Валерий Шарапов

Дело беглеца

© Шарапов В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава первая

Голос Игоря Кириллова – диктора Центрального телевидения – звучал торжественно и драматично.

– Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза, Президиум Верховного Совета СССР и Совет министров СССР с глубокой скорбью извещают, что десятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года в восемь часов тридцать минут утра…

Михаил потянулся, убавил громкость. Созрели товарищи. Машинально глянул на часы: одиннадцать утра. Новость не такая уж последняя – сотрудников комитета оповестили еще вчера.

– …скоропостижно скончался Генеральный секретарь Центрального комитета КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР…

«А еще Председатель Совета обороны», – мысленно добавил Кольцов.

– …Леонид Ильич Брежнев, – закончил фразу человек в телевизоре. – Имя Леонида Ильича Брежнева, верного продолжателя великого ленинского дела, пламенного борца за мир и идеи коммунизма, будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества…

Дальше Кольцов не слушал – речь закончилась, пошла проникновенная траурная музыка. Он полностью убрал звук, откинулся на спинку гостиничного кресла. Странно, этот человек оказался невечным – вопреки анекдотичным прогнозам. Но иронизировать не хотелось. Царствие небесное Леониду Ильичу. Хорошо пожил и другим дал пожить (не всем, к сожалению). Страна худо-бедно развивалась, народ не трогали, вот только в последние годы в Советском Союзе что-то стало буксовать, пошло не так, остановилось поступательное движение. Тот же проклятущий дефицит, наблюдавшийся повсеместно, кумовство, лизоблюдство, коррупция… Почти сутки новость берегли, не решались. Десятое число было вчера. Но и там дело темное. В 8.30 смерть, возможно, и зафиксировали, но скончался Леонид Ильич еще ночью – процесс отхода в мир иной никто не контролировал. Поужинал в кругу семьи на государственной даче в Заречье-6, лег спать. Вел себя как всегда. Скончался во сне – тихо-мирно. Болезням генсека было несть числа. Подозревали эмфизему, лейкемию, подагру, онкологию челюсти. Сердце – отдельная грустная история. Несколько лет назад Леониду Ильичу поставили кардиостимулятор. Возможно, перенес инсульт – с чем еще связана невнятная речь с трибун? Из-за плохого самочувствия часто пропускал официальные мероприятия. В марте текущего года во время посещения завода в Ташкенте на голову Брежнева рухнула балка – тоже не прибавив здоровья. Болевой шок, перелом ключицы, ребер, кровоизлияние в печень… Постоянные боли, остаток жизни – на таблетках. Но странно, четыре дня назад на трибуне Мавзолея во время празднования очередной годовщины Октября он выглядел нормально, даже что-то говорил, приветствовал собравшихся…

Михаил выключил телевизор, снова глянул на часы. Некогда скорбеть и размышлять о грядущих переделах – есть дела поважнее. Но мысли разбегались. Почему в роковую ночь в доме не оказалось личного врача генсека Колесова? Он всегда находился рядом. «Утренние реанимационные процедуры» проводил охранник – делал искусственное дыхание, массировал сердце. Парень молодец, но зря старался. Подопечный был уже мертв. По звонку прибыл лечащий врач Чазов, подтянулись Андропов, министр обороны Устинов, министр иностранных дел Громыко. О чем говорили над телом усопшего? Шок, растерянность – это понятно. Но они не могли не видеть открывающиеся горизонты – пусть даже туманные…

Он вышел из оцепенения, огляделся. Номер гостиницы в Зеленограде, мягко говоря, не апартаменты шейха. Но жить можно, чисто – персонал, пусть не очень охотно, но прибирал. Половицы не скрипели, шумные компании по коридорам не бегали. Он жил здесь с малыми перерывами почти два месяца. Иногда казалось, что это замкнутый круг, здесь и встретит пенсию по старости через четверть века. На выходные возвращался в Москву, утром в понедельник – снова в Зеленоград, в город, являвшийся одним из крупнейших научно-производственных центров страны по созданию советской электроники и микроэлектроники…

Время неторопливо отмеряло минуты – устал поглядывать на циферблат. Натянул куртку, сунул ноги в тапки, вышел на лоджию покурить. Гостиница – так себе, но лоджия имелась, приятное дополнение к серой казенщине. Погода не баловала, ноябрь – не лучший месяц в средней полосе. Плыли тучи, мела поземка. Снег еще не лег в положенном объеме, уносился ветром, таял, когда выглядывало солнце. Но приход зимы был вопросом времени. Город Зеленоград был молод, красив. Высотные дома с нестандартной планировкой квартир, проспекты, зеленые зоны – аллеи, бульвары, скверы и парки. С восьмого этажа открывался превосходный вид. Михаил курил, подняв воротник куртки, в сотый раз разглядывал неменяющийся пейзаж. Дома-коробки, машины, нетерпеливо гудящие у светофора. За жилыми кварталами – средоточие научной мысли и ее воплощения в жизнь: лаборатории, закрытые бюро, научно-исследовательские институты. НИИ микроэлектроники и электронной техники, точного машиностроения и технических тканей, приданные им заводы «Микрон» и «Ангстрем», НИИ физических проблем – вокруг которого почти два месяца ломались копья…

Замерзли руки, и он бегом вернулся в номер. Покосился на телефон, имеющий выход на межгород, – и мгновенно испортилось настроение. Отношения с супругой неумолимо стремились к нулю. Бесконечные командировки только подливали масла в огонь. Настя становилась далекой, замкнутой, даже в те дни, когда он находился дома, чувств не проявляла. Смотрела меланхолично, с прохладцей. Супруги отдалялись друг от друга, но, видит бог, он этого не хотел! Стала задерживаться на работе, появились знакомства, не вызывающие у Кольцова никакой симпатии. В выходные куда-то уходила, уверяла, что в музеи или на выставки современного искусства (Хрущева на них нет), иногда приносила цветы – сначала смущалась, потом перестала. Просто прима-балерина какая-то. Пыталась убедить, что ничего «криминального», просто у нее обходительные друзья и коллеги. Похоже, появился новый (рискованный) вид спорта – ухаживать за женщиной, муж которой работает в КГБ. Валюша все чувствовала, жалобно вздыхала, иногда хватала Кольцова за руку, подводила к Насте, просила: возьми маму за руку. Сердце при этом сжималось, Настя отводила глаза. Два месяца назад ребенок пошел первый раз в первый класс. Не сказать, что понравилось, но втянулась, недавно приняли в октябрята. У Михаила совершенно не было времени заниматься ребенком! Из школы Валюшу забирала теща, она же кормила, контролировала выполнение домашних заданий. С Кольцовым не ссорилась, вела себя прилично, при встрече опускала глаза – словно знала что-то такое, что ему знать не положено…

Часовая и минутная стрелки сомкнулись на отметке «12». Концерт по заявкам «В рабочий полдень», скорее всего, отменили. Рождалось ощущение, что сегодня отменят вообще все мероприятия и будет звучать лишь музыка Шопена и Чайковского. Прошло еще немного времени, сработала рация на тумбочке. Кольцов схватил ее, удержал клавишу.

– Говори.

– Работаем, товарищ майор, – отчитался Вадим Москвин, самый юный и не желающий взрослеть член группы. – Просим прощения, что долго не включались, просто нечего было сообщать.

– Как обстановка?

– Как в анекдоте, товарищ майор. Идет по городу пессимист, а за ним два оптимиста в штатском. – Москвин смущенно кашлянул. – Костик ударно потрудился полдня, а теперь направляется на обед домой. Повезло парню, живет рядом с институтом на проспекте Молодежи – там буквально два шага. Хорошая экономия для семейного бюджета. Не хотели брать его при всех, чтобы не будоражить общественность. Возьмем дома.

– Да, пусть поест. Ждите у подъезда, скоро буду.

Машина стояла рядом с домом – сравнительно новые «Жигули» третьей модели. Транспорт выделил хозяйственный отдел Шестого управления – в бессрочное пользование. Собственным автомобилем Михаил не обзавелся, да и не было смысла: служебный транспорт ничем не хуже. «Волгу» брать не стал, скромнее надо быть. Машина почти не ломалась, за час добегала от гостиницы до дома и обратно. Ничто не мешало жить в Москве, но Кольцов все чаще ловил себя на мысли, что не хочется. Он отвлекался от семейных неурядиц, с головой уходил в работу, не замечая, как летят дни и недели. До нужного здания он добрался за четыре минуты, провел машину по дорожке, прижал к бордюру. Дул холодный ветер. Праздношатающихся граждан было немного. Лавочки и детские площадки пустовали. Начиналась тоскливая пора. Пережить ноябрь – а там уже легче, преддверие Нового года, затем преддверие весны… Под козырьком прохлаждались трое, курили, пряча озябшие руки в карманы. Надеть перчатки что-то мешало. Хорошо хоть, теплые кепки извлекли из домашних загашников.

– С прибытием, Михаил Андреевич, – приветствовал командира капитан Вишневский, одетый в короткое черное пальто. Модничать этот брюнет любил, в любой ситуации смотрелся пижоном. Хорошо, что работали не по фарцовщикам, иначе к Григорию появились бы вопросы.

– Приветствую, – он с каждым присутствующим поздоровался за руку, – на месте клиент?

– На месте, товарищ майор, – кивнул обычно смешливый, а сегодня серьезный Вадик Москвин (впрочем, сегодня, в связи с известными событиями, все были серьезными). – Квартира на третьем этаже. Довели до двери – и назад, ждем. Пусть поест, чтобы в камере не кормить. Жена не работает, приготовила, поди. Он обычно в двенадцать пятьдесят из дома уходит, успевает добежать до рабочего места.

– Хорошо, – Михаил покосился на циферблат. – Стоим и курим. Пусть допивает свой компот.

– Милосердный вы, Михаил Андреевич, – усмехнулся Григорий. – Но все так, приговоренных к смерти тоже плотным завтраком кормят. Казалось бы, зачем? Даже переварить не успевают…

– По телику уже передали, Михаил Андреевич? – Третий член команды, Алексей Швец, крепыш с маловыразительным лицом, сурово смотрел из-под бровей. Не имело смысла спрашивать, что он имеет в виду.

– Передали, – кивнул Кольцов. – Кириллов выступил.

Возникла неловкая пауза. Мужчины курили, прятали глаза.

– Что же будет теперь? – пробормотал Москвин. – Не было еще такого на моей памяти, внезапно всё, непривычно… Печально, конечно, – спохватился сотрудник КГБ.

– Прорвемся, – уверил Кольцов. – Пятнадцатого похороны, а потом… в общем, жизнь продолжится, нормально все будет.

«Нет незаменимых», – хотел добавить он, но прикусил язык. Все свои, но лучше помолчать. Насчет незаменимых Иосиф Виссарионович сказал – и был, безусловно, прав. Личность в истории имеет значение, но не такое, чтобы рушились основы и все летело к черту. Три десятилетия назад, когда скончался Сталин, все было куда драматичнее. Народ скорбел, люди теряли ориентиры, не знали, как жить. Смерть генералиссимуса воспринималась как личная трагедия. Но справились, впоследствии населению даже намекнули, что в чем-то отец народов был не прав. Сейчас всё проще. Заслуги усопшего скромны. Из обычного человека сделали божницу. Все его видели – больного, шамкающего, гремящего орденами и медалями, исполненного тщеславия и собственной значимости. Сталин – фигура неоднозначная, но над ним, сидя на кухне, не смеялись, анекдоты не рассказывали. «Маршал Жуков перед штурмом Берлина докладывает Сталину план операции. Сталин: “Позовите полковника Брежнева, я должен с ним посоветоваться”».

– Ладно, хватит сопли морозить, – проворчал Кольцов и первым вошел в подъезд.

Поднялись пешком, фигурант проживал за дверью, обитой новым дерматином. Михаил позвонил – в квартире раздался мелодичный перезвон. «Дорогая, не вставай, я открою!» – донесся из-за двери голос, зашлепали тапки. Дверной глазок отсутствовал – ничего удивительного, новшество коснулось еще не всех.

– Кто? – спросил мужской голос.

– Соседи, – добродушно отозвался Михаил.

Дверь отворил молодой человек лет двадцати восьми, интеллигентной наружности, в очках, в светлой водолазке и домашних трико. Он все еще что-то жевал, в правой руке держал кружку. За порогом стояли четверо с непроницаемыми лицами. «Не много ли чести? – мелькнула мысль у Кольцова. – Еще бы спецподразделение вызвали».

– Балашов Константин Евгеньевич? – вкрадчиво осведомился Михаил, переступая порог.

Фигурант машинально попятился, тень беспокойства легла на чело.

– Да, а в чем дело? – Слова пошли не в то горло, молодой человек закашлялся.

– Комитет государственной безопасности, – Михаил предъявил удостоверение, вынул кружку из дрогнувшей руки хозяина квартиры, поставил на тумбочку. – Вы задержаны, гражданин Балашов. Одевайтесь и следуйте за нами.

Лицо молодого человека стало мучнистым. Запотели стекла очков. Он стащил их с носа, стал судорожно протирать краем водолазки. Водрузил обратно, толком не протерев. Михаил терпеливо ждал, осматривался. Обычная квартира для младшего научного сотрудника. Деньги, нажитые непосильным шпионским трудом, если не дурак, куда-то запрятал.

– Почему? В чем дело? Я ничего не совершил… – Молодой человек пятился.

– Без сцен, Константин Евгеньевич, договорились? Прекрасно понимаем ваши чувства. Это непросто. Но вы же понимали, на что шли?

– Нет, я не понимаю… – Балашов был сам не свой от страха. Ноги онемели, затравленно бегали глаза. – Подождите, – вспомнил он, – я же не могу, у меня рабочий день, начальство прогул поставит…

– Он серьезно, товарищ майор? – удивился Швец.

– Нет, конечно, – улыбнувшись, сухо сказал Михаил. – Константин Евгеньевич шутит. Прогул – это последнее, что должно его беспокоить. Вы в порядке, Константин Евгеньевич? Будете собираться или вам помочь?

– Милый, что случилось? Кто эти люди? – Из дальней комнаты вышла молодая женщина, одетая в домашний трикотажный костюм.

Кольцов поморщился. Последние месяцы беременности, уже в декрете. Что не хватало дураку? Нормальная квартира, не последний город в стране, жена, ребенок, перспективы карьерного роста в динамично развивающейся отрасли. А теперь неизвестно, когда ребенок увидит отца и увидит ли вообще.

– Милая, меня забирают… – с обреченным видом пожаловался Балашов. – Любовь моя, это чудовищное недоразумение.

Ошибки не было – он знал, в глазах поблескивал тоскливый огонек.

– Что вы себе позволяете? – воскликнула девушка – и перешла на бег. – Оставьте в покое Костю! Что он вам сделал? Кто вы такие?

Вишневский остановил ее со всей присущей ему деликатностью, показал удостоверение. Девушка онемела, тоже стала бледнеть, вопросительно уставилась на мужа.

– Все, хватит. – Кольцов повысил голос. Извращенцем надо быть, чтобы получать удовольствие от подобных сцен. – Собирайтесь, гражданин Балашов. А вы, гражданка, через три часа подойдите к кабинету номер три – двенадцатое здание по улице Мира. С вами проведут беседу, и получите ответы на свои вопросы. Не забудьте паспорт.

Допрос задержанного проводили с колес – едва доставили в местное отделение комитета. Младший научный сотрудник трясся от страха, даже не скрывал своих эмоций. «Куй железо, пока горячо, майор, – сказал по телефону непосредственный начальник полковник Рылеев. – И прими поздравления по поводу первой ласточки».

Михаил с интересом разглядывал задержанного. Парень вел себя нервно, сидел как на иголках, постоянно просил воды. Каждую фразу он предварял какими-то кряхтящими звуками. Неужели пошел процесс разоблачения преступной группы? Хотелось троекратно сплюнуть и постучать по дереву. Полковник Рылеев озвучил удручающую истину: впервые взяли виновного. Попытки выявить преступников были и раньше, но все заканчивалось неудачами. Почти два месяца органы госбезопасности работали в Зеленоградском институте физических проблем. Учреждение имело большое значение для оборонной промышленности. В нем проводились общенаучные и прикладные исследования, опытно-конструкторские работы, формировались основы элементов электронной техники. В институте разрабатывались энергонезависимые запоминающие устройства – в том числе для военной техники. Направление работ впечатляло – ЗУ, приборы с зарядовой связью, эффективные светодиоды, сложные интегральные схемы, жидкокристаллические экраны и индикаторы – совершенно новое и перспективное направление. Вооружению и военной технике уделялось повышенное внимание. Конструировались и испытывались вычислители: для боевых машин пехоты, системы активной защиты танков, зенитно-ракетных комплексов, корабельных батарей. В институте создавались электронно-вычислительные машины: для пунктов разведки и управления огнем, корабельных зенитных комплексов «Палаш» и «Кортик», оптико-электронных прицельных станций, РЛС управления артиллерийским огнем. Ученые корпели над бортовой аппаратурой ракетных комплексов и огнеметных систем, электронной начинкой космического корабля «Союз», истребителей и бомбардировщиков КБ «Сухой». Переоценить значение этой работы было невозможно. Трудились лучшие умы страны, предлагались оригинальные и нестандартные решения – ученая мысль не знала преград. Многие разработки не имели аналогов в мире. И вот в этом передовом заведении – «паровозе» научно-технического прогресса – обосновались лазутчики. Передавалась на Запад информация – да в таком количестве, что практически нивелировалась работа огромного коллектива…

Копали скрытно, без огласки – важные разработки требуют тишины. Отсеивали сотрудников, влезали в какие-то дебри науки. Григорий Вишневский смеялся: еще немного, и можно научную работу писать – по цилиндрическим магнитным доменам и материалам со сверхпроводимостью!

Научно-техническая информация сливалась масштабно. Это подтверждали резиденты ПГУ в капиталистических странах. В западную экономику уже внедрялись советские разработки – светодиоды, интегральные схемы, современные полимеры. При этом в Союзе внедрение буксовало ввиду бюрократии и узости мышления. Шпионы действовали аккуратно, на рожон не лезли. Скрывать свою работу органы могли лишь до определенного предела, потом все вылезало наружу. Заинтересованные лица обо всем знали, но все равно продолжали вредить. Спецслужбы Запада платили щедро, пользовались жадностью завербованных граждан. В какой-то момент тайное стало явным. Погиб при загадочных обстоятельствах заведующий лабораторией криоэлектронных интегральных схем кандидат технических наук Пушнов. Ехал на дачу, разогнался, и на высокой скорости вдруг отказало рулевое управление, машина врезалась в дерево. Вместе с Пушновым погибла жена, а десятилетний сын, сидевший сзади, чудом не пострадал. Эксперты дали заключение – над рулевой колонкой потрудился специалист. Качество советских автомобилей – тема для анекдотов, но руль заклинивает крайне редко. Видимо, Пушнов много знал и представлял для врагов опасность. В последнее время он вел себя странно – запирался дома в кабинете, грубил родным и близким. Ничего интересного при обыске не нашли. По горячим следам взяли его зама Лактионова – эти двое тесно контактировали. Кольцов возражал против скоропалительных решений, но местные товарищи настаивали на аресте и выбили санкцию у московского руководства. Проверка показала: Лактионов чист, человека выпустили, но биографию подпортили. Ушла жена. Талантливый инженер уволился из НИИФП, где курировал несколько ответственных проектов, уехал в Сибирь. Попутно следили за сотрудниками западных диппредставительств. Это было неблагодарным делом – не хватало людей. Все изменилось, когда в пригородной электричке засекли сотрудника американского посольства Алана Робинсона. Он сошел не где-нибудь, а в Зеленограде!

Сотрудник 7-го Управления, осуществлявший слежку, возбужденно докладывал: Робинсон сошел на перрон, ходит по торговым рядам на местном рынке, приценивается к картошке. Потом быстро договорился с местным частником: его авто стояло на краю рынка. Гражданин незаконно занимался частным извозом. Робинсон сел в машину и уехал. Сотрудник преследовал его на УАЗе из местного АТП – ничего другого на рынке не нашлось, а водитель покупал капусту. Под угрозой немедленной отправки в Магадан этот парень сделал все как надо. Робинсон вышел у сквера на окраине города, где еще не снесли барачные постройки первых строителей. Робинсон вел себя привычно, расслабленно. Осмотрелся и вошел в парк, где произошла «знаменательная» встреча с молодым человеком пугливого вида. Последний передал Робинсону сверток и откланялся. Раздвоиться сотрудник «семерки» не мог, побежал за парнем. Тот не был опытным шпионом, постоянно озирался, проявлял нервозность. Впоследствии смеялись: ищем матерого волка, а берем «практиканта», на которого и не подумаешь. Момент передачи свертка иностранному гражданину был зафиксирован фотокамерой. Сотрудник даже подслушал часть беседы. Робинсон говорил с акцентом, но понятно: «Передайте своему куратору, что нужно поменять место встречи – мы им пользовались уже дюжину раз, это становится опасно. А в целом мы вами довольны, ваша работа оценена, рассматриваем увеличение гонорара и надеемся на дальнейшее сотрудничество».

Как ни крути, это был прорыв. Впору за голову хвататься: только с Робинсоном они встречались «дюжину раз»! Каков же суммарный масштаб передаваемой информации? Сектор, в котором трудился Костик Балашов, занимался усовершенствованием электронной начинки снарядов с термобарическими боеголовками для тяжелой огнеметной системы «Буратино». Комплекс разрабатывали с 79-го по 81-й год, на вооружение еще не приняли, доводили до ума. Основные работы осуществлялись в омском КБ «Трансмаш», а специалисты НИИПФ занимались бортовой аппаратурой и прочими электронными схемами. Оружие было поистине прорывным. Ничего подобного в мире не изобретали. Система с умилительным детским названием уничтожала легкобронированную и автомобильную технику, пехоту противника, здания, укрепрайоны, расположенные на открытой местности. Уничтожение производилось воздействием высокой температуры, осколками, ударной волной и мощным давлением, создающимся в момент подрыва неуправляемого снаряда. Выжить в зоне поражения было невозможно. Помимо термобарических зарядов, использовались обычные зажигательные, но и они обладали мощным разрушительным действием. Капсулы со снарядами размещались на шасси танка «Т-72». Испытания прошли успешно, требовались лишь некоторые доработки. Установка появилась не из воздуха, рождению «малыша» предшествовала долгая и кропотливая работа химиков, конструкторов и электронщиков.

Устанавливать слежку за Балашовым не стали. Как метко выразился Алексей Швец, «тут и ежику все понятно». Даже услугу оказали шпиону: сообщникам ничто не мешало избавиться от него, как и от Пушнова.

Балашов был просто наглядным пособием для психиатра: нервный зуд сменялся подавленностью, провалами в тоскливое ожидание. В моменты «прояснения» он смотрел со страхом на сидящего напротив офицера.

– Закурите? – предложил Кольцов. Арестант замотал головой. Допрашивать подобную публику было несложно, такие раскалываются в первые полчаса.

– Нет, спасибо, не курю… Это очень вредно… Послушайте, я до сих пор не понимаю, почему меня здесь держат. Я всего лишь младший научный сотрудник, не владею секретами, на работе занимаюсь проводимостью текучих материалов…

– Вы в чем-то правы, – усмехнулся Кольцов. – Эти материалы имели повышенную текучесть. Не подскажете, сколько их утекло? Мы слышали ваш разговор с господином Робинсоном, или как он вам представлялся? Только с ним вы встречались больше десяти раз и регулярно передавали материалы, представляющие государственную тайну.

– Да ничего такого… – У молодого человека перехватило дыхание.

– Перестаньте. Есть вещи очевидные, и их бессмысленно опровергать. Допускаю, что специалист вы невидный, использовались в качестве курьера, а также громоотвода, или, если угодно, козла отпущения. Но со временем вы бы выросли – ведь у вас имеется доступ к кое-каким государственным секретам? Вы набираетесь опыта, знаний – и ни случись сегодняшнее досадное событие, года через три ваша должность избавилась бы от приставки «младший». Но это лирика, зачем говорить о том, чего не будет? С каким проектом связана сегодняшняя передача?

– Не понимаю, о чем вы… – Балашов цеплялся за последнюю надежду выкрутиться.

– Скажите, как его зовут? – не удержался от подначки Кольцов. – Бу…

Балашов затрясся, теряя остатки самообладания.

– Хорошо, я все расскажу… Это зачтется, правда? Я только передавал человеку какие-то свертки. У меня беременная жена, вы сами видели. Как она будет жить без меня?

– Раньше бы думали, Константин Евгеньевич. Подавляющее большинство молодых ученых живут нормальной жизнью, работают на благо страны, заводят семьи, детей, пользуются благами, что дает им наш государственный строй, – и всем довольны. Что вам мешало быть как все? Не надо торговаться, Константин Евгеньевич. Скажу одно – раскаяние и искренность зачтутся.

