мог сказать что-то в таком духе:

– Как огорчительно, Сара. А я-то думал, ты со всем справишься.

Этих противоречивших друг другу сигналов я уразуметь не могла. Но разбираться с ними, когда с одной стороны – исполнение обязанностей продюсера вместо Сильвии, а с другой – прихоти Хьюго на уровне личного помощника, моя нагрузка мне уже не позволяла.

Трудность была в том, что в непосредственном подчинении у меня не было никого, кому я могла бы это поручить. Координаторы съемок и ассистенты продюсера были нужны собственно на съемках. К пятнице той первой недели я поняла, что, если я хочу пережить ближайшие месяцы, нужны радикальные меры.

– Сет, – спросила я нашего линейного продюсера как-то днем в офисе, – наш бюджет позволяет нанять личного помощника для Хьюго?

– Кого? – раздраженно спросил он. – У него что, его еще нет?

Сет не обрадовался тому, что я так поздно вылезла с этой статьей расходов, но я была непреклонна. И, как и. о. продюсера, воспользовалась тем, что я выше по должности.

– Много платить мы не сможем, – сказал он, вбивая в калькулятор какие-то цифры.

– Ничего, – сказала я. Подумала о распечатке, давным-давно прикрепленной к доске объявлений в Колумбийском университете. – Это Лос-Анджелес. Тут десятки студентов киношкол убить будут готовы ради стажировки при человеке вроде Хьюго. Слушай, ты только пристрой это куда-нибудь в бюджет. А поиски помощника я возьму на себя.

Подкрепленная мыслью о скором облегчении моей участи, я послала в Университет Южной Калифорнии и Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе описание вакансии, чтобы там его в тот же вечер распространили.

На шестинедельные съемки художественного фильма нужен стажер для работы в тесном контакте с исполнительным продюсером-британцем. Предыдущий фильм режиссера был показан в Каннах. Исполнительный продюсер обладает широкими связями в международных развлекательной индустрии и индустрии недвижимости. От кандидатов требуется трудолюбие, увлеченность, инициативность. Обязательно наличие ноутбука и автомобиля. Мобильный телефон мы предоставим. Приступать к работе следует безотлагательно.

На следующий день мы получили двенадцать писем, и пятерым кандидатам я назначила собеседования на выходных.

Один кандидат – Аллан Нгуен – очень мне понравился. Он был сообразительный, с чувством юмора, окончил Стэнфорд. Он успел поработать на десяти короткометражках, и его взяли на программу “Перспективные сценаристы” киностудии “Фокс”. Еще он был азиатом в море белых кандидатов.

Но не он был мне нужен.

Я сосредоточилась на двух девушках, молоденьких, двадцати с чем-то лет. Они казались одинаково способными и старательными, и оценки в своих киношколах они получили сопоставимые. Но одна, Кортни Дженнингс, смотрелась повыигрышнее. Ей, дочери финансового менеджера из шоу-бизнеса, не нужны были деньги – только опыт и упоминание в титрах. Она в достаточной мере знала лос-анджелесские места, где потусоваться, и лучшие места, где поесть. И, главное, ей было двадцать два, она была темноволоса, хорошо сложена и соблазнительна.

Идеально. То, что нужно, чтобы Хьюго был доволен.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 16.04

сц: Дала ли я Саре слишком много воли? (Пауза.) Знаете, забавно. Во время съемок я иногда беспокоилась на этот счет.

тг: Насчет чего именно вы беспокоились?

сц: Может, мне закрадывалась в голову такая мысль, что вот меня там не будет, и у Сары возникнут какие-то особенные отношения с Хьюго. Наверное, какая-то паранойя у меня тогда развилась. Это как-никак была моя компания и мой фильм. (Пауза.) Ну, а когда на тебя работает такой умный и такой амбициозный человек… Это жестокий бизнес. Может, я боялась, что Сара воспользуется своей молодостью и красотой, чтобы расположить Хьюго к себе? Начать меня выживать? (Пауза.) Господи, сейчас об этом думаешь – так это все было мелочно.

тг: Пока вас там не было, вы задумывались о Хьюго и о том, как он, возможно, обращался с Сарой и другими женщинами, занятыми в производстве фильма?

сц: Стыдно сказать, нет. Я так много думала о том, что Сара там всем руководит как и. о. продюсера, что этого мне в голову не пришло. Что ей несладко приходиться может. (Пауза.) Ну, во всяком случае я рада, что в титрах она называется продюсером.

тг: Вообще-то на IMDB указано, что она значится ассистентом продюсера, а не продюсером.

сц: Что, правда? Я поклясться могла бы, что она значилась продюсером. Ну, иной раз такое происходит. Но в конце-то концов это просто титры. Есть в жизни вещи поважнее… Хотя Сара, наверное, с этим бы не согласилась.

тг: Вы с ней сейчас общаетесь?

сц: Нет, не общаюсь. Жаль… Я бы хотела знать, как у нее дела. На нее тогда много всего навалилось, а ведь она еще была такая молодая. И она просто старалась, как могла. Вероятно, Сара относилась к работе ответственнее, чем мы все, – с ума сойти, да?

тг: Почему с ума сойти?

сц: Потому что самая молодая из нас была самой ответственной. А вклад ее признали самым незначительным.

Глава 32

– Хьюго, хочу вас познакомить с Кортни, – сказала я в следующий понедельник, когда мне наконец удалось загнать их в угол нашего офиса.

– Очень рада с вами познакомиться, – выпалила Кортни. С присущей ей самоуверенностью белой девушки протянула загорелую, тонкую руку. На узком запястье болтался тоненький браслет с бриллиантами. – Я так много о вас слышала.

При виде ее статной фигуры и хорошенького лица глаза Хьюго загорелись.

– А уж я-то как рад, – сказал он, после чего на свой европейский лад поцеловал ее в обе щеки.

– Кортни будет за вами приглядывать до конца съемок, – пояснила я. – Так что, если вам понадобится что-нибудь по административной части сделать, разузнать, поручить, забронировать, Кортни – ваша.

Я смутно чувствовала себя каким-то элитным сутенером, подносящим ему Кортни буквально на блюдечке – что хочешь, то с ней и делай. Но я прогнала эту мысль. Я просто поручала кое-что другому человеку, использовала часть средств, которыми мы располагали, чтобы управиться со своей нагрузкой, выполняя работу Сильвии. Делала то, что делает каждый хороший продюсер.

– Мне не терпится начать работать на этом фильме, – уверенно, по-калифорнийски объявила ему Кортни. Да, действуй на Хьюго этой уверенностью, подумалая. – Я целиком в вашем распоряжении.

– Кортни, давай-ка для начала кофейку попьем через дорогу, – сказал Хьюго. – Что скажешь?

Кортни кокетливо улыбнулась, как я и ожидала.

– С удовольствием.

Мне хотелось поздравить себя с тем, что я так ловко решила проблему с Хьюго. Но все облегчение, которое я испытала от мобилизации Кортни, улетучилось, как только я вернулась за свой стол. У Зигги были вопросы о нашем договоре с Сэмми Левковицем. Коллеги Андреа ждали новостей о рекламных интервью Зандера. Прислала сообщение Холли – спросила, назначены ли у нее на неделе еще встречи с журналистами. (Не знаю, Холли, но все будет в твоем вызывном листке.) Сет прислал письмо с темой: Решение по производству. НУЖНО ОДОБРИТЬ ДО 15.00.

А потом смс прислала Сильвия.

Как дела? Думаю прилететь и побывать на площадке попозже на неделе. Все обсудить тоже было бы хорошо.

У меня что-то загноилось внутри.

Нарыв, готовый лопнуть.

Когда попозже на той неделе Сильвия явилась на площадку, я и не подумала садиться на ее режиссерское кресло рядом с Зандером и Хьюго. Я не мешала ей приятно беседовать с Холли, Роном, Джейсоном и другими важными членами съемочной группы. Она пообедала с Зандером, а я тихонечко вернулась к своим письмам и решениям, давая ей чувствовать себя продюсером; нагрузка моя тем временем росла как на дрожжах.

Перед тем как улететь обратно на восток, Сильвия позвала меня выпить кофе. Список дел у меня был кошмарный, но я сказала – разумеется, пойдем. Я все еще как-то по-детски боялось, что Сильвия меня отругает. Поэтому к “Старбаксу” напротив нашей студии я подходила не без некоторого ужаса.

– Сара, – сказала она, когда мы уселись со своими латте и капучино. – Похоже, с самого начала съемок ты отлично со всем справляешься. Сет сказал, что это у тебя в крови.

– В крови? – спросила я. – Так ведь в этой части продюсерской работы нужно просто не вылезать из бюджета. Ну, а я, как ты знаешь, всегда была экономной…

– Да, это очень кстати, – кивнула она. – Особенно на этапе производства.

Мы помолчали и поглядели в окно на дорогу – машины с безымянными пассажирами торопились куда-то по расползшемуся во все стороны Лос-Анджелесу. Бездомный в лохмотьях прокатил мимо нас по тротуару загруженную с горкой магазинную тележку.

– А как дела у Рейчел? – спросила я.

– Получше, – медленно сказала Сильвия. – Во всяком случае, она уже не в больнице. Но все равно – вся эта история с образом тела… Я просто боюсь, как бы это не сказалось на ее учебе, на оценках, ей ведь еще в следующем году в университет поступать… Ну, сама понимаешь.

Я понимала, но школьные тревоги, зацикленность на поступлении в университет Лиги плюща – все это теперь казалось таким давним, таким малюсеньким. Особенно если учесть, что десять лет спустя я продюсировала фильм на Западном побережье.

– Так значит, ты наняла эту девушку, Кортни, чтобы работала с Хьюго, – начала Сильвия, помешивая латте. – Что же, насчет его предпочтений ты не ошиблась.

– Ну, – пожала плечами я, – а какой смысл нанимать помощницу, которая ему не понравится? К тому же… он в последнее время странновато себя ведет.

– Это как? – Сильвия нахмурила брови.

Я уклонилась от ответа: мне было не по себе. Даже отсутствуя, Хьюго чем-то – словами, сказанными мне, тем, что я по его воле делала, – подпортил мой разговор с Сильвией.

– Все норовит припрячь по каким-то мелочам. Я поэтому Кортни и наняла. Но вот… гулянки. Оборотов он с начала съемок не сбавил.

Сильвия прищурилась на меня. Во мне раздулся пузырь вины: я, в конце концов, и сама немало дорожек вынюхала.

– Зандер говорит, что ты стала много времени с Хьюго проводить.

Это застало меня врасплох. Что Хьюго ему рассказал?

– Да только на сборищах всяких, – возразила я. – Хьюго кучу народу знает, ну и звал меня куда-то там несколько раз. Хотел с какими-то людьми познакомить.

– Хм, – кивнула Сильвия. Один слог. Она смотрела на меня, словно понуждая говорить дальше.

Я не стала. Но неловкое молчание так и тянулось между нами. Я допила свой капучино и сосредоточенно собирала пенку со дна чашки.

– Сара, – сказала Сильвия – и теперь я услышала в ее голосе знакомый ропот, – еще Зандер сказал, что ты тут встречаешься с агентами и другими людьми из индустрии, представляешь компанию. Это правда?

Сразу я ничего не сказала, медленно поставила чашку, думая, как бы помягче ответить. Было видно, что Сильвия не в восторге.

– У меня была пара встреч. Все произошло вроде как само по себе, неофициально. Я через Хьюго познакомилась с одним агентом по продажам, и тот предложил мне зайти к ним в офис поговорить о том, что у нас есть. Я и зашла.

– Но мне об этом не сказала?

– Ну, я… – Я замолчала и пожала плечами. – Это были просто неофициальные разговоры, я ничего официально не предлагала.

Сильвия не сводила с меня холодного взгляда.

– Сара, ты не хуже моего знаешь, что “неофициальный разговор” – это то же самое, что встреча. Тебе не пришло в голову, что об этих встречах нужно сперва сказать мне?

Попытавшись ответить, я с удивлением почувствовала в горле какой-то комок.

– Ну, я тоже в этой компании работаю.

– Да, но не ты ей руководишь. Не ты главная.

– Вот только… ты меня оставила за главную на съемках, – напомнила ей я. – И я – глава отдела развития и не хуже других в компании знаю, что у нас есть.

– Но ты не можешь решать направо-налево, как тебе заблагорассудится, особенно когда представляешь компанию перед потенциальными партнерами.

Какой-то парадокс получился, и это задело меня до глубины души. Пять лет эта компания без меня шагу не ступит – но встречу мне устроить при этом нельзя, хоть я и всеми съемками руковожу? И все-таки я не сумела сказать этого Сильвии, которая почти не показывалась на площадке.

– Послушай, – сказала я вместо этого. – Хьюго сказал, что я могу сходить на эти встречи.

– Хьюго какую херню захочет, такую пусть и говорит, – огрызнулась Сильвия. – Но не он создал эту продюсерскую компанию с нуля.

Зато он сейчас за нее платит, подумала я.

Я с трудом смолчала, не показала злости. Несказанные слова застряли у меня в горле.

Сильвия покачала головой.

– Не знаю, что на тебя нашло, Сара. Может, это Лос-Анджелес так действует. Может… все эти новообретенные полномочия. Но, ты знаешь, как-то ты изменилась, Сара. И я не уверена, что в лучшую сторону.

– Я не вполне тебя понимаю, Сильвия, – сказала я. Я действительно не понимала. – Да, люди меняются. Но я все это время работала на компанию не покладая рук. Мне кажется, я могу ее представлять.

– Это не дает тебе права проводить встречи у меня за спиной.

У меня мелькнула мысль – неужто неприступная, властительная Сильвия в своем доме в Верхнем Ист-Сайде опасается меня, среднего ребенка китайских иммигрантов? Неужто у нее душа не на месте, когда она не на съемках, неужто она нуждается в каком-то ободрении? Я могла ободрить ее – а могла сказать то, что хотела сказать.

– Я… прошу прощения, – пробормотала я.

– Я просто разочарована, вот и все. Мне очень нужно иметь возможность на тебя рассчитывать, пока я в Нью-Йорке.

Но чего она хотела: чтобы я тут в Лос-Анджелесе никаких встреч не проводила? Чтобы я радостно работала под ее началом до конца своей карьеры?

Я ничего не сказала. Какая-то гордость не позволила мне снова просить прощения.

Сильвия взглянула на свой “блэкберри”.

– Ах, да, – добавила она как будто невзначай. – Ты говорила, что твоя сестра через несколько недель рожает.

Я навострила уши – и вдруг забеспокоилась.

– Мне не кажется, что будет правильно вычитать из бюджета фильма. – Сильвия рассеянно стучала по телефону. – Так что за билет тебе придется самой заплатить. Но если все до тех пор будет идти своим чередом… Разумеется, почему бы тебе не слетать на выходные в Нью-Йорк. На день-другой. Сестра-то в порядке?

Я кивнула – с благодарностью и в то же время с раздражением из-за того, что чувствую благодарность.

– Да, ну то есть она в ужасе. Это ее первый ребенок, но…

– Черт, мне на самолет пора, – оборвала меня встревоженная Сильвия. – Водитель здесь, в аэропорт меня отвезет?

Голос у нее был отчетливо недовольный.

– Я, м-м… Я сейчас позвоню, – сказала я, ища телефон водителя. Я злилась на себя за то, что всегда исполняю ее приказы.

Глава 33

До окончания съемок Сильвия прилетала в Лос-Анджелес раз в две недели. Но после каждого ее краткого визита производство выстаивало, легко переносило ее отсутствие. Это оправдывало меня в моих глазах, говорило о том, что настоящий продюсер – это я, а не она. Но также меня задевало то, что Сильвия с Хьюго по-прежнему относятся ко мне как к нижестоящей. Правда, времени размышлять об этом у меня не было. Часы тянулись на площадке и летели в офисе; мы вертелись как могли, чтобы не терять времени, денег, чтобы не терять рассудка.

Производство фильма – это самостоятельный процесс, сообщество членов съемочной группы, которое цветет несколько месяцев или недель, а потом сходит на нет. В это время на площадке начинаются тесные дружбы и напряженные соперничества, на встречах, в гримерках, на афтерпати тлеют тайные романы и приватные обиды.

В конце съемочной недели мы – подобно многим из тех, кто работает на работах понормальнее, – закончив дела, собирались и выпивали. Рабочее же выпивание по будням происходило в лобби-баре “Шато Мармон”, где жили Хьюго с Зандером. Там Хьюго особенно нравилось разыгрывать из себя хозяина, делая вид, будто всех угощает выпивкой (хотя на самом деле счета частично оплачивались из нашего бюджета).

Познакомив Кортни с Хьюго, я заметила, что они стали практически не разлей вода. Она часто оказывалась с ним рядом, кивала, время от времени делала пометки в фиолетовом “филофаксе”. Блестящие волосы убраны в задорный хвостик, на плече дизайнерская сумка – мне в жизни не иметь такого ухоженного, такого натурально-голливудского вида.

Я не могла не испытывать приступов сожаления, видя, как они секретничают, как игриво смеются, как Хьюго время от времени бормочет ей на ухо какие-то слова. Быть правой рукой такого влиятельного человека… прошляпила я, получается, эту возможность? Но все-таки я понимала, что роскошной она видится только снаружи. Сама работа заключалась в том, чтобы исполнять каждое его пожелание: собирать его документы, составлять его расписание, возможно, заказывать у его дилера наркотики.

Но я все же утешалась своей крепнущей дружбой с Холли, которая была звездой нашего фильма – как на площадке, так и за ее пределами. Когда мы выпивали по пятничным вечерам, я ревновала к членам съемочной группы, глядевшим на нее с обожанием, следившим за каждым ее движением, – едва ли не так же, как нынешние фанаты у заграждений всякий раз, когда она появляется на красной ковровой дорожке.

У нас с Холли и Клайвом образовался набор шуток для внутреннего употребления о разных личностях со съемочной площадки. Карлос со щенячьими глазами, микрофонный оператор, явно был от нее без ума, а бригадир осветителей Ральф всем нам казался каким-то стремным.

– Он так на тебя пялится, и все молча… – сказал Клайв и поежился. – Бригадирам осветителей веры нет.

Мы в голос рассмеялись, чему, несомненно, поспособствовали многочисленные джин-тоники, выпитые нами тем вечером в лос-фелисской забегаловке.

– А Хьюго, что ты о нем думаешь? – спросила меня Холли.

– Вот он посложнее будет, – задумчиво сказала я. – Ясно одно: любит хорошеньких.

Я рассказала ей о девушках, присутствовавших на каждой устроенной им в Нью-Йорке тусовке, и его гедонистической версии игры в бутылочку.

– Прямо с голой женщины кокаин нюхали? – Холли была в ужасе.

Я не стала говорить, что я тоже это делала.

– Милочка, это детский сад. – Клайв пожал плечами. – Я здесь и не такое видал.

– Я думаю, они для него что-то вроде аксессуаров, – сказала я. – Для одних мужчин аксессуар – это часы. Для других – привлекательные молодые женщины.

– Ясно, но как он с ними себя ведет, стремно? – спросила Холли.

– Без понятия, – сказала я. – Я думаю, их самих к нему вроде как тянет, из-за его денег.

– Так он вполне себе, – заметил Клайв. – В свое время, наверное, был ого-го. Произношение это британское. Темные волосы, зеленые глаза. Да я бы, может, с ним и сейчас это самое, если поддать как следует.

– Не думаю, что ты в его вкусе, – пробормотала я, и все мы посмеялись над очевидным.

И вот из этой предпосылки я все время и исходила: разумеется, женщины легко сближаются с Хьюго, потому что он богатый, он влиятельный. Так Джессика как-там-ее-фамилия заигрывала с ним в баре “Клуба Искра”, так эти дурочки сами выбирали поцелуй с ним, когда крутящаяся бутылка останавливалась и указывала на них.

Но как-то раз, на третьей неделе съемок, я подняла глаза от своего стола в офисе и увидела, что ко мне подходит Кортни…

Тут, вдруг встревожившись, я умолкаю и с осторожной улыбкой смотрю на Тома Галлагера.

В голове мелькает одна мысль, и меня начинает подташнивать.

Вид у Тома озадаченный.

– Вы в порядке?

– М-м, да, просто…

Давай-ка снова. Дубль второй.

Как-то раз на третьей неделе съемок я подняла глаза от своего стола в офисе и увидела, что мимо идет Кортни.

Ее высокий каштановый хвостик покачивался в унисон со стройными бедрами; она пристроила свой “блэкберри” между подбородком и плечом и хихикала в него.

Когда она вышла, Тара с Чипом, наши координаторы съемок, фыркнули.

Сет кашлянул.

– А ну цыц, – сказал он озорным тоном.

– Что? – озадаченно спросила я, переводя глаза с него на Тару с Чипом, которые старались не встречаться со мной взглядом.

– Ничего-ничего, – сказал Сет. Но что-то явно было.

– Ничего такого, что сказалось бы на фильме, – объявила Тара.

– Хотя кто его знает, – задумчиво сказал Чип, и они заговорщицки переглянулись.

Терпение мое было на исходе.

– Сет, – я приятно улыбнулась. – Знаешь ли ты, в чем дело?

Сет отвернулся от электронной таблицы “Муви мэджик баджетинг”, светившейся у него на мониторе.

– Да просто обычные съемочные сплетни. – Он закатил глаза. – Ты же знаешь, что Кортни с Хьюго водой не разольешь? Так вот, вчера кое-кто видел, как она выходит из лифта в “Мармоне” и уходит из гостиницы около часу ночи.

– Кто это видел?

Как я поняла, Тара, Чип и Джо, наш помощник режиссера, допоздна засиделись в баре “Мармона”. Чип добавил:

– Она, кажется, торопилась уйти. Не хотела, чтобы мы ее видели.

– Да и чего тут такого уж невероятного? – произнесла Тара. – Денег у него куча. Она его помощница.

– Пожалуй, можно сказать, что этому суждено было случиться – после того как ты ее наняла, – добавил Сет, взглянув на меня многозначительно.

– Значит, вы полагаете, что во время съемок Хьюго и Кортни состояли в неких отношениях? – спрашивает меня Том Галлагер.

Никаких недомолвок; глядит в объектив своего микроскопа, не отводя криминалистического взгляда.

Я медлю.

– Я… я не знаю, – говорю я, забеспокоившись. В баре снаружи включили музыку побыстрее, и сквозь стены комнаты до меня доносится ее ритм, напористый и пульсирующий. – Слухи точно ходили. Я… подумала, что мне будет неудобно спрашивать Кортни или Хьюго о том, что произошло.

– Как вы думаете, что произошло?

Я увиливаю от этого вопроса.

– Вы об этом уже спрашивали по поводу Джессики, актрисы. Аналогичная ситуация.

– В каком смысле?

– Молодая, привлекательная женщина, много чего получающая от близких отношений с влиятельным, богатым мужчиной. – Я указала рукой за пределы комнаты. – Такие связи везде, куда ни глянь.

Я пытаюсь отвести луч прожектора подальше, но Том не отступает.

– Можете ли вы сказать, что и у вас была такая связь?

– Что? – Я оскорблена. – Получала ли я что-нибудь от… близких отношений с Хьюго?

Я надеюсь, что мой голос выдает негодование. Но делаю паузу и задумываюсь, благодарная за то, что мы отошли от темы Кортни.

– Дело в том… А кто хоть чего-то не получил от близких с ним отношений? Денег-то сколько. Он всех нас приманил, как мух медом, – и прекрасно это понимал.

Том кивает и продолжает смотреть на меня.

– На меня много всего навалилось, – говорю я с вызовом. – Я была в основном озабочена производством, тем, чтобы не терять времени, денег.

– Как вы думаете, другие тоже знали о Кортни и Хьюго?

Долю секунды я паникую. Снова думаю о том, с кем еще он беседует для этого расследования.

– Сильвии я не говорила. Я боялась…

Снова умолкаю, пытаясь не нарушить тонкой грани между тем, что помню, и тем, что хочу сообщить миру. Я много чего боялась, это правда.

– Я боялась, что… Сильвия рассердится еще сильнее, если узнает, что такое происходит, пока я исполняю обязанности продюсера.

Том хмурит брови, и я всей душой надеюсь, что этого ему будет достаточно.

– Я не хочу сказать, что взаимоотношения Хьюго с Кортни хоть как-то меня касались, – добавляю я. – Но я боялась, что они каким-то образом плохо на мне отразятся. Не совсем… понимаю почему.

Может быть, я хотела, чтобы мои рабочие дела выглядели безукоризненно, чтобы я смогла слетать в Нью-Йорк на рождение моей племянницы. Может, я просто хотела казаться идеальным продюсером. Я и сегодня не вполне понимаю. Но вот одно правда, в каком-то смысле. Я осознаю, до какой степени моя жизнь десять лет назад подчинялась простому, суетному, непобедимому страху: как-то я буду выглядеть в глазах окружающих?

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 16.20

тг: Вы помните женщину по имени Кортни Дженнингс?

(Пауза.)

сц: Это имя мне ни о чем не говорит.

тг: Она есть в финальных титрах “Яростной”.

сц: Ну о чем вы, Том? В финальных титрах фильма сотни человек. Не могу же я помнить каждого, кто работал на съемках фильма, который мы снимали больше десяти лет назад.

тг: Кортни Дженнингс взяли на должность личной помощницы Хьюго Норта на время съемок “Яростной”. Может, это поможет?

(Пауза.)

сц: Так, погодите… Какой-то образ возникает… Если это вы о ней спрашиваете, молодая девушка, лет двадцати с чем-то. Хорошенькая, очень собранная? Если это она, то да, я раз-другой ее видела.

тг: Ничего конкретного вы о ней не помните?

сц: Нет. Нет, наверное. Я все-таки не очень много времени на съемках в Лос-Анджелесе провела… Почему вы о ней спрашиваете?

тг: Возможно ли, что между ней и Хьюго что-то было? Слышали ли вы о чем-нибудь в этом роде?

сц: (Смеется.) Возможно ли? Разумеется, возможно. Хьюго – и молодая привлекательная женщина? Это не просто возможно, это весьма вероятно.

тг: Что весьма вероятно?

сц: Что он с ней переспал.

тг: Ну, в свете недавних обвинений, звучавших в связи с киноиндустрией… Как вы думаете, могло ли это быть не сексуальным контактом по обоюдному согласию, а чем-то другим?

сц: Вы имеете в виду, думаю ли я, что имело место какое-то насилие? В отношении этой Кортни Дженнингс?

тг: Да, кто-то назвал бы это насилием.

сц: Ну, очень надеюсь, что нет. Послушайте, Том, я эту бедную девушку почти не помню…

тг: Но какие-то подозрения у вас были?

сц: Как я уже сказала, я ее едва припоминаю. (Пауза.) Но были ли у меня подозрения, что в интрижках Хьюго не все было по обоюдному согласию? Я… (Пауза.) Честно вам скажу, я об этом особенно не задумывалась. Вот настолько притупляется чувствительность ко всему положению вещей. Богатый, влиятельный зрелый мужчина. Хорошенькая девушка, которая хочет работать в киноиндустрии, может быть, сняться в фильме. Старо как мир. И за мной, когда я была помоложе, похотливые мужики увивались, обещали всякое, если я всего лишь… “с ними поразвлекаюсь”. Это все в порядке вещей. Ты это терпишь, потому что приходится. Если сил хватает, учишься стоять за себя, взрослеешь. А как станешь постарше, можно уже на этот счет не беспокоиться, потому что всегда есть девушки моложе, привлекательнее, податливее.

тг: Значит, вы никогда не чувствовали, что несете какую-то ответственность… не испытывали нужды в том, чтобы защитить этих молодых женщин от Хьюго?

сц: Честно? Тогда я думала, что слишком занята. (Пауза.) Я понимаю, звучит ужасно, но если ты хороший продюсер, то занят ты постоянно. Некогда пестовать юных девиц, нет времени глядеть по сторонам и убеждаться, что все общение ведется в рамках дозволенного. А инвестор… это инвестор. Средство достижения цели.

тг: Значит, вам никогда не хотелось расспросить Хьюго о его интересе к молодым женщинам?

сц: Все-таки не я придумала постельные пробы, Том. И новых форм разврата я для Хьюго не открыла. Он пятьдесят с чем-то лет на свете жил и дела делал в очень денежных кругах, где, я уверена, у него был полный доступ к хорошеньким девушкам. Такое не только в киноиндустрии происходит – и уж точно не съемки одного фильма всему виной.

тг: Но как вы думаете, случалось ли что-то в этом роде во время производства “Яростной”?

сц: Ну, очевидно, что вы так думаете, – иначе не спрашивали бы. (Вздыхает.) Мне хочется думать, что ничего не случалось. Но всевидящего ока у меня нет. Я знала, что было много тусовок, на которых я не присутствовала. После афтерпати всегда бывает еще афтерпати, да? Не могу же я, отдельно взятый продюсер – одна женщина – нести ответственность за поведение каждого, кто работает над фильмом, как на площадке, так и за ее пределами. Если эти люди приходят вовремя, выполняют свою работу, делают фильм – то других забот у меня быть и не должно. (Пауза.) А если человек, который практически все это дело финансирует, не может вести себя прилично, то как, скажите на милость, мне его контролировать? Это как карточный домик из целой колоды, построенный на очень зыбкой почве. (Пауза.) Так что, как мне представляется, я ничего – по сути – с поведением Хьюго поделать не могла.

тг: Был ли какой-нибудь способ привлечь Хьюго к ответу за действия, совершенные им в отношении квалифицированных работниц, занятых на производстве фильма?

сц: (Фыркает.) А можно ли называть их квалифицированными работницами? Двадцатитрехлетнюю вчерашнюю выпускницу киношколы, которая хочет упоминания в титрах? Двадцатилетнюю начинающую модель, которой случилось знать нужных людей? Это не квалифицированные работницы, это просто… сырье.

тг: Сырье?

сц: Да, может, это и грубо. Но слово, наверное, самое точное. Сырье.

Глава 34

Как-то в четверг, поздним вечером, я в десять часов заперла офис и забралась в свою взятую напрокат машину. Мимо меня тек обычный вечерний лос-анджелесский поток машин, и после судорожного натиска нескончаемых рабочих проблем я блаженствовала в темноте и тишине. “Блэкберри” я засунула в сумку, с глаз долой.

Сразу домой мне ехать не хотелось, хоть я и понимала, что нужно поспать. Холли совершенно точно была уже в постели: как правило, по съемочным дням ее будильник звонил в половине пятого, и в основном я видела ее на площадке или в гримерке.

В животе у меня заурчало, и я поняла, что не ела по-человечески со второй половины дня, когда перехватила кусок приготовленной на дровах пиццы с рокфором и чоризо, которую кто-то преступно принес в офис. (Углеводы в Лос-Анджелесе? Вот это настоящий грех.) Я повернула ключ в зажигании и вырулила на бульвар Калвер, сказав себе, что просто покатаюсь по нему наудачу, пока не найду какой-нибудь еще не закрывшейся едальни.

Я проехала мимо унылой такерии. Проехала мимо бургерной в ретростиле пятидесятых годов, обрамленной ярко-розовым неоном.

А потом я увидела, что передо мной маячит зажатая между другими вывесками на торговом центре желто-красная неоновая вывеска с надписью в типичном псевдовосточном стиле: “Китайский ресторан «Нефритовая гора»”.

В названиях китайско-американских ресторанов для меня есть уютная привычность – и они всегда слегка меня забавляют, потому что как бы пытаются создать некий дзеноподобный природный образ даже в лихорадочной суматохе американских городов. Недолго думая, я свернула на парковку торгового центра; она пустовала, заняты были одно-два места возле здания.

Ресторан был скромненький. Посетителей таким поздним вечером не было. Один из светильников на потолке неуверенно мигал, под ними стояли восемь столиков и привычного вида стулья – простой стальной каркас и красные сиденья из кожзаменителя. На стене висели кричаще-яркие техниколорные изображения Великой китайской стены и гор Хуаншань в рамках. На стойке сидел золотой Кот удачи, махавший своей механической лапой, – такой же, как в нашем семейном ресторане и во всех прочих китайских едальнях Флашинга.

– Здравствуйте, – сказала я, несмело подойдя к стойке. – Еще можно заказать?

Женщина за стойкой оторвала взгляд от телефона. На вид ей было лет сорок-пятьдесят с чем-то; усталое лицо, плохо наложенная розовая помада – жалкая попытка накраситься.

– Закрываемся уже, – настороженно сказала она. Я различила гонконгское произношение.

Я помедлила, сперва произнося слова про себя, на пробу.

– Вы говорите по-кантонски? – по-кантонски спросила я.

Я всегда смущалась, говоря на языке моих родителей за пределами Флашинга, но женщина при этой перемене тут же просветлела лицом.

– А-а, канто! Скажи, чего хочешь, сестренка? Повар еще не ушел.

Я взглянула на меню с нескладно названными по-английски блюдами (“Гнездо двенадцати услад шефа”) и спросила, нет ли меню на китайском. Она вручила мне другой листок из ящичка: по заламинированной страничке строями шли китайские иероглифы.

Я всегда не очень хорошо читала по-китайски, но свои любимые блюда опознала.

– Пирог с репой. Остро-кислый суп. И один ло-мейн с говядиной, – сказала я. – Не многовато для такого позднего вечера?

– Спрошу повара, – ответила она.

– Эй, Фэй Чжай! – и она выкрикнула мой заказ. – Можешь приготовить?

– Если не можете, – добавила я по-кантонски, – то ничего страшного. Тогда – что получится.

Повар утвердительно буркнул с кухни, и наступило неловкое молчание; я услышала гудение заработавшей вытяжки, шипение масла в воке.

– Допоздна работаешь? – спросила женщина.

Я зевнула и кивнула.

– Ага. Слишком. Еще не ужинала.

– О-о-о-о… Ну вот и поужинай. Где ты работаешь?

– М-м. – Мне не хотелось слишком вдаваться в подробности. – Мы фильм делаем. Снимаем на студии неподалеку отсюда.

– Ух ты, ты из кинобизнеса! Не может быть! – воскликнула женщина и, похоже, стала смотреть на меня иначе, словно не поверив. – Чем занимаешься? Актриса?

Этот вопрос наверняка был задан главным образом из вежливости. Я определенно была недостаточно худой, и глаза ее об этом говорили.

– Нет-нет, – ответила я. – Я продюсер. Я… продюсирую фильм.

– Ого-о-о-о-о! Подумать только. – Она кивнула мне и подняла невыщипанные брови. – Продюсер. Ты, значит, главная? Ты начальница?

– Да. Ну, не совсем. – Я подумала о Хьюго. И о Сильвии в Нью-Йорке, заваливающей меня письмами со своего “блэкберри”. – Я много над чем главная, но у меня все равно есть начальник.

– Ха-ха-ха! – рассмеялась она и хлопнула себя по коленке. – Я знаю, каково это. Ты всем заправляешь, делаешь все дела, но у тебя все равно есть начальник. У меня это хозяева ресторана. Замучили, сил нет.

– Точно, – я вспомнила то напряженное университетское лето, когда мой двоюродный дед не занимался рестораном. По шестнадцать часов в день в этой пахучей топке – и некуда деться от запаха кунжутного масла и трескотни посетителей.

– И все-таки такая молодая – и вот какая главная… Скажи, сколько тебе лет?

Я никогда не сомневалась, что китаянка будет говорить с китаянкой помоложе без всяких околичностей. Попыталась скрыть легкое раздражение.

– Мне… двадцать восемь.

– Двадцать восемь? Я думала, ты старше. Выглядишь старше, во всяком случае. Ну, значит, ты молодая. У тебя еще многое впереди. Детей нет, забот нет. Наслаждаешься жизнью.

Я ничего не сказала – только смотрела на лапу Кота удачи, которой он непрерывно махал вверх-вниз. Эти кошачьи фигурки должны приносить удачу и процветание; я же только устала от вида этой постоянно скачущей пластмассовой лапы.

– Знаете, мои родители держат китайский ресторан, – вдруг сказала я. – В Нью-Йорке.

Заинтригованная женщина встрепенулась.

– О-о, не может быть, ты, получается, совсем наша!

Мы поговорили о ресторане, о том, что посетители в основном местные – нет этих белых, которые заказывают мерзости вроде лимонной курицы и вечно приправляют рис соевым соусом.

