Робин Уолл Киммерер

Жизнь в пограничном слое

Естественная и культурная история мхов

Предисловие.

Видеть мир сквозь очки цвета мха

Мое первое сознательное воспоминание о «науке» (а может, о религии?) связано с детским садом, который помещался в бывшем зале для собраний сельскохозяйственной ассоциации грейнджеров[1]. Мы бежали и приклеивались носами к заиндевелому стеклу, когда начинали падать первые завораживающие снежинки. Мисс Хопкинс, учительница, была слишком мудра, чтобы обрывать упоение пятилеток при виде первого снега. Так что мы выходили на улицу в башмаках и рукавицах, теснясь вокруг нее среди этого мягкого белого кружения. Из глубокого кармана пальто она доставала лупу. Никогда не забуду, как я впервые посмотрела сквозь эту линзу на снежинки, усеявшие рукав ее темного-синего шерстяного пальто, словно полуночные звезды. Десятикратно увеличенная снежинка повергла меня в изумление своей сложностью и филигранностью. Даже сейчас я помню ощущение возможности и тайны, которое сопровождало этот первый взгляд.

В первый раз — но не в последний — я почувствовала: в мире есть не только то, что сразу же открывается нашим глазам. Я смотрела, как снег мягко падает на ветви и крыши, с новообретенным пониманием: каждый сугроб, каждый снежный холмик сложен из мириада звездных кристаллов. Я была поражена этим, как мне казалось, тайным знанием о снеге. Лупа и снежинки стали пробуждением, началом ви́дения. Тогда в моей голове промелькнула догадка: мир, и без того великолепный, становится еще прекраснее, если поглядеть на него пристально.

Постижение искусства видеть мох смешивается в моей голове с первым воспоминанием о снежинке. Сразу за пределами обычного восприятия находится другой уровень иерархии красоты: уровень листьев, тончайших, превосходно устроенных, наподобие снежинки, уровень невидимых жизней, сложных и прекрасных. Всё это требует внимания и умения смотреть. Я нашла, что мох — это средство стать ближе к окружающему миру, постичь сокровенные тайны леса. Эта книга — приглашение проникнуть в окружающий нас мир.

Спустя тридцать лет после того, как впервые посмотрела на мох, я почти всегда ношу на шее ручную лупу. Ее шнурок путается с кожаным ремнем моей аптечки — и метафорически, и вполне конкретно. Мои знания о растениях происходят из многих источников: из самих растений, из моего научного образования, из интуитивного приобщения к традиционному знанию моих предков — индейцев потаватоми. Задолго до того как я поступила в университет и узнала их научные названия, я считала растения своими учителями. В колледже два метода изучения жизни растений — субъективный и объективный, духовный и материальный — обвивались вокруг моей шеи, как два шнурка. Способ, при помощи которого я постигала науку о растениях, до предела обогатил мое традиционное знание о них. При написании этой книги я вспоминала о том, как ко мне приходило это понимание, и отводила ему законное место.

Бытующие среди нас легенды о далеком прошлом рассказывают о времени, когда все живые существа — птицы, деревья, мхи, люди — говорили на одном языке. Этот язык, однако, давно забыт. И мы познаём легенды друг друга, вглядываясь, знакомясь с образом жизни других существ. Я хочу рассказать историю мха, так как его голос почти не слышен, а между тем он может многому нас научить. Мы должны воспринять его связные послания, узнать о том, что думают представители видов, отличных от нашего. Мой внутренний ученый хочет узнать о жизни мха, и наука дает мне мощные инструменты для того, чтобы рассказать его историю. Но этого недостаточно. История касается среди прочего отношений между мной и ним. Мы долго познавали друг друга, мох и я. Излагая его историю, я начала видеть мир сквозь очки цвета мха.

Коренные народы считают, что вещь не понята, пока мы не познали ее всеми четырьмя аспектами своего существа: разумом, телом, эмоциями и духом. Научное познание основано лишь на эмпирической информации о мире, собранной моим телом и истолкованной моим разумом. Чтобы рассказать историю мха, мне нужны оба подхода, объективный и субъективный. В этих очерках я намеренно отвожу место и тому и другому: материя и дух как бы дружески прогуливаются бок о бок. А порой даже танцуют друг с другом.

Стоячие камни

Я ходила по этой тропе ночью, босиком, лет двадцать — кажется, бóльшую часть жизни; земля упиралась в свод моей стопы. Чаще всего я не включала фонарик — пусть тропа ведет меня домой сквозь мрак Адирондака. Моя нога касалась земли, словно пальцы — фортепианных клавиш, наигрывая по памяти старую прекрасную песню сосновых иголок и песка. Я могу сказать, не раздумывая, что на большой корень сахарного клена, где каждое утро греются подвязочные ужи, надо ступать осторожно. Однажды я ударилась о него пальцем ноги и хорошо это помню. У подножия холма, где тропа размыта дождем, я сворачиваю и делаю несколько шагов среди папоротников, стараясь не наступать на острые камни. Тропа поднимается и ведет на гребень из гладкого гранита, еще хранящего дневное тепло. Всё остальное просто — песок и трава; место, где моя дочь Ларкин наступила на осиное гнездо, когда ей было шесть; заросли полосатых кленов, где мы однажды нашли целое семейство птенцов ушастой совы, которые сидели рядком на ветке и крепко спали. Я сворачиваю к своему домику, на том месте, где могу слышать весеннюю капель, обонять весеннюю сырость, ощущать весеннюю влагу между пальцами ног.

Я впервые оказалась здесь студенткой, чтобы пройти практику по полевой биологии на биологической станции Кренберри-Лейк. Там я как следует познакомилась со мхом, бродя с доктором Кечледжем по лесам и разглядывая мох через стандартную ручную лупу (модель для студентов производства «Уардс сайтифик»), взятую из кладовой и подвешенную к моей шее на грязном шнурке. И я поняла, что попала, когда по окончании практики потратила часть своих скудных студенческих сбережений на профессиональную лупу «Бауш и Ломб», такую же, как у Кечледжа.

Эта лупа до сих пор со мной, я ношу ее на красном шнурке, когда сама вожу студентов по тропам возле озера Кренберри — я вернулась сюда и стала преподавателем, а затем начальником биологической станции. За все эти годы мох изменился далеко не так сильно, как я. Pogonatum[2] вдоль Башенной тропы, тот, который показывал нам Кеч, по-прежнему растет там. Каждое лето я останавливаюсь, чтобы разглядеть его получше, и дивлюсь его долголетию.

В последнее время я каждое лето выбираюсь на камни, стараясь понять, как образуются массивы мха. Каждый валун стоит отдельно от других: одинокий остров в бушующем море леса. Единственный его обитатель — мох. Мы пытаемся понять, почему на одном камне спокойно сосуществуют десять и более видов мха, тогда как соседний, внешне точно такой же, занят всего одним видом, растущим в одиночестве. Какие условия способствуют возникновению разнообразных сообществ вместо отдельных индивидов? На этот вопрос нелегко ответить даже применительно ко мхам, а тем более — к людям. К концу лета должна выйти чудесная небольшая публикация — наш вклад в выяснение правды относительно мхов и камней.

По всем Адирондакским горам разбросаны ледниковые камни, круглые глыбы гранита, оставленные отступающим льдом десять тысяч лет назад. Из-за этих мшистых шаров лес кажется каким-то первобытным, но я знаю, как сильно изменился пейзаж вокруг них: от голой, выглаженной ледником равнины до густых кленовых лесов, окружающих камни в наши дни.

Большинство валунов доходят мне лишь до плеча, но есть и такие, которые полностью можно обследовать, лишь встав на лестницу. Мы со студентами обматываем их мерной лентой, определяем освещенность и кислотность, устанавливаем количество трещин и толщину тонкого слоя гумуса. Мы тщательно заносим в каталог положение всех видов мха и их названия. Dicranum scoparium. Plagiothecium denticulatum. Студенты хотели бы указывать другие имена, покороче. Но у мхов, как правило, нет расхожих названий — никто ими не озаботился. Есть только научные, обремененные всеми формальностями согласно классификации Линнея, великого таксономиста растений. Своему собственному имени он, в интересах науки, предпочитал его латинизированный вариант — Carolus Linnaeus.

Многие камни здесь имеют прозвища, и люди, бродящие близ озера, пользуются ими для ориентирования: Стул, Чайка, Обгорелый, Слон, Скользящий. За каждым прозвищем стоит какая-нибудь история, и всякий раз, когда мы произносим его, перед нами приоткрывается прошлое и настоящее этого края. Мои дочери выросли в местах, где у камней по умолчанию есть имена, и дали им свои собственные: Хлебный, Сырный, Китовый, Читальный, Ныряльный.

Имена, которыми мы наделяем камни и другие существа, зависят от нашей точки зрения, от того, находимся мы внутри или вне круга. Имя, что срывается с наших губ, отражает наше знание о другом, и поэтому мы даем своим любимым тайные, нежные имена. Те, которые мы придумываем для себя — это четкое самоопределение, установление границ нашей личной территории. За пределами круга научных названий мхов может быть достаточно, но внутри — как они сами себя называют?

Одна из прелестей биологической станции состоит в том, что она мало меняется от лета к лету. Мы как бы надеваем ее на себя каждый июнь, как выцветшую фланельную футболку, еще пахнущую дымом от дров из прошлого лета. Это основание нашей жизни, наш подлинный дом, нечто постоянное в столь переменчивом мире. Не было еще лета, когда парулы не гнездились бы в елях напротив столовой. В середине июля, когда еще не созрела черника, в лагерь то и дело забредает какой-нибудь голодный медведь. Бобры проплывают мимо причала, через двадцать минут после захода солнца — как по часам, а утренний туман всегда задерживается дольше всего на южном склоне Медвежьей горы. Что-то меняется, конечно. Суровой зимой, когда озеро замерзает, лед выталкивает плавучий лес на берег. Однажды старое серебристое бревно с веткой наподобие шеи цапли передвинулось на шестьдесят футов. А как-то летом дятлы-сокоеды стали вить гнезда на другом дереве, после того как буря отломала верхушку сгнившей старой осины. Но даже изменения складываются в привычный узор, как следы волн на песке: на совершенно спокойном озере появляются трехфутовые валы, листья осины начинают шуметь за несколько часов до дождя, строение вечерних облаков предвещает завтрашний ветер. Я черпаю силу и успокоение в этой физической близости с землей, в сознании того, что знаю имена камней и мое место в мире. На этом диком берегу мой внутренний пейзаж становится почти идеальным отражением внешнего мира.

Итак, я была поражена тем, что увидела в тот день на такой знакомой тропе, в нескольких милях от моего домика, если идти к берегу. Я застыла как вкопанная. Растерявшись, я затаила дыхание, оглядываясь, стараясь успокоить себя: я на той же самой тропе, я не уклонилась ни в какое сумеречье, где вещи не таковы, какими они кажутся. Я ходила по этой тропе несчетное число раз, но только в тот день увидела их: пять глыб, каждая размером со школьный автобус, сгрудившиеся в кучу — их очертания так хорошо сочетались друг с другом, что, казалось, они обнимаются, как пожилые супруги. Видимо, их принес сюда ледник, расположил, уподобив любящим существам, и ушел. Я молча обошла это скопление, ощупывая пальцами мох.

На восточной стороне было отверстие — пещероподобная темная щель между глыбами. Почему-то я знала, что оно должно быть там. Этот проход, никогда не виденный мной, казался странно знакомым.

Моя родня происходит из Медвежьего клана Потаватоми. Медведь владеет целительскими знаниями, которыми делится с людьми, и состоит в особых отношениях с растениями. Он называет их по именам, знает их истории. Мы призываем его, чтобы обрести понимание, выяснить, каково наше предназначение. Думаю, что я следую по пути Медведя.

Даже местность вокруг выглядела какой-то настороженной, всё до мельчайших деталей находилось в каком-то неестественно резком фокусе. Но когда я тряхнула головой, чтобы прийти в себя, то услышала знакомый шелест волн, набегающих на берег, и щебет горихвосток над головой. Встав на четвереньки, я поползла в темную пещеру, надо мной были тонны каменной породы, и я вообразила, что попала в медвежью берлогу. Я понемногу продвигалась вперед, шероховатый камень больно обдирал голые локти и предплечья. Поворот — и свет, шедший снаружи, погас. Я принюхалась: воздух холодный, медведем не пахнет — только мягкой почвой и гранитом. Нащупывая дорогу пальцами, я двинулась дальше, не очень понимая, зачем. Пол пещеры клонился вниз и состоял сплошь из сухого песка — дождевая вода не доходила до этого места. Впереди, за следующим поворотом, начинался подъем. Увидев свет и зелень — лес, — я поползла туда. Наверное, я нашла сквозной проход под глыбами. Выбравшись из туннеля, я обнаружила, что вокруг меня вовсе не лес, а луг с невысокой травой, окруженный каменными стенами. То была комната, залитая светом комната, круглый глаз, созерцавший небесную голубизну. Цвела индейская кисть, по краям, у каменной ограды, рос пахший сеном папоротник. Я оказалась внутри круга. Никакого прохода, кроме найденного мной, не было, и я ощутила, как это отверстие закрывается позади меня. Оглядев кольцо, я не обнаружила никакой щели. Сначала я испугалась, но нагретая трава пахла так сладко, а каменные стены были усеяны мхом. Странно было слышать перекличку горихвосток среди деревьев за пределами круга, в параллельной вселенной, исчезнувшей, как мираж: меня окружали мшистые стены.

Внутри каменного круга я необъяснимым образом лишилась мыслей и чувств. Глыбы полны смысла: это глубинное присутствие, притягивающее жизнь. То было место силы, обмена энергией, который идет на чрезвычайно длинных волнах. Я стояла под взглядом камней, и мое присутствие заметили.

Глыбы невероятно медленны и сильны, но всё же не могут устоять перед еле слышным дыханием зелени, могучим, как ледник: мох истирает их поверхность, крупица за крупицей, медленно обращая камень в песок. Есть старинный диалог — в стихах, если уж быть совсем точным — между мхами и скалами. О свете и тени, о смещении континентов. Это называется «диалектикой мха на камне — взаимодействие безмерности и малости, прошлого и настоящего, неподвижности и динамизма, инь и ян»[3]. Материальное и духовное живут здесь бок о бок.

Сообщества мхов могут быть тайной для ученых, но они известны кое-кому другому. Живя в тесном соседстве со скалами, мхи знают их очертания. Они помнят, как вода находит путь по расщелине, так же как я помню дорогу к дому. Стоя внутри круга, я знаю, что мхи обладают именами, обретенными задолго до Линнея, придумавшего латинские названия растений. Время идет.

Не знаю, надолго ли я отлучилась, на сколько минут или часов. Всё это время я не ощущала собственного существования. Только глыбы и мхи. Глыбы и мхи. Потом, словно почувствовав мягкое прикосновение чьей-то руки к моему плечу, я пришла в себя и оглянулась. Транс прервался. Я снова слышала перекличку горихвосток над своей головой. Стены, сомкнувшиеся кольцом, сияли всевозможными мхами, и я вновь увидела их, как в первый раз. Зеленое и серое, старое и новое, здесь и сейчас: всё это осталось навсегда друг рядом с другом, принесенное ледниками. Мои предки знали, что в скалах заключены истории нашей планеты, и я какое-то время могла слышать их.

В мои мысли ворвался шум, назойливое жужжание, прервавшее неторопливую беседу глыб. Дверь в стене вновь открылась, время опять пошло. В каменном круге появилось отверстие, дар был сделан. Я способна смотреть на вещи по-разному, изнутри и извне круга. Дар сопровождается ответственностью. Мне совсем не хотелось именовать мхи в этом месте, присваивать им Линнеевы эпитеты. Я решила, что моя задача — передать сообщение о том, что у мхов есть свои имена. Их способ существования в мире нельзя выразить посредством одних лишь данных. Они напоминают мне: нельзя забывать, что есть тайны, которые не раскрыть при помощи рулетки, вопросы и ответы, которые не имеют отношения к истине относительно глыб и мхов.

Мне показалось, что ползти обратно легче. На этот раз я знала, куда направляюсь. Я обернулась, взглянула на глыбы и поставила ступню на знакомую тропу, ведущую к дому. Я знала, что следую путем Медведя.

Учиться видеть

Проведя четыре часа на высоте в тридцать две тысячи футов, я, наконец, впала в отупение, сопутствующее трансконтинентальным перелетам. Время между взлетом и посадкой — это как бы застывший кадр из мультика, пауза между главами жизни. Когда мы смотрим в окно, на сверкающее солнце, пейзаж выглядит плоской проекцией, а горные хребты уменьшаются до морщинок на коже континента. Не обращая внимания на нас, летящих в небе, под нами внизу разворачиваются другие истории. Черника зреет под августовским солнцем, женщина собирает чемодан и колеблется, ступив на порог, конверт вскрывается, и из письма выпадают поразительные фотографии, вложенные между страниц. Но мы движемся слишком быстро, мы слишком высоко, все истории ускользают от нас, кроме нашей собственной. Я отворачиваюсь от окна, и истории пропадают внизу, на просторах двухмерной карты, коричнево-зеленой. Так форель исчезает в тени нависающего берега, и ты глядишь на плоскую поверхность воды, размышляя о том, видел ли ты ее вообще.

Я надела новые очки для чтения, к которым еще не привыкла, проклиная свое плохое зрение человека средних лет. Слова на странице плывут, оказываются не в фокусе. Как это — я не могу видеть то, что раньше было таким четким? Бесплодная попытка увидеть то, что, как я знала, находится прямо передо мной, напомнила мне о первой поездке в леса Амазонии. Проводники-туземцы терпеливо показывали на игуану, отдыхавшую на ветке, или тукана, смотревшего на нас сквозь листья. Мы почти не замечали того, что без труда видели их натренированные глаза. Не имея нужной сноровки, мы попросту не могли распознать игуану в узорах света и тени, и она была прямо перед нашими глазами, досадно невидимая.

Мы, несчастные близорукие люди, никогда не обретем остроты зрения хищника или панорамного взгляда мухи. И всё же, благодаря внушительному мозгу, мы, по крайней мере, сознаем пределы своих возможностей. Со смирением, редким для наших видов, мы соглашаемся с тем, что не видим многого, и изобретаем удивительные средства для наблюдения за миром. Инфракрасные снимки со спутников, телескопы, в том числе орбитальный «Хаббл», значительно расширяют область человеческого зрения. Электронные микроскопы позволяют проникнуть в далекую вселенную наших собственных клеток. Но на средней дистанции, там, где нужен невооруженный глаз, чувства странно притупляются. Вооружившись современными технологиями, мы стараемся увидеть то, что пребывает вне нашего обычного мира, но нередко остаемся слепыми к мириадам искрящихся граней предметов, находящихся на расстоянии вытянутой руки. Мы полагаем, что видим, но лишь скользим взглядом по поверхности. На этой средней дистанции острота зрения, похоже, притупляется, и не по вине глаз, а из-за лености мозга. Неужели могущество наших устройств вызвало недоверие к собственным невооруженным глазам? Или мы стали пренебрегать тем, что познается не через технологии, а лишь с помощью времени и терпения? Одно лишь внимание способно соперничать с самыми сильными линзами.

Я помню, как впервые оказалась на северотихоокеанском побережье, в Риальто-Бич на полуострове Олимпия. Сухопутный ботаник, я предвкушала, как впервые увижу океан, крутя головой на каждом повороте извилистой грязной дороги. Прибыв на место, мы оказались в густом сером тумане, висевшем на деревьях, и моя голова сразу стала влажной. Будь небо ясным, мы бы увидели лишь то, что ожидали: скалистый берег, пышный лес, широкий морской простор. В тот день воздух был непрозрачным, и задник прибрежных холмов показывался лишь тогда, когда из облаков ненадолго выглядывали вершины ситхинских елей. О присутствии океана говорил только низкий рокот прибоя, там, за лужами, что остаются после отлива. Странно: на краю этой безмерности мир стал крошечным, туман скрывал всё, кроме того, что видно на средней дистанции. Мое затаенное желание узреть панораму берега сосредоточилось на том единственном, что я могла видеть: пляже и лужах.

Бредя в серой полумгле, мы быстро потеряли друг друга из вида — через несколько шагов мои друзья растворились, словно призраки. Нас связывали только приглушенные голоса: один обнаружил чудесный камушек, другой — целую раковину двустворчатого моллюска… Читая перед поездкой всякие справоч ники, я знала, что мы «должны» найти морских звезд в приливных лужах. Я никогда еще не видела морскую звезду — разве что высушенную, на занятиях по зоологии, — и очень хотела встретить ее в естественной среде обитания. Я поискала их среди мидий и морских блюдечек: ничего. Лужи были полны усоногих рачков, водорослей экзотического вида, актиний, панцирных моллюсков — достаточно, чтобы удовлетворить любопытство начинающего исследователя луж. Но ни одной морской звезды. Ступая по скалам, я клала в карман раковины мидий цвета луны и облизанные водой щепочки топляка, постоянно приглядываясь. Ни одной морской звезды. Разочарованная, я выпрямилась, чтобы размять затекшую спину, и внезапно увидела ее. Ярко-оранжевую, прилепившуюся к скале, прямо передо мной. Потом с моих глаз будто спала пелена, и я увидела их повсюду. Точно звезды, что загораются одна за другой в темнеющем летнем небе. Оранжевые звезды в расщелинах черной скалы, пятнистые бордовые звезды с вытянутыми лучами, фиолетовые звезды, сгрудившиеся, словно члены семейства в холодный день. Открытия следовали без перерыва — невидимое внезапно сделалось видимым.

Один знакомый из Шайенна, старше меня, однажды сказал, что лучший способ найти что-нибудь — не искать вовсе. Ученому тяжело постичь это. Он говорил, что надо смотреть уголком глаза, быть открытым любой возможности, и тогда искомое предстанет перед тобой. Внезапное обнаружение того, к чему я была слепа всего несколько мгновений назад, стало великолепным опытом. Я могу воспроизвести в памяти эти моменты и до сих пор испытываю чувство выхода на простор. Границы между моим миром и миром другого существа отодвинулись, внезапно всё стало ясно: опыт, принижающий и радостный одновременно.

Внезапное визуальное осознание частично стало следствием поискового образа, возникшего в мозгу. При сложном визуальном ландшафте мозг первоначально фиксирует всю поступающую информацию, не оценивая ее критически. Пять оранжевых лучей, расположенных звездообразно, гладкая черная скала, свет и тень. Всё это — вводные данные, но мозг не сразу интерпретирует их и передает соответствующий смысл сознанию. Лишь когда схемы повторяются и дополняются сведениями из сознания, мы понимаем, чтó видим. Именно так хищник становится умелым преследователем добычи: сложные визуальные схемы складываются внутри его мозга в конфигурацию «пища». Так, некоторые певчие птицы охотятся очень успешно при зашкаливающем количестве определенных гусениц, таком, которое создает поисковый образ в их мозгу. Но те же насекомые могут остаться незамеченными, если их мало. Нейронные цепочки следует тренировать на опыте, чтобы мозг обрабатывал увиденное. Синапсы возбуждаются, и появляются звезды. Невидимое внезапно делается четко различимым.

В масштабе мха бродить по лесам, будучи шестифутовым человеком, почти то же самое, что лететь над континентом на высоте в тридцать две тысячи футов. Находясь так высоко над землей, к тому же по пути куда-то, мы рискуем потерять целое королевство под своими ногами. Каждый день мы ступаем по ним, не видя их. Мхи и другие мелкие существа приглашают задержаться на время, длительность которого едва различима обычным восприятием. Всё это требует от нас внимательности. Посмотри определенным образом, и перед тобой откроется целый новый мир.

Мой бывший муж дразнил меня, высмеивая мою страсть ко мхам — говорил, что это всего лишь декорация. Он воспринимал мхи как обои леса, фон для фотографий деревьев, которые он делал. И правда, ковер мха излучает глянцевитый зеленый свет. Но наведите лупу на эти «обои»: нечеткое зеленое пятно на заднем плане войдет в резкий фокус и перед вами возникнет совершенно новое измерение. Эти «обои» с однородным, на первый взгляд, узором в действительности — настоящий гобелен со сложным рисунком. «Мох» — это множество мхов, которые сильно различаются между собой. Одни напоминают миниатюрные папоротники, другие — страусиные перья, третьи блестят, словно шелковистые волосы ребенка, собранные в пучок. Приглядываясь к покрытому мхом бревну, я неизменно представляю себе магазин тканей с безумными расцветками. В его витринах — куча образцов с богатой текстурой и насыщенными цветами, которые приглашают рассмотреть их получше. Можно ощупать шелковистый драп Plagiothecium или глянцевую парчу Brotherella. А еще — темная шерсть Dicranum, золотые холсты Brachythecium, сверкающие ленты Mnium. Узловатый черный твид Callicladium прошит золотыми нитями Campylium. Миновать их в спешке, не присмотревшись — всё равно что пройти мимо «Джоконды», уткнувшись в мобильник.

Приблизьтесь к этому ковру из зеленого света и тени: тонкие ветви смыкаются над крепкими стволами, образуя лиственную башенку, капли дождя просачиваются сквозь лесной покров, по листьям ползают алые клещи. Архитектура окружающего леса повторена в ковре мха, хвойный лес и моховой лес — зеркальные отражения друг друга. Приглядитесь к тому, что размера капли росы, и лесной пейзаж превратится в размытые обои, став лишь фоном для неповторимого микромира мха.

Учась видеть мох, мы больше слушаем, чем смотрим. Беглый взгляд здесь не поможет. Чтобы уловить далекий голос, различить оттенок подтекста беседы, требуется внимательность, умение фильтровать все шумы и воспринимать музыку. Мох — не фоновая музыка, а переплетенные темы бетховенского квартета. Можно смотреть на мох так же, как вы прислушиваетесь к журчанию воды, бегущей по скалам. Успокаивающий шум ручья содержит в себе множество голосов — как и успокаивающая зелень мха. Фримен Хаус пишет о звуках низвергающегося водопада: вот здесь вода стремительно несется вниз сама по себе, вот здесь ударяется о скалы. Проявите терпение, небезразличие, и вы различите отдельные тоны в этой фуге: скольжение воды по валуну, на несколько октав выше — глубокие тоны шуршащей гальки, бульканье потока, что протискивается между камнями, звонкие ноты капель, падающих в водоем. Так же и с разглядыванием мха. Замедлив шаг и подойдя ближе, мы увидим, как перед нами возникают рисунки, выделяясь из запутанных мотивов ковра. Отдельный узор отличен от целого и одновременно является его частью.

Знание фрактальной геометрии снежинки делает зимний пейзаж еще более чудесным. Знание мха обогащает наше знание мира. Я чувствую перемены, глядя на то, как мои студенты-бриологи[4] учатся видеть лес совершенно по-новому.

Я преподаю бриологию летом, бродя по лесу, делясь своим знанием мха. Первые дни курса — настоящее приключение: студенты учатся различать мхи сначала невооруженным глазом, потом с помощью лупы. Я пробуждаю в них понимание того, что камень покрыт не «мхом», а двадцатью видами мха, и у каждого есть своя история.

И на тропе, и в лаборатории я люблю слушать разговоры студентов. День за днем их словарь обогащается, они с гордостью называют зеленые облиственные побеги «гаметофитами», а крохотные коричневые штуковины на верхушке мха, как и следует, — «спорофитами». Вертикальные пучки становятся «акрокарпами», горизонтальные листочки — «плеврокарпами». Узнавая слово для обозначения каждой формы, ты лучше ощущаешь различия между ними. Имея в своем распоряжении нужные слова, ты видишь всё яснее. Нахождение слов — один из шагов на пути к умению видеть.

Еще одно измерение, еще один набор слов появляются, когда студенты начинают разглядывать мох под микроскопом. Листки терпеливо отделяются друг от друга и помещаются на стекло для тщательного исследования. При двадцатикратном увеличении оказывается, что их поверхность покрыта великолепным рельефом. Яркий свет, пропущенный сквозь клетки, выявляет их изящные очертания. За изучением всего этого время проходит незаметно: это всё равно что бродить по картинной галерее, обнаруживая неожиданные формы и цвета. Порой, проведя час за микроскопом, я отрываюсь от него и поражаюсь тому, как скучен обычный мир, как однообразны и предсказуемы очертания предметов.

По-моему, язык микроскопа убедительно ясен. Кромка листа — не просто неровная, для ее описания есть ряд особых слов: «зубчатая» — если зубцы большие и грубые, «пильчатая» — если край напоминает этот плотницкий инструмент, «мелкопильчатая» — если зубцы небольшие и ровные, «реснитчатая» — если вдоль нее идет бахрома. Если лист сложен гармошкой — он «складчатый», если словно расплющен между страницами книги — «уплощенный». Для каждой особенности архитектуры мха есть свое слово. Студенты обмениваются ими, как члены тайного братства, использующие особый язык, и я наблюдаю за тем, как они всё теснее сближаются друг с другом. Обладать словами — значит, помимо прочего, входить в близкие отношения с растением, тщательно исследовать его. Даже для поверхности каждой клетки есть отдельные термины — «мамиллозная», «папиллозная», «густо-папиллозная», в зависимости от размера выростов клеточной стенки и их количества. Поначалу это кажется какой-то непонятной технической тарабарщиной, но в каждом слове есть жизнь. Можно ли найти лучшее слово для толстого, круглого, набухшего от воды побега, чем «булавовидный»?

Мхи так плохо известны широкой публике, что лишь у некоторых есть обычные имена. У большинства имеются лишь научные латинские названия, и поэтому люди обычно не решаются установить вид мха. Но я люблю научные термины, они так же прекрасны и замысловаты, как обозначаемые ими растения. Только послушайте, проникнитесь этой музыкой, этим ритмом, пусть они слетят с ваших губ: Dolicathecia striatella, Thuidium delicatulum, Barbula fallax.

Чтобы узнать мхи, однако, необязательно учить их научные названия. Латинские слова, которые мы связываем с ними, всего лишь произвольные конструкты. Часто, когда я нашла новый вид, но еще не выяснила его официального названия, я даю ему имя, которое имеет смысл для меня: зеленый бархат, закрученная верхушка, красный стебель. Слово нематериально. Для меня важно распознавать мхи, признавать за каждым из них индивидуальность. Туземный путь познания предполагает, что все существа — личности, хотя и отличные от человеческих, и носят имена. Звать их по имени — знак уважения, пренебрегать этим именем — знак неуважения. При помощи слов и имен люди устанавливают отношения не только друг с другом, но и с растениями.

Слово «мох» обычно относят к растениям, которые вообще-то не являются мхами. «Олений мох» — это лишайник, «испанский мох» — цветковое растение, «морской мох» — водоросль, «клубный мох» — ликофит[5]. Что же такое мох? Настоящий мох, бриофит, — самое примитивное из всех растений, встречающихся на суше. Мхи часто описываются через то, чего у них нет, в отличие от лучше знакомых нам высших растений. У них нет цветков, плодов, семян, корней, сосудистой системы, ксилемы и флоэмы для внутреннего тока воды. Это самые простые растения, изящные в своей простоте, имеющие лишь рудиментарные стебли и листья. Между тем эволюция произвела на свет двадцать две тысячи видов мохообразных. Каждый из них — вариация на определенную тему, уникальное творение, предназначенное для того, чтобы добиться успеха, заняв крошечную нишу буквально в любой экосистеме.

Разглядывая мох, мы глубже узнаём лес, становимся ближе к нему. Бродя среди деревьев, обнаруживая присутствие того или иного вида за пятьдесят шагов, по одному лишь цвету, я крепко привязываюсь к этому месту. Особый оттенок зелени, способ поглощения света выдает неповторимость растения, словно ты узнаёшь походку друга до того, как различил его лицо. Близкая связь порождает узнавание в мире, полном стольких безымянных предметов: так мы распознаём голос любимого в шумном помещении, улыбку своего ребенка среди моря лиц. Это ощущение связи создается благодаря различению особого вида: у нас есть поисковый образ, появляющийся в результате долгого смотрения и слушания. Близость дает нам возможность видеть по-иному в тех случаях, когда зрение оказывается недостаточно острым.

Как хорошо быть маленьким: жизнь в пограничном слое

За мое запястье держится плачущий малыш, и я удостаиваюсь неодобрительного взгляда от дамы с кислым лицом. Моя племянница безутешна — я заставила ее уцепиться за мою руку, чтобы перейти улицу. Теперь она вопит во весь голос: «Я совсем не такая маленькая, я хочу быть большой!» Если бы она знала, как быстро сбудется ее желание… Мы возвращаемся в машину, она рыдает, оскорбленная тем, что ее пристегнули к детскому креслу, я пытаюсь урезонить ее, напоминая о том, как хорошо быть маленькой. Она помещается в секретное убежище под кустом сирени, где брат ни за что не найдет ее. А как насчет того, чтобы послушать сказку, сидя на коленях у бабушки? Но нет, она не покупается на это и засыпает по пути домой, сжимая в руке веревочку своего нового воздушного змея, с той же недовольной миной.

Я принесла обросший мхом камень в ее детский сад, на занятие по науке, и спросила у ребят, что такое мох. Они не стали разбираться, к какому царству он принадлежит — животному, растительному или минеральному, и сразу перешли к главному: мох, он маленький. Дети мгновенно проникают в суть дела. Это самое очевидное свойство мхов колоссально влияет на способ их существования в мире.

Растения мха невелики, поскольку не обладают системой, способной поддерживать их в вертикальном положении. Мох крупного размера встречается большей частью в озерах и реках, где вода может справляться с его весом. Деревья высоки и стройны, поскольку имеют сосудистую ткань, ксилему, состоящую из толстостенных трубчатых клеток, через которые в дерево поступает вода. Мхи — самые примитивные из растений, они не смогли бы держаться прямо, если бы были выше. Отсутствие ксилемы означает также, что они не могут брать воду из почвы и гнать ее к листьям на вершине растения. Только растение в несколько сантиметров высотой, не больше, способно обеспечить себя водой.

Однако «маленький» не означает «неуспешный». Мхи успешны по всем биологическим меркам: они встречаются почти в любой экосистеме Земли, образуют двадцать две тысячи видов. Так же как моя племянница, находящая укромные места, чтобы прятаться, мох может обитать в самых разнообразных микросообществах, где плохо быть большим. Мох заполняет пространства, куда не проникают крупные растения, поселяется внутри трещин в асфальте тротуара, на ветвях дуба, на спине жука, на кромке утеса. Прекрасно приспособленный к миниатюрной обстановке, он сполна извлекает выгоду из своей малости и выбирается из своего мирка на свой страх и риск.

Бесспорно, деревья, с их развитой корневой системой и обширной кроной, — настоящие властелины леса. Обильно роняющие листья, они обладают конкурентным преимуществом, мох им не ровня. Если ты невелик, одно из последствий — невозможность конкурировать за солнечный свет: деревья всегда оттеснят тебя. Хлорофилл, содержащийся в листьях мха, не таков, как у его солнцелюбивых собратьев, он приспособлен к тому, чтобы получать свет, просачивающийся сквозь кроны деревьев.

Мха много во влажных местах, под густыми кронами вечнозеленых деревьев: там он образует плотный зеленый ковер. Однако в лиственных лесах мох практически не может выжить осенью, оказываясь под темным, влажным одеялом опавших листьев. Убежищем для него служат поленья и пни, возвышающиеся над лесной подстилкой, как холмы над равниной. Мху хорошо там, где деревьям не по себе, на твердых, не пропускающих влагу поверхностях — на камнях и скалах, на древесной коре. Изящно приспособившись к этим условиям, он не чувствует себя ущемленным — нет, он безраздельно повелевает средой, которую выбрал.

Мох обитает на поверхности камня, дерева, бревна — там, где земля и атмосфера впервые вступают в контакт. Это место, где встречаются воздух и почва, называют пограничным слоем. Плотно прилегая к камням и бревнам, мох хорошо знает очертания и строение подложки, которую устилает. Размер для него — не минус, а плюс, он позволяет извлечь выгоду из жизни в микросреде, которая возникает в пограничном слое.

Что представляет собой эта область взаимодействия между атмосферой и почвой? Каждая поверхность, маленькая, как у листа, или большая, как у холма, имеет пограничный слой. Каждый из нас соприкасался с ним в самых простых ситуациях. Вы растянулись на земле солнечным летним днем и смотрите, как на небе плывут облака: в действительности вы разместились на пограничном слое земной поверхности. Когда вы лежите на земле, скорость ветра не так высока, вы едва чувствуете дуновение, которое взъерошит ваши волосы, если вы встанете. Еще здесь тепло: нагретая солнцем земля излучает тепло, которое не уносит ветер, отсутствующий близ поверхности. Климат у самой земли не таков, как шестью футами выше. Эффект, свойственный каждой поверхности независимо от ее размеров.

Воздух кажется нематериальным, однако он вступает в любопытное взаимодействие с предметами, наподобие того, как текущая вода взаимодействует с речным ложем. Когда воздух движется над поверхностью (например, скалы), она меняет его поведение. Не встречая препятствий, воздух движется ровно, по прямой (так называемый безвихревой поток). Если бы мы могли увидеть его, он выглядел бы как свободно текущая вода в плавной, глубокой реке. Но воздух встречается с поверхностью, и сила трения уменьшает его скорость. Примером опять же послужит вода: в порожистых местах или там, где торчит бревно, течение реки замедляется. Безвихревого потока больше нет, он разделился на несколько потоков с различной скоростью. На самом верху воздух по-прежнему движется спокойно. Чуть ниже располагается зона турбулентности, где струи воздуха закручиваются, сталкиваясь с препятствиями. Чем ближе к поверхности, тем медленнее течет воздух, пока не становится совершенно неподвижным: его останавливает сила трения поверхности. Именно в этот слой вы попадаете, лежа на земле.

Я наблюдаю за этими слоями воздуха — в более крупном масштабе — каждой весной. В первый же теплый апрельский день наши чудесные воздушные змеи, которые всю зиму лежали на веранде и покрывались паутиной, начинают дрожать на ветру, напоминая о голубом небе. Мы берем их, чтобы поиграть в пограничном слое. В нашей закрытой со всех сторон долине ветра́ редко бывают настолько сильными, чтобы сразу же подхватить гигантских змеев-драконов, которых мы с детьми обожаем. А потому мы бешено носимся взад-вперед по заднему пастбищу, натыкаясь на коровьи лепешки и стараясь вызвать поток воздуха, достаточный, чтобы змей взмыл вверх. Вблизи земной поверхности ветер слишком слаб и неспособен справиться с весом змея, который оказывается в ловушке: воздушный поток не дотягивается до него. Лишь наши безумные прыжки позволяют змею подняться над слоем неподвижного воздуха и весело затанцевать на своей веревочке. Он резко дергается, угрожающе летит к земле: значит, попал в зону турбулентности. Наконец, веревка натягивается, и красно-желтый дракон плывет в свободно движущемся воздухе на большой высоте. Змеи созданы для области безвихревого потока, мох — для пограничного слоя.

Наше пастбище усеяно валунами, которые принес ледник. Я останавливаюсь, сажусь на один из них и разматываю веревку змея, слушая пение луговых жаворонков. Камень нагрет солнцем и мягок благодаря мху. Я представляю себе потоки воздуха, которые плавно обтекают его, пока не достигают поверхности, где живет мох. Солнечное тепло удерживается внутри тонкого слоя почти неподвижного воздуха. Последний служит своего рода изоляцией, препятствуя теплообмену, как мертвая зона в двойном окне. Вокруг меня дует прохладный ветерок, но у поверхности камня воздух намного теплее. Даже в дни, когда температура опускается ниже нуля, мох на залитом солнцем камне часто купается в воде. Будучи небольшим по размеру, он способен обитать в этом пограничном слое — чем-то вроде зеленой теплицы, парящей над поверхностью камня.

Пограничный слой удерживает не только тепло, но и водяные пары. Влага, которая испаряется с поверхности мокрого бревна, застревает в пограничном слое, образуя влажную зону, где мох отлично себя чувствует. Он растет только там, где сыро. Если мох высыхает, фотосинтез прекращается, а с ним и рост. Подходящие условия для роста создаются не всегда: вот почему мох растет так медленно. Жизнь внутри пограничного слоя расширяет окно возможностей — ветер не уносит влагу. Будучи достаточно небольшим, чтобы существовать в этом слое, мох оказывается в теплой и влажной среде обитания, неведомой большим растениям.

Кроме того, пограничный слой может улавливать газы. Химический состав атмосферы в тонком пограничном слое бревна не такой, как в остальном лесу. Гниющее бревно — дом для мириад микроорганизмов. Грибки и бактерии неустанно работают, разлагая древесину, так же неумолимо, как шар для сноса зданий. Твердое бревно становится рассыпчатым перегноем и испускает пары, богатые двуокисью углерода, которая также задерживается в пограничном слое. Концентрация частиц двуокиси углерода в окружающей нас атмосфере — примерно 380 частей на миллион. В пограничном слое бревна она намного (иногда десятикратно) выше. Двуокись углерода — это сырье для фотосинтеза, которое с готовностью поглощают влажные листья мха. Таким образом, пограничный слой не только создает микроклимат, способствующий росту мха, но и в изобилии поставляет последнему двуокись углерода. Зачем же обитать где-нибудь еще?

Быть маленьким — настолько, чтобы жить в пограничном слое, — немалое преимущество. Мох нашел для себя микросреду, где его размер становится сильной стороной. Рост мха резко останавливается, если побеги становятся слишком высокими и дотягиваются до зоны турбулентности с ее сухим воздухом. А потому можно предположить, что все без исключения мхи будут невелики по размерам: таковы ограничения, накладываемые пограничным слоем. И однако, мхи сильно отличаются по высоте: это соответствует разнице между кустом черники и красным деревом. Встречается и крошечная поросль миллиметровой высоты, и роскошные стебли, вырастающие до десяти сантиметров. Обычно это обусловлено разницей в толщине пограничного слоя, неодинакового в зависимости от среды обитания. У поверхности скалы, открытой ветрам и солнечным лучам, этот слой довольно тонок. В таких засушливых местах мох совсем миниатюрен — ему нужно оставаться в пределах защищающего его пограничного слоя. И напротив, мох, растущий на камне в сыром лесу, может быть довольно высоким и всё же не покидать благоприятного для него микроклимата: пограничный слой камня находится под защитой пограничного слоя леса. Деревья замедляют скорость ветра, а их тень препятствует испарению влаги, что создает буферную зону между мхом и иссушивающей атмосферой. Чем толще пограничный слой, тем больше шансов, что мох окажется крупным.

Мох также способен регулировать толщину собственного пограничного слоя, меняя форму. Любой выступ на поверхности, увеличивающий силу трения, которая возникает вследствие движения воздуха, снижает скорость этого движения и увеличивает толщину пограничного слоя. Неровная поверхность замедляет воздух эффективнее, чем гладкая. Представьте, что вы застигнуты жестокой метелью на равнине, ветер швыряет снег вам в лицо. Чтобы спастись от ветра, вы ложитесь, находя убежище в пограничном слое земли. Если бы у вас был выбор, где бы вы легли — на голом месте или в поле, заросшем высокой травой? Трава замедляет поток воздуха и создает более обширный пограничный слой, помогая вашему телу сохранить тепло. Тот же принцип использует и мох, чтобы расширить пограничный слой поверх себя. Сама текстура поверхности мха способна стать препятствием для воздушного потока. Чем больше сопротивление, тем толще пограничный слой. Наподобие поля, заросшего высокой травой, только в миниатюре, побеги мха адаптируются к ситуации и встают на пути движущегося воздуха. У многих видов имеются узкие длинные листья, стоящие вертикально — для замедления воздушного потока. В сухих местах листья мха часто обладают густой опушкой, длинными отогнутыми кончиками или крошечными шипами. Эти выступы на поверхности листьев также замедляют движение воздуха и уменьшают испарение живительной влаги, утолщая пограничный слой.

В засушливых местах мох часто получает свою дневную порцию воды благодаря росе. Взаимодействие между атмосферой и поверхностью камня создает условия для выпадения росы. Ночью, когда полученное от солнца тепло уходит, разница температур между поверхностью камня (всё еще сохраняющей часть этого тепла) и воздуха может привести к формированию конденсата. Тонкая пленка росы создается как раз в месте этого взаимодействия, и мох охотно поглощает образовавшуюся влагу. Лишь крохотные существа способны извлечь выгоду из такого небольшого и быстро исчезающего запаса влаги посреди пустыни.