Балашов раскололся, как гнилой орех. Всеми секретами закулисной жизни отдельных представителей научного общества Константин не владел. Структура, в которой он трудился, разрабатывала начинку боевых ракет. Фундаментальными исследованиями там не занимались – только прикладными работами. Из отдела выходили сложные электронные схемы. Производили их здесь же, на приданных институту производственных площадях. Куратором Балашова являлся Денисов Олег Витальевич, ведущий специалист и большой умница – всячески обласканный и награжденный властью. Работник был ценный. И куратором являлся отличным. По словам Балашова, Денисов давно сотрудничал с иностранцами. А лично он – всего полгода, после того как случайно застукал Денисова, склонившегося с фотокамерой «Пентакс» над секретными бумагами. Ничто не мешало сдать шпиона в КГБ, но история пошла другим путем. Денисов уговорил Балашова записаться в сообщники. Посулил большие деньги. Жена уже была в положении. Устроил встречу с иностранным дипломатом, тот сделал Балашову пару комплиментов и увеличил «гонорар» вдвое. На работе Константина так не ценили. Он и не догадывался, что был на волосок от гибели, откажись сотрудничать. Денисов дал Костику самиздатовского Солженицына – ознакомиться, в какой стране тот живет. А те, кому он передает «посылки», – светочи мира и гуманизма, подлинные демократы, и помогать им – просто честь…

Все это было безумно интересно, но время шло. Денисов, к сожалению, в разработку не попал, хотя и отмечался в списках. Слишком уж заслуженным он был. Чист и непорочен, член партии. Если такой предаст, то с кем останется страна? Его решили брать немедленно. Но все равно не успели. Рабочий день еще не закончился. Группа Кольцова на двух машинах выдвинулась к институту. Пропуска имелись, сотрудников КГБ никто не досматривал – хоть гранатомет проноси. Ведущего специалиста Денисова на месте не оказалось. Разозленным чекистам предстала перепуганная секретарь – молодая, кареглазая, с ногами от ушей, которые стыдливо прятала под бесформенной юбкой. «Олег Витальевич ушел с работы примерно полчаса назад, – поведала секретарь. – Вернее, убежал, и при этом на нем лица не было». Как выяснилось, бегству предшествовал звонок беременной супруги Балашова. Денисов говорил с ней по телефону, находясь у себя в кабинете. Секретарю было стыдно, но она подслушала разговор. Девушка не сдерживала рыданий. Сообщила, что ее мужа арестовали сотрудники КГБ и она не знает, что делать! Костик ни в чем не виноват, но разве им докажешь? Она никого не знает – ни в милиции, ни в горкоме, ни, боже упаси, в КГБ. Что делать?! Знает только Олега Витальевича как научного наставника Кости. Может, у него есть выходы на органы? Ее саму пригласили в комитет для дачи показаний, но она боится идти. Закроют обоих, отправят по этапу без суда и следствия… Девушка умоляла Денисова: помогите, сделайте что-нибудь, пока Костика далеко не увезли!

Секретарь сгорала от стыда, но рассказывала. Молчать под взглядами потомков железного Феликса было невозможно. Алена Балашова была на грани истерики, Олег Витальевич мрачно ее слушал. Потом выдавил из себя, что обязательно поможет, и бросил трубку. Можно понять, что творилось у него на душе. Знал, чью фамилию первым делом назовет Костик. Скрипели шкафы, хлопали ящики. Денисов вышел из кабинета, держа в руках спортивную сумку. На нем лица не было. Буркнул, что скоро вернется, даже в глаза не посмотрел – и был таков.

«Ничего не меняется в этом мире, – сокрушенно вздохнул Вишневский. – Всегда приходим, когда гости уже разошлись».

На проходной сообщили, что Денисов пулей вылетел с территории и побежал к тротуару, где стояла его машина – темно-серый «Москвич-412». Поехал ли прямо или развернулся, вахтеры не обратили внимания. Бежать Олегу Витальевичу было некуда, но большинство рассекреченных шпионов все же убегают. Город был немаленький, невзирая на юный возраст. Полетели сигналы всем постам ГАИ: остановить темно-серый «Москвич» с таким-то номером! Водителя задержать! Всем патрулям сообщили приметы предполагаемого преступника. Денисов мог уже проскочить – потеряли полчаса. Но не проскочил – «Москвич» обнаружили на улице Советской, в трех кварталах от городской черты. Денисов остановился на обочине, продолжить поездку не смог – подвел отечественный автопром. Из капота еще тянулся дымок. Перенервничал Олег Витальевич, и двигатель перетрудился.

«Типичный бабский подход, – в шутливой манере прокомментировал Вишневский, – обе педали нажимать одновременно».

Подтянулись местные товарищи, сотрудники милиции, стали прочесывать район, продвигаясь к окраине. Дул промозглый ветер, стелилась поземка. Столбик термометра застыл на отметке «ноль». В сквере между высотками было неуютно, жались друг к дружке облетевшие кусты. Пустовали лавочки. По дорожке, огибающей парковую зону, бегал средних лет физкультурник в тренировочном костюме с олимпийским мишкой. Пенсионерка, выгуливающая болонку, вспомнила: был такой человек. Пришел оттуда, от центра. Представительный, статный, со светлыми волосами и хорошо одетый. Сумка была на плече. Шел быстро, но устал, запыхался, сел отдохнуть. Сначала смотрел в пространство, потом издал тяжелый вздох, обхватил виски. Женщина спросила: «Всё ли в порядке?» Мужчина посмотрел на нее как на пустое место, потом помотал головой и буркнул: «Да, спасибо». Пенсионерке даже жалко его стало. Видно, неприятности у человека. Когда она с болонкой прошла мимо, тот еще сидел. Отдышался, закурил. Вынул из кармана блокнот, стал выдирать листы и рвать их на мелкие кусочки. Интеллигентная натура, впрочем, давала о себе знать – бросал обрывки в урну. Когда пенсионерка шла обратно, незнакомец уже уходил – как-то шатко, неуверенно, сумка постоянно сваливалась с плеча. Словно давил на человека атмосферный столб. «Ничего, дорогу осилит идущий», – подумал Кольцов. На вопрос, куда он пошел, пенсионерка указала в ту сторону подбородком. На вопрос «когда?» последовал уверенный ответ: минут пять назад… Снова пришли в движение. Шли по дуге, связывались с помощью раций. На краю парка остановили пробегающего мимо физкультурника. Тот подтвердил: видел, как человек сошел с аллеи, пролез через кусты и подался к девятиэтажкам. Физкультурник побежал дальше. Швец угрюмо смотрел ему вслед, проворчал: «Беги, беги, от инфаркта все равно не убежишь».

Денисов возник, когда ускоренным маршем преодолели несколько дворов. Человек в светло-серой куртке шел неуверенно. Со стороны казалось, что он выпил. Денисов проходил мимо детской площадки, сумка свисала с плеча. Держал на работе «тревожный рюкзачок»? Какая предусмотрительность, однако… За пустырем поблескивала Сходня, обозначилась набережная. Видимо, шел на «автопилоте», не особо вникая в свои зигзаги. Гавкнула в спину овчарка, натянула поводок. Он пугливо оглянулся, ускорил шаг. Хозяин собаки, увалень лет двадцати, курил с товарищем у детских качелей. Буркнул: «Фу, Мухтар» – и исподлобья уставился на подбегающих мужчин. Денисов снова обернулся – изменился в лице и помчался семимильными шагами! Остался еще порох в пороховницах! Споткнулся Швец и чуть не растянулся. В товарища врезался Вишневский, стал ругаться. Москвин перескочил бордюр, подался в обход, чтобы не сесть в лужу, подернутую коркой льда, потерял кучу времени. Пронзительно лаяла овчарка, ее хозяин выглядел растерянным.

– КГБ! – рявкнул Михаил. – Собака злая?

– Так видите же… – Парень хлопал глазами. – А вообще Мухтар воспитанный, без команды не бросится…

– Так скомандуй! Да не на нас, а на того мужика!

Паренек оказался не таким уж увальнем. Нервно засмеялся его прыщавый товарищ. Мухтар уже работал – помчался, подчиняясь визгливой команде. Восхищенно присвистнул Вадик Москвин, угодивший-таки в лужу. Овчарка неслась галопом, грозно рычала. Денисов взвыл от страха. Он бежал как олимпийский чемпион. Этот человек был в безупречной физической форме! Расстояние сокращалось, но не критически. Он выбежал к реке. Сходня петляла по городской черте, убегала за пределы Зеленограда. Не широкая, но все же полноценная водная преграда. Справа набережная обрывалась. Слева был обрыв, Денисов приближался к нему по касательной, перемахнул пешеходную дорожку. Шарахнулась мамаша с коляской, проводила взглядом бегущего человека. Затем уставилась на собаку, которая уже настигала беглеца. Мухтар сделал впечатляющий прыжок, чтобы запрыгнуть Денисову на спину, – в этот момент шпион и покатился с обрыва! Собака затормозила – не сумасшедшая же, – забегала вдоль обрыва, разочарованно скуля. Стали подбегать люди – запыхавшийся собачник, сотрудники КГБ. Где-то в арьергарде тащился Швец, припадая на подвернутую ногу.

– Парень, уводи собаку! – прохрипел Михаил. – Оба молодцы, благодарю за службу.

«Колобок» оказался везучим: от людей ушел, от собаки ушел. Денисов скатился с крутого откоса, ничего не повредив – только сумку потерял. Он убегал по узкой прибрежной полосе к дощатому причалу, где ютились неприхотливые плавсредства. Олег Витальевич неустанно озирался, интеллигентное лицо кривила гримаса.

– За ним, товарищ майор? – Вишневский оценил на глазок перспективы возможного падения.

Появлялись зрители – здесь куда интереснее, чем смотреть по телевизору «Лебединое озеро». Люди держались в отдалении, оживленно переговаривались. Денисов, прихрамывая, отдалялся. Далеко впереди остановился милицейский «УАЗ», спешивались сотрудники, чтобы перекрыть дорогу беглому шпиону.

– С собакой вы здорово придумали, товарищ майор, – похвалил Кольцова хромающий Швец. – Не помогло, правда, зато испугали злодея – вон как припустил… А что, он сдаваться не будет?

Сдаваться Денисов не собирался. В чем имелся резон – добровольная сдача на приговор уже не влияла. Увидев, что дорога перекрыта, он развернулся на сто восемьдесят градусов, припустил к причалу, который миновал минуту назад. У помоста стояли на приколе ржавые катера, весельные и моторные лодки. Мелкие плавсредства еще не убрали, хотя навигация давно закончилась. Но не для Денисова. Когда сотрудники осторожно спустились с обрыва, хватаясь за вьющиеся по откосу корни деревьев, Денисов уже открепил канат, связывающий суденышко с берегом, перелез в плоскодонку и стаскивал чехол с навесного мотора. Пресечь его действия оказалось некому, причал пустовал. Ноги вязли в рыхлой глине, бежать не хотелось. Прибрежные воды затянула хрустящая корочка – лед был хрупче хрусталя, ломался от слабого прикосновения. Денисов, стащив с мотора чехол, дергал за веревку. Двигатель не заводился. Странный человек – с чего бы он завелся? Бензин давно слили, мотор законсервировали (правда, не убрали – но это типичная отечественная бесхозяйственность). Видимо, не в том был умен этот инженер. Мужчина кряхтел, безуспешно рвал заводку, косил взгляд на приближающихся людей. Оставил тщетные попытки завести мотор, схватился за весла в уключинах. Кольцов ускорил движение. Шпион сделал несколько гребков, бросил весла и мрачно уставился на ствол пистолета, направленный ему в голову. Лодка покачивалась в нескольких метрах от причала, медленно двигалась по течению.

– Далеко собрались, Олег Витальевич? – спросил Михаил, опуская пистолет. – Не заводится эта «скороварка»? Сочувствую. И что теперь? Будете на льдине до весны дрейфовать? У вас с головой все в порядке? Сдается, что нет. Хочу предупредить: попытаетесь сбежать – прострелю лодку. Купались когда-нибудь в ноябре? Это неприятно, поверьте. И лечиться придется не дома, а в изоляторе.

– Что вам надо? – прохрипел ведущий специалист. Он сник, сидя на банке, понуро опустив плечи.

– Как – что? – удивился Кольцов. – Арестовать вас хотим за измену Родине и сотрудничество с западными спецслужбами. Или это произвол кровавого КГБ?

– Это ошибка, – прошептал Денисов. Кровь отлила от лица, он напоминал какого-то увядающего Фантомаса. – Вы не того взяли, я ни в чем не виноват…

– Странно, Михаил Андреевич, – подал голос Вишневский. – Люди, которых мы берем, как правило, образованные, эрудированные, имеют большой словарный запас. А приходим за ними – лепечут одно и то же, ни ума, ни фантазии.

– Память отшибает, – предположил Кольцов. – В голове остается только примитив. Понимаем вас, Олег Витальевич. Непростая это ситуация для невиновного человека. Балашов возводит на вас напраслину, машина сломалась, собака едва не покусала… Столько испытаний выпало на вашу долю. Берите весла, начинайте грести, только в нашу сторону, а не в обратную. Мы не можем вас выгуливать до вечера, не вынуждайте стрелять.

Денисов подчинился – остались в голове крохи разума. А вот когда его вытаскивали на причал, снова взбрыкнул, стал отталкивать окруживших его людей. Проворчав: «А вот зубы можно было и поберечь», Швец отвесил шпиону оплеуху. Дернулась голова, кровь побежала по губе. Руки преступника повисли плетьми.

– Хватит, – бросил Кольцов. – А то выбьем его золотые мозги. Не дергайтесь, Олег Витальевич, все кончено. Начинается новая жизнь.

– Надеемся, недолгая, – буркнул Вадик Москвин, потирая отбитое локтем преступника ухо.

Глава вторая

Денисов особо не запирался. Очная ставка с Балашовым ускорила процесс признания. Он курил без остановки, едва кончалась сигарета, тут же просил новую, и это стало раздражать. Пачка была не резиновая, а зарплата у чекистов, вопреки представлениям, не поражала воображение.

– Хватит, Олег Витальевич. – Михаил отодвинул сигареты. – Не рассчитывайте умереть на месте от рака легких. Вам еще жить и приносить пользу государству. Рассказывайте. Про Алана Робинсона мы уже знаем, но другие белые пятна в вашей биографии остались.

В истории шпиона не было ничего оригинального. Обычная алчность – накопить денег в одном из западных банков, сбежать в лучший из миров (так и выразился), где и прожить счастливую полноценную жизнь. С женой все равно отношения разорваны, с детьми не сложилось по причине ее бесплодия. Ничто не держит в этой стране – ни родня, ни работа, ни любовь к партии и правительству. Партийным билетом готов подтереться хоть сегодня. Вербовка, заоблачные перспективы, передача материалов людям, выходящим на контакт, – все это было интересно, но не приоритетно. Еще найдутся благодарные слушатели.

Сектор Денисова занимался сложной электроникой установки тяжелой огнеметной системы «Буратино» – и не только бортовой аппаратурой ракеты, но и прицелами, гироскопами для сохранения устойчивости комплекса, начинкой приборной панели. Не все материалы удавалось запечатлеть и передать заинтересованным лицам – их накопилось воз и тележка. Но основные – точно. Чертежи, схемы, результаты лабораторных испытаний. Он был осторожен, все просчитывал. Талантом бог наградил, работа нравилась, натура новатора-изобретателя рвалась в бой. Доходило до смешного – свои же наработки тут же сбывал налево, а попутно – и на благо отечественной оборонки.

– Давайте о сообщниках, – предложил Михаил. – Только закурить не просите, у вас уже дым из ушей валит. Сигареты получите после допроса.

– Кроме Балашова, в этом институте нет сообщников, – пожал плечами Денисов. – Допускаю, что где-то есть люди, сотрудничающие с иностранцами – институт большой, контингент думающий, люди образованные и свободолюбивые…

Денисов сделал паузу. Кольцов не прерывал. Грызться по мелочам – себе дороже.

– Да и работа идет по разным направлениям, – продолжал инженер. – Но ко мне эти люди не имеют отношения, я про них не знаю. Балашов, Алан Робинсон, а если человек незнакомый – условная фраза и отзыв, о которых вас уведомили. Телефон для связи в Москве, абонентский ящик в почтовом отделении в Строгино… которым я никогда не пользовался. Пожалуй, все. Можете не верить…

Арестант не врал – да и есть ли смысл лукавить в его положении? За героическими поступками – не сюда. Расстрельная статья мерцала отчетливо. Сам погибай, а товарища выручай? Точно не сюда.

– Вы сказали, что в «этом» институте нет сообщников. Развивайте мысль, Олег Витальевич.

Всплывали интересные факты. Работа над проектом производилась совместно с омским КБ транспортного машиностроения. Все «железо» конструировали именно там. НИИФП занимался электроникой, иногда – оптикой. В Омске создавали огнеметную систему с ноля, имея на руках лишь распоряжение правительства и примерные характеристики оружия. Ничего подобного в мире не существовало. Поначалу к проекту относились скептически, все же под словом «огнемет» понималось несколько другое – ранец за спиной, раструб, огневая смесь, выбрасываемая на незначительное расстояние. Здесь же предлагали стрельбу снарядами, и уже по их прибытии – возгорание. До термобарических зарядов додумались позднее. Именно в Омске решили использовать шасси от «Т-72», разработали систему зарядки, единый пакет, куда помещались все тридцать снарядов, рассчитывали грузоподъемность, устойчивость, изобрели качающуюся часть пусковой установки на поворотной платформе. Разрабатывали прицелы, силовые следящие приводы, позволяющие операторам во время наведения на цель не выходить из машины.

– Фамилия человека, работающего на ЦРУ, Поплавский, – сообщил Денисов. – Зовут Алексей Львович. Мы с ним встречались пару раз, он приезжал в составе делегации в Зеленоград. Также я сам пару раз бывал в Омске, общался с Алексеем Львовичем. Робинсон пошел на риск, свел нас. Думаю, это было необходимо – мы работали над одним проектом. Масса нюансов, координация действий, к тому же мы можем связываться друг с другом открыто, не боясь быть засвеченными. Поплавскому сорок три или сорок четыре года, выпускник МГУ, блестящий специалист в области проектирования и конструирования. Один из ведущих специалистов, входит в группу разработчиков комплекса. Сказать по правде… – Денисов замялся и со вздохом решил продолжить (сдавать так сдавать), – он не один в омском КБ работает на Робинсона, там целая группа… товарищей. Я их не знаю, это правда. Эти люди… или человек – креатура Поплавского, и своих помощников он держит в секрете.

– У Поплавского есть семья?

– Да… У него хорошая квартира в центре города, жена… Есть дочь, уже взрослая, учится, если не ошибаюсь, в Новосибирском институте легкой промышленности.

– Чем конкретно занимался Поплавский по проекту?

– Это целый спектр направлений… – Денисов задумался. – Во-первых, сами снаряды для огнеметной системы. В головной части могут находиться два наполнителя: с зажигательным или термобарическим составом. Химией он не занимается, но доступ к этой информации имеет. Кроме боеприпаса, в неуправляемых снарядах находятся взрыватели и твердотопливный ракетный двигатель. Поплавский совместно с коллегами разрабатывал этот двигатель. Он создавал специальную систему управления огнем – прицелы, лазерные дальномеры… Помню, им требовался электронный баллистический вычислитель для расчета угла возвышения – и наш институт работал над ним почти полгода. Поплавский с коллегами установили лазерный дальномер – с его помощью расстояние до цели определяется с точностью до десяти метров. Эти данные вводятся в вычислитель, тот рассчитывает необходимый угол возвышения установки. А угол крена пакета с ракетами фиксируется автоматическим датчиком и также автоматически учитывается вычислителем. За эту разработку коллектив автоматчиков, которых также курировал Поплавский, получил годовую премию.

«В размере четырнадцати рублей», – мысленно закончил Кольцов. Оправдывать шпионов – не его удел, но зарплата, получаемая разработчиками, и мощь оружия, которое они создавали, – явления несовместимые.

– Кроме того, Алексей Львович проектировал пакет направляющих для снарядов, лично контролировал на местном производстве установку боевой части на шасси, оснащал машину гироскопами, целеуказателями, участвовал в первых испытаниях установки на одном из полигонов области.

– Хорошо, я понял вас, Олег Витальевич. Когда вы в последний раз связывались с Поплавским?

– В сентябре. Это был официальный контакт. Требовалось внести незначительные изменения в качающуюся часть пусковой установки и механизм поворотной платформы. В их работе задействованы узлы с электронными схемами.

– Больше вы с ним не контактировали?

– Нет, – Денисов решительно помотал головой. – Ни официально, ни… другим образом.

– Хорошо. Закончим на сегодня.

Продолжения не последовало. На следующий день всю команду вызвали в Москву. «С вещами», – кратко проинформировал полковник Рылеев. Арестованных вывезли туда же, поместили в следственный изолятор в Лефортово. Событие было неординарное. Славный город Зеленоград оставался в прошлом. Странно посмотрела Настя: мол, неужели? Радостно завизжала подтянувшаяся в росте Валюша, она стала бегать вокруг папы кругами. «Смотри-ка, не забыла», – умилялась супруга.

В Зеленоград отправили других сотрудников – подчищать хвосты. Предстояло усиление первых отделов, полная перестройка работы с целью выявления лиц, продолжающих подрывную деятельность. Судя по донесениям из-за бугра, в институтах Зеленограда их окопалось немало.

– Прими поздравления, майор, – сказал Рылеев, пожимая руку подчиненному. – Результат, какой ни есть, наблюдается. Теперь поедешь в Омск, на очереди Поплавский и все, кто с ним. Бери своих людей, и чтобы завтра был на месте.

– А нет, все нормально, показалось, – прокомментировала Настя, когда он вечером сообщил ей последние новости. – Будем считать, что ты не приезжал. Не обижайся, Кольцов, ты ни в чем не виноват, я все понимаю. Но ведь и я не виновата, правда?

Группа прибыла в «Домодедово», до вылета оставалось сорок минут, когда подбежал работник аэропорта, спросил, не он ли Кольцов? Срочно к дежурному, телефонный вызов! Даже здесь его нашел полковник Рылеев.

– Думал, не найду? – Полковник явно был расстроен. – Не волнуйся, не соскучился. Есть свежая информация. Давай решать, что делать. Вчера в составе делегации Алексей Львович Поплавский вылетел на технический симпозиум во Франкфурт-на-Майне…

– Это как? – не поверил Кольцов. – Разве такие персоны – выездные?

– Нет, – фыркнул Рылеев. – Но в данном случае система не сработала. Почему – надо разбираться. Из Омска сообщили, что Поплавский занял место другого человека, не поехавшего по болезни. История странная, но, повторяю, надо разбираться. Вторая новость: по прибытии во Франкфурт Поплавский немедленно оторвался от группы и пропал. В гостинице его нет, в округе тоже. Представитель от нашей конторы носится как угорелый и посыпает голову пеплом.

– Немудрено, – вздохнул Михаил. – Следующий этап – просьба предоставить политическое убежище, как жертве бесчеловечного режима. В ближайшее время мы об этом услышим. И что-то подсказывает, что прошение будет удовлетворено. Поплавский – кладезь научно-технических секретов. Об аресте Денисова ему, разумеется, доложили – занервничал, развил деятельность. В итоге подвернулась эта поездка, которую он уже держал в уме. Единственный положительный момент: гадить на рабочем месте он уже не будет. Нам возвращаться, Валерий Леонидович? Посадку еще не объявили.

– Нет. Как летели в Омск, так и летите. Работайте в КБ, с семьей – пройдите, так сказать, по стопам нашего нового друга. Выясните, кто поспособствовал столь стремительному бегству. Как вообще такое могло произойти? А насчет «не гадить на рабочем месте» – тоже не стал бы делать поспешных выводов. Есть мнение, что преступной деятельностью Поплавский занимался не один. В общем, действуй, майор, семь футов тебе, как говорится, под килем.

– Маловато, товарищ полковник. На такой высоте даже утка не полетит.

Сибирский город встретил минусовой температурой и снегом по пояс. Прогнозы на последующие дни вообще убивали: лютая сибирская стужа во всей красе. Тепло одеться, конечно, не удосужились. Но сотрудники не ныли, стойко переносили тяготы и лишения. Насчет полезности этой командировки имелись резонные сомнения. Чекисты приплясывали на стоянке перед зданием аэропорта, кутались в демисезонные пальтишки, натягивали на уши кепки. Электронный термометр на здании аэровокзала показывал минус 18, и вряд ли он сломался.

«Не могу понять, – бормотал Вишневский, – почему слово “Сибирь” в последние годы перестало нас пугать. По мне, так очень неприятное слово…»

Машина, присланная из местного управления, опоздала. Водитель оправдывался: на дорогах заносы, аварии, полчаса простоял в пробке на трассе. Скептически обозрел влезших в салон пассажиров, покачал головой: придется утепляться, товарищи. Сибиряк – это не тот, кто мороза не боится, а тот, кто тепло одевается.

– Для наших мест – нормальная осень, – рассуждал сотрудник, выводя «Волгу» на дорогу. – Видели и не такое. В ближайшие сутки – минус тридцать.

– Осень, говоришь, товарищ? – пробормотал Кольцов, грея над печкой озябшие руки.

Город встретил непролазными сугробами. Работала уборочная техника, мелькали лопаты дворников. Транспаранты, прославляющие 65-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, странно сочетались с портретами почившего генсека, вставленными в траурные рамки. Страна скорбела, развлекательные мероприятия отменялись. Оскудели сетки теле– и радиовещания, в моду входила классическая музыка – почему-то решили, что это самое подходящее для переживаемого временного отрезка. В гостинице на полную катушку жарили батареи, пот с чекистов струился градом. Предстояли непростые деньки…

Местные товарищи оказывали содействие. Поплавский действительно свалил за границу. Ответственные товарищи пожимали плечами: поездка оформлена правильно, ничего незаконного. О том, что Поплавский под подозрением, никому не сообщили. Да и не был он тогда под подозрением! Заслуженный товарищ, крупный специалист, член партии с семидесятого года! Никаких нареканий, только положительные характеристики. На следующий день по каналам КГБ прошла информация от резидентуры в ФРГ: Поплавский всплыл в одном из полицейских участков Франкфурта, сообщил, что он важная персона в СССР, преследуется советскими спецслужбами и просит политического убежища. Представители БНД[1] прибыли за ним буквально через полчаса. Поплавского охраняют, проводят предварительные беседы. Курирует предателя некто Вильгельм Бауман из БНД. Там же крутится ЦРУ – куда уж без него? Есть сведения, что Поплавского собираются переправить в Западный Берлин – есть там один аналитический центр под эгидой ЦРУ, где знания инженера будут востребованы. Вильгельм Бауман, кстати, оттуда.