– Вот ведь ты какая, – сказала она. – Родители, наверное, гордятся. Дочь тут оказалась, фильм в Голливуде снимает.

– Вы так думаете? – спросила я. – Не знаю. Я думаю, что они, наверное, волнуются за меня и хотят одного – чтобы я оказалась дома.

– Ну что же, ты их не вини. Лос-Анджелес этот – безумный город. Тут съемки, там премьера. – Она указала рукой в окно, сначала в один конец бульвара Калвер, потом в противоположный. – Столько съемок. А мы тут посередке со своим ресторанчиком – пельмени изо дня в день готовим, и все. Для нас ничего не меняется.

Что-то в последних словах женщины меня возмутило. Смирение в ее голосе – но и покорность тоже. У меня засосало под ложечкой от чувства вины, как всякий раз, когда я думала о своей семье.

– Не готова ли еда? – спросила я, давая сигнал к окончанию разговора.

– Сейчас принесу, – кивнула она. – Меня, кстати, Дебби зовут. Сестрица, приходи, когда хочешь. Припозднишься – ужинай у нас. Пирог с репой за наш счет будет.

Эту последнюю сцену я Тому Галлагеру не нахожу нужным описывать, так как что-то мне говорит: до нее ему дела нет. Связи с Хьюго Нортом или Холли Рэндольф никакой. И тем не менее это произошло – тем поздним вечером я наткнулась на этот китайский ресторан. И почему-то это неказистое, засаленное меню, немудреная болтовня с Дебби стали для меня в Лос-Анджелесе необходимой отдушиной, где не было писем, съемочных требований, нужды казаться умной и жизнерадостной. Я приходила туда одна как минимум раз в неделю, уплетала огненный пирог с репой и ничуть не жалела, что наелась углеводов.

Впоследствии я искала “Китайский ресторан «Нефритовая гора»” на Гугл-карте, всматривалась в тот участок бульвара Калвер на мониторе своего компьютера – и не находила никаких его признаков, его словно и не было никогда. Текучесть лос-анджелесских едален бывает высокой, и он, скорее всего, прогорел. Это вызывает у меня какое-то диковинное ощущение утраты. Словно без этого ставшего мне привычным островка Лос-Анджелес десять лет спустя остается таким же безликим и далеким, как был.

Глава 35

Производство шло своим ходом, и я никому из съемочной группы ничего о Кортни не говорила. Тара с Чипом могли сплетничать, сколько влезет, а я решила, что как продюсер буду выше всего этого. То, что происходило за закрытыми дверьми после того, как было выпито лишнего, меня не заботило – главное, чтобы съемки не теряли темпа. Ну и Сильвия, конечно: чем увереннее она будет в том, что все идет своим чередом, тем меньше будет меня допекать.

Но все своим чередом не шло – по крайней мере в моем случае.

На четвертой неделе, после ряда особенно мучительных дублей, где, среди прочего, было убийство персонажа отца, на меня накричал Зандер.

– У меня завтра рекламное интервью? ЗАЧЕМ? – вскипел он.

Я попыталась объяснить, что его агент, Андреа, уже обо всем договорилась; это было важно для фестивальных премьер “Твердой холодной синевы” – но Зандер меня прервал.

– Да мне по херу, что там Андреа говорит или еще кто. Займись раз в жизни своим делом и перенеси.

Бросил наушники и ушел.

Вне себя от ярости, я стояла, осознавая его последние слова. Может, на первом году моей стажировки Зандер и мог на меня так орать, но теперь, когда я руководила всем производством, – уже нет. Я занималась своим делом и такого обхождения не заслуживала.

Зандер, впрочем, срывался лишь периодически. Вот от Хьюго мне хотелось держаться подальше. Назначение Кортни его помощницей было временной мерой, краткосрочным решением, чтобы разобраться с самыми пустяковыми его требованиями. И все-таки негласный характер того, что произошло между ним и Кортни, это необсужденное зернышко понимания омрачало наши отношения. Возможно, из-за этого я стала по-другому с ним себя вести, а он просто отвечал тем же. Он сделался пасмурным, взбалмошным, злопамятным.

Он по-прежнему легко превращался в привычного добродушного Хьюго, у которого всегда был наготове комплимент, бокал шампанского, щепотка кокаина, но так же стремительно становился непредсказуем, заводился на пустом месте. Приглашений на закрытые встречи как не бывало. Теперь он мог в бешенстве позвонить за полночь, со своим британским произношением обрушить на меня резкую, злобную брань – а на другой день иметь самый радостный и светский вид.

– Сара, – как-то раз, в шесть часов вечера поинтересовался он по телефону, – это правда, что ты собираешься полететь на эти выходные в Нью-Йорк? Не сказал бы, что это очень разумное решение.

– Собираюсь, – ответила я.

Съемочный день выдался тяжелейший. Мы только что закончили снимать погоню: машина героя за сорок тысяч долларов лавировала в постановочном потоке на одном из лос-анджелесских съездов с магистрали. – Хьюго, я со всем справляюсь. Без предупреждения не сорвусь.

– Но какой продюсер вот так вот бросает съемки? – Я слышала, как он дышит в свой “блэкберри”; его голос сделался противным и резким. – Ты что мне тут Сильвию устраиваешь? Еще скажи, что на твою сестру тоже булимия напала.

Последнее высказывание Хьюго я проигнорировала. Я уже подыскала билеты эконом-класса, которые дали бы мне тридцать шесть часов в Нью-Йорке – достаточно времени, чтобы повидать сестру с новорожденной племянницей и побыть с родителями, показать, что я жива, а потом снова пуститься в пятичасовой полет. Но бронировать нужно было тем же вечером, иначе они могли слишком подорожать. Не у каждого имеется запас бонусных миль, покрывающий внезапные перелеты через континент.

Хьюго же все разорялся.

– С чего ты взяла, что можешь лететь? Так, по-твоему, настоящий продюсер поступает? Мне нужно, чтобы ты здесь была, решения принимала, а ты все бросаешь из-за каких-то семейных дел?

– Ну какого хера, это же выходные, – парировала я, уединившись в коридоре. – Уж наверное, тридцать шесть часов отдыха мне полагаются. Если бы я на это время в Лос-Анджелесе оставалась, то работать бы не стала.

Я скрывала слезную дрожь в голосе. Я была без сил; меньше всего на свете мне хотелось под конец трудного дня препираться с Хьюго.

– Ты уж будь спокойна: твоя сестра еще детей заведет. И ты детей заведешь когда-нибудь. Не бог весть что такое.

Этого соображения я вообще не поняла, но тон у него был такой агрессивно-противный, что пытаться возражать я не стала. Может быть, не стоило сердить его еще сильнее ради тридцатишестичасовой вылазки.

– Послушай, – сказала я, – я подумаю. Еще не решила.

– Ну, ты понимаешь, каким должно быть решение. Семья твоя в любом случае никуда не денется. А вот карьера, Сара… Просто не хочется, чтобы ты просрала эту возможность.

Ох, да шел бы ты на хер, Хьюго, подумала я, закончив разговор. Много ты знаешь о моей семье.

Я чуть помедлила в коридоре, чтобы собраться с духом перед тем, как вернуться в офис. Занятые на производстве в основном были еще там, не отлипали от своих компьютеров, и я не хотела, чтобы Сет и остальные видели, что я не в себе. Через некоторое время я, опустив глаза, вернулась за свой стол и со злостью написала несколько писем.

Не приняв решения, я в тот вечер билетов не забронировала.

Позже, в десять часов, я добралась до “Нефритовой горы”, снова поболтала с Дебби, сделала свой обычный заказ – ло-мейн с говядиной и пирог с репой. Она дала мне с собой пакетик куриных крылышек бесплатно. Наверное, больше я ничего не могла сделать, чтобы чувствовать себя не такой виноватой перед родными.

Проснувшись утром, я увидела сообщение от сестры.

У меня начались схватки! Пожелай мне удачи…

У меня перехватило дыхание. Я страшно обрадовалась за Карен. Но эту радость немедленно затмило сожаление. Цена билета подскочила до четырехсот долларов: столько потратить без зазрения совести я не могла. Как всегда, экономность взяла во мне верх.

Думаю, родители втайне надеялись, что я доберусь до Нью-Йорка на тех выходных. Но когда у меня не получилось, они, похоже, меня поняли. Сказали, что работа – это важно и я должна слушаться начальника.

В ту субботу, днем, сестра прислала мне фотографию новорожденной. Свернувшееся в клубочек крохотное розовое существо, не имеющее никакого представления о мире.

Ее зовут Элис, написала Карен. Ей не терпится с тобой познакомиться.

При виде племянницы меня пробила дрожь – я вообразила, каково было бы взять в руки это маленькое хрупкое тельце. Я выключила “блэкберри”, пытаясь не думать о пяти других смс, которые только что пришли.

Все выходные я злилась на себя за то, что не взяла эти билеты. В воскресенье попыталась отвлечься от производства и узнать побольше о киношной жизни Лос-Анджелеса. Нас с Холли пригласили на премьеру одного независимого фильма в “Синеспейс” на Голливудском бульваре. Холли знала кое-кого из актеров, а меня пригласило агентство, с которым я недавно начала вести какие-то разговоры.

Фильм был заявлен как духоподъемная комедийная драма о чуднóй разлаженной семейке бывших хиппи на юго-западе Америки. Узнаваемых звезд в нем не было, и я не думала, что он соберет большую кассу, но режиссер подавал надежды. В профильной прессе потом писали: “Достойный дебют”.

Оглашать свои сомнения на премьере я не стала.

– Великолепно! – восхитилась я, тряся руку режиссера-сценариста, когда мы выпивали после показа.

– Да, Джереми здорово сыграл, – сказала Холли. – Он очень талантлив. Мы вместе учились в Джульярдской школе.

– А, значит, вы актриса? – спросил режиссер.

Я заметила, что он смотрит на Холли, на ее рыжие волосы и фотогеничное лицо, другими глазами, со свежим интересом.

Я сказала, что она играет главную роль в нашем фильме, а Холли представила меня как продюсера. И вот мы стали кружить среди этой толпы киношников, наслаждаясь вином и вниманием, которое привлекали, между делом упоминая о том, что прямо сейчас снимаем фильм. Несколько человек закинули удочку насчет своих сценариев; несколько человек захотели узнать, кто представляет Холли. Происходило обычное голливудское общение, и, будучи в нужном настроении, при наличии достаточного количества алкоголя, время можно было проводить превосходно.

И тут, быстро оглянув зал, я заметила знакомую фигуру. Хьюго, оживленно беседующего с толпой народу, которого я не знала. А рядом с ним – как обычно по-рептильному собранного Зандера.

– Ох, черт, – выпалила я.

– Что? – Холли резко повернула голову туда, куда смотрела я.

– На двенадцать часов, – сказала я. – Хьюго и Зандер.

Я хотела спрятаться, но было поздно: Хьюго уже нас увидел. Вся окружавшая его толпа хлынула к нам.

– Вот же говнюк, не разрешил тебе слетать на племянницу посмотреть, – зло пробормотала Холли.

Через долю секунды она переменила выражение лица на приятное, которое профессионально сохраняла по умолчанию. Я попробовала сделать что-то в том же духе.

– Хьюго и Зандер! – широко улыбнулась она, когда они подошли.

– Ну и ну, какое совпадение, – улыбнулся Хьюго, надвигаясь на нас. – Не думал вас тут увидеть.

– Взаимно, – сказала я, поднимая бокал, чтобы с ним чокнуться.

– Завтра ведь рабочий день, – заметил Хьюго. – А мы тут знай жизнь прожигаем.

Хьюго представил нас своей компании: агентам, менеджерам, руководительнице отдела продакт-плейсмента. Кэрри, агенту, с которой я уже успела познакомиться за дорожками кокаина в гостиничном номере Хьюго. Узнав, что мы – звезда и продюсер нынешнего фильма Хьюго, его слушатели тут же благосклонно загудели.

– Что, девушки, сильные, наверное, ощущения – работать с таким новомодным режиссером, как Зандер?

Это сказал низенький, нахрапистый человек по имени Аарон. По его бесцеремонному, развязному поведению я поняла: агент.

Мы произнесли обычные одобрительные ни к чему не обязывающие пустые слова. Я добавила, что работаю с Зандером уже пять лет.

– А уж если и Хьюго с вами, – продолжал Аарон, игриво толкая того локтем. – Вот уж без кого никуда. Кто бы не убил за твои ресурсы? Сколько фильмов ты бы мог в этом городе финансировать.

– Тише-тише. – Хьюго погрозил коротышке пальцем. – Зачем же об этом трезвонить?

Компания рассмеялась.

Заговорила кучерявая топ-менеджер Лиза.

– Нет, правда, Хьюго. Я так рада, что ты наконец собрался. Приехал в Лос-Анджелес, поддержал хорошего режиссера.

– Да, – вдруг вклинилась я, движимая опрометчивым, безоглядным любопытством. – Почему ты этого захотел, Хьюго? Вложить деньги в фильм?

Хьюго с любопытством взглянул на меня и завел свою обычную пластинку, которую я слышала уже раз двадцать:

– Ну, Сара, как я говорил, когда мы познакомились в Каннах…

Не мешая ему трепаться о радостях кино, я изучала его завороженную аудиторию.

– Да, но в самом ли искусстве тут по-настоящему дело? – прервала его я. – Или во всем этом? – Я указала на окружавших нас людей, подняв свой бокал вина. – В тусовках, в роскоши… В женщинах?

Я подумала о заискивающе улыбающейся Джессике, примостившейся на барном стуле в нью-йоркском клубе. И о Кортни. Я видела, как он поглядывает на Холли.

От моего вопроса в его глазах засветилось отчетливое недовольство – и это доставило мне извращенное наслаждение. Мне захотелось еще его подразнить.

– Я, разумеется, не стану отрицать, что это придает киноиндустрии дополнительную привлекательность. Куда там недвижимости.

Он обвел собравшихся взглядом, ища согласия.

Аарон кивнул.

– Понятно – когда вкалываешь, как проклятый, хорошо, если тебя окружают красотки.

– И красавчики, – добавила Лиза. – Теперь в одни ворота не играют.

Снова смех.

Холли, единственная присутствовавшая актриса, нахмурилась.

– Так, погодите-ка.

Все повернулись к ней.

– Я актриса, я знаю, что должна выглядеть определенным образом. Но не думайте, что мы не способны на большее. Мы талантливы, мы много работаем. Мы тут не просто для красоты.

Компания на секунду смолкла.

– Послушай-ка, милочка, – сказал Аарон. – Я не сомневаюсь, что ты талантлива. Но пока мы все этого не увидим, мы будем видеть только твое лицо – и все.

Холли кивнула и улыбнулась, но я видела, что его покровительственный тон ее задел.

Заговорил Хьюго.

– А я вот не знаю, Холли. Я-то сказал бы, что в тебе привлекает внимание не только лицо. В тебе привлекает внимание характер.

– Что, хотите сказать, у меня характер плохой? – пошутила Холли, и компания захихикала.

– У тебя чудесный характер, моя дорогая, – протянул Хьюго. – Преуспевают те, кто и подладиться умеет, если нужно, те, кто играет по правилам. Если знаешь, как делаются дела, – или кем они делаются… Согласна, Сара?

Я не ожидала, что мне придется отвечать, и помедлила.

– Да, конечно, – ехидно сказала я. Всмотрелась в Хьюго, пытаясь понять, что за игру он затеял. – Если все, чего ты хочешь, – это сохранить существующий порядок вещей.

Хьюго хихикнул.

– Нельзя ли поподробнее?

– Если только и делать, что подлизываться к тем, у кого есть власть, – я осторожно подбирала слова, формулируя свою мысль на ходу, – то они так и будут хотеть повторения одной и той же схемы, правда? А если хочется создать что-то новое? Что-то более… революционное?

– Сара, – ухмыльнулся Хьюго, – мы тут фильмы снимаем, а не призываем к марксистскому восстанию. Ведь в истории может быть лишь один режиссер, такой как Тарковский, правда?

Все засмеялись, но меня саркастический ответ Хьюго – хоть я его и ожидала – только еще сильнее разозлил. На моем лице появилось сердитое выражение.

– Эйзенштейн, – наконец выпалила я, довольно резко.

– Прошу прощения? – раздраженно спросил Хьюго.

– Эйзенштейн, не Тарковский, – я понимала, что это мелочно, но уж очень мне хотелось оставить Хьюго с носом. – Если ты имеешь в виду советского режиссера, который снял “Броненосец «Потемкин»”.

– Да пожалуйста, – Хьюго пренебрежительно отмахнулся. – Прости, что мое знание советских режиссеров оставляет желать лучшего. Я просто финансирую фильмы, а не живу ими, как некоторые из вас, ботаников.

Аарон и еще кто-то усмехнулись, но заговорил не кто иной, как Зандер.

– Ну, Эйзенштейн, в сущности, изобрел монтаж, – отметил он. Вид у него был серьезнее некуда. – Его ни с кем особо не спутаешь.

– Хьюго, – я игриво погрозила ему пальцем. – Если в этой компании говоришь о кино, лучше не ошибаться.

Зандер рассмеялся; Кэрри с Холли тоже.

Взгляд Хьюго похолодел.

– Ни хера себе, а! – вдруг вспылил он. – Да вы, народ, что-то вообще.

Мы все были ошеломлены; кто-то подумал, что Хьюго, возможно, все еще шутит. Но его злость казалась настоящей.

– Мало того, что я ваши фильмы финансирую херовы, – мне еще и специалистом по истории кино быть надо, чтобы продюсированием заниматься? Это вам мои деньги нужны, а я кого хочу, того и поддерживаю. Так что не думаю, на хер, что хоть кто-то из вас может тут смеяться мне в лицо, если я не припомню, чем Эйзенштейн отличается от Тарковского, Полански или еще какого автора-шмавтора, о котором вам поговорить захочется. Никто из них не снял бы фильма вообще без денег, и к вам это тоже относится. Так что давайте-ка с уважением, на хер. А теперь – кто еще шампанского хочет?

Его глаза сверкнули, и он с вызовом взмахнул бутылкой шампанского.

На секунду наступило молчание, а потом Аарон поднял свой пустой бокал.

– Мне шипучего, само собой.

Мы с Холли обменялись потрясенными, возмущенными взглядами.

Тут я увидела, что Хьюго смотрит на меня.

– Да-да, пей давай, Сара.

Его зеленые глаза горели весело и угрожающе.

Расшифровка разговора:

Телефонный звонок Кортни Новак (урожденной Дженнингс), среда, 1 ноября, 18.12

том галлагер: Здравствуйте, да, меня зовут Том Галлагер. Я журналист из “Нью-Йорк таймс”…

кортни новак: “Нью-Йорк таймс”? А. Да… Я знаю, кто вы. (Пауза.) Откуда у вас мой номер?

тг: М-м, мне его ваш начальник дал, Дэн Гомес.

кн: А. Ясно. (Пауза.) Чем я могу вам помочь?

тг: Это для статьи, которую я сейчас пишу… Я связываюсь с некоторыми людьми, и мне кажется, что вы могли бы прояснить какие-то важные обстоятельства.

кн: Какие?

тг: Я могу ошибаться, но вы же работали на съемках фильма “Яростная” в 2006 году? Главную роль играла Холли Рэндольф.

(Долгая пауза.)

кн: Я не могу об этом говорить.

тг: Но вы работали на этом фильме, да? Вы тогда были Кортни Дженнингс, и вы упоминаетесь в титрах.

кн: Да… это я. До замужества.

тг: Значит, вы работали на этом фильме помощницей, верно?

кн: Да. Работала.

(Пауза.)

тг: Не могли бы вы ответить на несколько вопросов об этих съемках?

кн: Нет, я… я не могу.

тг: Не можете или не хотите?

кн: И то и другое. Слушайте, это было давно. Я бы все равно мало что вспомнила. (Пауза.) Почему вы спрашиваете именно об этом фильме?

тг: Я… собираю кое-какой материал о продюсерах. В частности, о человеке по имени Хьюго Норт.

кн: (Пауза.) М-м… Я правда не могу об этом говорить. Есть юридические обязательства…

тг: Что есть?

кн: Я больше не буду говорить об этом. Правда, не могу. Сделайте одолжение. Не перезванивайте.

тг: Можно хотя бы спросить…

кн: Нет. Если перезвоните, вам придется говорить с моим адвокатом…

тг: Но мне действительно кажется…

кн: Знаете, с кем вам поговорить надо? С ним тогда работала одна азиатка – не помню, как ее зовут…

тг: Сара Лай? Она в титрах тоже есть.

кн: Да. Она. Так ее зовут. Сара Ли или Лай, что-то такое. (Пауза.) Ее спросите. Ей много за что ответить надо.

КН кладет трубку.

Глава 36

То ощущение небольшой победы, которое было у меня после того, как я унизила тем вечером Хьюго, постепенно иссякло в непрекращавшейся маете съемок. Пятая неделя была убийственной. На площадке по-прежнему присутствовала Аманда, девочка-актриса, со всей своей свитой: трудной мамашей, тьютором, агентом, менеджером и дотошным инспектором по охране труда. Рон с Джереми снимались каждый день, и, поскольку они были актерами первого ряда, их агенты и менеджеры дневали и ночевали на площадке, требуя то одного, то другого. Наша собственная пресс-служба всюду лезла со своими камерами, спеша запечатлеть их звездное присутствие.

Единственной моей отрадой была дружба с Холли. В каждый обеденный перерыв, когда другие члены съемочной группы объедались привозными салатами и пастой, Холли просила показать последнюю фотографию моей новорожденной племянницы: сестра неукоснительно присылала их из Нью-Йорка каждое утро.

– Она просто чудо, – ворковала Холли. – Тебе, наверное, не терпится взять ее на руки.

А потом в ее гримерной мы по несколько минут шутили о съемках, о Зандере, Хьюго, разных личностях со съемочной площадки. Мы обе надеялись, что на выходных удастся немного сменить обстановку.

В честь окончания трудной рабочей недели – и за две недели до конца съемок – Хьюго пригласил всех к себе домой в Беверли-Хиллз на вечеринку в субботу.

– Такая вот вечеринка по поводу четырнадцатидневной готовности, – сказал Хьюго. – Мы все хорошо потрудились – можно и дух перевести.

Я в последние несколько недель относилась к Хьюго с некоторой опаской, но не идти мне, как и. о. продюсера, было бы рискованно. Всегда было легче его задобрить, чем сносить очередной неожиданный приступ его злости. К тому же мне, конечно, было любопытно посмотреть на его дом в Беверли-Хиллз. Такой ли он помпезный, каким нам представлялся?

В субботу днем мы с Холли поехали на вечеринку вместе. Не обсуждая этого напрямую, мы решили, что, наверное, заглянем на час с чем-то и уйдем. Я вела свою “хёндэ” по широким, ухоженным улицам Беверли-Хиллз, а Холли указывала дорогу по карте, разложенной у нее на коленях.

– Так, тут направо. А потом… второй поворот налево.

Мы уже проезжали мимо домов, которые, казалось, увеличивались в размерах с каждой улицей. Особняки в колониальном стиле с фасадами якобы в стиле Тюдоров. Мини-замки, даже с увитыми плющом башенками. Или же аскетичные современные кубы, сплошь стекло и армированная сталь. Богатые пригороды Лос-Анджелеса – сами по себе причудливое представление. Смешение всех мыслимых жанров и стилей, бросающееся в глаза в каждом здании.

Когда мы ехали по улице Хьюго, я заметила, что дорога раза в два шире, чем на улице, где жили мы с Холли. Вдоль тротуаров стояли “порше” и “приусы”.

И тут мы увидели скопление припаркованных машин, явно свидетельствовавшее о вечеринке.

– Наверное, здесь, – сказала я.

Мы подъехали к величественному белому особняку: перед ним высились рослые пальмы, к переднему портику плавной дугой вела подъездная дорожка. Меня удивило, что не было ворот, но, возможно, Хьюго мирился с этим, поскольку нечасто наезжал в этот дом.

– Что ж, побольше дома моих родителей будет, это точно, – сострила Холли, задрав голову.

– Слушай, у твоих родителей хотя бы есть дом, – отозвалась я, и мы рассмеялись.

Мысленным взором я увидела нашу четырехкомнатную квартиру во Флашинге, укрытую пластиковыми чехлами мебель и родительские дипломы в рамках на стене – и мне показалось, что она относится к персонажу из другой жизни.

Кортни на вечеринку прийти не смогла, и Хьюго попросил меня распечатать в офисе несколько договоров и привезти к нему домой. Они лежали у меня в сумочке. Мы вошли в высокую прихожую. Задрав голову, я посмотрела на далекое окно в крыше, вознесенное над просторной центральной лестницей. Впечатляюще – но дом почему-то казался пустым, нежилым. Больше всего он был похож на простаивающую декорацию с мебелью и стильными украшениями – высокая бежевая ваза с тремя стеблями какого-то минималистичного растения, – но без журналов, книг и фотографий членов семьи, которые бы указывали на то, что тут регулярно кто-то бывает.

Нас приветствовали люди, нанятые Хьюго на вечеринку; они слонялись по дому в коротких черных платьицах и балетках, все как на подбор – привлекательные молодые женщины с безупречным макияжем, волосы забраны в блондинистые конские хвосты. Странненько.

– Вы Хьюго ищете? – прощебетала та, которая нас впустила. – Он за домом, у бассейна.

Меньше всего на свете мне хотелось лицезреть Хьюго в плавках, выставившего свое волосатое туловище на всеобщее обозрение.

Мы с Холли оставили сумки в отведенной под гардеробную комнате и обменялись веселыми взглядами. Какие ужасы ждут нас в Доме Хьюго?

Но у бассейна происходила обычная, в общем-то, лос-анджелесская домашняя вечеринка. Из невидимых динамиков лилась музыка, по обе стороны бара в большом (но не в неимоверном) количестве располагалась привозная еда. Молодой мужчина с молодой женщиной в форменных черно-белых нарядах с задорным апломбом смешивали коктейли.

У бассейна я увидела Зандера, Сета, Клайва и большинство других членов съемочной группы с бокалами в руках. Там же были все актеры из незнаменитых, надеявшиеся завести связи. Из главных представителей актерского состава был еще только Рон: темные очки-авиаторы, волосы зачесаны назад.

– А вот и настоящие наши звезды, – промурлыкал Хьюго. Подойдя к нам, он подвергнул нас своему обычному двойному поцелую. – Что бы мы делали без этих красавиц?

Он приобнял нас, и я порадовалось, что его халат плотно запахнут на животе.

– Сара, благодаря которой мы еще не сошли с ума. И Холли… великолепная, единственная на свете Холли, которой суждены космические высоты.

Хьюго еще раз поцеловал Холли в щеку. Она приветливо улыбнулась и высвободилась из его хватки.

– Пойду возьму что-нибудь выпить, – сказала она.

– Нет-нет-нет. – Хьюго взял ее за руку. – Ни в коем случае. Я вам сам выпить принесу. Что дамам угодно?

Мы с Холли пожали плечами. Она попросила джин с диетическим тоником.

– А мне просто “Корону”, – сказала я. Как-никак я была за рулем. И пришли мы всего на час.

Холли уже разговорилась с Роном, и я повернулась к ближайшей группке: нашей художнице по гриму Марисе и нескольким актерам из малоизвестных.

– Продюсер Сара, верно?

Это был Брент, актер, с которым я еще не говорила один на один. Он играл одного из молодых негодяев и, как все актеры, даже играющие злодеев, был поразительно хорош собой. Густые темные волосы и выдающийся подбородок.

– Да, – кивнула я. – Я Сара. Надеюсь, вы довольны съемками?

– Отличный проект, – выпалил он. – Сценарий потрясающий. Четкий, ясный, напряженный.

Я подумала, что пришло время сказать о моем в нем участии.

– Да, мы с Зандером очень постарались, чтобы в сценарии не было ничего лишнего, держались истории Кэти и ее борьбы за выживание.

– А вы, значит, много сценариями занимаетесь?

– Мне в продюсерском деле как раз больше всего и нравится сценарии до ума доводить.

Три месяца в Лос-Анджелесе – и мне уже казалось естественным похвастаться своим собственным неоспоримым продюсерским положением.

– Ого, это ведь так ценно – продюсер, который любит работать со сценариями. – Брент подался ко мне, наводя на меня свой магнетический взгляд. – Знаете, я ведь и сам сценарий пишу…

Этого следовало ожидать. Незаметно закинутая удочка насчет сценария, без чего не обходится ни одна лос-анджелесская вечеринка.

Я вежливо кивнула и стала слушать рассказ Брента о его жестком детективе, действие которого происходило в кукурузных полях Среднего Запада. Чтобы не стекленели глаза, я посмотрела, где там у бассейна Холли. Теперь она говорила с Зандером и Барри.

И тут чья-то рука потрепала меня по талии.

Я обернулась и увидела, что прямо за мной стоит Хьюго, от него, как обычно, пахло виски. Он вложил в мою правую руку холодную бутылку “Короны”.

– Начинай-ка выпивать, Сара, – усмехнулся он. – Тебе нас нагнать надо.

Я кивнула и улыбнулась.

– Спасибо. Но я за рулем.

Он подался ко мне; его рот оказался у самого моего уха.

– Ты ведь еще договоры мне принесла подписать, да?

– Да, они у меня в сумке.

– Попозже подпишу, перед твоим уходом. Не забудь.

Он вернулся к гостям с бокалом для Холли в руке и направился к ней.

Тогда я не придала этому особого значения.

Прошел час или около того; я выпила две “Короны”.

Не знаю, как так вышло, я ведь собиралась выпить всего одну. Но, наевшись рыбных тако и салатов, я убедила себя, что мой желудок достаточно заполнен, чтобы я совладала с двумя бутылками пива и не утратила здравомыслия.

Народ расслабился, инди-музыка зазвучала громче, закатное солнце позолотило окрестности бассейна янтарным вечерним светом Южной Калифорнии. Некоторые мужчины из съемочной группы плескались в воде вместе с несколькими молодыми женщинами в бикини, в которых я не узнала ни актеров, ни других членов съемочной группы. Я записала их в Девицы Хьюго, все как одна – одного роста и одного сложения.

Мы с Холли не взяли с собой купальников; ни ее, ни меня не прельщала идея обнажаться перед коллегами. Но мы довольно легко общались с гостями, и я была полна радостного волнения – почти закончены съемки еще одного фильма, составилось еще одно сообщество талантливых, работящих людей. Неужто всего несколько месяцев назад мы познакомились с Хьюго в Каннах, обсуждали финансы на террасе отеля – а теперь мы в Лос-Анджелесе, и до конца работы остается всего две недели?

Я наблюдала вечеринку с неким восторженным изумлением, дивясь тому, как быстро в жизни может произойти такой своевременный поворот. Я видела перед собой гостей, актеров, мастеров, технических рабочих, собравшихся в этом месте, чтобы создать то, чего без меня, Сары Лай, никак бы не состоялось.

Прикосновение к плечу вывело меня из забытья, и не успела я опомниться, как Хьюго схватил меня за запястье и повел в дом.

– Пошли, Сара, нам договоры подписать надо, пока ты не слишком напилась.

– А?

Я быстро взглянула на веселье у бассейна, но Хьюго завел меня на свою просторную, простаивающую кухню. Один-два человека из кейтеринга поклевывали там остатки еды и рассеянно взглянули на нас, когда мы проходили мимо.

Потом он вывел меня в прихожую.

– Где эти договоры?

– Ты хочешь их сейчас подписывать? – спросила я, сбитая с толку внезапной сменой обстановки, сдвигом в поведении Хьюго.

– Да, Сара. Это работа. Ты как, будешь к ней серьезно относиться или нет? Кино снимать – это тебе не развлекуха сплошная.

Он вцепился мне в плечи, его красное лицо нависло над моим; мы стояли в высоком холле. Хьюго впал в какое-то исступление, и я понимала, что в этом состоянии его лучше не злить.

Во мне поднималась тихая безгласная паника.

– Да, сейчас принесу. Они у меня в сумке.

– Быстро давай, подпишу, – рявкнул он.

В голове у меня помутилось. Ничего срочного в этих договорах не было. Может, это какое-то испытание, пусть и за две недели до конца съемок? Я села на корточки перед сумкой, нашарила в ней экземпляры договора, принесла их Хьюго.

Он выхватил их у меня и начал толкать меня вверх по лестнице.

– Так, что происходит? – спросила я.

– Наверху подпишем.

Я посмотрела по сторонам и увидела, что две девушки из персонала с высокими конскими хвостами шепчутся и украдкой поглядывают на нас, пока мы поднимаемся по лестнице. Что, по их мнению, происходило?

Но мы уже поднялись на самый верх, и Хьюго, так и держа меня за запястье, тянул меня за собой по коридору к освещенной комнате в его конце. Он втолкнул меня в дверь, и я не поняла, где нахожусь. Кажется, я была в спальне; в глаза мне бросилась чудовищная постель с отброшенным и смятым покрывалом.

– Посмотрим-ка договор, – пробормотал он, перелистывая распечатку.

Моя паника переходила в нечто первобытное.

Я смотрела, как он ходит туда-сюда; сердце у меня уже колотилось.

– Хьюго, почему ты меня сюда привел подписывать?

Он пренебрежительно взглянул на меня, потом на бумаги.

– Там так шумно, что я ничего не соображаю. О деле я только тут могу говорить, с тобой, Сара, с глазу на глаз.

– А… тебе не кажется, что тебе надо вернуться к гостям?

Я стояла у открытой двери и шагу сделать не могла дальше в комнату. Но сделать шаг наружу я тоже не могла.

Он злобно уставился на меня.

– Это мои гости. Я плачу за все, что они едят и пьют. Думаю, несколько минут без меня они потерпят, а?

Этот вопрос он бросил резко и пренебрежительно. Внутри у меня все сжалось от потрясения – столько в его голосе было злобы.

Хьюго поманил меня.

– Поди-ка сюда, скажи, что означает этот пункт.

Я не пошевелилась.

– Сара! – нетерпеливо прошипел он. – Тебе нужно, чтобы я этот договор подписал, или нет?

Я бочком подошла, пытаясь держаться на безопасном расстоянии от склонившегося над бумагами на прикроватном столике Хьюго. Но он схватил меня и притянул к себе.

– Пункт 22а. Что он означает? – проговорил он. – Я, как видно, ничего в кино не понимаю, так что ты уж меня просвети.

Этим договором оформлялись наши соглашения со студией постпроизводства аудио в Нью-Йорке, где через несколько месяцев должны были заняться звуковым дизайном, монтажом и озвучанием, а потом свести все воедино. Ничего скучнее в постпроизводстве и представить себе невозможно, но я постаралась все спокойно объяснить.

Меня подташнивало от страха. Я была в чужой спальне. С Хьюго. Снаружи все веселились. Мысли у меня в голове скакали: я вспомнила о Кортни, о ходивших о ней слухах, о том, что она теперь старается не показываться на людях.

Он кивнул, вроде бы удовлетворенный моими объяснениями.

– Хорошо, хорошо, – пробормотал он. – Ладно, сейчас подпишу.

Свободной рукой он нащупал на столике ручку “монблан”, перелистал страницы, ставя в углу каждой свои инициалы, и наконец накорябал на последней подпись. Проделал то же самое с приложением и вторым экземпляром.

Все это время он крепко обвивал меня другой рукой – намертво.

Когда он сложил страницы и вернул мне папку, я подумала, что он меня отпустит. Но он не отпустил.

– Спасибо, что подписал, – сказала я без выражения, пытаясь скрыть панику. – Теперь давай вернемся к гостям.

Хьюго раскатисто хохотнул.

– Нет-нет, сначала мы с тобой кокаинчику нюхнем.

Я покачала головой.

– Прости, не могу, я за рулем.

– Тебя мой водитель может домой отвезти.

– Нет, спасибо, мне правда надо возвращаться.

– Не спеши, Сара.

В мгновение ока Хьюго припер меня к стене – надавил своим большим животом на мой, зловонно дохнул мне в лицо. Я так и прижимала к себе папку с договорами.

– Хьюго! – Я изворачивалась, сердце у меня колотилось. Его зубы, ярко-белые и кривые, скалились в дюйме от моих. – Ты что же делаешь?