Пограничный слой, где царят покой и безопасность, — надежное убежище для мха. Но та же самая питательная среда, которая позволяет ему достичь зрелости, создает проблемы для следующего поколения. Как и моя племянница, мох хочет освободиться из-под опеки старших и найти собственное место для проживания. Мох размножается при помощи спор, крохотных клеточек-пылинок, которые разносятся ветром далеко от места их образования. Большинство спор неспособны размножаться в лиственном ковре, созданном их родителями, и им необходимо уйти прочь. Но потоки воздуха в пограничном слое недостаточно сильны, чтобы унести их. Чтобы помочь им поймать ветер и покинуть родительский дом, мох помещает свои споры на длинные ножки, торчащие над пограничным слоем. Быстро созревающие спорофиты устремляются вверх, сквозь пограничный слой, словно воздушные змеи на ветру. Они ничем не отличаются от молодежи любого другого вида, желая избавиться от ограничений, наложенных старшими, и найти свободу на просторе.

Длина ножки прямо зависит от толщины пограничного слоя: в лесу ножка должна быть высокой, чтобы поймать легкий ветерок, дующий над лесной подстилкой, а у мхов, растущих в открытых местах, ножка обычно короткая.

Мох завладевает пространствами, которые недоступны другим растениям из-за их размера. Весь образ жизни мха — это прославление малости. Он добивается успеха благодаря уникальной форме, позволяющей поставить себе на службу законы взаимодействия между воздухом и землей. Ограничения, которым он подвергается из-за небольшого размера, становятся источником его силы. Попробуйте втолковать это моей племяннице.

Назад к пруду

Я ёжусь на сыром ветру, но не могу заставить себя закрыть окно этой апрельской ночью, когда зима плавно переходит в весну. В воздухе слышны негромкие крики квакш, но мне этого недостаточно, мне нужно больше. Поэтому я спускаюсь, накидываю пуховик на ночную рубашку, сую голые ноги в ботинки «Сорел» и покидаю кухню с ее печным теплом. Шнурки волочатся по пятнам нерастаявшего снега, я тащусь к пруду близ дома, вдыхая запах влажной земли. Пруд притягивает меня. Приближаться к нему — значит выслушивать нарастающий гул сплетенных голосов. Я снова ёжусь. Воздух буквально пульсирует от зова множества квакш, нейлоновая оболочка моей куртки подрагивает. Я поражаюсь тому, сколь громок этот зов: от него я проснулась, а квакши перебрались обратно к пруду. Неужели мы говорим на одном языке и устремляемся в одно и то же место? у квакш есть свой план. А что заставляет меня стоять неподвижно среди этого потока звуков?

Услыхав этот звонкий зов, все окрестные квакши стягиваются к месту сбора, чтобы поучаствовать в весеннем ритуале массового оплодотворения. Самки отложат свои икринки на мелководье, самцы зальют их молочно-белой спермой. Покрытые желатинообразной массой икринки начнут созревать и станут сперва головастиками, а к концу лета — взрослыми лягушками: к тому времени их родители давно уже вернутся в лес. Бóльшую часть своей взрослой жизни весенние квакши проводят как одинокие древесные лягушки, путешествуя по лесной подстилке. Они способны преодолевать большие расстояния, но все до одной обязаны вернуться в воду для размножения. В ходе своей эволюции земноводные оказались привязаны к водоемам: эти самые примитивные из позвоночных перестали обитать в воде, как их предки, и выбрались на сушу.

Мхи — это земноводные в мире растений. Они первыми совершили эволюционный шаг к жизни на суше, оказавшись на полпути между водорослями и сухопутными высшими растениями. У них развились органы, помогающие выжить на суше и, более того, в пустыне. Но, как и квакши, мхи обязаны вернуться к воде, чтобы произвести потомство. Так как у мхов нет ног, им приходится воспроизводить водоемы предков на ветвях, где они обитают.

На следующий день я вернулась к пруду, где теперь царило спокойствие, за листьями болотных бархатцев, чтобы приготовить из них обед. Нагнувшись к бархатцам, я увидела последствия прошлой ночи — множество яиц на залитом солнце мелководье. Они набросаны между зеленых водорослей, поверхность которых усеяна пузырьками кислорода. Я смотрю на то, как пузырьки всплывают и лопаются.

У народа зуни есть поверье: вначале мир состоял из облаков и воды, но потом от союза солнца и воды родились зеленые водоросли. От водорослей произошли все виды жизни. Наука говорит нам, что перед тем, как мир стал зеленым, жизнь существовала только в воде. В мелких бухтах волны накатывали на пустой берег. На освещенном солнце не было ни единого деревца, а значит, и тени. Атмосфера в те давние времена не содержала озона, и солнце со всей силой обрушивалось на землю — смертельный поток ультрафиолетовой радиации, повреждающий ДНК любого живого существа, которое осмеливается вылезти на берег.

Но вода в море и во внутренних водоемах задерживала ультрафиолетовые лучи, и водоросли изо всех сил меняли ход эволюции, совсем как в легенде народа зуни. Пузырики кислорода отрывались от лент водорослей — выхлопные газы фотосинтеза, благодаря которым в атмосфере накапливались молекула за молекулой. Кислород, эта новая сущность, вступал в реакцию с сильным солнечным излучением в стратосфере: так образовался озоновый слой, который в один прекрасный день возьмет под свою защиту всех живущих на планете. Только тогда поверхность земли стала достаточно безопасной, чтобы на ней зародилась жизнь.

Пресноводные пруды стали удобным обиталищем для зеленых водорослей. Поддерживаемые водой и постоянно получающие питательные вещества, водоросли не нуждаются в сложном устройстве: ни корней, ни листьев, ни цветков — лишь переплетение волокон, способных улавливать солнечный свет. Спаривание в теплой жидкости не представляло никакого труда. Отсоединяясь от скользких лент, яйцеклетки бесцельно плавали в воде, куда в изобилии выпускалась сперма. От этого случайного слияния яйцеклеток и спермы вырастали новые водоросли, не нуждавшиеся в оберегающем чреве — вода доставляла всё, что им было нужно.

Кто знает, как это случилось — переход от беззаботной жизни в воде к суровой жизни на суше? Может быть, водоемы высохли, и водоросли растянулись на дне, напоминая рыб, вытащенных из воды. Может быть, водоросли заселили тенистые расселины на скалистом берегу. Ископаемые останки сообщают нам об успешном результате и редко — о процессе. Но мы знаем, что в девонский период, триста пятьдесят миллионов лет назад, самые примитивные из всех известных нам сухопутных растений выбрались из воды и попытались обосноваться на суше. Этими первопроходцами были мхи.

Оставить беззаботную жизнь в воде и рискнуть поселиться на суше было чрезвычайно смелым решением. Главной проблемой стало размножение. Предки водорослей отказались от схемы с плавающими яйцеклетками и потоками спермы: в воде она работала прекрасно, но для суши была непригодна. Высыхание пруда означает гибель для лягушачьих яиц; точно так же иссушающий воздух обрек бы на смерть яйцеклетки водорослей. Жизненный цикл мха сложился с учетом этих обстоятельств.

Наполнив корзинку зелеными листьями, я вынимаю старую банку для консервирования и зачерпываю воду, кишащую лягушачьими икринками. Пусть мои девочки посмотрят, как они превращаются в головастиков. В детстве это очаровывало меня: видеть, как у черной точки посреди икринки вырастают ноги и хвостик. Объемные, округлые икринки напоминают мне о беременности, о тогдашних ощущениях — я вхожу в теплый пруд со своим собственным извивающимся головастиком внутри. Все мы, каждый по-своему, возвращаемся в пруд для размножения, воссоединяясь с матерью-водой. Берег пруда покрыт мхом, и я беру комок. Его можно положить под микроскоп и показать детям.

Чтобы выжить на суше, мхи перешли к совершенно новому внутреннему устройству, более совершенному, чем у простых водорослей. Вместо свободно колеблющихся в воде лент — стебли, способные держаться прямо. Под микроскопом видны изящные завитки листочков и крошечные корневидные ризоиды — коричневые нити, которые крепят мох к земле. На вершине побега листья выглядят иначе, они собраны в плотный пучок. Под прилегающими друг к другу листьями на вершине скрыт невидимый архегоний — женский орган. Я осторожно раздвигаю листья, желая посмотреть, что там внутри, и обнаруживаю три-четыре структуры каштанового цвета, напоминающие бутылки с длинными горлышками. На другом стебле, в пазухе листа, находится еще один пучок волосовидных листьев. Отодвинув их в сторону, я вижу скопление колбасовидных мешочков, каждый из которых зеленый и выпуклый. Это антеридий, мужской орган, полный спермы и готовый ее выпустить.

Мхи придумали много нового, чтобы справиться с трудностями размножения на сухой земле. Яйцеклетка сохраняется внутри женского растения, а не выкидывается в воду. Все современные растения, от папоротников до елей, применяют эту стратегию, некогда изобретенную мхами. Утолщение внизу архегония, наподобие живота-защитника, лелеет сперму. Собранные вместе листья задерживают воду, не дают яйцеклетке высохнуть, создают водную среду, в которой может плавать сперма. Неоплодотворенная яйцеклетка спокойно сидит внутри архегония и ждет.

Но подвести сперму к яйцеклетке — невероятно сложная задача. Первое препятствие — элементарная нехватка воды, которую нелегко достать на суше. Чтобы добраться до яйцеклетки, сперме нужна сплошная пленка воды. Туго упакованные листья улавливают дождевую воду и росу. Капиллярные каналы между листьями образуют прозрачный водовод, перекинутый от мужского органа к женскому. Малейший перебой с водой — и сперма не достигнет яйцеклетки. Идет состязание между спермой и испарением, стремящимся разрушить этот временный водовод. Если мох не будет увлажнен при помощи дождевой воды, росы или брызг водопада, сперма не сможет двигаться, и яйцеклетка останется неоплодотворенной. В засушливые годы размножение почти полностью приостанавливается.

Мох производит сперму в больших количествах, но каждая ее частичка имеет исчезающе малые шансы найти яйцеклетку. В отличие от самок квакши, так настойчиво зовущих самцов, сперме мха никто не сообщает, как добраться до места назначения, и она бессистемно плавает в тончайшем слое воды. Бóльшая часть клеток пропадает в лабиринте листьев. Маленькие сперматозоиды — неважные пловцы, запас энергии для путешествия у них невелик. После выхода из антеридия начинают тикать «часики», определяющие их способность к выживанию. Через час ресурсы закончатся, и все будут мертвы. Яйцеклетки по-прежнему ждут.

Третья проблема связана с самой природой воды. Нам, людям, хорошо: для нас вода выглядит текучей, мы свободно ныряем в нее, погружаясь на большую глубину. Но для крохотного сперматозоида мха пробираться через воду — всё равно что для человека плавать в бассейне с желе. Поверхностное натяжение капли воды создает для него эластичный барьер, и сколько бы он ни старался, сколько бы ни бился о него, проломить преграду не получается. И всё же мхи придумали разные хитроумные способы вырваться из водяной сцепки. Перед выходом спермы антеридий поглощает излишек воды, надувается и лопается. Благодаря гидравлическому давлению сперматозоиды устремляются наружу, совершая стартовый рывок.

Вот еще одно средство справиться с поверхностным натяжением — выпускать сперму вместе с особой добавкой. При разрыве антеридия эта добавка действует как мыло, уменьшая вязкость воды. А при встрече с каплей добавка уничтожает поверхностное натяжение, круглая капля уплощается, и сперма несется поверх движущейся водяной пластинки, как серфер, оседлавший волну.

Сперматозоид отчаянно нуждается в помощи, чтобы плыть к яйцеклетке — он редко преодолевает расстояние больше четырех дюймов. Правда, некоторые виды выработали способы увеличить эту дистанцию, полагаясь на силу выплеска. Возьмем, например, Polytrichum: антеридий окружен плоским диском из листьев, как сердцевина цветка — лепестками. Если на этот диск падает дождевая капля, сперматозоид может вылететь на расстояние до десяти дюймов, что более чем вдвое превышает изначальное значение.

Если все условия налицо, сперматозоид доберется до архегония и спустится по его длинному «горлышку» к яйцеклетке. После оплодотворения появляется первая клетка следующего поколения — спорофит.

У весенних квакш оплодотворенные икринки отданы на милость природы и плавают в пруду, защищенные только студенистой оболочкой. Но у мхов мать не бросает своих детей и взращивает новое поколение внутри архегония. Специальные клетки, предназначенные для переноса питательных веществ, вроде тех, что есть в плаценте, позволяют нарождающемуся потомству впитывать их. До чего же любопытно видеть настолько сильные родственные чувства в растениях: они питают своих детей клетками, очень похожими на те, которые помогли появиться на свет моим дочерям.

Оплодотворенные икринки квакш сначала становятся головастиками, потом — копиями своих родителей. Молодые растения мха не сразу вырастают во взрослых особей, покрываясь листьями и становясь неотличимыми от родителей. Яйцеклетка после оплодотворения дает промежуточное звено — спорофит. Всё еще будучи прикрепленным к родителю и питаясь от него, спорофит создаст и рассеет по миру новое поколение.

Ну, а пруд прогрелся благодаря летнему теплу, и нам с дочерями очень хочется искупаться. Но мутная, полная водорослей вода выглядит не очень-то привлекательно даже в этот жаркий день. Поэтому мы растягиваемся не берегу, спинами вверх, открываем книги и впитываем солнце. Мне нравится, когда земля находится прямо у меня перед глазами. Я лениво вожу пальцем по спорофитам — берег порос мхом. Они упрямо возвращаются в прежнее положение после нажатия и выпускают легкое облачко спор, уносимое ветром. Каждая спора созревает на кончике стебля, где весной архегоний оберегал яйцеклетку. Спорофит, теперь раздувшийся и формой похожий на бочку, сидит на вершине дюймовой ножки — спорофора. Внутри — нечто вроде порошка, множество спор: они станут искать счастья там, куда их занесет ветер.

Обрести дом — задача почти неосуществимая, большинство спор приземляются наудачу в непригодных местах. Но если спора упадет на влажном берегу другого пруда или в ином подходящем влажном месте, произойдет новое преображение. Круглая янтарная спора набухнет от влаги и выпустит зеленую нить — протонему. Нити начнут ветвиться и ползти по земле, образуя зеленую сеть. В этот момент своей жизни мох больше всего напоминает своего дальнего родственника и почти неотличим от нитей зеленых водорослей. Как новорожденный похож на прабабушку, так и протонема имеет все признаки своих предков-водорослей: эхо эволюции звучит в ее генах. Но вскоре сходство исчезает, побеги с листьями поднимаются из почек рядом с протонемой и образуют плотный моховой покров.

Но в большинстве случаев истории мхов не имеют счастливого конца. В деле размножения на суше мхи — всего лишь любители. Они адаптировались и могут размножаться, но с большим трудом. Лишь считаные сперматозоиды добираются до архегония, многие яйцеклетки ждут, как обманутые невесты у алтаря: это громадный расход энергии. Успешному размножению путем спаривания препятствует столько факторов — удивительно ли, что многие мхи вообще отказались от спаривания? Есть масса видов, которые редко образуют спорофиты, есть и такие, которые вовсе не порождают их.

Без размножения путем спаривания не будет икринок и весеннего хора. Но в отличие от квакш, мхи могут распространяться по земле, даже если сперматозоид не встретит яйцеклетку. Спаривание — не единственный способ размножения. Задолго до изобретения биотехнологий мхи научились делать клонов, заполняя окружающую среду генетически точными копиями самих себя. Представители большинства видов могут регенерироваться даже из небольшого фрагмента. Случайно оторвавшийся листок, лежащий на земле, способен произвести на свет целое растение. Бесполое размножение: вот он, альтернативный метод. Почки, луковки, клубеньки, побеги — мхи запаслись целым арсеналом средств бесполого размножения, придатков, которые попросту отделяются от той или иной части растения. Затем они перебираются в иную среду обитания и образуют новые колонии, и всё это — без спаривания, затратного и неэффективного. Клонирование устраняет необходимость в сведении сперматозоида с яйцеклеткой, позволяет экономить время и энергию, которые тратятся на производство спорофита. Оба этих способа, половой и бесполый, — результат сложного взаимодействия генов с их окружением, эволюционные вариации на тему преемственности.

Каждую весну мы с дочерями говорим: «Квакши призывают нарциссы». Зеленые побеги появляются после того, как запоют первые лягушки, цветы распускаются полностью до того, как пение прекращается. Мои предки-потаватоми называли это чудо puhpowee, «сила, которая ночью выгоняет грибы из земли». Думаю, она же влечет меня к пруду апрельскими ночами. Головастики и споры, яйцеклетки и сперматозоиды, мои и ваши, мхи и квакши — мы все связаны общим пониманием этих призывов, что раздаются по ночам ранней весной. Это бессловесный голос желания, дрожащего внутри нас, желания длиться, участвовать в священной жизни мира.

Половая асимметрия и неразлучные сестры

На нашей местной радиостанции NPR утром в субботу транслируют передачу, которую я слушаю во время воскресных вылазок или поездок по горам. Между программами «Поговорим о машинах» и «Что ты знаешь?» вставлены «Неразлучные сестры». «Мы — пять сестер, которые живут на двух континентах, очень по-разному. Давайте поговорим». Сестры звонят с разных концов света, но всё равно сразу вспоминаешь о кухонном столе, полупустых кофейных чашках и тарелке с липкими булочками. Разговор ведется обо всём: варианты построения карьеры, дети, женский идеологический активизм, этическая дилемма под названием «пробовать или не пробовать виноград в продуктовом магазине?». И, конечно, отношения.

Муж возится в сарае, дочки уехали к кому-то на день рождения, я умиротворена и расслаблена, совсем как сегодняшняя беседа сестер. Слишком мокро, чтобы гулять, слишком грязно, чтобы работать в саду — утро мое, и только мое. Мне хочется взглянуть на все эти дикранумы неопределенных видов. Как чудесно приняться за работу, вместо того чтобы играть! Струи дождя стекают по окнам лаборатории, со мной нет никого, кроме сестер, я могу смеяться во весь голос вместе с ними, и никто об этом не узнает. Ни студентов, ни телефонных звонков, лишь несколько пригоршней мха и несколько часов, которые я урвала у выходных с их всегдашней суетой.

Род Dicranum — это множество видов, сестер в большом семействе. Я думаю о них как о существах женского пола, так как у мужских особей необычная — и, быть может, не такая уж плохая судьба: сильные женщины поймут сразу. Мы еще вернемся к этому. Сестры говорят об уязвимости, которую несет с собой новомодная прическа, о том, как тяжело приходится робким дамам, и я смеюсь, понимая: я никогда не замечала, как дикранумы, больше чем любые другие мхи, похожи на волосы, аккуратно расчесанные и уложенные на две стороны. Другие мхи напоминают ковер или лес в миниатюре, а дикранумы — именно прическу: утиный хвост, волны, спиралевидные завитки, ежик… Если сделать семейное фото каждого из них, от самого маленького, Dicranum montanum, до самого большого, Dicranum undulatum, сходство немедленно бросится в глаза. У всех одинаковые листья-волосы, длинные и красивые, с завитком на конце, зачесанные на одну сторону и словно истрепанные ветром.

Как неразлучные сестры, звонящие кто из Таиланда, кто из Портленда, дикранумы часто встречаются в лесах по всему миру. Dicranum fuscescens обитает на крайнем севере, Dicranum albidum — в тропиках. Возможно, именно расстояние способствует мирному сосуществованию родственников. Род Dicranum отличается значительной адаптивной радиацией: так называют явление, когда от одного предка происходит множество разнообразных видов. Адаптивная радиация — у дарвиновских вьюрков или же у дикранумов — приводит к появлению новых видов, хорошо адаптированных к тем или иным экологическим нишам. Дарвиновские вьюрки развились из единственного вида, занесенного на пустынные Галапагосские острова. На каждом острове водится свой вид, имеющий собственный режим питания. Точно так же и первый из дикранумов породил разнообразные виды, каждый со своим особым обликом и особой средой обитания — вариации на тему предка.

Движущей силой образования новых видов стала конкуренция между родственниками. Помните, как в детстве: вы хотите то, что есть у брата, просто потому что это у него есть? Допустим, что, когда в воскресенье семья собирается за столом и подают курицу, каждый захочет ножку: кто-нибудь непременно почувствует себя обделенным. Если двум близкородственным видам нужна одинаковая среда обитания, а она недостаточно обширна, чтобы вместить всех, обоим достанется меньше, чем нужно для выживания. В семье братья и сестры могут существовать без ссор, когда у каждого есть свои предпочтения: если вам нравится белое мясо или картофельное пюре, вы не участвуете в борьбе за ножку. Отвергая конкуренцию, виды способны сосуществовать друг с другом, каждый выбирает свою среду обитания, которую не делит с другими.

Внутриклановые роли среди дикранумов примерно такие же, как у сестер в большой семье. Вы сразу узнаете их. Dicranum montanum — скромняга, ну, вы понимаете: серая, незаметная, короткие кудри вечно в беспорядке. Ей достается среда, которую не захотели другие — крыло курицы на воскресном обеде, — корень дерева, торчащий из земли, или голая скала. Влажные затененные скалы — обиталище модницы Dicranum scoparium, которая следит за своей внешностью: у нее длинные блестящие листья, уложенные на одну сторону. Это роскошный дикранум, вам хочется погладить его шелковистые листки, положить на них голову, как на мягкую подушку. Когда эти две сестры соседствуют на одной скале, яркая Dicranum scoparium занимает лучшие места, вершины, залитые солнцем, плодородную почву, а Dicranum montanum ютится в расселинах. Неудивительно, что Dicranum scoparium вытесняет свою сестренку подальше, куда-нибудь на край.

Прочие дикранумы стараются избегать конфликтов, порождаемых существованием в одной среде, где сильные личности могут вступить в столкновение друг с другом. Dicranum flagellare, с аккуратными и прямыми, как солдатская прическа, листьями, живет особняком, выбирая исключительно полусгнившие бревна. Это консервативная дама, большей частью остающаяся без пары: на первом месте у нее — не семья, а личные достижения, то есть размножение путем клонирования. Одинокая, насыщенно-зеленая Dicranum viride имеет скрытую от всех слабую сторону: кончики листьев отпадают, как отгрызенные кусочки ногтей. И наоборот, Dicranum polysetum — самая плодовитая мать, в изобилии дающая спорофиты. Есть еще высокая, с волнистыми листьями, Dicranum undulatum, которая селится на кочках среди болота, и Dicranum fulvum, паршивая овца. Существует в общей сложности больше дюжины видов дикранум, и всё это сильные женщины.

Я наливаю себе вторую чашку кофе и начинаю терпеливо описывать образцы мхов — воскресная беседа «Неразлучных сестер» сворачивает на тему мужчин. Одни сестры счастливы в браке, другие вновь берутся за тему прошлой недели — поиск Того Самого Мужчины: будет ли он достаточно ответственным, окажется ли хорошим отцом? Все женские особи во всём мире хотят найти подходящего самца, и дикранумы не исключение. Половое размножение для мхов, как мы уже знаем, нелегкая задача, ведь сперматозоиды слабы и живут недолго, способности их ограниченны. Им до зарезу нужна вода, по которой можно приплыть к яйцеклетке, и поэтому успех зависит от того, выпадет ли дождь в нужное время. Сперматозоид должен добраться до яйцеклетки, преодолевая множество препятствий, хотя между ними всего несколько дюймов: они так близко и одновременно так далеко! Яйцеклетки сидят в архегонии и ждут сперматозоиды, но большинству из них дождаться не суждено.

У некоторых видов выработался механизм, увеличивающий шансы найти партнера, а именно — двуполость. Ведь если яйцеклетка и сперматозоид производятся одним и тем же растением, оплодотворение практически гарантировано. Хорошая новость: будет потомство! Плохая новость: произойдет близкородственное скрещивание. Но дикранумы не перешли к двуполости, у них сохраняется четкое различие между полами.

Учитывая то, как трудно свести мужскую особь с женской, удивительно, что колонии дикранумов часто усыпаны спорофитами, последствиями полового контакта. У меня здесь есть клочок Dicranum scoparium примерно с полусотней спорофитов — до пятидесяти миллионов спор! Как у них это выходит? Можно предположить, что ключ к успешному размножению — чрезвычайно удачное соотношение между полами, когда возле каждой самки вьется множество самцов. Но нет: есть мхи, которые взяли на вооружение эту стратегию, однако дикранумы — не из их числа.

Сестры обсуждают правила первого свидания, у каждой есть свое. Я же беру тот самый клочок Dicranum scoparium и принимаюсь искать самцов, отцов всех этих малышей. Первый побег — женский. Второй тоже. И третий. Все побеги в колонии — женские, и тем не менее каждый подвергся оплодотворению. Беременные самки, и ни одного самца в поле зрения? у мхов пока что не наблюдалось непорочного зачатия, но может быть, оно впервые произошло?

Я кладу один из женских побегов под микроскоп и вижу то, чего ожидала: женская анатомия, оплодотворенные яйцеклетки, набухшие, носящие в себе новое поколение. Вокруг стебля — пучок листьев, очаровательно «зачесанных» набок, как у всех дикранумов. Я разглядываю изгиб листа: гладкие клетки, сверкающая средняя жилка… Потом замечаю щетинистый отросток: такое я видела лишь раз. Повышая степень увеличения микроскопа, я понимаю, что это небольшое скопление волосовидных листков, миниатюрное растение, живущее на массивном листе дикранума, как пучок папоротников, живущих на ветке дерева. Увеличиваю еще больше: да, это те самые сигароообразные мешочки, антеридии, набухшие от спермы. Вот где они, пропавшие отцы, — микроскопические мужские особи вынуждены прятаться между листьев будущих партнерш. Они зашли на территорию «женщин» с единственной целью — скрытно приблизиться к ним, настолько, что бессильные сперматозоиды легко преодолевают расстояние, отделяющее их от яйцеклеток.

У дикранумов везде доминируют женские особи: их больше, они крупнее и энергичнее. От них зависит само существование мужских особей. Оплодотворенная «женщина» дает споры, изначально бесполые. Каждая из них способна стать мужской или женской особью — смотря куда прибудет. Если спора достигает камня или бревна, еще не занятого никем, она прорастет и превратится в полноразмерную «женщину». Но если она окажется среди дикранумов того же вида, то уже не сможет выбраться из листьев женских растений, которые и определят ее судьбу. Женская особь производит гормоны, делающие из неопределившейся споры карликового «мужчину», партнера-пленника: он станет отцом следующего поколения обитателей этого общества, где царит матриархат.

Сестры расспрашивают кого-то о семьях, в которых оба супруга делают карьеру и при этом родили ребенка. Я хочу позвонить туда и узнать, что они скажут насчет мира дикранумов. Пять сестер — пять взглядов на карликовых «мужчин»: яркий пример женской тирании, уничтожение маскулинности в присутствии сильной женщины, справедливая перемена ролей… Ладно, пусть посомневаются, наверное, это бесхитростные тетки девяностых годов, которые думают, что женщина должна знать свое место. Они всё еще полагают, что размер имеет значение?

Сегодня в наших краях мужчина и женщина имеют прекрасную возможность строить отношения, почти не задумываясь о том, насколько они ценны в плане выживания вида. Видят небеса, нас уже и так слишком много. Изменения в балансе сил и поиски внутрисемейной гармонии вряд ли скажутся на демографическом росте.

Но если взять эволюционную перспективу дикранумов, асимметрия половых отношений окажется очень важным фактором. «Мужчины»-карлики — эффективный способ решить проблему оплодотворения. От этого выигрывают целые виды и представители обоих полов. Полноразмерная мужская особь — препятствие на пути к генетическому успеху, ведь его листья и ветви увеличат расстояние между сперматозоидом и яйцеклеткой. В отличие от него, карликовый «мужчина» произведет куда больше потомства. Самое лучшее, что он может сделать для следующего поколения, — доставить сперматозоиды к месту назначения и уйти с дороги.

Тот же импульс, который заставляет родственные виды расходиться на пути эволюции, порождает резкие различия между мужскими и женскими особями дикранумов. Внутрисемейная конкуренция снижает шансы на успех обоих партнеров. Эволюция поощряет специализацию, избегание конкуренции, и таким образом способствует выживанию вида. Крошечное мужское растение и крупное женское — не конкуренты друг другу. «Мужчина» невелик по размерам, чтобы эффективнее доставлять сперматозоиды. «Женщина» массивна, чтобы питать их отпрыска-спорофита. Не соперничая со своими партнерами, женские особи извлекают максимум пользы из благоприятной среды обитания: свет, вода, пространство, питательные вещества… Всё для блага потомства.

Наконец, «Неразлучные сестры» заканчивают свою болтовню: в финале — рецепт лимонного мусса. Похоже, это вкусно. Дождь перестал, я завершила возню со мхами и, улыбаясь, выключаю радио. Пора домой, где ждет обед, любовно приготовленный моим полноразмерным партнером.

Тяга к воде

На вершинах холмов в моем родном штате Нью-Йорк растут клены, голые серые ветви которых будто нарисованы свежеочиненным карандашом по зимнему небу. Но орегонские дубы в Вилламетт-Вэлли нарисованы толстым зеленым мелком. Дожди идут непрерывно, и покрытые зеленым мхом стволы деревьев выглядят роскошно, листья же поникли. Эта мшистая «губка» обеспечивает постоянный приток воды к корням деревьев, насыщая почву под ними влагой: так создается запас воды на лето.

К августу о зимних дождях давно уже забыли, земля вновь страдает от жажды. Листья дубов свисают в горячем воздухе, неугомонные цикады передают прогноз погоды: шестьдесят пятый день без дождя. Цветы спрятались под землю, спасаясь от засухи, и повсюду видна лишь опаленная солнцем коричневая трава. Моховой покров на коре дубов тоже высох, вместо него — сморщенные, тоненькие скелетики, в которых трудно узнать прежние растения. Дубовая роща затаилась, пережидая летнюю жару. Любой рост, любая активность прекращаются на время засухи.

Самолет Линден опаздывает, поэтому я пробираюсь к стенду AeroJava и занимаю очередь, убивая время. На стойке стоит банка, наполовину заполненная монетами, десятицентовиками и пенни, со сделанной от руки надписью: «Если вы боитесь сдачи, оставьте ее здесь»[6]. Это необъяснимо, но я обнаруживаю, что мои глаза на мгновение наполняются слезами: я хочу вывернуть карманы, сбросить с себя груз перемен, вернуть мою маленькую дочку: вот она стоит на стуле в моем фартуке, обернутом вокруг нее три раза, вырезая печенья-валентинки, и забрызгивает кухню розовой глазурью.

Для мхов начинается время ожидания. Может, роса вернется в считаные дни, а может, им придется терпеть, высыхая, несколько месяцев. Принимать всё как должное — вот способ их существования. Они добывают свободу через боль, сопутствующую переменам, полностью сдаваясь на милость дождя.

Я потратила кучу времени на ожидание, затаила дыхание до тех пор, пока обстоятельства не переменились, устремляясь на запах дождя. Помню, как я ждала — казалось, целую вечность, — пока не стану достаточно большой, чтобы ездить на школьном автобусе, а потом стала ждать этот самый автобус, топая ногами от пронизывающего холода. Как я ждала появления детей — девять месяцев, таких прекрасных, на каждого, — а потом ждала, пока они не закончат свою игру в баскетбол в школьном спортзале, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю. Теперь я жду, когда приземлится самолет Линден, приезжающей из колледжа, жду, когда я смогу взять ее под руку, пока мы вместе ждем у постели моего дедушки.

Как же выглядит ожидание у мхов, сморщенных, спеченных — летом, на коре дуба? Они сворачиваются, как бы замыкаясь в своих сновидениях. И если мхи видят сны, подозреваю, что это сны о дожде.

Мхам необходимо обилие влаги, чтобы заработала алхимия фотосинтеза. Тонкий слой воды на поверхности мха позволяет двуокиси углерода проникнуть в толщу листа и раствориться там, запустив процесс превращения света и воздуха в сахар. Без воды мох неспособен к росту, ведь у него нет корней, и он не может пополнять запас воды, черпая ее из почвы: его выживание целиком зависит от дождей. Поэтому мхи водятся прежде всего в местах, где постоянно царит сырость — например, там, куда достают брызги водопада, или на камнях, заливаемых талой водой.

Но мхи встречаются и в местах, где бывает засуха — на камнях, сжигаемых полуденным солнцем, на песчаных дюнах, даже в пустыне. Ветки дерева могут напоминать пустыню летом и полноводную реку весной. Выжить могут только растения, хорошо переносящие такой перепад. На коре орегонского дуба круглый год виднеются космы Dendroalsia abietinum. Dendroalsia в переводе с латыни означает что-то вроде «спутник деревьев». Как и некоторые другие виды, прекрасная Dendroalsia приспособлена к резкими изменениям во влажности благодаря серии трансформаций, известных как пойкилогидрия. Ее жизнь связана с приходом и уходом воды. Пойкилогидридные растения интересны тем, что содержание воды в них меняется вслед за содержанием воды в окружающей среде. Если влаги много, мох впитывает ее, начинается бурный рост. Когда наступает засушливая погода, мох высыхает, иногда полностью.

Такое резкое высыхание может стать убийственным для некоторых растений, которым важно более или менее постоянное содержание воды. Корни, сосудистая система и сложные механизмы накопления воды позволяют им сопротивляться высыханию и сохранять активность. Высшие растения тратят много усилий на предотвращение потери воды. Но когда ее нехватка становится острой, даже эти механизмы не срабатывают как надо, растения чахнут и погибают, вроде трав на моем подоконнике, когда я уезжаю в отпуск. Но большинство мхов не боятся смерти от высыхания: для них оно — всего лишь временное прекращение жизни. Мох может потерять до девяноста восьми процентов влаги и всё же выжить, а потом восстановиться, когда вновь получит воду. Даже сухие мхи, сорок лет пролежавшие в кабинете с образцами растений, становятся свежими и полными сил, если опустить их в чашку Петри, наполненную водой. Мох привычен к изменениям, его судьба зависит от капризов дождей. Он съеживается, сжимается и начинает терпеливо закладывать основы будущего возрождения. Он вселяет в меня веру.

Линден спускается с трапа, радуясь, что вернулась домой. На ее губах играет девичья улыбка, но глаза, уже женские, изучают мое лицо на предмет признаков озабоченности. Шагая рядом с ней, я сразу вижу, что она не теряла времени в ожидании, а потратила его на становление. И я знаю: отныне ничто в мире не заставит меня променять эту милую юную женщину, сияющую от счастья, идущую под руку со мной, на малыша, который спит у меня на руках.

Пойкилогидрия позволяет мху существовать в среде с дефицитом воды, там, где более совершенные растения погибнут. Но это умение дается дорогой ценой. Сухой мох неспособен к фотосинтезу, поэтому рост происходит лишь тогда, когда ненадолго открываются окна возможностей: мох должен получить влагу и свет одновременно. Эволюция благоприятствовала тем мхам, которые могли раздвигать эти окна. Они выработали изящные и простые способы задерживать драгоценную влагу. А когда настает неизбежная засуха, они принимают ее как должное и ждут возвращения дождливой погоды, прекрасно приспособленные к суровому сезону.

Атмосфера неохотно расстается с водой. Из тучи льется обильный дождь, но небо тут же забирает влагу обратно, через неумолимый механизм испарения. Однако и мху есть чем ответить, у него есть свои механизмы для того, чтобы преодолеть мощное притяжение солнца. Подобно ревнивому любовнику, мох знает, как привлечь к себе воду и упросить ее остаться подольше. Всё во мху спроектировано с учетом его тяги к воде: форма пучка, расстояние между листьями на ветке, микроскопическая поверхность самого крошечного листка — всё подчинено эволюционному императиву: удерживать воду! Большинство мхов не живут в одиночку — они образуют колонии, буквально набитые растениями, как пшеничное поле в августе набито зернами. Такая близость, вкупе с переплетением побегов и листьев, создает сеть пор, которая удерживает воду, как губка. Чем теснее размещены побеги, тем лучше они удерживают воду. Плотный покров засухоустойчивого мха может насчитывать более трехсот стеблей на квадратный дюйм. Побег мха, отделившийся от клубка, тут же засыхает.

Я чувствую, как расцветаю в ее присутствии. Я смеюсь над ее рассказами, мои собственные истории вплетаются в ее повествование. Вот она садится в машину рядом со мной, начинает крутить ручку приемника в поисках любимой станции, и я снова понимаю себя, понимаю, что боль от ее отсутствия вызвана не только страхом потерять ее: я страшусь потерять всё — деда, родителей, себя саму. Как же мы боимся потерь — и как достойно Dendroalsia смиряется с ними. Мы истощаем свои силы, напрасно сражаясь с неизбежным, а ведь могли бы попробовать пережить высыхание некогда влажной щеки.

Воде очень нравится пробираться в крошечные промежутки внутри пучка мха. Ее молекулы с готовностью прилепляются к поверхности листа благодаря адгезионным свойствам воды. На одном конце молекулы — положительный заряд, на другом — отрицательный. Поэтому вода способна держаться на поверхности с любым зарядом, и положительным, и отрицательным, а у стенки клетки мха имеются оба. Биполярность воды придает ей когезионные свойства: в ней крепки внутренние связи, так как положительный конец одной молекулы притягивается к отрицательному концу другой. Вследствие сильной когезии и адгезии вода образует своего рода прозрачный мост между поверхностями двух растений. Прочность на растяжение этого моста достаточно велика, чтобы перекрывать небольшие пространства, но он рушится, когда расстояние слишком велико. А растения мха достаточно невелики, и пространства между ними и внутри них прекрасно подходят для наведения таких мостов, которые держатся за счет капиллярных сил воды. Побеги, ветви и листья мха устроены так, чтобы удлинить время пребывания воды и сдержать испарение благодаря капиллярности. Мхи, лишенные такого удачного устройства, быстро высыхали и становились жертвой естественного отбора.

Проследите за тем, как капля падает на широкий, плоский дубовый лист. С минуту она остается там, отражая небо, словно хрустальный шар, а потом скатывается на землю. Листья деревьев в большинстве своем предназначены для того, чтобы отталкивать воду — ее поглощение доверено корням. Слой воскообразного вещества препятствует как проникновению воды внутрь, так и ее испарению. Но у листьев мхов нет таких преград, толщина их составляет всего одну клетку. Каждая клетка каждого листа входит в тесное общение с атмосферой, и любая капля дождя немедленно проникает в нее.

По пути в больницу мы безостановочно болтаем, иногда о ее прадедушке, но больше — об этом любопытном периоде в ее жизни, об учебе на первом курсе. Она рассказывает о лекциях, о людях, которых я никогда не встречала, о пешем походе — я улавливаю страсти, на которые она ни разу не намекала: отважная вылазка на неизведанную территорию. Я слушаю и понимаю, что слегка завидую ей, такой открытой миру, где перемена — это приглашение воспользоваться возможностями, а не обещание потерь. Но я знаю, что мне не возвести преграду, за которой останутся потери, ведь она также отделит меня от мира, и я останусь в глухом одиночестве.

Листья деревьев всегда плоские, чтобы перехватывать как можно больше света, и отстоят далеко друг от друга, чтобы не создавать тени. Но для мха свет не так важен, как вода. А потому их листья устроены совершенно по-другому. Каждый имеет форму, которая позволяет воде удобно устроиться. Лишенный корней и внутренней системы транспортировки жидкости, мох целиком полагается на форму своих внешних поверхностей в том, что касается движения воды. У некоторых видов ток воды облегчают тончайшие нити — парафиллии, — плотно облегающие стебель, как шерстяное одеяло. Форма и внутреннее устройство некоторых мхов приспособлены для сбора и удержания воды: капля остается в чаше вогнутого листа. У других листки завершаются длинными кончиками, свернутыми в трубку: по ней капли попадают на поверхность листа. Листья растут внахлест, друг рядом с другом, образуя кармашки, по которым постоянно идет вода.

Даже микроскопическая поверхность листа сделана так, чтобы притянуть и удержать тонкий слой воды. Для этого листья могут иметь складки, напоминающие меха миниатюрного аккордеона — микроландшафт со своими горами и долинами, полными воды. У видов, обитающих в засушливых местах, клетки листьев часто снабжены утолщениями — папиллами, — и поэтому лист, если слегка потереть его между пальцами, кажется шершавым. Между ними располагается слой воды, отчего папиллы напоминают холмики, возвышающиеся над озером. Это позволяет продлить срок удержания воды, а следовательно, и фотосинтеза, даже после того, как солнце заходит.

Верхние полки в моем кабинете забиты картонками с сухим мхом, подготовленным для различных проектов. Доставая образец, я обязательно смачиваю его, чтобы видеть тончайшие детали, от которых зависит определение вида. Пожалуй, было бы достаточно поместить его на несколько минут в чашку Петри. Но даже после стольких лет я всё еще наслаждаюсь ритуалом: по капле добавляю воду и смотрю в микроскоп, как оживают побеги. Тем самым, как мне кажется, я проявляю уважение к замечательному союзу мха с водой. Мох и вода притягиваются друг к другу, как железо и магнит. Я даю капле воды упасть на кончик сухого побега, и он устремляется между листьев мха, словно в узком ущелье внезапно случилось половодье. Сухие скрюченные листья распрямляются, всё превращается в свет и движение, по мере того как вода заполняет каждый проход, каждый крохотный уголок, и под ее напором листья выгибаются наружу.

Там, где лист прилегает к стеблю, имеются особые ушковые клетки. Невооруженному глазу они кажутся сверкающими полумесяцами. Под микроскопом видно, что они намного крупнее обычных клеток внутри листьев и часто имеют тонкие стенки. Благодаря обширному пустому пространству ушковые клетки легко поглощают воду и могут раздуваться наподобие прозрачного шара с водой. Вследствие этого лист начинает изгибаться по отношению к стеблю, в поисках наиболее выгодного положения для улавливания солнечного света. Лишенный нервов и мускулов, мох ощущает воду — залог роста — и изменяет угол прилегания листа к стеблю, чтобы создать оптимальные условия для фотосинтеза. Основание листа набухает, излишки воды устремляются в сам лист, создавая взаимосвязанную цепь «водоемов» в листьях, расположенных внахлест. За несколько минут побег насыщается водой, и та отправляется на отдых, а побег остается толстым и сверкающим. Вот и всё. Мох придает воде форму, а та придает форму мху.

Взаимность мха и воды. Разве не так мы любим, разве не так любовь дает нам раскрыться? Нас формирует тяга к любви, мы становимся больше, когда любовь есть, и уменьшаемся, когда ее нет.

Растения и животные всех видов обладают сложными механизмами для поддержания водного баланса: помпы и сосуды, потовые железы и почки… На регулирование количества воды затрачивается немало усилий. Но мох управляет движением воды, попросту используя ее тягу к поверхностям. Формы этих растений таковы, что они извлекают выгоду из адгезионных и когезионных сил и притягивают воду — столько, сколько потребуется, — к своей собственной поверхности, не тратя энергии. Элегантный дизайн мха — образец минимализма: надо задействовать глубинные силы природы, а не пытаться им противостоять.

Мой дед оценил бы этот элегантный дизайн, если бы имел возможность рассмотреть мох. Он был плотником. Его мастерская была набита настольными токарными станками, ручными дрелями, старыми фуганками, стамесками — для каждой операции требовался свой инструмент. Всё шло в ход: там можно было увидеть баночки для детской еды с тщательно отсортированными винтами внутри, доску из орехового дерева, подобранную где-то дубовую балясину, ждущую, когда она превратится в вазу и отправится к бабушке на кухню. То, что он изготовлял, имело простую и четкую форму: потенциал дерева соответствовал задаче.

Но все эти хитроумные тактики, нацеленные на удержание воды, лишь замедляют испарение. Солнце всегда побеждает, и мох начинает высыхать. Форма его коренным образом меняется, когда вода вновь оказывается в атмосфере. У некоторых видов листья складываются или закручиваются внутрь. Это уменьшает площадь открытой поверхности листа, препятствуя потере остатков воды. Почти все мхи меняют форму и цвет при высыхании, и тогда определение вида становится вдвойне трудным. У одних листья сморщиваются, у других закручиваются в спираль вокруг стебля, для защиты против иссушающего ветра. Султаны Dendroalsia темнеют и сворачиваются, напоминая черный хвост мумифицированной обезьяны. Хрустящие, сухие, деформированные, мхи превращаются из мягких веточек в хрупкие, черноватые пучки.