– Капец котенку, – мрачно прокомментировал новости Швец. – Теперь этого хмыря обратно не вытащишь. Сдаст последние секреты – те, что еще не сдал…

Ситуация складывалась безрадостной. Поплавского надежно спрятали. А сведения о Западном Берлине могли быть дезинформацией. Для руководства КБ «Трансмаш» и его первого отдела наступали тяжелые времена. КГБ всегда находил виноватых. Уже прикидывался вероятный ущерб. Руководители хватались за головы, готовились сдавать партбилеты и нести уголовную ответственность. Ущерб выходил колоссальный. Поплавский был одним из ведущих специалистов в организации, посвящался во все секреты. Он работал по многим направлениям, прекрасно ориентировался в технике, имел отменную память. Группа трудилась не покладая рук. Карать виновных, проморгавших врага, в планы Кольцова не входило. Карателей в стране хватало исторически, приверженцев же объективного разбора не так уж много. Наступившим выходным не удалось подпортить жизнь. КБ работало – невзирая на глухое недовольство сотрудников.

«Наш ответ прогнившему Западу», – шутил Вишневский.

Что еще делать в дни траура? По всей стране проводились траурные мероприятия, собрания трудовых коллективов, принимались нереальные социалистические обязательства – удвоить, утроить эффективность, почтить ударным трудом светлую память дорогого Леонида Ильича. «Окончательно угробил страну, – шептались люди по углам и кухням. – До чего всех довел?» Понять издерганных граждан было нетрудно. Вроде все мирно, никого не хватают, в Афганистане посадили очередную липовую аллею. Но дефицит душил все сферы жизни, практически любой товар становился объектом мечтаний. Слово «купить» постепенно выходило из обихода, сменяясь словом «достать»…

Комитет, не таясь, работал в трудовом коллективе, внося разброд и шатания в ряды инженеров. О том, что происходит, знали даже ленивые. Щекотливый слушок о сбежавшем Поплавском становился достоянием общественности. Народ недоумевал: не может быть, такой серьезный и положительный товарищ. И что теперь? Каждого, кто с ним работал, отправят туда, где солнце встает? Местные товарищи участвовали в расследовании. Составлялись списки сотрудников, анализировались биографии, участие в важных проектах, компетенция, возможность иметь что-то общее с Поплавским – и не только в рабочее время. Людей опрашивали, напряжение витало в воздухе, в коллективе складывалась совершенно нетерпимая атмосфера…

Супругу Поплавского, проживающую на улице Карла Маркса, неподалеку от УКГБ, Кольцов навестил лично. Женщине было сорок с небольшим – очевидно, ровесница мужа. Она неплохо сохранилась, но сегодня выглядела не ахти. Нездоровый цвет лица выдавал переживания. С запавшими глазами, в мятом домашнем костюме, с немытыми волосами, собранными в пучок – она делала вид, что увлечена удалением пыли с пианино. Квартира была просторной, со вкусом обставленной.

– Вы знаете, где ваш муж, Раиса Дмитриевна? – вкрадчиво поинтересовался Кольцов.

– В поездке за границей… – Женщина побледнела, но с упорством продолжала тереть тряпкой крышку пианино. – Он поехал на симпозиум, что-то связанное с обменом техническими достижениями.

– Это не так. Мне кажется, вы в курсе – ведь земля слухами полнится. Ваш муж сбежал во Франкфурте от куратора группы, сутки не объявлялся, а потом стало известно, что он просит политическое убежище.

Женщина села на стул, комкая тряпку. Слезы потекли по впалым щекам.

– Мне очень жаль, Раиса Дмитриевна, это правда. Здесь нет искажения, каверз со стороны КГБ или чего-то подобного. Ваш муж длительное время передавал на Запад засекреченную информацию, а когда его обложили, поспешил скрыться. Фактически он вас бросил, потому что назад не вернется. В родной стране его бы ожидала исключительная мера наказания.

– Простите, я не могу… – Женщина ссутулилась, уткнула лицо в ладони, зарыдала.

Михаил сходил на кухню, принес стакан воды. Она стала пить жадными глотками, осушила стакан до дна.

– Извините, я сейчас буду в порядке…

Михаил терпеливо ждал. Над пианино висело семейное фото в рамке. Высокий мужчина с пышной шевелюрой, в которой поблескивала седина, обнимал Раису Дмитриевну, и оба очень мило улыбались. Из-за плеча Алексея Львовича выглядывала симпатичная девчушка лет семнадцати и потешно гримасничала. Снимку было года три. Вряд ли гражданин Поплавский с тех пор сильно изменился.

– Я в порядке, простите. – Женщина подняла голову, глубоко вздохнула. Серые глаза смотрели с печалью, в них сквозила обреченность. – Мне тоже будет предъявлено обвинение как члену семьи предателя Родины?

– Эти времена прошли, Раиса Дмитриевна. Алексей Львович ничего вам не рассказывал о своей работе? О каких-то посторонних делах, связанных с его деятельностью?

– Никогда, – ответила женщина. – То есть вообще никогда. Бывало, приходил уставший, еле ноги волочил, рассказывал о своих коллегах – о всяких забавных случаях из жизни, иногда уезжал в командировки… Но о самой работе ни слова не говорил, ведь он давал подписку о неразглашении, верно? На роль сообщницы я вам не подхожу. Окончила консерваторию, преподаю в музыкальном училище по классу фортепиано… Послушайте, это точно не ошибка? – В ее глазах блеснул слабый лучик надежды. – Алексей… ну нет, он не мог, я слишком хорошо его знаю. Это такой ответственный, обстоятельный человек, очень порядочный, добрый – он просто физически не мог сделать ничего плохого… Да и не скажу, чтобы у него водились деньги, кроме тех, что зарабатывал в КБ. Квартира осталась после смерти моих родителей, у нас простая дача в сорока километрах от города. «Жигули», правда, новые, но мы долго копили…

– Ошибки нет, Раиса Дмитриевна. Мне жаль, но вы жили с человеком, которого не знали. Такое бывает. Душа – потемки. Простите за нетактичный вопрос… он вам никогда не изменял?

– Один раз… – сжатые губы изобразили усмешку. – В тот год родилась Светлана… в тот год с ним что-то произошло, сломался, может, испугался ответственности… В общем, случилась некрасивая история, в которой фигурировала его однокурсница. Потом он ползал на коленях, умолял простить, дарил цветы, обещал быть лучшим папой в мире… Я простила его. И знаете, с тех пор у Алексея как отрезало – только семья, больше никого. Думаю, такие истории случались почти в каждой семье.

– Светлана – ваша дочь? – уточнил Михаил, покосившись на фотографию.

– Да. Сейчас ей двадцать, учится в Новосибирске. Света знает, что папа уехал за границу, а больше ничего я ей не сообщала… – В глазах Раисы Поплавской снова скапливались слезы.

Подкузьмил своим родным Алексей Львович, конечно, знатно. У супруги на работе будут проблемы, над дочерью нависнет угроза отчисления – даже если она круглая отличница.

– У вас и мужа есть еще родня?

– У меня есть дядя, проживает в Астрахани. – Раиса Дмитриевна пожала плечами. – Родители умерли, больше никого нет. У Алексея тоже… Впрочем, нет, имеется сводная сестра – у них общий отец, но разные матери; уехала из СССР несколько лет назад, зовут Софья.

– Не знал, – оценил новость Кольцов. – И это нормально? У Алексея Львовича не было в этой связи проблем на работе?

– Не припомню… По-моему, там не было политики, дело житейское. Да и сводная сестра, не родная. Отпустили без больших проблем, в ФРГ жила и умерла ее мать. Решила остаться, вышла замуж. Сначала жила в городке Зейме… не помню, на какой земле он находится… Потом вроде переехала с мужем в Западный Берлин…

«Не часто ли возникает это словосочетание – Западный Берлин?» – невольно задумался майор.

– Да-да, точно, помню, прислала оттуда открытку, поздравляла с Новым годом… Не сказать, что это повлекло неприятности, но Алексей жаловался, что его вызывали в первый отдел, где и вручили эту открытку. Он смеялся, сказал, заставили объяснительную писать, как будто подрался с кем-то. Последствий избежали, да он никогда и не был особо близок с сестрой… Вот, пожалуй, и все родственники. У своей матери он был единственным ребенком, женщина погибла восемь лет назад – отравилась угарным газом в деревне…

– Сколько лет Софье?

– Точно не скажу, она моложе Алексея лет на десять. Других открыток не присылала, а ту единственную, где обратным адресом значился Западный Берлин, я, наверное, выбросила. Алексей однажды вспомнил про нее, мы обыскали всю квартиру. Ума не приложу, зачем она ему понадобилась.

«Значит, сестру держал в уме», – подумал Кольцов.

В КБ транспортного машиностроения ждали потрясающие новости. Работа велась без перерыва, обстановка складывалась гнетущая. Работники испытывали прессинг. То, что с Поплавским что-то неладно, народ уже разобрался. Все понимали, что органам нужны его сообщники. Усилилось наблюдение за ведущими специалистами. Коллег начинали сдавать: этот вел себя подозрительно, тот сказал что-то неправильное. Отличная возможность – под шумок поправить карьеру! Нависли тучи над главным инженером проекта Трутневым – он плотно контактировал с Поплавским, часто их видели вместе, корпящими над чертежами, бывало, совместно рыбачили. Но интуиция на этот счет помалкивала – не такая уж доказательная база, но Михаил привык внутреннему чутью доверять. Велись подковерные игры. Трутнева опрашивали наравне со всеми, человек держался достойно, выражал обеспокоенность, но не больше. Запустили слушок: органы выявили нужного человека, присматриваются к нему, а все остальное – пыль в глаза. У преступника сдали нервы, он откровенно запаниковал. Некто Зельский Борис Геннадьевич, начальник отдела автоматизированных систем, не явился на очередной допрос, а это было странно. В институте в этот день его не видели. На всякий случай привели в готовность группу на «РАФе» с надписью «Горгаз». Кольцов лично позвонил на квартиру Зельскому. Трубку сняла жена, пришла в трепет, услышав три волнительные буквы – «КГБ». Бориса Геннадьевича, к сожалению, нет, он срочно собрался на рыбалку и покинул квартиру несколько минут назад.

«На рыбалку? – озадачился Кольцов. – Вместо того чтобы явиться на беседу?» Увлекательное, очевидно, занятие – рыбалка в ноябре, когда снега по горло, а лед еще не прочный.

Он выдвинулся вместе с группой – та уже сидела в машине, и водитель нетерпеливо газовал. Гараж гражданина Зельского находился на задворках его пятиэтажки. Повезло, что навалило много снега, и фигуранту пришлось очищать подъезд к гаражу. Иначе ловили бы его на просторах необъятной Омской области. «Жигули» выезжали из гаража, когда микроавтобус перекрыл дорогу, уперся в бампер, словно предлагал пободаться. Из машины вывалился невысокий полноватый субъект в очках, одетый в какую-то старенькую фуфайку. Физиономия гражданина выражала крайнюю степень отчаяния. От резкого движения с головы слетела ушанка, заблестела лысина. Бежать было некуда – повсюду сугробы. Мужчина бросился в узкую щель между гаражами – и застрял, не рассчитав ширину прохода. Окажись он не таким упитанным, мог бы пролезть. Он пыхтел, рывками двигался вперед – и окончательно застрял. Оперативники посмеивались. Люди неспешно выгружались из машины, кто-то закурил на свежем морозце.

Проваливаясь в снегу, Михаил подошел к щели, оценил конфуз, произошедший с подозреваемым. Мужчина стонал, задыхался – похоже, сдавило грудную клетку. Вздохнув, Михаил обошел гаражное хозяйство – с обратной стороны имелся вполне подходящий проход, заглянул в ту же щель. Подозреваемый тяжело дышал, его глаза мутнели, с переносицы сползали очки. Он был не в состоянии что-то говорить, дышал через раз. Смех смехом, но у Зельского были проблемы с сердцем, и обращаться с ним следовало трепетно.

– Мужики, вытаскивайте его! – крикнул Михаил. – Да нежнее! Представьте, что это фарфоровая статуэтка!

– А как, товарищ майор? Гараж отодвинем? – пошутил кто-то.

Несчастного в итоге извлекли, и не пришлось вызывать подъемный кран. Показали врачу – врач сказал, что жить будет, но психологические перегрузки гражданину противопоказаны – сердце так себе.

– Нормально, – заявил Швец. – Третий сорт еще не брак. Церемониться будем, товарищ майор? В санаторий отправим – пусть подлечат?

К гаражу подбежала растрепанная жена – ей что-то подсказали чувства. Или соседи. Она стала плакать, заламывать руки, пытаясь отбить «ни в чем не повинного» кормильца. В отличие от мужа, она обладала стойкостью. Пришлось объяснить, что, если так продолжится, ей придется поехать вместе со всеми. А на колымских зонах в это время года очень неуютно. До греха не довели – супруга отстала, сердечный приступ отступил.

На допросе Зельский пришел в шок от новости, что его особо и не подозревали. Самообладание у человека отсутствовало в принципе, оставалось удивляться, как ему доверили «дела». Видимо, так было не всегда. Коллеги свидетельствовали: Борис Геннадьевич уравновешенный человек, всегда проявлял здравомыслие. На подчиненных не кричал, не срывался, был мягок и чуток. Надлом произошел лишь в последнее время, когда сгустились тучи над головой. Зельский был высококлассным специалистом, разрабатывал практически все узлы, в которых применялась автоматика. То есть досконально знал устройство и работу комплекса, участвовал в испытаниях, переделках. Собирали информацию совместно с Поплавским. Один накапливал, другой просеивал, сортировал. Негласно Поплавский был старшим. Зельский находился в подчинении и получал за тяжелые труды меньше – хотя и грех жаловаться: только за последние полгода он облегчил бюджет ЦРУ на пять тысяч рублей, что втрое превосходило его официальную зарплату. Деньги разлагали, заставляли забыть про страх и совесть. Бывали дни, когда Борис Геннадьевич чувствовал себя героическим разведчиком в тылу врага, исполнителем особо важной миссии. Членом партии он не был – сочувствовал, так сказать. Но считался человеком ответственным, принципиальным – невзирая на кажущуюся мягкость.

– Как долго, Борис Геннадьевич, вы помогали Поплавскому продавать секреты Родины?

Зельский с надрывом дышал, возможно, преувеличивал критичность своего состояния.

– Я точно не скажу, гражданин следователь… Наверное, с весны… Это так все глупо, поверьте, у меня и в мыслях никогда не было…

– Вы ответственный за ротатор и прочую печатную технику в учреждении? Это удобно, Борис Геннадьевич. Понимаю, почему на вас положил глаз Алексей Львович…

– Поверьте, мне бы никогда такое в голову не пришло. Я добропорядочный советский человек, спросите у любого… Это проклятые деньги… У меня в то время был непростой период, я посещал ипподром, проиграл на скачках значительную сумму, об этом узнал Поплавский, предложил быстро компенсировать потерянную сумму…

– И вы втянулись. Понятно. С зависимостью от азартных игр пришлось проститься, верно? Вам же не хотелось неприятностей? К тому же появились деньги. Еще кто в вашем учреждении работает на Запад? В смежных учреждениях города? В партнерских организациях – например в Зеленограде?

– Я правда не знаю, поверьте, – взмолился Зельский. – Неужели вы думаете, что Поплавский посвящал меня в эти секреты? Я знал только его, собирал и готовил материалы…

– Допустим. Позднее вы подробно опишете, какие именно материалы вы передавали Поплавскому. По вашему мнению, Алексей Львович был в курсе других членов шпионской сети?

– Думаю, да. – Шпиону немного польстило, что кто-то интересуется его мнением. – Он явственно намекал об этом в наших разговорах. Слово «Зеленоград» также звучало. Но он не называл фамилий. – Думаете, я бы не сказал?

– Сказал бы, – удрученно констатировал Кольцов. – Никому не хочется тонуть в одиночку.

– Мне показалось, что в наших институтах и на заводах много таких людей, – продолжал Зельский. – Он называл предприятия и организации – это те, что кооперируются с нами, выполняют наши заказы, или наоборот – мы выполняем их заказы. Вы же понимаете, это предприятия оборонной промышленности…

«Всех агентов Поплавский знать не может, – отметил про себя Кольцов. – Серьезный риск: провалят одного – за ним потянутся все. Но многих он знает, это точно. И не потому, что западные кураторы простодушно доверяли ему – а потому, что он с ними работал. В отличие от Зельского, Поплавский долго работал шпионом, заработал авторитет, даже в некотором роде влияние. Добраться бы до этого гражданина… Но как?»

– Кому передавались секретные материалы?

– Как кому? – не понял инженер. – Поплавскому…

– Поплавский не являлся конечным потребителем секретной информации. Кому он их передавал? Не юлите, Борис Геннадьевич, вы обязаны знать хоть что-то.

– Но я не знаю… – Предатель снова начал бледнеть. – Может быть, он использовал почтовые отправления…

– На деревню дедушке?

– Нет, конечно. Все материалы получали иностранные дипломатические работники. Да, я знаю, в нашем городе нет ни консульств, ни торговых или культурных представительств. Он уезжал в командировки, возможно, брал эти материалы с собой… Подождите… – Зельский задумался. – Был один иностранец, он несколько раз приезжал в наш город по линии торговых контактов, по-моему, речь шла об электронно-вычислительных машинах. С ним встречался Алексей Львович, еще просил прикрыть его, потому что отлучался в рабочее время… Фигура важная, об этом он намекнул. Работает в посольстве в Москве, но имеет возможность покидать пределы столицы и совершать поездки по стране. Он приезжал как минимум дважды и всякий раз встречался с Поплавским. Его зовут… – Зельский взмок, усиленно вспоминая, лоб покрылся сетью морщин. – Нет, не помню.

– А вы вспомните, – настаивал Кольцов. – Или пропало желание облегчить свою участь?

– Как же его… Аллен Робертсон… Нет, не так… Робинзон… или что-то в этом духе, точно не помню… Я плохо запоминаю иностранные имена и названия.

Алан Робинсон! Этот пострел и здесь поспел! Так вот откуда уши растут… Михаил не менялся в лице, но мыслительный процесс разгонялся. Американский дипломат явно по уши в теме, а значит, знал много имен и вообще представлял кладезь интересной информации. Об этом надо срочно сообщить в Москву. Пусть думают, как его взять, не навредив репутации Советского Союза. Опыт наработан, есть средства, позволяющие развязать язык, а впоследствии отключить память. А то чувствуют себя как дома, творят что хотят, сколько можно с ними миндальничать?

– Хорошо, я вас понял, Борис Геннадьевич. С вашего позволения, на сегодня закончим.

– Что со мной будет, гражданин следователь? – Зельский волновался, всматриваясь в лицо майора в поисках в нем чего-то обнадеживающего.

– Зависит от того, насколько искренне вы готовы сотрудничать, – уклончиво отозвался Михаил.

– Но я искренне готов… У меня семья, сын служит в армии, достойно отдает свой долг Родине… У жены нездоровые легкие, она не может работать… У меня у самого больное сердце, требуются дорогие лекарства…

– Вылечим, Борис Геннадьевич, не волнуйтесь. В пенитенциарной системе работают хорошие врачи.

И не таких вылечивали – подследственных, подсудимых, приговоренных. Штопали, латали, проводили операции, в итоге ставили на ноги – и отправляли в подвалы, где приводили приговоры в исполнение. Гуманизм называется – отличительная черта социалистического правосудия.

Глава третья

– Срочно выезжай в Москву, – выслушав доклад, приказал Рылеев. – Есть дело. Команду оставь в Омске, пусть ребята роют дальше, здесь они не нужны. В понедельник должен быть у меня.

В понедельник проходили похороны Леонида Ильича Брежнева. Центр Москвы оцепили, патрулировали улицы сотрудники милиции, военнослужащие гарнизона. Застыли в почетном карауле бойцы кремлевской роты, пожилые члены Политбюро. Комиссию по организации похорон возглавил Юрий Владимирович Андропов. Москва (как и прочие города и поселки Советского Союза) пребывала в траурном убранстве. Развлекательные мероприятия отменили. По радио и телевидению передавали грустную музыку. В Колонном зале Дома Союзов проходило прощание с телом Брежнева. Прямая телетрансляция велась на всю страну. В Дом союзов тянулись трудящиеся столицы, представители других городов, зарубежные делегации. Москва застыла, погрузилась в скорбь. Траурная музыка, звучащая из всех динамиков, усиливала гнетущую атмосферу. Тело на орудийном лафете перевезли на Красную площадь. Произносились речи – выступали руководители партии и правительства. Члены похоронной комиссии лично перенесли гроб с телом к Кремлевской стене, где была вырыта свежая могила. Под пронзительное исполнение гимна генсека опустили в землю – за этим пристально наблюдала страна. Откуда взялась небылица, будто гроб уронили? Этого не было, действовали четко и отлаженно, процедуру неоднократно отрепетировали. Видимо, за шум падения приняли внезапно грянувший орудийный залп. Артиллерия работала во всех столицах союзных республик, в городах-героях и других крупных населенных пунктах. На пять минут остановились все предприятия Советского Союза. Три минуты гудели заводы, поезда и пароходы. На засыпанную землей могилу водрузили портрет покойного, венки, многочисленные подушечки с орденами и медалями. Бесконечной вереницей тянулись мимо могилы представители иностранных делегаций – в том числе из капиталистических стран, – кто-то кланялся могиле, кто-то отдавал воинское приветствие. На Красной площади начинался парад войск московского гарнизона…

Странно, что самолет в этот день в связи с трауром не застыл в воздухе. Пробиться на Лубянку оказалось непросто, повсюду барьеры, милицейские кордоны. Полковник Рылеев сидел у себя в кабинете, смотрел трансляцию по телевизору. Церемония прощания с генсеком подходила к концу. Полковник крякнул, выключил телевизор, опустился обратно в кресло и каким-то мутным взором уставился на вошедшего. Заставил себя очнуться, мотнул головой.

– С приездом, майор. М-да, достукались… Выпьешь?

Кольцов кивнул, сегодня можно. Даже нужно. Все необходимое для жизни находилось у полковника под рукой. На столе возникла початая бутылка армянского коньяка, две хрустальные стопки. Выпили, не чокаясь. Коньяк был отменный, да и повод серьезный. Проворчав про пулю, которая не должна пролететь между первой и второй, Рылеев вновь наполнил рюмки. Пару минут молчали, глядя в пространство. Даже высшим офицерам КГБ было интересно, что же будет дальше.

– Все нормально, мы «пскопские» – прорвемся, – со вздохом заключил полковник, убирая рюмки и бутылку. – Светлая память, как говорится… Новый генсек – Юрий Владимирович. Это было понятно сразу, как только умер Леонид Ильич. В курсе уже?

– Да, Валерий Леонидович. Известно, кто возглавит комитет?

– Он же и возглавит. Временно. Будет совмещать две должности. Месяц, два или три. Дальше – туман. Примут решение – Чебриков, Федорчук или какой-нибудь выскочка образуется. Назревают перемены, майор, чувствует мое больное сердце… Ладно, как уже сказано ранее – прорвемся.

– Робинсона надо прибрать, товарищ полковник. Он многое знает. Хочу предложить план мероприятий – как провернуть темное дельце и не попасть в историю.

– Зря старался, – с досадой отмахнулся Рылеев. – Алан Робинсон вчера вечером вылетел рейсом Москва – Нью-Йорк.

– Не может быть, – опешил Михаил. – Выходит, мы и этого упустили?

– Ну, извини, – развел руками полковник. – Подписку о невыезде он не давал. Птица вольная, летит куда хочет. Понял, что запахло жареным, и решил на всякий случай выйти из игры. Боссы Робинсона понимают, что мы можем до него добраться, наплевав на его дипломатическую неприкосновенность. Нас уже столько раз безосновательно обвиняли в нарушении международных норм, что самое время эти нормы нарушить – чтобы не так обидно было. А ставки высоки. Так что нет дурных сидеть и ждать, пока мы придем за ним. Не расстраивайся, Кольцов, – полковник улыбнулся как-то плотоядно. – Фигня все это в сравнении с мировой революцией… – Было такое ощущение, что до визита майора полковник уже приложился к бутылке. – Держу пари, что рано или поздно мы узреем нашего американского друга в Западном Берлине…

– Мы потеряли двух человек, знающих всю шпионскую сеть в Союзе, – напомнил Кольцов. – Все, что касается Омска и Зеленограда, проекта огнеметной системы и других, где используются электронные схемы. По крайней мере, Робинсон знал все, а Поплавский – многое. Если это фигня, то как скажете. Минутку, Валерий Леонидович. – Кольцов нахмурился. – Почему в последнее время мы постоянно спотыкаемся об это словосочетание – «Западный Берлин»?

– Думаю, неспроста, – заметил Рылеев. – Я тебя выдернул из Омска не за тем, чтобы пить коньяк… хотя и повод, конечно, значительный, – полковник покосился на затемненный экран телевизора. – Интерес Запада к нашим огнеметным системам понятен – мы впереди планеты всей. А их научная мысль работает плохо, проще украсть. Шпионскую сеть мы проредили, и это уже хорошо. Но шпионы везде, чуть ли не в каждом учреждении, тянут наши секреты – и это, сам понимаешь, не охота на ведьм, а печальный факт. Они во всех закрытых «ящиках» – в КБ, на предприятиях, там, где занимаются электроникой. Эту сеть надо выявлять. Гонка вооружений не прекращается, и благодаря этим людям мы ее проигрываем. Ты верно заметил, нам нужен Поплавский. Если повезет – возьмем Алана Робинсона, о котором, как подсказывает мой многолетний опыт, мы скоро вновь услышим. Есть достоверная информация: в Западном Берлине на улице Фельдештрассе, 42, действует некое «инженерное бюро Крафта» – об этом извещает вывеска на здании, что, понятно, маскировка. Под вывеской скрывается закрытый центр БНД и ЦРУ, куда стекается секретная информация – в том числе о завербованных лицах в СССР. Алан Робинсон там неоднократно отмечался – по информации нашей резидентуры в ФРГ.