– Что надо, то и делаю.

Его левая ладонь щупала мои ребра, подбираясь к груди. Моя рука, папка с договорами так и были зажаты между нами. Его левая ладонь прошлась по моему голому плечу. Я вжалась в стену.

– Нравятся мне такие вот азиаточки. Кожа шелковая, – прошептал он. – Как я тебя тогда в Каннах увидел…

– Что? – вскипела я: один-единственный ошеломленный слог.

– С тебя ведь причитается.

– За что причитается? – спросила я в ярости.

– Девушкам твоего возраста обычно такой ответственной работы на таких больших фильмах не дают… Это все только с моего позволения.

В страхе своем я почему-то вспомнила, как в роковые последние минуты “А теперь не смотри” персонаж Дональда Сазерленда разгадывает ужасное предостережение, которое должно было броситься ему в глаза раньше. Дорожка кокаина на зеркале. Плотоядный взгляд Хьюго как-то поздним вечером. Быстрый уход Кортни.

Ты знала, что рано или поздно это случится.

– Давай-ка ты уже дашь мне то, за чем я сюда пришел, – проговорил Хьюго.

Теперь его левая ладонь сминала мою левую грудь, большой палец лез под папку с договорами, в мою плоть.

Меня пронял ужас. Меня подташнивало, мне было отвратно, но мозг кипел в поисках выхода. Музыка снаружи была слишком громкой: моего крика никто бы не услышал. Можно было рассмеяться, сделать вид, что уступаю, а потом дать ему локтем в лицо. Но он как-никак был моим начальником, и с рук мне это – в долгосрочной перспективе – не сошло бы. Должен был найтись какой-то весомый аргумент, которым я могла бы воспользоваться.

Зандер.

– Хьюго, – сказала я спокойно и жестко, – если ты хоть что-то мне сделаешь, я расскажу Зандеру.

Он застыл и фыркнул. Я увидела, что его ноздри раздулись, как бывало, когда он слишком возбуждался, когда рядом с ним оказывалось слишком много дурочек и кокаина.

– И? – спросил он, испепеляя меня взглядом.

– Ты хочешь расстроить нашего режиссера – восходящую звезду? Он тебя уважать перестанет, если узнает, что ты со мной сделал.

Он молча ярился.

– Зандер – пурист, – продолжила я. – Требует, чтобы вся его команда работала максимально слаженно. Да, конечно, снимать мы почти закончили, но на экраны фильм выйдет только через несколько месяцев. Ты хочешь рискнуть своими семью вложенными миллионами – и своими отношениями с Зандером – ради нескольких минут развлечения?

Я ненавидела себя за то, что произнесла в тот момент слово “развлечение”, но не отступалась, все заговаривала ему зубы. Какой другой довод привести, что еще прозвучит убедительно?

– Я с Зандером уже больше пяти лет работаю, – сказала я. – Я нужна ему, чтобы приводить его сценарии в божеский вид. А тебя он как долго знает?

Я уставилась Хьюго прямо в глаза, увидела в них еще больше злости и испугалась дальнейшего.

Он слегка отстранился, а потом налег на меня; его рот вплотную приблизился к моему.

– Думаешь, если у тебя этот сраный диплом Лиги плюща, то ты самая умная?

Хьюго резко отпустил меня, толкнул на прикроватный столик. Я налетела на него, выставила руку, чтобы не упасть.

– Думаешь, Зандеру на тебя не насрать? Сейчас сотни редакторов и продюсеров убить готовы, чтобы с ним поработать. А за фильм его кто платит?

Я выпрямилась и смотрела на него, прижимая к себе папку с договорами, как какой-то жалкий щит.

Вдруг Хьюго положил руку мне на плечо и пихнул к двери.

– Пошла на хер отсюда. И чтоб никому об этом ни слова. Потому что ничего не было. Я подписал какие-то договора. Если чего другое скажешь, никто тебе не поверит.

Он стоял, с двух сторон вцепившись руками в дверной косяк. Его халат, распахнувшись, открыл голую волосатую выпуклину; его член стоял колом.

Я подавила рвотный позыв и понеслась по коридору, сбежала по лестнице. Две нанятые девушки вытаращили на меня глаза и посторонились, ничего не сказав.

На первом этаже я на секунду задохнулась, не понимая, на каком я свете. Нужно было убираться оттуда. Но и Холли нужно было забрать. В голове у меня помутилось.

Хьюго, наверное, еще несколько минут будет нюхать кокаин. На людях он мне ничего не сделает.

Я пулей пролетела через кухню, выскочила на террасу с бассейном, где веселье было в полном разгаре, словно ничего не произошло.

Холли, куда, на хер, делась Холли?

Я нашла ее среди нескольких вставших в круг артистов и костюмеров; ее сияющее лицо морщилось от смеха.

– Холли, – сказала я, сознавая, насколько неуместной кажется эта срочность, – я ухожу. Пойдем, нам пора.

– Уже? – спросила она. Как невинно это прозвучало. – Не хочешь еще чуть-чуть побыть?

– Нет! – чуть ли не выкрикнула я, тяжело дыша. – Мне надо идти. Мне надо… У меня телефонный разговор назначен. Ты уверена, что хочешь остаться?

Остальные собравшиеся смотрели на меня, удивленные моим тоном.

Холли огляделась вокруг.

– Ну-у… мне бы хотелось. Ты не против?

При всех я больше ничего сказать не могла.

В отчаянии я повернулась к Клайву. Связь между геем-стилистом и актрисой-звездой всегда была сильной – и, возможно, самой надежной в смысле безопасности.

– Проследишь, чтобы она нормально домой добралась? Глаз с нее не спускай.

– Конечно, солнце. Хотя вообще-то ей не восемь лет. – Клайв испытующе посмотрел на меня. – А с тобой-то все нормально?

Во мне что-то обвалилось, и я едва не дала волю слезам, но сдержалась.

– Да, мне просто пора уходить. Но ты лично отвечаешь за то, чтобы она добралась домой. – Я ткнула в Клайва пальцем; мне было не до шуток.

Затем я отошла и выбежала из дому, заскочив по дороге в гостиную за сумкой. Я представляла себе, что Хьюго вот-вот явится из своей спальни и ссыплется по лестнице, как непреклонный злодей в слэшере.

Но я спаслась – заплетающиеся ноги вынесли меня из двойных дверей, пронесли по дугообразной подъездной дорожке.

Куда, на хер, делась моя машина?

На широкой пригородной улице было пугающе тихо; я бежала к машине мимо роскошных домов, под равнодушным вечерним небом. В каждом доме, когда я пробегала мимо, включались наружные сенсорные фонари, и из освещенных окон многомиллионных особняков до меня доносились голоса живущих там людей.

С огромным облегчением я наконец углядела свою машину и, как в лихорадке, с горем пополам открыла дверь. Попав внутрь, я заперлась и разревелась, сердце глухо стучало. Голова и руки тряслись на руле, я рыдала.

Вокруг никого не было. На общем плане была бы одна я – плачущая навзрыд, запертая во взятой напрокат машине, припаркованной на богатой улице в Беверли-Хиллз.

Немного успокоившись, я проверила свой “блэкберри”, понятия не имея, что мне делать. Проигнорировала поток сообщений о съемках. Нажала на письмо от мамы.

Привет, как ты там в ЛА? Я знаю, что съемки скоро заканчиваются, поэтому ты, наверное, очень занята и очень воодушевлена. Я так тобой горжусь. Трудись и дальше.

Все слезы я к тому моменту выплакала, совсем одеревенела. Я не думала, что смогу хоть что-то рассказать маме. Не думала, что хоть кому-то смогу хоть что-то рассказать. Все это время я была дурой, думая, что я в безопасности. Я едва ли не заслуживала своей участи.

И субботним вечером, когда такие вечеринки гудели по всему Лос-Анджелесу, я в одиночестве поехала домой. Чтобы забраться в постель и плакать.

Глава 37

Я сижу в шаге от Тома Галлагера, и сердце у меня все еще тяжко бьется. Том от меня всего в трех футах, а я ведь только что заново пережила тот эпизод из моей двадцативосьмилетней жизни, тот, который я всегда хотела забыть.

Прижатие – непрошеное – мужской плоти к моему телу. Пламенное желание вжаться в стену и слиться с ней: затвердевшие молекулы древесины и штукатурки вместо меня в моем мягком, ранимом, уязвимом теле.

– Вы тогда кому-нибудь об этом рассказали? – спрашивает меня Том. В его взгляде – сопереживание.

Я ничего не говорю. Никак одно с другим не согласуется: находиться здесь, так близко к нему, – и снова мучиться воспоминанием о другом, совсем не похожем мужчине рядом со мной.

Он снова заговаривает после долгого молчания.

– У нас так… принято, когда освещается подобный рассказ. Мы спрашиваем, рассказали ли вы тогда об этом кому-нибудь – другу, все равно кому. Чтобы мы могли поговорить с этим человеком и убедиться в том, что он об этом слышал.

– А что, если никому не рассказать, то ничего и не было?

Я произношу это обвинительным тоном.

– Нет, я не это хотел сказать.

На глазах у меня слезы – и вдруг мне становится ужасно стыдно плакать перед Томом Галлагером с его репутацией и знаменитой на весь мир семьей, с его счастливой легкой жизнью.

– Я просто хотел сказать, что… лучше бы получить подтверждение у того, кому вы доверились.

Доверилась. Кому мне было рассказывать? В Лос-Анджелесе я была одна-одинешенька. Все мои близкие друзья и родные были здесь, в Нью-Йорке. У меня не было никаких средств, никакой подушки безопасности, и я была полностью ответственна за съемки фильма стоимостью в пятнадцать миллионов долларов. Я чувствовала себя дурой оттого, что, не соображая, пошла с Хьюго в эту спальню.

– Да вот как-то этого я не предусмотрела, – говорю я с горьким сарказмом. – Разумеется, я должна была предвидеть, что через какое-то время меня будет об этом расспрашивать “Нью-Йорк таймс”. Значит, если я в 2006 году никому об этом не говорила, то мой рассказ не считается, так?

Он невесело смеется – пытается поднять мне настроение.

– Ну…

– Простите, – бурчу я. – Не озаботилась я этим.

Еще одна пауза.

– Значит, вы никому не рассказали?

Я вздыхаю.

– Сразу не рассказала. Мне оставалось еще две недели съемок, и я думала об одном: как их пережить с Хьюго под боком. Да и близких отношений у меня там ни с кем, в общем, не было.

Кроме Холли.

Родным рассказать я никак не могла. Это бы только подтвердило то, что они с самого начала думали о моей работе в кино: нечего мне там делать. Это притон порока, а не настоящая работа.

– Я… рассказала другу, может, двум, где-то год спустя, когда уже вернулась в Нью-Йорк.

– Год спустя? – Эти сведения его, похоже, разочаровывают.

– Да, год. Здешние друзья хотели знать, почему я больше не работаю в кино.

– Почему вы так долго никому не рассказывали?

И почему же?

– Я думала, мне никто не поверит. И я глупо себя чувствовала. Так глупо – головой нужно было думать, особенно после…

Вдруг я замолкаю.

– Особенно после чего?

Я сдаю назад в поисках почвы потверже.

– Ну, после всяких слухов, после всего, что я до того видела, все эти девушки, которые его окружали… Могла бы что-то заподозрить.

– Но до того, по вашим словам, вы думали, что женщины спят с ним добровольно. Что это не…

– Не насилие? – заканчиваю я вопрос Тома.

Он кивает.

Я вздыхаю, пытаюсь придать расспросам другое направление.

– Что касается насилия – так, наверное, это нужно называть – в отношении меня…

Это чужеродное слово мне произносить непросто. По моим представлениям, оно должно красоваться в новостных заголовках, а не вплетаться в ткань моего прошлого.

– Что касается того, что произошло на той вечеринке, – я просто пыталась это умалить. Хотя с того вечера для меня все изменилось.

– Каким образом?

– Прошли годы, прежде чем я осознала, как это на меня подействовало. После этого я как-то потеряла уверенность в себе. Меня пришибло, скукожило. Все время думала, что могла этого избежать, что должна была это предвидеть.

В этот момент возникает невозможный разрыв между тем, что я хочу сказать, и тем, что могу. И я сижу – рот почему-то как заткнутый, горло разбухло. Разглядываю замысловатый узор на обоях, не желая снова смотреть на Тома, по щекам тихо текут слезы.

– А хуже всего – то, что он мне сказал. Что мои рабочие отношения с Зандером ничего не значат, что мне никто не поверит. Я сказала себе, что это просто угрозы, но слова Хьюго все равно задели меня за живое. И я стала себе еще отвратительнее – потому что оказалось такой… восприимчивой.

Выполняю просьбу – называю имена и контактные данные нью-йоркских друзей, которым потом рассказала. Сижу как на иголках, глядя, как Том быстро записывает эти сведения в свой аккуратненький блокнотик. Думая о том, чего еще не говорила.

Мне вспоминается старая философская загадка: “Если в лесу падает дерево и этого никто не слышит…”

Интересно, сколько деревьев должно упасть неуслышанными, прежде чем мы поймем, что валится весь лес.

Я чувствую себя опустошенной усилием, с которым рассказывала эту часть истории. Подобно своей двадцативосьмилетней ипостаси тем ужасным вечером в Лос-Анджелесе, я хочу одного – пойти домой и забраться в постель.

Но Том Галлагер мягко понуждает меня продолжить.

– Поверьте, я провел достаточно таких разговоров и знаю… Никогда не стоит заканчивать на этой ноте, прямо на моменте травмы. Иначе по дороге домой вы совсем расклеитесь, и я, возможно, тоже.

Это кажется досадной попыткой проявить учтивость, но смысл в его словах есть.

– С вами произошло нечто ужасное, – продолжает он, взвешивая и обдумывая каждое слово. – Никто не должен ничего такого испытывать. Но вы как-то с этим справились. Расскажите, что было потом.

Дело ты свое знаешь, Том Галлагер, безмолвно признаю я.

Я закрываю глаза и переношусь через ту ночь.

Ложилась я в слезах. Утром проснулась с опухшими глазами и кашей в голове. И, хотя мой мир разваливался, солнце все равно светило. Как всегда – каждый день в Лос-Анджелесе.

Особая солнечная амнезия, на которой этот город специализируется.

Сначала было блаженное неведение только что проснувшегося человека. Мой мозг отмечал лишь яркий солнечный свет, больше ничего.

Потом я вспомнила: вечеринка, руки Хьюго на мне, ужас.

Отвращение к себе.

Головой нужно было думать.

Проплакав еще несколько часов, я отправила Холли сообщение.

Ты вчера нормально добралась?

Она ответила через сорок минут. Ага, отлично повеселилась! Меня Клайв довез.

Я вздохнула с облегчением. И с завистью – но это чувство я отогнала.

В конце концов, я не стала рассказывать Холли о том, что произошло накануне. Это было слишком унизительно: я, и. о. продюсера, подверглась такому подлому, животному нападению со стороны Хьюго. За какие-то пятнадцать минут оказалась втоптана в грязь, а вечеринка шла себе, и никто ни о чем не подозревал.

Поэтому я молчала. Строчила письма, пользуясь работой, чтобы преградить путь воспоминаниям о том, как Хьюго прижимается ко мне, как его пальцы сжимают мою кожу. Меня приводила в ужас одна мысль о сообщении или письме от него. К счастью, его имя на моем “блэкберри” не высвечивалось.

Но в первой половине дня позвонила Сильвия.

В оцепенении я ответила на ее обычный набор вопросов. Я и боялась, и надеялась, что она заметит легкую перемену в моем голосе, прервется и спросит: “С тобой ничего не случилось?”

Но прозвучало ее обычное: “Как там дела? По графику идем?”

– Какое у Зандера настроение? – спросила она. Как всегда, наш режиссер был у нее на первом месте.

– Да ничего, наверное. – Зандер меня в эту минуту мало волновал, но я сказала что-то неопределенное. – Кажется, хорошо провел время вчера на вечеринке.

– Ах да, вечеринка у Хьюго! И что это было?

В горле у меня набух ком, затошнило.

– Это, м-м… Была вечеринка у Хьюго. Только в доме побольше и с бассейном.

Сильвия хмыкнула.

– Главное, чтобы съемочная группа была довольна.

Сердце у меня зачастило, но я больше ничего не сказала. Молчание казалось наилучшим утешением.

– Простите, мне пора.

Говорю это Тому Галлагеру отрывисто, с категоричностью.

Вот чего я все это время хотела избежать.

Вот почему я, повинуясь инстинкту, молчала все эти годы. Я знала, что угрызения совести так или иначе меня парализуют.

– Вот так сразу? Вы закончили?

– Правило согласия, – киваю я с мрачной улыбкой. – Больше сегодня ничего не будет.

Вид у него разочарованный, словно он хочет большего.

Я вдруг воображаю себя насквозь мокрой тряпкой, которую этот мажористый журналист медленно отжимает, – скручивает меня все туже и туже, чтобы выжать все до последней капли.

– Послушайте, спасибо за чай, – кое-как выговариваю я тихим, чуть слышным голосом. – Но у меня завтра рано утром занятие.

В голове у меня сгущается тревога – как будто собираются грозовые тучи. Сваливай отсюда.

Я подаюсь вперед и нажимаю “СТОП” на его диктофоне. Красный огонек быстро гаснет.

Я думала, что, может быть, отведу этим вечером душу, но вместо этого напряжение сгустилось в нечто более темное, нечто более тягостное.

Потому что если бы я вернулась к тому, что успела сказать, то поняла бы, что не хватает нескольких кадров. Того, что я так кстати вырезала.

Видите ли, Том Галлагер, я вам еще много чего не рассказала.

Расшифровка разговора (фрагмент):

Встреча с Анонимным источником 1, “Траттория Сэла”,

вторник, 7 ноября, 14.11

аи 1: Да, было. Я тогда никому не сказала, потому что… Это бы мне слишком дорого стоило.

тг: Чего бы вам это стоило?

аи 1: Всего. Карьеры. Как люди тебя воспринимают. Захотят ли снова с тобой работать. Ты из тех, кто рыпаться будет – или нормальная девчонка? (Пауза.) С одной стороны, нужно прикидываться “клевой”, – но плохо, если будут думать, что ты легко идешь в койку. Или что ты станешь обвинять коллегу. Это как быть между двух огней. Выматывает. (Пауза.) Так что я решила, что легче всего будет заткнуться, помалкивать и делать вид, что ничего не было. В этом ведь тоже сила какая-то есть, правда?

Глава 38

Возвращаясь домой с Манхэттена, я, уставшая, выбираюсь из метро на Метрополитен-авеню; в нос ударяет смог, под землей уносится содрогающийся поезд. Темно, и, выйдя на улицу, я слышу, как пикает телефон.

Я смотрю на телефон с удивлением. Мне почти никто не звонит – особенно по вторникам в одиннадцать вечера.

Два пропущенных звонка. На автоответчике ничего, хотя звонивший должен был услышать записанное мной обращение.

Номер скрыт.

Интересно, совпадение ли это.

На улице ни души. Только осенний вечер и пар от моего дыхания в холодном воздухе.

Утром, в половине десятого я каким-то образом оказываюсь перед своей группой и потчую ее трехактной структурой сценария.

Хоть я и забралась в постель в полночь, совершенно обессилевшая после разговора, по пробуждении у меня открылось второе дыхание. Возможно, я наслаждаюсь тем, что демонстрирую свои познания в чем-то, не связанном с Хьюго Нортом. В обстановке, где я, в виде исключения, главная.

– Кто скажет, что происходит в третьем акте? – спрашиваю я студентов.

В ответ они таращат на меня затуманенные глаза. Я хочу крикнуть им: “Да вы знаете, как вам повезло, что вы можете каждый день этим заниматься?” Вот увязнут они через три года в офисной работе, будут лебезить перед каким-нибудь много о себе понимающим руководителем среднего звена просто ради ежемесячной зарплаты, тогда пожалеют, что не давали себе труда читать интересное, когда времени у них на это было сколько угодно.

– Ну же, – говорю я. – Это ведь азы. Классическая трехактная структура. Первый акт – завязка. Второй акт – конфронтация. А третий акт…?

– Какой-то большой бой? – предполагает Эвери.

– Эпический финал! – выкрикивает Дэнни.

– Да! – Я указываю на него пальцем, киваю. – Последняя битва. Рокки выходит против Аполло Крида. Битва при Хельмовой Пади.

Судорожно пытаюсь придумать пример, в котором было бы поменьше насилия.

– Дороти с друзьями сражаются со Злой ведьмой.

М-да, все равно без смерти не обошлось.

– Дамбо понимает, что может летать без волшебного перышка, – добавляю я торжествующим тоном.

– Значит, если второй акт весь о том, как назревает конфликт, об усиливающейся конфронтации, то в третьем акте все доходит до предела. Как называется эта вершина сюжетной структуры?

Я стукаю по спроецированной на экран диаграмме: неподписанная сюжетная линия тянется к высшей точке.

– Кульминация? – подает голос Клавдия.

В аудитории раздается смешок-другой – ясное дело, из-за эротического оттенка этого слова, но я не обращаю на них внимания.

Клавдия поникает.

– Точно, кульминация. Когда все решается раз и навсегда. Развязка конфликта.

– Как когда Кинг-Конг падает с Эмпайр-стейт-билдинг? – спрашивает кто-то.

– Тоже хороший пример, – киваю я. – Во многих фильмах именно тогда герой или положительный персонаж наконец побеждает.

– Но всегда ли они побеждают? – Дэнни, желая поумничать, смотрит на меня, подняв проколотую бровь.

Я смотрю на него, прищурившись.

– В кино – как правило, да.

А вот в жизни, хочу я добавить, не так уж и часто.

Днем, в 15.21, я с удивлением слышу робкий стук в мою дверь в присутственное время. В пятницу? Открываю дверь – там Клавдия: распахнутые глаза, смущенное лицо. Мне приятно ее видеть. Мне всегда хотелось узнать, что скрывается за этим занавесом темных волос, за этими настороженными глазами.

– Привет, Клавдия! – радуюсь я. – Заходи.

Она входит, пошаркивая, усаживается на пластиковый стул и нервно поглядывает в открытый дверной проем.

Заметив, что ей не по себе, я закрываю дверь кабинета.

– Как дела? – спрашиваю я.

Клавдия вымученно улыбается. Интересно, бывают ли в ее двадцатилетней жизни моменты, когда она чувствует себя уверенно, глядит на мир гордо, а не испуганно бегающими глазами, не так, как она сейчас разглядывает мой стол, на котором разложены книги и сценарии?

– Ты хотела… поговорить о чем-то конкретном?

Я замечаю, что ногти у нее обкусаны до мяса, зазубрены, как истерзанные скорлупки. На миг я впадаю в панику, подумав, что она пришла поговорить не об учебе, а о чем-то другом – о каком-нибудь парне, который повалил ее на постель на вечеринке, о каком-нибудь дяде, чей приход в гости вызывает ужас. Велю себе молчать, дать ей выговориться.

Пытаюсь передать ей телепатически: Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Наконец она открывает рот.

– Я… я хотела спросить, можем ли мы немного поговорить о моем сценарии?

Беззвучный прилив облегчения. Я проклинаю себя за то, что поспешила сделать такие нездоровые выводы.

Выуживаю ее сценарий из кучи в ящике стола и сразу вспоминаю, о чем он. Две сестры, американки доминиканского происхождения, на пороге отрочества проникаются чувствами к светловолосому подростку, поселившемуся по соседству.

При другом подходе мог бы получиться нервный остросюжетный фильм или подростковая дешевка. А так это неожиданно пронзительное изображение девичества и белых ворон, разрыва между детьми и родителями-иммигрантами.

– Мне кажется, отлично, – честно говорю я. – Очень точно показано, каково это… быть девочкой этого возраста.

– Правда? – Ее лицо сияет, и какое же это счастье – видеть, что она хоть на вот столечко выглянула из своего панциря.

Я не спрашиваю, основано ли все это на чем-то, что произошло с ней на самом деле, потому что в каком-то смысле это неважно. И не упоминаю о том, что в реальных условиях получить под такой сценарий деньги было бы трудно. Я просто говорю о самом сценарии, о волнующих отношениях между сестрами, о том, как можно усилить конфликт с родителями.

Клавдия воодушевлена, смотрит на меня с ликованием и благодарностью. Может быть, это для нее первый такой разговор тет-а-тет. Не о поправках, не о том, чего избегать. А просто о том, что она создала.

Я называю нескольких режиссеров, которые могут быть ей интересны: Кэтрин Хардвик, Селин Сьямма, Аличе Рорвахер. Впервые за долгое время я наслаждаюсь разговором с синефилом, пусть и вдвое моложе меня.

Это ведь такое счастье: посмотреть – впервые – “Небо над Берлином” и “Забойщика овец”. Я завидую Клавдии, у которой впереди еще столько несмотренных чудес. Хорошо быть такой юной, так легко восторгаться, быть такой слепой.

После ухода Клавдии я проверяю почту: отчасти надеюсь увидеть что-нибудь от Тома Галлагера, но там ничего нет, и я все-таки испытываю облегчение. Перескакиваю на страничку “Лос-Анджелес таймс” и задерживаюсь на интервью со всеми обожаемым седовласым актером.

“Мы – безвинные жертвы сумасбродных обвинений, – гласит вынесенная цитата. – Мир обезумел”.

Я качаю головой и выключаю компьютер.

Проходя через учебную часть, я останавливаюсь и прощаюсь с нашими администраторами.

– Иди домой и как следует отдохни на выходных, – говорит Марни, наш менеджер. – У тебя усталый вид.

Да уж не без того.

– Ты тоже, – говорю я. – Хороших выходных. Ого, хорошее шампанское! – Это я добавляю, заглядевшись на бутылку “Моэта”, стоящую у нее на столе. Большущая, блестящая, она кажется неуместной между картотечным шкафом и переполненными лотками для бумаг, поставленными друг на друга. – В пять часов хлопнешь пробкой?

– Ох, чуть не забыла! – всполошившись, Марни встает. – Это тебе. Днем прибыла. Шикарный поклонник, а?

Я замираю на месте, онемев от страха. И смотрю на нестандартную бутылку с капсулой из золотой фольги, туго охватившей матово-черное горлышко. Мне довелось знать одного-единственного человека, который может взять и прислать бутылку “Моэта”.

К “Моэту” прилагается карточка. Плотная кремовая бумага, а на ней шрифтом Times New Roman напечатано короткое послание:

Дорогая Сара!

Я подумал, что тебя это может порадовать – как напоминание о наших приятных встречах и кинематографических успехах. Надеюсь, скоро пообщаемся.

Х. Н.

Вся моя сила воли без остатка уходит на то, чтобы не схватить бутылку и не разбить ее о белую шлакоблочную стену нашей учебной части.

Но затем я понимаю, что сто лет не смаковала холодного, освежающего “Моэта”. Жалко было бы погубить отличнейшую бутылку отменного шампанского.

Поэтому я тащу бутылку домой в нашедшемся пластиковом пакете. Тяжелый, полный сосуд оттягивает дешевый синий пластик, кренит меня набок.

В Уильямсберге, дома, я убираю ее под раковину, к пульверизаторам с жидкостью для мытья окон и дезинфицирующим средством. Карточку засовываю под донышко бутылки. С глаз долой – из сердца вон, говорю я себе.

Но думать я могу только о том, что Хьюго Норт знает, как меня найти. Ему от меня что-то нужно. И он ненавидит, когда ему отказывают.

Наутро в субботу я просыпаюсь с благодарностью за свет октябрьского солнца на моей постели, под шум улицы прямо у меня под окном. Весь вечер накануне меня беспокоила бутылка “Моэта” под раковиной. Я прогнала искушение откупорить ее и выпить целиком – просто ради краткого забвения, которое это могло принести. Переждала вечер в состоянии полуиспуга и уснула тревожным сном.

Проснувшись, я хочу, чтобы можно было избежать неотвратимого: погружения в телефон, просматривания приложений и заголовков. Но устоять я не могу. Меня с неизбежностью тянет к последним новостям от “Голливуд репортер”. И там – бац, как я наполовину боялась, наполовину воображала, – я вижу ее имя.

Холли Рэндольф о своей #MeToo-истории.

Я сажусь прямо; в субботу, с утра пораньше, у меня крутит живот от прихода адреналина и тошноты.

Смотрю другие сообщения, но больше никто со мной связаться не пытался. Можно вздохнуть спокойно.

Жму ссылку на статью и пробегаю ее глазами один раз, потом – второй, помедленнее.

В интервью по поводу фильма “Ливень в Техасе”, скоро выходящего на экран, Холли Рэндольф загадочно высказалась о набирающем обороты движении #MeToo. На вопрос о том, подвергалась ли она когда-нибудь во время работы сексуальным домогательствам или приставаниям в любой форме, в видеоинтервью для “Индивайр” она ответила: “Сейчас я не буду вдаваться ни в какие подробности. В данный момент я нахожусь здесь, чтобы поговорить о своем новом фильме”.

Умница, думаю я.

Холли, неизменно профессиональная, всегда сосредоточенная на работе.

Даже под напором Рэндольф осталась тверда.

“Когда я буду готова, я, возможно решу обнародовать свою историю – в свое время. Пока же я хочу сказать следующее: да, конечно, мне приходилось с этим сталкиваться. Я думаю, что каждой молодой актрисе в Голливуде приходилось. Это – особенность киноиндустрии”.

Это повторяется на моем мониторе вынесенной цитатой, буквы выделены полужирным шрифтом и обрамлены для усиления эффекта: “Это – особенность киноиндустрии”.

“Я бы хотела еще на некоторое время оставить это моим частным делом. Так что прошу с этим считаться”.

Рэндольф не стала говорить, имеет ли кто-нибудь из мужчин, обвиняющихся сейчас в сексуальных домогательствах, отношение к тому, что произошло с ней.

На этой неделе сценарист и режиссер Зандер Шульц выступил с заявлением, в котором утверждается, что он никогда не наблюдал никакого сексуального насилия на съемочных площадках своих фильмов. Рэндольф снималась у Шульца в “Яростной” – фильме, который, как принято считать, сделал ее актрисой первого ряда.

В киноиндустрии делается все больше предположений о том, кто из виновных остается неназванным; репутация множества звезд и руководителей уже запятнана.

Значит, Холли заговорила об этом, но всей истории не рассказала. Интересно, что ее останавливает. Угроза судом? Подписка о неразглашении, которую ее заставили дать после того, как я потеряла с ней связь? Присланная таинственная бутылка “Моэта”, подразумевающая угрозу?

А может быть, она ждет, чтобы кто-нибудь еще высказался, чтобы нашелся еще хоть один человек, способный подтвердить правду, которую она скрывает?

И я понимаю, что даже теперь не очень-то знаю всего, что случилось с Холли в те несколько месяцев, что мы были друзьями и коллегами там, в залитом солнцем Лос-Анджелесе, десять лет назад.

Поэтому я, подобно всему остальному человечеству, покорно дожидаюсь, когда с ее губ слетит следующая реплика.

Когда будете готовы, Холли Рэндольф.

В воскресенье я, как примерная дочь, отправляюсь во Флашинг. Димсамы в ресторане, кругом, куда ни глянь – рыдающие младенцы и суматошные разновозрастные семьи, объедающиеся за круглыми столами. Их жизнь продолжится, не потревоженная заявлениями для прессы от знаменитостей, с которыми они никогда не встретятся.

Потом мы с родителями отбываем к ним на квартиру, где опять пьем чай и смотрим новые видео от Карен: ее дети выступают с фортепьянным концертом. Я опять уверяю родителей, что их тридцатидевятилетняя одинокая дочь в полном порядке, что им не нужно обо мне беспокоиться и нет, не нужно пытаться свести меня с сыном отцовского однокашника, который недавно разъехался со своей подружкой-блондинкой со Среднего Запада.

– У меня все отлично. Правда, – говорю я им на своем нескладном кантонском.

Думать я могу только об этой нестандартной бутылке шампанского, спрятанной под раковиной, как бомба с часовым механизмом, невидимой.

Когда я выхожу из их дома, небо темнеет, облако скрывает октябрьское солнце. Сразу к метро я не иду – решаю заглянуть в библиотеку Куинса, ноги сами ведут меня некогда привычной дорогой туда, где она высится над оживленной развилкой; мимо, как всегда, толпой валит народ.

Я жду приступа ностальгии, когда вхожу в стеклянные двери, но внутри все обновлено. В диковинку видеть ярко-белые стены, высокотехнологичные сенсорные экраны, заменившие бесхитростные карточные каталоги моей юности.

А вот демографические показатели не изменились: читальный зал по-прежнему заполнен китайцами всех возрастов, стариками, детьми, одинокими подростками с рюкзаками. Все читают или печатают, как-то по отдельности изо всех сил стараясь соответствовать стереотипу прилежного, усердного китайца.

Все эти поколения, целеустремленно занимающиеся вокруг меня в тишине, действуют на меня как-то ободряюще.

На нижнем этаже я обнаруживаю несколько полок, заполненных подержанными материалами, продающимися по цене от доллара до трех. Книги, DVD, CD, в которых библиотека больше не нуждается. Меня всегда тянет к таким полкам – мало ли на какие списанные сокровища наткнешься. Перебираю коробочки с DVD, мысленно пробегая мимо сиквелов боевиков, инфантильных шаблонных комедий и мелодрам, которые мне до лампочки.

И там – на средней полке, между римейком фильма ужасов и вторым сезоном всеми любимого ситкома из девяностых, – я замечаю знакомое название: “Яростная”.

Здесь? На нижнем этаже библиотеки Куинса?

Говорю себе, что это просто совпадение: “Яростная” была популярным фильмом. В библиотеке, наверное, было несколько экземпляров, вот один и решили продать.

Этот минималистичный шрифт и палитру я где угодно узнаю. Переворачиваю коробочку с DVD: крупный план лица Холли в три четверти, в глазах – намек на страх, уравновешенный проблеском героической решимости.

Это совпадение действует мне на нервы. Удивление, омраченное тошнотой, всегда сопровождающей воспоминания об этом фильме.

Но и отчетливая гордость тоже.

Я переворачиваю коробочку, просматриваю титры на задней стороне. А там, если как следует прищуриться, можно увидеть мое имя, втиснутое между всеми прочими. Ассистент продюсера: Сара Лай.

Это мое имя! Хочу я крикнуть ближайшему ко мне человеку. Глядите, это я! Я сделала этот фильм!

Я едва не указываю на это библиотекарше, когда даю ей два доллара за DVD. Но мне не хочется привлекать внимания к иронии всей этой ситуации. Она спросит, продолжаю ли я делать фильмы, и на ее лицо набежит разочарование, когда я скажу, что нет, больше не делаю. Поэтому я запихиваю подержанный DVD в сумку и выхожу из библиотеки Куинса, оставляя позади этот светлый интерьер, это пространство, одновременно привычное и новое, где вполголоса переговариваются тихие люди, надеющиеся на будущее.

Я – всего лишь еще одно лицо в море черноволосых индивидов: шагаю по тротуару, ныряю в подземку и сажусь в поезд.

Дома я вставляю серебристый диск в DVD-проигрыватель. На нем есть царапины – на любом библиотечном DVD они будут, – но после нескольких пробуксовок на телеэкране загорается меню.

Казалось бы, я, как ассистент продюсера, должна быть неплохо знакома с DVD с “Яростной”. Но прокатные сроки так сдвигались, что DVD вышел спустя порядочное время после того, как мы сняли фильм – почти через два года после той осени в Лос-Анджелесе. Ну а к тому моменту… фильм меня уже не очень-то занимал: мои к нему чувства исказились до неузнаваемости.

Я помню, что мне прислали несколько этих DVD, но радости они мне доставляли мало. Один я подарила родителям, по одному брату с сестрой, остальные же пылились где-то среди моих вещей – как были, в целлофане.

Все эти годы меня не особенно тянуло смотреть этот фильм, хоть он и утверждался все прочнее в культовом статусе как образцовый инди-триллер, хоть мое имя и впихнули в титры.

Теперь, десятилетие спустя, я сижу на диване, уставившись на DVD-меню на экране. Фоновая музыка – напряженная, но сдержанная: неспешный гитарный перебор, достигающий зловещего крещендо и повторяющийся сначала – по кругу. Снова и снова слышать ее – нервирует, и в какой-то момент я выключаю звук, раздумываю, что бы выбрать.