Мой дед с трудом помещается на больничной койке; вокруг него — целый лес приборов, поддерживающих в нем жизнь. Он, такой мягкий, кажется чужим в этом мире твердых поверхностей, острых углов, успокоительного жужжания электронных приборов. Из его руки торчит трубка, вставленная, чтобы избежать обезвоживания. Но она поможет лишь тем 87 процентам его тела, которые состоят из воды, остальные 13 процентов уже устремились навстречу неизбежному концу.

Не только листья мха меняются с наступлением засухи, к ней готовятся и клетки. Это похоже на приготовления перед вводом корабля в сухой док: основные функции приостанавливаются, так, чтобы можно было их возобновить в любой момент. Мембрана клетки изменяется таким образом, чтобы уменьшиться в размерах, не претерпев непоправимого ущерба. Главное же — начинают синтезироваться и накапливаться энзимы, необходимые для будущего восстановления клетки. Эти спасительные энзимы, пребывающие внутри уменьшенной мембраны, с приходом дождей способны сделать клетку полноценной, как раньше. Включаются внутренние механизмы — и урон, нанесенный высыханием, быстро ликвидируется. Через двадцать минут после смачивания мох полностью восстанавливается.

Мы вместе стоим на кладбище, все принадлежности, что служили для сопротивления смерти, стали теперь ненужными. Я держу руку бабушки в своей; ее лицо выглядит таким хрупким — того и гляди расколется. Мама смотрит то на нее, то на меня. Мои розовощекие дети переминаются с ноги на ногу, не зная, куда встать. Она стоит в кругу дочерей, взявшихся за руки; когда-нибудь она тоже уйдет. Розы выпадают из ее рук, и мы еще крепче сжимаем пальцы.

Удерживать воду от притяжения солнца, упрашивать ее вернуться — это общественное дело. Ни один мох не способен на такое в одиночку. Необходимо переплетение побегов и ветвей, которые вместе создают пространство для воды.

Суровое летнее небо, наконец, затмевается с приходом мягких осенних облаков, влажный ветер взметает сухие дубовые листья, разбросанные по земле. Воздух заряжен энергией, кажется, что мхи собрались и внимательно ждут, не принесет ли ветер запах дождя. Все чувства этих пленников засухи настроены на приход освободителей.

Падают первые капли, начинается настоящий ливень: вот оно, радостное воссоединение. Вода течет всё по тем же водотокам, придуманным специально для того, чтобы приветствовать ее приход. Следуя по каналам, образуемым крошечными листками, она попадает в капиллярные пространства и глубоко проникает в каждую клетку. Через секунду клетки, с нетерпением ждущие этого, набухают, согнутые стебли разгибаются, листья раскручиваются, чтобы встретить дождь. Я бегу в рощу, мне надо быть там, когда начнется распрямление. У меня есть свой договор с переменами: я обещала уйти и не сопротивляться, ради возможности стать чем-то другим.

Возрожденная, возвращенная дождем из мертвенного состояния Dendroalsia приходит в движение, тоненькие веточки распрямляются, восстанавливается симметрия листьев, расположенных внахлест. Стебли оживают, видна их нежная сердцевина: повсюду вдоль срединной линии — еле заметные капсулы со спорами. Они готовились к дождю и теперь отпускают своих дочерей — пусть тех унесут потоки воздуха, приходящие вместе с дымкой. Дубы снова выглядят пышными и прекрасными, воздух полон дыханием мха.

Перевязать раны: мхи и экологическая сукцессия

Я совершила подъем на гору, потратив много сил, поела, и меня охватила вялость. Я смотрю, как муравей уносит кунжутное зернышко, ползет по камню и скрывается в расщелине, где растет Polytrichum — волосковидный мох, уцепившийся за крошечную горстку земли. Вряд ли тот, кто взберется сюда следующим летом, обнаружит росток кунжута, но в расщелине уже есть микроскопическая ель — она проросла из семени, упавшего среди мха. Муравей, семя, мох — каждый идет своим путем, но все неосознанно делают общее дело, заваливая голый камень землей и выращивая на ней лес. Процесс экологической сукцессии — что-то вроде закольцованной положительной обратной связи: жизнь притягивает к себе жизнь.

Я стою на вершине горы Кэт-Маунтин, под моими ногами расстилается зона дикой природы национального парка Файв-Пондз — самая большая из всех таких зон к востоку от Миссисипи. Зеленые холмы уходят к горизонту. Этот нагретый солнцем гранит — одна из старейших каменных пород планеты, но лес внизу сравнительно молод. Всего столетие назад краснохвостые сарычи, подхваченные тепловыми потоками, парили над обугленными вершинами и долинами на месте бывших лесов, между которыми еще сохранились островки девственных зарослей. «Зона дикой природы второго шанса» — так называют Адирондакские горы. Сегодня на извилистой, нетронутой человеком реке Освегачи ловят рыбу медведи и орлы. Шрамы от вырубки залечены сукцессией — вторичный лес растет, никем не стесняемый. К северу зелень прерывается прорезом — безлесной полосой, видной за десять миль.

Поблизости от горы есть богатые залежи железа. В некоторых местах компас бешено вращается, так, словно вы оказались в сумеречной зоне. Но песчаный пляж можно найти и без магнита. Железо в Адирондаках начали добывать очень давно; в Бенсон-Майнз срыли целую гору и насыпали другую. Руду везли во все концы планеты, и из залежей отработанной породы тридцатифутовой толщины образовалась гора. Затем цены на сырье упали, горняки остались без работы, шахта закрылась, и в центре влажных, зеленых Адирондаков появилась своя Сахара — сотни акров смешанной с песком пустой породы.

Сегодня требуется воссоздавать ландшафт на месте выработок, но Бенсон-Майнз провалился в какую-то щель в законе, и этого не случилось. Делались вялые попытки восстановить растительный покров, все безуспешные. Кое-где посадили травы из прерий Среднего Запада, но они недолго выдержали без удобрений и полива: всё закончилось, когда бизнес перебрался на другие континенты. Кто-то сажал здесь деревья — уцелело несколько старых сосен, желтых и чахлых. Не знаю, зачем это делалось, в знак раскаяния или под видом проявления ответственности, но смысла в этом немного, как в рисовании граффити на стене заброшенного здания. В этих краях надо не только сажать деревья, но и ухаживать за ними, а пустая порода — совсем не то, что плодородная почва, ныне погребенная под толстым слоем бесплодного песка. Официально всё это называется «ничьим рудником», за этим кусом земли некому ухаживать.

Когда вы едете по Адирондакским горам, мимо сверкающих озер и густых лесов, вам редко встречается мусор на дороге. Люди с любовью относятся к этим диким местам и явно стараются не делать им плохо. Но там, где автомагистраль номер три идет через бывшее месторождение, с ветвей ольхи свисают пластиковые пакеты, в канавах, полных ржавой воды, плавают банки из-под пива. Запущенность — тоже род закольцованной положительной обратной связи: мусор притягивает мусор.

Я сворачиваю к кладбищу, зеленой аномалии, со всех сторон окруженной старыми шахтами. Мертвые интересовали компанию так же мало, как живые. Могилы хорошо ухожены, но вот мощеная дорожка заканчивается и начинаются хвостохранилища. Памятники из полированного гранита уступают место удивительному собранию самодельных мемориалов: заржавленная пила с деревообделочного завода, полузарытая в землю, инициалы из сваренных арматурных прутьев, древняя телеантенна, согнутая так, что напоминает крест… в этих отвалах погребено множество историй. Тропинка к шахте идет мимо кладбищенских отходов — старых рождественских венков, всё еще стоящих на подставках, белых пластмассовых корзин с розовыми пластмассовыми цветами, предметов, напоминающих о трауре.

Я взбираюсь по склону хвостохранилища, поскальзываясь на рыхлом песке — ощущение такое, словно бредешь по пляжу. Песок набивается в ботинки, ну и пусть: эти дюны — не ядовитые, они просто вредоносны, как и большинство пустынь. Песок не удерживает воду и быстро высыхает после дождя. Нет растительности — значит, нет живой материи, способной впитывать воду и запустить пищевой цикл. В отсутствие деревьев, дающих тень, температуры достигают предельных значений. Я гляжу на термометр: сто двадцать семь по Фаренгейту, хватит с лихвой для того, чтобы погубить нежный саженец. Склон усеян гильзами от дробовиков и продырявленными банками. Там и сям виднеются странные микроконструкции: кусочки ткани, натянутые на палочки от эскимо, вроде миниатюрных брезентовых навесов. На песке валяются куски старых ковров, будто здесь усердствовал какой-то странный продавец пылесосов.

Впереди я вижу Эме, стоящую на коленях с планшетом в руках, ее рыжие кудри скрыты под широкополой шляпой. Она опасливо глядит на меня, потом улыбается. Эме уж точно будет рада помочь и знать, что она не одна. На той неделе она обнаружила, что на гладкой поверхности одного из наших опытных участков накарябаны грязные слова угрозы. Мусор притягивает мусор. По крайней мере, сегодня, услышав звук шагов, она может быть уверена, что они принадлежат мне и только мне.

Тема дипломного проекта Эме — «Роль мхов в экологической сукцессии горных выработок». Повсюду видны следы ее экспериментов. Мы вместе бродим по хвостохранилищу, проверяя опытные участки. Там, где склон переходит в ровную местность, мы замечаем отпечатки шин грузовиков. Эти машины, с именами вроде «Лакающая Сью» или «Говновозка», написанными на цистернах, незаконно сливают сюда жидкие отходы под покровом темноты. В воздухе стоит вонь. То, что люди якобы «утилизировали», нажав на смыв, снова увидело дневной свет и теперь валяется среди высушенного очистного шлама. Вода и питательные вещества могли бы что-нибудь сделать с этим, если бы здесь была почва, удерживающая их. Но всё быстро высыхает, остается серая корка с окурками и розовыми аппликаторами от тампонов. Мусор притягивает мусор.

С другой стороны кучи есть место, где земля исцеляет сама себя даже без сточных вод и экзотических трав. Тут на отвалах встречаются скопления боярышника и клевера, а кое-где — примулы. В других случаях мы назвали бы эти растения сорняками, но сейчас их присутствию стоит порадоваться. Особенно рады бабочки, порхающие во множестве, так, словно это единственные в окрестностях цветы. И правда, единственные.

Бóльшая часть склона покрыта мхом Polytrichum, тем же самым, что я видела на вершине Кэт-Маунтин.

Я восхищаюсь его упорством: он способен выживать здесь, другие увяли бы за день. В прошлом году, во время полевого сезона, Эме обнаружила, что полевые цветы почти никогда не пускают корни на пустой породе — только в дерновинах Polytrichum. Этим летом мы попробуем узнать, почему так происходит. Мох приходит туда, где есть островки тени от цветов? Или же он образует безопасную среду, где прорастают зерна сорняков? Как они взаимодействуют друг с другом для продолжения сукцессии? Эме подзывает меня к группе крошечных навесов, которые я видела, поднимаясь по склону. Она соорудила их, желая понять, что делает тень — ускоряет или замедляет рост мха. Возможно, тень позволит выяснить природу связи между мхом и полевыми цветами. Мы встаем на колени, заглядываем под навес и видим мягкий зеленый мох — почти везде на склоне он черный и жесткий. Ступать по сухому мху — всё равно что ступать по крекерам, которые хрустят у тебя под ногами.

Я беру из-под навеса побег Polytrichum и рассматриваю его через лупу: длинные, заостренные листья, из-за которых всё растение напоминает миниатюрную сосну. Вдоль центра каждого листа идут волнообразные полосы ярко-зеленых клеток — пластиночек. Если растение увлажнено, пластиночки действуют наподобие солнечных панелей. Как и другие мхи, этот вид способен к фотосинтезу, только когда лист получает одновременно влагу и свет. В других обстоятельствах — то есть бóльшую часть времени — рост приостанавливается, мох попросту ждет. Неудивительно, что этот небольшой участок хвостохранилища покрылся мхом лишь за сорок лет.

Мы работаем, день близится к концу, и мох на склоне меняет цвет. В утреннем свете он выглядит сине-зеленым водоемом. Роса, оставшаяся с вечера, уловлена жесткими кончиками листьев и направлена на другой конец, к основанию. Получившие воду листья раскрываются и впитывают лучи нежаркого утреннего солнца. Но когда Polytrichum начинает высыхать, лист сворачивается внутрь, защищая пластиночки от потери влаги, и рост приостанавливается, пока не вернутся благоприятные условия. К середине дня листья напоминают сложенный зонтик, зелени не заметно — только мертвые листья у основания растения. Склон как бы покрыт черной коркой. Когда все листья сложены, видна поверхность отвала. Приглядимся к ней повнимательнее. Если встать на колени, окажется, что она горячая, до нее едва можно дотронуться. Пространство между съежившимися побегами мха усеяно черно-зелеными точками. Это масса микроорганизмов, которые еще меньше мха по размеру — переплетение наземных водорослей, бактерий, грибных гиф. Все они пользуются тенью, предоставляемой мхом. Водоросли — азотфиксаторы, они способствуют накоплению питательных веществ в породе отвала.

Мы стараемся закончить работу к полудню, когда начинает как следует припекать. Люди могут укрыться в тени и выпить стакан холодного чая за столиком кафе в Стар-Лейке, но Polytrichum на отвале стоически выносит дневную жару. Высочайшая стрессоустойчивость дает ему возможность обитать в этом суровом месте. В отличие от трав и полевых цветов, он способен обходиться без воды. Дождь полностью удовлетворяет его потребность в минералах. А высшие растения извлекают их из почвы при помощи корней, погибающих здесь из-за отсутствия влаги.

Среди покрова Polytrichum там и сям встречаются канавки и площадочки — результат работы ветра. Везде, где нет мха, отвал подвергается эрозии. Возьмите пригоршню породы: она сочится между пальцами, как вода, и ветер мгновенно уносит ее. Но там, где есть мох, песчинки плотно спаяны благодаря его ризоидам. Я вонзаю свой швейцарский нож в ковер мха и вырезаю аккуратный столбик песка высотой в несколько дюймов, вершина которого покрыта мхом. Песок подо мхом потемнел. Это органическая материя, скопившаяся здесь, хоть и в небольшом количестве: она замедляет прохождение воды и способствует постепенному увеличению запаса питательных веществ. Ризоиды Polytrichum — тонкие нити — скрепляют породу и стабилизируют ее поверхность. Мы считаем, что эта стабильность может поспособствовать появлению здесь других растений, и, чтобы проверить это, Эме решила поставить свой хитроумный эксперимент.

Нелегко проследить за судьбой крошечных семян, переносимых ветром и выглядящих как песчинки. Поэтому Эме отправилась в магазин и купила несколько флаконов с бусинами, самыми яркими, какие смогла найти. Наша отрасль науки порой требует изобретательности, а не высоких технологий. Эме разложила бусины, ровными рядами, на разных участках поверхности отвала — на голой породе, в тени растений и, наконец, поверх мха. Каждый день она пересчитывает их. Через два дня на голой породе не осталось ни одной бусины: унесенные ветром, они погребены теперь среди движущегося песка. Кое-что осталось рядом с цветами, а вот Polytrichum поставил настоящий рекорд: бусины расположились между его побегов, защищенные от ветра. Часто мох содействует сукцессии, попросту предоставляя укрытие, где спокойно прорастают семена. Несколько дней спустя сама природа подтвердила результаты эксперимента. Осины, что растут на краю отвала, выпустили облачка семян, и те беспрепятственно скользили по голой породе, пока не были задержаны мхом: так кошачья шерсть застревает в бархате дивана.

Но пластмассовые бусины — не семена, и если семя застряло, это не значит, что оно обязательно прорастет и превратится в растение. Моховой покров с равной степенью вероятности способен помешать зерну, а не помочь ему: оба конкурируют за воду, пространство, питательные вещества, которых не хватает. Зерно может оказаться слишком высоко над почвой и остаться сухим, мох не позволит ему дать всходы или воспрепятствует тонким корням, желающим коснуться земли. Поэтому следующий этап нашего исследования — посадка настоящих семян. Вооружившись терпением и пинцетом, Эме следит за судьбой тысяч семян, отмечая всходы, следя за прорастанием на протяжении нескольких недель. И в каждом случае — это касается всех растений — у семян больше шансов выжить и прорасти, если они кооперируются со мхом. Похоже, успех ростков зависит от Polytrichum. Жизнь притягивает жизнь.

Но так ли это? Мы решили проявить скептицизм, как полагается истинным ученым. Всем ли семенам нужен защитный субстрат? Вдруг мху вообще необязательно быть живым, вдруг Polytrichum — это лишь физическое укрытие? Что, если дело не во мхе как таковом? Делают ли ростки различие между мхом и веществом, схожим по структуре? Мы ломаем голову над тем, как создать экспериментальный субстрат, такой же, как мох, но неживой.

Ключом к нашему эксперименту стал языковой факт. Часто говорят о «ковре мха». Отличная метафора! И мы устремляемся в магазин ковров, где трогаем разные изделия, с тонкой и грубой поверхностью, чтобы выяснить, какое из них больше всего похоже на мох. Ковер с его вертикально торчащими ворсинками, отстоящими друг от друга на малое расстояние, идеально имитирует колонии мха. Мы хохочем, стоя между стендами с товаром, и даем коврам свои имена, смотря по тому, какой мох они напоминают: «Изысканный городской» — явно Ceratodon, «Сельский твид» — несомненно, синтетический собрат Brachythecium. Ну, а к Polytrichum ближе всего стоит «Предельная элегантность». Ковер шерстяной, а значит, он будет удерживать воду и давать защиту. Мы также покупаем несколько уличных ковриков — «Звездная лужайка» — яркого травянисто-зеленого цвета, с водоотталкивающими пластиковыми волокнами. После этого мы начинаем издеваться над каждым ковром так, что составители гарантий и представить себе не могут: отмачиваем их, чтобы удалить химикаты, проделываем в них множество дыр, чтобы обеспечить беспрепятственное прохождение воды.

Мы раскладываем прямоугольники ковров на отвале, закрепляя их колышками. Эме поместила разные семена на каждый ковер, на породу и на живой ковер мха Polytrichum. «Предельная элегантность» с длинным ворсом дает воду и укрытие, «Звездная лужайка» — укрытие без воды, есть еще мох и пустая порода. Как поведут себя семена?

Через несколько недель жаркое лето прерывается бурей, завывающей среди стен старой шахты. Бесплодная почва отвала слегка охладилась — вода просочилась сквозь песок, как сквозь решето. Лишенные укрытия семена смыло в канавки. Polytrichum развернул свои листья и стал устойчиво зеленым. «Звездная лужайка» безжизненно лежит на отвале; ковер с длинным ворсом напитался водой и покрылся грязью. На ковре мха видна целая компания ростков — раны, нанесенные земле, затягиваются всё больше и больше. Жизнь притягивает жизнь.

Да и мы, люди, не настолько уж отличаемся от них. Как и в случае экологической сукцессии, за одним этапом следует другой. Бентон-Майнз некогда был небольшой деревней лесорубов среди леса, который казался бесконечным. Может, сначала и вовсе был лишь один дом, как клочок мха, который первым прорвался в какое-нибудь место. Затем сюда переселились другие семейства, стали рождаться дети, появилась школа, за ней — магазин, станция и, наконец, шахта. Похоже, люди, обрастающие всем этим с течением времени, так же беззаботны, как и всходы растений на мхах. Корпорация оставила им наследие, вынуждающее жить на окраине бесплодной земли и хоронить своих мертвецов в отвалах породы.

Мы с Эме стараемся проводить жаркие дневные часы в тени небольшой группки тополей, как-то выросших в этом пустынном месте, которое все хотели забросать мусором. Отныне мы знаем, что эти тополя выросли из семян, застрявших среди мха, — и вот здесь образовался островок тени. Где деревья, там и птицы, а где птицы, там и ягоды — малина, клубника, черника: цветы их виднеются повсюду вокруг. В центре этой рощицы прохладно, а благодаря листьям, падающим с тополей, порода покрылась тонким слоем почвы. Несколько кленовых ростков, защищенные от суровых условий внутри шахты, явились сюда из соседнего леса и теперь держатся и не сдаются. Мы разгребаем листья и обнаруживаем остатки Polytrichum — первых растений, которые принялись исцелять эту землю; за ними пришли остальные. Тень сгущается, они сделали свое дело, их вытеснят другие. Этот островок деревьев — наследие мха, который первым поселился на отвале.

В лесу, где живут тихоходки

Загадочные, малоизвестные микроорганизмы обитают рядом с местом, где вы сидите, стоит только протянуть руку. За какую-нибудь минуту вам откроются чудеса.

Э. О. Уилсон

Дождевой лес манит ботаников, как Мекка — правоверных. Годами я мечтала совершить путешествие к колыбели растительной цивилизации, этому зеленому Граалю. Когда настало время паломничества, я не могла думать ни о чем другом — только предвкушала изо всех сил встречу с диковинными существами и невообразимой зеленью. Амазония звала, и я откликнулась на зов: с самолета пересела на поджидавший меня джип, оттуда — в лодку-долбленку, затем совершила спуск по мутной от грязи реке и, наконец, пеший переход по сочащемуся от влаги лесу.

Оказавшись внутри дождевого леса, поражаешься, до чего же он сложен. Нет ни одной открытой поверхности. На ветвях — настоящие завесы из мха, между которыми висят скопления орхидей. Стволы покрыты водорослями, утыканы гигантскими папоротниками, увиты лианами. Отряды муравьев маршируют по земле и по деревьям, металлические жуки сверкают в лучах солнца на лесной подстилке. И сам по себе лес обладает великолепной текстурой: стебли имеют всевозможные выступы, листья украшены шипами и складками, чешуйками и бахромой. Длинные солнечные лучи света прорезают темный полог и зажигают переливающиеся крылья бабочек, а затем рассеиваются внизу, среди растительности.

Джунгли запредельно экзотичны, но меня не оставляет чувство, что я здесь уже была. Есть что-то странно знакомое в здешнем свете, пропущенном сквозь листву, влажном, насыщенном разными оттенками зеленого. Всепроникающие тени и движения на периферии зрения вызывали знакомое чувство новых возможностей и желание бродить здесь, раздвигая подлесок. Я вспомнила о прогулках по мху.

Это вполне возможно с хорошим стереомикроскопом, который позволяет сколько угодно блуждать по живому покрову мха: вы словно пробираетесь через джунгли. С крошечной иглой в руке — вроде мачете для прокладывания тропы или трости для раздвигания пальмовых ветвей — я часами смотрела во все глаза, пробираясь между стеблями, низко наклоняясь под ветками и переворачивая листья, желая увидеть, что под ними. Стереомикроскоп позволяет увидеть «лес» — куртину мха — в трех измерениях. Я могу приблизить изображение, чтобы лучше рассмотреть его, или отойти назад, чтобы передо мной открылась панорама.

Параллели между микрокосмом мха и дождевым лесом поразительны. Речь идет не только о визуальном сходстве. Высота мха примерно в три тысячи раз меньше, чем у деревьев в лесу, но структуры и функции у них одинаковы. Животные внутри этого «микролеса» точно так же взаимодействуют внутри сложных пищевых сетей: здесь есть травоядные, плотоядные, хищники. Здесь, как и в любой экосистеме, действуют правила относительно потоков энергии, круговорота питательных веществ, конкуренции и взаимопомощи. Громадные различия в масштабах не должны заслонять от нас принципиального сходства.

Привыкнув к безобидным северным лесам, я вынуждена постоянно напоминать себе, что надо сначала осмотреться, а потом уже пробираться сквозь джунгли. Отодвинул ветку — и тебя укусил муравей-пуля, после чего ты лежишь неподвижно целые сутки. Наступил на бревно — и встретился с копьеголовой змеей, после чего ты лежишь неподвижно до скончания веков. Как сказали нам проводники-кечуа, в лесу, чтобы избежать опасности, нужны три вещи: глаза, уши, мачете. Большинство растений на удивление хорошо вооружены. Зубастые листья, шипастые стебли, колючая кора встречаются здесь повсеместно, и мои руки к тому времени были настолько исколоты и исцарапаны, что я шла по лесу очень внимательно. Уязвимая, как бы уменьшившаяся в размерах среди этого океана зелени, я ощущала родство с крохотными созданьицами, живущими в моховой подстилке. Я легко могла представить, как чувствует себя мягкотелая личинка, пробираясь сквозь плотные стебли мха, на которых растут остроконечные, снабженные зубцами листья.

Мои эквадорские коллеги пригласили нас посетить смотровую площадку на вершине дерева в экологическом заповеднике. Мы взобрались, один за другим, по извилистой узкой лестнице, обвивавшей гигантское хлопковое дерево, которое возвышалось над своими собратьями, вонзаясь в небо. Обычно так высоко забираются только птицы и нетопыри, а теперь еще и немногие везучие ученые. Мы двигались по спирали, сквозь сложно устроенные слои, составляющие лес.

В пологе тропического леса мы видим буйную поросль эпифитов — растений, живущих на стволах и ветвях под палящим тропическим солнцем, получающих воду благодаря дождю, а питательные вещества — из воздуха. Папоротники и орхидеи покрывают ветви, лианы обнимают стволы и связывают их вместе: получается что-то вроде клубка вьющихся растений. Впереди меня, чуть дальше кончика пальца вытянутой руки — сад бромелий, вощеные красные листья которых похожи на цветы. Листья расположены внахлест, и возникают карманы, где скапливается дождевая вода: с неба льет каждый день после обеда, как по расписанию — в два ноль-ноль. Есть виды комаров и даже лягушек, вся жизнь которых проходит на бромелиях, в этих самых резервуарах, высоко над лесной подстилкой. Вдали от почвы мох является той подкладкой, на которой растет большинство этих эпифитов, образуя толстую подушку на ветвях деревьев.

Мхи — эпифиты по отношению к другим растениям, но и на них самих живут эпифиты. Иногда дерновина мха изнутри активно заселяется водорослями и становится похожей на миниатюрный дождевой лес в оболочке из мха. Золотистые диски одноклеточных водорослей покоятся среди листьев мха. Нити крошечных печеночников обвиваются вокруг стеблей, как лианы вокруг ствола дерева; соперничающие между собой мхи могут поглотить стебель наподобие фикуса-душителя. За ризоиды мха цепляются разноцветные споры и зерна пыльцы: вместе они складывают в узор вроде того, что бывает на нарисованных пастелью орхидеях. В дождевом лесу есть свои даже аналоги бромелиевых резервуаров. Заполненный водой карман в листе мха может стать средой обитания для уникальных видов коловраток, беспозвоночных, чей единственный дом — крошечный бассейн среди листьев мха.

Для дождевого леса характерна хорошо развитая вертикальная стратификация от вершины полога до поверхности почвы. Флора и фауна приспособились к плавному изменению интенсивности солнечного света, яркого на поверхности и всё более приглушенного по мере своего прохождения через слои леса, вплоть до подстилки, где царит глубокая тень. Питающиеся плодами летучие мыши путешествуют по верхушке полога, тарантулы-птицееды прячутся среди опорных корней — света здесь совсем мало. Моховой лес точно так же разделен на слои. Одних насекомых можно встретить в верхней части дерновины, сухой и открытой, другие, как ногохвостки, проникают в нижнюю часть, зарываясь среди влажных ризоидов.

Если идти по тропическому лесу, слышен постоянный стук, но это не капли дождя, а кусочки мусора, падающие с полога. Старые листья, жуки и ненужные больше лепестки всё время падают вниз, обогащая почву и перенося питательные вещества от производителей вверху к тем, кто занимается разложением внизу. Мы то и дело вздрагивали, когда сверху падали полусъеденные плоды — остатки трапезы попугая. Фрукты или орехи, падающие с высокого полога, могут сильно ушибить непокрытую голову. Наш проводник показал свой синяк в форме яйца. Представьте, что вы попали в куртину мха, на самый ее низ: сквозь слои листьев точно так же падают мелкие частицы, снова и снова. Моховой покров задерживает выдуваемую ветром почву, фрагменты листьев, части мертвых жуков, споры, которые собираются у основания мха, постепенно формируя почву там, где до этого ничего не было. В разлагающейся органической материи появляются нити грибков, на которые накидываются ногохвостки. В этом скоплении разлагающегося мусора укореняются растения, подобно орхидеям в тропическом лесу или папоротникам, уцепившимся за мшистый камень.

Воронка Берлезе — стандартный инструмент для изучения почти невидимой фауны микросообществ, таких, как мох. Образец почвы, обломок гниющего дерева или клочок мха помещают в большую алюминиевую воронку, снабженную экраном. Затем над воронкой помещают батарею ламп высокой интенсивности и оставляют их включенными на несколько дней. Под воздействием тепла мох или другой материал начинает высыхать. Все беспозвоночные, стремясь быть подальше от света и поближе к остаткам влаги, оказываются внизу воронки и находят свою смерть в банке с формальдегидом.

Обычно такой метод приводит к следующему. Фрагмент мха из лесной подстилки весом в один грамм и размером с небольшой кекс содержит 150 000 простейших, 132 000 тихоходок, 3000 ногохвосток, 800 коловраток, 500 нематод, 400 клещей и 200 личинок мух. Эти цифры говорят о том, какое несметное множество живых существ помещается в горстке мха.

Однако цифры как таковые заслоняют главное. Подобные списки заставляют меня вспомнить о разрозненных фактах, которыми выстреливают экскурсоводы: число ступенек, ведущих на вершину монумента Вашингтона, или количество гранитных блоков, использованных для его постройки. Я же хочу знать лишь то, какой вид открывается с вершины и какими шутками перекидывались каменщики. Пожалуй, воронка Берлезе дает хорошее представление о совокупности организмов, обитающих внутри мха, но я предпочитаю прогуляться по куртине и увидеть, как тысячи этих созданий живут своей жизнью, а не пересчитывать их бездыханные тела в банке.

«Лес» мха притягивает беспозвоночных по той же самой причине, по которой дождевой лес таит в себе великое множество разных форм жизни. Беспозвоночные получают хороший микроклимат, убежище, еду, питательные вещества, пользуются преимуществами сложной внутренней структуры мха, предопределяющей разнообразие сред обитания. Как и дождевой лес, мох — это очаг эволюции. Мхи стали первыми растениями, колонизировавшими сушу, они проложили путь для всех остальных живых существ. Многие энтомологи считают, что ранняя стадия эволюции насекомых проходила на подстилке из мха. Влага, что скапливается во мху, служила им защитой, создавая пространство для перехода от примитивной водной жизни к более совершенным земным организмам. И сегодня многие высшие насекомые пользуются подстилкой из мха, чтобы обеспечивать питание своим яйцам и личинкам. Комары-долгоножки кружат над мшистыми камнями, ожидая момента, когда смогут отложить свои яйца во влажные листья. Самки этих комаров весьма разборчивы в том, что касается условий созревания их отпрысков. Они избегают мхов с острыми листьями и тесно поставленными стеблями — иначе жизнь ползающей личинки может оказаться весьма трудной.

В джунглях мы каждое утро просыпались под крики попугаев в пологе леса, ярком, как ящик с красками в детском саду. На фоне зеленых листьев сияет красный ара с длиннейшим хвостом. «Лес» мха тоже полон сверкающих пятен — существ, пробирающихся между листьев. Здесь, если вы увидели что-то красное, это наверняка будет панцирный клещ. Клещи, круглые и блестящие — ни дать ни взять шары для боулинга, только восьминогие, — торопливо ползут по листьям. Если я мешаю им, они попросту меняют направление; я слежу за тем, как они ищут споры, водоросли, простейших. Есть клещи, которые питаются другими беспозвоночными, есть и такие, которые употребляют в пищу листья мха.

Ночь в Амазонии наступает быстро: солнце скатывается за экватор, сумерек нет. Когда спускается мрак, мы возвращаемся в наш лагерь — на бамбуковую платформу. Она установлена на опорах, и нам приходится взбираться по наклонному бревну, в котором выдолблены ступени. Перед тем как задуть свечу и лечь спать, мы убираем бревно, чтобы не встретиться с непрошеными гостями. Заснуть не так-то просто, несмотря на многодневную утомительную прогулку по тропической жаре. Ночь полна звуков: квакают лягушки, выводят трели жабы, жужжат насекомые. Однажды мы даже слышали вой пантеры.

В моховом «лесу» тоже прячутся хищники. Среди мертвых листьев скрываются ложноскорпионы, сноровисто выбрасывающие свои многочисленные ноги, чтобы броситься на добычу и вонзить в нее жало. Жужелицы, блестящие, с твердым панцирем, обследуют моховой покров своими гигантскими клешнями, выхватывая оттуда мелких беспозвоночных. Хищные личинки покоятся на ветвях, словно змеи.

Поскольку в дождевом лесу так много хищников, животные проявляют чудеса по части камуфляжа и мимикрии. Есть мотыльки, которые прикидываются сухими листьями, змеи, напоминающие ветки, гусеницы, неотличимые от птичьего помета. Ну, а в моховом «лесу» есть те, кто прикидывается бриофитами. В Новой Гвинее водится особый вид долгоносиков: в их панцире есть специальные углубления, где растет мох. Личинки некоторых долгоножек имеют зеленый цвет, такой же, как у мха, и черные полосы, чтобы удобнее было прятаться среди листьев. Они неуклюже ползают по моховой подстилке и могут впадать в оцепенение — тогда их еще труднее обнаружить. Точно так же встреч с хищниками избегают ленивец в джунглях: покрытый водорослями, он двигается так медленно, что становится почти невидимым под пологом леса.

Густая листва дает преимущество и хищнику, и жертве, которые не хотят быть увиденными. Но когда речь идет о сексуально-демонстрационном поведении, эти защитные средства становятся обузой. Жизнь в джунглях диктует необходимость размножения, поиска единственно верного партнера в среде, перенасыщенной жизнью. Птицы решают проблему при помощи ярких перьев и громких криков, которые несутся через весь лес, извещая: «Я свободен!» Каждое растение тоже конкурирует с другими, стараясь привлечь потенциальных опылителей в момент очередного цветения. Участь многих представителей флоры зависит от сложного взаимодействия с опылителями — бабочками, пчелами, летучими мышами, колибри. Последних много под пологом леса, их радужные перья сверкают на солнце. Они летают, как стрекозы, перепархивая с цветка на цветок так быстро, что их почти невозможно разглядеть. Наилучшая возможность для близкого наблюдения представилась, когда один переливчатый колибри завис рядом с красной кепкой моего спутника. Тот слышал хлопанье крыльев, ощущал легчайшее дуновение, и все мы беззвучно молили его: «Не шевелись!», пока птица осторожно изучала новый странный цветок — «Ред Сокс», выросший на ее территории.

Мхам тоже очень нужно перекрестное опыление, но у них нет бросающихся в глаза цветов, чтобы привлекать насекомых, сообщников по опылению. В том, что касается доставки спермы, мох полагается на воду, но это неэффективный способ: сперма редко преодолевает расстояние, превышающее несколько сантиметров. Но, похоже, обитающие во мху беспозвоночные умеют доставлять ее на более серьезные дистанции. Ползая по мху, клещи, ногохвостки и другие членистоногие могут наткнуться на мужское растение и измазаться слизью, содержащей сперматозоиды мха. Таким образом они переносят сперму на своих телах, затем та попадает в капли воды на всём пространстве мохового ковра. Беспозвоночные — ничего не подозревающие, но крайне необходимые партнеры в сообществе этого «леса», как колибри, что переносит случайно прилипшую к его голове пыльцу — в настоящем лесу.

Плоды тропических растений — такие же яркие, как их цветы. Самый распространенный цвет плодов под пологом леса — красный, чтобы их сразу замечали птицы и обезьяны, основные переносчики семян. Распространение семян происходит главным образом благодаря ветру, хотя у одного вида — Splachnum — навозных мух, переносящих споры, привлекают ярко окрашенные спорофиты и сильные запахи. Птицы, млекопитающие и особенно муравьи часто питаются спорофитами, которые богаты протеинами. Я видела воробья, который регулярно собирал «урожай» спорофитов с кукушкина льна, аккуратно надкусывая клювом колпачок и втягивая в себя облако спор. Муравьи — отличные транспортировщики спор мха: они тащат вскрытые колпачки у себя на спине, и споры разлетаются по пути.

Застройка и рост населения в районах дождевых лесов привели к резкому сокращению дикой фауны. Поэтому наши проводники были очень рады, когда заметили в грязи следы самки тапира и ее детеныша. На следующий день мы встали до рассвета и пошли вдоль реки, по следам, надеясь увидеть животных. Мы напряженно прислушивались, находя дорогу среди прибрежных пальм в тиши туманного утра. Тапиры куда-то запропастились, но спокойная прогулка в лесу никогда не приносит разочарования. Мы услышали какие-то звуки — то пробуждались обезьяны-ревуны, которые затем стали прыгать по веткам: создания, превосходно приспособленные к жизни на верхушках деревьев.

Медленно передвигаясь по крохотному лесу, заглядывая между веток, улавливая малейшее движение, я нападаю на след тихоходки. Если бы мне пришлось выбирать животное, чья жизнь теснее всего связана со мхом, это была бы именно тихоходка. Панда во всём зависит от бамбукового леса, тихоходка точно так же неотделима от мха, в котором обитает. Пробираясь сквозь листву на восьми коротеньких ножках, тихоходка поразительно напоминает микроскопического белого медведя. Низкая, круглоголовая, с полупрозрачным телом жемчужнобелого цвета, она цепляется длинными черными когтями за стебли мха. У нее нет рта, полного зубов, зато есть сосущий ротовой аппарат. Она питается, прокалывая клетку мха острым хоботком-стилетом, вроде иглы для подкожных инъекций, и высасывая содержимое клетки. Некоторые виды тихоходо «пасутся» на водорослях и бактериях, эпифитах листьев мха. Среди тихоходок есть даже хищники, вонзающие хоботок в других беспозвоночных и высасывающие их клетки.

Тихоходок не случайно называют еще «водяными медведями»: им требуется влага, которой много в межклеточном пространстве мха. Эти существа передвигаются между растениями по непрочным водяным мостикам, перекинутым от одного капиллярного пространства к другому. Я начинаю рассматривать мох с сильно вогнутыми листьями, где уж точно встречу тихоходок. Небольшой водоемчик в чаше ложкообразного листа прекрасно подходит для этих животных, округлых и студенистых, как жевательные медвежата. Влага мохового покрова жизненно необходима и мху, и тихоходке. Но так как мхи не сосудистые растения, содержание воды в них зависит от ее количества в окружающей среде. По мере испарения воды листья мха съеживаются, искривляются, высыхают. Тихоходки ведут себя похоже, при высыхании просто уменьшаясь в размерах, иногда в восемь раз, образуя миниатюрные бочкообразные копии самих себя. Метаболизм почти полностью прекращается, «бочки» способны существовать в таком состоянии годами. Они переносятся ветром, как пылинки, оказываются на других куртинах мха, путешествуя куда дальше, чем смогла бы дойти тихоходка на своих коротеньких ножках.

Ни мхи, ни тихоходки не повреждаются в процессе высыхания. Впадая в этот своеобразный анабиоз, они неуязвимы к экстремальным температурам и другим неблагоприятным природным условиям. Как только появляется свежая вода, в виде росы или долгожданного дождя, и тихоходки, и мох впитывают ее, возвращаясь в обычное состояние. Проходит двадцать минут, и растение вместе с животным абсолютно синхронно возобновляют свою деятельность.

Коловратки — первоначально их назвали wheel animalcules, «колесными зверьками», — тоже обладают этой замечательной способностью высыхать, не погибая. Увлажненная коловратка плавает в залитых водой пространствах внутри мха, точно рыбка, которая перемещается между сверхмалыми аквариумами. Можно без труда увидеть, как они кормятся там: движение ресничек ротового аппарата загоняет пищу в глотку, напоминая вращение спиц колеса.

Внутри микрокосма мха эволюция создала механизмы совместной адаптации к неизбежным колебаниям уровня влаги. Так же как эволюция птиц тесно связана с эволюцией деревьев, в которых они живут, жизнь тихоходок и коловраток зависела от развития адаптационных механизмов мха.

И мхи, и тихоходки, и коловратки весьма интересовали исследователей XIX века, дискутировавших об оживлении и о природе жизни как таковой. Поведение представителей этих трех групп стирает грань между жизнью и смертью. В сухом состоянии все признаки жизни исчезают: никакого движения, никакого газообмена, никакого метаболизма. Это состояние анабиоза. Но как только возвращается вода, пробуждается жизнь. Мнимая смерть и последующее воскрешение заставляют предположить, что жизнь можно остановить и вновь запустить. Над тихоходками ставили множество опытов, чтобы определить границы их выносливости. В сухом состоянии их помещали в условия, которые убили бы любой известный нам организм: кипящая вода, вакуум с температурой 0,008 градуса выше абсолютного нуля. Тихоходки переносили всё это и оживали, стоило капнуть на них воды. Добавление воды инициирует химию жизни — механизм нам пока еще непонятен, но мхи и тихоходки применяют его ежедневно.

После трех с половиной столетий оживленных споров и экспериментов ученые в целом сошлись на том, что в анабиотических организмах жизнь не прекращается, а продолжается в еле уловимом ритме. Скорость процессов метаболизма, позволяющая «отложить» жизнь на неопределенное время, при этом так невелика, что ее можно обнаружить лишь с помощью хитроумных технологий. Что позволяет этим существам балансировать между жизнью и смертью? Перед нами великая тайна, известная, однако, мху, по которому мы ступаем.

Чтобы попасть в сердцевину дождевого леса, мне потребовалось перелететь через экватор, совершить опасный переезд через Анды и три дня плыть по реке в долбленке. Но у себя дома, чтобы найти тенистый лес, полный невиданных существ, мне не приходится отправляться так далеко. Пять минут ходьбы по садовой тропинке — и я нахожу куртину мха, пять минут сидения за микроскопом — и я погружаюсь в роскошный моховой лес. Наблюдая за этим биологическим буйством, за этим изобилием жизни, бурной, сложной, непонятной нам, я не нахожу слов и лишь испытываю трепет. Каждый изгиб листа заключает в себе тайну. Здесь есть формы жизни, каких не встретишь больше нигде на Земле, и взаимоотношения, которые складывались миллиарды лет. Постарайтесь не наступить на них.

Кикапу

Наконец-то я удосужилась начать отделку днища моей лодки. После того, как клейкая лента отклеилась. Ах, клейкая лента, великий помощник прокрастинатора! Я отдираю ее слой за слоем, в том месте, где я наклеила ее после столкновения с камнем на реке Освегатчи, и там, где корма сильно ударилась об отмель на Нью-Ривер. Обследуя трещины и сколы, я вспоминаю о грандиозных лодочных походах. Вот память о порогах на реке Фламбо, вот память о гравии на дне реки Ракетт. На небесно-голубом стеклопластике лодки есть пятно красной краски длиной дюймов шесть. Я задумываюсь — что это — потом вспоминаю: Кикапу и лето, которое я провела, будучи погруженной в воду.

Река Кикапу течет по юго-западному Висконсину, пересекая так называемую Внеледниковую область. Ледники, покрывавшие некогда север Среднего Запада, обошли стороной этот уголок Висконсина, и ландшафт здесь определяют отвесные скалы и песчаниковые каньоны. Я наткнулась на эту речку вместе с приятельницей-аспиранткой, изучавшей местность на предмет редких лишайников. Мы гребли, останавливаясь возле утесов и обнажений, чтобы исследовать виды растений. Меня поразил вид скал вдоль всего течения реки. Верхняя их часть была покрыта лишайниками, но на подножии вертикальной стены, начиная от самой воды, виднелись горизонтальные полосы мха, окрашенного в различные оттенки зеленого. Я искала тему для диссертации, и тема нашла меня. Откуда взялась эта вертикальная стратификация мхов, облепивших скалу?

Конечно, у меня были некоторые соображения. Я совершила немало восхождений и знала кое-что об изменении характера растительности в зависимости от высоты. Высотная поясность обычно является следствием градиента температур: чем выше, тем холоднее. Как мне казалось, должен существовать некий экологический градиент, зависящий от высоты скалы, и мох встроен в эту структуру.

На следующей неделе я вернулась на Кикапу уже одна, чтобы поближе рассмотреть исполосованные мхом скалы. Я спустила лодку у моста и стала грести, поднимаясь по реке. Течение оказалось более быстрым, чем можно было подумать вначале. Я маневрировала, стараясь плыть вдоль утеса, но пришвартовать лодку было негде. Стоило мне прекратить грести и начать разглядывать мхи, как меня уносило вниз по течению. Порой я вставляла пальцы в какую-нибудь трещину и ухватывала клочок мха — и тут же уплывала прочь. Систематическое исследование явно требовало другого подхода.