– Западный Берлин – не ФРГ, – осмелился перебить начальника Кольцов.

– Да, это анклав, окруженный территорией ГДР, – согласился Рылеев. – Он не интегрирован в ФРГ, формально там свои законы и порядки, свои органы управления, но фактически это одно и то же. В Западный Берлин проложены дороги из ФРГ – по ним под охраной западных немцев поступают грузы в анклав. Действует железная дорога. В Западном Берлине два международных аэропорта, куда без проблем может попасть любой человек из западного мира. А с восточной стороны – хрен. Берлинская стена работает в обе стороны. Это огромная территория, на которой проживают два миллиона жителей или около того. Фактически та же ФРГ – только прямо у нас под носом. Что не очень здорово. Да еще это «инженерное бюро», будь оно неладно… БНД работает в связке с ЦРУ, так же как восточногерманская Штази – с нами. Пока счет ничейный… Бюро на Фельдештрассе – серьезная организация. Им руководит некто Вильгельм Бауман, курировавший на пару с Робинсоном Денисова и Балашова – шпионов из Зеленограда. В бюро принимаются решения, трудятся аналитики, консультанты, специально обученные люди разрабатывают операции, направленные против нас и стран восточного блока. Доступа к этой организации у нас нет. Резидентура в Западном Берлине слаба, а дипломатические отношения с анклавом мы не установили. Этому препятствовали наши американские друзья. Помимо Робинсона, мы скоро сможем лицезреть в Западном Берлине и нашего дражайшего Поплавского. Сто к одному, что Алексея Львовича туда привезут. Если уже не привезли…

Кажется, Кольцов догадывался, к чему клонил полковник. И это начинало нешуточно беспокоить.

– Кстати, сводная сестра Поплавского действительно проживает в Западном Берлине, – издалека подъезжал к главной теме полковник. – Улица Тильштрассе, 17, это западная оконечность анклава, участки с малоэтажной застройкой. Софья Львовна, в девичестве Поплавская, нынче – Брюстер. Что-то нам подсказывает, что Поплавский ее навестит, верно? Родная как-никак душа, пусть и сводная. И навестит не раз, будут общаться регулярно. Софья попала в Германию по программе переселения советских немцев – не сказать, что она чистокровная немка, но покойная мама вроде ею была. Сестра Поплавского – фигура аполитичная, куда привезли – там и живет. Поначалу обитала в городе Зейме – это на Балтике, потом вышла замуж, переехала с мужем в Западный Берлин. Муж скоропостижно скончался, детей нет, вроде живет одна… А теперь внимание… – Полковник подался вперед, глаза заблестели. – К черту сестру, нам на ней не жениться. Как сказано, доступа в аналитический центр на Фельдештрассе у нас нет. Но все может измениться. По нашим каналам прошел сигнал: один из сотрудников этого центра ищет возможность выйти на КГБ. Фигура осведомленная, офицер западногерманской разведки, занимает в «бюро Крафта» не последнюю должность. Известна фамилия, но ее знают немногие: некто Людвиг Эберхарт. Мотивация господина нам пока неизвестна. Человек в годах. Известен его адрес в Западном Берлине – Кюрхаллее, 36. Видимо, одноквартирный дом. Сейчас это модно – проживать в своем доме. Ближе к земле, так сказать. Эберхарт хочет сотрудничать – но только с нашим комитетом. Он как огня боится Штази и недвусмысленно дал понять, что при появлении на горизонте данной организации будет обрывать концы.

– У Штази неоднозначная репутация, – согласился Михаил.

– Тем не менее они наши друзья, – отрезал полковник. – А друзей не выбирают. – Рылеев замешкался, невольно задумался. – Или выбирают? Ладно, не важно. Теоретически мы сможем работать через голову Штази, опираясь на нашу резидентуру при посольстве в Восточном Берлине, которая, кстати, весьма сильна. Но такая схема работы будет выглядеть странно. Немецкие товарищи обидятся. Ладно, разберемся. Ты ничего не хочешь сказать?

– Я бы лучше выпил, товарищ полковник. Это шутка. Вы тоже не закончили.

– Да. – Рылеев кивнул. – Предыдущая информация пришла, повторяю, по нашим каналам. Об Эберхарте знают несколько человек – все наши, включая пару сотрудников из резидентуры при посольстве. В Штази об этом не знают. Во всяком случае, не должны. А теперь информация от наших восточногерманских товарищей – ее любезно предоставило руководство Штази. В берлинском универмаге «Радуга», что на территории ГДР, сотрудники Штази задержали подозрительного типа. Тот вел себя странно, чем-то терзался. Товарища прибрали. Это некто Отто Вайсман – мелкая сошка из БНД, что-то вроде «топтуна» или мелкого оперативника. Часом ранее прошел через посты в восточную зону. Как прошел, не важно – шпионы снуют туда-обратно. В базе госбезопасности его физиономия засветилась, поэтому идентификация много времени не заняла. Вайсман и не возражал, сам сказал, кто он такой. Вел себя нервно, но в целом вменяемо. По его версии, он бежал из Западного Берлина, возвращаться туда не намерен, хочет перейти на нашу сторону. Сам он в плане информации интереса не представляет, но говорит, что в кругах БНД есть фигура, готовая сотрудничать с КГБ, причем только с КГБ. И фигура важная, много знает. Собственно, этот человек его и отправил. Дальше, полагаю, было так, – полковник усмехнулся, – наши немецкие коллеги Вайсману не поверили, провели допрос с пристрастием, но имя человека, отправившего Вайсмана, не узнали. Немец оказался крепким орешком, настаивал, что будет общаться только с представителем КГБ. В Штази решили от греха подальше не связываться. Прибьют человека на допросе, а потом выяснится, что он не врал. В общем, сообщили, что держат его для нас, из камеры не выпускают – приезжайте, допрашивайте.

– Во-первых, это может быть липа, – сказал Кольцов, – как и информация об Эберхарте, так и то, что намерен выложить Вайсман. Западные немцы по наущению янки затеяли сложную комбинацию, цели которой мы пока не знаем. Скажем, отвлечь наше внимание от чего-то важного.

– Да, это рабочая версия, – согласился Рылеев. – Но есть и другая. Во-первых, Эберхарт реально существует и хочет с нами сотрудничать. Во-вторых, бегство Вайсмана за флажки – отнюдь не разработка наших заклятых противников. И речь в первом и втором случаях идет об одном лице – Людвиге Эберхарте. Тот вполне мог отправить по нашим каналам сигнал о готовности сотрудничать, а потом продублировать его через Вайсмана. Допустим, для демонстрации настойчивости. Или не был уверен, что в первом случае мы правильно поймем. Пока не проверишь, ничего не узнаешь, верно, Кольцов?

– Тогда «во-вторых», – с обреченной миной продолжал Михаил. – Что мешает нашим посольским в Берлине допросить Вайсмана? Посвященные есть – сами сказали. Специалисты там работают высококлассные.

– Ты как будто хочешь увильнуть от работы, – подметил полковник. – Странно, обычно люди радуются зарубежным командировкам. Наша цель, вернее, одна из наших целей – Поплавский. Ты прочно засел в этой теме, тебе и дожимать – это первое. Второе – наших резидентов в Берлине противник знает – тебя же не знает никто. Третье – ты надежен, на тебя можно положиться. Только не возгордись.

– Спасибо, товарищ полковник. Задача максимум – доставить Поплавского обратно в Союз? Прошу прощения, бандеролью?

– Не ерничай. Время покажет. В крайнем случае Поплавского придется нейтрализовать. Не волнуйся, проблема не твоя. Поплавский – лишь вторая цель. Главная задача – выйти на «бюро Крафта», обрести в нем своего человека. Это может быть Эберхарт… если не выяснится, что он персона подставная. Через него мы получим информацию о завербованных агентах в СССР. А то их развелось как собак нерезаных. Можем выявить их львиную долю одним ударом, понимаешь? И пока это наша главная задача. Капризничает, не хочет работать через Штази – пусть так, пойдем ему навстречу. Пока не будем усложнять, цель твоей командировки: допросить Вайсмана – и чтобы рядом не было ни одного сотрудника Штази. Пусть обижаются. Пообщайся с резидентурой – среди нее есть приятные, милые люди. По итогам беседы с Вайсманом примем решение. Загадывать трудно. Если понадобится, наши посольские сварганят тебе документы «гражданина Германии» – кажется, так величают себя немцы в анклаве.

– Это еще зачем? – напрягся Михаил.

– Да шучу я, – улыбнулся полковник. – У тебя такое лицо, словно собрался «бежать до канадской границы». Но в каждой шутке, знаешь ли, майор… Ладно, забудь. Задачу уяснил? Готовься к поездке, оформляй визу.

– Избавиться от меня хотите, товарищ полковник?

– Ты прямо рассекретил меня, – всплеснул руками Рылеев. – Сплю и вижу, как от тебя избавиться. Еще что?

– Мои люди, которые сейчас в Омске…

– Забудь про своих людей. Они уже взрослые. Лично проконтролирую, чтобы не шалили. Не стоит создавать толпу там, где должно быть тихо.

– То есть я еду один?

– Тебя это смущает? Что с немецким языком?

– Как у всех – ничего. – Михаил смутился.

– Так ли? – Полковник прищурился, в глазах ирония.

– Ну, хорошо, со словарем, – допустил Кольцов. Вздохнул, опуская глаза. – Ладно, без словаря. Спасибо моим родителям, обучавшимся на факультете иностранных языков. За своего не сойду, но объясниться смогу. Акцент, правда… вологодский.

– Окающий, что ли? – не понял полковник и оскалился. – В общем, не морочь мне голову. Всех вас насквозь вижу. Ну, все, майор, шутки в сторону. Поезжай. Связываться со мной будешь из посольства, там у ребят защищенная линия.

Другая страна – пусть и «продолжение» Советского Союза, другой воздух, другие люди. Знакомые портреты на зданиях – Маркс, Энгельс, Ленин, огромные буквы белым по красному – с тем же смыслом, но по-немецки. Портреты Хонеккера, Леонида Ильича – последние в траурной рамке, первые – еще нет. Скорбели и здесь, как иначе? – Скончался лидер международного коммунистического движения. Похороны прошли, траур формально снят, но большого веселья на улицах не отмечалось. Возможно, его никогда тут не было. Веселились, как и везде, – по особым указаниям руководителей стран. Да и погода не способствовала веселью – снега не было, но дули переменчивые ветры, ползли тучи, столбик термометра показывал десять градусов тепла. Просто праздник в сравнении с заледенелым Омском.

На территории аэропорта Шёнефельд развевались флаги СССР и ГДР – красно-желто-черные полотнища с гербом ГДР посередине. Золотистый циркуль, наложенный на золотистый молот, означали единение рабочего класса с трудовой интеллигенцией. А обрамление из колосьев – примкнувших к ним аграриев. Завершились таможенные процедуры, офицер на контроле учтиво отдал честь, Михаил вышел из здания. Люди пробегали мимо в основном с опущенными головами. Толстяк, пыхтя, тащил тяжелые чемоданы. Одевались люди примерно так же, как в Союзе, – принципиальной разницы не было. Наглядной агитации – с избытком. Любил же Леонид Ильич целоваться с Хонеккером, что за страсть такая противоестественная…

Он стоял у здания аэровокзала, не мог избавиться от внутреннего напряжения. Словно наблюдали за ним. Высаживались люди из туристического автобуса, направлялись в зону регистрации. Судя по лицам, вьетнамцы. Какие-то неулыбчивые, усталые, пришибленные. Поездка явно не заладилась. Кто же знал, что Леонид Ильич решит скончаться, испортив жизнь такому количеству людей. С развлечениями в дни траура было несколько напряжно. «А есть тут вообще развлечения?» – возникла недоуменная мысль.

Майор усмехнулся – к бордюру подкатила «Волга»! Правда, не черная, а какая-то серо-бурая. Видимо, местный колорит. Отворилась дверь, вышла эффектная блондинка лет тридцати с небольшим, одетая в темный брючный костюм. Подошла, постукивая каблучками. У нее были большие светлые глаза, волосы собраны и заколоты на затылке. «Симпатичная», – машинально отметил Кольцов. Но в глазах присутствовал холодок, и лицо было того типа, на котором не хотелось бы задерживать взгляд.

– Комрад Кольцов? – спросила по-немецки дама. Очевидно, для приличия – знала, кого встречала.

Мужчина с женщиной обменялись рукопожатием. Кожа изящной женской руки источала прохладу. Она напомнила Барбару из «Семнадцати мгновений весны» – той великолепно шел эсэсовский мундир. Этой красотке бы тоже пошел.

– Марта Киршнер, – представилась особа. – Мне поручено вас встретить и сопроводить в гостиницу. В дальнейшем будем работать вместе.

«Это вряд ли», – подумал Михаил, любезно улыбнувшись. Впрочем, кто поручится? Будущее – категория туманная.

– Вы знаете немецкий язык?

– Немного, фрау Марта. Спасибо, что встретили. – Немецкий в его исполнении был так себе. Язык он знал, но акцент выдавал в нем русского.

– Отлично. – Марта улыбнулась. – Пойдемте, давайте свой чемодан.

– Я справлюсь, фрау Марта, это маленький чемодан…

На этот раз он контролировал процесс сбора в дорогу. Настя, впечатленная тем, что он едет не в Биробиджан, а за границу, особо не трудилась, собирая его в дорогу, но все же бросила в чемодан несколько чистых рубашек. «Я на пару дней, – уверял Кольцов. – Гляну, как там люди живут, – и обратно».

С водительского сиденья вылез лысоватый мужчина в невзрачной куртке, открыл багажник. Помог загрузить чемодан, протянул руку, назвавшись Уве Хогартом. Справляться о месте работы, видимо, не стоило. Министерство государственной безопасности ГДР – Штази. Встречающие не отличались говорливостью. Марта предложила гостю сесть сзади, сама уселась рядом с водителем. Михаил ловил в зеркале изучающий взгляд. На выезде с территории аэропорта образовался затор. Уве включил сирену – она издала несколько пронзительных трелей. Водители ползущих машин судорожно выкручивали баранки, освобождая проезд. Ссориться со Штази было не принято. Происходящее воспринималось обыденно – «Волга» проползла по коридору, свернула на шоссе и понеслась по хорошо укатанной дороге. Восточный Берлин был застроен в основном современными зданиями. В апреле – мае 45-го здесь шли наиболее ожесточенные бои, восстанавливать после них было нечего. Тянулись кварталы высоток – издали они смотрелись впечатляюще, вблизи представали серыми и облезлыми. Город был просторным – большие площади, широкие тротуары, фонари через каждые пятьдесят метров. Отдельные строения возводились по индивидуальным проектам, имели оригинальные фасады. Но все остальное – типовое, как в СССР. Машин на улицах было немного, заторы не наблюдались даже у светофоров. Западных моделей практически не видно. Чешские «Шкоды» и «Татры», советские «Жигули», восточногерманские «Трабанты» – простые, в чем-то даже забавные. Ехали долго, менялись кварталы, высотные дома заслоняли обзор. Михаил проводил глазами симпатичный сквер напротив универмага, полицейских в темной форме и фуражках. Потеплело на душе – на лавочке сидели и курили парни в темно-зеленом парадном обмундировании с буквами «СА» на погонах – военнослужащие Группы советских войск в Германии. Краткосрочные увольнения были нормой. Парни увлеченно болтали, перемигивались с местными девчонками. Одевался народ без лоска – пижонство, как и в СССР, здесь не приветствовали. Простучала по эстакаде городская электричка – вагоны тряслись, дребезжали. С общественным транспортом проблем в Берлине не было – той же электричкой можно было добраться в любой конец города (за исключением Западного Берлина), не говоря уж про метро.

Мелькали алые транспаранты, лица основателей самой передовой идеологии. Еще один универмаг с «чешуйчатым» фасадом. «Что вам привезти из Германии?» – пытал перед отъездом Кольцов жену. Настя равнодушно пожимала плечами: да хоть чего, хоть черта в ступе. «Валюше привези подарок. Говорят, там куклы забавные. Она, конечно, выросла, но с куклами пока играет». Интересно, будет время ходить по универмагам? И как в этой части света обстоят дела с дефицитом?

Рабочие в синих комбинезонах снимали с фасада портрет Леонида Ильича в траурной рамке. Траур закончился, начиналась неизвестность. Для ГДР пока ничего не изменилось – народ и партия под чутким руководством Первого секретаря ЦК СЕПГ Эриха Хонеккера продолжали строить социализм. Первому лицу в стране было всего лишь семьдесят. Для современной плеяды политиков – просто мальчишка.

Городу не было конца. Ближе к центру возникали здания классического типа. Они чередовались с современными постройками – сущая эклектика. Тянулись в небо шпили старых католических соборов, несуразные башни, отгроханные в последние десятилетия. Дома-«книжки», напоминающие знаменитые высотки на улице Горького в Москве. Михаил снова перехватил в зеркале задумчивый взгляд Марты. Молодая женщина не смутилась, но отвела глаза. Мелькнула станция метро – из дверей выходили пассажиры, прибывшие к месту назначения. Уве пропустил дребезжащий трамвай, свернул на узкую улочку. В разрывах зданий проплыла знаменитая берлинская телевышка – шар со шпилем, зависший в поднебесье.

– Почти прибыли, товарищ. – Уве обернулся, изобразил дружелюбную улыбку. Он остановился у крыльца «свечки» – видимо, ведомственной гостиницы.

– Пойдемте, провожу вас до номера, – сказала Марта, выходя из машины. Она не менялась в лице, зорко посмотрела по сторонам – работали профессиональные навыки.

Уве остался в машине, кивнул на прощание. На крыльце произошла заминка, из здания выходили двое – в темной форме военного образца, но без знаков различия. Мельком глянули на прибывшего иностранца, с интересом уставились на Марту. Работница Штази не снимала маску холодной учтивости. В холле было безлюдно и как-то неуютно из-за голых стен. Заниматься украшательством немцы не любили. Процесс регистрации нового жильца не затянулся. Женщина-администратор ознакомилась с документами, внесла в реестр нового постояльца и выдала ключи от номера. Она работала как робот и все же позволила себе быстрый заинтересованный взгляд на Михаила.

Узкая клеть лифта подняла пассажиров на десятый этаж. Все было непривычно, дискомфортно – особенно находиться рядом с молодой женщиной, источающей холодок. Марта не шевелилась, смотрела в стену, а когда лифт дернулся и раскрылась дверь, первой вышла наружу.

В номере чувство неудобства усилилось. В зеленоградской гостинице тоже было неуютно, но там он находился в своей стране.

– Проходите, будьте как дома, – улыбнувшись, сказала Марта. – Кажется, так у вас говорят? Это хорошая гостиница, две комнаты, кухонная зона, если потребуется что-то приготовить, просторная ванная… Обратите внимание на вид из окна. Осваивайтесь, товарищ, не буду вам больше надоедать. – Марта учтиво кивнула и направилась к выходу. Скучный деловой костюм не мог завуалировать изгибы талии.

– Спасибо, Марта, – не по-уставному бросил он вслед.

Молодая женщина остановилась в дверях.

– Пока не за что, товарищ. Отдыхайте. Можете осмотреться, пройтись по городу. Но не заблудитесь. Завтра в девять утра за вами заедет машина.

Он смотрел на закрывшуюся дверь. Чувство дискомфорта осталось, хотя вроде все пристойно, чисто – у немцев по-другому и не бывает. Серые однотонные обои, постель, крытая покрывалом, торшер в изголовье. Напротив – шкаф, и больше в спальне – ничего. В гостиной два кресла, круглый столик, небольшая софа, на которой можно спать, подогнув ноги. В углу на крохотном столике – настольная лампа. Телефон отсутствовал. По всем текущим вопросам, очевидно, следовало обращаться к администратору, спустившись на первый этаж. Смутило отсутствие штор – впрочем, подойдя к окну, он успокоился – подглядывать невозможно. До ближайших высоток – коломенская верста. Без стереотрубы не обойдешься. В ванной комнате блестела настенная плитка – чистота уже начинала раздражать. Местная бойлерная, правда, подкачала – вода текла теплая. Но это не имело значения. Зима в Европе – понятие относительное, деревья частично сохранили листву, температура не опускалась ниже плюс десяти. Такое ощущение, что стены имели глаза и уши. Вряд ли это было так, Штази – организация, конечно, интересная, но зачем следить за советскими коллегами? Но ощущение, что за тобой подглядывают, не проходило. Могли ли в Штази разыгрывать собственную комбинацию? Почему бы и нет? Любой организации не нравится, когда через нее делают то, для чего ее создавали…

Паровое отопление, как ни странно, работало. Михаил открыл окно, закурил и стал созерцать окрестности. Окна номера выходили на запад. Простирались кварталы пяти-, шестиэтажных строений. В мутной дымке, казалось, плавали высотки. Город убегал в бесконечность. Где-то за спиной осталась телебашня, знаменитый Трептов-парк с мемориалом в честь павших при взятии Берлина советских воинов – всем известный солдат Красной армии с девочкой на руке. Впереди – примерно в трех километрах – Западный Берлин. Стена, разделяющая зоны, отсюда не видна. Здания вставали стеной – казалось, что это один бесконечный город. Где-то в дымке Бранденбургские ворота, исторический символ Берлина, с которыми при дележке земель произошел конфуз. Формально знаменитая арка находилась в восточном секторе, формировала выступ во «вражескую» территорию. Но и с востока ее заслоняла стена – пониже Берлинской. Граждане ГДР проходить через арку не могли, только любовались со стороны – не говоря уж про граждан Западного Берлина. Еще дальше – знаменитый Рейхстаг у сгоревшего в мае 45-го парка Тиргартен. Бывший парламент находился в западном секторе, что было несколько обидно – сколько душ положили, чтобы его взять! Здание фактически разрушили, обвалился купол. В последние десятилетия его пытались восстановить, кое-что сделали, но первоначальный облик Рейхстаг не принял. Как и знаменитая Потсдамская площадь, которую стена разделила пополам. От былого величия этой достопримечательности не осталось и следа…

Михаил постоял под душем, переоделся. Время медленно текло. В номере не было ни телевизора, ни радио, ни газет. Полный информационный вакуум. На кухне нашелся кофе в железной банке, галеты в упаковке, консервированная продукция вездесущего «Глобуса». Электрическая плита нагревалась медленно, чайник закипал целую вечность. Но кофе оказался неплохим, оживил, разогнал дурные мысли…

Михаил снова закурил, созерцая пейзаж. Почему работу местные товарищи перенесли на завтра? Чем не устраивает сегодня? Почему встречающая сторона всегда считает, что человек смертельно устает в самолете? Он спит в самолете! Назревала необходимость нормально поесть. В кармане шуршали марки ГДР. Не сказать, что они перегружали карман, но на прокорм должно хватить.

В коридоре, устланном ковровой дорожкой, царила тишина. Ворсистое покрытие скрадывало звук шагов. Но лифт работал шумно. Администратор не спала, разглядывала с каменным лицом план эвакуации здания. Кивнула, встретившись взглядом с командированным. Кольцов пересек холл, открыл дверь, затем передумал, вернулся, сделав вид, что развязался шнурок. Администратор сняла телефонную трубку и застыла с ней. «Попалась», – подумал Михаил. Работница плавно положила трубку на рычаг. Она не менялась в лице, но все же смутилась. Возможно, в этом не было ничего ужасного, просто в Штази хотели всё знать. Просто так, для безопасности товарища из СССР.

Слежку на улице он не почувствовал. Ее могло и не быть. Карта центральной части Берлина стояла перед глазами – выучил в самолете, пока не сморил сон. Пешком до посольства было далеко. Переулок вливался в улицу с плотным движением. Михаил спустился в полуподвальное заведение с вывеской «Spiegelkarpfen». Внутри было уютно, царил полумрак, играла приглушенная инструментальная музыка. Стены были обиты деревянными панелями, в освещенном аквариуме плавали карпы. В линию выстроились столики. За одним из них обедали двое, приглушенно разговаривали. В нише расположился бар, в нем переливались этикетки бутылок. Равнодушно поглядывал из-за стойки молодой бармен. Подошла крепкая девчушка в переднике, осведомилась, чего желает товарищ. Меню не раздавали, видимо, кухня не блистала разнообразием. Заказ принесли оперативно – даже сигарета не успела догореть до фильтра. Работала вентиляция, дым и запахи уходили в потолок. Сегодня кормили сардельками с жареной капустой – за вполне умеренные деньги. Кольцов поблагодарил.

– Вы, наверное, из Польши? – предположила пухленькая официантка. – Муж моей сестры, когда они приехали из Силезии, говорил точно так же.

– Да, примерно, – согласился Михаил. Поляки – те же славяне, братья до гроба. «Let it be», как пел один талантливый, но буржуазный исполнитель.

Девчушка пожелала приятного аппетита и упорхнула, пообещав принести кофе.