В самой мысли об этом фильме есть что-то больное, какой-то яд, опоганивший все мои ассоциации с ним. Я вдоволь наплавалась в этом токсичном озере за последнее время – с тех пор как начала говорить с Томом.

Поэтому я пренебрегаю пунктом “Просмотр фильма” и выбираю “Дополнительные материалы”. Вырезанных сцен нет, но я смотрю первый трейлер фильма. Придурковатый мужской голос вводит нас в курс дела: “Она потеряла любимого человека – но не знала, какой он хранит секрет… И с кем он борется”.

Меня передергивает. Так, это определенно устарело.

Что еще померкнет при пересмотре десять лет спустя?

Я замечаю, что в дополнительные материалы на DVD вошли пробы Холли на роль. Изображение зернистое, качество звука чудовищное. Но видеть двадцатитрехлетнюю Холли, еще не достигшую суперзвездных высот, с которых она теперь оглядывает мир, – страшно увлекательно. Волосы у нее темно-русые, а макияж совсем не хорош по сравнению с тем, что мы привыкли видеть сегодня. И все-таки это, несомненно, Холли Рэндольф – лицо, как всегда, выразительно, реплики, талант так же отчетливы тогда, как и сейчас.

Это, получается, кадры, которые Брайан, помощник Вэл, снял в помещении для проб тем летним днем, где Зандер с Хьюго осыпали приветствиями процессию актрис, а я молча наблюдала, держась в тени.

Мне делается не по себе, когда я смотрю те же самые пробы с другого ракурса, более официального. Камера наезжает и дает Холли почтительным крупным планом – так, как в дальнейшем будут делать бесчисленные другие камеры.

Подумать только – я была прямо там, за кадром. Мое присутствие в том самом помещении осталось совершенно незамеченным всеми, кто с тех пор смотрел эти дополнительные материалы. Кто никогда не узнает, что некто по имени Сара Лай была там, на том самом чтении из сценария, которое сделало Холли Рэндольф знаменитой.

Я вникаю в меню; моим любопытством движет темный, необъяснимый порыв.

И тут, на втором экране дополнительных материалов, я вижу нечто под названием “Выковано при белом накале: создание «Яростной»”.

Я как-то сумела забыть о существовании этого раздела, хотя сама же наняла пресс-службу для его подготовки. После всего случившегося я бы не вынесла очередных пиар-прикрас, свидетельствующих о замечательном таланте Зандера, о том, как члены нашей удивительной группы бесконечно нахваливают друг дружку за кулисами съемок.

Тьфу.

Но на этот раз я нажимаю “Просмотр”.

DVD, жужжа, несется к тому, что я выбрала, из темноты выступает изображение.

Разумеется, Холли.

На крупном плане, обращаясь к тряской ручной камере, Холли слегка улыбается.

– Привет, я Холли Рэндольф, и это первый день съемок “Яростной”. И я очень рада играть роль Кэти Филипс!

Потом – общий план: Зандер режиссирует, говорит что-то повелительное и серьезное. Другой кадр: Холли смеется с микрофонным оператором Карлосом, с Клайвом и Марисой. Несколько склеек: другие актеры панибратски общаются с членами съемочной группы – а потом, прямо передо мной на экране – Хьюго. Средний план: он скалится в камеру.

Меня прошибает дурнота: вот так вот с ним столкнуться – пленка накрепко запечатлела эти мгновения.

Его полнейшая уверенность в себе, огонек в глазах, когда он включал обаяние.

Я не хочу смотреть дальше, но смотрю.

Его британское произношение змеей наползает на меня.

– Я – Хьюго Норт. Я исполнительный продюсер этого потрясающего фильма, “Яростная”. Это первый день съемок. Пойдемте приглядимся.

Я, разумеется, помню этот дубль. Кадры, на которых мы с Хьюго разговариваем на камеру, улыбаясь, демонстрируем дух товарищества, так и не использовали. Удивительного тут мало.

Я нажимаю на пульте “паузу” и изучаю застывшее изображение; по экрану тянутся, подрагивая, две белые дорожки.

Позади Хьюго я узнаю студию, которую мы арендовали много месяцев. Смотрю на этот фон – и мгновенно переношусь в тот момент, в первый день производства.

А вглядевшись, я замечаю за несколько шагов позади Хьюго другую фигуру: молодую женщину, ее длинные черные волосы едва попадают в кадр.

Содрогнувшись от узнавания, я понимаю, что это я.

Призраком на заднем плане этого видео, как нечто из японского фильма ужасов.

Я там, практически скрытая в этом самом кадре – не знающая, что вскоре случится со мной, со столь многими из нас.

Но я – единственный человек, которому могло прийти в голову искать эти следы. Больше никому и дела до этого нет.

Расшифровка разговора (фрагмент):

Входящий телефонный звонок, среда, 9 ноября, 16.23

лили уинтерс: Здравствуйте, это Том Галлагер?

том галлагер: М-м, да, это я. Кто говорит?

лу: Я Лили Уинтерс. Я занимаюсь коммуникациями, и некоторое время назад я работала с вашим дядей Полом на его сенаторских кампаниях.

тг: А, ясно. Здравствуйте, чем я… чем могу помочь? Мы с Полом сейчас не особенно поддерживаем связь.

лу: Да я не по этому поводу. Я сейчас звоню от пиар-отдела “Конквеста”.

тг: Пиар-отдела “Конквеста”?

лу: Именно так. Я занимаюсь всеми коммуникациями и медиа продюсера Хьюго Норта.

тг: Вот как. Откуда у вас мой телефон?

лу: Ну, вы журналист, я пиарщица. Невелика трудность.

тг: Что вам угодно, Лили?

лу: (Пауза.) Мы слышали, что… вы, кажется, работаете над статьей о Хьюго, о его приходе в киноиндустрию и, возможно, о его пути после этого. Верно?

тг: Я общаюсь со множеством людей в связи с разными историями, так что… еще нельзя сказать, из чего вырисуется пригодная к публикации статья, а из чего нет.

лу: Разумеется. Но нас немного беспокоит, что вы, кажется, общаетесь не с теми людьми. О том, что касается Хьюго.

тг: Что вы имеете в виду? “Не с теми”?

лу: Ну, Хьюго – очень успешный продюсер и бизнесмен. Как вы понимаете, всегда найдутся люди, которые захотят навредить человеку, который настолько на виду. Нам было бы ужасно неприятно думать, что “Таймс” будет заниматься каким-то очернительством.

тг: Очернительством? Нет, я ничего такого не пишу.

лу: Я в этом не сомневаюсь. И все-таки вам нужно быть осторожным и убедиться в том, что вы общаетесь только с достойными источниками.

тг: А… чем определяется, достойный источник или нет?

лу: Я думаю, мы все знаем, каким женщинам можно верить, а каким нельзя. Озлобленных людей в мире, вероятно, много. (Пауза.) Мы были бы рады поработать с вами над статьей. Если вы нам побольше о ней расскажете.

Глава 39

Две недели спустя Том Галлагер находится в моей квартире в Бруклине, на неблагополучной окраине Уильямсберга.

Я пригласила его к себе на последний наш разговор. Я говорю себе, что никаких скрытых мотивов тут нет – просто прибегнуть к помощи родных стен.

Я читала немало недавних разоблачений и знаю, что многие приглашали журналистов к себе домой и там излагали свои повести из прошлого. Некоторые звезды даже рассказывали свои истории репортерам в уединении гостиничного номера – черноватая ирония, которая меня почему-то забавляет.

Мой дом не производит большого впечатления – скромное жилье, которое я едва могу себе позволить на свою преподавательскую зарплату. Я уже довольно давно не впускала в свою квартиру мужчины какого бы то ни было возраста. Но, глядя этим утром по сторонам, я понимаю, что краснеть мне, в общем, особо не за что.

Квартира моя просто обставлена, к стенам скотчем прикреплены постеры – картины, виды, – как будто я еще студентка. С первого взгляда и не скажешь, что я когда-то работала в киноиндустрии. В прихожей – большой японский постер к “Кинг-Конгу против Годзиллы” (1962), но никаких фотографий меня на съемочной площадке или на красной ковровой дорожке, никаких памятных хлопушек-нумераторов и уж точно никаких “Оскаров” и “Золотых глобусов” на видном месте.

Но если Том приглядится, то увидит стопки студенческих сценариев, книги о сценарном деле и кинокритике, объем и разнообразие моего собрания DVD, громоздящихся на полу, на столах, на подоконнике.

DVD c “Яростной” я оставила на журнальном столике – макгаффин, так и бросающийся в глаза. Зоркий расследователь вроде Тома никак не пройдет мимо, не высказавшись на его счет.

Но, дожидаясь, пока заварится наш чай, глядя, как Том вежливо просматривает заглавия моих книг, работы, выбранные мной для стен, я нервничаю. Какое мне дело, что этот двадцатисемилетний человек подумает о моем выборе литературы?

Он просто журналист, пришел поработать. Извлечь из меня остаток истории.

А я – просто источник, освобождаюсь от прошлого. Все еще раздумываю, сколько ему рассказать.

Это транзакция, прагматичный обмен, и не более того.

Как по сигналу, Том кивает на DVD с “Яростной”, лежащий на журнальном столике.

– Пересматривали?

Мы сидим на противоположных концах дивана, между нами – полторы подушки. Диктофон – рядом, на журнальном столике, но не включен.

– Забавно – наткнулась на распродаже в библиотеке Куинса. На той неделе.

Я описываю случившееся подробнее, преувеличивая свое потрясение.

Он отзывается со вдумчивым воодушевлением; его голубые глаза горят.

– А что библиотекарша сказала? О том, что вы на этом фильме работали?

– Я… ей не говорила. Я просто… Ну а зачем?

Молчание, и я смотрю на пар, поднимающийся над моим марокканским мятным чаем, чувствую, как давит на меня вес минувших десяти лет. В этот момент он кладет палец на кнопку записи диктофона.

– Вы не против? – спрашивает он.

Загорается красный огонек, и он откидывается назад. Мы снова на безопасном расстоянии друг от друга.

– Какие сейчас чувства вызывает у вас этот фильм? – спрашивает он.

– Я знаю, что должна гордиться, – говорю я. – Фильм-то хороший. Награды получал, в некоторых кругах это культовая классика. Но… к его созданию имела отношение другая моя ипостась. Более молодая, более доверчивая я.

Сара, которая хотела одного – появиться в титрах, где мое имя было бы сдавлено до неузнаваемости.

– Мне стыдно, что я была такой доверчивой. За то, что так вкалывала… впустую.

– Вам правда кажется, что впустую?

– Да, – раздраженно огрызаюсь я. – Впустую. Ну, серьезно… Что я с этого получила?

Я обвожу рукой квартирку, груды непрочитанных студенческих сценариев, из которых никогда ничего не выйдет.

– Что вы сейчас чувствуете, когда думаете об этом фильме? И о съемках, и обо всем, что произошло?

– Я чувствую стыд. За свою глупость… И я чувствую вину.

Смотрю в сторону, на пустой телеэкран. На его тусклой черной поверхности отражаются наши фигуры.

Мысленно я вижу – со спины – фигуры двух молодых женщин, входящих в золоченый лифт лос-анджелесского отеля десять лет назад.

– Вину? – Вопросительная нота в голосе Тома звучит, как колокол.

– Да, вину. – Я снова смотрю ему в глаза. – Готовы дослушать мою историю?

После той вечеринки дома у Хьюго все оставшееся время съемок я была зомби.

– В каком смысле “зомби”?

Тут я могла бы пошутить насчет Джорджа Ромеро, “Съемки живых мертвецов” или чего-то в таком духе, но ничего смешного в этом нет.

Наверное, оцепенение, в которое я впала наутро после той вечеринки… в общем, это оцепенение длилось до конца съемок, а возможно, и несколько месяцев после них. Будучи не в силах никому рассказать о том, что случилось в тот вечер, я спряталась в одинокий, безрадостный кокон – и сосредоточилась исключительно на завершении съемок, на том, чтобы одолевать рабочую логистику, бесконечный список дел, внешне играть роль дружелюбного, компетентного продюсера.

Но больше ни с чем справиться я не могла. Я лишилась всех прочих устремлений, всякого реального ощущения восторга и товарищества.

Внутри я развалилась на части.

Над всем этим нависал бесформенный страх снова увидеть Хьюго. У меня внутри что-то распоролось, хоть я и говорила себе, что в тот вечер он прижал меня к стене, по руке погладил, а больше ничего и не сделал. Я же знаю, что он сделал бы больше, будь у него возможность.

Скрытый ужас пульсировал за самым пределом моей слышимости – словно низкий, мощный бас, настойчивый, действующий на нервы, – каждый раз, когда я оказывалась с Хьюго в одном помещении. А избегать его было невозможно. Он был повсюду; близился конец съемок, и он делался все шумнее, оживленнее, радостнее.

Со мной Хьюго вел себя так, как будто на вечеринке ничего необычного не произошло. Я просто поднялась к нему в комнату подписать договоры, а потом пошла домой.

И возможно, для него ничего странного в этом не было. Возможно, так он вел себя со всеми молодыми женщинами в своем окружении.

На предпоследней неделе съемок я с тяжелым сердцем сидела в баре “Шато Мармон”, болтала с кем-то из съемочной группы и думала, где сейчас Хьюго. Кортни уже пошла домой. Она оставила мне два сценария, которые Хьюго попросил ее распечатать и вечером ему принести. Я взяла их с неохотой, как будто они были заразные.

Но из любопытства я на эти сценарии взглянула. “Мертвые не умеют говорить”. “Невидимые пожары”. Возможно, какие-то триллеры, вероятно, в жанре хоррора – но имен сценаристов я не узнала. На сценариях не было логотипа агентства, а это означало, что они попали к Хьюго со стороны. Он что, обсуждал с Зандером новые проекты, не известив ни меня, ни Сильвию?

В принципе, это было поводом для беспокойства, но работа над фильмом продолжалась, и поразмыслить об этом я не успевала. “Я думаю, что Хьюго хочет почитать их на выходных”, – туманно сказала мне Кортни, села в свой RAV 4 цвета электрик и уехала.

И, ясное дело, не прошло и часа, как я получила от Хьюго смс.

Эти 2 сценария от Кортни нужны мне сегодня. Принеси ко мне в номер 72. Я сейчас там.

От одной мысли об этом меня замутило.

Ни за что на свете я не пошла бы к нему в номер одна.

Зажглось другое сообщение, словно он прочел мои мысли:

Принеси их сама. Не вздумай посылать консьержа. Нам много о чем нужно поговорить.

Я задумалась: получится ли у меня встать буквально на пороге его номера, пихнуть туда сценарии, когда он откроет дверь, и дать деру?

Но потом я вспомнила, как он загнал меня на лестницу – и в ту спальню. Он был физически сильнее меня. Ему всего-то было бы нужно втащить меня внутрь, захлопнуть дверь, закрыть на задвижку… Ощущение его мясистых рук, крепко вцепившихся в мое предплечье, его пальца, пробирающегося вниз по моему голому плечу, сказанные им слова. Я с отвращением содрогнулась.

Я стояла у лифтов отеля в ярости от того, что приходится вот так вот проводить вечер, и пыталась придумать, как сделать так, чтобы мой начальник снова меня не облапал.

Я, наверное, с головой погрузилась в свои мысли, потому что едва не проглядела Зандера, быстро проходившего мимо в своих обычных черной футболке и джинсах. Увидев меня, он остановился.

– Сара, не ожидал тебя здесь увидеть.

Я подняла глаза. Вне съемок Зандер казался более раскованным – вовсе не имел того напыщенного вида, с которым ходил на площадке. Он, похоже, собрался тусоваться: волосы намазаны гелем, бейсболки нет. Как бы меня ни возмущала неприветливость Зандера в последние недели, при виде его я испытала странное чувство облегчения.

– О, привет, – сказала я. – Куда направляешься?

Он пожал плечами.

– Встречаюсь кое с кем в “Мондриане”. А у тебя какие планы?

– Я, м-м… – я замолчала. В голову мне пришла мысль. – Скажи, есть у тебя пять минут?

Зандер с недовольным видом глянул на часы.

– В общем, нет.

Я пропустила это мимо ушей.

– Послушай, мне очень, очень нужно, чтобы ты сделал мне одолжение. Хьюго попросил меня занести ему эти сценарии, а я не хочу подниматься к нему в номер. Можешь сбегать ему их отдать?

– Что?

Бросил одно резкое слово. О таком просят личного помощника или стажера, а не самого автора сценария и режиссера, когда фильм находится в производстве.

Придется намекнуть на правду. Иначе мне его не убедить.

Я поглядела на него умоляюще, задышала неровно и возненавидела себя в эту минуту за то, что пришлось разыгрывать деву в беде перед Зандером Шульцем: роль, которая вызывала у меня отвращение, и человек, которого мне было отвратительно просить о помощи.

– Сам знаешь, каков Хьюго пьяный или под кайфом, – сказала я. – Я просто… я просто не хочу туда подниматься. Женщина. Одна.

Зандер молчал и смотрел на меня. Может, и подействует на него.

Каждая феминистская молекула моего тела кипела от негодования, но я гнула свое.

– Сам знаешь, каков он. С женщинами.

Может быть, Зандер знал это наверняка, а может быть, и не знал. Но он так и стоял на месте, обдумывая мои слова.

– Это займет у тебя буквально пять минут, – прибавила я. – Номер 72. Пожалуйста. Была бы мужчиной – не просила бы.

Зандер глядел на меня, как бы оценивая правдивость моего заявления. Коротко кивнул, в его глазах проглянуло понимание – или, может быть, я это вообразила.

– Ладно, – сказал он. – Сделаю.

Чувство облегчения захлестнуло меня.

– Спасибо, спасибо, спасибо, – сказала я. – С меня по-крупному причитается.

Зандер нахмурился.

– Ты как вообще справляешься?

Это что-то новенькое. Зандер спрашивает, как у меня дела, выказывая некий редкий признак заботы о другом человеке?

– М-м… – Я почувствовала в голосе дрожь и удивилась тому, что разволновалась так легко – от этого малейшего проявления сочувствия. Прикрикнула на себя: не плакать! Только не перед Зандером. Ничего более унизительного я и представить себе не могла. – М-м, да все в порядке. Устала просто от стольких недель съемок.

Я отвела взгляд, чувствуя, как на глазах выступают слезы.

– Да, вид у тебя усталый. Ну, немного осталось. Так, где эта крутая Сара, которую я так давно знаю? Куда она делась?

Не знаю, хотела я сказать ему. С ней что-то стряслось. И она пустилась в бега.

Глава 40

В ту минуту я ближе всего подошла к тому, чтобы открыть Зандеру правду о Хьюго. Может, он уже знал, просто ему было все равно, потому что поведение Хьюго не сказывалось неблагоприятно на нем – режиссере, пользовавшемся его щедростью.

Если бы я тогда что-нибудь сказала…

Качаю головой. Какой смысл задавать этот вопрос?

Так я и провела те последние недели съемок – как в тумане. Я вконец обессилела, скача из офиса на съемочную площадку, а оттуда – выпить с кем-то или наскоро пообедать где-нибудь в скрещении лос-анджелесских улиц. Но из всех мест прочнее всего засело мне в память то, куда я все время возвращаюсь: лобби “Шато Мармон”.

Входишь – и перед тобой уютные кресла в стиле ар-деко, тени от пальм, падающие на стены. Впереди виднеется бар, где наша съемочная группа провела много вечеров, выпивая рюмку-другую перед тем, как разойтись по домам. А за углом – лифты, неприметно уносящие постояльцев в роскошные номера и апартаменты наверху.

За неделю до окончания съемок я, как обычно, направлялась туда – и осознала, что всю эту неделю почти не видела Холли и не говорила с ней. После шести недель съемок Холли, скорее всего, ужасно устала от изнурительной работы, от бремени надежды на то, что эта роль станет поворотной в ее карьере, – ей удавались каждая сцена, каждый дубль, каждое мгновение, что она существовала перед камерой.

Я же ушла в свой жалкий кокон, парализованная стыдом, напавшим на меня после вечеринки у Хьюго.

Еще я втайне завидовала Холли. Несмотря на нашу дружбу, во время съемок между нами постепенно выросла стена. А как иначе? Холли была нашей звездой, и на площадке исполнялось любое ее желание. Если она замерзала, ей подавали пальто. Ей в одну секунду освежали макияж. Ее отвозили, куда ей было нужно. Актеры существуют как некие бессмертные сущности, осеняющие съемочную площадку своим присутствием, – свет выставляется буквально так, чтобы озарять их неземную красу, режиссеры, костюмеры, гримеры постоянно напоминают им, что выглядят они потрясающе, что они невероятные, что они – само совершенство (при условии, что они не нарушают правил игры).

Я же тем временем работала не покладая рук в нескончаемом потоке писем и звонков, да и Сильвия с Хьюго донимали меня своими требованиями.

Так что да, я стала досадовать на ту легкость, с которой существовала Холли, на то, как все с ней носятся. А кто бы не стал?

В тот пятничный вечер я засиделась в офисе; все остальные уже давно ушли. Из-за пробок я запоздала на наши еженедельные пятничные посиделки в “Шато Мармон”. Подумала, не воспользоваться ли услугами парковщика, но цена была запредельная. Покружив по соседним кварталам, я в конце концов с грехом пополам втиснулась между двумя машинами, а потом десять минут шла в горку к отелю.

В лобби я прибыла запыхавшейся. Швейцар был не в восторге от того очевидного обстоятельства, что я припарковалась в другом месте и пришла пешком. В лобби-баре я увидела всего нескольких осветителей и звуковиков – малую часть обычной компании.

– А где все? – спросила я.

– Разошлись пораньше по домам, – пробормотал Чес, второй ассистент оператора. – Или ужинать пошли.

– Ясно, – я проклинала себя за то, что так задержалась в офисе. – А где Холли?

– Ей нужно было куда-то сходить. – Чес отпил крафтового пива. – Может, она еще где-то в отеле.

Озадаченная, я вышла в фойе, глядя в “блэкберри”. Может, Холли пошла в уборную. В уборные “Шато Мармон” всегда имело смысл зайти и просто так – ради исторического интерьера и возможности краем глаза увидеть какую-нибудь знаменитость в состоянии некоторого опьянения.

Но, подняв глаза от телефона, я заметила прямо за углом Кортни с Холли – они собирались войти в открытые двери лифта.

Я окликнула их. Они обернулись.

– Привет! – сказала я. – Уходите?

Кортни решительно кивнула. Она находилась в деловом режиме, держала Холли под локоть, как будто вела ее навстречу некоей понятной без слов участи.

– Привет! – откликнулась Холли, сверкнув своей ослепительной улыбкой.

– Уходим-уходим, – объяснила Кортни. – Просто Хьюго сказал, что хочет сейчас с Холли о чем-то поговорить.

– Погодите… – В голове у меня зазвонил набатный колокол. – Вы идете к нему в номер?

Я в смятении посмотрела на Кортни, хотела…

(Глубокий вдох. Начни сначала.)

…хотела установить какой-то контакт, но лицо у нее было пустое и ничего мне не сказало.

– Пять минут, и все, – заверила меня Холли.

– Он не сказал зачем? – спросила я, пытаясь их задержать.

– Нет. – Кортни пожала плечами. – Сказал только, что это довольно срочно и мне надо немедленно ее привести.

Я уже была всего в нескольких футах от них, но они успели зайти в лифт и глядели на меня оттуда, ни о чем не догадываясь. Кортни нажала на кнопку седьмого этажа.

Внутри у меня что-то свело от напряжения.

– И ты все время будешь с ней? – Я обращалась непосредственно к Кортни, ждала подтверждения.

– Возможно, – сказала она. Лицо ее было непроницаемо.

– Просто… – Я хотела сказать что-то еще, что угодно. Взглянула на Холли – и она пытливо посмотрела на меня.

– Сара, что-то не так? – спросила она.

Я замешкалась с открытым ртом.

И в это мгновение двери лифта закрылись, отрезав их от меня.

– Ох, нет, – прошептала я в никуда.

Я приросла к месту в этом сияющем лобби, желая, чтобы лифт не работал, чтобы тросы не двигались, чтобы двери не открылись на седьмом этаже, приближая их к номеру 72.

Всего-то мгновение. Повисло, словно дрожащая капля росы на кончике листа. Водный шарик набухает и набухает, и вот в него уже можно заглянуть, вообразить другое будущее, тысячу возможных направлений, в которых все могло пойти иначе.

Но еще один вдох – и предшествующий мир внутри этого трепещущего мгновения кончился, канул в грязь и больше никогда существовать не будет.

– Так что вы с тех пор думаете о событиях того вечера?

Том Галлагер ждет моего ответа.

В горле, во рту у меня неприятно покалывает, словно оцепенение десятилетней давности вернулось, сковывает меня, не дает сказать больше.

– Я думаю… – хриплю я, потом откашливаюсь. – Я думаю, знать наверняка нельзя, если только там не было камеры. Но если спросить Холли и Хьюго о том, что произошло тем вечером…

Рассказы о том, как они его провели, существенно отличались бы один от другого.

Я так и не могу заставить себя ничего сказать, поэтому захожу со стороны.

– Знаете, время идет, и я все время ощущаю странный провал, какой-то покаянный разрыв между собой и женщинами, которые это пережили.

Девушки в университете, о которых ходили слухи. О том, что случилось с ними в те вечера, когда они возвращались домой в слезах, опираясь на дружескую руку. Или знакомая, которая пишет что-то в Фейсбуке и касается “происшествия”, “неудачного свидания”, состоявшегося много лет назад. Что в такой ситуации говорить? Как преодолеть это неловкое разделение? Это простое, неравное уравнение: одну из вас изнасиловали, другую нет?

Никакой логикой, никакой объяснимой арифметикой не оправдать того, что карты ложатся так, как ложатся. Это чистая случайность. Лотерея. Вот что я знаю сегодня. Во всяком случае, я говорю себе это, чтобы облегчить чувство вины.

– Вы часто произносите слово “вина”, – отмечает Том, словно задравший цену психотерапевт.

Я ничего на это не отвечаю, но слово “вина” проходит сквозь весь этот разговор, сквозь последние десять лет моей жизни.

Так что да, когда я думаю об этом мгновении в лобби “Шато Мармон” – стою перед дверьми лифта, которые вот-вот закроются и решат судьбу Холли, – я гадаю, что я могла сделать для того, чтобы все кончилось иначе. Ведь это было неизбежно, правда? Конечно, в тот конкретный вечер я могла бы заплатить двадцать долларов за парковку, не опоздать на посиделки и, возможно, как-нибудь не дать Холли подняться в номер Хьюго. Или, когда я стояла перед дверьми лифта, я могла бы не замешкаться, ворваться туда, сказать Холли правду о Хьюго: сказать, что я знала, сказать, что со мной случилось.

Но в конце концов Хьюго так или иначе победил бы.

Он настолько привык получать, что хочет, что события одного вечера никак не помешали бы ему добиться желаемого. Посредством обаяния или денег, власти или опьянения – все равно. Это были всего лишь разные, одинаково оправданные способы достижения его целей.

Я, разумеется, говорю не только о сексе. Большинство вещей он мог купить. Благодаря своему состоянию большинство людей он мог убедить. Он пробрался в киноиндустрию, и мы втроем – Сильвия, Зандер и я – сдуру распахнули перед ним дверь. А уж когда он финансировал производство фильма, то считал, что все в итоге принадлежит ему. И Холли в том числе.

– Полагаете ли вы, что в тот вечер Хьюго изнасиловал Холли? – прямо спрашивает Том.

– Да, полагаю, – наконец произношу я хриплым голосом. – Теперь полагаю.

– Но тогда вы ничего не говорили?

Я киваю.

В тот момент я не хотела себе этого представлять, хотя совершенно точно этого боялась. Я еще долго стояла перед лифтом после того, как он закрылся, – застыла, задумавшись. До тех пор, пока золоченая стрелка циферблата над ним не вернулась к единице и его двери, открывшись снова, не выпустили наружу одного лишь коренастого официанта, толкавшего тележку с перевернутым подносом и двумя пустыми бокалами.

Я подумала, не попросить ли консьержа позвонить в номер Хьюго и сказать, что к нему пришли по неотложному делу, но “Мармон” славился тем, что постояльцев там не беспокоили. Да и это наверняка разозлило бы его еще сильнее.

К тому же откуда мне было знать, какие именно виды Хьюго имел на Холли? Я напомнила себе, что он никогда бы не повел себя с Холли так, как повел себя со мной на той вечеринке у него дома. У Холли был агент, она была нашей звездой, она была как-то защищена. Казалось, что каждый раз, когда она выходит на съемочную площадку, ее окружает некая волшебная аура. Разумеется, она защитит ее и теперь, когда до конца съемок остается еще неделя.

Поэтому я развернулась, вышла из лобби, пересекла неоновый поток бульвара Сансет и спустилась с холма к своей скромной арендованной машине. Что бы ни произошло между Хьюго и Холли, произошло между исполнительным продюсером картины и ее звездой. Она взрослый человек и сама о себе позаботится.

Как-то мне удалось крепко проспать ту пятничную ночь. Возможно, меня так выматывали съемки, что сон стал для моего тела желанным убежищем.

Но утром сердце у меня упало – я вспомнила то бесплодное мгновение перед лифтом “Шато Мармон”, вспомнила, как медные панели, сдвинувшись, отрезали меня от Холли с Кортни.

Я оцепенела еще сильнее – и то же самое происходит сейчас.

На прикроватной тумбочке мигнул “блэкберри”. Я не хотела видеть прорвы писем, просьбы Сильвии рассказать ей новости или, еще того хуже, какого-нибудь сообщения от Хьюго. Но я посмотрела, и ничего существенного там не было. Обычные рассылки, бодрое послание от производственного отдела с пожеланием как следует отдохнуть в последние выходные.

И один пропущенный звонок от Холли в два часа ночи.

Я помедлила, думая, звонить ли ей. Наверное, не стоит беспокоить нашу звезду субботним утром.

В конце концов я послала ей короткое смс.

Привет, прости, пропустила твой звонок. Ты в порядке?

Она мне так и не ответила.

Я прерываюсь, вокруг меня – глухо шумящая, чудовищная тишина. Я понимаю, что впилась ногтями в потертую обивку дивана, как будто могла зарыться обратно в свое убежище.

Я встаю, голова идет кругом. Извинившись перед Томом, бреду в свою тесную кухню и наливаю стакан холодной воды из-под крана. Облокотившись на стол, роняю голову на руки, закрываю глаза, пытаюсь отгородиться от невысказанного.

Ты так ему всего и не рассказала.

Эти слова звучат, монотонно и язвительно, у меня в ушах.

Кадры, кстати вырезанные несколько сцен назад. Вовремя сделанная купюра-другая, сокращающая правду.

Чего там требуют в суде? Правду, только правду и ничего, кроме правды…

Только правду.

– Все хорошо? – кричит из гостиной Том. Диктофон поставлен на паузу и ждет.

– Одну секунду, – отвечаю я слабым голосом.

Вот же дура херова, говорю я себе. Чем, по-твоему, это должно было кончиться?

Я понимаю, какое подозрение должна вызывать у Тома. Типичный кающийся виновный из какого угодно криминального фильма, дергающийся на допросе.

Сейчас же расскажи ему, а не то лишишься всякого доверия.

Под этой раковиной так и стоит неоткупоренной эта блестящая бутылка “Моэта”. А под ее тяжелое стекло засунута неприметная записка от Хьюго.

“Напоминание о наших приятных встречах и кинематографических успехах”.

Я достаю из кармана телефон и снова включаю автоответчик. Слушаю сообщение, оставленное неделю назад.

Привет, Сара. Это Хьюго – я, похоже, снова чуть-чуть тебя не застал. Послушай, я понимаю, что прошли годы, но иногда… эти годы и нужны, чтобы оценить человека, который по-настоящему заслуживает признания. Ты слишком талантлива и слишком предана своему делу, чтобы не поработать у нас снова. Как со мной связаться, ты знаешь.

Было время, много лет назад – а может быть, и два месяца назад, – когда я могла бы немедленно, самым жалким образом откликнуться на такое сообщение. Вот так вот, как нечего делать, предлагают вернуться в обойму. Мои грехи будут смыты, мое положение в киноиндустрии восстановлено.

Но я не откликнулась. И через несколько дней получила еще одно сообщение, мрачнее по тону; говорил он негромко.

Сара, это Хьюго. Я еще вот что хотел сказать. Если ты с кем-нибудь общаешься, с какими-нибудь журналистами, – я был бы очень осторожен. Пресса любые твои слова может вывернуть наизнанку. А… ты же знаешь, что ты знала тогда. Не веди себя так, как будто ты совсем уж ни при чем. Тебе ведь защититься надо.

Вкрадчивое британское произношение, голос, которого я никогда больше не хотела слышать. Десять дет спустя он по-прежнему вызывает у меня холодное отвращение.

Но даже выслушав это второе сообщение, я все равно решила поговорить с Томом Галлагером. Почему?

Значок мусорной корзинки на экране телефона манит меня. Меня тянет удалить сообщения, но я останавливаюсь.

От них тоже может быть толк.

А потом я понимаю: если Хьюго Норт, человек, на котором уйма успешных фильмов, масса роскошной деловой недвижимости и проекты, стоимость которых сейчас составляет три миллиарда восемьсот миллионов долларов, не поленился несколько раз попробовать связаться со мной, Сарой Лай, скромной преподавательницей безвестного местного колледжа, то он, наверное, весьма и весьма испуган. Может быть, в правде, которой я располагаю, и есть какая-то сила.

Я слишком хорошо его знаю, и внешняя сторона дела мне головы не заморочит.

Когда я раздумываю об этом, по-прежнему не зная, что делать, мой взгляд падает на подоконник. Там стоит фотография в рамке, на ней я и трехлетняя Элис, смотрит на меня, восторженно сморщившись, – а рядом толстянка, которую мама подарила мне два года назад, когда я въехала в эту квартиру. Овальные упругие листья блестят в слабом дневном свете.

– Принесет тебе удачу и процветание, – сказала она, тщательно направляя его на север, к грязной вентиляционной шахте моего дома.

Фыркаю: ирония так ирония. Много счастья он мне принес, ничего не скажешь.

Еще раз глубоко вздохнув, я снова наполняю стакан водой и выливаю его на землю в цветочном горшке.

Хер с ним.

Хватит прятаться.

Ты победил, Том Галлагер. Услышишь все до конца.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 16.45

тг: Назвали бы вы тогда “сырьем” Холли Рэндольф?

сц: Слушайте, если вы это записываете – пожалуйста, но публично цитировать меня в связи со всем этим нельзя. (Пауза.) Холли Рэндольф могла бы им быть, будь она девушкой другого склада. Девушку похлипче запросы Хьюго поломали бы и все, она превратилась бы в его игрушку или что-то в этом роде. Но Холли была сильная… Поэтому мы ее на эту роль и взяли. (Пауза.) Я ничего такого не слышала – что она спала с Хьюго или что между ними хоть что-то такое было. А если она с ним спала, то была очень осмотрительна.

тг: Как вы думаете, что произошло с Холли во время съемок “Яростной”?

сц: У меня нет оснований подозревать, что произошло нечто неподобающее. Фильм-то для нее ого-го сколько сделал – в смысле карьеры. Сомневаюсь, что ей было на что жаловаться.

тг: Как вы думаете, могло ли случиться так, что… некое происшествие было замято, а вы об этом не прослышали?

сц: Я не прослышала? Я все-таки была продюсером этого фильма. (Пауза.) Но, как я уже говорила, это фильм, это Хьюго. Все возможно. А меня во время съемок часто в Лос-Анджелесе не было. Так что да – наверное, небольшая вероятность есть.

тг: Почему вы говорите “небольшая”?

сц: Ну, потому что… Казалось, что Холли в порядке. На вид ее поведение было слишком нормальным, чтобы кто-нибудь из нас заподозрил дурное.

тг: Она… разумеется, очень хорошо умеет делать вид. Можно даже сказать, что это входило в ее обязанности.

сц: И все равно – я бы удивилась.