Пристав к противоположному берегу, я решила посмотреть, можно ли перейти реку вброд и приблизиться к скале. Дно было песчанистым, глубина — по колено. В этот жаркий день было очень приятно почувствовать прикосновение холодной воды, вихрившейся вокруг моих ног. Я начала думать, что передо мной — идеальное место для проведения исследования. Я побрела через реку и оказалась на расстоянии вытянутой руки от утеса. Внезапно дно поехало куда-то вниз. Течение подрезало скалу, я стояла по грудь в воде, уцепившись за утес. Зато мхи было отлично видно.

Прямо от воды на фут или около того поднималась темная полоса Fissidens osmundoides. Это мелкий мох, побеги достигают лишь восьми миллиметров в высоту, но он крепкий и волокнистый. Еще у него крайне своеобразная форма. Растение в целом плоское, напоминает птичье перо, воткнутое в землю. Каждый лист двусоставен: к гладкой тонкой лопасти прикреплена вторая такая же, вроде плоского кармана на рубашке. Похоже, смысл такого устройства — задерживать воду. Вместе побеги образуют покров с грубой текстурой. Ризоиды очень хорошо развиты, это нити, заменяющие корни, которые прочно крепятся к зернистому песчанику. На линии воды Fissidens, кажется, царит безраздельно, я почти не вижу других видов, разве что улитку-другую, которые вцепились в стебли мха изо всех сил.

Примерно в футе над водой Fissidens сменяется идущими вперемежку куртинами других мхов. Шелковистые дерновинки Gymnostomum aeruginosum, холмики Bryum и блестящие коврики Mnium образуют пеструю картину: зеленые пятна различных оттенков, и между ними — желто-коричневые участки голого песчаника.

Еще выше, ровно в том месте, дальше которого я, стоя в воде, не могу дотянуться, начинается плотный ковер Conocephalum conicum, таллоидного печеночника. Печеночники — более примитивные родственники мхов. Их малопривлекательное название восходит к Средним векам. Тогдашнее учение о сигнатурах гласило, что человек может использовать любое растение и по определенным признакам догадаться, как именно: сходство между растением и человеческим органом означает, что оно помогает при заболеваниях этого органа. Листья печеночника — трехлопастные, как и человеческая печень. Нет никаких свидетельств того, что печеночник действительно способствовал лечению, но название осталось и существует уже семь столетий. Если взять Conocephalum, лучше было бы назвать его «змеевиком» из-за сходства с чешуйчатой кожей зеленой жабьей гадюки. У растения нет выраженных листьев — лишь извилистый уплощенный таллом, заканчивающийся тремя округлыми лопастями, вроде треугольной головы змеи. Поверхность разделена на крошечные многоугольники, что еще больше усиливает сходство с рептилией. Тесно прижимаясь к поверхности скалы или земли, Conocephalum распространяется всё дальше и дальше, кое-как удерживаемый на месте спутанными ризоидами на брюшной стороне. Ярко-зеленый, экзотического вида, он целиком покрывает верхнюю часть скалы, являя собой резкий контраст с более темными мхами внизу.

Эти растения — полосы на скалистой стене — покорили меня. То обстоятельство, что до места исследования можно было добраться на веслах, определило выбор темы для моей диссертации. Единственной проблемой была логистика. Как производить подробные измерения, стоя по грудь в воде? в следующие несколько недель я попробовала много чего — например, поставить лодку на якорь и наклониться к утесу. Итог — ужасающее количество упавших в воду карандашей и постоянная угроза опрокидывания судна. Я привязала к каждому предмету снаряжения кусочек пенопласта, но течение весело подхватывало их и уносило прочь — я не успевала дотянуться и поймать свои вещи. Поэтому я привязала всё, что можно, к лодочным банкам. Вы легко представите себе, что получилось: мешанина из ремней для фотоаппарата, рабочих журналов и экспонометров. В конце концов я вышла из лодки и ступила на речное дно. Мне представилась плавучая лаборатория: лодка стоит на якоре возле утеса, я стою в воде, там, где дотягиваюсь и до каменной стены, и до лодки. Но я не могла сладить с рабочими журналами, они то и дело падали в реку. Пришлось фиксировать измерения при помощи магнитофона, надежно прикрепленного изолентой к сиденью лодки; провод микрофона был обмотан вокруг моей шеи. Таким образом, обе руки высвобождались для сбора образцов посредством сетки, и оставалась еще одна нога, которой я подтягивала веревку, если лодка начинала двигаться. Я чувствовала себя настоящим человеком-оркестром. Что за картина: я стою в реке, разговаривая сама с собой, выкрикивая цифры — расстояние от поверхности воды — и названия мхов: Conocephalum 35, Fissidens 24, Gymnostomum 6. Каждый участок я отмечала красной краской, следы которой до сих пор видны на моей лодке.

Вечерами я расшифровывала магнитофонные записи, переводя наговоренное мной в четкие данные. Как жаль, что ни одна из пленок не сохранилась — они были забавными. Многочасовое монотонное перечисление чисел прерывалось взрывами проклятий, когда лодка вдруг начинала отплывать и шнур микрофона затягивался петлей у меня на шее. Были мои визги и бешеные всплески, когда что-то кусало меня за ноги. Однажды записался целый разговор с компанией, проплывавшей мимо на лодке, — они подарили мне бутылку холодного эля «Лайненкугельс».

Вертикальная стратификация видов выглядела совершенно отчетливой: Fissidens внизу, Conocephalum наверху, между ними — множество других. Но мое предположение относительно ее природы оказалось неверным. Не обнаружилось никаких существенных отличий — в освещенности, температуре, влажности или характере скальной породы. Видимо, причина появления этих полос заключалась в чем-то другом. Стоя в реке день за днем, я сама подверглась вертикальной стратификации: сморщенные пальцы ног внизу, сгоревший от солнца нос вверху, грязное тело между ними.

В природе резкая смена растительности часто объясняется взаимодействием между видами, когда один из них вынужден защищать свою территорию или, к примеру, когда деревья одного вида затеняют деревья другого вида. Полосы, которые наблюдала я, вполне могли быть следствием конкуренции между Conocephalum и Fissidens, которые в конце концов согласились провести границу. Я дала обоим видам возможность рассказать о своих отношениях, посадив их рядом в своей теплице. По отдельности они росли прекрасно, но, оказавшись поблизости друг от друга, повели борьбу, которую Fissidens постоянно проигрывал. Conocephalum протягивал свой змеевидный таллом, клал его на вершину тщедушного Fissidens и полностью поглощал соседа. Стало понятнее, почему они отделены друг от друга на скале: чтобы выжить, Fissidens был вынужден держаться подальше от печеночника. Но отчего при такой яростной конкуренции Conocephalum попросту не вытеснил остальные виды, вплоть до линии воды?

Однажды в конце лета я заметила клочок травы, зацепившийся за ветку высоко над моей головой — отметку уровня полной воды. Итак, река не всегда так мелководна, что ее можно перейти вброд. Возможно, вертикальная стратификация говорит о разном отношении к затоплению. Я собрала образцы каждого вида и поместила их в ванночку с водой, потом еще раз и еще. Продолжительность каждого опыта была различной: двенадцать, двадцать четыре и сорок восемь часов. Fissidens и Gymnostomum даже через три дня демонстрировали отменное здоровье. А Conocephalum всего лишь через сутки сделался черным и склизким. Вот она, недостающая часть головоломки. Conocephalum не выносит затопления и способен жить только в верхней части утеса.

Мне стало интересно: часто ли все растения оказываются под водой, как в моем опыте? Достаточно ли часто, чтобы это сдерживало экспансионистские наклонности Conocephalum? По счастливой случайности, это было интересно также Корпусу армейских инженеров, хотя и по другим соображениям. Инженеры планировали строить противопаводковую плотину и установили у моста под моими утесами водомерный пост. Пять лет ежедневных измерений уровня воды в Кикапу! Пользуясь их данными, я могла вычислить, насколько часто вода поднималась на определенную высоту. Еще я могла, позвонив в автоматическую справочную, узнать нынешний уровень воды у моста. Я не очень-то жаловала Корпус, постоянно загрязняющий реки, но эти сведения были бесценными.

Всю зиму я анализировала данные, чтобы сопоставить их с характером произрастания различных мхов на скале. Неудивительно, что данные водомерного поста прекрасно соответствовали высотнопоясному распределению бриофитов. У подножия скалы, часто захлестываемого водой, преобладал Fissidens, устойчивый к затоплению: его тонкие волокнистые стебли позволяют выдерживать частые встречи с речными водами. Чем он выше, тем реже до этого места достает вода. Зона, где произрастал непрочно прикрепленный Conocephalum, затапливалась очень редко. Здесь Conocephalum мог беспрепятственно раскидывать свои змеевидные талломы, так, чтобы получилось сплошное зеленое одеяло. Один вид преобладает там, где затопления часты, другой — там, где его редко беспокоят. А что насчет середины? Громадное множество видов плюс оголенные участки скальной породы — своего рода доски объявлений, гласящие: «Пространство свободно». В этой промежуточной зоне не было доминирующего вида, биологическое разнообразие оказалось высоким. Между двумя «сверхдержавами» уместились другие, не такие могучие, числом не менее десяти.

Пока я бродила по дну Кикапу, другой исследователь, Роберт Пейн, изучал еще один градиент частоты вмешательства (disturbance) — воздействие волн на скалистую приливную зону океанского побережья в штате Вашингтон. Его интересовали сообщества водорослей, мидий и усоногих, которые на первый взгляд имеют мало общего со мхом. И тем не менее сходство есть: все они связаны с субстратом — скалой — и конкурируют за пространство. Пейн выявил любопытную закономерность: лишь немногие виды обитали там, где воздействие волн было постоянным, совсем единицы — на скалах, где вмешательство в их существование почти равнялось нулю. Но в промежуточных пространствах, со средней частотой вмешательства, разнообразие видов было чрезвычайно высоким.

Скалистый берег и утесы Кикапу помогли сформулировать так называемую гипотезу умеренного вмешательства (Intermediate Disturbance Hypothesis): разнообразие видов выше всего там, где вмешательство далеко от крайних значений. Как показали экологи, при отсутствии всякого вмешательства наиболее конкурентоспособные виды, вроде Conocephalum, мало-помалу вторгаются на территорию других видов и вытесняют их за счет конкурентного доминирования. При большой частоте вмешательства выживают лишь самые стойкие виды. А при умеренной частоте, видимо, устанавливается равновесие, позволяющее успешно существовать многим видам. Вмешательство в этом случае является достаточно частым, чтобы предотвратить конкурентное доминирование, а периоды стабильности достаточно продолжительны, чтобы обеспечить смену поколений внутри вида. Разнообразие достигает максимума, когда имеется множество участков с особями самого различного возраста.

Гипотеза умеренного вмешательства была подтверждена на примере многих других экосистем, таких, как прерии, реки, коралловые рифы, леса. Вскрытые благодаря ей закономерности легли в основу стратегии борьбы с пожарами, которую разработала Служба охраны лесов. Постоянное тушение пожаров приводило к слишком низкой частоте вмешательства, и леса оказывались заняты одним видом. При частых пожарах оставались лишь отдельные виды кустарников. Если же выбрать нужную частоту пожаров, наступает буйство разнообразия. В этом случае создается мозаика участков, позволяющая сохранять места обитания диких животных и поддерживать здоровье леса, чего не дает тушение пожаров.

Следующей весной, когда Кикапу очистилась ото льда, я связалась с водомерным постом; электронный голос сообщил, что на реке начался паводок. Я прыгнула в машину и поехала посмотреть, как там мхи. Вода в реке стала шоколадной от частиц почвы. Бревна и столбы изгородей, подхваченные течением, ударялись об утесы. Моих отметок, сделанных красной краской, нигде не было видно. На следующее утро вода схлынула так же быстро, как поднялась, и я смогла оценить последствия. Fissidens остался невредимым. Мхи на средней высоте были перепачканы грязью, помяты бревнами и набежавшей водой. Появились новые участки скальной породы. Conocephalum пребывал под водой не настолько долго, чтобы погибнуть, но был порван на длинные полосы, свисавшие со скалы, точно куски обоев. Плоский, плохо прикрепленный к скале, он был особенно уязвим перед половодьем, в отличие от Fissidens, который не пострадал. Там, где Conocephalum был смыт, временно поселились другие мхи: они останутся там, пока Conocephalum не наберет силу и не вернется. Эти виды неспособны ни конкурировать с ним, ни выдерживать частые паводки — беглецы, преследуемые двумя силами, вечно оказывающиеся меж двух огней: с одной стороны — конкуренция, с другой — мощь реки.

Мне нравится думать о том, как всё логично устроено. Мхи, мидии, леса, луга — все, похоже, живут согласно одному и тому же правилу. Вмешательство и последующее уничтожение суть не что иное, как акт обновления, если, конечно, достигнуто нужное равновесие. Мхи на реке Кикапу могут кое-что рассказать об этом. Держа в руке кусок наждачной бумаги, я посмотрела на пятно красной краски, что расцвечивало старую синюю лодку, и решила оставить всё как есть.

Когда нужно выбирать

Мы с соседкой Поли общаемся в основном посредством крика. Я выгружаю вещи из машины, стоящей на улице, она высовывает голову из амбара и вопит через дорогу: «Ну как съездила? Когда ты уехала, пошли дожди, кабачки в огороде растут как сумасшедшие, пора готовить!» Ее голова исчезает внутри амбара прежде, чем я успеваю ответить. Она неодобрительно смотрит на то, что я мотаюсь туда-сюда, но всегда готова приглядеть за моим участком. Когда я складываю дрова или сажаю бобы, то замечаю ее ярко-оранжевую кепку и кричу через улицу, сообщая новости: у пруда в моем саду повалилась оградка. За нашими криками скрывается искренняя привязанность друг к другу. Годами я отправляла ей «радиограммы» о том, что дети растут, родители стареют, навозоразбрасыватель сломался, а на пастбище обнаружено гнездо крикливого зуйка. Одиннадцатого сентября 2001 года я оторвалась от телевизора и побежала к ней в амбар, мы обнялись и стали плакать, пока не подъехал грузовик с кормом для животных, вернувший нас к насущному делу — кормлению телят.

Мой старый дом и ее старый амбар в городке Фабиус, штат Нью-Йорк, некогда входили в состав одной фермы, история которой началась в 1823 году. Мы живем под сенью одних и тех же кленов, берем воду из одного и того же источника. Я и Поли вместе спасли дом и амбар, грозившие развалиться, и неудивительно, что мы подружились. Иногда, в хорошую погоду, мы стоим, скрестив руки, посреди дороги и болтаем, распугивая амбарных котов, останавливая дорожное движение (грузовик с сеном или молочную цистерну). Погружаясь в солнечное тепло и разговор, мы скидываем грязные рабочие перчатки и надеваем их вновь, поворачиваясь друг к другу спиной. В тех редких случаях, когда мы разговариваем по телефону, она забывает, что нет надобности напрягать голос, и мне приходится держать трубку в футе от своего уха.

Внимательные соседи, мы знаем многое друг о друге. Она лишь качает головой и смеется над тем, что я провожу лето, честно изучая способы размножения мхов. Ведь в это время она и ее муж Эд доят восемьдесят шесть коров, растят кукурузу, стригут овец и строят хлев для телок. В то утро мы встретились у моего почтового ящика, пока она, по ее словам, ждала «человека для ИО». «Инженерного обслуживания?» — спросила я удивленно. Это рассмешило Поли: очередное свидетельство безразличия и невежества ее ученой соседки! Белый фургон с быком на кузове пропрыгал по выбоинам к сараю. «Искусственное осеменение! — прокричала она через плечо, когда мы обе уже возвращались в свои миры по разные стороны дороги. — Твои мхи могут выбирать способ размножения, а мои телки уж точно не могут!»

И правда, мхам свойствен весь спектр репродуктивного поведения: от безудержного сексуального неистовства до пуританского воздержания. Есть сексуально активные виды, производящие миллионы потомков за один раз, есть соблюдающие безбрачие, у которых никогда не наблюдалось полового размножения. Транссексуальность не является чем-то неслыханным; представители отдельных видов свободно изменяют пол.

Экологи измеряют готовность растения к половому размножению при помощи такого показателя, как репродуктивное усилие. Это попросту отношение веса органов размножения к общему весу растения. К примеру, клен тратит куда больше энергии на производство древесины, чем на отращивание своих небольших цветков и семян-вертолетиков, которые кружатся на ветру и затем спускаются на землю. А вот у одуванчика на лугу репродуктивное усилие очень высоко — бóльшая часть его массы приходится на цветок, который затем превращается в пушистый шар с семенами.

Энергия, выделяемая для размножения, у всех тратится по-разному. Одни производят на свет несколько крупных особей, усиленно вкладываясь в них, другие — многочисленное, плохо подготовленное к жизни потомство. Поли высказывается весьма категорично в отношении тех, кто рожает детей и не поддерживает их как следует. Одна из амбарных кошек, длинношерстная красавица Блу, похоже, считает, что дети — это одноразовый ресурс. Выводок идет у нее за выводком, но она не удосуживается кормить их: пусть ищут пропитание сами! Так же поступает и мох вида Ceratodon: на участке взрытой земли у амбара, там, где пролегает коровья тропа, листья Ceratodon purpureus едва видны под плотным слоем его собственных спорофитов, которые появляются круглый год. Каждая спора, однако, настолько мала и настолько плохо подготовлена к жизни, что ее шансы на выживание исчезающе малы, как и у котят Блу. К счастью, среди амбарных кошек есть и образец хорошей матери — Оскар. Она нежно лелеет своих отпрысков из единственного помета и охотно усыновляет сирот, брошенных Блу. Поэтому во время доения ей достается свежее молоко.

Поли одобрительно отозвалась бы, например, о виде Anomodon: он растет в тени, на камне позади амбара. Anomodon начинает производит споры довольно поздно, предпочитая расходовать ресурсы на рост и выживание, а не на бесконтрольное размножение.

Две стратегии — высокое и низкое репродуктивное усилие — обычно связаны со средой обитания. В нестабильной, беспокойной среде эволюция благосклонна к видам, рождающим множество особей, которые легко разлетаются по миру. Непредсказуемость среды (окрестности коровьей тропы, где растет Ceratodon) означает, что взрослые особи рискуют погибнуть от постороннего вмешательства, поэтому выгоднее всего размножаться быстро и отправлять потомство на зеленые луга. Неизвестно, куда попадут подхваченные ветром споры, но, скорее всего, их судьба окажется не такой, как у родителей. Половое размножение дает большое преимущество и в том смысле, что гены обоих родителей образуют новые комбинации. Каждую спору можно сравнить с лотерейным билетом. Одни комбинации удачны, другие — нет, но игра стоит свеч: миллионы особей рассеиваются по местности. Одна непременно найдет клочок почвы, где необычное сочетание генов принесет ей успех. Половое размножение приводит к разнообразию, что обеспечивает существенное преимущество в непредсказуемом мире. Но это имеет свою цену: при взаимодействии яйцеклетки и сперматозоида лишь половина успешных генов родителей переходит к отпрыску, и эти гены затем тасуются в репродуктивной лотерее.

Поли, в грязных ботинках и забрызганной навозом куртке, меньше всего напоминает специалиста по генной инженерии в белом халате, и однако, она пользуется новейшими достижениями этой науки. Выпускница Корнеллского университета, она взрастила стадо голштинских коров с безупречной генетикой. Теперь ей не хочется сводить своих лучших питомиц с каким-нибудь старым быком, чтобы растрачивать добытое с таким трудом преимущество, и она прибегает к искусственному осеменению, передавая идентичные друг другу эмбрионы суррогатным матерям. Таким образом, получится стадо с минимальной генетической изменчивостью, увековечатся успешные генотипы, которые были бы уничтожены в ходе обычного полового размножения. В животноводстве такое «клонирование» применяется лишь с недавних пор, но мхам оно известно с девонского периода.

Мох нередко использует репродуктивные стратегии, ограничивающие вариативность и позволяющие сохранить благоприятные комбинации родительских генов. Каменная стена позади амбара осталась нетронутой с тех пор, как ее построили первые владельцы фермы сто семьдесят девять лет назад. В такой неизменной, предсказуемой среде лучше вести неизменный, предсказуемый образ жизни. Покрывающий стену ковром Anomodon почти за два столетия доказал, что набор его генов отлично подходит для этого конкретного места. Энергия, которую требует частое половое размножение, будет растрачена на производство уносимых ветром спор с потенциально негодными генотипами — они попросту затеряются где-нибудь. А в стабильной, благополучной среде лучше употребить эту энергию на рост и клонирование особей давно живущего здесь мха, чтобы они и дальше захватывали территорию. Так сохранится проверенный, правильный генотип, как у породистых коров.

Индивиды, составляющие популяцию, постоянно подвергаются естественному отбору, и выживают лишь наиболее приспособленные. Несколько поколений погибших амбарных котов, так и не научившихся переходить дорогу, и мертворожденные телята — наглядные примеры работы естественного отбора. Если случается такая потеря, Поли машет рукой и твердит заученную фразу: «Где животина, там и мертвечина». Пусть Поли хвастается сколько угодно: если посмотреть на ее звероферму, дело обстоит иначе. Далеко не всех животных можно назвать элитными. В одном стойле приютилась старая корова по кличке Хелен, давно уже слепая. Эта славная старушка до сих пор ходит пастись вместе со своими товарками, применяя древнюю, почтенную систему ориентации «нос в хвост». Есть еще Корнелли, осиротевший барашек: Поли принесла его домой, завернутого в памперсы, и он спал у печки, пока не вырос — тогда стало ясно, что он выживет. Но в природе редко встречается Поли, спасающая неприспособленных от косы естественного отбора. И я решила посмотреть на репродуктивные стратегии мхов с этой точки зрения. Какой выбор ведет к выживанию, а какой — к исчезновению?

Нас с Полиной свели случай и наш собственный выбор — по какой-то причине мы обе очутились здесь, в старой ферме на вершине холма. Так дом жмется к склону, укрываясь от ветра, так солнце разливает свой свет над лугом. Она бежала от ожиданий своих бостонских родственников, выбрала фермерство и крепкие запахи, отказавшись от карьеры специалиста по физиологии животных. Я прилетела сюда наподобие почтового голубя после печального развода, полная решимости начать всё заново на своих условиях. Наши мечтания нашли приют в этом месте. Поли каждый день утверждает свою самодостаточность и наслаждается обществом животных. А у меня на столе микроскоп порой соседствует с черничным пирогом.

В верхней части нашего пастбища есть заболоченный лес, заросший канадской тсугой и обнесенный изгородью — пасти животных там нельзя. Поли косит сено на близлежащем поле, рядом с ней рокочет трактор. Я машу ей, потом пролезаю под колючей проволокой и исчезаю среди деревьев. Достаточно сделать несколько шагов, и на тебя спускается тишина вместе с рассеянным зеленым светом. Тсуги, из которых сооружены мой дом и амбар Поли, были срублены здесь много поколений назад. Старые бревна и трухлявые пни покрыты одним из моих любимых мхов — Tetraphis pellucida. Я не знаю другого мха, настолько озабоченного своим благополучием. Его молодые листья светятся, словно капли росы: они полны воды. Слово «pellucida» в видовом названии обозначает именно это качество — прозрачность. Небольшие крепкие побеги чисты, просты и стоят вертикально, что внушает надежду. Каждый стебель, не более сантиметра в высоту, снабжен примерно десятком ложкообразных листьев, расположенных вокруг него в виде ступенек винтовой лестницы.

В отличие от большинства мхов, которые выбрали себе образ жизни и крепко держатся за него, Tetraphis замечателен своей гибкостью в выборе способов размножения: оно может быть половым или нет. Tetraphis уникален тем, что имеет специальные органы полового и неполового размножения, и, таким образом, занимает среднее положение, если говорить о репродуктивном выборе.

Большинство мхов способны клонировать сами себя из отвалившихся листьев или других отпавших фрагментов. Эти кусочки могут превратиться в новые взрослые особи, генетически идентичные родителям, что дает преимущество в стабильном окружении. «Клоны» остаются неподалеку от родителей, они не слишком приспособлены к освоению новых территорий. Клонирование путем расчленения может быть эффективным, но это неуклюжий и ненадежный способ отправки генов в будущее. Однако Tetraphis — аристократ неполового размножения, с превосходно вылепленным обликом, и отлично подходит для клонирования. Я встаю на колени, чтобы получше разглядеть клочки Tetraphis на старых пнях, и вижу, что вся поверхность колонии мха покрыта чем-то вроде крохотных зеленых чашечек. Эти чаши для выводковых почек на концах прямых побегов напоминают миниатюрные птичьи гнезда; сходство довершают малюсенькие яйца изумрудного цвета. «Гнездо» — это круглая чаша из листьев, расположенных внахлест, в нем покоятся яйцевидные почки. Каждая округлая почка состоит всего из десяти или двенадцати клеток, улавливающих свет и даже слабое мерцание. Увлажненная почка, в которой начался фотосинтез, вскоре станет самостоятельным растением, клоном своего родителя. А пока она остается в гнезде и ждет. Ждет события, которое унесет его прочь от родителя, туда, где есть пространство для роста, где можно создать собственную семью.

Небеса темнеют, гремит гром: время близко. Крупные капли дождя стучат по лесной подстилке, муравьи и мошки ныряют в мох, чтобы найти укрытие, иначе падающие с силой капли раздавят их. Но крепкий малыш Tetraphis с надеждой ждет — его устройство позволяет не бояться силы капель. Когда чаша с почками подвергается прямому попаданию, почки высвобождаются и вылетают наружу, гнездо пустеет. Почку может отбросить на расстояние до пятнадцати сантиметров, что для растения сантиметровой высоты совсем неплохо. В благоприятных условиях почка за одно лето производит новое растение. Споры отданы на милость переменчивого ветра, способного занести их куда угодно, они могут оказаться на скале, на крыше, посреди озера, а почки, скорее всего, окажутся в той же среде, что и родительская особь. Они служат для клонирования и поэтому содержат комбинацию генов, которая показала себя успешной на этом конкретном пне.

Споры же становятся результатом смешения генов обоих родителей, существует бессчетное множество комбинаций, и эти пылинки с необозримым потенциалом разлетаются в поисках счастья по неведомому миру за пределами пня. На этом же пне есть и другие участки, покрытые Tetraphis, но цвет его — коричневый, как у старого красного дерева. Причиной тому — густая поросль спорофитов, которые проклевываются из зеленых побегов внизу. Каждый спорофит заканчивается коробочкой, напоминающей открытую банку. Горловина ее утыкана четырьмя ржаво-красными зубцами, откуда и происходит название Tetraphis («четыре зуба»). Когда коробочка созревает, миллионы спор высыпаются и подхватываются ветром. Споры, продукт полового размножения, несут с собой перетасованные гены обоих родителей. У них есть преимущества — разнообразие и дальнее расстояние, но их шансы на успех исчезающе малы. Даже если эти крошечные организмы будут бережно перенесены в подходящее место — например, на другой еловый пень, — восемьсот тысяч спор дадут всего одно растение. Очевидно, перед нами — баланс между количеством и качеством. Почки в сотни раз больше спор и в сотни раз эффективнее их при производстве новых растений. Значительный размер и активный метаболизм открывают почкам куда более широкие перспективы. Ставя опыты, я обнаружила, что каждая десятая почка выживает и порождает новое растение.

Но вот шум сенных грабель прекращается, Поли шагает по усеянной солнечными бликами тропинке, благодарная летнему солнцу за его ласку. Я протягиваю ей свою бутылку с водой, она делает несколько глубоких глотков, вытирает губы тыльной стороной ладони и садится на еловый пень. Я показываю ей Tetraphis двух типов — колонии с бесполым размножением, почки которых для большей надежности остаются дома, и колонии, где активно идет половое размножение и отпрыски отважно пускаются по ветру. Она лишь кивает головой и смеется: знакомая история! Ее дочь, как и мать, после колледжа решила остаться с родителями и работать на земле. А старший сын Поли покинул родное гнездо и теперь учительствует на другом краю штата: ему совсем не хочется вставать до рассвета, чтобы подоить коров, и заканчивать трудовой день через много часов после возвращения стада домой.

Я смотрю на бревна и пни, покрытые Tetraphis, и обнаруживаю поразительную закономерность. Почки и споры встречаются на разных участках и почти никогда не сосуществуют рядом. Поскольку каждая репродуктивная стратегия — клонирование и половое размножение, — как правило, связаны с очень отличающимися условиями окружающей среды и конкретных разновидностей, я задаюсь вопросом о причинах такой закономерности. Почему представители одного и того же вида, на одном и том же пне, на разных участках выбирают либо клонирование, либо половое размножение? Как естественный отбор позволил одному и тому же растению демонстрировать два типа поведения? Мне пришлось надолго войти в глубоко личные отношения с Tetraphis, и я прониклась уважением и восхищением: этот мох мне как ученому многое дал.

Я сразу предположила, что причиной различия в способах репродукции является какое-либо свойство физического окружения. Может быть, неодинаковая влажность или особый набор питательных веществ в разлагающейся древесине? Я стала тщательно измерять воздействие экологических факторов, желая понять, соотносится ли какой-нибудь из них с половым размножением или клонированием. Я таскала с собой рН-метр, экспонометр, психрометр и куски гниющих бревен в упаковке, чтобы отвезти их в лабораторию для анализа влажности и содержания питательных веществ. Спустя много месяцев после получения долгожданного анализа данных я обнаружила, что никакой корреляции нет. Репродуктивный выбор Tetraphis не поддавался объяснению. Но если я что-нибудь и вынесла из скитаний по лесу, так это убеждение, что беспричинных закономерностей не бывает. А чтобы найти причину, надо было попробовать увидеть окружающую действительность так, как ее видит мох, а не человек.

В традиционных индейских сообществах обучение происходит совсем не так, как в американских государственных школах. Дети учатся, приглядываясь, прислушиваясь, набирая опыт. Ожидается, что они станут учиться у всех членов сообщества, будь то люди или нет. Прямой вопрос нередко считается грубостью. Знание нельзя взять, оно должно быть дано. Учитель дарует знание лишь тогда, когда ученик готов получить его. Часто обучение заключается во внимательном наблюдении, распознавании закономерностей и их значения с опорой на опыт. Предполагается, что есть много разновидностей правды, и для каждого рассказчика истинна его собственная реальность. Научный метод, который мне преподавали в школе, подразумевает прямые вопросы, бесцеремонное требование, вместо ожидания, что знание откроется само. Благодаря Tetraphis я стала понимать, как нужно учиться по-другому: пусть мох сам расскажет свою историю, не надо писать за него.

Мхи не говорят на нашем языке, они соприкасаются с миром не так, как мы. А потому, чтобы учиться у них, я решила сменить темп, поставить опыт, который будет длиться не месяцы, а годы. Для меня хороший опыт — это как хорошая беседа. Каждый рассказчик создает зачин для следующего. В расчете узнать, как Tetraphis выбирает репродуктивную стратегию, я попыталась выслушать его историю. Я рассматривала колонии Tetraphis с человеческой точки зрения, как куртины мха на разных стадиях размножения. И мало что выяснила. Пришлось признать: куртина мха не есть некая сущность, это произвольная единица, удобная для меня, но мало что значащая для мха. Каждый стебель мха воспринимает мир по отдельности, и, чтобы понять, как они живут, надо вести наблюдения, сомасштабные их жизни.

И я начала кропотливую работу по описи каждого побега во многих сотнях колоний Tetraphis. Я изо всех сил старалась видеть в каждом клочке Tetraphis, приобщаемом к коллекции образцов, семью, состоящую из неповторимых личностей. Каждый стебель был подсчитан, каждый побег классифицирован по биологическому роду, стадии развития, способу размножения (почки или споры). Сколько же побегов я сосчитала в общей сложности — миллионы? В густонаселенной колонии Tetraphis может иметься до трехсот побегов на квадратный сантиметр. Потом каждая колония получила обозначение. Выяснилось, что для этой работы лучше всего подходят пластмассовые коктейльные шпажки, на которые насаживают оливки: они не портятся, а благодаря ярким цветам хорошо видны на следующий год. Кроме того, мне нравилось думать, что скажут туристы при виде мшистого бревна, украшенного коктейльными палочками.

На следующий год я вернулась, узнала свои колонии по опознавательным знакам и опять сосчитала их. Я заполняла блокнот за блокнотом, описывая перемены в их жизни. Понемногу — колени утонули в лесной подстилке, нос уткнулся в пень — я начала мыслить так же, как мох.

Думаю, Поли поймет это первой. Зарабатывать на жизнь, держа молочную ферму в несколько акров посреди холмистой местности, — нелегкая задача. Она добилась успеха, потому что знает свое стадо, но не как группу, а как собрание индивидуальностей. Ее коровы не носят серег с номером — Поли знает каждую по имени. Она определяет, что Мэдж скоро отелится, по ее походке, когда та спускается с холма. Время, потраченное на изучение их привычек и потребностей, дает ей преимущество перед владельцами ферм, где молоко производится в промышленных масштабах.

Мои блокноты фиксируют судьбу каждого клочка мха, меняющийся состав этого крошечного сообщества. Если терпеливо ждать, год за годом, и не задавать прямых вопросов, Tetraphis принимается рассказывать о своей жизни. Колония, обитающая непосредственно на дереве, начинается с редких, отстоящих далеко друг от друга побегов: кругом простор. Плотность заселения низка — пятьдесят особей на квадратный сантиметр, и почти у каждого побега на конце есть чашеобразное расширение для почки. Упавшая почка превращается в бурно растущий молодой побег, и, когда я прихожу сюда на следующий год, стебли стоят уже теснее. Осматривая колонию за колонией, я выявляю примечательную закономерность: когда начинается скученность, почки исчезают. Растения внезапно перестают давать почки, вместо них видны женские побеги. Похоже, скученность дает старт половому размножению. В колонии со множеством женских особей и небольшим количеством мужских вскоре начинают появляться спорофиты. Из ярко-зеленой, благодаря скоплению почконосных побегов, колония делается бурой: это цвет спор. Проходит очередной год, и скученность возрастает еще больше, теперь на квадратный сантиметр приходится почти триста стеблей. Такая высокая плотность, видимо, приводит к радикальной перемене в сексуальном поведении. Все побеги становятся мужскими, я не вижу ни одного женского или почконосного. Итак, мы обнаружили, что Tetraphis — гермафродит, меняющий пол с женского на мужской по мере возрастания скученности внутри колонии. Такое наблюдается у некоторых видов рыб, но за мхами этого никогда не замечали.

Вознамерившись рассказать связную историю Tetraphis, я хотела быть уверена в том, что понимаю происходящее, что выбор — размножаться половым путем или давать почки — действительно определяется плотностью произрастания особей в колонии. Если это так, то стоит мне изменить плотность, как поведение мхов станет другим. Может, стоит задать непрямой вопрос, и они ответят? Чтобы задать вопрос на языке мхов, я взяла пример с деревьев Поли.

Несколько лет назад ей были нужны деньги на новый коровник, и Поли решила срубить кое-какие деревья на своем лесном участке. Она долго искала лесорубов, которые сделали бы это с наименьшим ущербом для природы и отнеслись бы к деревьям заботливо. Те срубили лес зимой, так, чтобы оголенные участки не сливались воедино, и подошли к делу очень ответственно. Весной прореженный лес покрылся ковром из снежно-белых триллиумов и желтых кандыков, выросших под лиственным пологом. Света стало больше, и старые насаждения омолодились.

Я сидела с остроконечным пинцетом в руках, склонившись над старыми, густыми зарослями Tetraphis, словно лесоруб в этом крошечном мире, и выдергивала побеги, один за другим, пока плотность не снизилась наполовину. В таком виде я их и оставила, а на следующий год вернулась, чтобы узнать, не дадут ли они ответ на мой вопрос. Непрореженный Tetraphis по-прежнему состоял из мужских особей и начинал коричневеть. А те участки, где я сделала проплешины в сплошном покрове мха, были ярко-зелеными. Проплешины заполнились бурно растущими молодыми побегами с чашами для почек на конце. Мох дал ответ по-своему. Низкая плотность — настает время почек, высокая плотность — настает время спор.

Превращение в мужские особи, похоже, имеет печальные последствия. Вновь и вновь я наблюдаю за тем, как мох, плотно покрывший пень, умирает, высыхая и коричневея. Эти колонии мужских растений, усталых, истощенных после размножения, становятся легкой добычей других мхов, живущих на том же бревне. Порой я нахожу коктейльные палочки-маркеры на участках, где старые мужские растения вида Tetraphis исчезли, уступив натиску ковровых мхов. Почему Tetraphis выбирает сексуальное поведение, которое обрекает его на гибель, почему он соглашается быть уничтоженным?

Много раз, возвращаясь к своему пню, я обнаруживала, что тщательно помеченный при помощи шпажек участок с Tetraphis исчез, осталась лишь голая древесина. Ползая на коленях, я нашла поросль Tetraphis с воткнутой шпажкой у основания пня — он упал вместе с лавиной прогнившей древесины. Пни и бревна подвержены непрерывным изменениям. Разложение древесины и деятельность животных приводят к постоянному разрушению стволов, от которых отваливается кусок за куском. Пень подобен горе с лесом-мхом, осыпавшиеся обломки лежат у его подножия, как упавшие валуны. Когда эти фрагменты летят вниз, они увлекают с собой Tetraphis, оставляя голые места, о которых я говорила выше. Что же происходит с этими участками обнаженной древесины? Приглядевшись, я замечаю, что они покрыты почками, маленькими зелеными яйцами в прогалинах, которые образовались в покрове погибшего Tetraphis. Неспокойные времена закончились, и здесь высеялись семена, из которых проклюнется новое поколение Tetraphis.

Я останавливаюсь у амбара, чтобы купить картонную упаковку со свежими коричневыми яйцами. Поли только что вернулась с какой-то встречи. Мы стоим на солнце, любуясь тем, как краски утра взбираются по стене старой силосной башни. Поли узнала, что в соседнем округе будто бы хотят открыть казино, и мы смеемся над тем, как люди опрометчиво доверяют свои деньги судьбе. «Черт, — говорит она, — нам не надо ходить в казино, чтобы делать ставки. Фермерство — тот же блек-джек, год на год не приходится». Особенно сильно колеблются цены на молоко, а корма за год могут подорожать втрое. Доход от фермы переменчив, как облака, плывущие по небу, а ссуды на оплату колледжа только растут и никогда не снижаются. И тут вступают в дело рождественские елки, овцы и кормовая кукуруза. Чтобы защититься от нестабильности, Эд и Поли решили диверсифицировать свой бизнес. Основа его — коровье стадо, но, когда цены на молоко ползут вниз, могут выручить овцы или елки, и денег хватит, чтобы оплатить детям колледж. Их предприятие выживает в эпоху исчезновения семейных ферм благодаря упорству, порожденному гибкостью. Разнообразие — фундамент стабильности.

То же самое и с Tetraphis, который страхует свои риски в непредсказуемом окружении: оползень или гниение дерева могут пресечь непрерывный рост, длившийся годами. Этот мох обретает стабильность в нестабильной среде обитания, свободно прибегая то к одной репродуктивной стратегии, то к другой. Если скученность внутри колонии невелика и есть много открытого пространства, выгоднее заниматься клонированием. Почки могут занять голую древесину быстрее, чем споры, и обладают конкурентным преимуществом по сравнению со мхами других видов. Когда становится тесно, только споры имеют шансы, и начинается половое размножение — производство спор с различным набором генов, которые будут унесены ветром далеко от родителей, страдающих от нехватки пространства. Это рулетка: спора может попасть на подходящее бревно и основать колонию — или не попасть. Ясно одно: не знающая постороннего вмешательства колония, которая остается на одном месте, погибнет.

Менее изобретательные по части размножения мхи понемногу подползают, грозя поглотить маленький Tetraphis. Но он правильно выбрал среду обитания, воспользовавшись всеми выгодами процесса гниения, которые постоянно подтачивает бревно — в этом на него можно положиться. Как раз тогда, когда истощенный Tetraphis готов сдаться на милость конкурентов, кусок бревна отваливается, обнажая свежую древесину, уничтожая соперников, а заодно и часть колонии Tetraphis. Если бы Tetraphis полагался на споры в деле завоевания открытого пространства, его конкуренты чаще одерживали бы верх. Но всего в двух сантиметрах от этого участка располагается сообщество Tetraphis в клональной фазе. С очередным дождем почки попрыгают на открытый участок и быстро произведут на свет новую колонию ярко-зеленых побегов. Разложение обновляет древесину, с ней обновляется и Tetraphis. Он играет за обе стороны, рождая почки для получения краткосрочной выгоды и споры — в расчете на долгосрочную. В этой изменчивой среде обитания естественный отбор поощряет гибкость, а не приверженность единственному репродуктивному выбору. Как ни парадоксально, виды, приспособленные к специализированному образу жизни, приходят и уходят, а Tetraphis остается, сохраняя за собой свободу выбора.

Может быть, то же самое случится и с нашей старой фермой, которая стоит здесь уже больше двух веков. На протяжении многих поколений женщины прогоняли амбарных котов с дороги, сажали сирень, растили детей под этими кленами. Вместо быков теперь специалисты по ИО, вместо бака для сбора воды — скважина. Но мир всё так же непредсказуем, мы выживем в нем лишь благодаря удаче и верному выбору.

Ландшафт возможностей

Кажется, меня разбудило молчание, неестественная тишина в серебристом предрассветном полумраке, когда обычно поют лесные дрозды. Пока я просыпалась, стряхивая с себя остатки сна, их отсутствие стало пугающе реальным. Утро в Адирондакских горах обычно наступает под бурный аккомпанемент дроздов и зарянок, но в тот день всё было иначе. Я перекатилась на другой бок и посмотрела на часы: 4:15. Лившийся снаружи свет внезапно сделался из серебристого серо-стальным, вдалеке послышался гром. Листья осин встали торчком и принялись едва заметно трепетать в тишине, призывая дождь в тишине, которую не нарушало пение птиц. Я подумала, что в предвкушении дождя они опускаются вниз. Местная поговорка гласит: «В семь утра дождь польет, в одиннадцать пройдет». Надо бы потом покататься в лодке. Я снова нырнула под одеяло, чтобы переждать непогоду. И тут до моего домика докатилась ударная волна, шарахнув по нему, как топор по дереву.

Соскочив с кровати, я побежала закрывать дверь, распахнутую порывом сильного ветра. Озеро, на которое выходили окна, пенилось и бурлило, как океан, небо стало болезненно-зеленым. Бумажные березы на берегу пригнулись к земле, приняв почти горизонтальное положение, резко дергаясь в свете молнии — белые на белом, — меж тем как по озеру проходил электрический фронт. Большая сосна, нависавшая над крыльцом, застонала, стёкла, казалось, вогнулись внутрь. Я отправила своих маленьких дочек в заднюю часть дома. Мы трепетали от страха — сейчас полетят куски стекол, расколется сосна! — крошечные, онемевшие от прихода бури.

Гром всё грохотал и грохотал: так громыхает товарный поезд, оставляя за собой тишину. Над спокойным синим озером взошло солнце. Но птиц по-прежнему не было слышно. Так будет продолжаться до конца лета.

Пятнадцатого июля 1996 года Адирондакские горы проснулись под звуки бури, самой сильной из всех, когда-либо наблюдавшихся к востоку от Миссисипи. Не торнадо, а микровзрыв, конвективная гроза, которую гнала сюда ударная волна с Великих Озер. Стихия выворачивала все деревья без разбора. Те, кто расположились лагерем, застряли в своих палатках, те, кто пошли в поход, были отрезаны от мира — тропы исчезли под завалами деревьев тридцатифутовой высоты. На помощь им послали вертолеты. Всего за час обширные участки тенистого леса превратились в нагромождение вырванных деревьев и комьев земли, освещаемое лучами летнего солнца.

Такие опустошительные бедствия, стирающие всё подряд, случаются редко, но леса выказывают завидную стойкость перед лицом несчастья. Мне говорили, что китайский иероглиф, означающий «катастрофа», используется и для другого слова — «возможность». Катастрофическое разорение открывает возможность для многих видов. Так, например, осины прекрасно приспособлены к тому, чтобы извлекать пользу из периодических потрясений. Растущие быстро и живущие недолго, они дают легкие, уносимые ветром семена, которые летят на пушистых парашютиках. Чтобы путешествовать с высокой скоростью на большие расстояния, семена оснащены лишь минимумом необходимого. Срок их жизни — несколько дней, и если они не прорастут, то погибнут. Семя, упавшее на неповрежденную лесную подстилку, не имеет ни единого шанса на успех. Его тоненький корешок, залог самодостаточности, не может пробиться сквозь массивный слой листьев, а плотный полог не пропускает солнца в достаточном количестве. Но после бури подстилка перевернута, вырванные с корнем деревья превращают ее в груду стволов и накиданной земли. Семена осины первыми селятся на опустошенных участках, падая в чистую, богатую минералами почву под ярким солнцем.