Блюдо оказалось съедобным, даже вкусным, хотя у капусты имелся особый, «немецкий» привкус. Судя по всему, ее предварительно квасили. Вошел мужчина, сел через столик. Он смотрел куда угодно, только не на офицера КГБ. Прибежала девчушка, выслушала его пожелания относительно заказа. Посетитель тянул кофе, гонял вилкой по тарелке что-то среднее между варениками и пельменями. Михаил расплатился, вышел на улицу, присел на первую попавшуюся скамью. День был безветренный, сравнительно теплый. Любитель кофе и шариков из теста из подвала не показывался. Михаил достал сигарету, размял ее. Покурил, наблюдая за берлинской жизнью. В доме напротив работал продовольственный магазин, выходили люди с картонными пакетами и тряпичными сумками. Предполагаемый шпик не появлялся. Видимо, начиналась паранойя. И это в стране, где все люди братья и к приезжим из СССР должны относиться с любовью и заботой? Михаил бросил окурок в урну, направился к тротуару. За остановкой общественного транспорта стояли машины с шашечками. Он сел на заднее сиденье, поздоровался с водителем.

– На Унтер-ден-Линден, пожалуйста.

Глава четвертая

Здание советского посольства в районе Бранденбургских ворот смотрелось величаво. Роскошный образец советской архитектуры в центре Берлина. В войну его фактически разрушили, потом отстроили заново, да так, что площадь здания увеличилась втрое, и оно стало самым заметным в квартале. Люди в штатском проверили документы, сверились со списками и подробно объяснили, как пройти в нужный кабинет. До окончания рабочего дня оставалось три часа. За входной дверью начинался большой зал. Наверх уходила лестница с монументальными перилами и балясинами. В посольстве было людно, сновали работники. На втором этаже находился Купольный зал с часами Спасской башни, воспроизведенными из стеклянной мозаики. Далее – Гербовый, Зеркальный залы. Под ногами паркет из светлых и темных пород дерева – дуба, ореха. Стены отделаны мрамором, бархатом, красным деревом. Михаил где-то читал, что площадь этих залов превышает полторы тысячи квадратных метров. Впрочем, кабинеты сотрудников на верхних этажах были маленькие и простые. В закрытом крыле трудились офицеры КГБ под дипломатическим прикрытием: собирали и анализировали научно-техническую (и не только) информацию по ФРГ и Западному Берлину. Сюда стекались все мало-мальски значимые сведения, тщательно обрабатывались. Сотрудники активно использовали электронно-вычислительные машины – пока еще диковинные для простых советских граждан.

– Жду, присаживайтесь, Михаил Андреевич. – Стройный мужчина в элегантном костюме пожал Кольцову руку. – Майор Дементьев Олег Михайлович, отдел обработки актуальных данных. Нормально долетели?

– Спасибо, Олег Михайлович, долетел, устроился. Если не возражаете, давайте приступим к делу.

– Не возражаю, – кивнул Дементьев. – Что вам известно, товарищ майор, – в краткой форме?

Он слушал, делая пометки в блокноте. По окончании монолога перечеркнул все написанное, жирно замазал и задумчиво уставился в стену за спиной майора.

– По поводу Поплавского сказать особо нечего, Михаил Андреевич, это ваша разработка, вам ее и продолжать. Предположение, что Поплавского доставят в Западный Берлин – всего лишь предположение с неизвестной долей вероятности. Вряд ли в ближайшее время он сможет самостоятельно выбирать интересующие его направления, этот предатель будет под плотным контролем БНД. Если его присутствие в Западном Берлине обретет смысл – его привезут. Надеюсь, наша резидентура в ФРГ это событие не пропустит.

– И если его доставят – то к специалистам «инженерного бюро Крафта», согласны, Олег Михайлович?

– Полагаю, да, – кивнул майор. – Специалисты упомянутой организации – как раз по его профилю. Такая точка на карте действительно есть. Фельдештрассе, 42. Объект засекреченный. Район Хаудерштадт – это несколько кварталов в центральной части сектора. Преимущественно малоэтажная застройка, много зелени. «Бюро» расположено в неприметном двухэтажном особняке с разветвленной подвальной системой. Радиосигналы в квартале глушатся. Перед домом – сквер, подъезды утоплены в ниши. Особняк охраняется сотрудниками БНД, одетыми в штатское. Меры безопасности серьезные, нам туда ходу нет. Под домом – сложная система кабелей. Пару раз мы пытались взять особняк под наблюдение, но неудачно – еле ноги унесли. Объект весьма любопытный. В нем анализируется поступающая с востока информация и планируются операции по нанесению ущерба странам Варшавского договора. Не так давно Штази выявила человека, работающего в одной из префектур Восточного Берлина, – «казачок» оказался засланным. Он держал связь с неким Вильгельмом Бауманом с Фельдештрассе. Имелась отличная возможность рассекретить объект. Но человека допросили только раз. На следующий день он умер в камере. Ничего нового – сердечный приступ. История мутная… Еще один персонаж, связанный с Фельдештрассе, вел работу среди пограничников, охраняющих Берлинскую стену. Двоих завербовал, пообещав райскую жизнь в капиталистическом мире. В итоге на Запад просочилась группа чиновников одного из муниципалитетов, которых втайне разрабатывала Штази, собираясь предъявить обвинение в госизмене. Вернуть эту публику не удалось. Шпион, казалось, растворился в воздухе. Один из завербованных пограничников погиб, когда отстреливался, второго взяли – но как источник информации он оказался бесполезен. Рассказал то, что и так знали. Неудачи преследуют наших друзей из тайной полиции, – вздохнул Дементьев. – Весьма серьезные неудачи. Пытались намекнуть, что у них крот, но они не верят. Самоуверенные люди. С ними вообще непросто работать… но ладно.

– Что по Эберхарту, Олег Михайлович?

– А вот это интересно, – оживился Дементьев. – Неизвестно, насколько достоверно, но интересно. Информация прошла по каналам комитета, в курсе несколько человек, и на каждого из них можно положиться. Штази к этой информации не подпускали. Во-первых, могут напортачить, во-вторых, мы все более склоняемся к мысли, что у них «течет». Работу в Западном Берлине осуществляем в самом минимальном объеме. Анклав не поддерживает отношений ни с ГДР, ни с СССР. Фактически это часть ФРГ, но у тамошних чиновников свои амбиции. За стеной нет наших дипломатов – и разведке не на что опереться. Есть пара явок, есть люди, вжившиеся в тамошнее общество, но работой они, мягко говоря, не перегружены. Один из них, кстати, пытался приделать прослушку на окно особняка, но был замечен. Притворился пьяным – ему удалось уйти. Человек творческий, предварительно прополоскал горло шнапсом. – Дементьев усмехнулся. – Даже в случае успеха эффективность нулевая. Не будут под окном обсуждать гостайны. Только бесполезная трата ресурсов… Поэтому свой человек в «бюро» стал бы сущей находкой – при условии, что он не двойной агент. Но вроде не похоже. Людвиг Эберхарт – реально существующее лицо. По какой причине хочет сотрудничать, нам неизвестно. Он использовал открытый канал – оставил письмо в почтовом ящике перед домом, где находится наша явка, на Франкераллее… Не спешите негодовать. Согласен, больше использовать эту явку не стоит, береженого бог бережет. Не трагедия, есть еще одна. В послании Эберхарт написал, что квартиру на Франкераллее выявил лично, используя свои служебные возможности, коллеги не знают. Мы проанализировали ситуацию, это может быть правдой. Значит, имеем дело с человеком компетентным, способным и явно не последним в организации. В письме он сообщил, что хочет сотрудничать, но только с КГБ. Штази он не доверяет. В принципе, мы его понимаем… Резидент вычислил домашний адрес этого таинственного товарища. Кюрхаллее, 36. Мужчина проживает один, в доме, кроме него, только собака. Он выгуливает питомца после работы. Грузный седоволосый мужчина, возраст далеко за пятьдесят – здоровьем не пышет, ходит тяжело. Перемещается по городу на черном «Фольксвагене»-универсале. Слежки за домом наш сотрудник не заметил. В городе Эберхарта не пасут. Если он действительно ищет контакт, коллеги об этом не в курсе. Условная фраза, которую он сам предложил: «Я слышал, здесь сдается половина дома?»

«А мне это точно нужно знать?» – насторожился Кольцов.

– Так что Эберхарт – фигура перспективная, – продолжал Дементьев, – и наша единственная возможность внедриться в «бюро Крафта».

– Господин несколько наивен, – проворчал Кольцов. – На определенном этапе работы в Штази обо всем узнают – не могут не узнать. И он это должен понимать.

– Уверен, понимает. Но хочет оттянуть этот чарующий момент. А также рискует – если мысль о «кроте» в Штази не надумана.

– Известно, чем на работе занимается Эберхарт?

– Он в послании не откровенничал. И было бы странно, сделай он это. Его послание резидент сразу же уничтожил. Можете понять состояние нашего человека. Мысленно простился со свободой, сидел, ждал. Но никто не пришел, и за домом слежки не было. Так что есть вероятность, что история с Эберхартом – не провокация.

– Хорошо, Олег Михайлович, спасибо за информацию. У Штази есть явочные квартиры в Западном Берлине?

– Безусловно. Полагаю, о некоторых из них западным разведкам известно. Так же как и нам известно о местах «лежки» БНД в Восточном Берлине. Обычный обмен любезностями между разведками. Но всего ни они, ни мы не знаем.

– Что-то мне подсказывает, что Штази уже известно про Эберхарта. Допускаю, что это ограниченный круг лиц, но все же… Что по Вайсману?

– Не скажу ничего нового. Срисовали в универмаге «Радуга», вел себя как инопланетянин в московском ГУМе. Нашли его лицо среди запечатленных операторами Штази западных шпиков. Мелкая сошка, работает на БНД, ни в какие секреты не посвящен. Сказал, что хочет сдаться и есть человек с положением и определенной компетенцией – обитает в Западном Берлине, желает сотрудничать с КГБ. С восточными немцами работать не хочет. О переезде в восточный сектор речь не идет, ему и там хорошо. Готов делиться информацией. Про «бюро Крафта» ни разу не упомянул, ссылался на некий разведцентр в Западном Берлине. Заявляю ответственно, Михаил Андреевич, других значимых разведцентров там нет. Фамилию Эберхарт он не называл. Речь может идти о другом человеке, но это как-то странно, согласитесь. С чего бы агенты БНД бросились искать выходы на «контору»? А он настаивал: все скажет только представителю КГБ. Не исключаю, что наши меньшие братья применили физическое воздействие, даже что-то вытянули из него… в итоге все же умерили пыл. Ссориться с нами местным товарищам вообще незачем.

– Почему сами не допросили Вайсмана, Олег Михайлович? Здесь десятки людей с удостоверениями КГБ.

– Мы выполняем приказы, – не смутившись, заявил Дементьев. – Сказано: прибудет человек из Москвы, ждите. Думаете, мы обиделись? И без Вайсмана работы хватает, можем ею поделиться. Лично мне понятно: вы разрабатывали Поплавского, связываете его с разведывательной публикой из Западного Берлина, включая Эберхарта и даже Вайсмана. Мы Поплавским не занимались и связи этой не видим. Так что флаг вам в руки, Михаил Андреевич. Но будьте осторожны, взаимодействуя со Штази. И дело не только в возможном лазутчике. Эти ребята преследуют свои интересы – и не всегда они совпадают в нашими. В общем, вас предупредили. Потребуется помощь – обращайтесь.

Вечер и ночь прошли спокойно. В заведении «Spiegelkarpfen» под вечер было многолюдно, немцы наворачивали сардельки, пили пиво. Публика была сдержанная, вольностей не позволяла. За столиками сидели поодиночке, мелкими компаниями. Людей не волновало, что происходит вне круга их общения. Пухленькая официантка еще не сменилась, улыбнулась, как старому знакомому, оперативно обслужила. Как бы невзначай коснулась плеча внушительным бюстом. Сардельки еще не надоели, Михаил с аппетитом поел. У бара тоже сидели люди, включая одну женщину, потребляли крепкие напитки. Траур по Леониду Ильичу, навязанный властями, точно закончился, жизнь продолжалась. Выпивал майор нечасто – просто не любил. Мог под настроение пропустить бокал вина, бутылочку пива или пару рюмок хорошей водки, но где в это сложное время найти хорошую водку? От предложения заказать что-нибудь горячительное отказался, выпил странную жижу, которую здесь называли клюквенным морсом. Наблюдения за ним вроде не было.

Переулок освещался, гуляли люди. К вечеру потеплело, ветер среди домов почти не чувствовался. В гостинице у стойки администратора стояли несколько человек с чемоданами, говорили по-венгерски. Администратор сменился, теперь это был мужчина с постным лицом, он учтиво кивнул Кольцову, как будто знал его (а ведь точно не представляли). В номер посторонние не наведывались (коврик под дверью был смят точно так же, как перед уходом). В этом не было смысла. Что могли найти в его вещах? Но паранойя работала. Сменив ботинки на тапочки, Михаил включил все осветительные приборы в номере, обследовал стены, потолок, предметы интерьера – даже пол, хотя это было явно лишним. Технический прогресс двигался семимильными шагами, но микроскопические приборы еще не изобрели. Подслушивающую и подглядывающую аппаратуру можно было засечь невооруженным глазом. Приготовил кофе на плите, сел за освещенный стол, разглядывая карту Берлина. Она включала оба сектора, показывала улицы и даже Берлинскую стену. Восточные немцы называли ее антифашистским валом, а их западные антиподы – стеной позора.

Относиться к данному явлению можно было по-разному, но стена являлась неодолимым фактором. Построенная двадцать один год назад, она надежно отгораживала Западный Берлин от восточного, а также от прочих территорий ГДР. Противоестественное, нелогичное образование – но что было, то было.

Михаил тянул кофе, всматривался в названия улиц. Происходило что-то непонятное, и уверение Рылеева, что он прибыл сюда только затем, чтобы допросить Вайсмана, вызывало все больше вопросов. Работало воображение – улицы и площади обретали очертания, оживали. Делалась выпуклой Берлинская стена. Раньше в ней были десятки пропускных пунктов, сейчас их число уменьшилось – для лучшего контроля перемещающихся лиц. Стену возвели в целях «предотвращения притока в Восточный Берлин провокаторов, шпионов, фашиствующих элементов». Что из этого вышло – другая история. Остановили поток собственных граждан, рвущихся на Запад. Этот удручающий факт всячески скрывали, называли домыслами, вражескими инсинуациями. Кто же в своем уме побежит из социалистического рая во мрак загнивающего капитализма? Но желающих было много. Люди лезли через стену, преодолевали рвы, колючую проволоку, увертывались от пуль часовых с вышек, которым разрешили стрелять на поражение. За двадцать лет при попытке к бегству погибли сотни человек. Многих ранили, других хватали, давали тюремные сроки. Стена превратилась в неодолимый барьер. Бетонные секции высотой 3,7 метра, заграждения из металлической сетки – в том числе под напряжением, земляные рвы, противотанковые укрепления на отдельных участках – стена тянулась на 155 километров по всей внешней границе Западного Берлина. Триста сторожевых вышек, прочие пограничные сооружения. Земляные полосы с разбросанными шипами, контрольно-следовые полосы. Охраняла стену целая армия – пограничники, военнослужащие Народной армии ГДР, которых вследствие их ненадежности охраняла другая армия – «добровольные помощники» (как правило, идейные) и сотрудники спецслужб. На реках и каналах ограждения отсутствовали, там курсировали пограничные катера, несла службу береговая охрана, и меры безопасности были столь же суровы, как на суше. Считалось, что из-за стены нескончаемым потоком идет реваншистская пропаганда, и молодое социалистическое государство имеет право защищаться. Стену строили по живому, не особо интересуясь мнением горожан. Разделялись судьбы, семьи. Перекрывались улицы, трамвайные линии. Окна зданий, выходящих на стену, закладывали кирпичами, сносили целые дома, чтобы освободить пространство. Берлинское метро разделилось на две части, перекрывались станции, откуда можно было выехать к Западному Берлину, сохранили только одну – Фридрихштрассе, но там возвели контрольно-пропускной пункт. К 80-м годам Берлинская стена превратилась в неприступный бастион. Коллеги шутили: полоса препятствий для тренировок спецподразделений. Только убить могли по-настоящему. Народ проявлял фантазию, тупо через стену уже не лезли. Рыли подземные тоннели из квартир ближайших к стене зданий – и кому-то удавалось ими воспользоваться; совершали полеты на дельтапланах, воздушных шарах, катались на веревках, переброшенных между домами. Пару раз использовался бульдозер, которым таранили стену…

Михаил рано лег спать – и проснулся рано, долго вертелся, не мог уснуть, томили предчувствия. Кофе, вчера показавшийся приличным, сегодня вызывал отвращение. Цикорием его разбавили от души. Вид на просыпающийся город тоже не успокаивал. Оживал проспект, появлялись машины. Представлялся светлый лик товарища Эриха Хонеккера – немецкого государственного и политического деятеля, 18 лет занимающего высшие государственные и партийные посты. А с мая 71-го года – Первый секретарь ЦК СЕПГ, дважды Герой ГДР, Герой Труда ГДР, Герой Советского Союза и лучший друг Леонида Ильича, царствие ему небесное…

– Приходили товарищи из Штази, – сделав пресную физиономию, сообщил администратор гостиницы, – поставили в известность, что вновь прибудут через сорок минут, а пока у них дела. Вы же столуетесь в «Зеркальном карпе»?

Подобная обходительность просто умиляла. Только в койку не залезли. Ехать в Штази голодным было неразумно. Поблагодарив портье за заботу, Михаил зашагал в облюбованное заведение на выходе из переулка.

Возвращаться к гостинице после завтрака не пришлось. У тротуара стоял «Трабант» – помесь «Запорожца» со старой «Волгой», у машины мялись двое в темных куртках и приглушенно переговаривались. Обнаружив подопечного, прервали разговор и уставились с вежливыми улыбками. Одного из этой парочки Михаил уже знал – Уве Хогарт. Второй был выше, светловолос, с каким-то «модельным», но не меняющимся лицом.

– Клаус Майнер, – представил Уве коллегу. – Работаем в одной группе вместе с фрау Киршнер.

Обменялись рукопожатиями, Клаус Майнер учтиво кивнул, открыл заднюю дверь «Трабанта».

– Едем в управление, товарищ Кольцов?

Разговаривать во время езды в этой стране не любили. По крайней мере, работники Министерства государственной безопасности. Берлинская штаб-квартира Главного управления разведки и контрразведки находилась в районе Лихтенберг на углу Рушенштрассе и Франкфуртераллее. В центре комплекса возвышалось серо-коричневое здание с сетчато-ячеистым фасадом. Уве обогнул главный вход, свернул за угол и въехал на задний двор, заставленный машинами. Встреча с фанфарами, похоже, отменялась. «Высокого» гостя препроводили в подвал, отделанный кафельной плиткой, провели запутанными коридорами – видимо, здесь и находилось сердце влиятельной и одиозной организации. Представительный, немного обрюзгший субъект в костюме изобразил улыбку, представился Франком Лунке, заместителем руководителя «западного» отдела. Группа, возглавляемая Мартой Киршнер, находилась в его подчинении. Субъект рассыпался в любезностях, сообщил, что рекомендации из Москвы уже получены и местный контингент окажет комитету самое активное содействие. Вайсмана держат – кормят, поят, дают спать, как любому человеку, хотя его туманная история и вызывает некоторые вопросы. Герр Лунке надеется, что комитет поделится с местными товарищами полученной информацией. Ведь Москва далеко, ей ничто не угрожает, а у местных чекистов враг рядом, буквально за стенкой, и приходится постоянно держать ухо востро.

– Не сомневайтесь, товарищ Лунке, мы всегда делимся с союзниками полезной для них информацией, – уверил Кольцов. – Вопрос в том, настолько ли она полезна. О некоем «инженерном бюро» на Фельдештрассе вам, конечно же, известно?

– Да, это главный рассадник фашиствующей нечисти в Западном Берлине, – поморщился Лунке. – Подобраться, к сожалению, трудно, но мы прикладываем усилия. В Западном Берлине действуют конспиративные квартиры нашего министерства, есть хитроумные пути, по которым мы проникаем в зону. К сожалению, противник умен, его секретные объекты тщательно охраняются.

– Вам известны имена Алан Робинсон и Вильгельм Бауман?

– Известны, товарищ. – Лунке поколебался, но не стал кривить душой. – Алан Робинсон – ответственное лицо в ЦРУ. Сам из Соединенных Штатов, но проживает в Западной Германии, часто бывает с визитами в Западном Берлине. Занимается сбором технической информации, а также готовит и курирует агентов для работы в вашей стране. Именно его люди занимаются вербовкой научно-технического персонала – и есть сведения, что успешно. У Робинсона дипломатическое прикрытие, он часто летает в Москву, может проводить в ней недели и месяцы. Из тех людей, которым не сидится дома… Вильгельм Бауман – полковник секретной службы, есть основания полагать, что он и курирует заведение на Фельдештрассе в Западном Берлине. Не хочу переоценивать значимость этого господина. Бауман – из БНД, конторы, что поет под дудку ЦРУ, то есть выполняет указания старших… – Лунке немного смутился, видно, посетила мысль: а что же такое Штази? – Бауман проживает в Западном Берлине, но мы не имеем его адреса. Я могу вам чем-то помочь, товарищ Кольцов? – Собеседник начал проявлять признаки нетерпения.

– Можете, товарищ Лунке. Пока единственная просьба: отследить координаты Алана Робинсона. Необходимо знать, где он находится в данный момент.

– Мы сделаем всё возможное, товарищ Кольцов.

Марта Киршнер объявилась, когда он курил у вентиляционной отдушины. По тускло освещенному коридору, словно призраки, передвигались человеческие силуэты. Михаил вздрогнул, когда за спиной деликатно кашлянули. Из полумрака ниши вырисовывалось бледное лицо Марты, светлые волосы, туго стянутые на затылке. Она была одета в тот же рабочий костюм – приталенный пиджак, в меру расклешенные брюки. За ее спиной застыли Уве Хогарт и Клаус Майнер – словно отключились от батареек, чтобы не расходовать энергию.

– Доброе утро, Микаэль, – вкрадчиво произнесла молодая женщина. – Не возражаете, если буду вас так называть – на немецкий манер? Вы готовы к беседе с Вайсманом?

– Готов, фрау Киршнер. Куда мне пройти?

– Следуйте за нами. – Молодая женщина поколебалась. – Мы можем присутствовать на допросе?

– Боюсь, что нет, фрау Киршнер, – Михаил соорудил удрученную мину. – Этот человек пожелал общаться с представителями КГБ. Собственно, поэтому я здесь. Не будем пока его расстраивать, договорились? Он может замкнуться, и мы ничего не добьемся. Все ценное, что он скажет, я передам вам или вашему начальству.

Молодая женщина шевельнулась, в глазах заблестели льдинки. Ссориться с этой публикой было в корне неразумно.

– Без обид, Марта. Ничего личного. Такие указания.

– Конечно, – Марта кивнула. – Следуйте за нами, здесь недалеко.

Михаил сидел в неуютной комнате с низким потолком, где из мебели были только стол, стулья и шкаф-пенал, встроенный в угол (для хранения орудий пыток, предположил Кольцов). Михаил курил, сидя за столом, постукивал по столешнице блокнотом, задумчиво смотрел на закрытую дверь. Справа от косяка на стене выделялось пятно. Его замазывали, но безуспешно. Ниже – еще несколько, вплоть до плинтуса. Несложно предположить, что это кровь. Человека ударили затылком о стену, а дальше он сполз, оставляя на штукатурке разводы. Трудились здесь явно не ангелы. Но где они – ангелы? Ни одной стране мира не удавалось без насилия поддерживать безопасность государства. Вопрос лишь в разумности и уместности допросов с пристрастием.

Дверь открылась, конвоир ввел человека, знаком предложил присесть на стул, стоящий напротив. Руки он не распускал, вел себя сдержанно. Арестант сел – со щелчком в коленных суставах. Михаил кивнул охраннику: спасибо, свободны. Конвоир удалился.

Мужчина был сравнительно молод – меньше сорока. Одет в пиджак и брюки – не лучшего качества, и что-то подсказывало, что эту одежду он не снимал несколько дней. Тонкая водолазка прилипла к телу, на ней отчетливо проявлялись солевые разводы. Голова была цела, значит, не его возили затылком по стене. На лице отсутствовали следы от ударов кулаками. Но «усилия» прикладывали – к бабке не ходи. Человек неровно дышал, морщился, прикладывал руку к правому боку. Волос на голове у него практически не было – только в районе ушей сохранились завитки. Лоб пересекали морщины, уголки губ были скорбно поджаты, глаза запали.

– Добрый день, – сказал Кольцов. – Надеюсь, он в действительности станет для вас добрым. Итак, вы Отто Вайсман, работаете… вернее, работали в БНД. Должность, если не ошибаюсь, незначительная. Скажем, оперативная работа, слежка за объектами… Вас били? – Михаил сменил тему.

Мужчина вздрогнул, глаза у него забегали.

– Нет, что вы… – проговорил он хрипловатым голосом. – Я ведь сам пришел… Просто четыре дня в камере, а у меня не очень здоровые легкие…

– Как скажете, – пожал плечами Михаил. – Претензий нет? Дают еду, обеспечивают всем необходимым?

– Да, я ни на что не жалуюсь. Только жаль упущенного времени… – Арестант закашлялся.

Брала досада за своих «социалистических» коллег. Если он сам пришел – зачем прессовать? За условие общаться только с «комитетчиками» – чем несказанно обидел местных работников?

– Кто вы? – откашлявшись, спросил Вайсман.

Михаил поднялся, обошел стул, сунул под нос арестанта удостоверение. Тот, щурясь, всмотрелся, что-то прошептал. Заметно расслабился, глубоко вздохнул.

– Очень хорошо, спасибо… Я сразу понял, что вы не немец, у вас такой акцент… Русский язык понимаю плохо, но этого и не надо… В вашем документе значится слово «Москва». Вы правда оттуда?

– Прилетел вчера утром. Теперь мы можем поговорить, герр Вайсман?