тг: Как вы думаете, кто-нибудь другой из тех, кто был занят в производстве фильма, мог знать о чем-то, что происходило с Холли?

сц: Ну, если бы она рассказала своему агенту, я бы точно об этом услышала. (Пауза.) Кажется… кажется, тогда они довольно тесно общались с Сарой. Они жили дверь в дверь в этих квартирах, которые сдают на время съемок. Они были… они казались друзьями.

тг: Но Сара вам ничего не говорила?

сц: Нет. И я уверена, что Сара сказала бы, если бы о чем-то подозревала.

тг: Почему?

сц: Потому что на нее всегда можно было положиться – с того момента, как я взяла ее на работу. Мы были командой. Ну какой ей был резон что-то такое от меня скрывать?

Глава 41

Разумеется, Сильвии я об этом ни слова не сказала. Потому что говорить было почти нечего. Что я видела, как два человека заходят в лифт, направляясь в номер Хьюго? Это вообще можно было подать как обычное дело. Женщин постоянно приглашают в гостиничные номера.

Но мое молчание было моим наказанием. Остаток съемок я прожила, парализованная испугом. Прошли дни, прежде чем я увидела и услышала Холли, хотя она жила от меня в одном шаге. За выходные она так и не ответила на мое смс, и я от этого испытывала то беспокойство (по-прежнему ли она хочет дружить?), то облегчение (будь что не так, она бы обязательно мне сказала).

Я написала ей еще одно обтекаемое сообщение.

Если тебе от меня что-нибудь нужно или хочешь поговорить, только скажи.

Но снова ничего.

Казалось чуть ли не абсурдом, что впереди у нас была еще одна съемочная неделя. В понедельник мне пришлось провести бóльшую часть дня в офисе, и я лишь мельком увидела, как она уходит со съемочной площадки, когда пришла туда сама. Во вторник было то же самое. Но среда была важным днем, потому что тогда должна была состояться пересъемка кульминационной сцены, которую мы пытались снять на второй неделе. Последнее столкновение между Кэти Филипс и главным злодеем, Максом, происходит на крыше ее уединенного летнего домика после того, как все остальные вышли из игры. Ночь, за Кэти только что охотились по всему дому, она уцелела и теперь – посреди грозы – берет верх в отчаянной драке. Макс, следуя примеру всех великих кинозлодеев, разбивается насмерть.

Съемка была трудная – в нее входили дождь, ветер, спорадические вспышки молнии (все, разумеется, искусственное) и хореографическая драка между Холли и Барри на декорациях, построенных на возвышении и с уклоном (чтобы изобразить наклонную крышу). Камера держалась на кронштейне, который двигался вдоль крыши и поднимался над ней, чтобы снимать драку с разных ракурсов – пусть зритель еще сильнее поволнуется.

Мы поставили эту сцену на вторую неделю, но аппарат, который должен был имитировать молнию, не работал как следует: он не производил эффекта молнии по команде, в тот самый момент, когда Зандеру это было нужно. (Сет потом требовал, чтобы поставщики осветительной аппаратуры заменили аппарат и сделали нам скидку.) Хьюго, Сильвия и я пытались убедить Зандера обойтись материалом, который у нас уже был, но он оставался непреклонен.

– Нет, молния должна освещать лицо Кэти в тот самый момент, когда она произносит эту реплику. В тот раз не получилось, а на постпроизводстве этого не подделаешь, – настаивал он. – Надо переснять.

Режиссеры – требовательные перфекционисты, которым всегда нужно повиноваться; поставить пересъемку можно было только на последнюю неделю производства, когда все уже совершенно обессилели. И Холли – прежде всего.

В день пересъемки я и еще много народу стояли на краю площадки, не сводя глаз с прибора-молнии, словно это был какой-то троянский конь, наделенный властью даровать нам в тот день либо победу, либо поражение.

Я увидела, как Холли входит на студию с Джо, помощником режиссера, с ними были Клайв и Мариса. Ее героиня, Кэти, всю вторую половину фильма носила один и тот же наряд: джинсы, облегающую толстовку на молнии, а под ней – очень ей шедший серый топ. Но в этой сюжетной точке с толстовкой уже распрощались, и ее торс был облачен только в топ – подобающим образом разодранный. Клайв также добавил ей при помощи грима шрамов, синяков и грязи, которыми Кэти постепенно покрыла лицо и руки во время своих испытаний. Особенно миловидная царапина была у нее под ключицей – украшала ее фарфоровую кожу над самой грудью. На этот счет распорядился Зандер.

Надо сказать, для Клайва эти шрамы стали кошмаром – ему нужно было каждый день их фотографировать и кропотливо воссоздавать на теле Холли в одном и том же виде. Серая майка тоже существовала в десяти – по меньшей мере – вариациях, в разной степени замызганных и разодранных сообразно тому, когда та или иная сцена происходила по сюжету.

Несмотря на все эти искусственные пятна и шрамы, Холли по-прежнему сияла своей прирожденной харизмой. Даже тогда, когда хотела быть незаметной.

Я подумала о своих оставшихся без ответа смс.

На дальнем конце площадки Хьюго отреагировал на появление Холли улыбкой. Улыбка казалась натянутой, но он помахал ей рукой. Она отвернулась. Я прямо почувствовала, как у нее напряглись плечи, как она недвусмысленно подставила прямо под взгляд Хьюго свою узкую спину в топе. Хьюго вернулся к своей беседе и заговорил на какой-то децибел громче, чем было нужно.

Прогнав сомнения, я прошла несколько футов в направлении Холли, кивавшей в ответ Марисе.

Я осторожно положила руку ей на предплечье – Холли вздрогнула. Резко обернулась с диким, испуганным выражением лица.

– Да я это, привет, – прошептала я, улыбаясь ей. – Ну как ты? Последняя неделя съемок…

– Ой, – сказала Холли; ее голос звучал немного удивленно. И прохладно. На секунду мне показалось, что мы в школе, она – популярная чирлидерша, а я – неуклюжая ботанша, до которой никому нет дела, из кожи вон лезущая, чтобы на нее обратили внимание.

– Привет-привет, – сказала она. И добавила: – Прости, мне на выходных нужно было одной в тишине побыть. Подготовиться к последней неделе.

– Ты в порядке? – спросила я, по-прежнему тревожась.

Она не ответила. На ее лице появилась гримаса – совершенно непритворная.

– Я устала. Хочу с этим разделаться, и все.

– Понимаю, – кивнула я. – Эта сцена – какой-то кошмар…

– Не только эта сцена. Все эти съемки херовы, – пробормотала она с несвойственной ей злостью.

Отреагировать я не успела, потому что Джо повел ее на площадку, а Клайв пошел с ними, второпях пытаясь довести до совершенства ее водостойкий макияж.

Я отвлеклась от происходящего и гадала, не ослышалась ли я. Горечь и злоба в ее голосе никак не вязались с ее обычным добродушием.

Она залезла на покатую крышу (которая на самом деле всего на пять футов возвышалась над застланным матами полом).

Холли всегда была подлинным профессионалом, даже тогда. Ее сверхъестественная способность все скрывать, делать вид, что мир идеален, позволяла ей быть выше него. Но я видела, как она, примостившись на этой крыше, оглядела помещение, ища глазами по краям площадки, в окружавшей ее темноте одного конкретного человека. Когда она нашла его, ее лицо омрачил мимолетный страх – и тут же исчез.

Я думаю, что одна это заметила. Все остальные так и пялились на этот чертов прибор-молнию.

– Холли, готова? – прокричал Скотт, второй режиссер, туда, где она стояла на искусственной крыше.

Прошло уже два часа, и мы наконец были готовы к крупному плану Холли. Тому, на котором молния должна была ударить в тот самый момент, когда она произносит свои кульминационные, ликующие реплики в адрес злодея.

Барри, актер, игравший ее врага, ушел в свою гримерку на перерыв. Следующие кадры были только с Холли – камера в лицо, волосы и тело насквозь мокрые от поддельного дождя, которым мы ее поливали.

Тут Кэти должна была быть твердой, всесильной – молодой матерью, дерущейся за то, что осталось от ее жизни. Реплик у нее было мало, камера медленно надвигалась на ее лицо, и вот на последней реплике ударяла молния, освещавшая ее победный крупный план.

Холли приняла нужное положение, и Карлос, микрофонный оператор, поднял над ней микрофон.

Камера начала свой медленный наезд.

– Приходилось ли тебе чувствовать себя по-настоящему одиноким? – произнесла она, глядя вниз.

Тут налетел ветер из ветровой машины, и на глаза Холли шлепнулась мокрая прядь волос.

– Стоп, – проворчал Зандер.

– Стоп! – крикнул Скотт. – Клайв, можно как-нибудь сделать так, чтобы этого с ее волосами не повторилось?

– Да нет. – Клайв равнодушно пожал плечами. – Разве что заколоть могу, но я не думаю, что это будет выглядеть естественно, как вам хочется. С ветровыми и дождевальными машинами всегда риск.

– Ладно, я просто спросил, – пробурчал Скотт. – Все по местам.

Камера отъехала туда, где была в начале съемки.

Холли начала заново.

– Приходилось ли тебе чувствовать себя по-настоящему одиноким?

Камера наезжала на нее, ветер и дождь бушевали вокруг ее лица. Она светилась сознанием своей победы, несмотря на грозу, темноту и царапины на коже.

Она начала следующую реплику.

– Действительно одиноким. Словно весь мир тебя покинул, и ты единственный человек, существующий в твоем представлении о мире… И скоро тебя тоже забудут.

Я великое множество раз читала эти реплики про себя, когда бесконечно редактировала сценарий. Но Холли каждый раз произносила эти слова по-другому, подсвечивая какой-нибудь новый смысл легким изменением тембра.

Теперь ее голос звучал совсем негромко, приютившись в тихой силе.

– Так вот, Макс, – сказала она. – Тебя забудут.

Камера подошла еще ближе, молния сверкала на заднем плане.

Ее голос сделался чуть слышным.

– Потому что в моем мире есть не только я.

По команде ударила молния: лицо Холли укрупнилось во вспышке ослепительного белого света.

– Там есть я и моя дочь.

Последнюю реплику она проговорила почти шепотом. В тихости ее голоса было что-то жуткое, но я услышала, что Зандер недовольно фыркнул. Секунды через две он пробурчал:

– Стоп.

– Стоп! – крикнул Скотт.

На площадке все расслабились, напряжение спало.

За моей спиной хихикнул Хьюго.

Зандер что-то резко говорил Скотту на ухо – с явным неудовольствием. Я сидела рядом с ним на кресле Сильвии, прямо перед монитором, на котором по-прежнему был крупный план Холли, хотя запись не шла.

Если я смотрела на саму Холли, то она была маленькой, хрупкой фигуркой, одиноко сидящей в темноте, свесив с крыши тонкие ноги. Но если я смотрела на монитор, то ее лицо заполняло весь экран, вневременное и безупречное, даже когда она старалась быть незаметной.

Я пригляделась. Лицо Холли было мокрым от фальшивого дождя, и кто-то дал ей полотенце, чтобы она могла утереться между дублями. Но я мельком увидела другую влагу, блестевшую на ее коже и стекавшую по ее лицу. Слезы.

Вдруг она бросила взгляд в сторону, вытерла щеку и кому-то улыбнулась. Камеру загородил Клайв, вошедший в кадр, чтобы поправить ей макияж.

Я призадумалась. Холли плачет на площадке.

Да, конечно, сцена была трудная, но я раньше ни разу не видела, чтобы она плакала – если этого не требовала роль. Вот только в тот момент по сценарию персонажу Холли полагалось торжествовать, едва ли не злорадствовать. А не ужасаться и не горевать.

Тревога о Холли вдруг меня переполнила, но к ней было не подступиться. На этой крыше она казалась такой недосягаемой – хотя на мониторе я видела ее крупным планом.

– Так, Холли, – говорил Скотт. – Первый дубль был неплохой, для начала. Можем еще раз попробовать – только можешь последнюю реплику сказать погромче? Тебя под конец почти не было слышно, а ведь Кэти тут должна чувствовать себя победительницей.

Холли кивнула.

– Ладно, – сказала она тусклым голосом.

Я видела, как она, дожидаясь начала съемки, придала своему лицу спокойное выражение, вернула на него профессиональную маску.

– Сначала! – крикнул Скотт.

– И-и-и… Мотор!

Холли отработала еще пятнадцать дублей, каждый раз вкладывая в свои реплики немного другую интонацию. Но чувство все время было на месте – под самой поверхностью голоса – и грозило выплеснуться наружу.

После каждого дубля Зандер раздраженно фыркал.

– Сейчас отлично было, – сказала я после пятнадцатой попытки.

Зандер посмотрел на меня так, как будто я вообще не должна была высказывать своего мнения в его присутствии.

На шестнадцатом дубле Холли изменила ритм речи – сознательно или бессознательно.

– Потому что в моем мире есть не только я.

Камера надвинулась на нее, и я увидела, как она вдыхает и делает паузу, словно ее что-то застигло – какая-то невыраженная боль. И наконец:

– Там есть я и моя дочь.

Но пауза Холли все сбила. Молния ударила раньше и не совпала с ее словами – а реплику эту она тогда произнесла, пожалуй, лучше, чем во все предыдущие разы.

Зандер безмолвно закипел от злости и сорвал с себя наушники. Скотт посмотрел на него с приглушенной опаской.

– Холли, какого хера? – процедил Зандер сквозь зубы.

Дженис, наша помощница режиссера по сценарию, оторвала взгляд от своей папки.

– У нее усталый вид, – заметила она. – Может, перерыв?

– У нас этого уже шестнадцать дублей, – напомнил ему Скотт.

– Нет-нет. – Зандер упрямо покачал головой. – Все она может, выделывается просто. А этот кадр оставим, пусть будет.

Скотт был готов повысить голос, но Зандер встал и ринулся к фальшивой крыше.

Все смотрели. На площадке Зандер почти никогда не вставал со своего кресла.

Он стоял под Холли и тыкал в нее пальцем. Все слышали его голос. Он был не слишком громким, но полным сосредоточенной злости.

– Черт возьми, Холли, зачем ты сделала паузу? Ты пропустила молнию.

Холли огрызнулась, что было на нее не похоже.

– Зандер, я пытаюсь играть. Если я хочу сделать паузу перед этой репликой, то у меня должна быть возможность сделать паузу. Я не могу все время подчиняться твоей сраной машине-молнии.

Зандер вскипел, всадил кулак в ладонь.

– Она подогнана к определенному моменту! В этом смысл всей этой сцены, на хер! В молнии!

Теперь мы все собрались у монитора и наблюдали лицо Холли во время размолвки. Не веря своим ушам, она покачала головой.

– В молнии весь смысл этой сцены? В молнии, Зандер? А как же моя игра?

Зандер яростно сверкнул глазами.

– Да хватит уже, на хер, невесть что из себя строить, Холли! На твоей игре свет клином не сошелся. Хоть раз сделай как надо.

Вокруг площадки всех передернуло.

Теперь Холли говорила медленно, насыщая слова ощутимой злобой.

– Я каждый раз делала как надо. Я сегодня нигде не налажала. Я всю себя в эту сцену вкладываю, а тебе все не нравится.

– Да плевать. Все равно не годится, – огрызнулся Зандер.

– В каком это смысле не годится? – вскипела она.

– Да что с тобой творится-то, на хер, Холли? – крикнул Зандер. – Ты что, указаниям следовать не можешь? Сделай как надо, и все!

Он протопал к своему режиссерскому креслу. Никто из нас не смел взглянуть ни на него, ни на Холли.

Мы с Дженис переглянулись, подняв брови, и посмотрели на монитор. Я видела, что Холли теперь плачет в открытую, ее худое тело сотрясается от рыданий, а Клайв то пытается ее утешить, то норовит освежить ей макияж.

Все делали вид, что не замечают, что Холли плачет, хотя все мы знали, что она плачет. Микрофонный оператор повернулся к ней спиной, кинооператор выключил камеру и посмотрел в телефон. Клайв единственный стоял рядом с ней и давал ей один бумажный платочек за другим.

Я пошла к ней, собираясь спросить, в порядке ли она, но она от меня отмахнулась.

У видеомонитора Зандер сердито посмотрел на меня и недоуменно покачал головой.

– Вот же плакса.

Позади нас Хьюго подавил смешок и тихо вышел со студии. Его шагам вторили рыдания Холли.

Я содрогнулась.

В итоге Холли оказалась права. В окончательной версии фильма, в том варианте, который вышел на экраны и собрал в отечественном прокате сто с лишним миллионов долларов, не молния запомнилась зрителям в этой кульминационной сцене. Запомнилась игра Холли. Ее лицо, такое красивое и искаженное под дождем, вдруг снова делается спокойным, когда звучит эта последняя реплика – как нож, попадающий точно в цель.

Критики пришли в восторг от работы Холли, которая принесла ей множество наград, включая “Золотой глобус” и номинацию на “Оскара”. Многие зрители лили слезы, наблюдая ее хрупкое, абсолютно реалистичное сочетание испуга и храбрости. Сквозь игру Холли в этой сцене как будто сияла подлинная боль.

Но и молния свое дело сделала. Она усилила работу Холли – почти как в сцене на крыше из “Бегущего по лезвию”, когда жуткий репликант в исполнении Рутгера Хауэра умирает внезапной мирной смертью прямо под ливнем. Игра в сочетании с атмосферой создают полный набор. Без молнии работа Холли не производила бы такого неизгладимого впечатления.

Дубль, который в итоге использовали в окончательной версии, отсняли лишь после того, как Хьюго ушел с площадки. Как будто его отсутствие как-то позволило Холли показать все, на что она была способна, зная, что Хьюго больше там нет, что он на нее не смотрит.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 16.56

сц: Глупо бы вышло, если бы Сара думала, что она каким-то образом несет ответственность за поведение Хьюго. Я не ждала от нее, что она будет следить за исполнительным продюсером.

тг: Но вы ждали от нее, что она будет нести ответственность за производство фильма, особенно если учесть, что вас там подолгу не было?

сц: Да, разумеется, но это профессиональная обязанность – наблюдать за тем, что происходит на съемках. Все остальное, то, кто как себя ведет на ночных гулянках, – не имеет значения; главное, чтобы на площадке все было в ажуре.

тг: Вы хотите сказать, что этим обязанности продюсера ограничиваются?

сц: Да, иначе этой работе конца не будет. Где-то нужно положить предел – чтобы с ума не сойти.

тг: Что вы скажете о Зандере? Всегда ли его поведение на площадке было профессиональным?

сц: Зандер знает, как сделать хороший фильм. Если ты режиссер, то это единственное, что имеет значение.

тг: Больше ничего значения не имеет?

сц: С точки зрения киноиндустрии – не имеет. (Пауза.) Думала ли я, что он виновен в… насилии над актрисами? Нет. На него все время модели вешались, никакой силы ему не нужно было использовать.

тг: Как вы думаете, он закрыл глаза на то, что, возможно, произошло с Хьюго?

сц: Том, как бы это назвали в суде – слухи? Домыслы? Я не могу сказать, что, как я думала, знал Зандер. Или что, как я думала, знала Сара. Я могу сказать только то, что знала или подозревала сама – а на тот момент этого было очень мало.

тг: И тем не менее вы говорите… что “могли бы от Хьюго такого ожидать”. “Вот такой вот он был человек”. “Всегда рассчитывает на то, что у него ни с чем затруднений не будет, с женщинами в том числе”. Разве можно такое говорить и при этом его не подозревать?

сц: Потому что ему все легко давалось. Ему и стараться не нужно было – девушки сами падали к его ногам. Ему даже не нужно было работать продюсером – раз! И все: он им стал. Нам, женщинам, годами вкалывать приходится. А если ты мужик вроде Хьюго, с такими деньгами, то просто входишь вразвалочку со своей чековой книжкой, и все всегда делается по-твоему.

тг: Значит, поэтому ему могло годами сходить с рук поведение определенного рода?

сц: “Поведение определенного рода”. Как же вы, Том, дипломатичны. (Смех.) Скажите уж как есть. Что вы имеете виду – трахать вчерашних малолеток? Регулярно нюхать кокаин с подростковых грудей? Не нужно, чтобы такое поведение “сходило тебе с рук”, если все так поступают. В Голливуде эти дела творились с момента его основания. Если ты женщина, то учишься с этим жить, закрывать на это глаза и не сворачивать со своего пути. (Пауза.) Обвинишь Хьюго – найдется пятьдесят таких же. То, что он делал, – отвратительно, но не то чтобы очень уж необычно.

тг: Почему вы это терпите? Раз это так отвратительно?

сц: Потому что что еще делать? Если он чеки выписывает – кому об этом поведении сообщишь? (Пауза.) Кто его обвинит? Кто будет подставляться из-за чего-то настолько распространенного, что на это и указывать-то особо незачем? Я лично не буду. (Пауза.) То есть, может, и надо было – если бы я что-то знала. Но нам вообще много чего надо было сделать, когда мы были помоложе. Мало кто делает.

Глава 42

Задним числом – понятия не имею, как Холли это сделала. Если то, что, как мы все подозреваем, случилось в предыдущую пятницу, действительно случилось, тогда… Я просто не могу себе представить, что творилось у нее в душе в тот день, когда мы переснимали сцену на крыше.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Том.

Пытаюсь порассуждать вслух.

– Я слышала, что такое насилие оставляет человека в определенном состоянии. По-настоящему травмированным. Холли каким-то образом сумела нас одурачить – мы думали, что она в порядке.

– Как вам кажется, почему она это сделала?

– Потому что профессионализм – это вот то самое. Не переносишь съемку. Приходишь, работаешь. Так Холли и поступила. Она, в конце концов, актриса. Вот и заиграла эту ситуацию.

Мы все это делали, хочется мне добавить. Играли – по-своему.

Следующий вопрос Тома учтивым не назовешь.

– Откуда у вас уверенность, что он ее изнасиловал?

– А не просто облапал?

Я содрогаюсь, вспомнив пальцы Хьюго на своей коже.

– Потому что после этого Холли казалась совершенно другим человеком. Не на вид, нет. Но я за те три месяца неплохо ее узнала – во всяком случае, я так думала. А после того вечера она напрочь закрылась. К ней было не подступиться.

Возможно, больнее всего было осознать именно это. Что она не желала меня к себе подпускать.

– Если бы он попытался облапать ее или поцеловать, она разозлилась бы, испытала бы отвращение. И она бы мне рассказала, и, может быть, мы бы над этим посмеялись. Но изнасилование… было так ужасно, что и слова этого не произнести.

Я снова воображаю ту воодушевленную Холли десять лет назад.

– Быть звездой фильма и обвинить исполнительного продюсера в изнасиловании… Так можно было поставить под угрозу все съемки. А этот проект, эта роль были важны для карьеры Холли. Она это знала. – Том понимающе кивает. – Так что, наверное, в конце концов это был вопрос выживания… Она играла вдолгую. И оказалась права. Посмотрите, чего она добилась.

Несколько секунд я сижу и восхищаюсь железными нервами Холли. Принять такое решение сразу после того, как ты пережила нечто настолько ужасное… Впрочем, моя попытка вообразить – это труд человека, несведущего в этих сценариях. Удачливого, неизнасилованного.

Ведь к этому-то все и сводится, правда?

Та же самая жуткая зачарованность. Мы, находящиеся снаружи, ужасающиеся тому, что может произойти между двумя людьми. Этому действию, о котором невозможно говорить.

– Вы что же, хотите, чтобы я тут строила всякие бесстыжие домыслы о том, через что прошли другие, да? – спрашиваю я c ноткой неприязни.

Меня все это вдруг утомляет. Все эти часы, что я сижу рядком с Томом Галлагером, который дурит мне голову своими голубыми глазами, куртуазным обращением и славной родословной. Не понимаю, чего я добилась, раскрыв перед ним душу. Только боли, стыда и ненависти к себе. И зависти.

Но, если уж говорить начистоту, то зависть была всегда. С того момента, когда я вошла в офис “Фаерфлая” и познакомилась с Сильвией. Или даже раньше – когда я включала телевизор и смотрела “Оскары”, или “90210”, или “Бухту Доусона”, или любой другой сериал, будь он неладен, про белых подростков с блестящими волосами, живущими невозможно привилегированной жизнью в ухоженных пригородах.

Зависть встроена в иммигрантский опыт. Она-то ведь и движет американской мечтой.

Том Галлагер внимательно за мной наблюдал, и, похоже, моя последняя реплика его смутила.

– Это не домыслы. В устах самих жертв – так уж точно. Это свидетельства. Это факты. Вы сами жертва, Сара.

Последних слов я не ожидала. Гляжу на Тома в состоянии приостановленного потрясения.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

Лицо его выражает непонимание, слово мы вдруг заговорили на разных языках и друг друга не разумеем.

– Сара, то, что произошло с вами на вечеринке у Хьюго… в его доме в Беверли-Хиллз, – медленно произносит он. – Вы были жертвой. То, что он с вами сделал, не кончилось изнасилованием, но это все равно было насилие.

– Да, но… Я могла бы этого не допустить, – говорю я. – Если бы не поднялась к нему в номер. Сама сглупила.

– Все равно это было насилие, – продолжает Том. – И нет, вы не сглупили. Вы делали то, о чем попросил ваш начальник. Это он решил применить к вам насилие. Это он совершил преступление.

Я впервые слышу, чтобы это так разъяснялось – отчетливо, как буквы алфавита.

– Вы не сделали ничего дурного, – говорит Том.

– Да сделала, Том, – настаиваю я.

Смотрю на него, и наступает момент, ставший неизбежным, как только я напечатала первый ответ на его письмо. Молчание тяготит меня, я откашливаюсь, сердце колотится в возбужденном ритме. Свобода – если только я сумею сказать ему всю правду.

– Понимаете… Я была с вами не вполне откровенна.

Слова падают медленно, словно камни в тихий пруд. Но он не выказывает никакого недовольства – одно лишь терпение.

– Можем вернуться на несколько недель назад? На середину съемок.

Посмотрим исходный дубль этой сцены. Неотредактированный вариант.

Как-то раз, на третьей неделе съемок, я подняла глаза от своего стола в офисе и увидела, что ко мне идет Кортни – и ее слегка потряхивает. Привычной калифорнийской расслабленности в ней поубавилось.

– Кортни, – сказала я. – Как дела?

Видеть ее здесь, в офисе, а не рядом с Хьюго, было непривычно.

– Привет, ты занята? Можно… кое о чем с тобой поговорить? – выпалила она.

Вообще-то я вовсю просматривала рекламные материалы, которых в офисе Андреа ждали в течение часа, но грубить не хотелось. К тому же вид у Кортни был какой-то неважный, подавленный.

– Ладно, давай. Тут поговорить хочешь?

Кортни безмолвно покачала головой и жестом показала – выйдем в коридор. Я заметила, что у нее дрожит губа.

Во мне зародились мрачные предчувствия; я пошла за ней из комнаты в самый конец коридора. Там никто из производственной группы туда-сюда не носился.

– Ты в порядке? – спросила я.

Она снова покачала головой. Я заметила, что глаза у нее полны слез, и она прижала руку ко рту. И все равно молчала.

– Кортни, в чем дело?

Тут она тихо заплакала, ее грациозное тело била дрожь. Я нерешительно положила ей руку на плечо, понимая, что неловко будет не попытаться как-то ее утешить.

– Что случилось? – снова спросила я, хотя и боялась услышать ответ.

Наконец Кортни удалось выговорить несколько слов.

– Это из-за… я не знаю… Хьюго, – запинаясь, произнесла она; ее голос дрожал. – Я не знаю… Я не совсем понимаю, что случилось.

– Что ты имеешь в виду?

Я была озадачена. Каждый раз, когда я мельком видела их вместе, мне казалось, что она очень уверена в себе, очень рада быть с ним рядом.

– Прошлым вечером… – всхлипнула она и замолчала. – Господи, я не знаю… Не понимаю, как это случилось…

Мои опасения сгущались в ужас. Я огляделась – вокруг, к счастью, никого не было – и распахнула дверь в маленькую тихую переговорную комнату. Квадратный стол и надежные мягкие стулья сулили некую мирную передышку.

– Не торопись, – сказала я ей, когда мы сели. – Но, пожалуйста, если это важно… расскажи.

– В том-то и дело. Я не знаю, важно это – или я просто… – Она затихла, сомневаясь в себе. – Прошлым вечером он… он спросил, не хочу ли я после работы пойти немного выпить. Я, естественно, согласилась. Мы это уже делали. Ты видела, как мы выпивали.

Я кивнула. Это видели все.

– А потом – ну… Я не знаю… Он начал… Он спросил, не хочу ли я подняться к нему в номер. Это я раньше тоже делала…

Она остановилась.

– Он… предложил тебе кокаину? – спросила я, договаривая за нее.

– Ну, разумеется, это было. – По ее пренебрежительному тону я поняла, что наркотики были делом обычным. – Но не только… ну… он полез целоваться, а я не хотела грубить, потому что он мой начальник и он, конечно, хорош собой, но… я все-таки не очень хотела…

Снова наступила тишина, и я медлила, стараясь уяснить себе то, что она пыталась сказать. Я воображала то, что могло случиться. Словно вглядывалась в бесформенный туман, пытаясь угадать в нем очертания некоего приближающегося чудища, которого еще не видно.

– Он… – начала я. – Ты…?

Кортни вдруг кивнула и разрыдалась по новой.

– Да… Я это сделала, – выдавила она из себя. – Не знаю, как это произошло так быстро, а потом все кончилось, а потом… Он как бы вел себя так, как будто это ничего особенного. Хотел только, чтобы я убралась из номера.

Я нахмурила брови, но все равно ясной, отчетливой формы их вечер для меня не приобрел. Оставив этот зазор, Кортни позволила мне заполнить его наиболее приемлемой версией истории. Это могло быть все что угодно, обычный одноразовый секс. Но Кортни стояла передо мной, явно не в себе, и это была безотлагательная проблема.

Хороший продюсер держит проблему под контролем, напомнила я себе.

– Как он после этого с тобой себя вел? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Как будто ничего не произошло. Поэтому я не знаю – придумала я, что это на самом деле было, или… Но тогда почему я плачу?

Она смотрела на меня; слезы лились по ее точеному лицу. Слова Кортни все равно были очень неопределенными, но если худшее из того, что она подразумевала, было правдой – а я не могла себе этого представить, не могла подумать, что Хьюго перейдет эту черту, – и об этом прознают… Это могло сказаться на всем фильме.

Я сочувственно покачала головой.

– Я вижу, что ты не в себе. Съемки нелегкие, все в напряжении, и Хьюго иногда перебирает с гулянками, чтобы выпустить пар.

От этой жалкой отговорки меня замутило.

Она криво ухмыльнулась.

– Не поспоришь.

Я заключила Кортни в объятия и погладила по спине – жест, казавшийся мне чуждым: китайцы практически незнакомым людям никогда такого не делают. Она рыдала у меня на груди, а я тем временем ломала голову, перебирая возможности, думая, как разобраться с этой ситуацией. Появившись на съемках спустя неделю после их начала, Кортни мало кого знала из съемочной и производственной групп. Может, она никому, кроме меня, и не скажет.

– Я так глупо себя чувствую оттого, что это допустила. Об этом всегда предупреждают, – всхлипывала Кортни. Она посмотрела на меня; ее лицо было искажено отвращением к себе. – Что мне делать?

Я помедлила, зная, что то, что я скажу, может присыпать всю эту ситуацию глухим слоем землицы.

– Слушай, – сказала я и поглядела ей в глаза. – Делать ничего не надо. Не изводи себя. Все мы иногда выпиваем лишнего, и… Я вот лично спьяну делала что-то, в чем раскаиваюсь. Уверена, что большинство людей – тоже.

Она закрыла лицо руками.

– Ты умная девушка, и впереди у тебя большое будущее, – продолжала я, идя по стопам Хьюго. – Не нужно, чтобы это происшествие загубило для тебя все кино.

Кортни хлюпнула носом.

– Просто… Как мне теперь ему в глаза смотреть?

– Играй, как он играет. Делай вид, что ничего не произошло. И ты имеешь полное право больше никогда с Хьюго не выпивать – если тебе неспокойно.

– Это так унизительно, – пробормотала она, потупившись. – Ты же никому не скажешь, правда?

– Нет, конечно, нет.

Тут мне стало ее жалко – юную, наивную, беспомощную.

– Мне бы и в голову не пришло. Не думаю, что это помогло бы причастным.

Я верила, что говорю правду. Чем глубже мы это погребем – что бы там ни произошло, – тем лучше. Я похлопала Кортни по спине и приняла решение.

Я замолкаю, раскаяние окатывает меня обширной тихой волной, я выглядываю в окно, за которым ноябрьский закат перетекает в вечер.

– Так… что вы хотите сказать? – спрашивает меня Том, переваривая все это. – Вы тогда знали, что с Кортни Дженнингс что-то произошло?

– Я… подозревала, – говорю я. – Но не знала наверняка. И, не будучи уверена, одноразовый секс это был или что похуже, – я ничего не сделала. Предпочла не заметить. Наверное, мне нужно было следить за всем ходом съемок, и все силы уходили на это.

– А не уверены вы тогда были потому, что…

– Потому что она так прямо и не сказала. Что Хьюго с ней сделал. Наверное, она оставила некий простор для интерпретаций, и… я пошла простейшим путем.

Я закрыла глаза и снова увидела Кортни с Холли – две стройные фигуры, заходящие в золоченый лифт.

Том кивает.

– А теперь… задним числом – как вам кажется, что произошло между Хьюго и Кортни?

Долгий миг растягивается между нами – без слов.

– Я думаю, он ее изнасиловал, – наконец говорю я тихим голосом. – Как пытался… применить насилие ко мне. Как, возможно, поступил с Холли.

Том кивает.

– Я думаю, он это сделал, – повторяю я. Позволяю чувству вины заполнить меня, вытесняя все прочее. – И во всем, что было потом – что произошло со мной, с Холли, со всеми другими девушками после нас, – во всем виновата я. Потому что ничего не сказала.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 17.03

тг: Как вы думаете, был ли Хьюго Норт способен на изнасилование или сексуальные домогательства?

сц: Хьюго Норт был способен на многое. Нельзя приобрести такого влияния и такого богатства, как у него, никого при этом не потоптав.

тг: А разве он свое состояние не унаследовал?

сц: Унаследовать-то он его унаследовал. А вместе с ним – социопатическую дозу ощущения, что все на свете принадлежит ему. Вследствие чего ему было насрать на всех вокруг – лишь бы своего добиться.

тг: Как вы думаете, что движет людьми вроде Хьюго – заставляет их поступать так, как они поступают?

сц: Власть? Самолюбие? Врать не стану – мной это тоже в каком-то смысле движет. Всем приятно, когда их слушаются и уважают. Но есть тонкая грань: одно дело – руководить, другое – злоупотреблять этой властью так, чтобы вредить другим. Кто-то старается этой грани не пересекать – а кто-то явно нет.

тг: Ретроспективно: прошло десять лет – что вы… думаете о Хьюго Норте?

сц: Говнюк он, и все тут. Говнюк, думающий, что все на свете ему принадлежит, который вырос, слушая, как все ему поддакивают. Который усвоил, что может просто брать, что захочет, без всяких последствий. (Пауза.) Но если ему хочется быть таким человеком – ради бога. Такие люди, может, и богаты, и известны, но кому они по-настоящему нравятся? Отними у Хьюго его состояние – и он ноль без палочки. С ним родные дети говорить не хотят.

тг: То есть в итоге какая-то справедливость восторжествовала?

сц: Ну, самую малость. Хорошо бы уже справедливый суд действительно состоялся. Так что да – я очень рада, что обо всех этих обвинениях сейчас становится известно. Эти мужики… им всегда удавалось уйти от последствий. (Пауза.) Но знаете что? Мне надоело говорить о Хьюго. Всегда все разговоры о мужчинах. Никогда – о женщинах, которые их растили, или работали где-то на заднем плане, которых не замечали или затирали как-нибудь. Даже о женщинах, которые чем-нибудь руководили.

тг: А когда вы руководили – как вам кажется, могли ли вы навредить другим, того не сознавая?