Такие бури, как эта, случаются, наверное, раз в столетие, но ветер дует каждый день, раскачивая деревья, образующие полог, ослабляя их корневую систему. Ветер — основная причина гибели деревьев в северных лиственных лесах. Тяготение побеждает всех, рано или поздно. При частых бурях, а также зимой, под слоем льда, деревья валятся буквально одно за другим: это своего рода удары маятника экологических часов. Рухнуло дерево — в пологе леса образуется просвет, столб света падает на подстилку. Эти небольшие отверстия пропускают недостаточно света для осин, но есть другие виды, спешащие извлечь выгоду из чьей-нибудь кончины. Желтая береза, скажем, укореняется на небольшом холмике, возникающем после падения дерева, быстро растет, следуя направлению светового столба, и вскоре встречается с кленами у самого полога. Холмик разрушается, а береза остается, цепляясь за землю своими корнями-ходулями. Считается, что это поздний сукцессионный вид, член доминирующей триады зрелого леса — бук-береза-клен, — и тем не менее ее присутствие обусловлено нарушением. Если падения деревьев не происходит, желтая береза исчезает, триада становится неполной. Как ни парадоксально, нарушения необходимы для стабильного существования леса.

Своей стойкостью лес, переживший нарушение, обязан разнообразию растительности. Ряд видов адаптирован к нарушениям различного рода. Американской вишне нужны просветы среднего размера, гикори — небольшие просветы и каменистая почва, сосне — прогалины, возникшие после пожара, пенсильванскому клену — участки, освобожденные погибшими от болезни деревьями. Ландшафт напоминает не до конца сложенный пазл, составленный из зеленых кусочков различного оттенка, причем на свободные места могут встать лишь строго определенные фрагменты. Такая мозаичность свойственна лесам по всему миру, от Амазонии до Адирондакских гор.

Есть что-то успокаивающее в этой картине, она отражает порядок и гармонию всего происходящего в мире. А если лес состоит из «деревьев» сантиметровой высоты? Будут ли наблюдаться в микроландшафте такая же мозаичность и такая же динамика колонизации? Применимы ли правила складывания «пазла» ко мхам? Работа со мхами прекрасна еще и тем, что ты видишь, как экологические законы большого мира, не ведая разницы в масштабе, определяют поведение крохотных существ. Мир скрепляет стремление к порядку, желание видеть всё связанным прочными нитями.

Падающие на лесную подстилку деревья вскоре станут замшелыми бревнами. Как и лес наверху, моховой покров — это мозаика, состоящая из множества видов. А если вы встанете на колени и уткнетесь носом в землю, то увидите, что ковер мха не сплошь зеленый. Здесь тоже есть небольшие просветы, земля обнажена, словно после бури. Доминирование поздних сукцессионных видов в этих местах на время прерывается: возникает микросреда, где поселяются те, кто способен на быстрые решения.

Эколог-первопроходец Джордж Эвелин Хатчинсон нашел для мира живой природы красивые слова: «экологический театр, где разыгрывается эволюционная пьеса». Гниющее бревно — не что иное, как сцена, действие происходит в просветах, где колонисты устраивают драматические представления.

Мы видим здесь Tetraphis pellucida, жизнь которого неразрывно связана с силами, вызывающими нарушения. Для обновления ему, как и осине, требуется свободное от конкуренции пространство. Когда нарушения расчищают новый участок, его почки уже тут, они готовы к колонизации. По мере того как население просвета возрастает, Tetraphis переходит к половому размножению, производя споры, которые позволят этому мху захватить еще один просвет на еще одном далеком бревне. Споры появляются ровно к тому времени, как просвет застилают ковровые мхи, и Tetraphis погибает под ними. Главное — колонизовать эти недолго существующие просветы. В отсутствие нарушений Tetraphis неспособен выжить.

Но Tetraphis не одинок. Еще один персонаж эволюционной драмы — Dicranum flagellare, у которого много общего с Tetraphis. Как и Tetraphis, он обитает на гниющих бревнах, невелик по размерам, живет недолго, быстро сдается под натиском крупных ковровых мхов. Как и Tetraphis, он растет на открытых пространствах, расчищенных в результате какого-нибудь нарушения. Как и Tetraphis, он применяет смешанную репродуктивную стратегию. Итак, перед нами — два вида, не связанных между собой, но ведущих сходный образ жизни. Они селятся на одном и том же бревне, в одно и то же время, в одном и том же лесу. Один из основных постулатов экологии гласит: если два вида очень похожи друг на друга, соперничество, вызванное одинаковыми потребностями, приведет к устранению одного из игроков. Есть победитель и проигравший, двух чемпионов быть не может. Как два вида делят одно бревно? Как они сосуществуют при таком сходстве? Вот другой постулат: сосуществование возможно только в том случае, если два вида непохожи друг на друга в каком-нибудь важном аспекте. Меня заинтересовало то, как эти два любителя открытых пространств делят среду обитания. Может быть, занимаемые ими участки различаются по освещенности, температуре, химическому составу древесины? Поскольку колонизация открытых мест для них — ключ к успеху, мне стало любопытно, как они находят такие места и начинают новую жизнь.

Листья Dicranum flagellare нельзя спутать с листьями Tetraphis, округлыми и блестящими. У Dicranum flagellare они удлиненные, с твердым кончиком, напоминающим крохотную сосновую иголку. Его репродуктивная стратегия заключается в образовании как спор (половое размножение), так и почек, характерных для неполового размножения. Но его почки — не очаровательные зародыши Tetraphis, которые рассеиваются по бревну, это щетинистые пучки на вершине каждого побега. Теоретически они могут лопнуть и выпустить «выводковые веточки», тонкие зеленые цилиндры примерно миллиметровой длины. Каждая выводковая веточка способна породить новое растение. Но возможность и реальность — разные вещи. Чтобы принести пользу, выводковая ветка должна отделиться от родительской особи и достичь оголенного участка на каком-нибудь другом бревне.

Несмотря на все старания, я не могла себе представить, как это происходит. Может, они разлетаются с каплями воды, как почки Tetraphis? Я попыталась полить их водой. Безрезультатно. Ветер? Я расставила вокруг растений липкие ловушки, чтобы обнаружить выводковые веточки, которые могли покинуть родителей. Безрезультатно. Я установила мощный вентилятор, чтобы облегчить процесс. Опять безрезультатно. Dicranum flagellare производит зародыши для будущего клонирования, но, похоже, неспособен использовать их. Нефункциональные части встречаются у многих организмов. Часто попадаются остаточные структуры, утратившие всякие функции, как аппендикс у человека. Может, и выводковые ветки тоже бесполезны.

Вместе с моим студентом Крейгом Янгом мы провели два лета, стоя на четвереньках. Мертвые стволы и колонии мха на них стали нашим миром. Каждый просвет в моховом покрове каждого бревна был подробно описан. Мы заносили в блокноты всё: влажность, свет, pH, размер, положение, названия деревьев у нас над головой и мхов по краям просвета. Вопреки распространенному мнению, научное знание не прекратило потока кровавых жертв. Мошки в мае, комары в июне, слепни в июле — все они воспользовались тем, что мы часами сидели у бревен, соединяя частички пазла. Крейг изловчился хватать наших мучителей на лету, когда они удалялись, отяжелевшие после кормежки. Его блокнот был испещрен раздавленными насекомыми и капельками нашей крови.

Наблюдения позволили выявить настолько четкую закономерность, что я пришла в восхищение. И Tetraphis, и Dicranum flagellare селились на обнаженных участках мертвых стволов, но между ними проходила очевидная черта: сегрегация была настолько полной, что мы едва ли не ожидали увидеть таблички «Только для Tetraphis» по краям просветов. На обширных просветах — от четырех квадратных дюймов — чаще всего встречался Tetraphis. Чем больше просвет, тем больше колония Tetraphis. Для Dicranum flagellare были отведены просветы поменьше, обычно размером с четвертьдолларовую монету. Поскольку на одном бревне бывают просветы, различные по форме и размеру, два вида могут сосуществовать, не вступая в конкуренцию.

Эта закономерность соотносится с мозаичностью, характерной для деревьев наверху. Tetraphis словно брал уроки у осин, распространяя много легко рассеиваемых зародышей, быстро клонируя родительские особи, чтобы занять пространство. Dicranum flagellare похож на желтую березу: он выживает, проникая даже в самый ничтожный зазор. Ковровые мхи играют ту же роль, что поздние сукцессионные виды, бук и клен, — они растут медленно, переживая всех конкурентов, которые осмеливаются прийти на эту территорию.

Но история Tetraphis и Dicranum flagellare еще сложнее, чем судьба деревьев. Выяснилось, что большие просветы, которые облюбовал Tetraphis, и маленькие, где распространялся Dicranum flagellare, находились в совершенно разных местах. Первые располагались по бокам бревен, вторые — на верхушке, с неизменной, поразительной регулярностью. Видимо, те и другие возникали по различным причинам. Но по каким?

Катастрофические бури порождают новые возможности для осин, но для Tetraphis благоприятную среду создают грибки и непреодолимое тяготение. Больше всего образованию просветов способствует бурая гниль — грибок, разрушающий дерево. Он пожирает древесину особым способом, растворяя клейкий материал между стенками клеток, так что бревно распадается на кубические фрагменты, а не на волокна, как происходит под влиянием белой гнили. На более или менее отвесной стороне бревна ослабленной гнилью древесине требуется только тяготение — или прикосновение копыта проходящего мимо оленя, — чтобы разделиться на блоки и затем рассыпаться. Когда отваливается такой кусок, вместе с ним исчезает часть ковровых конкурентов или другие колонии Tetraphis — и появляется большой оголенный участок.

А что с небольшими, теми, которые выбирает Dicranum flagellare? Происхождение их неясно, как и механизм, позволяющий нерешительным выводковым веткам этого мха отделятся от родительских особей и достигать ожидающего их просвета. У нас не было ключевого элемента пазла, и поэтому мы продолжили наблюдать, стоя на четвереньках.

Влажные бревна — идеальные угодья для слизней. Каждое утро мы видим их липкие, блестящие следы на мху, оставленные ими извилистые дорожки — послание, написанное на бревне исчезающими чернилами, письмо, которое мы попытались расшифровать с помощью эксперимента. Что, если выводковые веточки Dicranum flagellare передвигаются с помощью слизней? Мы даже подумали, что зародыши могут прикрепляться к дереву при помощи слизи, выделяемой этими моллюсками. И вот, когда утро выдавалось туманным, мы с Крейгом шли охотиться на слизней. Найдя слизня, мы бережно приподнимали его и прижимали брюшко существа к чистому стеклу микроскопа — так круглая, в чернилах, подушечка пальца прижимается к дактилоскопической карте. Затем удивленный слизень возвращался на то место, откуда был взят, на миг притворялся мертвым, а потом продолжал медленно ползти по мху. Осторожно, как детективы, снимающие отпечатки пальцев, мы приносили отпечатки слизней в лабораторию и под микроскопом изучали слизь — не найдется ли в ней зародышей мха? Да, вот оно: зеленые палочки посреди липкой субстанции! Пожалуй, мы напали на след.

По всей видимости, слизни подбирают кусочки мха, но могут ли они уносить их достаточно далеко, чтобы выводковые ветки попадали на оголенные участки? Чтобы оценить возможности слизней, мы устроили для них мини-соревнование, что-то вроде бега с препятствиями. Дорожкой послужила длинная стеклянная пластина, на гладкой поверхности которой можно было оставить сколько угодно слизи. Свежепойманные слизни разместились на одном конце пластины, посреди Dicranum flagellare с кучей выводковых веточек. Мы хотели пустить моллюсков вдоль по пластине и посмотреть, на какое расстояние они перенесут выводковые веточки. Крейг родом из Кентукки, края чистокровных лошадей и скачек на ипподроме Черчилль-Даунс; думаю, он с детства пропитан духом состязаний. Мы начали делать ставки на тех, кого считали фаворитами, и напевать себе под нос Camptown Races: дуу-даа, дуу-даа. Возникла только одна проблема: слизни отлично устроились на мху и не хотели двигаться. Они поползали, пошевелили рожками, затем вернулись на место и улеглись — крошечные черные моржи, которые греются на пляже и вовсе не думают о наших ожиданиях. Надо было расшевелить их, заставить скользить по стеклу. Что станет стимулом для слизней? Как заядлый читатель садовых каталогов, я вспомнила, что в одном из них говорилось: на ночь можно выманить слизней с грядок, засаженных салатом, расставив неглубокие поддоны с пивом. Мы поместили эту приманку, древнюю, как сама цивилизация, в конце беговой дорожки, чтобы слизни могли освежиться после гонки. Совет сработал. Рожки вытянулись в ту сторону, откуда шел запах солода, наши подопечные стряхнули с себя флегматичность и устремились к награде, оставляя липкие следы.

Гонка проходила в достаточно медленном темпе, так что мы смогли отлучиться на ланч в промежутке от старта до финиша. Оказалось, выводковые веточки Dicranum flagellare переносятся при помощи слизи моллюсков. Но почти все зародыши были брошены в считаных сантиметрах от мха, ни один не добрался до пива вместе со слизнями. Разочарованные, мы вернули слизней в лес, решив, что они мало способствуют распространению мха. Механизм переноски выводковых веточек по-прежнему оставался загадкой.

Спустя несколько дней — настала очень жаркая и влажная погода, и мы пожалели, что не взяли с собой то, чем приманивали слизней, — мы сидели, прихлопывая мух, у бревна и поглощали ланч. Бутерброд Крейга, с арахисовым маслом и клубничным желе, упал на верхнюю часть бревна, и вязкая жидкость потекла по боковине ствола. Бурундуки, обитающие рядом с полевой станцией, ничего не боятся и привыкли питаться арахисовым маслом. Они чуть ли не стучатся в двери ловушек, прося пустить их внутрь и угостить бутербродом — возмещение за беспокойство, причиненное изучающим их студентом. И вот один из них, подняв хвост и навострив уши, пошел по бревну прямо к бутерброду. Мы переглянулись и усмехнулись, когда загорелась лампочка.

На следующий день мы опять устроили гонку, разложив у стартовой черты комки Dicranum flagellare. В этот раз трасса была длинной, на одном ее конце помещались мох и бурундук-доброволец, перед которым мы положили полосу клейкой белой бумаги длиной в несколько метров. Когда открылась дверь клетки, зверек полетел пулей по мху и по трассе, вплоть до ловушки, установленной в конце. Затем мы извлекли бурундука, который корчился и извивался, и стали рассматривать его. К шерсти на брюшке и к влажным розовым лапкам прилипли кусочки зелени. Эврика! Вот они, переносчики выводковых веточек: не вода, ветер или слизни, а бурундуки. Ступая на щетинистые выводковые веточки, они ломают их, крошечные листья, как репейники, цепляются за шелковистый мех и падают там, где проходит зверек. Мы выразили нашему бурундуку горячую благодарность и отпустили его в лес, дав зверьку ядрышко арахиса.

Возможно, вы замечали, что спешащие по своим делам бурундуки редко ходят по земле, предпочитая прокладывать сложные маршруты по камням, пням, деревьям, словно играют в детскую игру «не касайся земли». В лесу скоростными дорогами для них служат бревна. День за днем мы наблюдали, как бурундуки спокойно путешествуют по нашему бревну, покрытому Dicranum flagellare. Каждый зверек ступал на него по многу раз за день, курсируя между местом кормежки и безопасной норой. Периодически они застывают на месте и смотрят вокруг себя блестящими глазами: нет ли поблизости хищников? Мы заметили, что во время этих остановок с поверхности бревна вниз летят частички мха — так отлетает прочь гравий во время резкого торможения машины. Похоже, бурундуки в ходе своих ежедневных перемещений проделывают просветы в моховом покрове, как автомобили — выбоины в дорожном покрытии. И во время каждого похода с их лапок срываются зародыши Dicranum flagellare. Мы нашли недостающий кусок пазла. Вот почему Dicranum flagellare встречается только на верхней части бревен, только там, где пробегают — туда-обратно — бурундуки, создавая условия для обитания этого невысокого мха. Как удивительно жить в мире, где порядок складывается из множества мелких событий, кажущихся случайными совпадениями.

Рано или поздно поваленное ветром дерево становится мшистым бревном, затем случается буря, и бревно покрывается целой мозаикой мхов: всё это — проявление той динамики, что создала целый лес. Сильнейший ветер валит деревья, но он же разносит семена осины, из которых вырастет новый древесный массив. Зеленые споры Tetraphis покрывают оголенный участок на боку бревна, там, где отвалилась его сгнившая часть. Желтая береза без шума поселяется на участке, освобожденном упавшим деревом, а Dicranum flagellare находит небольшие прогалины в верхней части мертвого ствола. Каждый найдет себе дом, пазл сложится — все его фрагменты одинаково важны. Нарушение и восстановление плюс упорная работа — этот цикл раз за разом повторяется в микромасштабе. Это история мхов, грибов и бурундуков, чьи судьбы переплетены друг с другом.

Мхи в городе

Если вы живете в городе, вам не надо ехать в отпуск, чтобы увидеть мхи. Конечно, их намного больше на вершине горы или на порогах реки, где вы любите ловить форель, — но всё равно они живут рядом с нами. У городских мхов есть немало общего с горожанами: они сильно разнятся между собой, прекрасно адаптируются к условиям обитания, устойчивы к стрессам и загрязнению, хорошо чувствуют себя, несмотря на темноту. И много путешествуют.

Город предоставляет мхам множество сред обитания, причем некоторые довольно редко попадаются в природе. Есть виды, куда более распространенные в рукотворном, чем в естественном окружении.

Grimmia не делает различий между гранитной скалой в Белых горах и гранитным обелиском в парке Бостон-Коммон. Известняковых утесов в природе мало, но в Чикаго они есть на каждом углу — на их колоннах и карнизах уютно устроился мох. В статуях есть всевозможные влагозадерживающие ниши, где в изобилии растет мох. Прогуливаясь по парку, загляните в складки ниспадающего плаща какого-нибудь генерала, сидящего на пьедестале, или в волнистые мраморные локоны Фемиды у здания суда. Мох принимает ванну, расположившись по краям наших фонтанов, и забивается в буквы наших надгробий.

Экологи Даг Ларсон и Джереми Лундхольм вместе со своими коллегами предположили, что стрессоустойчивые сорные растения, которые делят с людьми городские пространства, возможно, являются нашими спутниками с первых дней существования человеческого вида. Выдвинув гипотезу «городских скал», они отмечают поразительный параллелизм между флорой и фауной природных скал и вертикальных стен в городах. Многие виды сорняков, мышей, голубей, домовых воробьев, тараканов и других растений и животных эндемичны для экосистем скал и осыпных склонов. Неудивительно, что все они охотно селятся рядом с нами в городах. Это относится и к городским мхам, многие из которых — типичные обитатели скальных обнажений, природных или рукотворных. Мы склонны пренебрежительно относиться к флоре городов, считая ее жалким собранием растений-отщепенцев, вторичных видов, возникших относительно недавно, с бурным ростом городов. Гипотеза же «городских скал» гласит, что связь между людьми и этими видами могла установиться очень давно, еще до появления неандертальцев, когда и те и другие находили убежище в пещерах и скальных расселинах. Создавая города, мы привнесли в них элементы дизайна, характерные для скальной среды обитания, и наши спутники последовали за нами.

Конечно, городские мхи — совсем не то что лесные, эти мягкие коврики из перьев. Из-за суровых условий городской жизни они выглядят как небольшие подушечки, плотные дерновинки грубы, как места их обитания. На тротуарах и оконных переплетах мало влаги, и растения мха быстро высыхают. Чтобы не допустить этого, они сбиваются в тесные группы: та скудная влага, которая им доступна, делится между побегами и удерживается как можно дольше. Ceratodon purpureus образует настолько густонаселенные колонии, что при высыхании они напоминают кирпичики, а при увлажнении — зеленый бархат. Ceratodon чаще всего можно встретить там, где есть гравий, например на краю парковки или на крыше. Я видела его даже на проржавевшем старом «шевроле» и списанных железнодорожных вагонах. Каждый год он дает плотную копну пурпурных спорофитов — их не спутаешь ни с какими другими, — и те посылают споры на новые оголенные участки.

Но самый вездесущий из мхов, будь то в городе или других местах, — это Bryum argenteum, бриум серебристый. Во всех своих путешествиях я встречала Bryum: на нью-йоркском асфальте, на черепичной крыше в Кито, которую увидела из своего окна на другой день после приезда. Споры Bryum — неизменная составляющая воздушного планктона, облака спор и пыльцы, которое странствует по всему миру.

Вероятно, вы наступали на миллионы спор Bryum, не замечая этого, так как трещины в тротуарах чаще всего заполнены именно этим мхом. После дождя или проезда поливальной машины вода задерживается в крохотных каньонах — расселинах в покрытии. Трещины, полные питательных веществ — они содержатся в мусоре, который производят пешеходы, — идеально подходят для Bryum argenteum. Он получил свое название из-за серебристой поверхности сухих растений. Каждый крошечный круглый листик, длиной менее миллиметра, окаймлен шелковистыми белыми волосками, которые можно разглядеть в лупу. Блестящие волоски отражают солнечный свет и защищают растение от высыхания. В подходящих условиях растения жемчужного цвета образуют множество спорофитов, чтобы отправить свой молодняк в воздушный планктон, и нью-йоркский Bryum может легко оказаться в Гонконге. Но как правило, споры разносятся идущими людьми. Кончики побегов Bryum хрупки и фактически задуманы таким образом, чтобы легко отламываться. Сломанные кончики окажутся на подошвах чьих-нибудь ботинок и вслед за этим — на другом тротуаре: так споры Bryum argenteum распространяются по всему городу.

Исконная среда обитания Bryum argenteum довольно специфична, и в городе есть множество ее эквивалентов. Безусловно, с ростом городов этого мха стало намного больше, чем в прежнюю аграрную эпоху. В природе Bryum argenteum встречается, в частности, на базарах морских птиц, точнее, на отложениях гуано. Городской аналог птичьих базаров — засиженный голубями подоконник, где мох образует серебристые подушечки среди помета. Bryum argenteum можно обнаружить на Среднем Западе и в Арктике, где обитают соответственно луговые собачки и лемминги: он устилает вход в их норы, наподобие ковра, лежащего перед дверью квартиры. Животные мочатся в этих местах, помечая свою территорию, а Bryum argenteum изобилует именно там, где имеется много азота. Еще он любит основания городских пожарных гидрантов.

Мхи стоит высматривать и на газонах — тех, которые не обрабатывают химикатами. У основания травинок часто можно заметить нити Brachythecium, Eurhynchium и других видов.

Одна из прелестей университетской жизни — отвечать на вопросы касательно биологии, задаваемые неспециалистами. Иногда люди присылают растения, чтобы я определила их вид, интересуются тем, какое применение находит тот или иной представитель флоры. Но я удручена тем, что очень часто вопрос звучит так: как изничтожить вот это? Мой коллега, специалист по экологии почв, рассказывал, как ему позвонила встревоженная женщина: взяв написанную им брошюрку, она решила насыпать во дворе компостную кучу. Спустя несколько недель, осмотрев груду листьев и овощных огрызков, она с ужасом обнаружила среди них жуков и червей и захотела узнать, как расправиться с ними.

Однажды мне звонил владелец дома в городе, желавший узнать, как избавиться от мха на газоне. Он был почти уверен, что мох уничтожает его тщательно ухоженный газон, и жаждал мщения. Я задала несколько вопросов и выяснила, что газон располагался к северу от дома, где росли клены, дававшие густую тень. Мой собеседник заметил, что его площадь сокращается и что мох, всегда обитавший там, захватывает опустевшее пространство. Но мох не может уничтожить траву, он просто неспособен конкурировать с ней. Мох появляется на газоне тогда, когда условия для его роста более благоприятны, чем условия для роста травы. Слишком много тени или воды, слишком низкий водородный показатель, уплотнение почвы — всё это может не понравиться траве и, наоборот, привлечь мох. Уничтожение мха не поможет гибнущей траве. Лучше увеличить естественную освещенность, а еще лучше — вырвать оставшуюся траву, и пусть природа подарит вам первоклассный сад из мхов.

Если в городе выпадает много дождей, мох водится в изобилии. Сиэтл и Портленд обладают лучшими наборами городских мхов из всех, которые мне известны. Мох встречается там не только на деревьях и зданиях — долгими дождливыми зимами он появляется чуть ли не везде. Я часто ходила мимо общежития Орегонского университета, рядом с которым стояло дерево, увешанное кроссовками. Время от времени какой-нибудь шнурок сгнивал, и с дерева падал предмет обуви, весь покрытый мхом.

Похоже, орегонцы любят и ненавидят свои мхи одновременно. С одной стороны, жители штата ими в какой-то степени гордятся — они зовут себя «замшелыми» и болеют за команды с «водяными» талисманами — бобром и уткой. С другой стороны, борьба со мхом приносит большие деньги. В магазинах хозяйственных товаров полки заставлены средствами под названием «Прочь-Мох», «Мох-Ушел», «Конец-Мху». Однажды портлендские билборды были завешаны рекламой, гласившей: «Небольшой, зеленый, пушистый? Убей его!» Эти химикаты в конце концов попадают в реки и в пищевую цепочку лосося, находящегося под угрозой вымирания. А мох всегда возвращается. Кровельщики уверили домовладельцев, что мхи вызывают деградацию черепицы и, как следствие, протечки. Они с радостью будут убирать мох за ежегодную плату! Ризоиды мха предположительно проникают внутрь мельчайших трещин в черепице и ускоряют процесс ее разрушения. Но научных доказательств этого нет. Микроскопические ризоиды вряд ли могут представлять серьезную угрозу для крыши, сделанной на совесть. Один специалист из компании, покрывающей крыши черепицей, признал, что ни разу не видел повреждений, вызываемых мхом. Почему бы не оставить его на месте?

В этом райском для мха климате покрытые зеленью крыши — идеальная альтернатива бесконечной войне. Крыша с моховым покровом может предотвратить растрескивание и загибание плиток черепицы под воздействием солнечных лучей. Летом мох охлаждает поверхность, когда наступает сезон дождей, замедляет стекание ливневых вод. Кроме того, покрытая мхом крыша — это просто красиво. Золотые подушечки Dicranoweisia и толстые коврики Racomitrium смотрятся намного лучше, чем гибкая битумная черепица. И потом, мы тратим много времени и средств на удаление мха. В аккуратных пригородах, кажется, существует негласный уговор: мох на крыше — начало морального разложения, как и деградировавшая черепица. Это какая-то извращенная мораль. Мох на крыше стал признаком того, что владелец дома пренебрегает уходом за ним. Но разве не нравственнее жить в согласии с природой, чем сражаться с ней? Думаю, нам требуется новая эстетика, основанная на уважении к покрытой мхом крыше, символу ответственного отношения домовладельца к экосистеме. Чем зеленее, тем лучше! Соседи должны неодобрительно смотреть на тех, кто соскабливает с крыши мох, дружественный человеку.

Одни горожане пытаются избавиться от мха, другие приглашают его к себе. Самую впечатляющую коллекцию городских мхов я видела в манхэттенском лофте. Обычно, чтобы встретиться со своими любимыми мхами, я иду в горы или сажусь за весла, но на этот раз я спустилась в подземку, а потом поднялась в лифте на пятый этаж, высоко над улицей, и вошла к Джеки Брукнер. Это спокойная невысокая женщина, но в толпе людей ее сразу выделяет особый блеск в глазах: так разноцветный камушек хорошо виден на сером галечном пляже. Мне надо было повидаться с ней — тем летом мы обе работали с валунами.

Моим валуном был адирондакский анортозит, принесенный две тысячи лет назад ледником с берегов озера Вуш. Валун Джеки первоначально был алюминиевой арматурой с натянутой на нее стеклотканью. Она смешивала песок и гравий, получая цемент, руками лепила на его поверхности хребты и проделывала долины. Затем вдавливала почву в еще влажную поверхность. Мой валун освещался солнцем, проникавшим сквозь кленовый полог, увлажнялся ночными дождями и туманом из ручья, где в тени затаилась форель. Ее валун освещался группой светильников, подвешенных к высокому потолку чердака, и обрызгивался водой из спринклера, включавшегося в определенное время. Он помещался в голубом пластмассовом бассейне, где под кувшинками прятались золотые рыбки. Мой валун назывался «№ 11N». Ее валун назывался «Прима» — сокращение от Prima Lingua, «Первый язык».

Джеки — художник-энвайронменталист. Ее лофт полон идей, воплощенных в жизнь: стулья из земли, гнезда из корней и проволоки, коллекция ног, ног издольщиков, вылепленных из той же глины, что скрывалась под собираемым ими хлопком.

Prima Lingua: первый язык озвучивает слова на первом языке — звук воды, текущей по камню. Грозное присутствие Примы — ее высота составляет шесть футов — говорит также об экологических процессах, круговороте воды и питательных веществ, взаимосвязи живого и неживого. Творение Джеки — это не просто «камень» и вода, это живой валун, покрытый мхом. На подготовленную поверхность сперва приземляются споры мха, носящиеся над улицами Манхэттена и влетающие в окно. Среди первопоселенцев — Bryum argenteum и Ceratodon purpureus. Мхи и камни созданы для того, чтобы быть вместе, каким бы ни было их происхождение. Во время прогулок и поездок Джеки собирает кусочки мха и приглашает их поселиться у себя вместе с Примой. Там, где созданы нужные условия, зарождается удивительное сообщество.

Прима еще и восстанавливает нарушенную экологию, обладая не только визуальной, но и функциональной красотой. Живая скульптура активно очищает воду, которая течет сквозь нее. Мхи превосходно удаляют токсичные вещества из воды, связывая их со стенками клеток. Творение Джеки используется для очистки сточных вод и защиты городских рек и ручьев.

Мы вдвоем приникли к Приме с лупами в руках, исследуя картину видов, рассматривая клещей и ногохвосток, которые перемещаются среди листьев. Джеки создает свои произведения при помощи протонем и спорофитов, которые изучила досконально. На одном столе с набросками и баночками туши стоит маленький микроскоп. Над рабочим столом висят рисунки, изображающие архегоний. Вот печальная правда: многие ученые считают, что для постижения механизмов природы есть лишь один метод. Кажется, художники, в отличие от них, не верят в существование единственной истины. Помогая возникнуть сообществу мхов, Джеки узнала больше о жизни мха на камнях, чем любой известный мне ученый. Мы проговорили полночи под ободрительное бормотание Примы.

Городские жители каждый день испытывают на себе последствия загрязнения: выхлопные газы автомобилей, дым заводов и котельных… Когда вы делаете вдох, воздух втягивается всё глубже и глубже в ваши легкие, идет по крошечным разветвленным путям, подбираясь всё ближе к кровотоку, которому он принесет кислород. В альвеолах ваше дыхание и вашу кровь разделяет всего одна клетка. Благодаря тому что клетки блестящие и влажные, кислород растворяется и проходит сквозь них. Посредством этой тонкой водянистой пленки, помещенной глубоко в легких, наши тела неразрывно связаны с атмосферой. В этом есть плюсы и минусы. Широкая распространенность астмы в городах — симптом более общей проблемы, касающейся качества воздуха, о котором может поведать состояние мхов. Мхи и лишайники очень чувствительны к загрязнению воздушной среды. Деревья на улицах, когда-то покрытые мхом, лишились его. Посмотрите на деревья в своем районе: присутствие или отсутствие мха способно кое о чем сказать. Мох на улице — всё равно что канарейка в шахте.

Мхи гораздо острее откликаются на загрязнение воздуха, чем высшие растения. Особенно серьезную тревогу вызывает двуокись серы, которую выбрасывают электростанции. Это побочный продукт сжиганий ископаемого топлива, которое отличается высоким содержанием серы. Листья трав, кустарников и деревьев имеют многослойную структуру и покрыты восковидным слоем — оболочкой. У мха нет такой защиты. Толщина его листьев составляет всего одну клетку, поэтому он, наподобие нежной ткани вашего легкого, находится в прямом контакте с атмосферой. Это дает много преимуществ, когда воздух чистый, но становится губительным в местах, загрязненных двуокисью серы. Лист мха очень похож на альвеолу, он функционирует, только будучи влажным. Водяная пленка способствует благотворному обмену газами, участвующими в фотосинтезе, — кислородом и двуокисью углерода. Но при встрече с водяной пленкой двуокись серы превращается в серную кислоту. Окись азота, которая содержится в выхлопных газах, превращается в азотную кислоту — кислая среда, в которую погружен лист, становится еще более кислой. Без защиты в виде серозной оболочки ткань листа умирает, становясь обесцвеченной и бледной. В таких суровых условиях большинство мхов погибает, и центр города с его высоким загрязнением почти полностью лишается этих растений. Мхи начали пропадать из городов вскоре после начала индустриализации и продолжают исчезать везде, где воздух сильно загрязнен. Не менее тридцати видов, которые некогда отлично чувствовали себя в городах, практически перестали существовать по этой причине.

Чувствительность мха к качеству воздуха делает его своего рода биологическим датчиком загрязнения. У каждого вида есть свой порог загрязнения, более или менее неизменный. По тому, какие мхи живут на дереве, можно судить о качестве воздуха. Так, присутствие Ulota crispa — маленьких куполов размером с десятицентовик — указывает на то, что содержание двуокиси серы составляет менее 0,004 промилле: этот вид очень чувствителен к загрязнению. Городские бриологи заметили, что флора мхов в городе может быть представлена в виде концентрических кругов, расходящихся от центра города. В центре города мха зачастую нет, в следующей зоне обитают виды, особенно устойчивые к загрязнению, и чем дальше от центра, тем выше разнообразие. Вот хорошая новость: когда чистота воздуха повышается, мхи возвращаются.

Есть люди — например, я — вообще неспособные жить в городе. Я приезжаю в город только по необходимости и покидаю его при первой возможности. Сельские жители напоминают Thuidium delicatulum. Чтобы вести привольную жизнь, нам нужны обширные пространства, тень и влага, тихие ручьи, а не шумные улицы. Мы существуем в медленном ритме и не слишком устойчивы к стрессам. В городе это становится минусом. Нью-Йорк требует быть как Ceratodon — быстро расти, постоянно меняться, уметь вести себя внутри толпы. Городской ландшафт — не родной для мхов и людей, и всё же те и другие, способные к адаптации и устойчивые к стрессам, сделали своим домом городские скалы. В следующий раз, когда автобус станет опаздывать, воспользуйтесь минутами ожидания и оглянитесь вокруг в поисках признаков жизни. Мох на деревьях — добрый знак, его отсутствие — повод для беспокойства. И повсюду под вашими ногами будет Bryum argenteum. Среди шума, дыма, людей, толкающих друг друга локтями, вид мха в расселине успокаивает.

Сеть, основанная на взаимности: как используют мох коренные жители

Как только запахнет горящим шалфеем, рябь на поверхности моего разума исчезает, я словно смотрю глубоко в толщу прозрачной, пронизанной лучами солнца воды. Я шепчу молитву в окружении клубов дыма и слышу, как каждое слово отдается внутри меня. Мой дядя, Большой Медведь, окуривает нас древним способом, призывая мудреца донести свои мысли до Создателя. Дым наших священных растений — это мысль, ставшая зримой, а его мысли — благодать, вдыхаемая нами.

Голос Большого Медведя низок — днем он ездил в город, пытаясь заполучить заброшенное здание школы у подножия Сьерры. Я восхищена тем, как он перемещается в обоих мирах — в кабинетах чиновников и в своей исконной среде. Он мечтает открыть для здешних ребят школу нового вида. Там будут учить главному: как читать в реке, чтобы поймать рыбу, как собирать съедобные растения, как жить, проявляя уважение к полученным дарам. Большой Медведь ценит современное образование и гордится тем, что его внуки — круглые отличники. Но, работая с неблагополучными семьями, он ежедневно наблюдает издержки системы обучения, в которой не преподают уважения к природе.

Коренные жители понимают, что каждому живому существу отведена особая роль. Каждое существо наделено каким-то даром, собственным разумом и духом, имеет свою историю. Как сказано в наших историях, Создатель вручил всё это нам: таково его изначальное повеление. Суть образования — в том, чтобы выявить дар каждого и научить правильно пользоваться им.

Дар влечет за собой обязанность — необходимость заботиться друг о друге. Лесной Дрозд получил дар пения, его обязанность — произносить вечернюю молитву. Клен получил дар выделения сладкого сока и обязан делиться этим соком с людьми, питая их в голодное время года. Это сеть, основанная на взаимности, о которой говорят старшие и которая связывает всех нас. Я не вижу никаких противоречий между историей о сотворении мира и моей научной подготовкой. Изучая природные сообщества, я всё время наблюдаю взаимность. У шалфея — свой долг: набирать воды в свои листья и поить ею кроликов, давать приют перепелкам. Его обязанности связаны и с людьми. Шалфей помогает нам изгнать из разума дурные мысли и вознести к небу благие помыслы. Роль мхов состоит в том, чтобы прикрывать камни, очищать воду, делать мягкими птичьи гнезда. Это очевидно. Но я задаюсь вопросом: каким даром они делятся с людьми?

Если каждое растение играет свою особую роль и связано с людскими жизнями, как узнать, в чем заключается эта роль? Как использовать растение в соответствии с полученным им даром? Традиционное экологическое знание, интеллектуальный близнец науки, поколениями — число их не поддается счету — передавалось из уст в уста. Оно переходило от бабки к внучке, когда те собирали травы на лугу, от дяди к племяннику, когда те вместе рыбачили, а на следующий год его получали ученики школы Большого Медведя. Но где его первоисточник? Как люди узнают, что вот это растение полезно при родах, а вот это — скрывает запах охотника? Как и научная информация, традиционное знание проистекает из тщательного и систематического наблюдения за природой, из бесчисленного количества жизненных экспериментов. Традиционное знание коренится в тесной связи с родным краем, где сама земля становится учителем. Чтобы обрести знание о растениях, надо смотреть, что едят животные, как Медведь собирает лилии, как Белка откусывает веточку клена. А еще это знание дают сами растения, открывая свои дары внимательному наблюдателю.

Стерилизованная жизнь в пригородах отрезала нас от растений, поддерживающих наше существование. Их роль скрыта за наслоениями маркетинга и технологий. Вы не услышите шелеста листьев кукурузы, шурша хлопьями сухого завтрака. Большинство людей утратило способность распознавать лекарственные растения, увидев их в природе, — вместо этого они читают «инструкции по употреблению» на прочно закупоренной бутылке с настойкой эхинацеи.

Кто разглядит ее сиреневые лепестки в этом обличье? Теперь мы даже не знаем их имен. Среднестатистическому человеку известны названия от силы десятка растений, среди которых есть и такие, как «рождественская елка». Утрата их имен — шаг на пути к утрате уважения. Знание их имен — шаг на пути к восстановлению связи с ними.

Мне очень повезло. Я росла, узнавая о растениях, бродя по полям, пачкая пальцы соком крошечных ягод дикой земляники. Мои корзины выходили довольно неуклюжими, но мне нравилось собирать ивовые прутья и вымачивать их в ручье. Мать открыла мне имена растений, отец рассказал, из каких деревьев получаются самые хорошие дрова. Когда я пошла в колледж и стала изучать ботанику, пришлось направить внимание на другое. Я узнала всё о физиологии и анатомии растений, распределении сред обитания, биологии клеток. Мы вдумчиво изучали взаимодействие растений с насекомыми, грибами, животными. Но не помню, чтобы хоть один раз был упомянуты люди, особенно коренные жители, хотя наш колледж стоит на землях племени Онондага, когда-то бывших центром великой Лиги ирокезов. Людей тщательно убирали из всех рассказов, не знаю, случайно или намеренно. Мне показалось, что престиж науки отчего-то потускнеет, если она будет касаться отношений человека с природой. А потому, когда Джинни предложила мне вести вместе с ней экскурсии, посвященные растениям на онондагских землях, я поначалу отказалась, с горечью признав, что могу лишь назвать имена и дать объяснения экологического свойства. Впоследствии выяснилось, что Джинни очень ценила научный метод мышления, который я привнесла в эти занятия, но мне пришлось вбирать гораздо больше знаний, чем давать.

К счастью, у меня были хорошие учителя. Я благодарна за наставничество моему другу и учителю Джинни Шенандоа, травнице и повивальной бабке из племени Онондага. В ней есть нечто основательное, она ходит так, словно постоянно думает о земле у себя под ногами. Мы образовали прекрасный союз. Я выкладывала всё, что знала о биологии увиденных нами растений, она делилась вековечным знанием об их использовании. Шагая рядом с ней, срезая кусочки коры крушины, применяемой при родах, и тополиные почки для изготовления мазей, я начала понимать лес по-другому. Раньше я увлеченно изучала сложные отношения между растениями и остальной экосистемой. От Джинни я узнала, как лечить кашель дочки при помощи сиропа из ягод черемухи, собранных на моем холме, как сбивать жар, давая ей отвар посконника, сорванного у моего пруда. Отправляясь за зеленью к обеду, я восстанавливала отношения с лесом, которые поддерживала в детстве — основанные на соучастии, взаимности и признательности. Почти невозможно думать о земле с научной бесстрастностью, наевшись дикого лука-порея, пахучего, горячего, приправленного маслом.

К тому времени я уже давно погрузилась в жизнь мхов, но вдруг поняла, что мы приближались друг к другу не ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Наши встречи проходили исключительно в интеллектуальной плоскости. Они рассказывали мне о том, как живут, но наши жизни не образовывали единого целого. Чтобы узнать их как следует, мне надо было понять, какую роль отвели им в начале мира. Что шепнул им Творец относительно их дара — заботиться о людях? Я спросила Джинни, что делал ее народ со мхом; она не знала. Мох не служил ни лекарством, ни пищей. Я твердо знаю, что мох — часть сети, основанной на взаимности, но непосредственного соприкосновения не было в течение многих поколений. Как же нам узнать об этом? Джинни показала мне, что растения помнят всё, даже если люди что-то забыли.

Традиционное знание подразумевает, что один из способов постичь дар того или иного растения — следить за тем, как оно приходит и уходит. Это полностью соответствует взгляду коренных жителей: каждое растение — существо со своей волей. Предполагается, что они приходят, когда в них возникает надобность, туда, где она возникает. Как-то раз — дело было весной — Джинни рассказала мне о новом растении на старом камне в ее живой изгороди. Среди лютиков и мальв появилось множество голубых цветов вербены. Раньше Джинни не видела ее там. Я попыталась найти объяснение — мол, из-за влажной весны изменились свойства почвы. Помню, Джинни скептически подняла брови, но из уважения ко мне не стала меня прерывать. Летом того года у невестки Джинни выявили заболевание печени, и она пришла за помощью. Вербена — прекрасное тонизирующее средство для печени, и вот она ждала женщину, укоренившись в изгороди. Растения раз за разом приходят, когда в них возникает нужда. Поможет ли эта закономерность выяснить, как употребляют мхи? Они вырастают где угодно, являются частью повседневного ландшафта и так малы, что ускользают от нашего внимания. Возможно, это говорит о том, что они играют какую-то роль в нашем быту, но небольшую, и потому мы их не замечаем. Это мелкие повседневные вещи, но, когда они пропадают, нам очень не хватает их.

Я расспросила Большого Медведя и других старейшин о мхе — безрезультатно. Слишком много поколений, слишком много лет поддерживаемой властями ассимиляции разделяют сегодняшних старейшин и тех, которые применяли мох. Много пропало от неиспользования. Как истинный ученый, я пошла в библиотеку и стала рыться в полевых заметках антропологов, отыскивая древние сведения о мхе, изучать старые этнографические описания, стараясь найти хотя бы легкий намек на то, что сказали бы люди былых времен в ответ на мой вопрос. Я надеялась, что случится, как с воскурениями, когда мысли мудрецов становятся зримыми.

Мне страшно нравилось собирать растения, набивать свою корзину корнями и листьями. Обычно мне нужно что-либо определенное: я собираю ягоды бузины, когда те созревают, плоды бергамота — когда они полны масла. Но самое важное — это прогулка сама по себе, приносящая неожиданные открытия в тот момент, когда ты ищешь что-нибудь другое. Такое же чувство я испытывала в библиотеке.