– Да… – Что-то блеснуло в глазу арестанта, возможно слеза.

– Вас задержали в берлинском универмаге «Радуга». Как вы прошли через границу? Почему сразу не пошли в Штази?

– У БНД есть множество способов переходить через границу. Они научились делать качественные документы. Это временные разрешения на пребывание в восточной зоне, постоянные пропуска – например, для работников транспортных организаций. Это могут быть медицинские листы, даже удостоверения сотрудников Штази и тому подобное. Поверьте, с запада на восток проникнуть гораздо проще, чем с востока на запад. Думаю, я проявил нерешительность, колебался, зашел в крупный магазин, чтобы еще раз все хорошенько обдумать… Это серьезный шаг, вы должны понять. Обратного пути не будет…

– То есть вы не очень решительный и мотивированный человек. – Михаил пристально изучал лицо задержанного.

Вайсман смутился, сделал неопределенный жест.

– Пусть так, если вам угодно. Но точка невозврата пройдена, обратного хода нет. Я не вернулся, и, думаю, мои коллеги уже знают, где я нахожусь…

Возникла пауза, арестант не решался начать говорить первым. Михаил тоже не спешил. Сомнения усилились. Он оглядел неровные стены, разводы на потолке. Не может такого быть, чтобы комната не прослушивалась. Марта для порядка подняла вопрос о совместном допросе, знала, каким будет ответ. Несложно замаскировать аппаратуру под «волдырями» штукатурки, в шкафу, который никто ощупывать не будет. Это их дело чести, если можно так выразиться. Они обязаны знать, что происходит на их земле. И только потом принимать решение: помогать ли комитету или затеять собственную игру… Не проверять же все эти «волдыри»!

– Минутку, герр Вайсман. – Майор поднялся, вышел в коридор. Неподалеку прохаживался, заложив руки за спину, Клаус Майнер. Вопросительно уставился на москвича. С обратной стороны подходила Марта – прямая, как шпага, с поджатыми губами.

– Если позволите, Марта, мы с нашим западногерманским другом выйдем на свежий воздух – пусть подышит. Это не противоречит вашим инструкциям? Вайсман не арестован, насколько знаю.

В глазах молодой женщины мелькнуло неодобрение. Она переглянулась с Клаусом. Блондин пожал плечами, мол, дело не мое.

– Хорошо, мы отведем его наверх. – Марта не сдерживала раздражения. – Дальше двора не уходите, за вами будут наблюдать сотрудники.

На улице было лучше, дул освежающий ветерок, не давили стены. Вайсман ожил, щеки порозовели. Он шел с напряжением, боль под ребрами давала знать. Сел на скамью, расслабился. С благодарностью взял предложенную сигарету, прикурил от пламени зажигалки. По дорожке вдоль задней стороны управления с грустной миной вышагивал Майнер, в дверях возник Уве. Марты видно не было. Вайсман жадно затянулся, выпустил дым и изумленно уставился на майора КГБ.

– О, это не германские сигареты…

– Болгарские, – объяснил Кольцов. – Привез из Москвы, пока не выкурил. Довольствуйтесь тем, что есть.

– Отчего же, мне нравится… – Вайсман повторно затянулся. Человек на глазах возвращался к жизни. Надолго ли?

– Вас все-таки били, – констатировал Кольцов.

– Да, ударили несколько раз, когда я предъявил свои условия… Вон тот блондин как раз не зверствовал, ему было все равно. Бил другой, кажется, Уве его зовут… Но не сам так решил, женщина показала знаками, чтобы наподдал мне…

– Вы сказали, что будете общаться только с представителем КГБ. Считаете, у нас работают одни ангелы?

Отто Вайсман засмеялся, и это выглядело странно. Он вздрагивал, издавал пугающие хриплые звуки, пепел падал ему на колени.

– О нет, мои коллеги, да и я, ангелами вас точно не считают… Вы серьезная организация, сотрудники которой не проявляют бессмысленной жестокости.

«И это правильно, – подумал Кольцов. – Жестокость должна быть осмысленной».

– Говорите, герр Вайсман, здесь нет посторонних ушей. Чьи интересы вы представляете?

– Этого человека зовут Людвиг Эберхарт, – выдохнул Вайсман.

«Какая неожиданность, – подумал Михаил. – А может, и к лучшему, к чему плодить эти сущности?» Михаил молчал. Вайсману незачем знать, что это имя уже на уме у спецслужб. Немец продолжал говорить. Эберхарт – сотрудник секретного подразделения БНД в Западном Берлине, тесно связанного с ЦРУ. Ему пятьдесят восемь лет, ранее занимался оперативной работой в странах восточного блока, последние десять лет – у него исключительно кабинетная работа, имеет доступ ко многим секретным документам, связанным с агентурой в СССР. Последняя складывается из завербованных советских граждан, имеющих ценность для западных разведок, и непосредственно внедренных агентов – как с русскими корнями, так и без…

– Минуточку, герр Вайсман, – перебил Кольцов. – Два вопроса для уточнения. Какова ваша личная мотивация? Вы работали в БНД, видимо, неплохо получали. Сытая жизнь на хваленом Западе, все удовольствия. И вдруг сбегаете в восточный сектор, о чем ваши коллеги уже в курсе. Без причины такое вряд ли совершается, нет?

– Да, вы правы, – Вайсман не смутился. – Я родом из Дрездена, сорок седьмого года рождения. Дрезден – это восточный сектор. Тогда еще не было ГДР. Отец был антифашистом, он умер в начале сорок седьмого, когда мать была беременна мной. После его смерти мать переехала в Дортмунд, но всегда вспоминала свою жизнь на Востоке… Это лирика, согласен. Мне несимпатично общество капитала и не важно, верите ли вы мне. Матери нет, с женой разошлись, дочь Матильда умерла в год, подавившись косточкой… Меня разжаловали в прошлом году за провинность, допущенную другим человеком. Отстранили от оперативной службы за то, что я не заявил о родственниках, которые остались в Штральзунде. С этого дня я работал в секторе наблюдения. Резко уменьшилась оплата. Квартиру, которую я арендовал, стало труднее оплачивать, пришлось поменять ее на конуру. Лишили привычных выплат, пришлось продать машину…

– Сочувствую, Отто, можете не продолжать. Вы просто пособие для изучения жертв бездушного западного общества. Второй вопрос: почему требовали встречи с сотрудниками КГБ? Мы не ангелы – это уже выяснили.

– На этом настаивал Эберхарт. И дело даже не в том, что в Штази ненавидят нас… Эберхарту доступны многие сведения, он считает, что в Штази лазутчик – хотя и не знает его имени. Многие факты указывают на это.

– Тогда дополнительный вопрос. Не повлечет ли ваш побег неприятности у Эберхарта?

– Нет, не думаю. Мы не афишировали свои отношения. Он работает на Фельдештрассе, а я – в центре оперативной работы на Ульрихштрассе…

– Хорошо, продолжайте.

Вайсман продолжал. Повествовал о звонке Эберхарта, о предложении встретиться. Отто шапочно был знаком с этим человеком – пересекались по работе. Очевидно, Эберхарт навел о нем справки и знал о его злоключениях. Встретились в парке. Не сказать, что Вайсман был поражен сделанным предложением, но растерялся. Впрочем, ненадолго.

– Эберхарт настаивает, чтобы к нему пришел человек из КГБ… Я скажу адрес…

«Знаем мы ваш адрес», – подумал Михаил. Невольно задумался: западня? С целью захвата простого связного из комитета, не владеющего сногсшибательными секретами и которого в итоге все равно придется вернуть в ГДР? Тупо. Игра крупнее? Или нет никакой игры, а есть искреннее желание двух людей навредить обидевшему их Западу?

– Вам известна мотивация Эберхарта?

– Признаться, нет. – Вайсман чуть помедлил. – Лично мне безразлично. Не думаю, что наши с ним мотивации сильно разнятся.

В данный момент это и вправду не имело значения. Личная встреча с Эберхартом имела смысл, комитет ничем не рисковал. И провести ее должен один из сотрудников КГБ, сидящих в посольстве.

Беседа продолжалась еще какое-то время, наконец Вайсман выдохся, замолчал.

– Я вам верю, Отто, – сказал Кольцов. – Все необходимые действия будут предприняты. Прошу простить моих коллег за то, что распускали руки. Больше такого не повторится, им сделают внушение. Вас переведут в гостиницу, где вы будете иметь всё необходимое. Я прослежу, чтобы это случилось уже сегодня. В дальнейшем вам предоставят жилье и хорошую работу.

– О Иисусе… – пробормотал, покрываясь красными пятнами, немец. – Уже и не рассчитывал такое услышать… Поверьте, я не двойной агент, не провокатор. Людвиг Эберхарт существует и хочет сотрудничать с КГБ. Но он не хочет покидать территорию Западного Берлина, где провел почти всю свою жизнь…

Глава пятая

Мысли, словно птицы в клетке, бились под черепом, им не хватало простора. В сквере было тихо, хвойные деревья глушили уличный шум. Михаил бродил по дорожкам, поглядывал на мирных берлинцев. Прошли молодые полицейские в темной форме, смерили чужака придирчивыми взглядами, но решили не останавливать. Погодные условия портились – похолодало, усилился ветер, но столбик термометра пока еще держался в плюсовой зоне. В голове проигрывалось завершение беседы с Вайсманом. Человек расслабился, лоб покрылся испариной.

«Вы же понимаете, герр Вайсман, что в Штази все равно узнают о нашем уговоре? Мы не можем действовать автономно – даже если бы захотели. Это так не работает. К тому же мы бессильны без возможностей Штази в Берлине».

Вайсман сделал мученическое лицо, стал усердно думать. Он не был тупым исполнителем, мог анализировать факты – к тому же очевидные.

«Хорошо, герр майор, работайте, как считаете нужным, не мне вас учить… Но не побрезгуйте советом: не доверяйте безоглядно этим людям. Я вам верю, надеюсь, и герр Эберхарт поверит».

«Вы понимаете, Отто, что вам придется вернуться в Западный Берлин? Без вас мы не сможем выйти на контакт с Эберхартом».

«Да, это так, – неохотно признал Вайсман. – Я должен позвонить ему, сообщить новости. Из Восточного Берлина невозможно позвонить в Западный».

«А также вставить в разговоре условную фразу, – мысленно добавил Михаил, – чтобы собеседник удостоверился, что Вайсман действует без принуждения».

«Хотите вернуться домой, Отто?»

Вайсман вздрогнул:

«Боже упаси, обратная дорога для меня отрезана. Только появлюсь – мои коллеги меня схватят. Готов прийти туда нелегально, на короткое время – только для выполнения задачи. Вы же вытащите меня обратно?»

«Даже не сомневайтесь, герр Вайсман».

Ветер усилился, стало неуютно. Прогулки в это время года допускались – но недолгие. Майор покинул сквер, перешел по светофору шумную Унтер-ден-Линден, направился к массивным дверям советского посольства. Рабочий день еще не кончился.

– Рад вас видеть в бодрости и здравии, Михаил Андреевич. – Майор Дементьев привстал, пожал руку. – Провели допрос подозреваемого?

– Подозреваемый во всем сознался, Олег Михайлович, – поддержал шутку Михаил. – А у вас по-прежнему все чинно и сонно?

– Да, ничего не делаем, – хмыкнул Дементьев. – Но это чисто внешне. На мозговом уровне мы страшно заняты. Новость первая, Михаил Андреевич, если вам, конечно, интересно. Это к вопросу о наших нелегалах в Западном Берлине, которые тоже на первый взгляд не перегружены работой. В анклаве появился Алан Робинсон.

– Серьезно? – насторожился Кольцов. – Ну что ж, мечты сбываются.

– И не сбываются, – улыбнулся Дементьев. – Его заметили на Фельдештрассе – у подъезда того самого особняка. Мистер Робинсон прибыл в фургоне с охраной, несколько минут разговаривал во дворе с субъектом, весьма смахивающим на Вильгельма Баумана – руководителя филиала данной организации, после чего они расстались, Робинсон вошел в здание, а его германский коллега уехал по делам. Подобраться к Бауману сложно, думаю, и не нужно – в машине двое охранников, не считая шофера. Фигура серьезная, но, увы, не про нашу честь. С Робинсоном тоже не без сложностей. Фургон, на котором он прибыл, въехал в закрытый двор, где и простоял несколько часов. Затем выехал. Находился ли в нем Робинсон, неизвестно, но, скорее всего, да. За машиной проследить не удалось, она затерялась в плотном трафике. Есть информация, что какое-то время Робинсон проживет в Западном Берлине – куда он, кстати, перевез свою семью, впрочем, информация не проверена. Вторая новость, Михаил Андреевич. В окрестностях того же здания на Фельдештрассе замечена еще одна фигура. Человека опекают сотрудники БНД в штатском. Не похоже, что он арестован, но он и не волен ходить, где вздумается. Полдня мужчина находился в здании, затем его отвели пообедать в третьеразрядное кафе в том же квартале, после чего посадили в машину и увезли в неизвестном направлении. Установить слежку не удалось, наши люди не многорукие. Субъекту за сорок, рослый, породистый, волосы волнистые, иногда надевает очки…

– Поплавский! – осенило Кольцова. – Привезли, значит, негодяя… Ну что ж, это тоже неплохая новость, Олег Михайлович. Значит, человеку, который пойдет от комитета в Западный Берлин, будет чем заняться.

– Есть и третья новость, – не меняясь в лице, продолжал Дементьев. – Не знаю, порадует ли она вас, но человек от комитета, который пойдет в Западный Берлин, это вы.

Услышать нечто подобное он и рассчитывал, поэтому в лице не изменился. Сердце застучало. Выдержка не подвела, но брови удивленно поползли вверх.

– Распоряжение поступило из Москвы по линии вашего управления. Полковник Рылеев, если не ошибаюсь. Можете связаться с ним после нашего разговора. Кабинет тринадцать, линия защищенная. Не подумайте, Михаил Андреевич, что нам не хочется. Я бы лично не возражал пробежаться по магазинам на Курфюрстендамм, прикупить сувениров семье… – Дементьев криво усмехнулся. – Это шутка. К сожалению, наши лица БНД известны – далеко мы не уйдем. Пусть не все, но в лотерею играть не будем. Ваше лицо никому не известно. Во всяком случае, надеемся на это… С вами пойдут несколько человек из Штази плюс Вайсман. Проблем при переходе не ожидаем. Пойдете на явочную квартиру Штази, где Вайсман свяжется с Эберхартом. Квартира не засвечена. Дальше будете действовать по обстановке. Ваша задача – завербовать Эберхарта, наладить с ним устойчивую связь, возможно, получить первую часть информации. На месте решите, каким образом он будет с нами связываться. Либо каждый раз что-то выдумывать и просачиваться за стену, либо действовать через наших нелегалов. Это дело техники, решим. Тему Поплавского я бы отложил – вам не удастся его устранить, и вас, как это делается, не обучали. Главное – Эберхарт. Через него выйдем на агентурную сеть в Советском Союзе, заодно и на вашего Поплавского. Алан Робинсон – тоже тема другого дня. Задача-минимум – осесть на явочной квартире Штази. Это многоквартирный дом на улице Рупенталь в районе Тиргартен, владелец, дай бог памяти… – Дементьев задумался. – Память подводит, Михаил Андреевич. Известный композитор на букву «Ш».

– Шопен, Шуберт, Шуман, – забормотал Кольцов.

– Нет, – Дементьев поморщился, растерянно улыбнулся, – надо же, конфуз…

– Штраус, Шнитке, Шостакович…

– Все, достаточно, – Дементьев рассмеялся. – Штраус. Герберт Штраус. Говоря по-нашему, квартиросъемщик – секретный сотрудник Штази. Пойдете завтра утром, но не рано. Руководство Штази уладит все вопросы с нашим руководством. В секретном отделе вам сделают необходимый документ – ребята наловчились, много времени это не займет. Это подстраховка – основную работу обещали сделать в Штази. Получите небольшую сумму в западных марках – командировочные, так сказать. Спрячьте в одежде удостоверение для Эберхарта. Он поймет, что документ настоящий. Будем надеяться, до обысков дело не дойдет. Фактически пустяковая прогулка, Михаил Андреевич. Вы как-то поскучнели.

– Да, безобидный променад, – согласился Кольцов. – Пройдемся, изучим достопримечательности, себя покажем… Рождается резонный вопрос, Олег Михайлович: на чем полетим через стену? Дельтаплан, катапульта, моторчик, как у Карлсона?

– Местные товарищи все расскажут и покажут. – Дементьев спрятал улыбку. – Ничего экстравагантного, даже скучно. Будет пропуск. Но он действует только на переходе, на территории анклава – вещица бессмысленная. Повторяю, не буду забегать вперед. На подготовку – сутки. В Штази операцию засекретят, ничего лишнего не вылезет. Удачи, товарищ майор. – Дементьев сочувственно вздохнул. – Рады бы вас поддержать своим присутствием, но это исключено.

В глухой комнатушке, где находилась защищенная линия связи, почти не работала вентиляция. Паровое отопление тоже отсутствовало, духота дополнялась прохладой. Словно намекали: говори, но не заговаривайся. Связь была идеальной, эфир не трещал. Такое ощущение, что полковник Рылеев находился в соседней комнате.

– Вопрос решен, майор, и, увы, не в твою пользу, – настроение у Рылеева в этот день было какое-то ироничное. – Поплавский и Робинсон действительно отходят на второй план, в приоритете – Эберхарт. Твоя задача – встретиться и склонить его к сотрудничеству, если он в чем-то сомневается. Сойдет и шантаж, но это на крайний случай. Мы люди любезные и участливые. Если человек хочет денег, он их получит. Работай со Штази – эти люди знают, как попасть на место. Группой лиц, так сказать – по предварительному сговору. – Полковник хохотнул. Интересно, что подняло ему настроение?

– Есть подозрение, что из Штази утекает информация, – напомнил Кольцов.

– Есть, – согласился Рылеев. – Но только подозрение. Придется рискнуть – и провернуть намеченное быстро, пока не спохватились в БНД. Информация о переходе группы в Западный Берлин может просочиться, а вот об Эберхарте – вряд ли. Это слово в Штази знают человека три. И у нас столько же. Вероятность небольшая, что «крот» в числе информированных. Паранойя – это одно, майор, а разумный риск – совсем другое. Не буду вбивать тебе в голову инструкции, для этого есть Дементьев. Работник надежный, проверенный, все просчитывает до мелочей. В БНД его, к сожалению, знают. Нарушаем правила, майор, отправляя тебя за кордон, но и ситуация нестандартная. Будь осторожнее там, за границей, не вздумай политического убежища попросить.

– Не буду, товарищ полковник. Жене моей позвоните, если что.

– Нет уж, выражать соболезнования родным и близким пока рано, – пошутил Рылеев. – С супругой-то все нормально?

– Так точно, товарищ полковник… – Совершенно не хотелось касаться больной темы. Настя на этой неделе выдала очередной печальный перл: «Нам все труднее идти по жизни вместе, потому что мы идем в разные стороны».

– Не слышу уверенности в голосе, – подметил Рылеев. – Ладно, сам разбирайся со своей семьей. Сегодня отдыхай, можешь расслабиться, завтра – за работу. Изменятся обстоятельства, появится свежая информация – немедленно докладывай. И не грусти, майор, заграница – это еще не ад…

К вечеру в «Зеркальном карпе» собралась толпа. Не сказать, что ходили по головам, но зал был полон. Работала вентиляция, поглощая запахи пота и табачного дыма. В полумраке играла цветомузыка, переливались огни в такт ритму. Из колонок звучали музыкальные произведения какого-то местного вокально-инструментального ансамбля – песни и аранжировки были довольно скучные. Хихикали женщины, мужчины сдвигали бокалы. Пили пиво, шнапс, яблочное вино. Народ разбился на компании, между столиками сновали официантки. На танцплощадке переминались несколько пар – двигались скованно, с какими-то приклеенными к губам улыбками. Ужин произвел фурор – сегодня к капусте подавали свиные ребрышки. Михаил достал из кармана сигареты. Намек поняли – подбежала знакомая официантка, смахнула на поднос грязную посуду, водрузила на столешницу пепельницу. Михаил с наслаждением курил, пил мелкими глотками теплый эрзац-кофе. Дело с продуктами в этой стране обстояло как-то странно – чего-то хватало, чего-то нет или качество не выдерживало критики. Голоса в помещении становились громче, музыка пошла ритмичнее. Приходили новые люди, занимали последние пустующие столики. У барной стойки толпились завсегдатаи, потом все вдруг куда-то исчезли. Михаил допил кофе, раздавил в пепельнице окурок. Окружающая обстановка уже не вызывала неприятия. «А кто-то здесь всю жизнь живет», – возникла смешная мысль. Не сказать, что обстановка стала нравиться, но начинал к ней привыкать. Шатенка через столик задумчиво смотрела в его сторону. Партнер ей что-то говорил, она кивала, а сама непрерывно косила взгляд на незнакомого мужчину. «Сегодня отдыхайте, расслабьтесь», – вспомнились слова Рылеева. Улыбка поползла по лицу. «Штирлиц просыпается с тяжелого похмелья. В доме всё вверх дном, пустые бутылки, на разбитой люстре – красный флаг. Голые девицы в постели. На тумбочке записка: «Юстас – Алексу: поздравляем с выполнением важного задания, разрешаем расслабиться…» Шатенка приняла его улыбку на свой счет: тоже украдкой улыбнулась. Ее томила надоедливая компания.

Михаил положил под пустую чашку купюру, поднялся, чтобы уйти. Но отправился почему-то к барной стойке, вскарабкался на высокий табурет. Бармен встретил незнакомое лицо любезной улыбкой. Посетитель кивнул на бутылку кубинского рома, венчающую винную галерею. Бармен плеснул в приземистый бокал темно-золотистую жидкость. «Расслабляться» следовало осторожно. Он потягивал жидкость со странным (но неплохим) вкусом, обозревал из-за плеча наполненный зал. В голове приятно зашумело. Поднялись шатенка с упитанным спутником, двинулись к выходу. Толстяк продолжал без умолку трещать, шатенка, косясь на мужчину у барной стойки, вздохнула. Михаил отвернулся, уставился на шеренги разнокалиберных бутылок. Вряд ли все это имелось в продаже – так, для красоты. Усилился шум за спиной, смеялись женщины. Еще одна забавная мысль: «Сейчас Штази подсунет девицу – чтобы опоила, соблазнила, а ночью выведала государственные секреты. Любимое развлечение всех спецслужб мира – и КГБ не исключение. Не гнушаются даже под друзей подкладывать шлюшек…»

На соседнем барном стуле кто-то обосновался, соприкоснулись плечи. Что и требовалось доказать. Он скосил взгляд… и несказанно удивился. Рядом сидела Марта Киршнер и с иронией смотрела на майора. Да еще какая Марта Киршнер! От нее приятно пахло – не сомнительными духами немецкого розлива, а французскими! Белокурые волосы распущены, ресницы подкрашены, алели губы – не вульгарно, что сразу бы оттолкнуло, – а в меру, с тонким знанием дела. Деловой костюм сменился на бежевую тройку, блузку с вырезом. На коленях у молодой женщины покоился свернутый плащ. Рядом на крючке висела дамская сумочка, в которой могло находиться что угодно – от записывающей аппаратуры до «браунинга» с патроном в стволе. Сходство с Барбарой из «Штирлица» усилилось, но это была другая Барбара – продуманная и улучшенная. «Чего я опасаюсь? – вдруг подумал Кольцов. – Разве не одно дело делаем?»

– Неожиданно, – признался он. – Умеете производить впечатление, Марта, – я даже не слышал, как вы подошли… Решили расслабиться после тяжелого трудового дня? Кстати, вы очень привлекательны в этом образе… – Он все-таки смутился, не стал продолжать.

– Спасибо, Микаэль, – Марта улыбнулась – получилось загадочно и как-то тревожно. – Забавно, что вы тоже сюда пришли. Я часто бываю в этом заведении, отдыхаю после работы…

За спиной гремела музыка, веселились люди, но это не мешало разговаривать. Молодая женщина находилась в неприличной близости, он тонул в ее глазах, купался в изысканном аромате буржуазной парфюмерии. Провокация? Или стулья стояли слишком близко? Эта женщина могла быть разной – следовало признать. В то, что Марта оказалась здесь случайно, майор не верил. С другой стороны, Марта не походила на человека, находящегося на работе. Она отыскала взглядом бармена, щелкнула пальцами. Парень дернулся, схватил с полки початую бутылку джина, плеснул в бокал, сверху залил тоником и услужливо придвинул к Марте. Парень даже побледнел. Частично ее слова подтверждались: в «Зеркальном карпе» Марту знали – знали, что она пьет и где работает. Бармен тактично отступил, и вокруг парочки образовался вакуум.

– Прозит, Микаэль, – бокалы сдвинулись. Марта пила аккуратно, мелкими глотками, при этом, не скрывая интереса, поглядывала на собеседника. Становилось неуютно. Но что-то занимательное в этом было. Марта поставила бокал на стойку, повернула голову. Она разглядывала майора КГБ как некое учебное пособие, а майор разглядывал ее.

– Не возражаете, если вместе посидим? – вкрадчиво спросила молодая женщина.

– Буду польщен. – Михаил улыбнулся – учтиво и ни к чему не обязывающе.

Молодая женщина это оценила – и стала еще на пару дюймов ближе, что, впрочем, не мешало повторно приложиться к напитку. Марта расслабилась, как-то обмякла, по ее губам блуждала улыбка. Михаил кивнул бармену – парень подскочил, добавил ром в бокал. Творчество братского кубинского народа нареканий не вызывало – напиток был густым, терпким, организм принимал его с охотой.

– Хотите поговорить о работе, Марта? Или есть другие темы?