сц: Умно, Том, умно. (Вздох.) Это возможно. В мои намерения ничего такого не входило. Но признаю – это возможно. (Пауза.) Когда ты в гуще событий – пытаешься сделать фильм, грызешься за власть в своей собственной компании, – не всегда осознаешь, как твои поступки на ком скажутся. Так что да, возможно, кому-то я при этом причинила боль. Но я изо всех сил старалась этого не делать. А вот о Хьюго Норте такого не скажешь.

Глава 43

Для отвальной мы арендовали бар в стиле 1950-х на Венис-Бич; кто-то прибыл на такси, кого-то привез личный водитель, а немногочисленные смельчаки приехали на своих машинах. Сильвия к отвальной прилетела (разумеется), но рассказать мне ей было, в общем, нечего. Она-то сумела сбежать от производственной рутины, не видела, как Холли с Зандером пререкаются на площадке. Она-то ничего этого знать не знала – а для меня все превратилось в тяжкую пиар-работу, заставлявшую с ложным энтузиазмом распространяться перед съемочной группой о том, как великолепно прошли съемки, каким потрясающим получится фильм.

Холли заглянула на отвальную совсем коротко и формально.

Я заранее написала ей, спросила, когда она собирается идти. Прошли часы – и я получила от нее одно-единственное лаконичное сообщение: Очень занята сборами. Перенесла вылет на завтра. Поэтому зайду на часок одна. Увидимся.

Смысл был ясен. Вместе мы не идем.

Я подумала о том, как мы эти несколько месяцев исследовали забегаловки и рестораны Лос-Анджелеса, подумала даже о вечере, когда Хьюго принимал гостей у себя дома, – как мы приехали туда вместе, глазея на особняки Беверли-Хиллз.

А теперь, на отвальной, нас будто заклинило, между нами стояла невидимая стена.

Казалось, что все за минувшие семь недель сблизились, – а вот мы с Холли теперь были просто вежливыми коллегами. Возможно, дружбы уже не было. Возможно, она свое отслужила.

– Ну что, увидимся как-нибудь в Нью-Йорке, – сказала Холли, попрощавшись со всеми остальными. Похоже, она просто проявляла вежливость.

Мы посмотрели друг на друга. Вечер был еще ранний, и где-то сзади кто-то завел на музыкальном автомате совершенно неуместную песню – “Ванилла айс” или что-то в этом роде. Одна половина собравшихся застонала, другая издала ностальгически-одобрительные возгласы. Я увидела, что Сильвия глядит на нас с другого конца бара, и мне стало не по себе.

– Да, я возвращаюсь через несколько недель, – бодро сказала я. – Доделаю тут только кое-что. Постпроизводство-то в основном в Нью-Йорке происходить будет.

Холли улыбнулась – сдержанно.

– Что ж, удачи.

– Тебе удачи. Во всем, – сказала я. – Не сомневаюсь, что теперь тебя ждет множество интересных ролей.

От этих пустых слов меня передернуло. Как будто я поучилась у Хьюго покровительственному тону.

Холли не ответила, и я, пытаясь исправиться, продолжила говорить.

– О, слушай, на этих неделях выходит первый фильм Зандера. Приходи на нью-йоркскую премьеру!

Она дипломатично кивнула.

– Пришли, пожалуйста, приглашение моему агенту Полу, он мне его передаст.

Ее агенту. Вот оно, значит, как: агенту. Тогда я инстинктивно почувствовала, что все кончено, но в последнем, отчаянном притязании на дружбу решилась на искреннее высказывание. На правду.

Я подалась вперед и вгляделась Холли в глаза.

– Слушай, я знаю, что съемки иногда были безумными и ужасными. Но лично я… была счастлива с тобой работать. – Я сделала неуверенную паузу. – Я просто хотела попросить прощения за…

Но она протянула руку и положила ее на мою, словно предотвращая остаток фразы.

– Тебе не за что просить прощения, Сара.

Она слегка пожала мою руку и отпустила ее.

– Ты прекрасно все сделала, – добавила она. – Не знаю, как ты все это терпишь. Как ты их терпишь. Но я рада, что ты здесь была. Ты… сильно облегчила мне жизнь.

И все: Холли исчезла – вышла из бара, колыхая рыжими волосами, которые стали ее приметой. Я была последним человеком, с которым она говорила на отвальной перед возвращением в Нью-Йорк.

Я испытала облегчение – может быть, того, чего я боялась, не произошло. Может быть, просить прощения было и не за что.

Но что-то мне в это не верилось.

Ты сильно облегчила мне жизнь.

Не облегчила, хотела я ей сказать. Я все на хер загубила.

Глава 44

Я не знаю, что еще рассказать Тому. Съемки кончились, а все, что было потом… Ладной и складной концовки не получилось – мягко говоря.

– Расскажите о том, как заканчивали фильм, о постпроизводстве – об этом всем.

Обычно о постпроизводстве никто никогда не спрашивает, потому что для обычного человека это скука смертная. Несколько специалистов вкалывают в своих студиях и монтажных, потом показывают разные варианты фильма – без цветокоррекции, черновой монтаж, без визуальных эффектов, и так далее – другим людям, после чего возвращаются к себе и снова что-то меняют. Кинозвезд не видать, ни вечеринок, ни рекламы со съемочной площадки на постпроизводстве не бывает.

Вернувшись в Нью-Йорк, я по-прежнему действовала как зомби, одной рукой занимаясь постпроизводством “Яростной”, а другой – надвигавшимся выходом в прокат “Твердой холодной синевы”. Улетала я из Нью-Йорка в разгар лета, а когда вернулась, была уже вторая половина октября, понижения температуры сделались кусачими, а поворот к зиме неизбежным.

Я наконец познакомилась со своей племянницей Элис – ей было шесть недель. В том, чтобы держать на руках крохотную новорожденную девочку, было что-то такое… чистое и безупречное. Глядя на ее спящее лицо, я как будто временно забывала о Хьюго, о фильмах, обо всем, что произошло в Лос-Анджелесе, – и думала только о том хорошем, что было положено Элис в предстоявшей ей жизни.

Но к моей радости примешивалась горечь. Зять недавно согласился на работу в Вашингтоне, и в следующем году они должны были переехать. Случаев подержать Элис, пока они еще в городе, впереди у меня было немного. И казалось неизбежным, что разрыв между моей жизнью и жизнью Карен продолжит увеличиваться.

Ну а вообще я легко встроилась обратно в свое нью-йоркское существование, нашла с университетской подругой новое жилье и наслаждалась поездками на работу на метро, когда я могла читать книгу или смотреть на людей, а не поглядывать нервно в боковое зеркало, выжидая возможности перестроиться.

Несколько месяцев промучившись с выходками Хьюго и постоянным натиском производственной логистики, я с облегчением вернулась в наш прежний офис, к ироническим замечаниям Зигги и привычному виду на Митпэкинг.

Но наше общение с Сильвией было натянутым, принужденным. В Лос-Анджелесе я как и. о. продюсера каждый день принимала важные решения, но Сильвия, похоже, не желала этого признавать. Она все равно огрызнулась, когда я ответила на общее письмо нашего агента по продажам; она как-никак была главным продюсером, я должна была дать ей ответить первой.

Сэмми Левковиц меж тем готовил “Твердую холодную синеву” на роль независимой темной лошадки в наградной гонке.

Когда нью-йоркская премьера приблизилась, я послала Холли приглашение через ее агента, но она вежливо отказалась. Я, в общем, больше ее не видела, хоть мы и сказали другу, что не будем теряться. У меня в телефоне оставался ее номер, и на протяжении нескольких месяцев после отвальной я время от времени подумывала написать ей смс. Как жизнь? Монтаж продвигается отлично. Есть ли у тебя на очереди какие-нибудь новые роли? Те же неопределенные слова, которые можно было бы адресовать любому другому человеку из киноиндустрии, чтобы приглядывать за ним, присовокупить к полезным связям на будущее, – хотя возможность подружиться была всегда, просто и ты, и этот человек были слишком заняты.

“Твердую холодную синеву” отрецензировали в целом положительно – как и в Каннах. Известно, кто решительно одобрил, большинство рецензионных телепередач уделили время. В вашем достопочтенном издании, “Нью-Йорк таймс”, нас оценили аж в четыре звезды – написали, что фильм “напряженный, выразительный и пугающий, а лежащая в его основе человечность преодолевает жанровое обличье”. Весь наш офис прыгал от радости.

А потом нас номинировали на “Золотой глобус”.

Собственно говоря, дважды: на “Лучший монтаж” и на “Лучший оригинальный сценарий”.

В день, когда объявили номинации, наш офисный телефон звонил не переставая. Наши почтовые ящики затопило поздравительными письмами, и нам с Зигги пришлось сочинять на каждое жизнерадостный благодарный ответ. В офис без конца прибывали букеты цветов, бутылки шампанского и другие необязательные подарки от людей из индустрии, которых мы не видели месяцами. Вложив за полгода так много сил в Холли и “Яростную”, я со скрипом переключалась на наш предыдущий фильм. Но продюсеры и должны заниматься несколькими проектами разом: куда направляется внимание зрителя, туда и мы. А внимание зрителя тогда было в основном приковано к “Твердой холодной синеве”.

С этим фильмом мы в следующем месяце отправлялись на церемонию вручения “Золотых глобусов”. Нам предстояло посетить легендарный банкет, сесть за круглые столики, ужинать и глушить вино с голливудской элитой. Там будет красная ковровая дорожка с камерами и телеведущими, звезды первого ряда будут подниматься на сцену и говорить слова, а я буду находиться в одном с ними помещении. Может быть, даже сидеть за соседним столом.

Позже на той неделе, когда Хьюго прилетел из Лондона, Сэмми Левковиц позвал нас на ужин. Это было шикарное чванливое действо в некоем чинном заведении в мидтауне. Сильвия и то хватила текилы, словно сидевший в ней дух соперничества требовал показать, что она может повеселиться и загулять не хуже Хьюго.

Я держалась от него подальше и в какой-то момент, уже поздним вечером, переместилась поближе к выходу – проветриться или хотя бы выйти из-под гнета окружающих. Первоначальный восторг, вызванный номинацией на “Золотой глобус”, понемногу спадал. Номинация эта означала, что у меня будет больше работы – больше разговоров с нашим пресс-агентом, больше организации показов и разъездов наряду с текущим постпроизводством “Яростной”. Отчасти я просто хотела от этого всего отдохнуть. Голова у меня закружилась, и я закрыла глаза.

Тут я почувствовала у себя на запястье чью-то руку…

Широко раскрыла глаза. Прямо передо мной стоял Хьюго с непроницаемой ухмылкой на лице. Он произнес дежурные фразы – бессмысленные любезности и слащавые комплименты: все мы-де имеем полное право хорошенько поразвлечься на церемонии вручения. Я стояла молча, волновалась.

– А ты уже придумала, что надеть?

Это был такой неожиданный вопрос, что на лице у меня, наверное, отразилось удивление.

– Золушка думает, что не попадет на бал?

Ответа Хьюго не стал дожидаться. Придвинулся ко мне с напряженным лицом.

– Ты же понимаешь, что столики на “Глобусах” не резиновые, да? Вот за каким-таким хером Сэмми Левковицу приглашать двадцати-с-чем-то-летнюю ассистентку продюсера?

Меня вдруг пробрал страх. Я исходила из того, что, поскольку я работала над фильмом с самого начала, меня обязательно на эту церемонию пригласят.

Я наконец сумела заговорить – голосом, в котором звучало негодование.

– Хьюго, ты этот фильм впервые увидел в мае. А кое-кто не один год над ним работал.

Он пожал плечами.

– Ну, дело-то не в этом, правда?

Лицо его выражало фальшивую жалость. А может, в ту минуту он и вправду жалел меня за мою наивность.

Через секунду его лицо расплылось в улыбке, угрозы как не бывало.

– Не волнуйся, милая, – он протянул руку и провел пальцем по моей щеке. – Я приложу все усилия, чтобы тебя пригласили на “Глобусы”. Ведь больше-то никому до этого дела нет.

Неприятно это признавать, но Хьюго оказался прав.

Неделю спустя я высидела тягостный ланч с Сильвией: мы вдвоем, крахмальная белая скатерть, официант, раз в двадцать минут исправно наливающий нам пино. Сильвия поблагодарила меня за все, что я сделала на съемках в Лос-Анджелесе, а потом извиняющимся тоном сообщила, что не уверена на сто процентов, что я в январе пойду на “Глобусы”.

– Мне очень жаль. Я знаю, что для тебя это огромное разочарование. – Сильвия покачала головой.

Она объяснила, что за столик нашего фильма платит Сэмми, один из самых влиятельных прокатчиков в киноиндустрии, поэтому он и должен был решить, пригласить ли меня или еще кого-нибудь из съемочной группы. Сама она, Зандер, Пит (наш режиссер монтажа, которого номинировали) и Хьюго, разумеется, шли.

– Послушай, я понимаю, в каком свете тебе это видится. Я знаю, что ты работала не покладая рук. Но Хьюго сейчас – главный инвестор в нашей компании. Ему очень важно быть на “Глобусах”.

Голос у меня зажало, горло перехватило, и я почувствовала, что слезы грозят помешать мне говорить.

– Сильвия… – начала я. Едва не сказала: Я заслужила право там быть. Это я поправила Зандеру сценарий. – Вместо этого я сказала: – Я всю себя в эту работу вложила.

Я хотела прибавить:

– У меня больше ничего нет. У вас у всех есть семьи, собственные хорошие дома, и если с карьерой в кино у вас ничего не выйдет, то жизнь не кончится. Потому что у вас есть не только это. А у меня нет. Это все, что у меня есть. Я сама – и моя кинокарьера.

Но Сильвия этого не поняла – да, наверное, и не понимала никогда.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 17.10

тг: Но, Сильвия, в киноиндустрии есть успешные высокопоставленные женщины. Вы сами много чего добились, когда были руководительницей.

сц: Конечно, нам кое-что удалось сделать. Но посмотрите, чего нам это стоило. У многих женщин-агентов с громкими именами нет семьи. Всю себя этой карьере отдаешь, и что в результате? Мужчины всегда на шаг впереди.

тг: И Хьюго Норт, на ваш взгляд, – яркий тому пример?

сц: Разумеется. Он возник из ниоткуда, без всякого опыта кинопроизводства, и полностью изменил мою компанию. Из воздержанной, преданной своему делу команды, сосредоточенной на том, чтобы как можно лучше сделать фильм со скромным бюджетом, мы стали этим заплывшим жиром, развратным цирком. Она превратилась в “Шоу Хьюго Норта” – а нас задвинули на задний план. Меня задвинули на задний план. И Сару тоже. (Пауза.) Я могла бы и сообразить, что этим кончится. Но в итоге я не смогла соперничать с его чековой книжкой. Возобладал этот идиотский мачизм, и когда это случилось, я не смогла ему противостоять.

тг: Какие чувства вы испытываете в связи с тем, как все кончилось?

сц: Разумеется, мне горько. Как иначе? Слушайте, я все понимаю. У мужчин больше денег, поэтому они правят миром. Я не пришла бы к тому, к чему пришла, если бы не более чем приличная зарплата моего мужа. Я это признаю. Но это не значит, что им можно править всем. Наши дела шли хорошо, пока не появился Хьюго. Вот Сара Лай: она подавала большие надежды. И мы могли бы хорошо вместе поработать, сделать вместе много фильмов. Кто знает. (Пауза.) Я все думаю, насколько другой была бы киноиндустрия, если бы в ней женщины работали только с женщинами. А мужчин бы там не было. Никто не соперничал бы за чековую книжку какого-нибудь мужика, за возможность подобраться к его чековой книжке, отсосав ему. Что же мы так низко себя ценим-то? Голодаем, прихорашиваемся, подсиживаем друг друга – и ради чего? (Пауза.) Мы – мышки, с которыми играются кошки. Мы все думаем, что однажды сами кошками станем. Но мир устроен не так. Кошки – сами по себе. Мы для них развлечение. А потом еда.

Глава 45

Я попыталась прогнать разочарование, связанное с “Глобусами”, с головой погрузившись в привычную суету ресторана. Надо сказать, Рождество для нас всегда было одним из самых напряженных дней, поскольку несколько еврейских общин завели традицию ежегодно ужинать в “Императорском саду”. После закрытия мы собрались в родительской квартире, все еще в праздничном настроении, хоть наши волосы и пропахли стир-фрай.

Моя сестра баюкала малышку Элис, которая в свои три месяца стала больше смеяться и улыбаться. На несколько дней прилетел из Бостона брат. Их, во всяком случае, номинация на “Золотой глобус” впечатлила сильнее, чем родителей (которые в основном нянчились с моей племянницей). Я сообщила родным, что, возможно, на церемонию награждения не попаду.

– Бред какой-то, – сказала Карен. – Ты пять лет жизни на этот фильм потратила.

– Да, но Сэмми Левковицу до этого дела нет, – пробурчала я. Мы сидели вдвоем в родительской гостиной, окруженные обрамленными фотографиями нас в более юном возрасте. – Для киноиндустрии это обычная история.

– Это, наверное, как с адвокатами-первогодками в юридической фирме, – заключила Карен. – Только платят тебе гораздо меньше.

– И я уже пять лет этим занимаюсь! – напомнила я ей. Мы посмеялись над моим прискорбным положением. – Господи, зачем я вообще пошла к этим людям на работу?

– Потому что ты это любишь, – сказала Карен. – Честное слово, самый счастливый вид у тебя бывает, когда ты говоришь о кино. И я в жизни не встречала человека, который знал бы о фильмах столько, сколько знаешь ты.

Мои родные не слишком щедры на похвалы, поэтому в устах сестры это был комплимент.

– Тебе же нравится, да? – Карен посмотрела на меня повнимательнее. – Работать с этими людьми?

Ответила я не сразу. Однозначного “да” тут и в помине не было. В последнее время я часто перерабатывала и хандрила. Но были и приятные моменты: перелет в Лос-Анджелес, участие в пробах, обсуждение соображений насчет сценария и осознание того, что их ценят, наблюдение за тем, как все сходится воедино в законченный фильм. И, разумеется, возможности сойтись с другими любителями кино: показы, вечеринки – и то, что представлялось мне важными событиями, вроде “Золотых глобусов”.

– Наверное, – вздохнула я. – Люди-то, конечно, с большими заскоками. А иной раз – и просто кошмар.

Тогда у меня мелькнула мысль рассказать сестре о том, что произошло с Хьюго в его доме в Беверли-Хиллз. Но я знала, что ее бухгалтерская голова примет в расчет только факты, потребует полной ясности. Зачем я вообще пошла в эту спальню? Почему больше никому об этом не рассказала? Если в конце концов ничего не было, то стоит ли, собственно, огород городить?

Мне не хотелось иметь дело с ее вопросами и теми беспомощными, неудовлетворительными ответами, которые мне бы пришлось давать, так что я просто промолчала.

– Ну, – сказала Карен, – надеюсь, у тебя получится пойти. Но, как сказала твоя начальница, – я уверена, что в будущем тебе представятся другие случаи.

Я в этом уверена не была. В киноиндустрии ничего определенного нет.

Но потом, на другой день, мой “блэкберри” просигналил о сообщении.

Смс от Хьюго, который тогда был в Англии.

Привет, мне удалось пристроить тебя на “Глобусы”. Покупай билет. С Рождеством.

Я села, потрясенная.

Радовалась ли я тому, что иду? Да. Но огорчалась ли я из-за того, что это дело рук Хьюго? Даже сильнее, чем радовалась.

Пять минут спустя Сильвия прислала мне письмо с той же новостью.

Я вдруг снова летела в Лос-Анджелес. На “Золотые глобусы”. И я понятия не имела, что мне надеть.

Глава 46

“Золотыми глобусами” Голливуд, расфуфыренный и хмельной, открывает наградной сезон нового года – с гедонистической прытью.

Наградной сезон – сам по себе индустрия. Голливуд проявляет всю свою суматошливость и самовлюбленность: видавшая виды машина – подхалимские материалы в прессе и закулисные братания – работает как хорошенько заведенные часы. Я стояла на красной ковровой дорожке “Золотых глобусов”, сменив зимний холод Нью-Йорка на ласковый, золотой калифорнийский вечер; ничего подобного за те пять лет, что я работала в киноиндустрии, я не видела.

Там, на красном ковре, мою грудную клетку стискивал расшитый бисером корсаж блестящего изумрудно-зеленого платья, которое я по этому поводу одолжила. Слово “одолжила” создает такое впечатление, как будто я постучалась в дверь к соседке и та любезно одолжила мне платье за пятнадцать тысяч долларов по душевной своей доброте. Но в Голливуде существует сложная подотрасль, в которой дизайнеры одалживают звездам платья, украшения, туфли и сумочки исключительно с тем, чтобы их вещи увидели на красном ковре.

Разумеется, крупным фирмам незачем было бы одалживать свои вещи безвестной ассистентке продюсера вроде меня. Но не очень именитые дизайнеры вполне могли увидеть тут выгоду – если получали фотографию их вещи на привлекательной молодой женщине на красном ковре “Золотых глобусов”. Мелкая рыбешка всегда где-то рядом кружит, ищет возможности заплыть в этот мутный пруд.

В итоге удалось пустить в ход серьезные связи Клайва. Как только я узнала новости от Хьюго и Сильвии, я написала Клайву в Лос-Анджелес смс. После первоначального ошаления – Ты идешь на “Глобусы”?! Боже мой, невероятно! – он объявил, что я могу остановиться у него. Он также совершенно спокойно заверил меня, что утрясет мой вечерний туалет.

У меня не было лишних сотен долларов на платье; на такое, которое я бы надела один раз в жизни, – уж точно. Да и зачем покупать платье, если можно заполучить его бесплатно?

Поэтому Клайв спросил, чего я хочу – “никаких оборок, никаких бантов, ничего розового”, – и обзвонил пресс-агентов, представлявших дизайнеров. “Слушай, размер у нее стандартный, она ослепительная азиатская женщина. Большинство вещей на ней будет хорошо смотреться”.

За неделю до “Глобусов” Клайв прислал мне снимки и попросил меня выбрать три платья, что я быстренько и сделала. Одно из этих платьев уже было в Нью-Йорке, и я отправилась в Гармент, чтобы его примерить.

Так и получилось, что я надела на “Глобусы” эту голубовато-зеленую мечту: зеленый бисер на изумрудно-зеленом корсаже, воротник-хомут, элегантная ниспадающая юбка, переходящая в малюсенький шлейф.

Вот туфли на вечер мне купить пришлось; я нашла их, сходив в “Сенчери 21” – сандалии на шпильке за триста долларов, со скидкой вышло семьдесят. Все равно дороже, чем я обычно плачу за туфли, но я решила, что случай особый.

Об украшениях я не очень-то думала, пока не приземлилась в Лос-Анджелесе за три дня до “Глобусов” – и не запаниковала. Снова позвонила Клайву. Тот снова сделал несколько звонков.

– После того как я тебя причешу и накрашу, беги в “Шато Мармон”. Мой друг Диего в тридцать седьмом номере даст тебе кое-что примерить.

Ох, снова “Мармон” херов.

Это было похоже на какую-то люксовую игру в находилки; за несколько часов до начала “Глобусов” я вошла в номер, где сидел худой налаченный мужчина: из густо намазанных гелем волос взбит дикий кок, с левого уха свисает серьга. Он сидел за столиком, на котором с темно-серой бархатной витрины сверкали многочисленные украшения – ожерелья, браслеты, серьги, кольца.

– Здравствуйте, я Сара, подруга Клайва. Вы… Диего? – спросила я.

Он улыбнулся мне.

– Кто с Клайвом дружит – того люблю.

Он указал на свой товар.

– Так, чувиха, чего хочешь?

– Я могу взять… любые?

Украшения сияли. Ничего такого роскошного я никогда не носила.

Диего как ни в чем ни бывало пожал плечами.

– Ага, для этого они тут и лежат. Они будут лучше смотреться на красном ковре, чем запрятанными у меня в ящик. Все, что захочешь, – на этот вечер твое.

Я подумала, нет ли тут какого подвоха, – но Клайв бы точно об этом сказал заранее. Я благоговейно перебрала несколько ожерелий и примерила их перед зеркалом. В конце концов я выбрала изящное ожерелье-воротник и кольцо: и то и другое – элегантное, инкрустированное бриллиантами, невозможное.

– Давай-ка я их теперь быстренько оценю, а ты распишешься.

Не вполне понимая, что происходит, я наблюдала за тем, что для него, кажется, было довольно обыденной процедурой. Диего выхватил блокнотик, еще раз взглянул на взятые мной украшения и набросал несколько строчек.

– Так, подруга, можешь тут расписаться?

Он оценил взятые мной украшения: ожерелье в пятнадцать тысяч долларов, кольцо в семь.

– Что это значит? – спросила я, внутренне сжавшись при виде цифр. Это был весьма существенный кусок моей годовой зарплаты.

– Что ты будешь нести ответственность, если они пропадут.

– Ага. Ясно, – сказала я.

Одолеваемая тошнотой, взяла ручку и расписалась над пунктиром – двадцать две тысячи долларов. Без проблем. У меня было такое чувство, что желудок вот-вот откажет.

– Напомни, от какого ты фильма? – вскользь спросил Диего.

– “Твердая холодная синева”, – сказала я, собрав ошметки гордости.

Он посмотрел на меня пустыми глазами.

– Это независимый фильм, – пояснила я. – Прокатчик – Сэмми Левковиц.

– А, понял, старина Сэмми, – фыркнул Диего. – Ну, он по меньшей мере расплатится. Надеюсь. Иначе мне, несчастному мексиканцу, несдобровать.

Мне было сказано утром оставить украшения у консьержа – и дело на этом кончилось.

– Оставить, и все? – спросила я, потрясенная. – Расписаться-то нужно будет где-нибудь?

– Да незачем. Ты же тут остановилась, да? – спросил Диего.

– Ну да, – соврала я. – Тут несколько наших. Продюсер у нас – Хьюго Норт, на его имя будет забронирован номер. Да и Клайва ты знаешь, а он знает, как со мной связаться.

Удовлетворенный этим, Диего отправил меня на “Глобусы”:

– Не забудь напиться в хламину и сказать Мерил, что я скучаю по ней и буду любить до скончания века.

Так и не оправившись от удивления, я пошла по коридору. Что, в этом городе действительно так легко взять и унести украшений на тысячи долларов? Тут все что ни возьми показное – и все взято в долг.

Представления о том, что такое подлинная собственность, в Лос-Анджелесе весьма расплывчаты.

Итак: платье, туфли, украшения – я была снаряжена и готова идти на “Глобусы”.

Мы ввосьмером – Зандер, Сильвия, Хьюго, Пит, я, Гэри (одна из звезд “Твердой холодной синевы”), девушка Зандера Грета и наша пресс-агент Синди – встретились у Хьюго в “Мармоне”. Это был уже не 72-й номер, и напряжение между мной и моими начальниками временно ослабло на фоне радостной возбужденности того дня. Никто из нас раньше не бывал на такой звездной церемонии награждения. На радостях мы осушили несколько бутылок “Моэта” и, забравшись в наш взятый напрокат черный лимузин, поползли по бульвару Санта-Моника, который тем солнечным воскресным днем был наглухо забит машинами.

На красном ковре меня как парализовало – и остальных тоже. Мы понятия не имели, что делать. Оказывается, красный ковер – это на самом деле только для звезд. Если ты не актер и не режиссер, не рок-звезда и не знаменитость, то тебе не место на этой бордовой магистрали, под пристальным взглядом общественности. О чем “Энтертейнмент тунайт” будет спрашивать лысеющего режиссера монтажа средних лет? Американской аудитории интересны только те звезды, которых она видела на экране, в таблоидах, на афишах.

Поэтому Синди, неизменно деловая и профессиональная, нас разделила. Она сама, Зандер, его девушка-супермодель Грета и Гэри должны были идти по одной стороне красного ковра, любезничая с камерами и журналистами. Каким-то образом Хьюго тоже пошел по той стороне, и Сильвия тоже.

А вот меня с Питом, режиссером монтажа, загнали за бархатные канаты, на сторону для пустых мест – нисколечко не известных киноработников, которыми СМИ не интересовались. Мы побрели себе, время от времени поглядывая на другую сторону, где Зандер с Гретой купались в свечении камер. Для Голливуда Грета едва ли что-то значила, но взгляды она в своем золотом платье притягивала, ничего не скажешь. А Зандер понимал, что как режиссер-дебютант он немедленно привлечет к себе больше внимания, если его спутницей будет – ну, если не настоящая перворядница, то хотя бы кто-то на нее похожий.

Мы нога за ногу шли по красному ковру; Пит добродушно бурчал.

– Я считаю, нам повезло – убереглись от всего этого, – заметил он. – Хотя дочка моя обзавидовалась бы, конечно.

Я не ответила.

Камеры вокруг нас, снимающие для телевидения по всему миру, создавали такое впечатление, что ты совсем на виду. И в то же время – что тебя совсем не видно: кто-то сбоку припека рядом с этими выдающимися людьми.

Я хотела было что-то сказать, но охранник – широкоплечий, в смокинге – подался в нашу сторону.

– Проходите, – сурово сказал он. – Не задерживайтесь на красном ковре.

На секунду мне показалось, что на той стороне я могу мельком увидеть Холли. Что ее агент как-то добыл ей билетик на “Глобусы”, и я увижу, как она легко поворачивается в сиянии вспышек, с честью выдерживая первое свое шествие наградного сезона. Вот-вот мы встретимся взглядами…

Но я там ее не увидела, хотя высматривала ее весь вечер.

Мы с Питом добрались до конца красного ковра и до входа в “Беверли Хилтон”. Я нашарила в своей расшитой блестками сумочке цифровой фотоаппарат. Я помнила, что мне нужно сделать четкую, с хорошим светом фотографию себя на фоне логотипа “Золотого глобуса”, стоящей на красном ковре. Цена, которую мне нужно было заплатить за одолженное на вечер дизайнерское платье. Плата, которую мне нужно было отдать за вход.

Поначалу мы все так обалдели от количества звезд, что не знали, как вести себя на “Глобусах”.

Актеры, которыми мы восхищались, видя на экране их увеличенные в двадцать раз лица, сидели за столиками рядом с нами, прохаживались туда-сюда и весело перешучивались, всячески демонстрируя, какие они закадычные друзья, как свободно они чувствуют себя в этой обстановке. По пути в зал я едва не наступила на платье Хелен Миррен и прошла в двух футах от Джорджа Клуни, потом от Тима Бертона. Наш столик толкнул Стивен Спилберг, распростерший руки, чтобы обнять Тома Круза. Ну и как, интересно, я могла хоть что-то делать в двух шагах от таких знаменитостей?

Одному Хьюго, кажется, происходящее немедленно понравилось. Он встал, ухмыльнулся и потянул Зандера со стула.

– Пойдем с Сэмми поздороваемся. Он нас с кем надо познакомит.

Я заинтригованно смотрела, как Хьюго и Зандер идут к столику Сэмми. Сильвия последовала за ними, но на своих каблуках она отставала; она не могла допустить, чтобы это весьма публичное приветствие Сэмми в окружении всего Голливуда состоялось без нее. Когда они втроем подошли к Сэмми, я увидела улыбки, объятия, радостные похлопывания по спине – а за всем этим я видела игру на публику, негласное стремление выгадать внимание Сэмми.

Меня это как-то неотчетливо позабавило. Я повернулась к нашему столику.

– Это Сэмми. В такие вечера, как сегодня, с ним все хотят поговорить.

Это сказал Эрик Брауэр, вице-президент по закупкам у Сэмми, которого тоже усадили за наш столик. Лет нам было примерно поровну, и я достаточно регулярно общалась с ним по поводу выхода на экраны “Твердой холодной синевы”.

– Могу себе представить, – сказала я.

Разговаривать с Сэмми Левковицем мне было не по чину; разговаривать же с одним из его вице-президентов мне, как ассистенту продюсера, пожалуй, подобало.

– Ты уже бывал на “Глобусах”? – спросила я.

Эрик кивнул.

– Один раз. В последний момент позвали, когда кто-то вышестоящий не смог пойти.

Значит, я была не одна такая – с этим ощущением неполноценности, пребывания где-то в самом низу, необходимости карабкаться наверх. Предполагается ли, что мы должны сидеть тихо – или от нас ждут, что мы будем неизменно амбициозны, неизменно безжалостны? Я подумала о том, какими путями идут другие люди.

– Давно ты работаешь у Сэмми?

– Уже три года. Покочевал немного. До этого четыре года работал в агентстве TMC и два – в “Калибре”.

– А, ясно. – Когда работаешь в ведущем агентстве, можешь обозреть весь угрюмый пейзаж нашей киноиндустрии. Я копнула поглубже. – Предпочитаешь работе в агентстве работу у прокатчика?

– Целиком и полностью. – Эрик придвинулся ко мне вместе со стулом. – Работаешь с законченными фильмами, которые уже можно выдавать зрителю. Не нужно умения показывать лицом гипотетические проекты, из которых ничего не получится.

Я подумала обо всех сценариях, запихнутых на полки в нашем офисе, – лихорадочный бред авторов, месяцы потративших на создание того, что так и останется на бумаге, не перейдет на пленку.

– К тому же, – добавил Эрик, – в агентстве мой начальник озверел бы, если бы я приударил за какой-нибудь нашей клиенткой. Когда у Сэмми работаешь, подбираться к дамам гораздо легче.

Он подмигнул мне, произнося последнюю фразу. Мой интерес к разговору вдруг угас.

Ох, снова-здорово, значит. Даже на “Золотом глобусе”.

Разочарование смешалось во мне с отвращением. Я забыла: это же киноиндустрия, тут каждый мужчина может к тебе подкатить. Нужно сжать зубы и терпеть.

Я уже понимала, как пройдет вечер. Эрик будет меня донимать, кокетливо выдавая по крупицам профессиональную мудрость, полный решимости заманить меня попозже вечером в постель. Но просто взять и уйти от Эрика я не могла. Это было бы грубо, это могло бы дурно сказаться на нашей компании. Поэтому я скрепя сердце продолжила разговор.

– А ты? – спросил он. Его взгляд сполз и задержался на вырезе моего платья, где изгиб корсажа охватывал грудь. – Давно с Зандером работаешь?

– Почти шесть лет, – уверенно сказала я. – Я к ним пришла сразу, как выпустилась; тогда нас всего трое было – я, Сильвия и Зандер.

– Ого, давно уже.

Эрик казался удивленным. Я подумала, должна ли я была чаще менять работу внутри киноиндустрии, выискивать получше работодателей, получше должности. Расширять связи.

– Да, пожалуй, – сказала я. – Мне нравится делать фильм от начала до конца. Я много работала с Зандером над сценарием “Твердой холодной синевы”, так что оказаться тут, на “Глобусе”… невероятно для нас важно.

– А ты, значит, развивашка? – пошутил Эрик; так в Голливуде называют руководительниц по развитию. – И если Зандер сегодня выиграет, то обратится к тебе со сцены?

– Ну, я все-таки этим не ограничиваюсь. Когда работаешь в маленькой компании, приходится делать много разных дел. Но да, мое любимое – это сценарии. И получается это у меня, наверное, лучше всего.

– Значит, Зандеру очень повезло, что ты с его сценариями работаешь.

Я никогда раньше об этом в таком ключе не думала, потому что заниматься сценариями мне очень нравилось. Но Эрик был прав. Я хорошо справлялась со сценариями.

– Наверное, – сказала я.

Я поглядела по сторонам, на помещение, заполненное нами, разодетыми в пух и прах, все мы говорили с одной и той же интонацией, застенчиво хвастались – или хвастались откровенно – своими последними достижениями, своими захватывающими новыми проектами. Все мы тешили самолюбие друг друга, искали каких-то знакомств, какого-то хитрого продвижения своих собственных интересов в этом глупом денежном фарсе.

Я ничем не отличалась от всех остальных. Или отличалась?

– Дамы и господа, Голливудская ассоциация иностранной прессы просит вас занять свои места, – провозгласил над собравшимися вкрадчивый, бестелесный мужской голос. – Церемония вручения “Золотых глобусов” этого года начинается!

Вообще говоря, о том, что церемония “Золотых глобусов” вот-вот начнется, тот же самый вкрадчивый бестелесный голос объявлял последние полчаса, загодя предупреждая всех, что общение пора сворачивать. Теперь же, после последнего объявления, свет приглушили, камеры рядом со сценой повернулись к ней, и все в зале замолчали.