Занятия в ней напоминают сбор ягод — мирное поле с книгами, сосредоточенное внимание во время поиска, знание, что в дебрях таится что-то стоящее.

Я листала словари индейских языков: нет ли там особых слов для видов мха? Ведь если мох — часть ежедневного словаря, значит, он используется ежедневно. В давно забытых трудах разных научных обществ я нашла даже не одно слово, а много. «Мох», «древесный мох», «ягодный мох», «скальный мох», «водяной мох», «ольховый мох». А в словаре английского языка, лежащем на моем столе, — всего одно слово для двадцати двух тысяч видов.

Мхи встречаются в любой среде обитания и получают от людей имена. Но я обнаружила лишь отрывочные сведения о них в рассказах, записанных антропологами. Может, они играли совсем небольшую роль, и их не считали достойными упоминания. Или же спрашивающие знали слишком мало. Я нашла, например, данные о сооружении построек, от больших общих домов до вигвамов, полные подробностей: как обтесывали доски, как покрывали крышу берестой. Но почти ничего не говорилось о том, что мхом законопачивали щели между бревнами. Это не стоит внимания — до тех пор, пока в жилище не врывается зимний воздух. Порывы ледяного ветра, хлещущие в шею, заставляют подумать о них.

Мох с его изоляционными свойствами хорошо подходит и для защиты кистей и ступней в зимнее время. Роясь в источниках, я выяснила, что северные народы всегда подбивали зимние башмаки и рукавицы мягким мхом для дополнительного утепления. У «Тирольского ледяного человека» — тела возрастом 5200 лет, найденного в тающем леднике, — обувь была выстлана мхом разных видов, в том числе Neckera complanata. Именно мох дал важный ключ к решению загадки его происхождения — Neckera встречается только в горных долинах, которые начинаются в шестидесяти милях от места находки. В северном лесу, где перистые мхи устилают почву под елями, они широко применялись для изготовления постельных принадлежностей и подушек, так как способны хранить тепло. Линней, «отец современной таксономии растений», сообщает, что спал на переносной подстилке из мха Polytrichum, путешествуя по Лапландии. Подушка из мха Hypnum, как утверждают, навевала особые сны (само родовое название Hypnum отсылает к трансу).

Я узнала из некоторых записок, что мох вплетают в корзины для красоты, что его используют как фитили в лампах и для мытья посуды. И с радостью отметила для себя, что люди не забыли о мхе, что мох нужен им в быту. Но одновременно я испытала разочарование. Нигде не говорилось об особом даре Создателя, той единственной роли, которую не может исполнить ни одно другое растение. В конце концов, подбить обувь можно и сухой травой, а на подстилку годятся сосновые иглы. Я надеялась наткнуться на упоминания о таком использовании, которое отражало бы суть «мшистости». Я надеялась узнать о том, что в те далекие времена люди открывали для себя мох тем же способом, что и я.

Штудии в библиотеке позволили мне продвинуться чуть дальше, но интуиция подсказывала, что собранные там сведения неполны. У каждого способа познания есть плюсы и минусы. Сидя за стопкой книг, я прервала чтение и вспомнила, как мы с Джин- ни ходили на поиски растений, стоило растаять снегу — сквозь тусклые листья, оставшиеся с осени, уже пробивались первые побеги. Одним из первых растений, которые уже были в цвету, оказалась мать-и-мачеха, росшая на каменистых берегах речки Онондага. Ботаник мог бы объяснить это предпочтение — март, берега водного потока — физиологическими особенностями или непереносимостью конкуренции. Может, и так. Но в племени Онондага считают, что мать-и-мачеха растет близ места, где используется: лекарство встречается недалеко от больных. После долгой зимы, когда сходит лед, бегущая вода неумолимо притягивает детей: они бродят и плещутся в ручьях, пускают палки по течению, промокают насквозь, не обращая внимания на сильный холод, а потом возвращаются домой и ночью просыпаются от кашля. Отвар мать-и-мачехи хорошо справляется с кашлем именно этого вида — когда ребенок замочит ноги. Вот еще один принцип индейского знания о природе: мы можем узнать об использовании растения, посмотрев на место его произрастания. Известно, например, что лекарственные растения часто встречаются неподалеку от источника болезни. Рассказы Джинни никоим образом не отрицают научных объяснений, но вопрос ставится шире: не только «как» мать-и-мачеха растет по берегам речки, но и «почему». Это знание уходит в те области, куда за ним не может последовать физиология растений.

Назначение растения можно определить по месту его обитания. Я вспоминаю об этом, когда пробираюсь через лес и по ошибке хватаюсь за стебель ядовитого плюща, чтобы забраться на крутой берег. После этого я сразу же смотрю, что растет рядом. Вот пример выдающейся верности: бальзамин двухцветковый растет на таких же влажных почвах, что и ядовитый плющ. Я раздавливаю сочный стебель ладонями, удовлетворенно слушая хруст и наблюдая за тем, как брызжет сок, затем втираю себе в руки эту жидкость-противоядие. Теперь у меня не появится сыпи.

Итак, зная, где водится растение, можно узнать о его использовании. Что же говорит нам мох? Я размышляю о том, где он живет: в трясинах, по берегам рек, у водопадов, там, куда долетают брызги воды и где резвится лосось. Если этих признаков недостаточно, то мох раскрывает свой дар каждый раз во время дождя. Мох по своей природе тянется к воде. Поглядите, каким становится сухой и жесткий мох, распухая от воды после грозы. Он рассказывает о своей роли таким откровенным и замечательным языком, какого я не находила в библиотечных книгах.

Возможно, антропологи XIX века собрали так мало информации о мхе по той причине, что большинство наблюдавших за жизнью туземцев принадлежали к верхушке общества. В своих исследованиях они сосредотачивались на том, что могли видеть. А то, что они могли видеть, обуславливалось миром, из которого они явились. Оставленные ими блокноты полны сведений о мужчинах — охотниках, рыболовах, изготовителях орудий труда. Если мох использовался в оружии — например, в качестве прокладки между древком и наконечником гарпуна, — он описывался довольно-таки подробно. И вот, когда я уже была готова сдаться, нашлось то самое, одна-единственная запись. Запись в своей краткости выглядит почти стыдливой: «Мхи широко применялись для изготовления пеленок и гигиенических салфеток».

Можно представить себе, какие сложные отношения кроются за этой единственной записью, урезанной до одного предложения. Главные способы применения мха, раскрывающие его самый яркий дар, были уделом женщин, которые пускали мох на вещи каждодневного пользования. Я почему-то не удивляюсь тому, что этнографы-джентльмены не уделяли особого внимания уходу за ребенком, особенно неблагодарной, но необходимой процедуре смены пеленок. А что может быть важнее для выживания семейства, чем благополучие ребенка? Сегодня у нас есть одноразовые памперсы и антисептические влажные салфетки для малышей, мы не представляем, как справлялись бы без них. Я попыталась представить, как целый день ношу ребенка на спине без благословенных памперсов, и эта картина мне не понравилась. Я знаю наверняка: наши прапрапрапрабабки нашли бы остроумное решение. Мхи продемонстрировали свою полезность для этого важнейшего аспекта семейной жизни. Не говоря уже о смирении. Внутри колыбели для младенца сооружали уютное гнездышко из сухого мха. Нам известно, что мох вида Sphagnum способен впитывать воду, в двадцать, тридцать, сорок раз превышающую его собственный вес: достойный соперник памперса! Так выглядели первые одноразовые пеленки. Мешочек, набитый мхом, был для тогдашних матерей, пожалуй, так же необходим, как для сегодняшних — вездесущая сумка с подгузниками. В сухом Sphagnum много заполненных воздухом пустот, поэтому он всасывает мочу с кожи малыша точно так же, как влагу с болота. Более того, вяжущая способность — имеющаяся благодаря кислоте — и легкие антисептические свойства предотвращают появление опрелостей. Губчатые мхи всегда под рукой, как и мать-и-мачеха, они растут по краям мелких водоемов, над которыми склоняются женщины, чтобы помыть ребенка. Они приходят тогда, когда в них есть надобность. Как мать на пороге нового тысячелетия, я чувствую некоторое сожаление: мои дети никогда не ощущали прикосновения мягкого мха, а памперсы неспособны наладить для них такую же связь с окружающим миром.

Жизнь женщины тесно связана со мхом также во время месячных — во многих традиционных культурах они называются «лунным временем». Сухой мох часто использовался в качестве гигиенических салфеток. И вновь сведения, собранные этнографами, выглядят отрывочно: мужчин не знакомили с тем, чем занимаются женщины на протяжении своего ежемесячного заключения в особых хижинах. Как мне представляется, в этих хижинах собирались женщины, у которых месячные наступали в одно и то же время: так бывает в сообществах, привычных к ночной темноте, не нарушаемой искусственным светом. Антропологи обычно утверждают, что во время месячных женщин исключали из повседневной жизни как «нечистых». Но этот постулат основан на допущениях ученых, а не рассказах самих туземных женщин, которые гласят нечто совсем иное. Женщины из племени юрок говорят, что это время отведено для медитации, что в горах есть особые водоемы, где имеют право омывать свои тела только женщины, у которых наступило «лунное время». По словам ирокезок, запреты на те или иные действия в «лунное время» связаны с тем, что женщины в эти дни достигают вершин духовной мощи, и могучий поток энергии может нарушить энергетическое равновесие, сложившееся вокруг них. В некоторых племенах менструальное заключение используется женщинами для духовного очищения и совершенствования — аналог очищения при помощи пара, практикуемого мужчинами. Среди прочих предметов в хижинах явно были и корзины со мхом, тщательно отобранным, чтобы служить этой цели. Мы неизбежно приходим к выводу, что женский взгляд был натренирован на различение мхов, что женщины знали их текстуру и создали свою таксономию задолго до Линнея. Благочестивые миссионерки, должно быть, кривились от ужаса, узнавая о таких практиках, но я думаю, что при переходе к прокипяченным белым тряпкам кое-что было утрачено.

Я обнаружила альтернативный труд по этнографии, написанный женщиной — Эрной Гунтер. Он содержит множество замечаний относительно женской работы, особенно приготовления пищи. Сам мох не шел в пищу. Я пробовала его: резкий, горький вкус способен прогнать любую мысль о блюде из этого растения. Однако у племен, обитавших на дождливом тихоокеанском побережье нынешних северо-западных штатов, мох был важным компонентом готовки. Два основных продукта питания в бассейне реки Колумбия — лосось и подземный побег камассии, которые ценятся за их способность поддерживать силы. При этом оба связаны со мхом.

Добыча лосося обычно требует участия всех членов семейства. Ловлей как таковой занимаются мужчины, женщины подготавливают рыбу к вялению на костре из ольховых поленьев. Вяленый копченый лосось будет кормить племя целый год, но всё следует делать тщательно, чтобы продукт вышел качественным и безопасным. Прежде чем приступить к вялению, свежепойманную рыбу надо очистить от скользкой чешуи. Тем самым удаляются потенциально ядовитые вещества и, кроме того, рыба не сморщивается при вялении. Некогда лосося протирали мхом. Этнографы, которые изучали племена, говорящие на языке чинук, указывают, что женщины держат большие запасы мха в коробках и корзинах — он должен быть всегда под рукой, когда у лосося начинается нерест.

Мхи играют вспомогательную роль в приготовлении другого основного продукта питания на северо-западе — камассии (Camassia quamash). Это растение, которое относится к семейству спаржевых, весной дает ярко-синие цветы. Влажные луга, на которых оно произрастает, были предметом тщательной заботы индейских племен, в частности таких, как Не-Персе, Калапуйя и Уматилла. Индейцы проделывали кропотливую работу — сжигали лишнюю растительность, пропалывали поля, вскапывали их; результатом становились обширные пространства, засаженные камассией. Льюис и Кларк сообщают о таких протяженных долинах с посевами камассии, что издалека они казались сверкающими синими озерами. После тяжелого перехода через горы Биттеррут члены их экспедиции оказались на грани голода. Индейцы Не-Персе поделились с ними зимними запасами камассии и тем спасли им жизнь.

Растущая под землей луковица, крахмалистая и хрустящая, по вкусу напоминает сырой картофель. Обычно камассию не едят свежей, ее готовят таким образом, что получается густая паста, сладкая, как патока. Для этого роют ямы, где камассия запекается на пару. Яма выстилается изнутри горячими камнями, в нее кладут луковицы и укрывают их ковром из влажного мха. Затем в яму помещают следующую партию луковиц. Так образуется несколько слоев мха и камассии. Поверх всего этого набрасывают папоротники и над ямой разводят костер, который горит всю ночь. Влажный мох дает пар, который проникает в луковицы, и те запекаются, пока не становятся темно-коричневыми. Потом печь открывают и остужают, распаренной камассии придают форму буханки или кирпича, удобную для хранения. Камассию употребляли в пищу круглый год и широко продавали по всему западу в упаковке из мха и папоротника.

Камассия и сегодня остается почитаемой церемониальной едой у западных племен. У индейцев Онондага, живущих на севере штата Нью-Йорк, круглый год совершаются благодарственные церемонии в адрес тех или иных растений, по мере того как появляются их плоды: сначала клен, затем клубника, бобы, кукуруза. Калифорнийские Большие Медведи каждый октябрь устраивают празднество в честь желудей. Насколько мне известно, для мхов не существует особых церемоний. Возможно, эти скромные растения уместнее прославлять в ходе повседневных действий. Они помогают нам укачивать детей, останавливать кровь, исцелять раны, защищаться от холода — разве не благодаря этому мы находим свое место во Вселенной и чувствуем сопричастность к живым существам во всём мире?

Люди собираются вместе, чтобы отблагодарить растения, яркие и малозаметные, ведь те выполнили свои обязанности перед людьми, позаботившись о них. В честь них жгут табак. Для моего племени табак — носитель знания. Мне кажется, следует уважать различные пути, ведущие к знанию, наставников, вразумляющих нас устно и письменно, — и наставников из числа растений. Пора обратиться мыслями к нашим собственным обязанностям. Каков наш дар внутри сети, основанной на взаимности, какова наша обязанность по отношению к растениям?

Наставники былых времен говорили, что задача людей — в том, чтобы проявлять уважение и осуществлять разумное руководство. Наша обязанность — заботиться о растениях и о земле таким образом, чтобы почитать всё живое. Как нас учили, использовать растение — значит проявлять уважение к его природе, и мы используем их так, чтобы они по-прежнему приносили нам дары. Задача нашего священного мудреца — делать мысли видимыми для Создателя. Мы можем учиться у этого наставника и жить так, чтобы наши мысли, полные уважения и признательности, стали видимы всему миру.

Красная кроссовка

Я танцую одна на залитом солнцем болоте, земля под моими ногами медленно волнуется. Наступает долгое мгновение, когда меня мучает морская болезнь, а нога зависает в воздухе, ожидая, когда сможет опуститься на твердое место. С каждым шагом поверхность опять волнуется, словно я хожу по водяной кровати. Я протягиваю руку, чтобы обрести устойчивость, и хватаюсь за ветку лиственницы, но из-за долгого стояния на одном месте моя лодыжка погрузилась в холодную воду. Трясина засасывает мою ногу, я вытаскиваю ее с медленным всасывающим звуком — нога до середины голени покрыта черной грязью. Я рада, что оставила ботинки на вершине песчаного холма. Моя старая красная кроссовка лежит где-то в глубине трясины, потерянная несколько лет назад во время очередной исследовательской поездки. Теперь я хожу босиком. Если не считать ее склонности к краже обуви, трясина — прекрасное место для того, чтобы провести здесь несколько часов в августовский день.

Окаймляющие болото деревья отгораживают его от леса. На фоне стоящих стеной темных елей мерцает Sphagnum — круглый зеленый светлячок. Здесь тесно соседствуют зримый и незримый миры, о которых говорили наши старейшины, — освещенная солнцем поверхность болота и темные глубины пруда. То, что видит глаз, лишь малая часть того, что тут есть.

Земли моих предков — лесные пространства вокруг Великих Озер — испещрены котловинами болот. Народ Анишинабе проводит свои церемонии, пользуясь Водяным барабаном, настолько священным, что посторонние не должны его видеть. Это оленья шкура, натянутая на деревянную чашу со священной водой. Водяной барабан «символизирует биение сердца воды, вселенной, творения и людей». Деревянная чаша — знак почтения к растениям, шкура — к животным, вода — к Матери-Земле. Барабан перехвачен обручем, обозначающим круг, в котором движется всё сущее — рождение, рост, смерть, круг времен года, круг наших лет.

Нет в мире экосистемы, где значение мха было бы так же велико, как в сфагновом болоте. Во всём Sphagnum на планете запасено больше углерода, чем в любом другом роде. На суше мох играет второстепенную роль, его затмевают сосудистые растения. Но в болоте он царствует и правит. Сфагновые мхи не просто процветают в болотах, они — создатели болот. Кислая, изобилующая водой среда враждебна высшим растениям. Я не знаю другого растения, крупного или мелкого, способного так же старательно конструировать физическое окружение благодаря заложенным в нем свойствам.

Каждый клочок земли на болоте покрыт Sphagnum. Вообще-то это не земля, а сплошная вода, которая удерживается в одном месте благодаря хитроумному устройству мха. Я бреду по воде, по ковру из Sphagnum, устилающему поверхность пруда — его темная гладь частично видна в центре болота. Болотные водоемы — необычайно спокойные, зеркальные. Темная вода притягивает ваш взгляд, который обращается вниз, к незримому. Нет течения, которое исказило бы отражение летних облаков, вода поступает только с дождем. Ни один поток не устремляется к острову из сфагнума или прочь от него. Чистая вода окрашена в цвет рутбира за счет гуминовых и дубильных кислот, образующихся при медленном разложении Sphagnum.

Побег Sphagnum чем-то похож на овчарку, которая после купания в пруду оставляет на полу целые лужи. Большая головка в виде копны торчит над водой, остальное растение скрыто за длинными висячими ветвями, отходящими от стебля. Небольшие листья — тонкие зеленые мембраны — напоминают мокрую рыбью чешую. Если гладь ковра почему-либо нарушена, Sphagnum даже пахнет наподобие вымокшей собаки: расположенный ниже перегной выделяет серные испарения.

Самое любопытное — то, что бóльшая часть каждого растения мертва. Под микроскопом на каждом листе можно разглядеть узкие полосы живых клеток, окаймляющие группы отмерших, вроде зеленых живых изгородей вокруг пустых пастбищ. Одна живая клетка приходится на двадцать мертвых — простые клеточные стенки, оболочки вокруг пространства, где должно быть содержимое. Эти клетки не больны: они достигают полной зрелости и функциональности, уже будучи мертвыми. Клеточные стенки пронизаны крохотными порами и оттого выглядят как микроскопические сита. Эти «дырявые» клетки неспособны ни к фотосинтезу, ни к размножению, и всё же необходимы для нормальной жизни растения. Роль их состоит лишь в удержании воды, большого количества воды. Если взять немного Sphagnum с обманчиво твердой поверхности болота, он начнет сочиться. Из большой горсти Sphagnum можно выжать около литра воды.

Благодаря тому что мертвые клетки заполняются влагой, Sphagnum может впитать воду, вес которой превышает его собственный в двадцать раз. Эта поразительная способность дает ему возможность видоизменять экосистему в своих целях. Присутствие Sphagnum насыщает почву влагой, промежутки между частицами почвы заполняются не воздухом, а водой. Корни тоже должны дышать, но в полном воды болоте для них создается анаэробная среда, которую большинство растений не переносит. Поэтому на болоте не появляется деревьев: это открытое, залитое солнцем пространство.

Нехватка кислорода в пропитанном влагой «ковре» под живым Sphagnum замедляет, кроме прочего, рост микробов. По этой причине мертвый Sphagnum разлагается крайне медленно, он может столетиями оставаться в почти неизменном виде. Эти погребенные куски Sphagnum накапливаются год за годом, заполняя водоем. Если бы я могла достать свою кроссовку из глубин болота, выяснилось бы, что она совсем не сгнила. Странно думать, что кроссовка может пережить человека. Не исключено, что через сто лет она останется самым зримым следом моего недолгого присутствия на планете. Я рада, что она была красной.

Этот эффект консервации дает возможность торфорезам совершать поразительные открытия: например, в Дании нашли прекрасно сохранившиеся тела возрастом две тысячи лет. Археологи установили, что покойные жили в железном веке; их назвали толлундскими или болотными людьми. Похороны в болоте — не случайность: судя по всему, их принесли в жертву в ходе сельскохозяйственных ритуалов, по принципу «жизнь в обмен на обильный урожай». Их лица необычайно безмятежны, Глядя на них, понимаешь, что жизнь обновляется только через смерть.

У медленного разложения есть побочный результат: минералы, содержащиеся в живых существах, перевариваются болотом с большим трудом. Они присутствуют в виде сложных органических молекул, не усваиваемых большинством растений. Это ведет к серьезной нехватке питательных веществ — и многие сосудистые растения, которые не могут позволить себе отказа от размножения, здесь не выживают. Поэтому, если дерево пустило корни в болоте, оно почти наверняка будет желтым и низкорослым. Особенно не хватает азота, но некоторые растения приспособились к этому и стали поедать жуков.

Только на болотах, на ковре из Sphagnum, обитают насекомоядные растения, такие, как росянка, саррацения и венерина мухоловка. Здесь во множестве встречаются слепни и комары — летучие хранилища азота. Липкие ловушки и сложные кувшинчики развились, чтобы добывать этот азот для растения: плотоядные листья делают то, чего не могут сделать корни.

Sphagnum тщательно манипулирует своим окружением, которое в результате не только изобилует водой и бедно питательными веществами, но и отличается уровнем кислотности, идеально подходящим для этого мха. Sphagnum насыщает воду кислотами, так что другие растения избегают ее. Выделение кислот позволяет Sphagnum присваивать питательные вещества. Уровень кислотности на краю болота равен 4,3 — как у разбавленного уксуса.

Повышенная кислотность придает мху антибактериальные свойства. Большинство бактерий не выдерживают такой среды. Благодаря этому и выдающемуся абсорбционному потенциалу, Sphagnum в прошлом широко использовался для перевязки ран. Во время Первой мировой войны, когда хлопок из Египта поставлялся с перебоями, именно стерильный Sphagnum чаще всего применялся для этой цели в большинстве военных госпиталей.

Необычное соотношение живых и мертвых клеток (одна к двадцати) определяет облик болота в целом. Почти всё оно безжизненно и невидимо глазу. Сфагновое болото состоит из двух уровней: мертвый торфяник в глубине и живой мох на поверхности. Лишь несколько дюймов наверху каждого растения относятся к живому миру. Зеленая верхушка, освещенная солнцем, и ветки, появившиеся в этом году, — небольшая часть длинной колонны, которая может уходить вниз на несколько метров. Каждый год живой слой прирастает, всё больше отдаляясь от воды. Но свисающие ветви тонут, мертвые клетки всасывают воду из глубины и переносят ее наверх, к живому слою.

Внизу лежит торфяник, частично разложившиеся остатки Sphagnum, находившегося на поверхности. Под весом воды и растений наверху мертвый мох сжимается и погружается в глубины. Это фундамент болота — гигантская губка, которая удерживает воду и постоянно гонит ее вверх, от невидимого к видимому.

Торф издавна используется людьми, хотя и поразному: в Древней Греции его применяли для терапевтических ванн, сегодня — для производства этилового спирта. Сжигание высушенных кирпичей торфа было важным источником тепла для многих северных народов. А дым от медленного подкапчиваемого торфа, проникающий в осоложенное зерно, придает шотландскому виски его богатый «алюминиевый» вкус. Как говорят, вкус того или иного сорта односолодового виски зависит от свойств торфа, добытого в том или ином месте. Торфяники осушаются по всему миру, их сменяют поля, где выращивают овощные культуры — салат, лук и так далее.

Что касается коммерческого использования торфа, то он в основном служит почвенной добавкой для садов. Однажды у меня был сад в пойменной террасе, почва содержала столько глины, что мы могли бы открыть магазин керамических изделий. Я купила торфяные пеллеты. Куски органической материи помогают держать частицы глины на расстоянии друг от друга, делают почву более легкой. Торф также закапывают в саду, чтобы вода лучше удерживалась в почве благодаря абсорбционным свойствам мертвых клеток. Кроме того, он, как губка, впитывает питательные вещества, а затем понемногу отдает их растениям. Откройте пакет с торфом, и вы почувствуете запах болота. Растирая кусочек торфа пальцами, я вспоминаю его историю, его происхождение. Сухие коричневые волокна, увидевшие дневной свет, провели много столетий под черной водой болота. А до того они жили — недолго — на зеленой поверхности, где стрекозы отгоняют комаров от цветков росянки. Поступающий в продажу торф добывают из болот, высохших или высушенных искусственно. Я вместе со своим садом участвую во всём этом, что беспокоит меня. Лучше уж болото, мокрое, хлюпающее под моими ногами.

Самый верный способ познакомиться с болотом — пройтись по нему босиком. Ступни расскажут о том, о чем не смогут рассказать глаза. Мягкая, как пух, поверхность сперва кажется однородной, но стоит прогуляться по ней, и вы обнаружите сложную структуру. Здесь встречаются до пятнадцати различных видов Sphagnum, слегка отличающихся по внешнему облику и жизнедеятельности. Собственно, речь идет не о ходьбе, а о контролируемом рыскании. Нога ощупывает каждый участочек, проверяя, можно ли на него ступить — иначе вы присоединитесь к болотным людям и станете памятником истории.

Во впадине болота заметны концентрические круги растительности, кольца, возраст которых увеличивается: в открытой воде — молодая поросль, под старыми лиственницами — высокие кочки. Это свидетельство хода времени и способности Sphagnum преображать свое окружение. На краю пруда, в зоне обитания самых молодых растений, есть виды Sphagnum, которые не живут больше нигде: они почти полностью погружены в воду с высокой кислотностью. Поверхность кажется твердой, но это лишь видимость. Всё это плавает рядом с краем и не выдержит даже веса лягушки.

Осторожно возвратимся назад, двигаясь прочь от края. Моховой ковер утолщается, становится плотнее, в нем всё больше и больше слоев. Если ступить на него летним солнечным днем, вы почувствуете под ногами теплую губку. Ноги погружаются глубже, между пальцами появляются утопленные корни болотолюбивых кустарников, которые напоминают упругие проволочные пружины под мягким матрасом — ковром Sphagnum. Это каркас, на который опирается мох. Некоторые виды Sphagnum обитают только в этой части болота, обычно не залитой водой и потому не настолько кислой. Корни кустарника продолжают расти по направлению к пруду, и эти ковровые виды следуют за ними; в конце концов, открытая вода исчезает из виду, прикрытая одеялом Sphagnum.

Следующий круг растительности — зона кочек, далеко не такая пружинистая: глубина залегания торфа здесь существенно больше. Ходить трудно уже не из-за опасности утонуть, а из-за того, что поверхность неровная — она испещрена кочками с плотной растительностью, между которой проглядывают небольшие свободные участки. В этих местах вы можете пожалеть, что не взяли свою обувь. Под мягкой поверхностью мха там и сям прячутся мертвые ветки кустарников, ждущие вас, чтобы отправить в очередь на прививку от столбняка. Кочки образуются в результате взаимодействия между Sphagnum и кустарниками — каждый борется за превосходство над другим. Как и ваша ступня, ветки уходят в ковер мха под собственной тяжестью. Побеги Sphagnum оказываются среди нижних ветвей кустарника и втягивают воду снизу. Кустарник от этого становится еще тяжелее и опускается еще ниже, ветви окончательно уходят под поверхность болота. Цикл продолжается: кустарник растет вверх, Sphagnum тянет его вниз. В конце концов над поверхностью болота вырастает конусообразная кочка, образованная кустарником и мхом — высотой до восемнадцати дюймов. Во многих случаях кустарник погибает, но ветви остаются, замурованные в кочке.

В миниатюрном мире мхов кочка — аналог высокой горы со множеством климатических зон. Ее подножие погружено в ковер мха, кислую и влажную среду, верхушка же изолирована от воды. Благодаря Sphagnum с его свойствами вода доходит до верхушки кочки. И всё же там заметно суше, чем внизу, а кислотность значительно ниже. Неудивительно, что в каждой из этих зон обитают различные виды Sphagnum, образуя своего рода слоеный пирог; каждый из них адаптирован к тому или иному микроклимату, существующему на склоне кочки — от «долины» до «пика». Множество микроклиматов и видов Sphagnum — залог биологического разнообразия болот.

Если положить руку на верхушку кочки летним днем, выяснится, что она теплая и сухая. Запустите в кочку пальцы: чем глубже, тем холоднее и влажнее. Можно проткнуть рукой всю кочку и нащупать торфяник. Там намного холоднее, чем на поверхности — разница составляет до пятидесяти градусов, — поскольку воздушные пространства в мертвых клетках мха обладают превосходными изолирующими свойствами. Низкие температуры замедляют разложение. Обитатели болотистой тайги обычно кладут свежеубитую дичь в холодный торфяник. Когда я училась в университете, один из преподавателей, Эд Кетчледж, издевался над нами, студентами, используя этот феномен. Мы отправлялись на болото, страдая от жары, отгоняя слепней, попивая теплую жидкость из своих фляг. Он же спокойно шел к известной ему кочке, рылся в ней и доставал банку холодного пива, спрятанную там во время его предыдущего похода. Этот урок мы запомнили надолго.

Верхушки кочек зачастую настолько сухи, что Sphagnum неспособен существовать там, и их заселяют другие мхи. Эти высокие кочки — единственные места, где могут произрастать деревья, корни которых оказываются выше насыщенного влагой торфяника. На самой макушке можно разглядеть маленькие всходы лиственницы и ели. Лишь немногим из них суждено выжить, они образуют редкий болотный лес. Под этими деревьями, где торфяник глубок и плотен, хорошо чувствует себя другая группа сфагновых мхов.

По этим толстым отложениям торфа палеоэкологи могут проследить историю местности. Они вонзают в болото длинный сверкающий цилиндр, взрезая слои неразложившихся растений, и добираются до торфа как такового. По растениям, зернышкам пыльцы, химическому составу органической материи ученые определяют, что за перемены здесь произошли, как изменились растительность и климат за несколько тысяч лет. Что скажут они, исследовав слой нашего времени, относящийся к годам нашего кратковременного пребывания на поверхности планеты? Мы несем ответственность за это.

Я люблю прислушиваться к болоту: шелест стрекозиных крыльев, наподобие шуршания бумаги, кваканье зеленой лягушки, похожее на звучание банджо, время от времени — свист осоки, шевелящейся на ветру. Жарким летним днем, если сидеть тихо, можно различить самый негромкий звук из всех известных мне — «чпок», издаваемый капсулами Sphagnum. Трудно представить себе, что его вообще можно расслышать — длина капсулы составляет всего один миллиметр. Эти маленькие резервуары, сидящие на коротких стеблях, производят выстрелы, совсем как ружье. Солнечное тепло приводит к росту давления внутри капсулы, и вот ее крышечка отлетает, споры устремляются вверх. Я напряженно прислушиваюсь среди тишины, и мне кажется, что я слышу грохот Водяного барабана.

Дрожащее болото кажется мне живым воплощением Водяного барабана — ковер из Sphagnum на поверхности воды, налитой в гранитную чашу, высеченную ледником. Sphagnum — живая мембрана, натянутая между двумя берегами, место встречи земли и неба, к которым присоединяется вода. Я неподвижно стою на поверхности земного Барабана, мою ступню поддерживает плавающий Sphagnum, который отвечает на малейшее движение, подергивается рябью, когда я перекладываю вес на другую ногу. Я принимаюсь танцевать, по-старинному, с пятки на палец и обратно, в медленном темпе, и всякий раз, когда нога касается болота, навстречу ей поднимается волна. Мои ступни выбивают дробь на поверхности, и всё болото приходит в ритмичное движение.

Мягкий торф подо мной откликается на мой шаг, сжимаясь, когда я наступаю на него, и возвращается в исходное положение. Он тоже танцует, глубоко подо мной, передавая свою энергию на поверхность. Танцуя на сфагнуме, плавающем на поверхности торфа, я чувствую, как крепка во мне связь с тем, что было раньше: торф воспоминаний всей своей толщей поддерживает меня. Дробь, выбиваемая моими ступнями, вызывает эхо из самых глубоких слоев, из древних времен. Настойчивый пульсирующий ритм пробуждает древних, и я, танцуя, слышу где-то вдалеке их песни, песни Водяного барабана в лекарской хижине, песни, которые они пели, собирая дикий рис на берегу громадного голубого озера, песни, звуки которых смешивались с воплями гагар. Словно пар над толщей торфяника, на поверхность моего разума прилетают далекие песни и крики людей, покинувших свой любимый край, подгоняемых штыком по Тропе Смерти: та привела их в засушливые земли Оклахомы, где не было слышно гагар. Вверх, вверх, сквозь торф, сквозь время, поднимаются их голоса — голоса добрых сестер из общины Святой Марии, вдалбливающих краснокожим детям свой лживый катехизис.

Я танцую, сообщая сквозь толщу торфа о своем присутствии, и ответом мне становятся дрожание земли и громыхание поезда, едущего на восток, уносящего моего деда — тогда девятилетнего — в Индейскую школу Карлайла, где они танцевали под навязчивый ритм песни «Убей индейца, спаси людей». Темный торф, темные времена: Водяной барабан почти лишился голоса. Память, наподобие торфа, связывает давно умерших с живыми. Дух, наподобие воды, поднимается из глубин на иссушенную землю, где стоят школьные бараки, чтобы поддержать моего деда, обитающего в одном из них. Им не удалось убить индейца. А сегодня я танцую на Водяном барабане торфа в стране больших синих озер, где слышен зов гагар. Во время танца мои ступни ощущают волнообразный сигнал о моем присутствии, проникающий сквозь торф, и отправляют посредством памяти волнообразный сигнал о своем присутствии. Мы по-прежнему здесь. Как живая поверхность Sphagnum, залитый солнцем зеленый ковер на вершине колонны из темного спрессованного торфа, мимолетные, если брать нас по отдельности, долговечные, если брать нас вместе. Мы по-прежнему здесь.

Возможно, мое присутствие следует обозначить с помощью красной кроссовки, и никак иначе. Живя и не делая ничего больше, я отдаю должное жизням моих предков и закладываю фундамент для своих внуков. Мы несем глубокую ответственность друг за друга. Собираясь вместе и танцуя на манер предков, мы отдаем должное этой связи. Подготавливая почву для наших детей, мы живем подобно Sphagnum.

Портрет Splachnum

Струйный поток течет через стратосферу, как мутная река. Он стартует от одного берега и оседает на другом, равномерно распределяя осадочный материал. Подхваченные потоком семена и споры составляют компанию бродячими пауками. Каждый континент наводнен этим воздушным планктоном. Удивительно не то, что Земля так густо заселена, а то, что она не везде одинакова. Каждая блуждающая спора каким-то образом находит путь домой.

Это всемирное облако спор припудривает каждую поверхность, создавая возможность появления мхов. Те виды, которые я наблюдала на подъездной дорожке своего дома в северной части штата Нью-Йорк, следующим утром встретились мне в трещинах тротуара на улице Каракаса. Эти же мхи пробивают трещины в шлакобетонных стенах антарктических станций. Имеет значение не близость к экватору, а особый химический состав тротуарного покрытия, благодаря которому оно становится домом для мха.

Понятие «дома» для тех или иных видов мха зачастую является еще более узким. Одни живут только в воде, другие — только на суше. Эпифитные мхи селятся на ветвях деревьев, и нигде больше, но некоторые эпифиты выбирают исключительно ветви сахарного клена, а отдельным видам нужны лишь отверстия в гнилых сучках сахарных кленов, растущих на известняковых почвах. Есть такие, которые колонизируют любой свободный кусок почвы, есть и такие, которым необходима земля, выброшенная при рытье нор гоферами, обитающими в высокотравной прерии. Некоторые петрофильные мхи способны жить на граните, некоторые — на известняке, а Mielichoferia выбирает только камни, содержащие медь.

Но самым разборчивым в этом смысле является Splachnum. Его не найти в привычных нам местах обитания мха — только на болоте. Причем он не водится с «простолюдинами» вроде Sphagnum, сооружающего кочки из торфа, нет его и по берегам прудов с темной водой. Splachnum ampullulaceum встречается там и только там, где есть экскременты оленя. Экскременты белохвостого оленя. Экскременты белохвостого оленя, пролежавшие на торфянике четыре недели. В июле.

Я никогда не находила Splachnum специально. За несколько дней до своего занятия по мхам я отправилась на зыбучее болото в Адирондакских горах, надеясь найти немного Splachnum, чтобы показать студентам. Я уже видела его там, но лишь тогда, когда искала что-то другое. Я пробиралась сквозь грязь, и с каждым моим шагом в воздух попадало облачко слабонасыщенных сернистых газов. Занявшись поисками на поверхности торфяника, я обнаружила несколько цветков саррацении и росянки, нити паутины на ветвях кальмии. Испражнения оленей — и койотов — встречались в большом количестве, но ни на одной аккуратной кучке коричневых катышков не было того, что нужно.

Хотя отыскать их нелегко, на каждом болоте есть не менее трех различных видов Splachnum. Splachnum ampullulaceum обитает на экскрементах белохвостого оленя. Если же за оленем последует волк или койот, на его испражнениях поселится другой вид — Splachnum luteum. Это объясняется тем, что экскременты хищников и травоядных существенно различаются по химическому составу. Если через болото пройдет лось и внесет свой вклад в местную «азотную экономику», его помет будет бесполезен для любого из Splachnum. Он привлекателен для других мхов.

Семейство, к которому принадлежит Splachnum, включает и другие роды мхов, которым нужен азот животного происхождения. Tetraplodon и Tayloria встречаются на гумусе, но по преимуществу — на останках животных (например, черепах) и на совином помете. Однажды я нашла под соснами череп лося с челюстной костью, покрытой Tetraplodon.

Стечение обстоятельств, приведшее к появлению Splachnum в нашем мире, можно назвать чрезвычайно редкостным. Спелая клюква на болоте притягивает олениху. Та стоит и пасется, навострив уши, взвешивая, велик ли риск встретить койота. Через несколько минут после того, как она остановилась, помет по-прежнему выделяет пар. Отпечатки копыт оставляют в торфе углубления, которые наполняются водой: позади оленихи остается цепочка крошечных водоемов. Помет содержит приглашение, заключенное в уносящихся вверх молекулах аммиака и масляной кислоты. Жуки и пчелы не откликаются на этот сигнал и продолжают свою работу. Но мухи по всему болоту прекращают выписывать извилистые траектории, их усики подрагивают: послание принято. Мухи слетаются на свежий помет и поглощают соленую жидкость, которая начинает кристаллизоваться на поверхности катышков. Оплодотворенные самки ощупывают испражнения ногами и погружают в них сверкающие белые яйца — ниже, туда, где тепло. На их щетинках остаются следы от предыдущих поисков пищи: так мухи разносят споры Splachnum.

Во влажных экскрементах споры прорастают стремительно — и вот уже катышки опутаны зелеными нитями. Скорость имеет решающее значение: рост спор должен происходить быстрее, чем разложение экскрементов, иначе мох обнаружит, что под ним нет дома. Питательные вещества, содержащиеся в помете, ускоряют развитие, и через несколько недель испражнения покрываются зеленым ковром, который состоит исключительно из Splachnum. Как и другие растения, мхи вынуждены решать, куда тратить энергию — на рост или на размножение. Если вложиться в долгоживущие стебли и листья, это даст крупные дивиденды в будущем: растение сможет, расталкивая конкурентов, оставить за собой доминирующее положение в сообществе. В данном случае размножение откладывается — поступающая в ограниченном количестве энергия обеспечивает рост. Эта стратегия эффективна в стабильных средах, где возможности для размножения гарантированно сохранятся в будущем. Среда, скорее всего, переживет растение. Но если среда изменчива, лучше вложить энергию в мобильность. Оставаться неподвижным в среде, которая скоро исчезнет, значит обречь себя на вымирание. Растение должно как можно скорее произвести множество разносимых ветром спор, чтобы те рассеялись по новым средам обитания, прежде чем эта перестанет существовать. Splachnum относится именно к таким странствующим видам: он быстро заселяет одну кучу навоза, потом перемещаются к следующей, а та, первая, между тем разлагается.

Вся жизнь растущей колонии Splachnum проходит под знаком близкого отбытия. Спорофиты появляются за одну ночь: выдающееся достижение для мха, живущего в темпе улитки. Над листьями поднимаются ножки, на конце каждой — капсула, кишащая спорами. Ни один другой мох не предается такому безудержному размножению. Капсулы нехарактерных для мха цветов — розового и желтого — раскачиваются на ветру, набухают, взрываются, извергают из себя клейкую массу окрашенных в яркий цвет спор. Мхи, ведущие себя поскромнее, доверяют своих отпрысков ветру, которому не нужно прибегать ни к каким ухищрениям, чтобы подхватить их. Splachnum растет только на экскрементах и нигде больше, поэтому он не может полагаться на ветер. Споры разлетятся только в том случае, если у них будет, во-первых, транспортное средство, а во-вторых, билет в конкретное место назначения. Splachnum, окрашенный в цвета сахарной ваты, притягивает мух — среди однообразной зелени болота те принимают растения мха за цветы. Пытаясь отыскать нектар, которого нет, насекомые покрываются липкими спорами. Почуяв запах свежего оленьего навоза, принесенный ветром, муха летит на него и оставляет на дымящейся куче споры Splachnum. И вот, однажды утром, придя на болото за голубикой, я внезапно увижу у себя под ногами соцветие Splachnum.

Владелец

У письма не было обратного адреса. Ко мне обратился человек-невидимка с предложением, от которого я не могла отказаться. В строках, написанных на толстой белой бумаге, содержалась просьба ко мне: оказать «в качестве бриолога экспертные услуги в рамках проекта по восстановлению экосистемы». Звучало неплохо.

Цель была такой: «Точно воспроизвести флору Аппалачей в саду с местными видами растений». Владелец «стремился к подлинности и желал включить мхи в программу восстановления». Более того, он просил «указаний по обеспечению соответствия видов мхов и скал внутри ландшафта». Именно так выглядела бы моя задача, если бы я приняла щедрое предложение. Подписи не было — только название сада. Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Мало кто интересуется восстановлением экосистем, тем более — восстановлением мхов. В то время я среди прочего исследовала способность мхов закрепляться на голом камне. Приглашение идеально подходило мне. Проект заинтриговал меня; кроме того, я недавно стала университетским преподавателем, и мне, разумеется, было лестно, что мой опыт собираются использовать и платить за это деньги. Похоже, приниматься за дело нужно было срочно, и я стала строить планы скорейшего отъезда.

Я вырулила на обочину и развернула листок с указаниями, который лежал на сиденье рядом со мной. Указания требовали проявлять величайшую пунктуальность, и я старалась выполнять их. Я выехала на заре, чтобы попасть в эту прелестную долину, где голубые сиалии перелетали через извилистую дорогу и приземлялись на невероятно зеленых июньских пастбищах. Вдоль дороги тянулась старая каменная стена, и даже сидя в машине, я наслаждалась видом мха, покрывшего ее за многие годы. На юге такие стены называют «невольничьими оградами», в память о тех, чьи руки складывали их. Вековой покров Brachythecium сглаживает углы и воспоминания. Согласно указаниям, мне нужно было следовать вдоль каменной стены, пока не начнется забор из сетки. «Сверните влево, к воротам. Они откроются в 10:00». И действительно, стоило мне подъехать, как массивные ворота плавно отодвинулись в сторону, в ответ на повеление кого-то невидимого. Было поразительно наблюдать за такими мерами безопасности внутри долины, где, казалось, скорее встретится запряженная лошадьми повозка, чем электрический глаз.

Я стала взбираться по крутому подъему, под колесами хрустел гравий. У меня оставалось четыре минуты. За поворотом дороги я увидела петушиный хвост пыли на фоне голубого утреннего неба. Он стлался по склону холма передо мной, так медленно, что стало ясно: я опоздаю. Проехав перекресток, с трудом поднимаясь по холму, я разглядела то, вслед за чем плелась. Мозг отказывался считать картину реальной. Деревья не могут двигаться. Но вот оно опять — голые весенние ветви дерева, видневшегося на фоне холма: оно направлялось к вершине. Теперь я рассмотрела его как следует. То был дуб, перевозившийся на грузовике. Не дерево обычного для питомников размера, с аккуратным корневым комом, обернутым мешковиной, а большой старый дуб-патриарх. Такой рос на нашей ферме в Кентукки, громадный дуб с шершавой корой и низко сидящими разлапистыми ветвями, который отбрасывал тень величиной с дом. Обхватить его ствол можно было только вдвоем. Деревья, подобные этому, невозможно перевозить, и всё же оно было здесь — привязанное к грузовику, как цирковой слон на колесной платформе в день парада. Корневой ком, двадцати футов в поперечнике, был примотан к автомобилю с помощью стальных тросов. Грузовик остановился, и из-под капота поднялся пар. Я проехала мимо, глядя на него во все глаза.