Молодая женщина тихо засмеялась, в ее глазах было что-то от лукавого.

– Хорошо, Микаэль, давайте поговорим о работе. Вы же не думаете, что мы не знаем о человеке по имени Людвиг Эберхарт?

Тревожно сжалось сердце. Марта внимательно следила за его реакцией, слегка приоткрыла обведенный помадой ротик. Сохранить невозмутимость Михаилу труда не составило – и не такому обучали.

– Не волнуйтесь, Микаэль, Вайсман ничего не сказал. Он держался на допросе изо всех сил, и мы смилостивились, не стали его мучить. Судя по всему, этот человек действительно тот, за кого себя выдает. Информация пришла из других источников. Если позволите, не буду их называть.

– Дело в том, Марта, – Кольцов решил пойти ва-банк, – что в Штази есть человек, сливающий информацию вашим западным коллегам. Если вы такие информированные, то не можете об этом не знать – во всяком случае, подозревать.

Дрогнули губы – и это не укрылось от внимания. Тень скользнула по лицу молодой женщины. Марта поправила пальчиком сползающий на глаза локон, приложилась к бокалу.

– Ваша организация тоже информирована, Микаэль. Это не факт, а только подозрение, имеющее, впрочем, под собой основания. Не волнуйтесь, о Людвиге Эберхарте известно только мне и еще паре лиц из руководства, которых трудно заподозрить в предательстве. Даже сотрудники моего отдела этих сведений не имеют. И знаете что? Скажу вам по секрету… – горячие женские губы буквально касались уха, словно пытаясь попробовать его на вкус, – я не шпионка БНД, я верой и правдой служу народу и правительству ГДР…

Она отстранилась и засмеялась. Со стороны могло показаться, будто мужчина с женщиной беседуют на интимные темы. Подбежал бармен, реагируя на «тайный» знак, наполнил бокал Марты.

– Спасибо, Эрнст, ты сегодня такой милый… – Она показала зубы – белоснежные, идеальные.

Бармен вымучил улыбку, отодвинулся подальше.

– Самое смешное, что это правда, Микаэль. Доказательств нет, примите как данность. Утечка информации идет, мы в курсе, и специальные структуры к этой личности подбираются. Поэтому зачастую наши люди работают втемную, не имея полных данных. Герр Лунке описал мне создавшуюся ситуацию, дал указания. Этому человеку можно доверять. Он член партии СЕПГ, много лет на руководящих должностях, предан душой делу построения социализма – и это не просто дежурные слова. Еще семнадцатилетним мальчишкой он провел неделю в застенках гестапо, чудом выжил, и теперь человека надежнее герра Лунке я просто не знаю. В Западный Берлин идем послезавтра утром. Не удивляйтесь, я тоже участвую в операции. Кроме нас с вами, границу пересекут Отто Вайсман и Уве Хогарт. Вайсману придется изменить внешность – впрочем, это не проблема. Страховать и держаться на расстоянии будут Клаус Майнер – вы его уже видели – и еще один наш сотрудник – Вилли Брандт.

– Надеюсь, однофамилец? – усмехнулся Кольцов. Видный политический деятель Вилли Брандт с 69-го по 74-й год являлся федеральным канцлером ФРГ и до сих пор возглавлял социал-демократическую партию Германии.

– Для Вилли это пожизненное проклятье, – ухмыльнулась Марта. – Можете представить, сколько шуток и колкостей перепало на его долю. Клаус и Вилли перейдут границу через несколько минут после нас, в их задачу входит обеспечение безопасности.

– Не много ли людей? – засомневался Кольцов.

– Нет, – качнула головой Марта. – Обычная ситуация – двое идут, двое страхуют. Вы и Вайсман – фигуры дополнительные, форс-мажорные, так сказать, давайте без обид, Микаэль. Если возникнет ЧП, лишние люди не повредят. Процедура отработанная.

– Вайсман не переметнется в трудную минуту? Он не похож на человека с непоколебимой решимостью.

– Не думаю, – Марта усмехнулась. – Нам известно, где проживают его бывшая жена с ребенком, а также пожилой отец в ФРГ и дальняя родня в нашем Штральзунде.

– А теперь самое главное, Марта. Каким образом вся наша когорта попадет в Западный Берлин? Граница на замке, нет? Не забываем, что неплохо бы и вернуться.

– Увы, Микаэль, ничего такого, что захватило бы дух. Есть ряд способов, и все они относительно безопасные. В Западный Берлин попасть труднее, чем… наоборот, но только для реальных перебежчиков. Для спецслужб задача решаемая. Когда разделили город на две примерно равные части, в западном секторе осталась большая часть линий метро, зато городские электрички остались за железной дорогой ГДР. За стеной также действует городской железнодорожный транспорт, но обслуживающих его предприятий там нет. Так вышло, что за двадцать лет не построили ни одного. Производят мелкий ремонт, не более. И специалистов не подготовили. Все обслуживание наземных электричек в Западном Берлине осуществляют наши бригады. Ежедневно десятки специалистов отправляются на ту сторону – со всеми положенными бумагами, разрешениями. Возвращаются вечером или в другое время, как оговорено контрактом. Сбежать они не могут, потому что семьи здесь, и люди понимают, какая участь их ожидает. Инциденты, конечно, случались – два или три раза за всю историю, но это исключение из правил. Мы отдаем себе отчет, что наших людей может завербовать БНД, поэтому весь контингент тщательно проверяется. Пойдем с документами железнодорожных рабочих, в соответствующей униформе. Бумаги изготовят в течение завтрашнего дня. Состав бригад иногда меняется, поэтому незнакомые лица на переходе не насторожат. К тому же мы используем второстепенный переход на улице Кляйнштрассе. Это центр, между округом Митте с нашей стороны и районом Тиргартен Западного Берлина, но в стороне от Бранденбургских ворот и Потсдамской площади.

– То есть БНД не в курсе, что вы используете эту лазейку… Не смешите, Марта.

– Думаете, они используют другие лазейки, чтобы попасть на нашу территорию со своими провокационными намерениями? – Марта хохотнула, в очередной раз блеснув зубами. – Уверяю вас, они действуют точно так же, и всех это устраивает. Не пойман – не шпион. Перекроют нам эту лазейку – мы тоже перекроем, и у наших противников возникнут проблемы. Теперь вы в курсе, что будет происходить. Контрольно-пропускной пункт № 36 расположен ближе всего к нашей явочной квартире на Рупенталь. Пограничники разбавлены сотрудниками Штази – то есть препятствий при переходе не возникнет. На другой стороне – американские солдаты. Не поверите, они уже тридцать семь лет стерегут свою зону. Военнослужащих бундесвера там нет – разве что несколько парней в штатском. Поэтому щепетильный досмотр не проводится. Постарайтесь завтра не бриться. Для придания образа, так сказать… – Марта с усмешкой оглядела его лицо. – Это трудно, вы привыкли быть чисто одетым и гладко выбритым. Но постарайтесь.

Он с усилием отвел взгляд. Эта чертовка прожигала его насквозь своими светлыми лучистыми глазами.

Бокалы опустели. Оживился бармен на другом конце стойки, он таращился, словно вопрошая: друзья, не выпить ли вам еще чего-нибудь? Михаил кивнул, проявляя инициативу, и через несколько мгновений бокалы были полные. В голове приятно шумело, туманилось сознание. Марта загадочно молчала, одаривала короткими лукавыми взглядами. Особа, судя по всему, была разносторонней. «Что она хочет? – мелькнула мысль. – Затащить в койку? Где тут койка? И в чем суровая оперативная необходимость? Грозить, что приедет в Москву и все расскажет жене?»

– Вот и вы заулыбались, – констатировала Марта. – О чем подумали, Микаэль? Вспомнили жену?

– Попали, Марта, – смешинка вырвалась из горла. – Вы же просто угадали, а не наводили обо мне справки? Вы замужем?

– Нет, – она, подумав, покачала головой. – Быть замужем скучно. Рожать детей – еще скучнее и очень похоже на тюремное заключение, причем пожизненное.

– Сколько вам лет, Марта? Простите, конечно, за вопрос.

– Я родилась в год образования ГДР, считайте сами. Почему просите простить за вопрос?

– У нас считается неприличным спрашивать женщину о ее возрасте.

– Правда? – удивилась Марта. – Не знала. Здесь такое не принято. Возраст есть возраст, и никуда от него не денешься. Компенсируйте же свое невежество, Микаэль, – скажите с придыханием, что я сегодня просто очаровательна…

Она смеялась, давая понять, что шутит, но притягивала каким-то изуверским образом. В глубине искрящихся глаз поблескивал холодок, именно он и не давал расслабиться. Очередной бокал дал отрезвляющий эффект. Чары действовали, но майор контролировал себя. Молодая женщина что-то мурчала, прижималась плечом, обдавала своим дыханием. Майор был стоек, как оловянный солдатик, не отстранялся, но и к ответным действиям не приступал. Беседа про работу завершилась. Пить уже не хотелось. Марта предложила – он отказался, начал думать, как бы деликатнее смотаться. Все закончилось очень странно. Марта сделала для себя какие-то выводы – посмотрела на часы, состроила сложную мину.

– Вы простите меня, Микаэль…

– Да-да, я понимаю, у вас дела. Вас проводить? – Последняя фраза далась с трудом, но у русских так принято – провожать даже сотрудниц одиозных министерств.

– Не надо. Развлекайтесь, Микаэль. Я живу недалеко. Завтра увидимся. Не забывайте, что на послезавтра назначено одно небольшое «увеселительное» мероприятие…

Она не отказала себе в удовольствии буквально облизать его взглядом. Подхватила сумочку, плащ и заспешила к выходу. Михаил не удержался, обернулся, когда она выходила из заведения. Марта тоже повернулась, наградила насмешливым взглядом. В ней что-то было, осталось разобраться, что именно. Запах духов никуда не улетучился, а также тянущее чувство во всех членах. Он уткнулся в стойку, залпом осушил бокал, задумчиво уставился на переливающуюся огоньками винную шеренгу…

Глава шестая

Нервы натянулись, дрожали. Растворилось в памяти все, что было раньше: посиделки в баре, последующая бессонная ночь, когда он больше вертелся, чем спал; следующий суетливый день с визитом в Штази и советское посольство. Волнение зашкаливало, взмокла майка под утепленной рабочей спецовкой. Но внешне он был, как все, лениво почесывал отрастающую щетину, зубы перетирали дарованную кем-то из оперов американскую жевательную резинку. В чем ее прелесть, Кольцов решительно не понимал, лучше смолу пожевать. Или вообще ничего, чтобы не прослыть невоспитанным жвачным животным.

Улицу Кляйнштрассе перегородили бетонные блоки с двумя проемами, обозначенными диагональными красно-белыми полосами. В проемах – шлагбаумы и выдвигающиеся из земли стопоры – из тех, что не снести даже карьерным экскаватором. В остальном обычная улочка, зданий немного (лишние снесли), на территории победившего социализма – сквер с редкими лавочками. Дворники скребли граблями жухлую траву. Люди вышли из автобуса, двинулись к КПП. Для кого-то – рутина, для других – нечто новое и волнительное. Стена, в характерном понимании этого слова, здесь отсутствовала, она возвышалась севернее и южнее, в районе дороги стояли заградительные блоки, противотанковые ежи, обильно вилась и заплеталась колючая проволока и спираль Бруно. Михаил шагал, не глядя по сторонам, на правом плече болталась сумка с инструментом и туго скрученной «гражданской» курткой. Люди шли слева, справа. Негромко насвистывал незнакомый субъект со шрамом под глазом, косил на незнакомого «коллегу». До поста погранслужбы ГДР оставалось метров пятьдесят. Транспорт останавливали за сто метров, и никого не волновало, есть ли у тебя тяжелые баулы. Вайсман и Уве Хогарт уже подходили к посту, доставали документы. Впереди, метрах в двадцати, шла Марта – уже не та красотка, что была в баре. Сотрудница намеренно косолапила, завернулась в какую-то серую спецуху. От косметики не осталось и следа, лицо было серым, снулым; волосы стянуты на затылке настолько туго, что удлинились уголки глаз.

Фальшивые документы, казалось, горели в руках. Перед шлагбаумом образовалась короткая очередь. Уве и Вайсман уже прошли. Пограничник придирчиво разглядывал бумаги какой-то женщины, сделав недовольное лицо, неохотно вернул документы. Остальные разглядывали людей. Молодые люди – рослые, подтянутые, одетые в шинели, фуражки с задранными тульями. Подсумки на ремнях, автоматы Калашникова на плече – какой-то странный симбиоз униформы Советской армии и вермахта. Михаил сунул постовому бумаги. По легенде – некто Руперт Козински, «онемеченный» поляк (или «ополяченный» немец, уроженец Вроцлава (некогда Бреслау). Проживает с семьей в Восточном Берлине и работает инженером на городской железной дороге. На первом посту это значения не имело. Часовой со строгим лицом долго пролистывал бумаги, бросал сомнительные взгляды на предъявителя. Подошел невзрачный человек в штатском, что-то прошептал ему на ухо: дескать, не выделывайся. Пограничник смутился, вернул документы. Ноги несли мимо закрытого шлагбаума. Люди растянулись. Прошедшие проверку на восточном рубеже направлялись дальше. Бег и быстрый шаг запрещались – о чем извещали таблички. «Внимание, вы покидаете восточный сектор! Территорию свободы, равенства, братства…» – билась в черепной коробке мысль.

Между постами пролегал заасфальтированный пустырь – ничейная зона. Семидесятиметровый участок улицы, ограниченный по тротуарам колючей проволокой. Шевелились волосы на затылке – такое ощущение, что территория находилась под прицелом. Возможно, не ощущение. Михаил медленно шел, придерживая сумку, свисающую с плеча. Жевательная резинка предательски застряла в зубах. Человеческий ручеек тянулся к правому посту – на вход. Там тоже стена, но пониже, знак «Стоп», надпись по-английски на приземистом строении: «Пункт проверки. Американская армия», три флажка – британский, американский и французский. Ничего не изменилось с 45-го года… Справа на западной стороне тянулись трехэтажные строения с вытянутыми балконами – жилые дома. Посчастливилось же кому-то жить с видом на границу, где частенько происходят инциденты… Но сегодня все было спокойно. Вайсман и Хогарт уже прошли в «демократический мир» – значит, сработали наспех сварганенные ксивы! Американский солдат в утепленной камуфлированной куртке неспешно изучал документы Марты. Молодая женщина покорно ждала. Все в порядке, пришла в движение, миновала пост…

Тот же военный созерцал, склонив голову, бумаги майора госбезопасности. На его плече висела штурмовая винтовка «М-16», уступающая по характеристикам прославленному «АКМ». Из караульной будки вылупился еще один вояка, сладко зевнул и уставился на Кольцова глазами с неприятными белесыми ресницами. Собрался что-то сказать, но передумал, вернулся в будку. Обстановку на посту контролировали еще двое военнослужащих американской армии, которые стояли, расставив ноги, и провожали глазами прибывающих.

Часовой, поколебавшись, вернул бумаги, пожелал хорошего дня и продуктивной работы. Взмокшая от пота майка Михаила приклеилась к спине. Деревянные ноги понесли к проходу. Спина чесалась и горела – кто-то из присутствующих на посту пристально смотрел вслед… Менялось окружающее пространство. Воздух становился другим, дома – другими. Непривычные вывески на фасадах, машины, припаркованные у проезжей части, – такое же старье, но марки и модели совсем другие: «Ситроен», «Фольксваген», «Опель». Погода прогнала с улиц горожан – дул пронизывающий ветер, клубились рваные тучи. Справа по курсу находилась автобусная остановка, видимо конечная. Часть людей, перешедшая в Западный Берлин, устремилась туда. Через разделительную линию разворачивался пустой пассажирский автобус, направился к остановке. «Шпионский» маршрут не был связан с общественным транспортом. По легенде, рабочие из Восточного Берлина направлялись в депо на Кауфманштрассе – три квартала и еще немного. Михаил подался влево, к тротуару. Начиналась плотная застройка, но пока ничто не резало глаз. К дороге прижался старый кирпичный дом с ортогональными башенками на крыше, облупленным фасадом и водосточными трубами. Навстречу прошла молодая женщина в пальто, она держала под мышкой потрепанный тубус. С равнодушным видом покосилась на Михаила. Прямо по курсу возникла Марта Киршнер, она остановилась, стала для отвода глаз рыться в рабочей сумке. Белокурые волосы выбились из-под шапочки. Коллега волновалась, но держала себя в руках. Мазнула взглядом по Кольцову, стала что-то разглядывать у него за спиной.

– Клаус и Вилли прошли? – спросил Кольцов. Самому оборачиваться как-то не хотелось. Противопоказаны лишние движения.

– Не вижу, – буркнула Марта. – Вроде были, но сейчас не вижу. Случись что – услышали бы шум. Они и не должны маячить, могли пойти другим путем… Ну что, с боевым крещением, Микаэль? Или как вас там… Руперт? – В ее глазах мелькнула ирония. – Такого в вашей карьере еще не было, верно? Идите рядом со мной, ничего не бойтесь, мы же коллеги…

Прошли мимо старого кирпичного дома, далее потянулись здания переменной этажности с вычурными фасадами и громоздкими балконами. Фактически здесь была центральная часть Берлина – северные кварталы района Тиргартен. Шли не спеша, размеренно, пропустили машину, выезжающую из арки. Дорожное движение уплотнялось, появлялись прохожие. В этом квартале не было крупных магазинов и увеселительных заведений, жизнь не била ключом. Метрах в пятидесяти по другой стороне дороги шли знакомые личности – Отто Вайсман и Уве Хогарт. Они не оборачивались, Уве деловито помахивал рукой. Но нервы давали знать – Вайсман вздрогнул, втянул голову в плечи, когда мимо протащилась полицейская машина. Останавливаться не стала, покатила дальше, набирая скорость. Уве что-то бросил беглому сотруднику БНД, видимо, посоветовал не паниковать на пустом месте.

– Бывали здесь, Марта? – Михаил покосился на спутницу.

– Бывала. Пару лет назад вытаскивали одного типа с ученой степенью из местного университета.

– Могут остановить для проверки документов?

– Могут, но всех подряд не останавливают, нужна причина. Они же демократы, всё по закону, да здравствуют права человека, хотя сами, поди, не понимают, что это такое… Чушь собачья. Полиция у них выполняет декоративные функции. С БНД сложнее. Их не видно, они сливаются с толпой, имеют широкие полномочия, могут задерживать любого, кто им понравится. Но даже они за каждое задержание должны потом оправдываться перед начальством, и это играет нам на руку… Так, внимание, Микаэль, Уве дает знак, скоро сворачиваем.

Улица расширилась, дома обретали монументальность. В стороне оставался парк Тиргартен, давший название району, – огромная зеленая зона в центре города. По примыкающей улице простучал трамвай, заполненный пассажирами едва наполовину. На углу каменного здания работал магазин одежды, в витрине выстроились манекены в пестрых нарядах. За перекрестком Уве и Вайсман свернули в арку. Марта подтолкнула спутника, кивнула на пешеходный переход. Машины послушно встали у светофора, и они перебежали дорогу. В подворотне усилился ветер, пришлось хвататься за шапку, чтобы не унесло. Депо, где они «работали», явно осталось в стороне. Во внутреннем дворе находилась зеленая зона, теснились неказистые строения. «Прямо как в Ленинграде, – подумал Кольцов, – прилизанные площади, проспекты, а чуть свернешь за угол – облупленные стены, мусор, дворы-колодцы». Марта знала маршрут, взяла за локоть, направила в сторону сквера. Ее тоже начинало потряхивать. Уве с Вайсманом уже не светились. Впрочем, нет, возникли за пустующей беседкой и быстро направились к углу здания. Уве задержался, убедился, что товарищи их видят, исчез за углом.

– Всё в порядке, Микаэль, – пробормотала, оглядываясь, Марта. – Для начала избавимся от рабочей одежды, дальше пойдет веселее. До Рупенталь, если через дворы, десять минут ходьбы…

Прохожих во дворах практически не было. Двое пенсионеров выгуливали лохматую собачонку. Оба сидели на лавочке, натянув капюшоны, прямые, как скульптурные изваяния, а собачка, пристегнутая к поводку, бегала вокруг них. За углом вообще никого не было. Только ветер шевелил голые ветки. Кирпичный забор, неухоженная территория, стены без окон. К горке кустарника примыкал разобранный трехэтажный дом. Никакие работы там не велись. Уве с Хогартом пропали. Марту это не смутило, она свернула к заброшенному зданию. Михаил оглянулся, прежде чем уйти с дорожки, – вроде чисто…

Рисковали по-крупному. Подозрительных людей могли заметить бдительные жильцы, позвонить в полицию или в БНД. Граница рядом, шпионы так и шастают… Майор Дементьев из советского посольства предупреждал: немцы обожают доносить в полицию на собственных граждан. Выкинул мусор не туда – позвонят. Выгуливаешь собаку в неположенном месте – настучат за милую душу. Проехал на пустынной загородной дороге на запрещающий сигнал светофора – считай, что штраф у тебя в кармане.

В пустующем здании царили пыль и плесень. Неуверенно улыбался Отто Вайсман, вытирая пот со лба. Уве снял рабочий комбинезон, под которым была приличная гражданская одежда, извлек из сумки свернутую куртку.

– Порядок, Марта, – сообщил он. – До промежуточного пункта дошли. Переодеваемся и идем дальше. Сумки и спецодежду оставляем здесь, вечером заберем.

– Отто, вы в порядке? – спросил Кольцов, стаскивая опостылевший комбинезон, воняющий какой-то химией.

– Да, я в норме, – кивнул Вайсман. – Надеюсь, и дальше повезет.

– Скоро придем, – уверил Хогарт. – На Рупенталь – наши люди, они в курсе, что сегодня состоится встреча. Квартира телефонизирована, имеем все шансы оперативно выполнить задачу.

«Зачем звонить из конспиративной квартиры, если можно позвонить с любого уличного таксофона? – задался резонным вопросом Кольцов. – Ох уж эти немцы со своими нерушимыми правилами… Хотя, возможно, есть резон. Время рабочее, с домашнего номера Эберхарт не ответит, нужно где-то провести целый день…»

Уве переоблачился первым, закурил, присев на корточки. Марта возилась за стенкой. Под комбинезоном оказалась тонкая кофта с рисунком и расклешенные брюки. Она раскатала свернутое в рулон осеннее пальто, нервничала по поводу отсутствия зеркала. Впрочем, карманное зеркальце нашлось, Марта распустила волосы, натянув на макушку голубой берет, вытерла лицо освежающей «капиталистической» салфеткой, стала подводить помадой губы. Кольцову досталась длиннополая куртка – выдали в Штази, не в своей же идти, привезенной из Советского Союза. Одежда была непривычной, не мешало бы ее подогнать. Он рассовывал вещи по карманам – деньги, сигареты, чистые носовые платки, подлинные и фальшивые документы. Не пожалел платок – вытер им ботинки. Уве угрюмо наблюдал, как он «прихорашивается».

– Кто-нибудь видел Вилли и Клауса?

– Границу они прошли, – подала голос Марта, – и не обязаны тащиться за нами. Будут ждать на Рупенталь, там от них больше пользы… Все готовы? Уходим по двое.

И она взяла Михаила под руку, когда, перепрыгивая через грязь, они выбрались на сухую дорожку.

Карта Западного Берлина с основными артериями стояла перед глазами Михаила, но в изнанке этого города он был откровенным профаном. До нужного района дошли минут за двенадцать. Обходили огороженный котлован со стройкой. От больших дорог держались в стороне, шли закоулками. Осталась за спиной электрическая подстанция, подземный паркинг с детской площадкой на поверхности. Искомое здание смотрелось несуразно на фоне окрестных строений, напоминало среднюю школу в любом советском городе. Серые кирпичные стены, полное отсутствие какой-либо архитектурной привлекательности. Очевидно, здесь были дешевые квартиры, причем много. В Западный Берлин съезжались со всего мира, и не только эмигранты из Восточной Европы, недовольные тамошними режимами, но и азиаты, арабы, даже чернокожие из Африки. Повальным явлением это пока не стало, но со временем могло им быть. У единственного подъезда было тихо. С газонов убрали траву, ветер носил по асфальту одинокие листья, ворошил содержимое баков с мусором. Темноволосая женщина в теплой куртке выгуливала малыша, держа его за руку. В глубине двора подростки перебрасывали мяч через сетку. На стоянке автотранспорта обосновалось несколько машин: две легковушки с эмблемами «Рено» и «Форд», серый микроавтобус «Фольксваген». Уве и Вайсман растворились в недрах подъезда. Марта покосилась по сторонам и выпустила руку Кольцова.

– Все хорошо? – спросил Михаил.

– Да. Этой квартирой мы пользуемся несколько лет, у Герберта хорошие отношения с соседями, дружит с местными мальчишками. Странно, Клауса и Вилли до сих пор не видно… Ладно, они и не обязаны здесь торчать…

Чувство опасности еще не возникло, но беспокойство уже давало о себе знать. Скверно, когда не можешь сам контролировать ситуацию, а вынужден полагаться на зарубежных коллег! В подъезде неприятно пахло. Короткая лестница, за ней тянулся коридор с проходами в квартиры. «Впередсмотрящие» уже дошли до нужного места. Проживали здесь явно не сливки общества. За стенкой плакал ребенок, играла музыка – всесокрушающий и всепогодный «Бони-М». На верхнем этаже стучал молоток, ворчала женщина. Звуки шагов отдавались от пола, покрытого кафельной плиткой. «Как в морге», – подумал Михаил.