Уж что-что, а заглохнуть, когда включается камера, полный зал работников кино сумеет.

Два больших экрана по обе стороны сцены, ожив, передавали изображение с камер в гигантском размере.

Барабанная дробь предварила объявление нашего ведущего. И, несмотря на циничные мысли, только что меня посещавшие, что-то глубоко у меня в животе дрожало от детского восторга, от радостного возбуждения, с которым могло сравниться одно: быть ребенком рождественским утром. Прилив предвкушения, которое никогда не может по-настоящему оправдаться – и до тошноты переполняет тебя надеждой.

Нашего ведущего представили, свидетельствующие о его скромности шутки он отпустил, и для начала церемония награждения уверенно одолела телевизионные номинации. Тогда – в первое десятилетие нового тысячелетия – телевидение все еще считалось бедным младшим родственником кино. Поэтому присутствовавшие среди нас киноработники вежливо пережидали телевизионные награждения. Мы без остановки пили шампанское. Когда начали раздавать кинонаграды, все уже были хороши. Зал загудел. Речи стали сумбурнее, внятности поубавилось. Я с детства смотрела такие церемонии по телевизору, но в зале все это ощущалось как нечто более реальное. Награды за дизайн костюмов, визуальные эффекты, музыку – каждая была подлинным признанием чьего-то блистательного творческого свершения. Я слышала признательность победителей, когда они благодарили членов съемочных групп и коллег, своих родных, своих спутников жизни – все это казалось таким прекрасным. Я впервые чувствовала, что я на своем месте: я понимала эту страсть, понимала, как тяжело это все дается. Я тоже была частью этого кинематографического сообщества.

Следующей была награда за лучший монтаж – первая, на которую нас номинировали. Мы все понимали, что рассчитывать особенно не на что. (“Твердая холодная синева” была единственной номинанткой в этой категории, не выдвинутой заодно на “Лучший фильм”.)

Но надеяться нам никто не запрещал. Шансов было мало, но все наши – так мы настроились. Сильвия потребовала, чтобы весь наш стол взялся за руки, словно мы были некоей изготовившейся к бою командой героев в боевике, которая молилась, чтобы пережить очередной набег пришельцев-убийц. Но возбуждение и волнение были настоящими. Когда Пита назвали в числе номинантов, мы все умильно на него посмотрели; он застенчиво улыбнулся в ответ. Зандер показал ему большой палец. Я уверена, что, когда вскрывали конверт, каждый из нас повторял про себя название нашего фильма – “Твердая холодная синева” – в надежде, что награждающие его произнесут.

Секунда – и они этого не сделали.

Никто из нас не удивился; Пит – в первую очередь.

Он пожал плечами – и каждый из нас беззвучно сказал ему “жаль”. Сконфуженные, все за столом разняли руки.

Оказаться среди номинантов – это уже была победа: и для фильма, и для Пита. О нем будут думать в связи с более солидными проектами, ему будут предлагать зарплаты повыше. Награды – это не легковесные знаки признания; они ощутимо сказываются на всей дальнейшей карьере киноработника. Все, как всегда, переводится в деньги.

Так что мы все равно были за Пита рады.

На очереди были Зандер и награда за лучший сценарий.

Последние несколько дней Сэмми твердил, что, судя по разговорам посвященных, картина вырисовывалась для нас благоприятная. “Вэрайети” квалифицировал нас как темную лошадку на этих бегах. Наш фильм был “изящным, неожиданным и изысканно нервным портретом в тонах напряженности и отчуждения”. “Лос-Анджелес таймс” предсказывала, что награда достанется историческому эпосу, который заодно был фаворитом в номинации “Лучший фильм (драма)”. Но в интернете “Индивайр” предсказывал, что голоса за лучший сценарий могут разделиться между этим фильмом и шикарным, радующим душу мюзиклом, которому прочили “Лучший фильм (мюзикл или комедия)”. Там написали: “Неизменно непредсказуемая ГАИП может в конце концов не устоять перед жанровой тревожностью удивляющей и жесткой «Твердой холодной синевы» Зандера Шульца”.

Возможно, если бы не все эти ожидания, я бы отреагировала иначе.

Но когда награждающий – симпатичный молодой актер, который потом дважды играл в паре с Холли Рэндольф, – поднялся на сцену, у меня едва сердце из груди не выскочило. Возможно, у всех остальных за столом тоже. Мы снова взялись за руки; в левой у меня оказалась сухая, вся как из бумаги, рука Пита, в правой – крупная, вся как из кожи, рука Гэри. Я порадовалась, что мне не пришлось брать за руку ни Хьюго, ни Эрика. Сидевшая напротив меня Сильвия встретилась со мной глазами и улыбнулась. Я увидела, как Зандер посмотрел на другую сторону зала, где Сэмми, привстав, наставил на Зандера палец, как пистолет, словно говоря: “Все путем”.

Мы услышали, как награждающий сказал несколько слов о важности хорошей истории, о том, что ни один фильм далеко не уедет без захватывающего повествования, и т. д., и т. п. Потом он объявил номинантов.

– Зандер Шульц за “Твердую холодную синеву”.

Когда он произнес это, мы все сжали друг другу руки – и не разжимали. Как будто совместное давление наших ладоней могло как-то повлиять на результат, уже распечатанный и спрятанный в конверте на сцене.

Он объявил других номинантов; мы сидели тихо.

– И награда достается…

Глаза Сильвии были закрыты. Глаза Зандера смотрели прямо, почти не выражая чувств, устремленные на его нетронутый десерт на столе. Хьюго просто потупился и ухмылялся.

На сцене награждающий вскрыл конверт. Откашлялся и произнес:

– И награда достается…

Этот молодой, обаятельный актер поднял взгляд и ухмыльнулся в камеру.

– Надо мне было поставить на этого парня, – заметил он, а потом объявил громким голосом: – Зандеру Шульцу. “Твердая холодная синева”.

Весь наш столик очумел. Меня охватило изумление. И радость.

– О господи! – крикнула Сильвия, заключая Зандера в объятия.

Хьюго хлопнул его по спине, потом обнял, бормоча:

– Получилось у нас!

Грета жадно впилась ему в губы и что-то прошептала на ухо.

На нашей части столика я обняла Пита, потом Гэри. Рядом со мной как-то оказался Эрик и, с излишней теплотой прижав меня к груди, украдкой поцеловал в шею. Я высвободилась и пошла поздравить Зандера, но он уже направлялся к сцене, лавируя между столиками с доброжелателями, которые его не знали, но явно решили не забыть попозже вечером задружиться с этим многообещающим новым сценаристом/режиссером, несомненно, восходящей звездой.

Сильвия подошла меня обнять, напряжение, которое было между нами, ушло, и я увидела у нее на глазах слезы. Я и сама прослезилась.

Все за нашим столом до того перевозбудились, что так и стояли на ногах, но к тому моменту, когда Зандер добрался до сцены, снова расселись по своим местам.

На сцене Зандер держался на удивление непринужденно. Я знала, что он не слишком любит быть перед камерой, но он не выказывал той скованности, которую выказывают некоторые специалисты – как правило, по звуковым и визуальным эффектам, композиторы и гримеры, – оказавшись в центре внимания. И то сказать, режиссеры как никто умеют манипулировать вниманием.

Он был, как всегда, невозмутим, спокоен и собран. И излишне холодноват.

Не было ни “ничего себе”, ни инсценировки изумленного вздоха, к которым зачастую прибегают награжденные, чтобы показаться скромными или симпатичными. Зандер прошагал туда и принял свою награду, словно с самого начала ее заслуживал.

Подавшись к микрофону, он заговорил. Я смотрела на него, и по моим венам неслись восторг, потрясение, адреналин – и невозможный поток гордости.

– Первые люди, которых я должен поблагодарить, – это мои мама с папой. На мои десять лет они подарили мне фотоаппарат “Кэнон AE-1”, и с тех самых пор я смотрю на мир сквозь объектив и пытаюсь рассказывать истории в картинках.

По залу пронеслось одобрительное бормотание.

– Так что спасибо вам, мама с папой, за то, что всегда меня поддерживали. За то, что всегда верили, что я могу быть фотографом, потом – режиссером. Что мне все по плечу.

Я, дрожа от нетерпения, ждала, когда Зандер произнесет мое имя и мир на один краткий миг узнает, что Сара Лай существует и внесла свой вклад в этот фильм.

– Это большой шаг для визуала вроде меня – перейти к написанию слов на бумаге. Никаким таким писателем я никогда не был, поэтому эта награда – награда Голливудской ассоциации иностранной прессы за сценарий – много для меня значит. Она подтверждает, что ты можешь сделать все, что захочешь, если поставишь себе такую цель.

У меня мелькнула мысль: вот сейчас он может произнести мое имя – редактора его сценария, но, разумеется, время для этого еще не пришло.

– Также я хотел бы поблагодарить моих брата и сестру, Дэвида и Эмми. Они дали мне то, к чему я мог стремиться. В детстве они были моими первыми моделями и предметами.

Смешок в публике.

– Теперь агенты: Андреа Пэрис и команда агентства ТМС, не могу представить себе более надежного отряда, который бы за меня стоял. Сэмми Левковиц – когда я выяснил, что ты выбрал наш фильм, я подумал, что вижу сон. Но это реальность – ты сделал это возможным.

Он отсалютовал Сэмми наградой, и Сэмми широко улыбнулся; на него смотрел весь зал.

– Сильвия Циммерман, мой продюсер; этот фильм обязан тебе очень многим, так что спасибо тебе за твой тяжкий труд в течение долгих лет, с тех пор когда мы вместе делали рекламные ролики. Пит Йоргенсон, я очень рад, что ты монтировал этот фильм; ты заслуживаешь всяческого признания. Эл Маккендрик, ты великолепный оператор. Кто еще, кто еще…

Зандер посмотрел на наш стол, и мы все, включая евреев и неверующих, воззрились на него так, словно он был вернувшийся на землю Мессия. В тот миг он просто не мог ничего сделать неправильно.

– Сэм – и Боб, и Джозеф, и… и Чаудер, и Кайл, вся съемочная группа. Любой режиссер мечтает работать с такими людьми на своем дебюте. Энни за костюмы, Джону за музыку, Дэниель за прически и макияж…

Зандер сделал паузу. Я ждала – вместе со всеми остальными в зале.

– Грета, ты сегодня со мной. Спасибо тебе, детка. Шломо Саммерс, который взял меня помощником фотографа, когда мне было всего шестнадцать, который первым дал мне шанс, показал, что могут сделать для истории свет и простой фрейминг. Спасибо, спасибо. “Инсержент медиа”, где мне дали снимать мой первый музыкальный клип, спасибо, я очень многому научился, когда над ним работал.

– И да. Наконец… человек, который по-настоящему расширил мои горизонты, хотя узнать его мне довелось недавно: Хьюго Норт. Это невероятно – что мы создали за минувшие несколько месяцев и будем создавать дальше. Это только начало. Ждите нашего следующего фильма, друзья. Это будет нечто. Спасибо моим продюсерам – Хьюго, Сильвии. Мне не терпится снимать новые фильмы и делать то, что я люблю. Это очень много для меня значит. Спасибо – и хорошего вам вечера.

Теперь понятно, что это должно было запомниться как искренняя, достойная речь. Режиссер-дебютант воздает должное всем тем, благодаря кому он получил эту награду. Зал взорвался недурными аплодисментами, а за нашим столиком все, кроме меня, встали с мест и кричали, улюлюкали, экстатически хлопали.

Я еще немного посидела, думая, не пропустила ли чего. Не отказали ли мне на долю секунду уши, не упустили ли они звука моего имени, произнесенного Зандером среди целой вереницы протараторенных им имен.

Но я его не пропустила. Я прослушала всю речь Зандера – и меня в ней не было.

Все равно что невидимая, я сидела за этим столиком на “Золотых глобусах” в своем одолженном дизайнерском платье, и мою грудную клетку медленно раздавливало. Внутри я чувствовала пустоту.

Хьюго, Сильвия и Грета тем временем обнимались, не в силах сдержать слез, и подзывали меня к себе. Я медленно встала на ноги, аплодируя, натягивая на лицо благодарную улыбку под стать их улыбкам.

Сильвия посмотрела на меня и широко улыбнулась. Может, она и не заметила упущения.

У меня навернулись слезы, но это не были слезы радости. Что же, по меньшей мере окружающие могли перепутать.

Осматривая столик, я встретилась глазами с Эриком.

– Поздравляю, – сказал он, хлопая. Но в его понимающем взгляде я усмотрела толику жалости.

Глава 47

Переноситься из того вечера десять лет назад, от ажиотажа и возбуждения “Золотых глобусов”, от поздравлений и обожания, которые там были везде, в мою тихую квартиру в Бруклине, кажется какой-то несуразицей. Том Галлагер смотрит на меня с моего дивана; ни он ничего не говорит, ни я.

За окном село солнце. Мы сидим в сгущающихся сумерках, и, чтобы переменить атмосферу, я включаю лампу. Мы щуримся от внезапной вспышки искусственного света.

Я понимаю, что у меня на глазах слезы, и, потупившись, вытираю их.

Стыд – по-прежнему самое сильное чувство из тех, что я сейчас испытываю. Стыд от того, что, в конце концов, такую важную роль во всем этом играло мое самолюбие.

Если бы Зандер назвал меня в своей речи на “Золотых глобусах”, почувствовала бы я, что на самом деле что-то значу? Продолжила бы я работать на него с Хьюго, покрывала бы их все более отвратительное поведение, мирилась бы с этим ради возможности самой оказаться в центре внимания, обессмертить свое собственное имя на экране, на очередной афише, в очередной статье в “Вэрайети”?

Интересно, каким бы человеком я сейчас была – тридцатидевятилетняя Сара Лай, живущая в Лос-Анджелесе, каждый день ездящая на работу из своего дома в Хиллз, на ее страничке на IMDB – внушительный перечень продюсерских заслуг, каждый вечер – приглашения на показы и вечеринки, вероятно, замужем за кем-нибудь из киноиндустрии… И, возможно, при этом все равно несчастная. Полая.

– Есть ли у вас ощущение, что… поскольку Зандер в своей речи вас не поблагодарил, вы как будто оказались за бортом?

– Я все время была за бортом, с самого начала, – говорю я не без обиды. – Ничего такого у меня в ДНК нет, чтобы меня там за свою держали.

Том кивает и записывает что-то в блокнот.

– Слушайте, я понимаю, что все это кажется ужасно мелочным. Это мелочно и есть. Что-то я очень сомневаюсь, что еще хоть одна живая душа сидит сейчас и разбирает речь Зандера Шульца на “Золотых глобусах” десятилетней давности.

– Но тогда у вас не было ощущения, что это мелочно, – говорит Том.

– Нет, ощущение было такое, как будто меня пырнули ножом в сердце. Как будто все, что я сделала для Зандера и этого сценария, для компании – как будто весь мой вклад стерли, в упор не заметили. Вот это было хуже всего.

Объективно – не хуже того, что Хьюго пытался со мной сделать на своей вечеринке. Но с Хьюго я не работала несколько лет, а с Зандером работала. Этого фильма вообще могло бы не быть, не доведи я сценарий до ума. А он, стоя на этой сцене, когда на него глазел весь Голливуд, даже не подумал приткнуть мое имя – всего-то три гласных, господи, – в целый список людей, которых ему нужно было поблагодарить.

Он даже Грету поблагодарил, модель, которую тогда трахал, – с которой до того встречался всего восемь месяцев и которую через неделю после “Глобусов” быстренько бросил.

– На самом деле нет, – исправляюсь я. – Хуже всего было не это. Хуже всего было то, что это так много для меня значило – упомянет он меня в своей речи или нет. Человек получше сумел бы просто… быть выше всего этого, да?

Задавая этот вопрос, я смотрю Тому прямо в глаза и вдруг чувствую, что как-то освобождаюсь. Мне больше нечего скрывать.

– Я же ничем их не лучше, да?

Я формулирую это так, словно прошу некоего подтверждения, но Том медленно качает головой.

– Ну, самолюбие есть у всех. Но вы к себе слишком строги.

Я молча осознаю эти слова, позволяю себе им поверить.

– Значит, после “Глобусов” вы ушли из “Конквеста”?

– После всего, что я сделала для него, Хьюго, Сильвии… Это стало последней каплей. Но я не по своей воле оттуда сбежала, – признаю я.

Я проваландалась до конца “Глобусов”, притворялась, что на седьмом небе от счастья, еще много выпила, отделалась от ухаживаний Эрика, который в итоге нашел кого-то посговорчивее, чтобы увести домой. И как-то так вышло, что около шести утра я оказалась пьяной в хлам, несчастной, на каких-то отходняках на вечеринке в гостях у кого-то, кого даже не знала. Я в одиночестве мерзла возле бассейна – и в ужасе поняла, что у меня на шее и пальцах на двадцать две тысячи долларов одолженных украшений.

– И что же было потом?

– Думаете, я сбежала с драгоценностями? – спрашиваю я с каменным лицом. – Что у нас тут, какое-то кино о краже?

Мы хихикаем.

– Наверное, так и надо было поступить. Одолженные украшения были записаны на номер Хьюго, и я с превеликим удовольствием устроила бы ему неприятностей.

Чудесным образом дизайнерское платье, в котором я сидела у всеми покинутого бассейна на излете той январской ночи, осталось целехоньким. Ни одной блестки не отвалилось, никто не наступил на изумрудно-зеленый шелк и ничего на него не пролил.

Но я испытала внезапное нутряное желание как можно скорее избавиться от платья и украшений, отделаться от них, вернуть их законным владельцам и отползти обратно в нормальную, скромную сферу существования, которой мне не следовало покидать. Вызвала такси. Я даже не понимала, где именно в Лос-Анджелесе я нахожусь, и адрес выяснила, только порывшись в куче почты, сваленной в постирочной дома, где я была. В итоге я все-таки попала в квартиру Клайва, отперев дверь ключом, который он мне оставил.

А несколько часов спустя, в слепящем свете похмельного понедельника, я, надев темные очки, вручила украшения консьержу в “Шато Мармон”. С тех пор ноги моей в этом отеле не было.

С победой Зандера на “Золотых глобусах” наши дела стремительно пошли в гору. В Нью-Йорке компания Сэмми занималась рекламой “Твердой холодной синевы”, но еще больший интерес вызывали мы как продюсерская компания – и “Яростная”. Это в итоге обернулось еще одной премьерой в Каннах, молниеносной сделкой с компанией Сэмми, обрушившимися на Зандера предложениями, которые, если подойти к ним с умом, могли бы обеспечить наше будущее на несколько лет вперед.

Но ни Сильвия, ни Хьюго, ни Зандер не заметили, что я больше этим не горела. И вполне возможно, что никому из них не было до этого дела. Я перестала выкладываться, энтузиазма как не бывало. У меня стало вызывать негодование каждое распоряжение, которое давал мне Зандер, я больше не осыпала его комплиментами – а для него к тому времени это стало обычном делом.

А потом, несколько недель спустя, Хьюго и Зандер вытащили своего туза из рукава. В договорах, которые мы в такой спешке подготовили годом раньше, после судьбоносной встречи с Хьюго в Каннах, было кое-что интересное. Если помните, Сильвия и Зандер не трудились читать то, что в документах набирают мелким шрифтом. Всю бумажную работу они сплавили мне – но что я в свои двадцать семь лет понимала в слиянии компаний? Разумеется, договором занимался адвокат Сильвии, но по большому-то счету адвокаты не несут ответственности за то, что их клиенты берут ручку и решают подписать лист бумаги.

В договоре был один пункт, который и стал оружием в руках Хьюго. В этом пункте говорилось, что если двое из троих совладельцев компании (Сильвии, Зандера и Хьюго) не захотят больше работать с третьим, то они могут решить ликвидировать компанию и вернуть себе все доли в собственности. Возможно, этот пункт был нужен для того, чтобы защитить Сильвию и Зандера от Хьюго. Но едва ли Сильвия предвидела, что из-за него ее саму выдворят из “Конквеста” и продюсерская компания, которую она развивала почти десять лет, стремительно развалится.

Она позвонила мне как-то в апреле, вне себя от ярости. Хоть в прошлом мне и довелось испытать на себе множество оттенков злости Сильвии, такого гнева в ее голосе я не слышала никогда.

– Сара, ты же занималась договорами, когда Хьюго той весной инвестировал в компанию, правда?

– Да… – медленно ответила я. По ее тону я уже поняла, что этот разговор – из тех, которых я бы предпочла не вести.

Она кляла меня на чем свет стоит ровно пятнадцать минут. Я вообще понимаю, что наделала? Хьюго выставляет ее из ее собственной компании, и ответственность за это на мне. Без нашего с ней ведома, пока я была занята надзором за съемками в Лос-Анджелесе, а Сильвия была в Нью-Йорке, они с Зандером последние восемь месяцев приобретали сценарии, готовя почву для своей собственной, отдельной продюсерской конторы. Возможным это сделала я, потому что той весной занималась бумагами кое-как. Я безответственная и неблагодарная. После всех возможностей, которые она предоставила мне за эти годы, вот так вот я с ней, да?

Я не знала, как реагировать. Плакала, разумеется. (Я иногда просто шалею, когда думаю о том, как много я плакала на работе в двадцать с чем-то лет, но я была чувствительная и впечатлительная. И работала с людьми, склонными к очень неприятным срывам.) Я пыталась защищаться – но от каких аргументов?

– Я не юристка, Сильвия. Я ничего не знаю о слиянии компаний…

– Значит, надо было мне что-то сказать! – крикнула она в ответ.

Но я знала, что тогда Сильвия с Зандером не желали, чтобы им докучали юридическими тонкостями. У них была одна забота – сделать фильм. И что, они действительно ожидали, что у меня, двадцатисемилетней, хватит подготовки для того, чтобы уследить за всей документацией?

Пытаться переубедить Сильвию смысла не было – она уже все для себя решила. Разумеется, во всем была виновата я.

– Ты не понимаешь, Сара, – сказала она напоследок дрожащим голосом; ее злость в конце концов перешла в отчаяние. – Ты все погубила. Я потеряю компанию, которую с таким трудом создавала. Я потеряю Зандера – его заберет Хьюго. Может быть, ты слишком молода, чтобы понять, что это значит.

Вскоре после, растратив всю свою ярость, она повесила трубку.

Все я, конечно, понимала. Каково это, когда все твои усилия отрицаются, все твои достижения вырывают у тебя из рук. Но она так и не дала мне возможности ничего об этом сказать.

Без боя Сильвия из компании не ушла, и несколько недель спустя Хьюго позвал меня встретиться с ним с глазу на глаз. Я нутром чуяла, по какому поводу.

Бывает секунда – сразу перед тем, как мужчина на тебя нападет, – когда ты, женщина, слишком поздно понимаешь: “Вот, значит, что сейчас будет”.

Короткий, ужасный миг ясности перед тем, как разразится буря.

Со временем у тебя начинает развиваться в этом отношении некое шестое чувство. Начинаешь едва ли не предвидеть это, все время быть настороже.

С Хьюго так было каждый раз, когда я бывала с ним наедине после той его вечеринки. Поэтому, войдя в стеклянную переговорную у нас в офисе и оказавшись лицом к лицу с ним, сидящим на дальнем конце длинного стола, я увидела в этом предопределенный последний поединок, непременное завершение того, что началось в его пустом особняке в Беверли-Хиллз.

Я была рада, что стена комнаты прозрачная, что за ней стучит по клавиатуре Зигги (я попросила его во время моей встречи с Хьюго из офиса не уходить). Но несмотря на это, я все равно была начеку, все рефлексы наготове, мозг закипает, пытаясь предвидеть, с какого направления Хьюго нанесет удар.

– Доброе утро, Сара, – пробормотал он и указал на кресло наискосок от него, рядом.

Я села через два кресла.

– Давненько мы тебя толком не видели. Как ты знаешь, дел у нас хватало.

Хьюго протараторил обычные формальности: как все чудесно складывается – заключили сделку с Сэмми Левковицем, он купил новый дом на Манхэттене, чтобы его семья могла приезжать из Англии. Я кивала и пыталась быть вежливой.

– Так. Очень жаль, что нам пришлось так договориться с Сильвией, – сказал он потом, делая неизбежный переход. – Но, видишь ли, Зандер слишком уж долго работал с Сильвией. Он просто почувствовал, что эти отношения выдыхаются. Он человек творческий – захотел нового притока сил, новых вдохновений.

Я зло смотрела на него, желая, чтобы он поскорее прокрутил этот бессмысленный монолог и заговорил о сути.

– И это уже касается тебя, Сара.

Хьюго устремил на меня взгляд – так, наверное, орел хищно глядит на одинокого зайца на холме. Я уставилась на него в ответ. Он слегка повел глазами.

– Сара, мы очень признательны тебе за все, что ты сделала для последнего фильма, за те заметки о сценариях Зандера, которые ты за эти годы подготовила.

Мои заметки? Мне хотелось закипеть. А может, за то, как я в одиночку заставила его спасти средненький сценарий, каких тысячи?

– Как я уже говорил, ты сделаешь превосходную карьеру. Но нам кажется, что ты, наверное, не совсем… нам подходишь в смысле движения вперед. Поэтому, в духе начала с чистого листа, мы бы хотели попробовать поработать в нашей продюсерской компании с новой командой. Новая команда, новый материал, новые идеи, все новое. Надеюсь, ты сумеешь понять.

Я, разумеется, не удивилась. Уже довольно давно этого ожидала. Так что я просто сказала “ладно” таким тоном, который давал понять, что мне нужно еще кое-что услышать.

– Мы хотим отдать должное той работе, которую ты сделала для проектов Зандера, и мы понимаем, что у тебя не будет зарплаты, пока ты будешь искать что-то новое. Поэтому мы хотели предложить тебе десять тысяч долларов в качестве прощального подарка – просто чтобы помочь тебе двинуться в будущее, которое, я уверен, будет для тебя весьма перспективным.

Десять тысяч долларов? Лучше бы я с украшениями сбежала.

Десять тысяч долларов – это меньше, чем наш оператор Стэн зарабатывал на “Яростной” за неделю. Возможно, меньше, чем составил общий счет Хьюго за две недели в “Клубе Искра”. Зандер легко заработал бы эту сумму за день фотосъемки для модного лейбла.

И вот это они предлагали мне после того, как я шесть лет впахивала на карьеру Зандера? Да, конечно, в своем юношеском энтузиазме я не подписала с Сильвией договора, когда начала на нее работать. А прошлогоднее соглашение с Хьюго делало меня главой отдела развития, но не определяло, что со мной будет в случае ликвидации компании. Так что можно было поторговаться.

Я все еще ничего не сказала.

– Что думаешь, Сара?

Я откашлялась, попыталась унять сердцебиение, овладеть ситуацией.

– Спасибо за предложение, Хьюго, – правда спасибо. Но я не вполне уверена, что это достаточное вознаграждение – учитывая все то, что я сделала для компании за эти годы.

Последнюю фразу я произнесла медленно, словно по капельке роняла яд в лужицу воды. Закончив, взглянула на Хьюго. Я все еще была в ужасе, но я это сказала. Я говорила себе, что терять мне нечего. Вспомнила слова, сказанные мне Сильвией несколько лет назад.

Когда придет время, знай себе цену.

Просто смотри ему в глаза – и торгуйся.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 17 часов 28 минут.

тг: Вы скучаете? По работе в кино?

сц: Конечно, скучаю. Я была чертовски хорошим продюсером, я умела сделать фильм. Я создала компанию с нуля – но и все свои связи сама завела. Поэтому после того, что случилось с Хьюго, я могла открыть новую продюсерскую компанию, найти новых режиссеров, нянчиться с их карьерами. Но что-то во мне говорило: я сделала это для Зандера – и чем все кончилось? (Пауза.) Зачем тратить время и силы на человека, который откланяется, как только ему предложат зарплату повыше? Режиссеру ничего не стоит послать продюсера на хер и забыть навсегда. В материнстве хотя бы то хорошо, что дети от тебя в жизни никуда не денутся. И в какой-то момент научатся благодарности. На это может уйти время, но матерей своих они не забывают.

тг: Что же получается… в материнстве больше радости, чем в работе?

сц: (Смеется.) Только потому, что на некоторых работах творится вот такая вот херня. Но слушайте, вся эта дилемма – карьера или работа… Не должны женщины из этого выбирать. Мужчины-то не выбирают. (Пауза.) Да хоть того же Хьюго взять. Четверо детей – и мне кажется, что я ни разу не слышала, чтобы он хоть об одном из них слово сказал. Жена живет своей жизнью, радуется своей коллекции кредитных карточек, а он трахает все, что видит. (Пауза.) Если хоть с одной девушкой у нас на съемках действительно произошло что-то плохое, то мне очень жаль. Я просто… отвлеклась, наверное. Мы все отвлеклись. Я не увидела, каков Хьюго Норт на самом деле.

тг: Вы с Зандером продолжаете общаться?

сц: Номинально. (Фыркает.) Ежегодно посылаем друг другу поздравительные открытки. Так что я хоть знаю, как его дети выглядят. Но – нет, по-настоящему – нет. Учитывая, что я с ним по нескольку раз на дню говорила, когда мы вместе работали, – я уже много лет не разговаривала с ним с глазу на глаз. Ну а как тут поговоришь – после того, что он сделал со мной и с компанией?

тг: Что вы сейчас думаете о его успехе?

сц: Может быть, Зандеру всегда светил успех. Характер такой потому что. Так что, может быть, мне никогда не светило быть его продюсером. Трудно сказать.

тг: Сожалеете ли вы о том, как тогда поступили?

сц: Конечно. Не зазови я к нам Хьюго, все было бы совершенно иначе. (Пауза.) И – да, на “Золотых глобусах” было потрясающе. Но Хьюго делать там было нечего. Он ведь на этом последнем фильме-то не работал даже. Но, разумеется, он был всем нужен из-за своих денег. И – Сара, бедная Сара Лай. Обошлись с ней, конечно… Не того она заслуживала.

тг: Чувствуете ли вы свою ответственность за то, как с ней обошлись?

сц: В смысле, надо было получше за нее вступаться? (Пауза.) Я вступалась, пыталась. (Пауза.) Наверное, и я с ней крутовато себя вела. Но в итоге я злилась на себя за то, что позволила этому всему со мной случиться. Случиться с нами. Это же моя компания была, черт возьми. А я и не заметила, что происходит. (Пауза.) Видите ли, Хьюго прекрасно знал, как Сарой манипулировать. Как и практически всеми на свете. Может, он ее еще и в постель уложил, а она мне не сказала, – уж не знаю.

тг: Вы так считаете?

сц: Без понятия… Очень надеюсь, что нет. Я думаю, Сара под конец мне не доверяла. Что-то случилось. Она с чего-то взяла себе в голову, что может быть кошкой – а никем, кроме мышки, она никогда быть не могла. Какой бы она ни была умной, как бы она ни впахивала – шансов у этой девочки не было никаких, пока она играла по правилам.

тг: Так вот всегда и будет – кошки-мышки?

сц: Нет. Нет. Я думаю, это изменится. Я гляжу на свою дочь и ее подруг – и надеюсь, что изменится. Как – не спрашивайте, но измениться должно.

Глава 48

В итоге Хьюго согласился на сорок пять тысяч долларов. Я понимала, что это тоже для него не деньги, и, если бы я пришла с адвокатом, то точно могла бы получить больше. Но для меня это было много – зарплата за целый год.

Еще я хотела, чтобы в титрах фильма я называлась продюсером, но Сильвия совершенно недвусмысленно дала понять, что называться продюсером будет она одна. (Так, во всяком случае, сказал Хьюго. Мы с Сильвией к тому времени уже не разговаривали.) Я могла называться только ассистентом продюсера.

Торг был мучительный; добиться чего-то существенного мне удалось, лишь коснувшись того, что произошло со мной, Кортни, Холли.

– А я думал, что вы не знали наверняка, что с ними произошло? – говорит Том.

– Я не знала подробностей того, что произошло, – пояснила я. – Но слышала я достаточно, и на себе испытала достаточно, чтобы знать, что ничего хорошего. Он хотел это скрыть.

– А подписки о неразглашении он с вас не взял?

– Там было что-то вроде подписки, но не совсем она. Наверное, дело в том, что это было самое начало карьеры Хьюго как исполнительного продюсера, и он еще не вполне освоил юридическое искусство заметать следы.

Мы понимаем, что не надо бы смеяться над этой шуткой, но смеемся.

– Это входило в соглашение о моем уходе из компании, так что формулировка была более общая – было сказано, что “я не могу публично разглашать подробности своей работы в компании и т. д., и т. п. в течение десяти лет”. Что-то такое.

– Десять лет, значит? – Том смотрит на меня, подняв брови. – Десять лет ведь уже прошло, да?

– Именно, – киваю я. В моих глазах – озорной блеск. – Десять лет определенно прошло.

– Что вы сделали с деньгами?

– Пожила на них немного. После того как я шесть лет подряд вот так вот вкалывала, было очень сюрреалистично и расковывающе – не иметь рабочих обязательств. Не ездить в офис, не отчитываться перед начальником.

Родители… что тут скажешь – объяснять им, почему я больше не работаю в “Конквесте”, было неловко.

– Они… проводят реструктуризацию компании, хотят набрать новых людей, – промямлила я ничего не понимающим маме с папой, сидя против них в их душной гостиной. Запах стир-фрай из ресторанной вытяжки внизу был особенно силен.

– Но ты же работала на них шесть, семь лет? – нахмурился папа. – Я думал, ты им нравишься.

– Ну, Сильвии там больше нет, – пояснила я. По меньшей мере это была правда. – Так или иначе, это, возможно, к лучшему, мне этот новый начальник не очень нравится.

– Миллиардер британский? Ты его чем-то злишь? – с ужасом спросила мама.

– Я… точно не знаю. – Я отогнала волну тошноты.

– Ну, ты наверняка сделала что-то неправильно, раз это произошло, – объявила мама.

Я заскрежетала зубами. Выпалила:

– Может, я просто не подхожу.

– Как собираешься теперь деньги заработать? – Я заметила, что между маминых бровей появились две тревожные морщинки.

– Да мне как бы некоторое время не нужно будет, – сказала я, пожимая плечами. Рассказала о своих отступных – но условий, которые к ним прилагались, не упомянула.

– Хм… – Папа был озадачен. – Денег у него, наверное, куча. Что, вот так просто – выдали тебе такой большой чек?

Я хотела сказать ему, что чек этот был не такой уж большой – и произошло это не вот так вот просто.

Карен я тоже не стала особенно ничего расписывать. Она, со своей стабильной бухгалтерской карьерой и новой жизнью пригородной мамы, просто не поняла бы. Забыть всю эту историю – и как-то жить дальше.

Поэтому, как любой ответственный иммигрантский ребенок, я положила деньги в банк под высокий процент и бóльшую их часть не трогала. Когда вскоре после того случилась рецессия, я не стала искать новую работу в кино. Наверное, я могла бы воспользоваться своими связями и ее выстрадать, но что-то во всей киноиндустрии казалось… нечистым.

Вместо этого я год путешествовала по миру, экономя на всем подряд. Я впервые провела такую вполне себе кучу времени вне Нью-Йорка, и голова моя немного проветрилась. Я побывала в странах и местах, которые прежде видела только в кино: на обширном высокогорье Шотландии, на изящных улицах Парижа, даже в густых, влажных тропических лесах Таиланда, дрожащих от гудения насекомых.

Мои горизонты расширились, но где бы я ни оказалась, люди все равно находили общий язык через фильмы. Целые деревни собирались на пыльной площади, чтобы посмотреть с DVD без субтитров “Звездные войны” на простыне. На одном рынке за другим я видела пиратские DVD с местными хитами и голливудскими блокбастерами, разложенные на одеяле на земле каким-нибудь уличным торговцем, отчаянно пытающимся выручить за них меньше доллара. Раньше я, возможно, пришла бы в ужас от столь вопиющего пренебрежения авторским правом. Но теперь я втайне их подбадривала. Всем надо на чем-то зарабатывать, а если это делается на любви к кино, то и хорошо.