Дорога заканчивалась площадкой, заставленной строительной техникой, причем у всех машин работали двигатели. Участок со снятым слоем почвы был окружен множеством сараев и гаражей с открытыми дверями. Я припарковалась рядом с несколькими пыльными джипами и огляделась в поисках хозяина. Десятки людей двигались в бешеном темпе, всё вместе напоминало потревоженный муравейник. Машины принимали груз и уезжали. Большинство рабочих были смуглыми и невысокими, носили синие комбинезоны и обращались друг к другу на испанском. Выделялся один мужчина в красной рубашке и белой каске. Его скрещенные руки возвещали о том, что он ждет меня и что я опоздала.

Процедура знакомства была краткой. Посмотрев на часы, он отметил, что владелец тщательно следит за использованием времени консультантов. Время — деньги. Он снял с пояса рацию, чтобы сообщить начальству о моем прибытии. Меня передали молодому человеку, который вышел из кабинета в сарае. Застенчивая улыбка и крепкое рукопожатие как бы служили извинением за недружелюбную встречу. Кажется, он хотел поскорее увести меня от средоточия работ. Это был Мэтт, свежеиспеченный выпускник колледжа с новеньким дипломом по специальности «Растениеводство», работавший в саду уже второй год. Именно он предложил владельцу нанять консультанта по мхам, который помог бы ему выполнить задачу восстановления мхов — в общем-то, непосильную для него. Мэтт знал, что результаты его труда будут хорошо видны посетителям сада. Видимо, владелец питал к мхам особую привязанность и настойчиво требовал от него достичь успеха. Следовало добиться точности в распределении посадок: мох, встречающийся в разных местах, должен был скрыть тот факт, что сад возник совсем недавно. Мэтт зашагал по свежей бетонной дорожке, пересекавшей строительную площадку, я пошла за ним. Он хотел, чтобы я первым делом взглянула на сад мхов. Владелец был в отъезде, и мы пошли через дом, чтобы сократить путь.

Только что построенное здание имело вид старого особняка, его окружали высокие деревья, высаженные в оголенную почву: тюльпанное дерево, конский каштан, искривленная сикомора. Каждое было закреплено тросами, через крону проходила черная трубка. Дуб, встреченный мной на дороге, уже прибыл, и я увидела яму, приготовленную для его корней. Ему предстояло встать прямо около стены с витражным окнами. «Не думала, что можно купить такие большие деревья», — сказала я. Мэтт ответил: «Деревья купить нельзя. Мы приобретаем землю и выкапываем деревья. У нас есть самая крупная в мире машина для пересадки деревьев». Понаблюдав за смятенным выражением на моем лице, он отвернулся, смущенно потер руки, затем вновь обрел профессиональную уверенность. «Вот этот — из Кентукки». Как он объяснил, каждое дерево обрабатывают специальными веществами, чтобы оно лучше перенесло пересаживание, после чего в кроне устанавливают систему капельного орошения: она включается и выключается по сигналу таймера, подавая жидкость с питательными веществами и гормонами для стимуляции роста корней. В саду работают опытные арбористы, и ни одного дерева еще не было потеряно. Роща, окружающая дом, целиком состоит из пересаженных деревьев: гигантские машины вырывают их из земли, потом деревья перевозят сюда, чтобы восстановить экосистему.

Проведя картой, Мэтт отключил систему безопасности, и мы вошли в дом. Внутри было прохладно, благодаря кондиционеру, и полутемно. В той прихожей, где мы оказались, устроили галерею африканского искусства. Стены украшали резные маски и ткани с геометрическим орнаментом. На каменных постаментах стояли барабан из воловьей кожи и деревянная флейта. Я остановилась и стала рассматривать их. «Всё подлинное, — гордо сказал Мэтт. — Он собирает коллекцию». Я вертела головой, Мэтт вежливо стоял рядом — мое изумление подчеркивало его статус. Каждая вещь была снабжена табличкой с указанием деревни и имени ее создателя. Впечатляющая коллекция. Посередине атриума, в витрине с системой сигнализации, тщательно скрытой от глаз, находился освещенный лампами головной убор искусной работы — вырезанный из мерцающей слоновой кости, с замысловатым узором из пчел и цветов. Меня сразу же поразило то, как нелепо смотрится он на бархатной подставке: не произведение искусства, а похищенное сокровище. Он выглядел бы куда более прекрасным на смазанных маслом черных волосах жены мастера. И куда более подлинным. Предмет в витрине кажется копией самого себя, как барабан, повешенный на стене галереи. Барабан становится настоящим, когда человеческая рука соприкасается с деревом и шкурой. Только тогда он выполняет свое предназначение.

Мы прошли через сводчатый зал с плавательным бассейном. Я была решительно озадачена: помещение украшали плитки с ручной росписью и богатая тропическая растительность. Мраморный пол сверкал, бассейн издавал пригласительное журчание. Словно в кино. Вокруг бассейна вразброс стояли шезлонги, сложенные толстые полотенца ожидали гостей, чтобы послужить им. Стоявшая на столах во внутреннем дворике стеклянная посуда была точно такого же ярко-красного цвета, что и полотенца. «Владелец приедет сюда на выходные», — пояснил Мэтт, указывая рукой на приготовления. В конце концов, мы добрались до кухни, и Мэтт подал мне картонный стаканчик с водой.

Главной заботой Мэтта был внутренний двор. Проходя через пышную зелень — его творение, — Мэтт, казалось, стал немного выше. Здесь были все мыслимые тропические растения: стрелиции, орхидеи, древовидные папоротники. Плиты на полу покрывал Plagiomnium — впечатляющий ковер из пушистой зелени, такой же мягкой, как моховая лужайка в японском саду. Мэтт изо всех сил следил за тем, чтобы мох не умирал, и постоянно наведывался в лес за живыми растениями, чтобы поверхность оставалась однородной. Мы поговорили о химическом составе воды, об особенностях почвы; он делал пометки в блокноте. Наконец-то я почувствовала, что приношу пользу, даю советы по правильному подбору мхов для сада, так, чтобы мох восстанавливался естественным образом. Я просветила Мэтта относительно этики собирания диких растения: лес не должен становиться питомником для его сада. Последний будет успешно развиваться, только если станет самоподдерживающимся. В центре сада стоял обработанный валун, выше меня и Мэтта, покрытый красивыми мхами. Каждый пучок, тщательно подобранный, оттенял неправильные формы камня. Впадина, возникшая вследствие эрозии, была заполнена идеальным шариком Bryum. По художественному уровню этот объект мог сравниться со всем, что я видела в галерее, и однако, в нем содержалось нечто фальшивое: то была лишь подделка природы. Plagiothecium не водится в таких впадинах, Racomitrium не обитает в одной среде с Anomodon, хотя, помещенные рядом, они великолепно смотрелись по колориту. Владелец хотел, чтобы всё было подлинным: разве это прекрасное, но насквозь искусственное творение соответствовало его же стандартам? Из живых существ мхи стали простым материалом для художника: так делать нельзя. «Как вы добились того, что все они растут вот здесь? — с сомнением спросила я. — Очень необычно». Мэтт улыбнулся, как ребенок, заткнувший за пояс своего учителя, и ответил: «Суперклей».

Сад мхов нелегко поддерживать, и я была впечатлена их успехами. Но какое отношение к восстановлению экосистемы имели все эти грузовики и рабочие? Когда мы наконец вышли из дома, я не увидела никакого сада с местными видами растений, только скелет сооружаемого поля для гольфа. С голой земли поднялся небольшой вихрь пыли. В ожидании травы, дорожки для тележек были выложены большими каменными плитами — громадными кусками слюдяного сланца, прожилки которого блестели золотом на весеннем солнце. Дренажный пруд посреди поля окружала стена, камням которой недавно придали ступенчатую форму.

Мэтт отвел меня на вершину каменной стены, и мы обозрели окрестности. Бульдозеры скребли и толкали земли, перекраивая участок для будущих игр. Мэтт объяснил, что владельцу не хочется видеть необработанный камень вокруг пруда. Тот выглядел так, как будто его только что взорвали, и на самом деле так оно и было. Владелец попросил, чтобы я поделилась методом выращивания мхов, способных покрыть стену. «Она послужит задником для поля, и владелец желает, чтобы всё выглядело так, будто стена стоит здесь много лет, — сказал мой провожатый. — Словно ограда старинной английской кладки. Мхи состарят ее, и надо как-то заставить их расти». Для суперклея поверхность была слишком велика.

Лишь очень немногие виды могут селиться на шершавой поверхности кислой горной породы, и ни один из них не выглядит роскошно. Большинство образует жесткую темную корку, хорошо приспособленную к суровому окружению, — но гольфист, проходя мимо, не обратит на нее внимания. Черный цвет мху, растущему на солнце, придает антоциан — растительный пигмент, защищающий растение от губительного ультрафиолетового излучения, которого могут избежать его тенелюбивые собратья. Я объяснила, что рост мха в сильнейшей степени зависит от поступления воды, а на этой голой скале ей просто негде взяться. Без влаги мох будет расти веками, а получится всё такая же черная корка. «Не вопрос, — ответил Мэтт. — Можно установить систему увлажнения. Или даже сделать водопад для орошения всей этой штуки, если будет надо».

Как видно, деньги не были проблемой. Но камню требуется время, а не деньги. Правило «Время — деньги» не работает, если переставить местами одно и другое.

Я попыталась составить дипломатический ответ. Даже без системы орошения зеленый ковер, нужный владельцу, возникнет лишь через несколько поколений. Собственно, дело заключалось не в самом росте: критический момент в этом смысле — образование колонии мха. Я потратила немало усилий, выясняя, каким образом мох решает поселиться на камне. Мы знаем, как это происходит, но очень смутно представляем себе, почему. Разносимые ветром споры, мельче частичек пыли, нуждаются в стимулировании для созревания: речь идет о правильном микроклимате. Голая скала — неблагоприятное место для обитания мха. Надо, чтобы поверхность камня обработали ветер и вода, чтобы ее протравили кислоты, содержащиеся в лишайнике. Тогда из споры выйдут тонкие зеленые нити, протонемы, которые прочно прикрепляются к скале. Если они выживут, то дадут крошечные почки, затем — лиственные побеги. Ставя опыт за опытом, мы поняли: вероятность того, что спора мха даст побег, исчезающе мала. И всё же при определенных обстоятельствах, по прошествии достаточного времени, мох покроет скалу, как покрывает старую невольничью ограду из камня. Итак, создать колонию мхов на камне — непростое дело, это загадочный, одноразовый феномен, и я совсем не знаю, как его воспроизвести. Я очень хотела бы выступить в роли успешного консультанта, решающего все проблемы, но мне пришлось сообщить плохие новости. Ничего не выйдет.

Всякий раз, когда мы переходили на новое место, Мэтт говорил что-то в рацию. Неужели кому-то было дело до того, где мы есть? Мы зашагали назад к дому, возле которого самосвалы выгружали большие камни. «Здесь соорудят террасу, — сказал Мэтт. — Владелец хочет, чтобы на всех этих камнях тоже был мох. Всё будет в тени. Как думаете, мы вырастим их тут? Если поставить систему увлажнения?» Он настойчиво добивался своего. Можно пересадить гигантские дубы, почему нельзя сделать того же самого со мхом? Почему нельзя просто пересадить его с одного камня на другой? Разве он не выживет, если обеспечить ему тень, нужную влажность и температуру? и вновь ответ был не тем, который хотел бы услышать владелец.

Может показаться, что, поскольку мох не имеет корней, переправить его на новое место несложно. Но мох — совсем не то, что клумба с многолетниками, которую я могу передвигать по саду наподобие предмета мебели. Отдельные мхи, живущие на земле, как Polytrichum, поддаются перемещению, напоминая в этом смысле кусок дернины, но те, которые предпочитают камни, необычайно устойчивы к одомашниванию. Даже при величайшем тщании попытка перенести мох с одного камня на другой, как правило, обречена на неудачу. Возможно, при этом рвутся почти невидимые ризоиды или необратимо повреждаются клетки, либо, воспроизводя их среду обитания, мы упускаем что-то принципиально важное. Мы не знаем толком. Но мох почти всегда погибает. Думаю, это что-то вроде тоски по дому. Мох очень привязан к месту рождения — мало кто из современных людей способен это понять. Для полноценной жизни ему нужно оставаться в этом месте. Его существование поддерживается усилиями предыдущих поколений лишайников и мхов, обживших этот камень. Когда споры искали, куда бы приземлиться, их предки сделали выбор и твердо держались за него. Перемещение — это не для них.

«А что если высеять их?» — спросил Мэтт, полный надежды. Это было его первое рабочее место: требовательный хозяин, почти невыполнимая задача… Я поняла, что должна дать ему хоть какую-нибудь надежду и, может быть, оправдать его ожидания относительно моей предполагаемой профессиональной компетенции.

Не существует эффективного научного способа вырастить мох на камне, но садовники рассказывают друг другу о чудесных случаях, когда мох приживался. Стоит попробовать, решила я. Садоводылюбители издавна думали о том, как ускорить рост мха на каменной стене, придать голому камню такой вид, будто он столетиями был покрыт мхом. Я слышала, что стену надо много раз поливать кислотой: та будто бы разъедает поверхность камня, образуются крошечные поры, где может закрепиться мох. Другие садовники твердо верят в конский навоз, которым следует смазывать камень. Но чаще всего советуют применять более гигиенический метод — приготовить коктейль из мха. Рецепт звучит следующим образом. Возьмите из леса образцы мха нужных вам видов, которые живут на таких же камнях. Тот же вид камня, то же освещение, та же влажность. Никаких срезанных углов: мох почувствует разницу. После этого растения помещают в блендер, добавляя туда кварту пахты, и взбивают до образования зеленой пены. Говорят, если нанести эту смесь на камень, через год-два он покроется мхом. Имеется множество вариантов рецепта: некоторые кладут йогурт, яичный белок, пивные дрожжи и другие продукты. Теоретически в этом есть некоторый смысл: мох способен регенерироваться из оборванных листьев и стеблей. При определенных условиях такой фрагмент способен породить протонему, которая закрепится на новой подложке и даст микроскопические зеленые побеги. Именно так мох размножается в природе: может быть, блендер ускорит процесс. Многие мхи предпочитают кислую среду, и ею послужит пахта — по крайней мере, до первого дождя.

Мэтт готов был ухватиться за любую соломинку, и я пообещала дать рецепты таких коктейлей, но предупредила, что не очень-то доверяю любым способам быстрого выращивания мха.

Мы прогуливались вдоль будущей террасы и беседовали. Параллельно тропинке тянулась полная камней клумба с весенними полевыми цветами, произраставшими в этой местности. Там были триллиум, увулярия и что-то со множеством листьев: венерин башмачок, поняла я. Охраняемые виды, все до одного. Это они называют восстановлением экосистемы? Клумбу? Я спросила, откуда взялись эти цветы. Мой спутник, напустив на лицо выражение «это-не-вашего-ума-дело», тем не менее заверил меня, что все они куплены в питомнике. И действительно, на каждом имелась этикетка из питомника. Ни один цветок не взят из дикой природы, подчеркнул он.

Мэтт весь день прилагал серьезные усилия, чтобы казаться скупым на слова специалистом, но природная живость и открытость постепенно брали в нем верх. Он напоминал моих студентов, стремившихся ворваться в мир и изменить его к лучшему. То была первая должность, которую ему предложили: так хорошо, что даже не верится. Работа была творческой, платили ему больше, чем он думал, будучи новичком. Примерно через год у него появились сомнения — правильно ли здесь ведут дела? — и он решил уйти. Но хозяин пообещал поднять зарплату, если он останется. Недавно Мэтт приобрел прелестный домик, жена его ждала ребенка, так что ему предстояло поработать здесь еще сколько-то времени.

Вернувшись в поле зрения мужчины в белой каске, Мэтт ускорил шаг и пошел по строительной площадке, говоря в свою рацию, как человек, имеющий перед собой четкую цель. Я последовала за ним, надеясь, что тоже выгляжу как занятой специалист. В голове зазвучали его слова: «Время — деньги». Мы направлялись по одной из дорог, расходившихся от двора, как спицы — от ступицы колеса.

Когда нас уже нельзя было увидеть из окон построек, Мэтт оглянулся и сбавил темп. «Вы не против, если мы срежем путь?» — спросил он. Мы сошли с дороги туда, где росли деревья, и через несколько шагов запах дизельного топлива был вытеснен ароматом весеннего леса. Под покровом деревьев Мэтт заметно расслабился. Выключив рацию, он усмехнулся с заговорщическим видом и сунул свой головной убор в задний карман. Внезапно мы почувствовали себя детьми, сбегающими из школы, чтобы поудить рыбу. «Здесь недалеко, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы посмотрели, какие мхи растут в этих краях. Может быть, вы определите, годятся ли они для террасы. Я бы попробовал сделать тот самый коктейль». Он повел меня кратчайшим путем, через дубовую рощу. Местами на лесной подстилке лежали камни, и я останавливалась, желая поглядеть на мхи. Мэтт проявлял нетерпение. «Не стоит заморачиваться с этим, всё хорошее — вон там». И он был прав.

На вершине скалистого хребта обнаружился крутой обрыв; внизу лежала тенистая долина. Мы спустились по уступам массивных скал, стараясь не повредить моховой ковер. Горная порода Аппалачей здесь была собрана в складки и деформирована за миллиарды лет геологического давления, после чего ее облик изменился под воздействием ледника. Результатом стали каменные изваяния с ломаными линиями и неправдоподобными углами, как если бы кубист изобразил покрытый мхом ландшафт. Время проделало на поверхности каждой скалы расселины, вроде морщин на лице старика. Эти расселины хорошо видны благодаря черным полосам Orthotrichum, тогда как большинство влажных уступов покрыто толстым слоем Brachythecium. Я подумала, что именно это послужило источником вдохновения для Мэтта, когда тот решил попробовать суперклей для создания своего сада. Прелестное, захватывающее дух зрелище: гобелены из старого мха. Мэтт показывал каждый уголок и закуток утеса, с очевидным знанием дела показывал каждый уголок обнажения. Я решила, что он не раз сбегал сюда, отлынивая от работы. «Именно такого вида хочет владелец, когда говорит о террасе, — сказал он. — Однажды я привел его сюда, и он влюбился в это место. Мне надо только найти способ вырастить всё это возле дома». Я отчего-то подумала, что плохо объяснила ему проблему и снова пустилась в рассуждения об отношениях мха со временем. Моховой поросли на этом утесе, вероятно, несколько сотен лет. Если в точности воспроизвести здешний микроклимат, а затем сделать коктейль из нескольких видов мха, возможно, появится шанс. Но и тогда это займет годы. Мэтт записывал всё в блокнот.

Мы вернулись на дорогу и посмотрели на часы. Время, назначенное для нашей встречи, истекло. Мэтт признался, что владелец чрезвычайно скуп и следует строго соблюдать расписание, особенно когда привлекаются специалисты извне. Рабочие забирались в грузовики — их должны были отвезти ко входным воротам, которые запирали в пять вечера. Стоя рядом с машинами, Мэтт передал мне указания относительно отчета, который владелец хотел получить в трехдневный срок. Перед отъездом мне пришлось задать вопрос, поскольку никто ни разу не произнес имени этого человека. «Кто владелец? И кто задумал этот проект?» Мой спутник быстро выдал заученный ответ, не глядя мне в глаза. «Я не вправе говорить. Он очень богат». Но это я и сама поняла.

По пути к воротам я глядела по сторонам — не попадутся ли следы восстановления экосистемы? Пока я не видела ни одного. Только дом и поле для гольфа. Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Я размышляла об этом могущественном человеке, безымянном, невидимом, собравшем столько ресурсов для создания сада. Анонимный филантроп, не желающий огласки, или прячущийся от всех известный человек?

О моем скором отъезде сообщили по рации, и когда я достигла границы поместья, ворота открылись, а потом бесшумно затворились за мной.

* * *

Вернувшись в свой кабинет, я написала безобидный отчетец, попытавшись просветить Владельца, объяснить, что поставленную им задачу выполнить почти невозможно. Даже потратив все деньги мира, вы не вырастите мох на голом камне в короткий срок. Нужно время. Я приложила список всех видов, встреченных нами, пояснения насчет среды, которая им требуется, и указания по правильному выбору видов для сада мхов. Как настоящий ученый, я отметила, что если они действительно хотят вырастить мох на камне, то должны рассмотреть вопрос о финансировании совместного исследовательского проекта. И включила рецепты коктейлей с пахтой и навозом — кто знает?

Через несколько недель мне прислали чек. Не могу сказать, чтобы я была очень довольна работой. Всё это предприятие рекламировали как образовательный проект по восстановлению растительности, но оно подозрительно напоминало попытку уклонения от налогов со стороны богатого человека, построившего новый дом, имеющего слабость ко мху и жаждущего контролировать всех и вся. Может, там, куда отправлялись мужчины на грузовиках, и шла добротная работа по восстановлению экосистемы, но я ее не видела.

Поэтому я удивилась, когда через год раздался звонок от Мэтта. Он спросил, могу ли я снова приехать и помочь им. По его словам, дело заметно продвинулось, и он очень хочет показать мне сад. Когда я приехала, то нигде не нашла его. Меня сопровождала бойкая молодая женщина, которой поручили показать мне сады. Я спросила, что с Мэттом; оказалось, его перебросили на другой проект — может быть, на сад с азалиями. Женщина торопливо провела меня к дому. «Владелец хочет, чтобы вы посмотрели, как мы обустроили террасу со мхом. Закончили буквально в прошлом месяце».

Вот это преображение! Всего за год всё состарилось на сто лет. Кентуккийский дуб выглядел так, будто всегда рос здесь, на месте строительного мусора появились зеленые лужайки. Там, где прошлой весной громоздилась куча голых камней, возникла потрясающая копия вершины одной из Аппалачских гор с местной растительностью. Азалии с извилистыми стволами отбрасывали светлую тень на темные камни, расположенные в убедительном беспорядке — казалось, будто сосны растут на дне глубоких расщелин. Посадки орляка и восковника шли вдоль дорожек, которые вели к группам видавших виды садовых стульев. Всё и вправду выглядело старым. И — к моему изумлению — каждый камень был отделан мхом: чудесный толстый ковер, сотканный точно из тех видов, что нужно. Brachythecium увенчивал скалы, Hedwigia тянулась по краям. Orthotrichum искусно окаймлял скальные выступы, напоминая черные каллиграфические знаки на старом пергаменте. Выглядело потрясающе: совершенство в каждой детали. А ведь этому творению было две недели от роду. Учитывая результат, мне, пожалуй, стоило пересмотреть свои взгляды на достоинства коктейлей из мха.

Мою провожатую не очень-то заинтересовали бурные восхваления сада, сыпавшиеся из моих уст. Придерживаясь расписания, она торопила меня — надо было пойти во внутренний двор на другой стороне дома. Красивое мощение плиткой под пересаженными деревьями. «Владелец хочет знать, как избавиться от мха между камнями», — сказала она и замерла, занеся ручку над блокнотом. Я не знала, что ответить. Множество усилий потрачено ради того, чтобы мох рос в одном месте, там же, где он решил поселиться сам, его хотят уничтожить.

Мы прошли обратно на главную подсобную площадку, где сновали землеройные машины. Громкие сигналы раций, люди в форме, ощущение спешки: казалось, здесь проводят военную операцию. Сержанты в касках патрулировали местность, сидя в джипах, меж тем как грузовики с гватемальскими пехотинцами в кузове, чье вооружение составляли лопаты и садовые пилы, уезжали прочь; все они повиновались приказам Владельца.

Меня тоже втолкнули в джип, и мы покатили по неровной свежепроложенной дороге, зиявшей среди дубравы. Водителя прислали специально, чтобы отвезти меня, но он не знал почти ничего о том, куда мы едем. Увижу ли я Мэтта? «Уже почти на месте», — рявкнул водитель, общаясь по рации. Импровизированная дорога заканчивалась небольшой поляной, на которой стоял ярко-желтый кран. Солнце освещало сложенные в штабель пустые палеты. По краям поляны, в тени, стояли загадочные фигуры, укутанные в подвязанную шпагатом мешковину, словно статуи, ждущие открытия. Среди деревьев стояли мускулистые мужчины, склонившие друг к другу головы в касках: там что-то обсуждали. Один вышел вперед и воодушевленно представился: Питер, дизайнер, специалист по натуральному камню. Он был страшно рад видеть меня, поскольку им требовался совет, прежде чем продолжить работу. Владелец привез его сюда специально для этой операции. Он был обеспокоен тем, что они могут испортить мох — не взгляну ли я на всё это? Мы присоединились к группе мужчин, и они начали рассматривать новенького — женщину, владеющую тайнами мхов.

Этих господ представили мне как мастеров по точным взрывам, прибывших из Италии. Перед нами возвышался объект, над которым они хлопотали: скала со множеством неровностей, густо покрытая мхом. Я сразу признала ее: тот прекрасный небольшой утес, куда в прошлом году приводил меня Мэтт. Половины его уже не было. По сути, здесь работала почти специализированная команда. Питер, дизайнер по камням, выберет самые красивые участки скалы, те, где сланец был пронизан кварцевыми жилами и где мхи выглядели особенно красивыми. Затем взрывники определят места для закладки зарядом и отделят от утеса нужную часть. И наконец, менее квалифицированные рабочие погрузят ее с помощью крана на палету и обернут влажной мешковиной, чтобы не повредить драгоценный мох. Я тут же поняла, что прелестные камни террасы ни разу не соприкасались с коктейлем из мха. Мои ладони вспотели.

У них было множество вопросов. Надо ли обертывать камни перед взрывом? Правильно ли Питер всё рассчитал — переживут ли эти мхи перевозку? Как долго можно держать мох под мешковиной? Могу ли я поработать с Питером и дать советы насчет того, куда именно поставить тот или иной камень, чтобы мхи чувствовали себя хорошо? Владельца расстраивало то, что мхи, похоже, увядали, будучи помещенными на новое место. Извлечение каждого куска скалы обходилось очень дорого, и он не желал тратить денег зря. Меня воспринимали как нового члена команды, нанятого специально для этой работы. Я переводила взгляд с одного лица на другое, надеясь найти признаки несогласия, но видела лишь решимость выполнить данное им поручение. Я словно впала в оцепенение: меня заманили в ловушку, сделали орудием в руках Владельца. Никогда не думала, что мой совет может послужить таким целям, что я невольно стану консультантом в деле уничтожения.

Рабочие чрезвычайно заботливо обращались с ворованным мхом и, видимо, были искренне заинтересованы в том, чтобы он чувствовал себя хорошо. Перед тем как переместить кусок скалы, его смачивали и тщательно завертывали в мешковину. Они делали всё, как я сказала, чтобы у мха были шансы выжить. Разлученный со своим домом мох, видимо, заболевает, из ярко-зеленого становится желтым. Владелец не желал бросать деньги на ветер и перевозить камни, если мох обречен на гибель. Для этого устроили сортировочный пункт: пытались выходить тех, кто потенциально жизнеспособен, отсеять тех, кто всё равно умрет. Пункт оборудовали под большим белым навесом, на лугу, перед дорогой к усадебному дому. Это крайне напоминало полевой госпиталь. По сторонам имелись теневые экраны, чтобы поддерживать под навесом необходимую влажность. Сопла системы орошения извергали воду. Здесь не скупились ни на какие расходы. На палетах лежали оторванные взрывом глыбы, на которых сиротливо приютился мох.

Мне предстояло определить диагноз и дать предписания. Какие мхи можно спокойно отвезти к дому, а какие бросить? Я думала о врачах, которым велели встречать на берегу корабли с невольниками. Они проверяли человеческий груз, отбирали на продажу самых здоровых, тех, кто с наибольшей вероятностью выжил бы в новой для них среде. Что есть меньшее из двух зол? Чтобы тебя продали в рабство или бросили умирать? Я бродила среди страдающих глыб, чувствуя себя такой же разлученной с домом и бессильной, как они. Мне хотелось закричать: «Остановитесь», но было слишком поздно. Я стала соучастницей этого. Уже не помню, что я сказала. Надеюсь, что-то вроде «Спасите всех».

Я хотела увидеть Владельца, встретиться с ним лицом к лицу, сказать всё, что я думаю о его предательстве, но он оставался невидимым. Кто готов уничтожить дикую скалу с пышной порослью мха, чтобы его сад выглядел старинным? Кто купил время, кто купил меня? Он — Владелец. Какой властью обладает этот безликий человек, раз никто не назвал его имени?

Я попыталась понять, что это такое — владеть вещью, особенно живым существом, обитающим в дикой природе. Иметь исключительные права на его судьбу? Распоряжаться им по своему желанию? Не давать другим пользоваться им? Похоже, собственнический инстинкт присущ только человеку, он скрепляет общественный договор, удовлетворяющих жажду бесцельного обладания и контроля.

Уничтожить дикое животное или растение из тщеславия — мощный акт утверждения своей власти. Его не приобщить к коллекции, оно всё равно останется диким. Будучи оторванным от корней, такое существо утрачивает свою природу. Когда существом завладевают, оно становится объектом и перестает быть собой.

Расколоть утес, чтобы похитить мох, — преступление, но не против закона, ведь человек «владеет» этим утесом. Легко назвать это похищение актом вандализма. И всё же этот человек нанимает группу специалистов, чтобы те бережно обернули покрытые мхом камни. Владелец любит мох. И любит пользоваться властью. У меня нет сомнений, что он искренне пытался защитить мох от повреждений, поскольку тот вписывался в его концепцию ландшафтного дизайна. Но, по-моему, нельзя любить что-то или кого-то и одновременно владеть им. Владеть — значит ограничивать изначальную независимость существа, обогащать того, кто обладает, и умалять того, кем обладают. Если бы он и вправду любил мох больше, чем стремился контролировать его, он оставил бы всё как есть и приходил каждый день, чтобы любоваться им. Барбара Кингсолвер пишет: «Самая бескорыстная любовь — правильно поступать с тем, чем мы дорожим, защищать его, но не удушать в своих властных объятиях».

Интересно, что видит Владелец, глядя на свой сад? Может, для него здесь и вовсе нет живых существ — только произведения искусства, безжизненные, как молчаливый барабан в зале с его коллекцией. Думаю, истинная сущность мха остается скрытой для него, и всё же он хочет прежде всего подлинности. Он готов платить большие суммы, чтобы у его дверей росли сообщества мхов, подлинные, такие же, как в дикой природе, приятные глазу гостя. Но как только мхом начинают обладать, его подлинность улетучивается. Мхи не выбирали его в приятели, они стали его рабами.

Меня отвезли на подсобную площадку, обращаясь со мной холодно, как с членом команды, не желающим играть вместе со всеми. Я устало добрела до своей машины и увидела, как Мэтт садится в свой пикап. Он вел себя довольно дружелюбно и сказал, что его перебросили на другой проект. Теперь он не отвечает за мох. При этих словах на его лице отобразилась твердая решимость: «Больше никогда не буду этим заниматься». Но, зная о моем интересе к ним, он захотел показать мне кое-что. Мы забрались в его потрепанный пикап, он выключил рацию, в которой непрерывно звучали какие-то требования. Разговор шел о его новорожденной дочери, об азалиях, но террасного сада мы не касались. Он повез меня через лес, на дальний конец поместья, по дороге, которую использовала служба безопасности. Вдоль границы тянулось электрическое заграждение из четырех проводов, с выступами наружу — чтобы отгонять оленей и других нарушителей. Почва под оградой была обработана гербицидом «Раундап», выжегшим всю растительность. На полосе шириной в десять футов не осталось ни папоротников, ни полевых цветов, ни кустарников, ни деревьев. Погибло всё, кроме мха. Устойчивый к химикатам, он захватил пространство, множество колоний мха — потрясающее одеяло с тысячами оттенков зеленого цвета. Это и был настоящий сад мхов, устроенный Владельцем, в миле от его дома, росший под электроизгородью, орошаемый гербицидным дождем.

Лес благодарен мху

С вершины пика Мэрис, где слышен только шум ветра, можно наблюдать за разворачивающейся борьбой. Местность, что тянется до океана, сверкающего в семидесяти милях отсюда, разбита на участки. Здесь кое-как соседствуют пятна красной земли, гладкие сине-зеленые склоны, яркие желто-зеленые многоугольники и бесформенные темно-зеленые ленты. Береговой хребет Орегона напоминает лоскутное одеяло — лес рядом с вырубками; второе и третье поколения дугласовой пихты возвращаются сюда, чтобы свершить месть. В мозаике ландшафта есть и малочисленные остатки изначального леса, древней поросли, некогда простиравшейся от долины Уилламетт до моря. Пейзаж, раскинувшийся передо мной, больше похож на потрепанные обрывки, чем на ткань с правильным узором. Он словно отражает нашу нерешительность — мы так и не поняли, какими хотим видеть свои леса.

Хвойные леса Северо-Запада известны обилием влаги. Дождевые леса умеренной зоны в Западном Орегоне получают до ста двадцати дюймов осадков в год. Благодаря мягким дождливым зимам деревья могут расти круглый год, а вместе с ними — и мох. Все поверхности в таком лесу покрыты мхом. Пни и бревна, вся лесная подстилка зеленеют: это торчащие как попало ветки и листья Rhytidiadelphus и полупрозрачные куртины Plagiomnium. На стволах деревьев видны перья Dendroalsia — кажется, что там сидят большие зеленые попугаи. Кусты клена завитого сгибаются под тяжестью двухфутовых занавесей Neckera и Isothecium. Ничего не могу с собой поделать: сердце мое бьется быстрее, когда я оказываюсь в этих лесах. Возможно, в насыщенном испарениями мха воздухе есть нечто ядовитое, он пропитывается этим, проходя сквозь блестящие листья.

Коренные жители этих лесов, как и их собратья по всему миру, возносят традиционные благодарственные молитвы, в которых отдается должное рыбам и деревьям, солнцу и дождю за то, что они вносят свой вклад в благополучие всех нас. Каждое существо, с которым связана наша жизнь, именуется и восхваляется. Прошептав утренние слова благодарности, я прислушиваюсь на мгновение: не последует ли ответ? Я часто думаю о том, осталась ли у земли какая-либо причина выражать признательность людям. Если леса твердят молитвы, полагаю, они благодарят мох.

Красота мха в этих лесах определяется не только внешними свойствами. Мох необходим для жизнедеятельности дождевых лесов умеренной зоны. Он не только благоденствует в этой влажной среде, но и активно участвует в ее формировании. Когда капли дождя достигают полога леса, у них есть множество путей вниз. На подстилке оказывается лишь небольшая часть дождевой воды. Мне доводилось стоять в лесу во время ливня — я осталась сухой, будто взяла с собой зонтик. Листья перехватывают капли, и те устремляются к веткам. В месте развилки встречаются две капли, потом еще две, и там, где сходится много веток, образуются небольшие ручейки. Словно притоки древесной реки, все они впадают в струю, которая течет по стволу.

Мне нравится стоять, надвинув капюшон, у самого ствола во время проливного дождя и наблюдать за потоком. Кора впитывает первые капли, словно высохшая почва. Затем углубления в коре заполняются до отказа, вода перехлестывает через «берега» и разливается по всей поверхности. Там, где есть выступы, возникают крошечные Ниагары, смывающие кусочки лишайника и беспомощных клещей. Проходя по веткам, они захватывают твердые частицы: пыль, экскременты насекомых, микроскопический мусор — всё это уносится вместе с водой и растворяется в ней. Поэтому поток на стволе дерева намного богаче питательными веществами, чем чистая дождевая вода, которая породила его. Омывая дерево, дождь гонит воду, теперь уже мутную, прямо к ожидающим ее корням. Такой перенос питательных веществ от коры к почве позволяет сохранить их для дерева: они не теряются в лесной подстилке. Почва благодарна мху.

Подобно мешкам с песком в русле реки, куртины мха замедляют, кроме прочего, прохождение дождевой воды по стволу дерева. Когда вода течет по мху, значительная ее часть поглощается крохотными капиллярными пространствами растений. Вода удерживается в конических верхушках листьев и поступает в крошечные дренажные трубки вогнутых резервуаров у основания каждого листа. Даже мертвые части колонии мха, старые листья и спутанные ризоиды, могут становиться преградой для влаги. Никто не измерял, сколько воды могут удерживать мхи в Орегоне, но в богатых мхом влажных тропических лесах Коста-Рики они поглощают 50 000 литров воды на гектар леса в течение отдельно взятого дождя. Легко видеть, что уничтожение лесов тут же влечет за собой затопление земель. Мшистые стволы остаются полными влаги еще долго после окончания дождя, медленно теряя воду на протяжении недели. Когда луч света пронзает лесной полог и попадает на куртину мха, вы видите поднимающийся пар. Тучи благодарны мху.

С моря ежевечерне накатывает туман. Высоко в пологе мох готов улавливать его и превращать в серебристые ягоды. Сложносоставная поверхность колонии мха покрывается жемчужинками воды: волосообразные кончики листьев и нежные веточки способствуют конденсации тумана. Далее, стенки клеток мха богаты пектином, связывающим воду соединением, тем самым, которое превращает клубнику в джем. Пектин дает мху возможность поглощать водяной пар прямо из атмосферы. Даже в отсутствие осадков мох собирает воду, которая медленно стекает на землю: почва остается влажной, что необходимо для роста деревьев — получается, что те, в свою очередь, оказывают поддержку мху.

* * *

Я люблю бумагу, очень люблю — ее невесомую силу, ее пригласительную белизну. Я люблю видеть, как она пребывает в ожидании: чистый белый прямоугольник в гладкой дубовой раме моего стола. Зернистая поверхность дуба пульсирует и улавливает свет так, как неспособен сделать ни один побочный продукт нефтепереработки. Я люблю сосновые панели, которыми отделан мой домик, и запах древесного дыма осенней ночью. Но несмотря на мои интимные отношения с тем, что дает лес, я грущу, когда вижу грузовик с бревнами на шоссе, особенно в дождь, когда к стволу еще цепляются комки мха, на которые попадают грязные брызги с автопоездов. Всего несколько дней назад, когда бревна еще были деревьями, этот мох таил в себе лесную влагу, а не полную дизельного топлива и масла воду, летящую с шин на автомагистрали I-5.

Я не могу удержаться от того, чтобы не поковыряться в своей непоследовательности: так язык ощупывает шатающийся зуб. Я окружаю себя настоящими, природными лесными дарами, но выступаю против сплошных вырубок, естественного ответа на мои желания. В Орегоне вырубают «рабочий лес», деревья-трудяги, которые дают мне аккуратную стопку бумаги и крышу моего дома. Я переживаю внутри себя тот же самый конфликт, что и при виде местности, разбитой на куски. И я решаю, что должна сразиться со своим невежеством и отправиться в место сплошной вырубки.

Солнечным субботним утром мы с моим приятелем Джеффом отправляемся к Береговому хребту. Вырубку найти нетрудно. Между дорогами общего пользования и вырубками должны сохраняться буферные полосы, чтобы водители видели лес из окон своих машин: таков федеральный закон. Лесозаготовители жалуются на то, что деревья остаются невырубленными, но эти узкие, скрывающие всё стены леса могут сослужить хорошую службу промышленности: у проезжающих по дороге создается иллюзия, будто лес не трогают, протесты общественности становятся тише. Мы съезжаем на новопроложенную лесовозную дорогу: ворота, предупреждающие знаки. Здесь нет экрана между вами и землей. Мы чуть не поворачиваем обратно. Я стараюсь всё объяснить самой себе: тошноту вызывает головокружение от крутых подъемов и спусков, холодный пот — беспокойство, причиняемое лесовозами. Но я знаю, что на самом деле причина этого — страх и насилие, таящееся за каждым поворотом. И горе, горе, которое поднимается от пней и впитывается в нашу кожу.

Все мы хотели бы отвернуться от этой картины, но лучше посмотреть на то, к чему приводит наш выбор. Мы с Джеффом завязываем походные ботинки и шагаем по склону. Я изо всех сил пытаюсь найти хоть какие-нибудь остатки мха, признаки начинающегося восстановления. Но вижу лишь пустыню, полную пней, да истерзанные растения, ставшие ржаво-коричневыми под яркими лучами солнца. Вместо роскошной подстилки — валы лесосечных отходов. Вместо запаха влажной земли — смола, сочащаяся из срезов пней. Трудно поверить, что и на вырубку, и на соседний участок старовозрастного леса попадает одно и то же количество прекрасной, чистой дождевой воды. Земля суха, как опилки. Вода приносит мало пользы без удерживающего ее леса. Ручьи, протекающие по вырубкам, несут гораздо больше воды по сравнению с теми, что текут через лес. В отсутствие поросшего мхом леса вода становится коричневой из-за частичек почвы, уносимых к морю; потоки, где обитает лосось, заиливаются. Реки благодарны мху.

Этот обнаженный участок земли будет заполнен саженцами дугласовой пихты, высокопроизводительной монокультуры. Но одни деревья — еще не лес: многим организмам требуется потратить немало труда, чтобы вновь заселить место вырубки. Мхи и лишайники, чрезвычайно важные для правильного функционирования леса, очень медленно распространяются среди новых посадок. Исследователи леса приложили большие усилия для выявления практик, способствующих восстановлению биоразнообразия в лесах. Старые бревна нужно оставлять на месте, это среда обитания микориз и хвостатых земноводных; мертвые деревья становятся домами для дятлов. Нынешняя политика в отношении лесов покоится на справедливом мнении о необходимости ускорить рост эпифитов, поэтому старые деревья должны стоять — на них поселится мох, колонизирующий новый лес. Есть надежда, что стволы дугласовой пихты, вновь высаживаемой монокультуры, покроются мхом, который придет с немногих уцелевших деревьев. Но для начала оставшиеся участки мохового ковра — острова в океане пней — должны пережить гибель окружающего их леса.

Далеко внизу на склоне я замечаю одного из выживших. На горячем ветру вьется полосатая лента — предупреждение для лесорубов: это дерево оставили, чтобы соблюсти требования закона и вновь насадить лес. Я скатываюсь к нему по склону к нему, уворачиваясь от вороха срубленных сучьев. Дожди проделали вымоину в холме. Я прыгаю, и там, где приземляюсь, поднимается облако пыли. Выжившее дерево стоит одиноко, будто последний человек на Земле. Нет никакой радости в том, что ты избежал пилы, если все остальные теперь едут на лесопилку в Роузбург.

Я думала найти под выжившим деревом тень, но его ветки растут так высоко, что тени виднеются поодаль, между пнями. Взглянув наверх, на полог, я вижу, что пометивший это дерево сделал умный выбор. Это превосходный образец с роскошной кроной, один из тех, по которым сразу распознаешь старый лес. На стволе и ветвях — скелеты мхов. Солнце выбелило всё, что в них было зеленого, коричневые коврики отслаиваются. Подо мхом обнажились корневища папоротника. Кончики Antitrichia шуршат на ветру. Мы стоим и не знаем, что сказать.

Пойкилогидридные свойства мха дают возможность представителям многих видов высыхать и возрождаться с приходом воды. Но местные виды привыкли к постоянному присутствию мягкой лесной влаги, и их запас прочности уменьшился. Сожженные солнцем, они вряд ли доживут до возвращения леса. Меня приободряет то обстоятельство, что творцы политики в отношении лесов подумали о мхе и его присутствии в новых посадках. Однако мох переплетен с тканью леса и не может существовать сам по себе. Если для них предусмотрено место в возрождающемся лесу, нужно предоставить им надежное убежище. Если бы меня спросили, я высказалась бы за оставление достаточно обширных участков, способных удерживать влагу, дающих достаточно тени для всего сообщества мхов. Что хорошо для мха, хорошо для хвостатых земноводных, тихоходок и дроздов.

* * *

Между мхом и влажностью существует положительная обратная связь: чем больше мха, тем выше влажность. А чем выше влажность, тем больше будет мха, это уж непременно. Мох постоянно испаряет воду, и именно этим обусловлены многие важнейшие свойства дождевых лесов умеренной зоны, от птичьего пения до присутствия банановых слизней. Без насыщенного влагой воздуха мелкие создания высохнут слишком быстро из-за громадной площади поверхности: жидкостный коэффициент, только и всего. Чем суше воздух, тем суше они. Без мха будет меньше насекомых и — поднимемся вверх по пищевой цепочке — возникнет нехватка дроздов.