Вернувшись, я подала на несколько стипендий в разных университетах и получила одну в киноведческой магистратуре. А потом как-то устроилась преподавателем.

– И каково это – преподавать сценарное дело? – Том указывает на стопку студенческих сценариев на подоконнике. – Вам нравится читать студенческие работы?

– Ну, до сценариев, с которыми я работала в “Фаерфлае”, они не дотягивают, – начинаю я, не желая, чтобы в моих словах звучала горечь. – Но… время от времени попадается перспективный текст. И я думаю… что-то в этом студенте есть.

– Значит, не все так плохо? – он улыбается.

– Не совсем все. И люди, с которыми я работаю, гораздо приятнее.

– Свой сценарий написать никогда не хотели?

– Я? Ох, даже не знаю.

Я представляю себе, как сажусь перед чистым листом на экране компьютера; курсор терпеливо ждет. В этом есть некое новое, скрытое волнение: мое предвкушение того, что будет, и полное отсутствие ожиданий со стороны окружающих.

Потом я думаю обо всей этой канители – искать агента, сценарий мой распечатают, переплетут и будет он пылиться на полке у чьего-нибудь замотанного личного помощника, и сердце у меня падает.

– Я не знаю, – признаюсь я. – Знаете, как говорят: кто сам не может – других учит.

Но я же не только учить могу, правда?

Этого последнего вопроса я вслух не задаю.

В своем журналистском усердии Том попросил посмотреть договор о прекращении сотрудничества, который мы с Хьюго подписали десять лет назад. Так что я разыскиваю эти листы, которые с негодованием годы назад подписывала. Они засунуты в папку под названием «“Фаерфлай”/“Конквест”», задвинутую подальше в мой шкаф для документов.

После того как деньги пришли ко мне на счет, я на этот договор и не взглянула ни разу.

Но пока Том изучает его, внимательно фотографируя на телефон, я обдумываю все, что ему поведала. Всю прискорбную сюжетную арку моего путешествия по этому миру, нерасказанных путешествий других людей, которых я толком и не узнала.

Меня тяготит грусть, сознание своего тогдашнего бездушного неведения. Я в изнеможении поднимаю голову, и он задает свои последние несколько вопросов.

– Если бы вы могли сказать что-нибудь Холли и Кортни сейчас, десять лет спустя, то что бы это было?

– А вы с ними общаетесь? – с надеждой спрашиваю я. Этот вопрос сидит во мне с нашего первого разговора в редакции “Таймс”.

– Я не могу… этого раскрывать, – извиняющимся тоном говорит он. – Как бы противоречит моим представлениям о журналистской этике.

Ну разумеется.

Мы сидим молча. И вдруг меня прорывает.

– Я бы сказала, что мне жаль, – киваю я. – Очень жаль.

Мои глаза мгновенно наполняются слезами, голос делается сдавленным.

– Да, не я все это с ними сделала. Но я, наверное, сделала это возможным. Я их не предупредила, я не до конца им верила. А надо было. Учитывая, через что я сама прошла… Учитывая, как я вела себя с Кортни.

Я крепко зажмуриваю глаза, по щекам обильно текут слезы.

– Какая же я, на хер, дура была… думала только о благе фильма, о своей карьере. И чем это все кончилось?

– Но вы тоже подверглись насилию. Хьюго применял к вам насилие, пользуясь своим начальственным положением. Так что все это время вы действовали под угрозой с его стороны.

Я шмыгаю носом.

– Я знаю. Теперь я это понимаю. Да и не сказать, чтобы Зандер и Сильвия особенно за мной приглядывали. Но я все равно чувствую себя по-настоящему виноватой. Так, как будто я должна была еще что-нибудь сделать.

– Вы сделали то, что считали тогда возможным. В тех обстоятельствах.

Я понимаю, что Тома, возможно, обучали искусству говорить утешительные банальности – учитывая, сколько за последние месяцы он расспросил травмированных собеседников. Но все равно приятно, когда другой человек дает тебе это маленькое отпущение грехов, предлагает такой вот бальзам на душу.

Мы секунду молчим.

Интересно, имели ли люди, с которыми я однажды работала – Зигги, Сет, Карлос, Клайв, и все остальные на той съемочной площадке, и на всех съемочных площадках и производствах впоследствии, – хоть какое-нибудь представление о том, что такое был Хьюго Норт на самом деле, за всеми его вкрадчивыми фразами, британским произношением, тостами под шампанское и выпивкой в барах за его счет. На что он был способен.

– Если бы вы могли что-нибудь сказать сейчас Хьюго, то что бы вы сказали?

– Печатное? – шучу я.

– Ну, как можно печатнее, – улыбается Том.

– Знаете, он едва ли не кажется каким-то стереотипическим британским кинозлодеем, но он действительно им был. Даже объявился недавно, – я сообщаю об этом, зная, что он среагирует. – Представляете? Это не может быть совпадением.

Я показываю ему присланные Хьюго смс, вытаскиваю из-под кухонной раковины дорогую бутылку “Моэта”. Том поднимает брови.

Когда я проигрываю запись на автоответчике, я уже не боюсь услышать голос Хьюго. Я даже распознаю нотку отчаяния, затаившуюся за его изысканным произношением.

– Забавно, кое-кто из других моих собеседников рассказывал о похожих вещах – о том, как ни с того ни с сего получал от Хьюго послание. Попытки подкупа, все в таком роде.

– Это их напугало? – спрашиваю я.

– Не всех. Большинство все равно соглашаются на разговор.

Толпа живых мертвецов настигает свою добычу. Больше не молчит.

– Да пора бы уж, – объявляю я Тому, и моя рука медленно сжимается в кулак. – Я хочу, чтобы он столкнулся со всеми карьерами и жизнями, которые испортил. Со всеми фильмами, которые мы могли бы сделать, если бы остались в киноиндустрии. Если бы нас не… трогали.

Моя чашка жасминового чая опустела, и я жду, когда где-то по соседству стихнет сирена. Я хочу сказать кое-что еще.

– Знаете, почему сексуализированное насилие так расчеловечивает? – с вызовом спрашиваю я.

– Что? – отвечает Том. – Скажите.

Потому что оно сводит тебя, женщину, просто-напросто к плоти для сексуальных утех. Все, что составляет тебя как личность – твой ум, твой талант, твое образование, твои годы стажа, целая жизнь, прошедшая в преклонении перед кино, – все это уничтожается в ту секунду, когда тебя против твоей воли припирают к стене, лапают, щупают, а то и что похуже. Ты просто-напросто перестаешь существовать как живой человек, которому есть что сказать.

С другой стороны, посмотрите, как нас изображают на экране – наши тела выставляют напоказ, наши годы убавляют, наши роли урезают. Может, оно и неудивительно: образ и реальность.

– Есть у меня наивная мечта, – говорю я. – Вот бы мы могли работать по-другому… никаких запугиваний, никаких идиотских вечеринок, никаких карьер через постель. Просто люди, объединенные любовью к этому искусству. Только подумайте, какие фильмы можно было бы сделать.

– Ну, – говорит Том, – все меняется. И начинается это с того, что истории вроде вашей становится слышно.

Я киваю.

– Я почти уверена, что с тех пор были и другие женщины. Так что скрывать правду больше смысла нет. В конце концов, что было, то было.

– Вы еще перенесли это лучше других, – добавляет Том. – Некоторые женщины… Были попытки самоубийства, тысячи, потраченные на терапию. Вы в хорошем виде.

Я думаю об этом; вот и еще кое-что вышло наружу.

Том вглядывается в меня своими голубыми глазами и вдруг отводит взгляд.

– Что же, я думаю, на этом все. Мой адрес у вас есть, если вдруг что… Я, разумеется, буду на связи. Буду держать вас в курсе подготовки статьи.

Я сажусь прямее, и меня накрывает завеса одиночества.

– И последнее, – оживляется Том. – Очень важное. Сейчас можете не отвечать, но начинайте об этом думать. Вы не будете против, если в моей статье, когда она выйдет, вы будете названы по имени?

Он бросает этот последний вопрос буквально мимоходом, а ведь это главный вопрос. Я гляжу на него с открытым ртом, пытаясь вообразить свое имя напечатанным в “Нью-Йорк таймс”, может быть, в одной статье с Холли Рэндольф.

– Вы хотите, чтобы я ответила сейчас?

– Нет, конечно, нет. Подумайте как следует. Не торопитесь.

Глава 49

Очень в духе Тома Галлагера: оставить меня с этим последним вопросом, который теперь засядет у меня в голове, – а я-то надеялась, что мы в итоговом разговоре уже со всем разберемся.

Закончив этим воскресным вечером беседу, мы встали.

Он поблагодарил меня, я поблагодарила его.

После того как я изгнала последние свои мысли, я чувствовала себя как-то чище. Избавленной.

Он спросил меня, в порядке ли я, и я сказала: да, хотя не была в этом вполне уверена. Я подумала, не предложить ли ему выпить, как-нибудь снизить серьезность всего этого дела.

Он помолчал секунду и сказал:

– А давайте.

Обычная беседа двух ньюйоркцев, понемногу узнающих друг друга. Никаких скрытых умыслов, никаких мигающих красных огоньков, никаких расписок не нужно.

В какой-то момент, повеселев и расслабившись от пива, я спросила его:

– Зачем вы это делаете, Том? Я понимаю, “Пулитцер” никому не повредит, но почему эта тема?

Он помедлил, выложил свои патрицианские руки на потертое дерево барной стойки.

– Это цепь. Тянешь, а ее все больше и больше. Этим историям как будто конца нет.

Я киваю.

– Могу себе представить.

А часом позже, после того как я узнала чуть-чуть больше о тайне, которую представляет собой Том Галлагер, после того как мы выпили по бутылке “Бруклинского лагера” в баре за углом, мы попрощались по-настоящему. Я подумала, что, наверное, разумнее всего будет просто пожать друг другу руки, и он тоже, но мы как-то раскрепостились от спиртного и усталости, и это перешло в корректное объятие, соприкосновение плеч, ничего такого.

– Вы уж себя поберегите, хорошо?

И я отозвалась в том же духе. Вряд ли это ему легко дается – выслушивать по работе такое количество пострадавших женщин, обнажающих свои душевные раны, ударяющихся в слезы. Но он не отступается.

Мы расстались, и тело мое стало поразительно легким, лицо раскраснелось от пива и, возможно, не только от него. Хоть я и подозревала, что это могла быть наша последняя встреча.

Я все еще думаю об этой редкой бодрости, сидя на той же неделе, попозже, у себя на работе. В дверь ко мне робко стучат. Подняв глаза, я вижу Клавдию.

По новым правилам преподаватели теперь должны оставлять дверь кабинета открытой, консультируя студентов наедине. Я прошу прощения и объясняю это Клавдии, но ее это не смущает.

Она отредактировала свой сценарий в соответствии с моими предложениями и написала еще несколько сцен, собственно говоря, закончила его. Не смогу ли я как-нибудь на него взглянуть?

– Конечно, – говорю я, удивленная ее энтузиазмом. – Присылайте, к концу месяца прочту.

– Еще я посмотрела все фильмы, о которых вы говорили, – добавляет она. – Они мне очень понравились. Можете еще что-нибудь посоветовать?

Я впечатлена – это медленные фильмы с субтитрами, совсем не похожие на кино, которое обожает большинство моих студентов. Мы говорим о том, что ей показалось особенным: о темпе, о тоне, об интроспекции. Я снова вспоминаю радость, которая возникает, когда один синефил встречает другого. Говорю себе, что, когда я начинала, все было по-другому. Сейчас есть летние университеты, лаборатории, программы, призванные помогать молодым людям все равно из какой среды становиться кинематографистами. “Различные голоса” теперь нужно пестовать – уж наверное, немного ободрения не повредит?

– Сара, – говорит Клавдия, выводя меня из задумчивости. – А вы писали сценарии?

Я качаю головой. Ее слова напоминают мне о другом человеке, которого я недавно слушала.

– Я никогда не пробовала. Я вместе с режиссерами и сценаристами их сценарии улучшала.

– Ого, круто, – говорит она, широко раскрыв глаза. – Вам нужно самой попробовать. Я уверена, что получится хорошо.

– Ну, наверное, получится неплохо, – признаю я. – Мне для начала история нужна.

Где-то в голове у меня загорается огонек, и я напоминаю себе дать ему подышать, следить за ним, давать ему топливо, пока он не будет готов заполыхать.

Клавдия встала, чтобы уйти, но по тому, как она медлит, я вижу, что ей нужно сказать кое-что еще.

– Знаете, мы вот хотели спросить… в следующий четверг студенческое кинематографическое общество устраивает показ наших короткометражек. Хотите прийти? Это просто маленькие короткометражки, их, наверное, и смотреть-то неловко. И я уверена, что вы все равно заняты…

Знала бы она. Мое светское расписание, прямо скажем, не забито, а жизнь, состоявшая из честолюбивых двенадцатичасовых рабочих дней, давно прошла. Да и короткометражек я давно не смотрела.

– Ну, вообще-то я вполне могу освободиться, – говорю я.

Вид у Клавдии одновременно удивленный и довольный.

– Правда?

– Во сколько показ?

– В шесть часов в корпусе Б, в следующий четверг, – широко улыбается она. – Ух ты, все будут так рады, если вы сможете прийти.

– А у тебя на показе фильм будет? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Нет. Нет еще… я над своим пока работаю.

– Что же, надеюсь однажды его увидеть.

Клавдия улыбается и уходит по коридору. Ее темные волосы колышутся над рюкзаком, и я смотрю, как ее тонкая фигурка проходит по полосе света под рядом окон, заходит в тень, снова выходит на свет.

Я на миг задумываюсь, поворачиваюсь к компьютеру. Прокручиваю почту, ищу одно имя, одно письмо, на которое хотела ответить.

Немногим позже наступает День благодарения, и моя сестра со своей семьей возвращается в город. Родители впервые решили не работать в День благодарения в ресторане, и мы всем скопом нагрянули к ним в квартиру: мои братья и сестры со своими спутниками жизни, мои племянница с племянником и, разумеется, я сама. Всяческие двоюродные братья-сестры, дяди и тети тоже здесь, и мы то глазеем на стылые улицы Флашинга под нами, то говорим друг с другом, наверстывая упущенное.

В День благодарения поменьше лоточников, пытающихся распродать свои бок-чой и горькую тыкву. Улицы тише, серые, городские толпы удалились в свои светлые, теплые помещения.

Родители уже много лет не принимали такого количества родных, и я вижу, что они явно рады: мама носится туда-сюда, предлагая гостям плошки с тыквенными семечками и арахисовыми конфетками, папа торжественно наливает понемногу “Курвуазье” тем, кому больше двадцати одного. Его особенно впечатлила бутылка “Моэта”, которую я принесла к столу.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского? – посмеивается папа.

– О-о, – изумляется мама, протягивая руку к бутылке. – Сбереги на потом, на самый-самый особый случай.

– Нет, мама. – Я забираю у нее бутылку и откупориваю ее. – Зачем ждать? Сейчас и разопьем.

Возможно, готовясь к этому собранию, родители выставили новые обрамленные фотографии нас, своих детей, во взрослом виде. По полкам и шкафчикам проходит обычная процессия наших школьных и университетских выпускных, одного за другим: неудачные прически, неловкие ухмылки, разлинованные брекетами, мантии и академические шапочки.

Но есть и новые фотографии в рамках. Карен с мужем и двумя детьми – один из тех семейных портретов, на которых все неуклюже позируют, сделанных в профессиональной фотостудии. Эдисон в обнимку с Джулией – их официальная фотография с помолвки (Джулия настояла). И, к моему удивлению, моя фотография в том изумрудно-зеленом платье на красном ковре “Золотых глобусов” десять лет назад. Я на ней постройнее и помоложе (но не слишком заметно), и то арендованное ожерелье за пятнадцать тысяч долларов так и горит огнем у меня на шее.

Я вглядываюсь в изображение, словно возобновляя знакомство с человеком, которого знала в раннем детстве. Мне делается не по себе от этого столкновения со зримым свидетельством эпохи, которую я так долго пыталась забыть. И все же, когда я вижу его, долго пропадавший кусочек пазла встает на свое место.

– Ух ты, я помню это фото! – Карен бочком подбирается ко мне и изумленно глядит на него.

– Не верится, что это было десять лет назад, – я качаю головой. – Твои все фотографии – прошлогодние. Мама! – кричу я через все комнату. – Получше ничего не нашлось? Кроме фото десятилетней давности?

– Не беспокойся! – кричит в ответ мама, хихикая. – Ты на этом фото красивее всего. Гордиться надо.

– Божечки, – говорю я Карен вполголоса. – Наверное, этим фото они пользуются, когда пытаются свести меня с чьим-нибудь сыном или племянником.

Сестра подавляет смешок.

– Ведь, разумеется, именно так ты каждый день и наряжаешься.

– Хорошее фото, а? – спрашивает папа. Он подошел, чтобы в третий раз предложить нам еще “Курвуазье”. – Нашел картинку, которую ты мне прислала, и сумел побольше сделать. Видите, учусь понемногу всяким молодежным штучкам.

– Мы весьма впечатлены, папа, – говорю я. Карен толкает меня в бок.

– Ну что, Сара, как у детей успехи там, где ты преподаешь? Как работа? – спрашивает папа.

Я понимаю, что родители, наверное, кучу раз за все эти годы слышали, как я жалуюсь на свою работу. Вот и пришли к мысли, что Бруклинский местный колледж – это отстойник для лодырей и разгильдяев.

– Вообще-то, – говорю я, – на работе все не так плохо. На той неделе даже хороший сценарий прочла одной студентки. Была приятно удивлена.

– Хорошо, отлично! – подбадривает меня папа. – Видишь, я говорил, что будет лучше. Ты просто была слишком упрямой – не хотела мне верить.

– Я была упрямой? – спрашиваю я, хотя скорее – думаю вслух.

Карен делает большие глаза и кивает.

– О да, – беззвучно произносит она.

В эту секунду мама начинает сгонять всех к двери, чтобы мы спускались в ресторан на наш приватный ужин в честь Дня благодарения. Разговоры продолжаются урывками; толпясь, мы надеваем свои пальто.

– Тетя Сара?

Посмотрев вниз, я вижу свою племянницу Элис, дергающую меня за руку. Она глядит на меня с благоговением.

– Вы правда работали с Холли Рэндольф? Когда она еще не стала звездой?

Я киваю.

– Работала. Она была очень хорошая. Но это было давно, почти что до твоего рождения.

– Как вы думаете, она все еще хорошая?

– Думаю, она может все еще быть хорошей. Знаешь, некоторые знаменитые люди остаются хорошими.

– Ух ты, хотела бы я с Холли Рэндольф познакомиться.

Я смотрю на Карен, подняв брови; та застенчиво улыбается.

– Милая, давай-ка спускаться в бабушкин и дедушкин ресторан. Я знаю, что там огромная индюшка ждет, чтобы ее порезали на кусочки!

Мы просачиваемся в прихожую; Карен говорит мне:

– Знаешь, я тут стала читать эти голливудские #MeToo-истории. Безумные они какие-то, правда?

– Весь мир безумный. А что, ты им не веришь?

– Нет, верю. Просто я потрясена, вот и все.

– Ну, – говорю я, когда последние из нас выходят из квартиры, – вот такие вот потрясающие вещи происходят. Я бы тебе рассказала историй.

Карен смотрит на меня с недоумением. Я в глубокой задумчивости закрываю за нами дверь.

Я понимаю, что не могу держать сестру в неведении. Разумеется, она должна узнать прежде, чем узнают все остальные. И я велю себе не забыть найти на этих праздничных выходных время рассказать ей немного о том, что произошло десять лет назад в Лос-Анджелесе.

Глава 50

Я вижу заголовок, когда еду в метро – как обычно, одна.

На соседнем сиденье лежит сложенный экземпляр утреннего таблоида, я беру его, разворачиваю и вижу первую полосу: фотографии голливудской кинодивы на красном ковре и рядом – последнего обвиненного студийного начальника: голова опущена, руки в наручниках за спиной.

Но в сегодняшней вечной круговерти новостей то, что было расписано вчера вечером и напечатано этим утром, уже устарело. Ситуация с тех пор успела развиться.

Мой телефон светится: новое оповещение от “Нью-Йорк таймс”. Один взгляд на экран – и я узнаю, в чем дело: “Холли Рэндольф и еще девять человек обвиняют миллиардера Хьюго Норта в сексуализированном насилии”.

Еще девять человек. Я знаю, что, если кликну на эту статью, написанную неким Томом Галлагером, то история Холли Рэндольф будет первой. Потому что она, разумеется, гвоздь программы. А где-то, прокрутив текст, я найду и свое имя. И обнаружу краткое изложение того, что я рассказала Тому за три наших разговора. Все эти тяжкие месяцы моей жизни, последующие годы сомнений, сжатые в несколько абзацев, которые прочтут чужие люди.

Мне хочется узнать, кто эти другие восемь женщин, прочесть их истории. Но сейчас торопиться мне некуда.

В отличие от других заголовков, которые в последние несколько месяцев шли один за другим, и я жадно кликала, чтобы прочесть очередную позорную повесть, этот может подождать.

Проверяю почту. Если статья в “Таймс” только что вышла, то никто из моих друзей, знакомых, коллег, людей, утверждавших, что знали меня в далеком прошлом, сразу мне писать не будет. Нужно время, чтобы статья проросла, просочилась.

Но одно знакомое имя я папке “Входящие” вижу.

Когда я открываю письмо Тома, мои губы складываются в легкую улыбку.

Привет, Сара!

Ну что же, она вышла. Если Вы еще не видели, то вот ссылка.

Надеюсь, у Вас все это не оставило тяжелого чувства, но вдруг Вам нужны слова поддержки: это большой вклад. Не могу выразить, как я признателен Вам за то, что Вы поделились своей историей и своим опытом, и я знаю, что очень многие другие тоже будут признательны. Так что Вы можете гордиться. Вы сделали огромное, важное дело.

Кстати, хочу попросить прощения за отступление от протокола. Не получится ли у Вас оказаться в субботу утром в мидтауне? Кое-кто очень хочет лично с вами встретиться; приглашаю Вас от его имени. Вы этого кое-кого тоже, наверное, были бы не прочь повидать.

И через неделю я войду в относительную тишину изысканной, но не кичащейся этим брассери, окруженной городским шумом. Поищу среди озабоченных посетителей Тома Галлагера и другого человека, неприметно сидящего за столиком в углу, спиной к окружающему миру. Двинется стул, блеснут рыжие волосы, и это окажется она: Холли Рэндольф, сверкающая своей знакомой улыбкой – как будто всех этих прошедших лет и не было. Как будто нечего прощать, не за что себя винить – есть только будущее впереди, еще не написанное.

Возможно, вот она, судьбоносная встреча, а возможно, она уже состоялась. Когда я недавно оказалась у того дома в Верхнем Ист-Сайде и, поднявшись на крыльцо, позвонила в звонок. Минутное ожидание – и дверь открылась. И за ней была Сильвия: волосы еще побелели, несколько новых морщинок вокруг глаз. Но осанка по-прежнему уверенная, голос спокойный.

Понимающий взгляд, превратившийся в улыбку.

– Сара, – сказала она. – Ну наконец-то.

И широко раскинула руки для объятия.

Перед этим я погуглила ее дочь, Рейчел, которой сейчас двадцать шесть; она работает заместительницей редактора в издательстве. Все мы как-то продвигаемся вперед. А годы у нас позади только-только показываются из своего укрытия. Сильвия о многом, наверное, даже не подозревала, и я решила ей об этом сказать. Но это все в прошлом.

Значение имеет вот этот вот момент. Я сижу в трясущемся вагоне метро и безмятежно гляжу на заголовок у себя телефоне. Дело сделано.

Не мне одной теперь жить с этой историей. Я ее передала – тебе, Том Галлагер. И каждому, кто с ней соприкоснется, кто раскроет на этой статье газету или кликнет по ссылке в поисках похабных подробностей. Это теперь не только мое бремя.

Я выключаю телефон, убираю его, чтобы не мешал думать. Во мне что-то теплится – какая-то тихая удовлетворенность.

Я не гналась за славой. Никогда не гналась. Я хотела, чтобы меня увидели, услышали, запомнили. Нам в жизни, в общем, другого и не надо.

Интересно, где в этот вот момент находится Холли, отстающая от меня в Лос-Анджелесе на три часа? В своем просторном доме в Малибу, глядит на Тихий океан – и получает сообщение от своего пресс-агента; или видит краем глаза то же самое оповещение в своем телефоне; или, может, читает похожее письмо от Тома Галлагера из “Нью-Йорк таймс”.

Как она отреагирует – ведь у нее совсем другой взгляд на эту историю, совсем другая жизнь?

Потом будут видеоинтервью с ней на “Энтертэйнмент тунайт” и “Гуд морнинг, Америка”, бесконечные вопросы на красном ковре. Это будет дополнительным бременем, которое ей придется нести, ведь она же – Холли Рэндольф.

Поэтому я довольна тем, что принадлежу к массам, к будничным, к незамечаемым.

Поезд F выезжает из своего подземного туннеля. Я щурюсь на ноябрьском солнце и радуюсь тому, что со мной происходит.

Вы знаете этот кадр – последний во множестве фильмов. Это я – выглядываю из окна поезда, изгибающегося над землей, гремящего над крышами Бруклина. Это камера – отъезжает, показывает с вертолета: весь Бруклин, потом, за ним, Манхэттен, сияющие на солнце небоскребы, блестящая под обширным ясным небом Ист-ривер.

Солнце озаряет нас, поезд мчится вперед.

Это я. Это город. Это мы все.

Благодарности

Я впервые задумалась о том, чтобы написать эту книгу, вскоре после того, как осенью 2017 года были выдвинуты обвинения против Вайнштейна. Поэтому спасибо в первую очередь всем тем, кто имел отношение к бесценному рассказу о его преступлениях: журналистам и медиаплатформам, но особенно – самим пережившим эти преступления жертвам, за то, что раскрыли миру свои правды. Разумеется, многие из совершавших насилие еще на свободе, поэтому я бы хотела отметить тех, кто продолжает делиться своим опытом, призывать преступников к ответственности и ратовать за голоса женщин и мужчин, по чьим жизням и карьерам был нанесен такой несправедливый удар.

Написание и продвижение моего первого романа, “Мрачная глава”, дались мне тяжело. Несмотря на то, что это была книга об изнасиловании, которому я подверглась в действительности, “Соучастники” бросили мне новый вызов, и я не сумела бы закончить свой “трудный второй роман” без поддержки множества друзей и сторонников.

В книжном деле писателям не уйти далеко без агента, поэтому огромное спасибо моему агенту, Роберту Каски, за его неколебимую веру в “Соучастников” – и за терпение в течение двух лет, когда я справлялась с переполненным расписанием, беременностью, родами, ранним материнством и пандемией. После долгих лет неоплачиваемых мучений с рукописью я не могу вполне описать того финансового облегчения, которое может принести автору отличный договор на книгу.

Разумеется, спасибо моему британскому редактору, Франческе Патак, за то, что так быстро взяла “Соучастников” в работу и направляла их в пути со всем своим профессиональным пониманием того, каким должно быть повествование, тонким рыночным чутьем и неизменными ободрением и энтузиазмом. Также спасибо моему американскому редактору, Эмили Бестлер, за то, что так страстно ратовала за эту книгу с ее темами и сделала все для того, чтобы она дошла до как можно большего числа североамериканских читателей.

В издательстве Orion я должна поблагодарить Франческу Пирс, Бриттани Санки, Джессику Пордью, Люси Брем и многих других за то, что они применили к “Соучастникам” свои специальные навыки. В Atria большой благодарности заслуживают Лара Джонс, Лиз Байер и остальные члены команды. Выражаю признательность Томасу Альмейде и Келли Макадамс за то, что они сделали такие поразительные обложки для британского и американского изданий.

Английский искусствоведческий совет поддержал написание этой книги проектным грантом Национальной лотереи. На ранних этапах мне также помогло бесплатное частичное прочтение рукописи в The Literary Consultancy – это была часть литературной премии SI Leeds, которую я получила в 2018 году. Так что спасибо этим организациям за то, что они продолжают поддерживать писателей в их многообразии, начинающих и не только. Я бы также хотела поблагодарить Writing on the Wall в Ливерпуле и Spread the Word в Лондоне за усилия по расширению литературного сообщества.

Огромная благодарность Грею Тэну и его команде в Grayhawk Agency за то, что нашли моим книгам дом в Азии. И Эмили Хейуорд-Уитлок из The Artists Partnership за то, что сделала для моих книг возможной другую жизнь – на экране.

Спасибо моим бывшим агентам, Марии Кардоне и Анне Солер-Понт, за то, что увидели во мне человека, которому эта история будет по плечу. И Алии Ханне-Хабиб за раннее поощрение работы над рукописью.

Когда мне было двадцать с чем-то, я несколько лет проработала в кино, и мне почти хочется поблагодарить мою бывшую начальницу, Лине Босаджер, за то, что она – порядочный человек, а не склонная к насилию манипуляторша… Но, возможно, это говорит о том, какими низкими могут быть наши ожидания в отношении некоторых индустрий. Тем не менее спасибо тебе, Лине, за то, что позволила мне, как говорится, сделать первый шаг, и за твою щедрость. Спасибо Мэри-Лин Чемберс, Райану Шрайму и Грегу Марселу за достоверный взгляд на жизнь в Лос-Анджелесе и на работу в киноиндустрии. И Рею Лю и Сакоку Чу Таямпо за проницательные соображения о Нью-Йорке.

Писатели расцветают среди других писателей, поэтому спасибо моим бывшим однокашникам по Голдсмитсу за то, что подбадривали меня на наших неформальных еженедельных семинарах (собирающихся с 2014 года!) Также спасибо за бесценные отзывы первым читателям моей рукописи: Анне Ковач, Чандре Руэг, Бонни Ли, Джессике Монтальво, Хизер Менз, Энни Бейли, Шарлотт Рид, Лоре Мартс, Джо Бедингфилду, Гилейн Перт, Энни Гаванлок и Трине Варго.

Я все еще мечтаю однажды заиметь специальную комнату для письма с настольным компьютером, но до тех пор буду печатать на своем лэптопе везде, где смогу. Спасибо тем, кто предоставлял мне место в своих домах, позволяя мне сосредоточиться на этой книге: Николе и Бобу Гроувам, Клэр Шоу, Вибке Пекрулль и Андреасу Шеферу, Тияне Столик и Иле Каартинену, Шарлотт Рид и Аллану Таллаху и Элисон Плессман. River Mill Retreat Пола Мэддерна в Северной Ирландии – благословенное пространство для любого писателя, которому нужны тишина и покой.

Я писала эту книгу на протяжении различных жизненных фаз – начала одиночкой со стажем, закончила имеющей спутника жизни матерью маленького ребенка. Прохождение через такое множество перемен в жизни за короткий период времени (еще и во время глобальной пандемии) может сорвать любой творческий проект. Я очень многим обязана своим родным и близким за их решительную поддержку в течение этого всего: моим родителям Элис и Чоудеру, моей сестре Эммелин, моим свойственникам Николе и Бобу за то, что так радушно принимали меня в своем загородном доме – и особенно моему спутнику жизни Сэму, чьи любовь, проницательность и верность своим обязательствам как отца нашего сына сделали нынешнюю фазу моей жизни возможной.

И, наконец, спасибо моему Тимо за то, что он просто существует. Я начала писать эту книгу, когда ты еще не был даже проблеском возможности у меня в голове. Я закончила второй вариант текста в день, когда узнала, что беременна тобой. Ты родился между третьим и четвертым вариантами. А когда эта книга выйдет во внешний мир, тебе будет больше двух лет. Спасибо тебе за то, что научил меня радоваться кратким мгновениям, изумляться новым возможностям и ценить долго вынашиваемую надежду – в творчестве и в жизни.

Титры

Винни М Ли и Orion Fiction хотели бы поблагодарить всех в Orion, кто работал над изданием “Соучастников” в Великобритании.

Редакторы

Франческа Патак

Люси Брем

Литературный редактор

Джейд Крэддок

Корректор

Линда Джойс

Маркетинговый отдел

Бриттани Санки

Юридический отдел

Энн Годдар

Хумейра Ахмед

Элли Боукер

Отдел дизайна

Томас Альмейда

Джоанна Ридли

Ник Мэй

Менеджеры

Чарли Панайоту

Джейн Хьюз

Бартли Шоу

Тамара Моррис

Финансовый отдел

Джасдип Нандра

Афира Ахмед

Элизабет Бомонт

Сью Бейкер

Аудио

Пол Старк

Джейк Олдерсон

Производственный отдел

Рут Шарвел

Рекламный отдел

Франческа Пирс

Отдел эксплуатации

Джо Джейкобс

Шэрон Уиллис

Отдел продаж

Джен Уилсон

Эстер Уотерс

Виктория Лоус

Рейчел Хам

Анна Эгельстаф

Фрэнсис Дойл

Джиорджина Катлер

Путеводитель по ресурсам

Если вас непосредственно затронула любая из проблем или тем в этой книге, существует множество ресурсов и кампаний:

В Великобритании

Rape Crisis UK (сексуализированное насилие)

rapecrisis.org.uk, или rapecrisisscotland.org.uk, или 0808 802 9999

ACAS (проблемы на рабочем месте)

acas.org.uk или 0300 123 1100

Film & TV Charity (травля, сексуализированные домогательства и прочие проблемы в сфере кино и телевидения)

filmtvcharity.org.uk или 0800 054 00 00

Time’s Up UK (кампания за безопасную рабочую среду в киноиндустрии)

timesup.uk.org

The Speak Up Collective (за безопасную, здоровую и инклюзивную рабочую среду)

the-speak-up-collective.mn.co

В Ирландии

Rape Crisis Help Ireland (сексуализированное насилие)

rapecrisishelp.ie или 1 800 77 8888

Minding Creative Minds (проблемы на рабочем месте в творческом секторе, включая кино и телевидение)

www.mindingcreativeminds.ie или 1 800 814 244

Samaritans (в поддержку ментального здоровья)

1850 60 90 90

В Австралии

Full Stop Australia (поддержка жертв сексуализированного и домашнего насилия)

1800 385 578 или www.fullstop.org.au

1800 Respect (поддержка жертв сексуализированного и домашнего насилия)

1800 737 732 или www.1800.respect.org.au

Heads Up (травля и проблемы на рабочем месте)

www.headsup.org.au

Beyond Blue Support Service (ментальное здоровье)

1300 22 4636 или www.beyondblue.org.au

Content

Уинни М. Ли
Соучастники

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Расшифровка разговора (фрагмент): Сильвия Циммерман, частный дом, Верхний Ист-Сайд. Воскресенье, 29 октября, 14 часов 07 минут.

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 14 часов 19 минут.

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 14 часов 39 минут.

Глава 18

И это меня не удивляет. Расшифровка разговора: Анна Макграт, “Элитный Пи-ар”. Среда, 25 октября, 12 часов 15 минут.

Глава 19

Глава 20

Расшифровка разговора (фрагмент): Вэл Тартикофф, понедельник, 30 октября, 15.32

Глава 21

Глава 22

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 14.56

Глава 23

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 15.08

Глава 24

Расшифровка разговора (фрагмент): Кристи Печарски, “Кафе Жюльен”, вторник, 31 октября, 11.41

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 15.38

Глава 28

Глава 29

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 15.51

Глава 30

Глава 31

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 16.04

Глава 32

Глава 33

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 16.20

Глава 34

Глава 35

Расшифровка разговора: Телефонный звонок Кортни Новак (урожденной Дженнингс), среда, 1 ноября, 18.12

Глава 36

Глава 37

Расшифровка разговора (фрагмент): Встреча с Анонимным источником 1, “Траттория Сэла”, вторник, 7 ноября, 14.11

Глава 38

Расшифровка разговора (фрагмент): Входящий телефонный звонок, среда, 9 ноября, 16.23

Глава 39

Глава 40

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 16.45

Глава 41

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 16.56

Глава 42

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 17.03

Глава 43

Глава 44

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 17.10

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Расшифровка разговора (продолжение): Сильвия Циммерман, 17 часов 28 минут.

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Благодарности

Титры

Путеводитель по ресурсам