Насекомые находят укрытие в моховом ковре, но редко поедают побеги мха, так же как птицы и млекопитающие; исключение — некоторые крупные спорофиты, богатые протеином. Причиной является то ли высокое содержание фенольных соединений в листьях мха, то ли низкая питательная ценность последних. Те же представители фауны, которые заглатывают мох, выплевывают его почти нетронутым. Неперевариваемые волокна мха были найдены в неожиданном месте — в фекальной пробке спящих медведей. Видимо, перед тем как впасть в зимнюю спячку, медведи как следует наедаются мхом, и в результате их пищеварительная система не дает совершаться дефекации во время долгого сна.

В стадии личинки многие насекомые скрываются среди мха и остаются невидимыми до момента преображения. Сбрасывая старую оболочку, они свободно воспаряют на своих новообретенных крыльях в воздух, насыщенный испарениями мха. Они питаются, спариваются, а через несколько дней откладывают яйца в мягкий мох и улетают прочь. После этого их пожирают дрозды-отшельники, чьи гнезда выстланы мхом.

Мягкий и пластичный, мох служит материалом для гнезд многих птиц, от бархатистой чаши крапивника до свисающей корзины виреона. Чаще всего он устилает дно гнезда, не давая яйцам разбиться и работая в качестве изоляции. Однажды мне попалось маленькое гнездо колибри, украшенное по краю развевающимся мхом, который напоминал тибетские молитвенные флаги. Птицы благодарны мху. Не только они применяют мох для отделки своих жилищ: белки-летяги, полевки, бурундуки и многие другие выстилают норы бриофитами. Даже медведи делают так.

Длинноклювый пыжик — птица, обитающая на тихоокеанском побережье и питающаяся разнообразной морской живностью. В течение нескольких десятилетий его популяция сокращалась, сейчас он считается видом, которому угрожает исчезновение. Почему это происходит, неизвестно. Другие прибрежные птицы гнездятся на берегу, где много пищи, облепляют утесы и отмели. Но не длинноклювый пыжик. Считается, что его гнездовья скрыты — никто никогда не видел их. На самом же деле пыжики устраивают гнезда на вершинах старых деревьев, далеко от тех мест, где питаются. Каждый день эти птицы проделывают путь вглубь материка — до пятидесяти миль, — направляясь к девственным лесам Берегового хребта. Исчезновение пыжиков связано по преимуществу с исчезновением этих лесов. Как выяснили ученые, пыжики откладывают яйца главным образом в гнездах, сделанных из Antitrichia curtipendula, чудесного золотисто-зеленого мха, эндемика Тихоокеанского Северо-Запада, встречающегося, впрочем, и в других частях света. Существование этой парочки — мох и длинноклювый пыжик — зависит от существования девственного леса.

Кажется, будто весь лес сшит нитями мха. Иногда это тонкий узор где-нибудь на заднем плане, иногда — заметные издалека блестящие ленты насыщенного темно-зеленого цвета. Папоротники, украшающие стволы и ветви деревьев в девственных лесах, никогда не крепятся корнями к коре, только ко мху. Папоротники благодарны мху. Лакричный папоротник пропускает свои корневища под мхом, закрепляясь в наносах органической почвы.

Деревья-башни и мхи-карлики вступают в устойчивые отношения друг с другом, как только появляются на свет. Моховой покров часто служит питомником для юных деревьев. Если семя сосны упадет на голую почву, его могут расплющить капли во время сильного ливня, его может унести муравей, забирающий всё, что считает полезным. Нарождающийся проросток может высохнуть на солнце. Но если семя окажется на постели из мха, оно будет в безопасности среди облиственных побегов, способных удерживать воду дольше, чем почва, и обеспечивающих ему преимущество на старте. Взаимодействие семени и мха не всегда проходит гладко: развитие саженца может остановиться, если семя невелико, а мох состоит из крупных растений. Но зачастую мох дает дереву возможность прижиться. Покрытые мхом бревна нередко называют «бревнами-кормильцами». Результат этого «кормления» — стройные силуэты некоторых канадских елей: первоначально они росли на влажных бревнах. Деревья благодарны мху.

Влага порождает мох, а мох порождает слизней. Банановый слизень, скользящий по мшистым бревнам, пожалуй, может считаться неофициальным талисманом тропических лесов Тихоокеанского Северо-Запада: туристы удивляются при виде пятнистого желтого моллюска шести дюймов в длину, растянувшегося на тропе. Слизни питаются многочисленными обитателями моховой дернины и даже самим мхом. Один мой друг-биолог, интересующийся всякой мелочью, однажды, ожидая автобуса, собрал немного слизневых фекалий и принес их домой, чтобы рассмотреть под микроскопом. Конечно, там оказалось множество мельчайших кусочков мха, и, к счастью, он позвонил мне, чтобы сообщить хорошую новость. Слизни поедают мох и взамен способствуют его распространению. Наверное, биологи порой ведут не самые подходящие застольные беседы, но нам редко бывает скучно.

Банановые слизни наиболее многочисленны утром, когда их слизистые следы еще блестят на бревнах. Похоже, они исчезают к тому времени, когда высыхает роса. Куда же они деваются? Я нашла их убежище однажды днем, изучая растительность на гниющих бревнах. Снимая слой Eurhynchium с массивного бревна, я обнаружила то, что выглядело как целое общежитие банановых слизней. Каждый лежал в отдельной комнатке из губчатой древесины, уютно устроившись между прохладным влажным бревном и одеялом из мха. Я поспешно накрыла слизней, пока солнце не застало их спящими. Слизни благодарны мху.

Бревна на лесной подстилке дают приют не только слизням и жукам, они играют важнейшую роль в обеспечении питательного цикла внутри всей экосистемы. Здесь живут грибы, отвечающие за разложение, и их существование в сильнейшей степени зависит от постоянного увлажнения бревна. Моховое покрытие не дает бревну высохнуть, в такой среде мицелий грибов чувствует себя отлично. Нитевидный мицелий — невидимая часть любого гриба, рабочее орудие сил разложения. Многие виды грибов встречаются только в густом моховом покрове.

Прекрасные грибы, которые мы видим, лишь верхушка айсберга, эффектная репродуктивная стадия, крошечный сад на поверхности бревна. Грибы благодарны мху.

Есть особая разновидность грибов, крайне необходимых для жизнедеятельности леса: они также обитают на земле, под покровом мха. На поверхности лесной подстилки мы видим спутанные куртины Rhytidiadelphus и щетки Leucolepis. Под ними, в гумусе, в симбиозе с корнями деревьев живут микоризные грибы. Само слово «микориза» буквально обозначает «корень (rhiza) гриба (mycos)». Деревья предоставляют им приют и питают сахаром, образующимся в результате фотосинтеза. В обмен грибы углубляют в почву свой нитевидный мицелий, чтобы найти питательные вещества для дерева. Здоровье и мощь многих деревьев зависит от этой дружеской связи. Недавно выяснилось, что плотность микориз значительно увеличивается, если их покрывает слой мха. На голой почве это партнерство оказывается куда менее плодотворным. Содружество мха с микоризами, возможно, объясняется равномерной влажностью и запасом питательных веществ под покровом мха.

Изучать подпочвенные взаимодействия между микроскопическими организмами особенно трудно, но одной группе исследователей удалось выявить сложную трехстороннюю связь. Отслеживая идущий через лес поток фосфора, они нашли следы этого вещества на извилистом пути, начало которому кладет дождь. Вода, проникающая сквозь полог леса, смывает фосфор с еловых иголок на мох; он хранится там, пока нити микориз не проникнут в моховую куртину. Нитевидные гифы с помощью внеклеточных энзимов поглощают фосфор, спрятанный в мертвых тканях мха. Грибы запускают гифы не только в мох, но и в корни ели: образуется своего рода мост между мхом и деревом. Эта сеть, основанная на взаимности, гарантирует, что фосфор будет перерабатываться до бесконечности и ничто не пропадет зря.

Отношения взаимности, соединяющие мох с лесным сообществом, могут подсказать кое-что и нам, людям. Мох мало что берет себе — лишь самое необходимое — и много чего дает другим. Благодаря ему существуют реки и облака, деревья, птицы, водоросли, земноводные, мы же подвергаем его риску. Созданные человеком системы очень далеки от экосистемы, постоянно поправляющей свое здоровье — мы берем и ничего не даем. Вырубка лесов может удовлетворить краткосрочные желания одного вида, но лишь за счет не менее законных потребностей мхов и пыжиков, лососей и елей. Я твердо уверена, что однажды, и очень скоро, мы наберемся смелости и придем к самоограничению, к смирению, начав жить подобно мху. В этот день мы возблагодарим лес и, может быть, услышим в ответ голос леса, благодарящего людей.

Сторонний наблюдатель

Изо всех сил упираясь ногами в холм, я собираюсь с силами и тянусь к следующей опоре для рук, группе стеблей надо мной. В мой палец глубоко впивается колючка, но я не могу отпустить стебли. Больше держаться не за что. Яркая кровь, разлившаяся вокруг, заставляет меня отвлечься от боли в ногах и стука сердца, отдающегося в ушах. Какого черта они забрались сюда? Заросли малины местами так густы, что не я могу пробиться сквозь них. Приходится ползти на четвереньках. Колючки то и дело впиваются в шляпу, в рюкзак, в кожу. Одежда отяжелела от налипшей грязи, каждый шаг дается с трудом.

А еще я потеряла все следы, которые они оставили. Хочется то ли смеяться, то ли плакать. Измученная, я ищу хоть какого-нибудь предлога, чтобы бросить поиски и убраться отсюда. Затем я улавливаю краем глаза что-то красное — трепещущую ленту на ветке выше по склону. Видимо, туда они и направились. Держу пари, они указали себе путь для быстрого отхода, когда закончат. Я высасываю кровь из пальца, имеющего вкус грязи и железа, и устремляюсь вперед, с каждым рывком защищая лицо от колючек.

Чем выше я поднимаюсь, тем больше погружаюсь в туман, окутывающий вершины Берегового хребта. От этой серости становится еще холоднее и еще яснее, как далеко я забралась. Мне также понятно, что никто не знает, где я. Даже я сама. Потом из долины внизу доносится возбужденный лай стаи охотничьих собак, и я сознаю, что я не одна. Мое присутствие заметили. Есть хмурая надежда на то, что они не пойдут искать нарушителя. Это всё, что мне нужно. Здесь общественные владения, где я имею такое же право находиться, как они, но это неважно. Вероятно, те собаки идут с ними, свесим языки, а они внимательно смотрят по сторонам.

Я достигаю вершины, внезапно оказывается, что она плоская и там растут несколько укутанных туманом кленов. Сердце чуть замедляет свой ход, я пытаюсь стереть грязной рукой пот с глаз. Малиновая поросль здесь не так густа, я снова вижу вперед не на два-три фута, а дальше. Я мгновенно понимаю, что наткнулась на то самое место. Значит, вот какие богатства привлекли их на этот холм, где невыносимо находиться. Они обнаружили главную жилу. Кроме того, место достаточно удаленное, их никогда не поймают. Прошло много времени с тех пор, как они были здесь, а место всё еще отмечено следами насилия.

Когда они, наконец, добрались досюда, то, думаю, обрели легкую добычу. Густой туман висит над холмом весь день. Должно быть, они заполнили принесенные мешки быстрее, чем ожидали: клены обобраны только наполовину. Они не думали, что груза будет так много — а он тяжелый.

Лес вдоль ручья выглядит нетронутым. Листья виноградных кленов так толсты, что сам воздух кажется зеленым. Нет ни единого участка, не покрытого мхом. Я знаю, что увижу, если хорошенько пригляжусь. Удивительные вещи, которые остались только в этих отдаленных рощицах старых деревьев, каждое из которых — мой старый друг. Нигде больше нет больших перьев Dendroalsia или куртин Antitrichia, таких толстых, что, представляется, в них можно засунуть руку. Сверкающие шнуры Neckera. И многое, многое другое. Я вздрагиваю при мысли, что они, пожалуй, даже не остановятся и не посмотрят на это. Те, кто ворует картины, хотя бы знают, что они берут.

С другой стороны рощицы все обобрано дочиста: словно стервятники, они оставляют лишь голые кости. Я представляю, как они запускают грязные пальцы в моховой покров и вырывают куски длиной с руку. При мысли о таком разорении я дрожу, будто женщина, с которой сорвали одежду насильники. Сдирая мхи с каждого дерева, они запихивают их все в джутовые мешки: светлое — в темное. Надо признать, что как хищники они эффективны. Кора остается открытой, совершенно обнаженной.

Меня злит то, что они сидели здесь и, выполнив свою работу, с чувство удовлетворения выкурили по сигарете. Они оставили пакет, засунутый в дупло бревна. Я представляю, как они свистели своим собакам, направлялись вниз по склону, волоча за собой заложников. Наверное, путь вниз так же отвратителен, как путь наверх — шипы малины цеплялись за мешки. Не стану винить их за то, что они не вернулись сюда закончить работу. Набить целый пикап — неплохо для одного дня. На заправке «Пасифик Прайд» им заплатят деньги.

Сейчас начинается моя работа — фиксировать последствия. Я чувствую себя фотографом, беспомощно снимающим катастрофу, не допущенным к действию, неспособным повлиять на исход. Мы находим участки, где были собиратели мха, и по всем научным правилам документируем его уничтожение. Каждая очищенная от листьев ветка будет измерена, снабжена этикеткой, проверена на возможность возрождения. Мне очень, очень хочется надеяться, что эти обнаженные ветви вот-вот зазеленеют. Но никаких признаков этого нет. То там, то сям волочащийся побег или одинокая ветка осмеливаются выделиться на фоне сухой, жесткой коры. Новой жизни нет почти нигде. Чтобы обнаружить это, не требуется хитроумного анализа, но я старательно записываю все сведения. Никто не знает, когда здесь появится новая поросль. Может, и никогда. Бóльшая часть покрова, такая же древняя, как и деревья, начала расти, когда те были совсем молодыми.

В нетронутой части рощицы, однако, я делаю достаточно много измерений, чтобы мой блокнот заполнился наподобие мешков сборщиков мха. На каждой ветви — не менее дюжины видов мха, дюжина оттенков зеленого. Eurhynchium, Claopodium, Homalothecium… каждый из них — произведение искусства, плод бракосочетания света и воды, тканое полотно, искуснее которого не сработано ничто на планете. Старинный гобелен разорвали в клочья и засунули в мешок. Вместе с ним в мешке оказались миллиарды неназванных существ, сделавших этот мох своим домом, как птицы, вьющие гнезда в лесу. Алые панцирные клещи, прыгучие ногохвостки, кружащиеся коловратки, скрытные тихоходки и их дети: должна ли я произнести все эти имена во время заупокойной мессы?

Всё это разрушение — к чему оно? Если проследить за пикапом до самого города, мы увидим, как они кладут свою добычу на весы посреди погрузочной площадки и уезжают с карманами, набитыми чуть больше, чем до этого, — но ненамного. На складе мешки вытрясут, а их содержимое очистят и высушат. Премиум-продукт «Зеленый мох лесов Орегона» продается по всему миру. Сбытовики рассчитывают, что название «Орегон» ассоциируется с пышными лесами. Мох употребляется для различных целей, в зависимости от вида и качества. Низкосортным материалом устилают цветочные корзины, продаваемые флористам, украшают синтетическую зелень, чтобы придать ей «натуральный вид», как выражаются в каталогах. Самым здоровым и красивым мхам уготована особая участь — они идут на «пласты мха для целей дизайна». Перистые листья мха наклеиваются на тканевую основу и опрыскиваются огнезащитным составом, чтобы всё это соответствовало пожарным нормам для общественных мест. Затем мхом устилают пол автосалонов, там, где выставляются мотоциклы, и вестибюли роскошных отелей. Последний штрих — запатентованный процесс: нанесение красителя «живой мох» (охраняется товарным знаком) для придания ярко-зеленого оттенка. Такая «ткань» со мхом в составе продается рулонами, цена указывается за ярд. Если верить веб-сайту, ее можно применять «везде, где нужно ощутить присутствие Матери-Природы».

Я видела ее в главном зале ожидания Портлендского аэропорта, на полу, между пластмассовыми деревьями. При виде них я шептала имя каждого — Antitrichia, Rhytidiadelphus, MetaNeckera, — но они отводили взгляд.

* * *

Во влажных лесах Тихоокеанского Северо-Запада созданы идеальные условия для роста мха. Ветви кустарников и деревьев часто покрыты толстым ковром эпифитов, содержащим множество видов мхов, печеночников и лишайников, которые играют важную роль в круговороте питательных веществ и пищевых сетях, обеспечении биоразнообразия и создании среды обитания для беспозвоночных. Вес живого мха, по оценкам, составляет от десяти до двухсот килограммов на гектар. В некоторых лесах он больше, чем вес листьев на деревьях.

С 1990 года этому великолепному произрастанию начали угрожать собиратели мха для коммерческих целей, полностью оголяющие ветви и продающие мох садоводческим предприятиям. Ежегодный объем легального сбора мха на орегонском Береговом хребте оценивается более чем в двести тридцать тонн. Служба охраны лесов регулирует этот процесс в государственных лесах через систему разрешений, но контроль минимален. Объем нелегального сбора, как полагают, в тридцать раз выше легально установленной квоты. К этому следует прибавить то, что собирают в других лесах, общественных и частных.

Бриологи занимались экспериментальным сбором мха на специально выделенных участках, чтобы выяснить, как быстро мох появляется вновь. Предварительные исследования показали, что на это могут уйти десятилетия. Четыре года спустя после сбора мха ветви виноградного клена по-прежнему остаются голыми и гладкими, на них почти нет нового мха. Мох на неровностях обобранной ветки еще цепляется за нее, но выползает на оголенный участок со скоростью улитки — несколько сантиметров за четыре года. Мы обнаружили, что кора зрелого дерева слишком гладкая и скользящая, мох не может обосноваться на ней.

Мы с Кентом Дэвисом начали выяснять, как мхи естественным образом начинают свой путь в качестве эпифитов. Конечно, они должны быть способны колонизовать обнаженную кору, иначе как возникают эти толстые ковры мха? Результат удивил нас. Когда мы рассматривали небольшие и молодые ветки, кора на них была голой. Но почти на каждом листовом и почечном рубце, почти в каждой поре был крошечный пучок мха. Посмотрите внимательно на молодую ветку: бóльшая часть покрыта корой, но есть и следы ее недолгого — пока — существования. Вот выступающий корешок, на котором держался прошлогодний лист — так называемый листовой рубец. По фактуре он напоминает пробку с мельчайшими элементами: здесь есть место разве что для одной-двух спор. Есть также множество близко расположенных гребней — указание на то, что здесь раньше были почки. По-видимому, мох селится и на этих неровностях. Молодая ветка начинает собирать свою коллекцию мха — пучок за пучком, листовой рубец за листовым рубцом. Мы заметили, что размер пучков тем больше, чем старше ветка. По мере того как возраст дерева увеличивается, различные мхи образуют колонии уже не на голой коре, а на первоначальном слое мха. Мы обнаружили, что для колонизации отлично подходят грубые молодые ветки и почти никогда — старые. Когда ветка стареет и листовые рубцы делаются немногочисленными, возможностей для привлечения мха становится меньше. Можно сделать вывод о том, что моховой ковер, сгибающий ветви, вероятно, почти так же стар, как и сами деревья.

Сборщики в какой-то мере снимают «старорастущий» мох, неспособный обновляться с той скоростью, с какой его удаляют. Это по определению нерациональный, истощительный сбор. Последствия будут непредсказуемыми. Вместе со мхом уходит вся сеть его взаимодействий. Его будет не хватать птицам, рекам, земноводным.

Этой весной я покупала многолетники в местном питомнике на севере штата Нью-Йорк — через континент от полных мха лесов Орегона. Выкладка товара в магазине для садоводов выглядела, как всегда, заманчиво: солнечные часы и красивая посуда. Когда мы осматривали их, дочь поймала мою руку и зловеще сказала: «Смотри». У стены стоял зверинец — растения, которым придали форму животных: олени в натуральную величину, зеленые плюшевые медведи, грациозные лебеди. Каждый представлял собой проволочный скелет, заполненный орегонским мхом. Больше не время быть сторонним наблюдателем.

Золото из соломы

Оно исчезло в тот год, когда я повесила занавески. Знаю, это было ошибкой, но я сделала их, владела ими, и мне очень хотелось их повесить, хотя они спутываются на ветру, а во время грозы намокают и прилипают к сетке. Вот она, тирания обладания. Окно распахивается вовнутрь — большой квадрат с восемью листами волнистого стекла, которые пострадали от непогоды и выпадают по кускам. Я почти никогда не закрываю его, ни ночью ни днем. Через это окно доносится непрекращающийся шум озера, через него видны маленькие белые сосны, источающие на солнце запах смолы. Зачем вешать шторы в безлюдной местности? Чтобы закрыться от света звезд в черную, черную ночь? Чтобы тысячи звезд — булавочных головок — не могли заглянуть внутрь?

Каждую весну я закрываю дверь в свой дом, полный вещей, уютное гнездышко, где есть книги и музыка, мягкий свет, удобные кресла и — я краснею, признаваясь в этом, — три компьютера и посудомоечная машина. Я выезжаю из тщательно ухоженного сада с дельфиниумами, только начинающими цвести, забирая с собой как можно меньше. Я направляюсь на север, как делаю каждый год, покидая холмистые поля на севере штата Нью-Йорк ради девственных лесов Адирондакских гор, и хорошо налаженная жизнь в профессорском доме отъезжает всё дальше и дальше.

Биологическая станция — форпост на восточном берегу Кренберри-Лейк. До нее можно добраться только одним способом — пересечь озеро, проделав семь миль по воде. В начале июня переправа может оказаться нелегкой. Ведь всего шесть недель назад вода была ледяной. Дождь и волны объединяют силы, и вода льется сплошным потоком из рукавов моего дождевика. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на девочек, которые прижались друг к другу на корме, закутав головы в пончо — прямо-таки две черепахи, красная и синяя. Ветер едва не сдувает очки с лица, дождь слепит меня, пока я стараюсь удержать лодку на волнах. Стоит лодке зарыться носом в вал, как мы вымокнем. Ледяная вода проникает под мой дождевик у самого горла, там, где молния слегка не доходит до верха, и течет между грудей. Всё, что у нас есть, лежит в этой лодке. Всё, что нам нужно, лежит на берегу, прямо по курсу.

Мы сходим на причал, когда небо уже окончательно потемнело, и идем вверх, через лес, под каплями, к неосвещенному домику, едва видному в серо-стальном свете, отражающемся от озера. Мы снимаем мокрую одежду в темноте, и я пытаюсь найти кофейную банку со спичками. Я опустилась на колени у камина, дети стоят позади меня, завернувшись в одеяла. Их ноги в мокрых носках оставляют следы на полу. Первая спичка, пахнущая серой, кажется, освещает всю комнату, сначала голубым светом, а потом, когда вспышка выхватывает березовую кору, — золотистым. Для меня ладанный запах желтой бересты всегда связывался с безопасностью. Я облегченно вздыхаю, и напряжение скатывается с моих усталых плеч, как дождевая вода с крыши. На этом далеком берегу, в эту дождливую ночь, когда свет костра пляшет на голых стенах, я чувствую себя счастливее, чем в своем теплом доме, полном прекрасных вещей. Здесь есть всё, что мне нужно. То есть почти ничего: дождь снаружи, огонь внутри. И суп. Всё остальное — роскошь. Особенно занавески.

Каждое лето я брала с собой всё меньше и меньше вещей. Когда девочки были маленькими, каждой разрешалось взять с собой только одну игрушку и коробку на случай дождливого дня — с мелками, бумагой и тому подобным. Но обычно они возвращались домой, так и не побывав в употреблении. Целого лета, было, не хватало, чтобы облазить все скалы, построить все крепости. Мелки лежали без дела, а под соснами вырастали деревеньки из камешков и шишек. Девочки вплетали в свои косички перья голубой сойки и жадно поглощали лето, словно персиковое мороженое домашнего изготовления. После ужина я прекращала возиться со мхом, мы выходили и начинали пробираться вдоль берега озера. В конце длинного дня солнце, висевшее низко над озером, омывало наш берег густым и золотым, каким-то медовым светом. Мы карабкались по камням и уворачивались от волн, так что ноги всегда были мокрыми. Девочки внимательно рассматривали кусочки коряги и жемчужные раковины мидий, их лица светились в лучах заката, отливая золотом. Вот тогда мы и увидели его, самое невероятное из всех существ.

Из-за пожаров, полыхавших здесь в начале двадцатого века, озеро теперь окаймлено бумажными березами, белыми и блестящими, корни которых уходят в ледниковый песок. Последний ледник подарил нам прибрежные гранитные валуны. Благодаря нагромождению камней здесь есть уединенные места для наблюдения за закатом и прочная преграда для ветра и волн. Но есть проломы среди скал, куда волны прорываются во время бурь, подмывая песчаный берег и создавая небольшие пещеры. Мы просовываем голову в пещеру, смахивая липкую паутину, которая нависает над входом. Пещеры достаточно невелики, чтобы дети могли пролезть внутрь, но взрослым не пробраться. Можно только смотреть. Я лежу на омытых озерной водой булыжниках — голова в пещере — и смотрю вверх, в темноту. Тянет прохладой и сыростью, как от земляного пола старого погреба. Шум волн здесь, среди мрака и тишины, кажется приглушенным, а взволнованное дыхание моих дочерей — громким.

Свод пещеры — темный купол из песка, скрепленного березовыми корнями. Задняя часть пещеры исчезает где-то наверху, в тень. Тот свет, который здесь есть, тревожно перемещается, отражения от озерной воды скользят вверх-вниз по стенам. Краем глаза я замечаю, как что-то блестит. Что-то зеленое. Что-то мимолетное, как глаз рыси в свете костра.

Я тянусь кончиком пальца к зеленому мерцанию и отдергиваю его, так как чувствую лишь влагу, похожую на пленку холодного пота. Я почти ожидаю, что мой палец засветится, как той летней ночью, когда я случайно раздавила светлячка в завинчивающейся крышке банки Мейсона. Но ничего нет. Сама поверхность почвы будто излучает свет. Когда я поворачиваю голову, свет появляется и исчезает, сверкая, как радужные переливы на шее колибри: в эту секунду искрящийся, в следующую — черный.

Schistostega pennata, «золото гоблинов», не похоже ни на один другой мох. Это образец минимализма: простыми средствами достигается множество целей. Всё настолько просто, что в ней можно вообще не распознать мох. Более типичные мхи на берегу, за пределами пещеры, тянутся к солнцу. Их крепкие листья и побеги, пусть и крошечные, требуют массы солнечной энергии, чтобы появиться на свет и выжить. Они обходятся дорого в солнечной валюте. Некоторым мхам для выживания необходимо яркое солнце, другие предпочитают рассеянный свет, пропущенный через облака, а Schistostega существует только за счет серебристого свечения облаков. В прибрежных пещерах есть лишь тот свет, который отражается от поверхности озера — одна десятая процента от наружного света.

Пещерный свет слишком скуден для Schistostega, чтобы она могла позволить себе что-либо в смысле устройства. В такой суровой среде листья — своего рода роскошь. Поэтому вместо листьев и побегов у «золота гоблинов» есть лишь непрочный коврик из полупрозрачных зеленых нитей — протонема. Сияние Schistostega целиком обусловлено почти невидимыми нитями, пронизывающими поверхность увлаженной почвы. Этот мох светится в темноте или, скорее, сияет в полумраке там, куда почти не заглядывает солнце.

Каждая нить состоит из клеток, нанизанных друг на друга, как переливающиеся бусины ожерелья. Каждая клетка имеет угловатые стенки, образующие внутри грани, как у обработанного алмаза. Именно эти грани заставляют Schistostega сверкать наподобие крошечных огней далекого города. Красиво изогнутые стенки улавливают малейшие порции света и направляют его внутрь, где большой хлоропласт уже ожидает луча. Наполненный хлорофиллом и мембранами, изысканными в своей сложности, хлоропласт преобразует энергию света в поток электронов. Вот оно — электричество фотосинтеза, превращающее солнечный свет в сахар, а солому — в золото.

Здесь, на тенистом краю живого мира, где, кажется, едва ли может существовать зелень, у Schistostega есть всё, что ей нужно: дождь снаружи, огонь внутри. Я ощущаю родственную связь с этим существом, чей холодный свет так непохож на мой собственный. Оно просит от мира очень мало, и всё же сияет в ответ. Мне повезло с хорошими учителями, к которым я причисляю и Schistostega.

Моя маленькая дочь дует на корни, болтающиеся перед ее лицом. Она сама выглядит как гоблин, который сел на корточки в темноте, охраняя золото. Снаружи солнце опускается всё ниже. Над озером развертывается широкая лента оранжевого света, двигаясь в нашу сторону. Солнце стоит всего в паре градусов над горизонтом, его край едва касается холмов на противоположном берегу, опускается. Время почти пришло. Мы обе задерживаем дыхание, когда свет начинает ползти по стенам пещеры. Наконец, солнце опускается достаточно низко, чтобы его лучи проникли в пролом. Внезапно они пронзают темноту, как столб света, проходящий через щель в храме инков на рассвете в день летнего солнцестояния. Главное — правильно выбрать время. Всего на мгновение перед тем, как вращение земли снова унесет нас в ночь, пещеру затопляет свет. Почти несуществующая Schistostega обращается в ливень искр: так накануне Рождества сыплют на ковер зеленые блестки. Каждая клетка протонемы преломляет свет, делая из него сахар, который будет поддерживать нас в грядущем мраке. Несколько минут — и всё кончено. Все его потребности удовлетворяются в течение краткого мига, под конец дня, когда солнце, опускаясь, заглядывает в пещеру. Мы карабкаемся на вершину прибрежной скалы и идем в свой домик, меж тем как закат гаснет и переходит в сумрак.

Эти летние вечера, лучшие из всех, полны света. Schistostega в ответ увеличивается в размерах, чтобы перехватить летний свет. На всей протонеме проклевываются крохотные почки, чтобы растение извлекло выгоду из этого временного изобилия. Почки распускаются, и на протонеме появляются ряды торчащих вверх перьевидных побегов, плоских и нежных. Мягкие сине-зеленые ветви, напоминающие полупрозрачные папоротники, следят за движением солнца. Так мало — и всё же этого достаточно.

Знание об этом пятне мха было подарком мне, и я стараюсь делиться им осторожно. Мой старый преподаватель показал мне это место перед уходом на пенсию, удостоверившись, что я точно стану бриологом. Боюсь, я слишком возгордилась, получив это знание, и сообщаю его только тем, кто проявил достаточную восприимчивость и достоин такого дара. Я не боюсь, что они сочтут его чрезвычайно ценным и заберут сокровище себе. Я боюсь другого: они не поймут, в чем его ценность. И я прячу это золото, оберегая его, как мне представляется, от неуважения со стороны тех, кому покажется слишком незначительным его скромное сияние.

Терпеливо сияя, Schistostega, в конце концов, получает достаточно энергии, чтобы содержать семью. Во влаге, конденсирующейся на стенах пещеры, сперматозоиды плавают наугад, пока не достигнут готовой к оплодотворению женской особи — и на свет появится спорофит. Крошечная капсула выходит из основания и пускает споры по ветру. Я подозреваю, что потомство Schistostega обычно не покидает пределов пещеры, наполненной неподвижным воздухом, и тем не менее по всему берегу раскиданы ее колонии. Мох как-то находит пути к другим укромным местам внутри случайно обретенной среды обитания. Это хорошо, ведь пещеры не вечны.

Мои девочки растут и находят себе другие занятия, вместо того чтобы бродить по берегу на закате. Без них я прихожу в пещеры всё реже и реже. Есть другие вещи, требующие моего внимания, — например, непослушные занавески. В тот год сияющего мха не стало. Однажды вечером, прогуливаясь в одиночестве, я увидела, что скала, где обитала Schistostega, обвалилась под собственным весом и закупорила вход в пещеру. Думаю, это было неизбежно — постарались время и эрозия. Но есть сомнения.

Как объяснила мне старая онондагская женщина, растения приходят к нам, когда в них есть нужда. Если мы выказываем уважением к ним, используя их и ценя их дары, они становятся сильнее. Они остаются с нами, пока чувствуют уважение к себе. Если же мы забываем о них, они уходят.

Занавеси были ошибкой — словно для дома недостаточно и солнца, и звезд, и сияющего мха. Их дурацкое хлопанье стало ударом по уважению, пощечиной свету и воздуху, что ждут меня за окном. Я подпала под власть мелких тиранических вещей и всё позабыла. Позабыла о том, что нужное мне уже есть здесь: дождь снаружи, огонь внутри. Schistostega не совершила бы такой ошибки. Но поздно — вход в пещеру завалило. Я бросила занавески в печку, и они отправились через дымовую трубу к сияющим звездам.

Позже той ночью, когда пламя погасло и в печке тлели одни лишь угли, а в окно лился лунный свет, я подумала о Schistostega. Может ли отраженный лунный свет тоже зажечь ее? Сколько дней в год она может полагаться на солнце, опускающееся до пролома в приозерных скалах? Способна ли она жить на противоположном берегу, ожидая рассвета? Может быть, только на этом берегу ветер сотворил пещеры, а солнце нашло прямой путь между скалами. Стечение обстоятельств настолько невероятно, что Schistostega куда дороже золота. Гоблинского и какого угодно еще. Требуется не только определенный наклон стенок пещеры по отношению к солнцу, но и определенная высота холмов на западном берегу, препятствующих появлению солнца до этого самого момента. Если бы не эта мелочь, не было бы никакого сияния. И лишь благодаря упорству западных ветров, постоянно стегающих берег, возникли пещеры, где может жить Schistostega. Ее жизнь, как и наша, возможна благодаря бесчисленному множеству совпадающих по времени событий, приводящих нас в определенное место, когда наступает определенное время. Получив этот дар, мы можем поступить только одним разумным способом — засиять в ответ.

Благодарности

Я признательна многим хорошим людям, поучаствовавшим в создании этой книги. Спасибо моему отцу Роберту Уоллу за время, потраченное на разглядывание мха, и за умение создавать прекрасные рисунки. Я счастлива, что мы поработали вместе. Я благодарна также за разрешение воспроизвести иллюстрации покойного Ховарда Крама, великого биолога, чьи книги и рисунки познакомили со мхами столько людей. Благодарю Пэт Мьюр и Брюса Маккьюна за гостеприимство и ободрение, Криса Андерсона и Дон Анцингер за то, что прочли рукопись, Национальный научный фонд и Государственный университет Орегона за помощь во время творческого отпуска — без нее я не написала бы эту книгу. Я очень ценю советы и поддержку, которые получила от Мэри Элизабет Браун и Джо Александера из издательства Государственного университета Орегона. Очень полезными оказались замечания рецензентов — Дженис Глайм и Кэрин Стерджен, которые вместе со мной слушали курс, посвященный моховидным, в Колледже наук об окружающей среде и лесного хозяйства Государственного университета Нью-Йорка. Я признательна многим своим друзьям за их мнения и поддержку. Но прежде всего, я счастлива, что меня окружала любящая семья, создавшая среду, в которой могут произрастать хорошие вещи. Я благодарна матери за то, что она слушала отрывки из моей книги с самого начала и способствовала ее улучшению, отца — за то, что водил меня по лесам и полям, сестрам и брату — за то, что ободряли меня. Я особенно признательна моим дочерям Линден и Ларкин за поддержку, проникнутую духом любви и великодушия: они пробуждали во мне вдохновение.

Иллюстрации

Иллюстрации на страницах 48, 72, 75, 76, 172, 209, 211, 218, 241 воспроизводятся по книге Ховарда Крама «Мхи из лесов в районе Великих Озер» (Crum H. A. Mosses of the Great Lakes Forest. Michigan: University of Michigan Herbarium, 1973) с разрешения правообладателя.

Все остальные иллюстрации выполнены Р. Л. Уоллом.

Рекомендации для дальнейшего чтения

Книги: Биология мхов

Bryophytes and Lichens in a Changing Environment / ed. J. W. Bates, A. M. Farmer. Oxford: Clarendon Press, 1992.

Bland J. Forests of Lilliput. Hoboken, N. J.: Prentice Hall, 1971.

Grout A. J. Mosses with Hand-lens and Microscope, 1900.

Malcolm B., Malcolm N. Mosses and Other Bryophytes: An Illustrated Glossary. Nelson: Micro-optics Press, 2000.

Schenk G. Moss Gardening. Portland: Timber Press, 1999.

Schofield W. B. Introduction to Bryology. Caldwell, N. J.: The Blackburn Press, 2001.

Shaw A. J., Goffinet B. Bryophyte Biology. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Bryophyte Ecology / ed. A. J. E. Smith. London: Chapman and Hall, 1982.

Книги: Определение мхов

Conard H. S. How to Know the Mosses and Liverworts. New York: McGraw-Hill, 1979.

Crum H. A. Mosses of the Great Lakes Forest. Michigan: University of Michigan Herbarium, 1973.

Crum H. A., Anderson L. E. Mosses of Eastern North America. New York: Columbia University Press, 1981.

Lawton E. Moss Flora of the Pacific Northwest. Nichinan; Miyazaki: The Hattori Botanical Laboratory, 1971.

McQueen C. B. Field Guide to the Peat Mosses of Boreal North America. Lebanon: University Press of New England, 1990.

Schofield W. B. Some Common Mosses of British Columbia. Victoria: Royal British Columbia Museum, 1992.

Vitt D. H. Mosses, Lichens and Ferns of Northwest North America. Vancouver: Lone Pine Publishing, 1988.

Другие источники

Alexander S. J., McLain R. An overview of non-timber forest products in the United States today / ed. M. R. Emery, R. J. McLain // Non-timber Forest Products. Philadelphia: The Haworth Press, 2001. P. 59–66.

Binckley D., Graham R. L. Biomass, production and nutrient cycling of mosses in an old-growth Douglas-fir forest // Ecology. 1981. Vol. 62. P. 387.

Cajete G. Look to the Mountain: An Ecology of Indigenous Education. Durango: Kivaki Press, 1994.

Clymo R. S., Hayward P. M. The ecology of Sphagnum / ed. A. J. E. Smith // Bryophyte Ecology. London: Chapman and Hall, 1982. P. 229–290.

Cobb R. C., Nadkarni N. M., Ramsey G. A., Svobada A. J. Recolonization of bigleaf maple branches by epiphytic bryophytes following experimental disturbance // Canadian Journal of Botany. 2001. Vol. 79. P. 1–8.

DeLach A. B., Kimmerer R. W. Bryophyte facilitation of vegetation establishment on iron mine tailings in the Adirondack Mountains // The Bryologist. 2002. Vol. 105. P. 249–255.

Dickson J. H. The moss from the Iceman’s colon // Journal of Bryology. 1997. Vol. 19. P. 449–451.

Gerson U. Bryophytes and invertebrates / ed. A. J. E. Smith // Bryophyte Ecology. London: Chapman and Hall, 1982. P. 291–332.

Glime J. M. The role of bryophytes in temperate forest ecosystems // Hikobia. 2001. Vol. 13. P. 267–289.

Glime J. M., Keen R. E. The importance of bryophytes in a man-centered world // Journal of the Hattori Botanical Laboratory. 1984. Vol. 55. P. 133–146.

Gunther E. Ethnobotany of Western Washington: The Knowledge and Use of Indigenous Plants by Native Americans. Seattle: University of Washington Press, 1973.

Kimmerer R. W. Reproductive ecology of Tetraphis pellucida: differential fitness of sexual and asexual propagules // The Bryologist. 1991a. Vol. 94 (3). P. 284–288.

Kimmerer R. W. Reproductive ecology of Tetraphis pellucida: population density and reproductive mode // The Bryologist. 1991b. Vol. 94 (3). P. 255–260.

Kimmerer R. W. Disturbance and dominance in Tetraphis pellucida: a model of disturbance frequency and reproductive mode // The Bryologist. 1993. Vol. 96 (1). P. 73–79.

Kimmerer R. W. Ecological consequences of sexual vs. asexual reproduction in Dicranum flagellare // The Bryologist. 1994. Vol. 97. P. 20–25.

Kimmerer R. W., Allen T. F. H. The role of disturbance in the pattern of riparian bryophyte community // American Midland Naturalist. 1982. Vol. 107. P. 37–42.

Kimmerer R. W., Driscoll M. J. L. Moss species richness on insular boulder habitats: the effect of area, isolation and microsite diversity // The Bryologist. 2001. Vol. 103 (4). P. 748–756.

Kimmerer R. W., Young C. C. The role of slugs in dispersal of the asexual propagules of Dicranum flagellare // The Bryologist. 1995. Vol. 98. P. 149–153.

Kimmerer R. W., Young C. C. Effect of gap size and regeneration niche on species coexistence in bryophyte communities // Bulletin of the Torrey Botanical Club. 1996. Vol. 123. P. 16–24.

Larson D. W., Lundholm J. T. The puzzling implication of the urban cliff hypothesis for restoration ecology // Society for Ecological Restoration News. 2002. Vol. 15. P. 1.

Marino P. C. Coexistence on divided habitats: Mosses in the family Splachnaceae // Annals Zoologici Fennici. 1988. Vol. 25. P. 89–98.

Marles R. J., Clavelle C., Monteleone L., Tays N., Burns D. Aboriginal Plant Use in Canada’s Northwest Boreal Forest. Vancouver: UBC Press, 2000.

O’Neill K. P. Role of bryophyte dominated ecosystems in the global carbon budget / ed. A. J. Shaw, B. Goffinet // Bryophyte Biology. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P 344–368.

Peck J. E. Commercial moss harvest in northwestern Oregon: describing the epiphytic communities // Northwest Science. 1997. Vol. 71. P. 186–195.

Peck J. E., McCune B. Commercial moss harvest in northwestern Oregon: biomass and accumulation of epiphytes // Biological Conservation. 1998. Vol. 86. P. 209–305.

Peschel K., Middleman L. A. Puhpohwee for the People: A Narrative Account of Some Uses of Fungi among the Anishinaabeg. Wellington: Educational Studies Press, 1998.

Rao D. N. Responses of bryophytes to air pollution / ed. A. J. E. Smith // Bryophyte Ecology. London: Chapman and Hall, 1982. P. 445–472.

Vitt D. H. Peatlands: ecosystems dominated by bryophytes / ed. A. J. Shaw, B. Goffinet // Bryophyte Biology. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 312–343.

Vitt D. H., Slack N. G. Niche diversification of Sphagnum in relation to environmental factors in northern Minnesota peatlands // Canadian Journal of Botany. 1984. Vol. 62. P. 1409–1430.

Примечания

1

Грейнджеры (от англ. The Grange — ферма; полное название: National Grange of the Order of Patrons of Husbandry) — движение фермеров в США, основанное в 1867 году после Гражданской войны. Борется за экономическое и политическое благополучие общества и сельского хозяйства. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Pogonatum — мелкий мох, родственник кукушкиного льна, часто растет вдоль троп, придорожных канав, на участках голой почвы.

3

Schenk H. Moss Gardening. Portland: Timber Press, 1999.

4

Бриология — раздел ботаники, изучающий мохообразные растения.

5

Diphasiastrum alpinum — плаун альпийский, на английском — clubmoss. Формально некоторые из перечисленных здесь видов жизни (например, лишайники) — не растения.

6

В оригинале — игра слов (change по-английски и «сдача», и «перемены»).

Content

Робин Уолл Киммерер
Жизнь в пограничном слое
Естественная и культурная история мхов

Предисловие. Видеть мир сквозь очки цвета мха

Стоячие камни

Учиться видеть

Как хорошо быть маленьким: жизнь в пограничном слое

Назад к пруду

Половая асимметрия и неразлучные сестры

Тяга к воде

Перевязать раны: мхи и экологическая сукцессия

В лесу, где живут тихоходки

Кикапу

Когда нужно выбирать

Ландшафт возможностей

Мхи в городе

Сеть, основанная на взаимности: как используют мох коренные жители

Красная кроссовка

Портрет Splachnum

Владелец

Лес благодарен мху

Сторонний наблюдатель

Золото из соломы

Благодарности

Рекомендации для дальнейшего чтения

Книги: Биология мхов

Книги: Определение мхов

Другие источники

Примечания