Нужная квартира располагалась почти в конце коридора. Дверь солидная – и то ладно. По инерции продолжали движение – из квартиры напротив вышел пожилой мужчина, настороженно уставился на незнакомцев. Марта вульгарно засмеялась, схватила Кольцова за локоть.

– Фу, Фриц, замолчи, ты такой пошлый… – проговорила она и ненавязчиво потянула его дальше, за угол.

Михаил подыграл, притворился пьяным, зашатался, забормотал: «О, да, да, дорогая…» – и буквально вытолкнул женщину из коридора. Похоже, переиграли. Мужчина поморщился, сплюнул и, прихрамывая, двинулся к выходу. Прижавшись к стене, они дождались, когда затихнут шаги.

– Хватит, повеселились, – проворчала Марта, потирая отбитое о стену плечо.

Пожилой господин покинул здание. Марта высунула из-за угла нос. Что-то было не так, и она это чувствовала. Обострились, побелели скулы. Марта толкнула дверь в квартиру. Прихожая была обклеена унылыми обоями. Шкафчик для одежды, полка для обуви – больше ничего. Молодая женщина посторонилась, пропуская Кольцова, заперлась. Приложила ухо к двери, выждала. Дверной глазок отсутствовал, зато имелся стальной запор, перекрывающий косяк. За коридором открылась просторная комната, лишенная элементарных удобств. Стулья, стол, старая железная кровать, телевизор «Грюндиг», помогающий коротать тоскливые вечера шпионов.

Навстречу бросился Отто Вайсман – побледневший как смерть, с отвисшей челюстью. Что стряслось? В считаные мгновения все разбилось вдребезги и покатилось к чертовой матери!

– Это засада… – пробормотал Вайсман. – Нас переиграли… Мы вошли, а тут такое…

– Какое? – прорычала Марта. – Да в чем дело? Отойди, не мешай… – Она грубо оттолкнула Вайсмана. – Уве, что происходит, черт возьми?

Предательский страх вселился в душу. Что он вообще тут делал? Уве, с ногами забравшись на кушетку, снимал тяжелую картину пошло-эротического содержания – единственное украшение мрачной гостиной. Он что-то бормотал под нос, на простой вопрос не ответил. Михаил застыл посреди комнаты. Пространство озарялось дневным светом. В помещении было два окна с жалюзи, подоконники освещались солнечным светом – жалюзи были открыты. Марта бросилась к двери в дальней стене, сунулась в смежную комнату, очевидно спальню. Вернулась с недоуменным лицом, вопросительно уставилась на Уве. Вайсман с трясущейся челюстью мялся у входа в прихожую. За снятой картиной оказался сейф, встроенный в стену. Уве лихорадочно давил на кнопки. Дверца с отрывистым скрипом распахнулась. Он выхватил из сейфа увесистый «Глок», отливающий вороненым блеском.

– Заманили нас, товарищи, в мышеловку… – выдохнул он, спрыгнул с кушетки и испепеляющим взором уставился на Вайсмана.

Перебежчик трясся от страха. Он не был человеком беспримерного мужества. Оружия у членов группы не было. А теперь появилось. Хорошо это или плохо, вопрос интересный.

– Да что происходит, Уве? – взвилась Марта.

Сотрудник Штази кивнул на приоткрытую дверь в санузел. Из ванной комнаты просачивалась полоска света. Кольцов, находившийся ближе всех, распахнул дверь. За спиной глухо выругалась Марта. «Игра в шпионов», судя по всему, была непростая – с высокими ставками. Происходило то, на что спецслужбы идут крайне неохотно. Санузел был просторен – не чета крошечным ванным комнатам в Советском Союзе. На кафельном полу между ванной и унитазом лежали два тела. Один фактически покрыл другого. Тела принадлежали мужчинам среднего возраста. Один был одет в домашнее трико, рубашку поло, второй даже куртку не снял, не говоря уж про ботинки. Он и привел за собой убийц.

«Кто-то из них определенно Штраус, – мелькнула неуместная мысль у Михаила. – Композитор на букву “Ш”».

Крови на телах не было, как и за пределами ванной комнаты. Их вырубили мощными ударами, потом затащили в ванную, где и свернули шеи. Когда это произошло? Абсолютно неважно! Сотрудники спецслужб по обе стороны границы обладают колоссальным терпением!

– Это наши нелегалы… – спотыкаясь, пробормотала Марта. – Тони Браун и Герберт Штраус… Какого черта, товарищи? Этого не может быть…

«Может, – подумал Михаил. – Но основания для подобных действий должны быть убедительны».

Уве подбежал к окну, прижался спиной к стене, осторожно высунулся. Квартира находилась на первом этаже. Асфальтовую дорожку от здания отделяла полоса голого кустарника. Он долго всматривался, в итоге резюмировал:

– Не вижу никого. Где эти твари? Они точно здесь. Заманили в капкан…

– Может, ушли? – неуверенно пробормотала Марта. – Если не знают, что мы придем, то зачем караулить? Парней убили, сами ушли, затерев следы, чтобы не впутываться в уголовное расследование. БНД нужна огласка?

Надежда на то, что сотрудники БНД ушли, была слабой, но какой-то резон в ее словах имелся. Ровным счетом ничего не происходило! Уве на цыпочках вышел в прихожую, обернулся на пороге, растерянно глянул на Марту. Дурные предчувствия просто одолевали. Уве подкрался к двери, приложил к ней ухо. За пределами квартиры все было тихо.

– Так, слушайте, – прошептал оперативник. – Я иду первым, попробуем выйти через главный вход. Можно через задний, но один черт. Если это засада, то они контролируют все выходы, а заднюю дверь – особенно. Если все в порядке, разделимся, уйдем дворами, через два часа встречаемся на запасной квартире…

Уве повернул собачку, выскользнул наружу. Дверь на улицу в конце коридора была распахнута. Обманчивая тишина невольно расслабляла. Уве покрутился со стволом в руке, глянул за угол, где был проход к задней двери, сообщил знаками: выходите. Сам отправился по коридору. Михаил покинул квартиру первым. Ощущения – не передать, попал чекист в переплет на чужой земле… Марта тяжело дышала в затылок. Силуэт мелькнул в проеме – мужчина в коротком пальто и шарфе, закрывающем горло. Хотел войти, но передумал, спрятался в слепой зоне.

– Ни двигаться! – крикнули с улицы. – Бросайте оружие, ложитесь на пол, руки за головы!

Жильцов поблизости не оказалось – их счастье. Уве выстрелил в проем. «Глок» – оружие немощное. Правильно ли поступал Уве, стреляя? В обычной ситуации лучше сдаться. Но где гарантия, что и их не отправят в мир иной, как тех бедняг? На улице тревожно перекликались люди.

– Бегите к черному ходу! – крикнул Уве, прижимаясь к стене. – Быстрее! Догоню!

Ничего другого не оставалось. Парень оказался с характером, хотя на вид и не скажешь, что он таковым обладает. Уве продолжал стрелять, чтобы не совались. Крики на улице усилились. Вайсман первым бросился за угол, припустил по коридору. Побежала Марта, споткнулась. Михаил схватил ее за талию, стал поднимать. Молодая женщина стала ругаться, произошла заминка. Мимо пролетел разгоряченный Уве, проорал что-то в духе: «Вы еще поцелуйтесь!» Марта заспешила за ним, Михаил, наступая ей на пятки, бросился следом. Снова не повезло. Вайсман вылетел на улицу, отбросив дверь. Вывалился Уве – и сразу загремели выстрелы! Ждали пришельцев, приготовили торжественную встречу. Происходящее меньше всего напоминало шпионские игры. Снаружи кричали люди, выстрелы не смолкали. Стреляли не из «Глока», отчетливо частил израильский автомат «Узи». Оружие компактное, легко переносится под плащом.

Марта не успела выбежать на улицу, Михаил схватил ее за шиворот, поволок обратно. Она отбивалась, долго соображала, чего он хочет. Мысли метались, как взбесившиеся белки. Это был классический капкан. Противник со всех сторон. Оружия нет, да и толку от него? Умирать, наверное, рано, сдаваться тоже не хотелось. Вооруженное сопротивление представителям законной власти, фальшивые документы – пожизненный тюремный срок в старушке Европе, и никакой Андропов не вытащит из дерьма…

– В квартиру! – ахнула Марта. Решение просто блестящее, но больше некуда.

Уследить за молодой женщиной было сложно – ее вынесло в коридор, закружило. По счастью, парни из БНД еще не проникли в коридор, тянули время, чтобы не попасть под пулю. Марта вбежала в квартиру, Михаил – следом, заперся, задвинул засов. Дверь была крепкой, лишнюю минуту продержится под дружными ударами… Он выбежал в комнату, Марта обогнала, зачем-то кинулась в ванную. Прижало по-маленькому? В происходящем отсутствовал смысл, все равно возьмут – и неплохо, если живыми. Михаил подбежал к окну, отогнул жалюзи. Во внутреннем дворе рос кустарник, чернели голые клумбы. Справа – крыльцо, на которое нелегкая вынесла Уве и Вайсмана. На бетонном возвышении лицом в небо лежал Уве Хогарт. Его грудь заливала кровь, он получил в упор целую очередь. Но еще не умер – конвульсивно вздрагивал, ломая ногти о бетон.

Вайсман угодил в объятия бывших коллег – спрыгнул с крыльца, его схватили двое в сером, стали избивать. С губ сочилась кровь. Перебежчик вырвался, побежал. Но ноги запутались, он больно ударился плечом об асфальт, взвыл от ослепительной боли. Подбежал крепыш с искаженным лицом, стал ожесточенно пинать. Беднягу схватили под мышки, куда-то поволокли. Мужчину стало рвать кровью. «Значит, не предатель, – мелькнула недоуменная мысль. – Не стали бы избивать своего лазутчика…»

– Микаэль, сюда! – крикнула из ванной Марта.

Кольцов бросился на зов. Марта перелезла через тела, забралась в ванну, стала трясти увесистый бак, подключенный к электрической сети. Повального подключения к горячему водоснабжению, как в СССР, за рубежом не было, для нагрева воды использовались бойлеры. Бак был приварен к жестяной плите, а та крепилась к стене болтами. Марта стала пытаться открутить руками болт, сдирая кожу на пальцах.

– Микаэль, ищи разводной ключ… Руками не открутить, все проржавело… За плитой проход в шахту, лестница ведет в подвал… Эту стену разобрали после того, как наши приобрели квартиру, – сделали дополнительный выход…

– Что же ты сразу не сказала? – ахнул Кольцов.

– Не сообразила, – Марта скрипнула зубами. – Уве тоже не сообразил, такая каша в голове…

Можно представить… И где искать этот разводной ключ? Он распахнул шкафчик, другой – ничего, зубные щетки, флаконы. Стал карабкаться через мертвецов, сдерживая позывы к рвоте. В дверь уже долбились, она тряслась от ударов, но держалась. Он схватил за шиворот мужчину в куртке, оттащил от ванны. Опустился на корточки, пошарил под ванной, наткнулся на ребристый ящик, вытянул. Порылся в инструментах, выхватил гаечный ключ с длинной рукояткой. Дверь сотрясалась, но держалась в створе. Он забрался в ванну, оттер плечом Марту. Пальцы срывались, но он приладил ключ к головке болта, надавил на рычаг. Болт поддался, медленно выкрутился из впрессованной втулки.

– Давай дальше руками… – выдохнул он. – Перехожу к следующему…

Марта сопела, работала пальцами. Второй болт поддался сразу, третий тоже. Гремели выстрелы – парни из БНД палили в замок, разнесли его, но дверь держалась на задвижке. «Безграмотные действия», – отметилось в голове. Впрочем, и в Штази не молодцы, могли предусмотреть подобный исход дела. Бак заскрежетал, накренился. Марта согнулась в три погибели, подставила плечо. Последний болт отчаянно сопротивлялся. Кольцов задыхался, горели содранные ладони. Болт со скрипом выбрался из резьбы. Михаил перехватил громоздкий бойлер, перевалил через ванну. В стене зияла рваная дыра. С оговорками, но человек мог пролезть. Из нутра шахты пахнуло сыростью.

– Это шахта… – У Марты от волнения стучали зубы. – Вентиляция, электропроводка… Слева лестница, она приварена к стене…

Этим лазом еще не пользовались. Сделали и забыли. Михаил ударил гаечным ключом, расширяя проход. Посыпались обломки кафельной плитки, кирпичей.

– Лезь… – Он стал подсаживать Марту. Молодая женщина проворно забралась в отверстие.

Входная дверь трещала. Жить ей оставалось несколько секунд. Со звоном разбилось стекло в комнате. Сообразили наконец… Время истекало. Майор выбрался из ванны, не замечая, что отдавил кому-то ногу, метнулся к двери, заперся на шпингалет. Несерьезная преграда, но позволит выиграть несколько секунд. Он снова влез в ванну, втиснулся, извернувшись, в дыру, схватился за скользкие перекладины…

Дверь наверху распахнулась, когда он спрыгнул на бетонный пол. Доносились крики. Темнота – хоть глаз выколи. Марта схватила его за шиворот, ощупала – можно подумать, подменили!

– Следуй за мной, Микаэль… Три шага – и садись на корточки, иначе голову разобьешь… Здесь очень низкий проход. Держись за меня и ничего не бойся…

Последние слова рассмешили. Хорошо, он не будет бояться. Передвигались гусиным шагом, царапая головы о шершавый потолок. Фонарями не запаслись. Шагов через двадцать уперлись в стену – свернули влево. Кольцов щелкнул зажигалкой. Обрисовалась квадратная нора, слева – трубы, скрепленные муфтами, кабель в жесткой оплетке. Стены сжимались, давили на мозг. В спине образовалось тянущее чувство – погоня висела на хвосте. Не могла не висеть. Бетон и земля глушили звуки. Но постепенно приноровились, двигались поступательно, берегли дыхание.

– Что с Уве? – хрипло выдавила Марта. – Ты был у окна, все видел…

– Застрелили Уве, мне жаль, Марта… Вайсмана избили и куда-то поволокли… Это не он нас продал, кто-то другой.

– Черт… Где мы ошиблись?

– В БНД знали, что мы пойдем на Рупенталь… Вашу явку давно засветили, но накрывать не спешили. Вилли Брандта и Клауса Майнера отсекли после перехода границы, поэтому мы их не видели. Почему нас сразу не взяли, дали войти в квартиру? Почему засада не находилась внутри?

– Потому что жить хотят, – фыркнула Марта. – А вдруг мы придем с оружием? Решили заманить и захлопнуть мышеловку. Но в квартире они точно появлялись. Тони и Герберт оказали сопротивление, поэтому с ними не стали церемониться… У БНД отсутствовал четкий план, решили действовать по ситуации, не зная, каким путем мы пойдем. В итоге допустили грубые просчеты. Но и мы не лучше, такие же олухи…

Дальше ползли молча, проход сужался. Ныли коленные суставы, волосы вставали дыбом. Сзади что-то происходило, перекликались люди. Гул прошел по трубе. Невольно ускорили движение.

Глава седьмая

Визжал сверлильный станок, глухо ухала слесарная гильотина. Искры из сварочного аппарата ударили в глаза. После темени – самое удовольствие. Беглецы выбрались из подвала в какой-то механической мастерской, двинулись через цех, уставленный станками. Марта взяла спутника под руку. Грудой валялись канализационные трубы, вокруг работали люди в комбинезонах. Сварщик откинул забрало, когда Кольцов по неуклюжести чуть не отдавил ему ногу. Взвизгнул станок, бобина со сверлом уткнулась в верхнее положение. Рабочий повернул голову, проводил глазами странную пару.

– Эй, господа, здесь нельзя находиться посторонним! – Женщина в спецовке оторвалась от стеллажей с отсортированными изделиями. – Остановитесь, господа, что вы здесь делаете?

«Город закладываем, – подумал Кольцов, ускоряя шаг. – Подземный». Вступать в пререкания с персоналом, видимо, не стоило. Ответить им нечего. Они вышли во двор. Там работал автопогрузчик. Рабочие в касках загружали в фургон тяжелые контейнеры.

– Кто эти люди? Почему их никто не останавливает? – возмущались за спиной. – Фрау Хильда, звоните в полицию, это безобразие!

К выходу с предприятия примыкал переулок, сдавленный бетонными стенами. Перешли на бег – еще минута, и объявятся злые личности из БНД. «Местечковая» индустриальная зона объявилась весьма кстати. Жилые дома окружили внезапно – не успели обернуться. Переулок вывел на дорогу. Свернули во двор, не доходя до проезжей части, миновали несколько подворотен, перевели дыхание в безлюдном сквере. У Марты подкашивались ноги, она доплелась до скамьи, рухнула без сил. Молодая женщина потеряла берет, ее волосы спутались. Бледность не сходила с лица. Кольцов пристроился рядом, закурил. Марта пришла в себя, окинула его осмысленным взглядом.

– Мы проиграли, Микаэль, потеряли людей, и нас самих скоро схватят. Угадай, как долго мы здесь пробегаем? Обратная дорога закрыта, пограничников уже предупредили… Скажешь что-нибудь?

– Знаете, фрау Марта, я бы поел. – Майор крякнул, ударил себя по коленям и поднялся. – До сих пор нас не схватили. Приводим себя в порядок и уходим. Через несколько минут в этом районе начнутся поиски злодеев-коммунистов. Едем в безопасный район, работаем извилинами… Черт возьми, я бы действительно поел…

Ситуация складывалась занятная. Покинуть анклав они не могли. Сотрудники БНД совершают ошибки, но элементарную работу выполняют. На странную пару уже посматривали. За сквером на узкой улочке Кольцов поймал такси. Желтый «Фольксваген» с шашечками привез пассажиров, и водитель ждал, пока выйдут две женщины и ребенок. Срочных вызовов у таксиста в этот час не было.

– В Шпандау? – водитель равнодушно кивнул.

Упомянутый район находился в западной части анклава. «Фольксваген» покидал опасный район, пассажиры расслабились. Мелькали здания, вывески, какая-то пошлая и вычурная реклама. При въезде на перекресток водитель пропустил никуда не торопящийся американский патруль. Военные прошли перед самым капотом, покосились на водителя, заинтересовались пассажиркой на заднем сиденье. Блондинки пользовались популярностью во всех частях света. Марта вымучила улыбку. Вихрастый паренек в униформе помахал ладошкой. Водитель, едва дождавшись, когда освободится проезд, резко вывернул на проезжую часть.

Заднее сиденье отгораживалось – ничего подобного Михаил еще не видел. В обществе победившей справедливости все ехали вместе. Но в чем-то это было удобно. Марта успокоилась, исподлобья смотрела на мелькающие за окном урбанистические пейзажи. Два Берлина отличались как небо и земля. Западный сектор был многолюдный, медленно двигались машины в заторах, попадались причудливые двухэтажные автобусы, раскрашенные в желтый цвет. Лезли в глаза вывески, навязчивая реклама, практически отсутствующая в Советском Союзе. Зачем рекламировать товар, если его нет? А если есть, то и так купят. Товар при социализме – объективная реальность, не данная в ощущениях. Или «Летайте самолетами “Аэрофлота”!» на фасадах зданий – можно подумать, полетите на чем-то другом… Очень скоро водитель свернул с широких улиц на запутанные переулки. Западный мир был интересен (чего уж скрывать), но быстро надоедал. До конкретного человека в нем никому не было дела. Сегодня это играло на руку. Оборвались переулки, триста метров шестиполосной дороги вдоль закованной в бетон реки – и машина въехала на мост. Под колесами бурлил Хафель – вторая после Шпрее водная артерия Берлина. На другом берегу раскинулся Шпандау, возвышалась знаменитая Цитадель – памятник эпохи Возрождения, чудом переживший Вторую мировую войну. Наслаждаться достопримечательностями как-то не удавалось. Такси углубилось в городскую застройку. Марта молчала, поджав губы, хмурые тени ползли по ее лицу. В нем обозначилось что-то хищное, зловещее. Можно представить, что творилось у молодой женщины в душе.

– Есть мысли по поводу случившегося, фрау Киршнер? – глухо спросил Кольцов.

– Нас предали, – проворчала Марта, покосившись на водителя за стеклом. – Провели, как детей. Не спрашивай, кто предатель, – не знаю. Надеюсь, понимаешь, что это не я? Вилли и Клауса наверняка схватили, будут пытать, но они едва ли сообщат что-то важное. В тему Эберхарта их не посвящали. Не смотри так, точно не посвящали, – Марта криво усмехнулась. – Это другой уровень доступа. Обычная практика – зачастую мы собственных сотрудников используем втемную, не посвящая во все тонкости.

– Про Эберхарта знает Вайсман, – напомнил Кольцов, – которого уже схватили и будут допрашивать до тех пор, пока он во всем не сознается.

– Это так, – согласилась Марта. – Но зачем ему упоминать Эберхарта? Он может сознаться в чем угодно, но не в этом. Нужны ли Вайсману лишние годы за решеткой? Эберхарт со своим желанием работать на вас пока в тени. Посвящены несколько человек – в том числе мы с тобой. Вайсман может смело твердить: решил сбежать в Восточный Берлин, поверили, отправили обратно с группой Штази. С какой целью, он не знает, обещали сказать на месте. То, что в группе офицер КГБ, говорить не обязательно – есть вероятность, что БНД об этом не знает. Про Эберхарта… уже сказано. Вайсман, если не дурак, лишнего на себя брать не будет. А он, мне кажется, не дурак…

Михаил задумался. Все это было писано вилами по воде. Но все же имелся шанс, что личность Людвига Эберхарта останется за кадром.

– Покружим по городу и будем выдвигаться на вторую явочную точку, – сказала Марта. – Это на Хаузэрштрассе, район Штеглиц в южной части Западного Берлина. В квартире наши люди, у них есть связь со штаб-квартирой на Унтер-ден-Линден.

– Вторую квартиру могли провалить так же, как и первую, – резонно заметил Кольцов.

– Не волнуйся, в полный рост не пойдем, – Марта фыркнула. – Не станем звонить в дверь, представляясь работниками Штази и КГБ. Просто понаблюдаем.

– Идет, – кивнул Кольцов и спохватился: – Эй, дружище, останови здесь, приехали!

– Почему здесь? – не поняла Марта.

– А потому, что еще немного, и мы снова упремся в Берлинскую стену. Иногда создается ощущение, что она у вас везде.

Пачка марок ФРГ в кармане брюк стала тоньше. Впрочем, некритично. Необычный акцент пассажира таксист отметил – покосился на Михаила с интересом. Сам он был из местных – невозмутимый немец. Беспокоиться не стоило – Западный Берлин огромен. И все же от места высадки стоило уйти. День разгорелся, город гудел. Нация отличалась дисциплиной, дорогу на красный свет никто не перебегал. Люди скапливались у переходов, ждали зеленого сигнала светофора. На перекрестке, где вышла из строя автоматика, работал регулировщик – вертелся как механическая игрушка, управляя потоками транспорта. Дождя пока не было, после обеда потеплело, выглянуло солнце.

В заведении «средней паршивости» (как окрестил его Кольцов) толкались люди, работала система самообслуживания. Публика быстро насыщалась и уходила. В заведении столовались не самые обеспеченные слои населения. Но еда, судя по наплыву клиентов, была терпимой. Очередь продвигалась быстро. Освободился столик в углу. Немецкая кухня начинала раздражать: странная каша и жареная квашеная капуста. В задавленной дефицитом Москве ассортимент был больше. Парадокс новейшей истории: в магазинах пусто, в холодильниках граждан – все в порядке. Впрочем, говяжьи биточки и сардельки местным поварам удались. Михаил взял двойную порцию, жадно ел, восстанавливая потерянные калории. Марта не отставала, она тоже проголодалась. Щеки молодой женщины порозовели, пальцы перестали дрожать. Марта насытилась, стала тянуть горячий кофе, у которого имелось лишь одно достоинство: горячий. Во вместительном зале царил многоголосый гул. На мужчину и женщину никто не обращал внимания. За соседним столиком энергично трещали две немки бальзаковского возраста – блондинка и рыжая. Обсуждали нового начальника проектного бюро, вернее, его жену – совершенно непривлекательную, чопорную, глуповатую. Вопрос вертелся на языке: а себя они в зеркале видели?

– Старые тупые курицы… – презрительно процедила Марта, утыкаясь носом в опустевшую чашку.

Михаил сдержал улыбку. Марта Киршнер была на несколько лет моложе этих «куриц» – впрочем, умнее и привлекательнее. Окна заведения выходили на переулок. По тротуару протащилась без остановки полицейская машина, видимо, стражи порядка уже поели. «Известны ли полиции и спецслужбам приметы беглецов?» – назрел резонный вопрос. Где их могли видеть? От Берлинской стены не следили – засада сидела на Рупенталь. В доме все происходило быстро, хаотично, лица не засветили. Потом шахта, подземный лаз – там вообще не до лиц… Вайсман опишет их приметы, никуда не денется. У здания на Рупенталь стояли несколько легковушек, среди них – неприметный фургон без опознавательных знаков. Почему он там стоял? Собственность кого-то из жильцов? Возможно, но маловероятно. Из фургона могли осуществлять наблюдение, вести фотосъемку. Много ли зафиксируешь с такого расстояния? Вопросов было больше, чем ответов. Но нервы приходили в порядок, чувство голода уже не мучило. Становилось даже интересно: чем же все закончится?

– Как у тебя с документами? – спросил Кольцов.

Марта пожала плечами:

– Как и у тебя. Временный пропуск для работницы городской железнодорожной ветки. Согласно легенде, я специалист по автоматизированным системам вечно ломающихся дверей. Если проверят, поймут, что я не тот специалист.

Подобный документ имелся и у Кольцова. Филькина грамота, а не документ. Рабочую одежду и инструмент теоретически можно вернуть, но это не спасет. В пропусках отсутствуют отметки и печати: прибыл, убыл. Их могли поставить на явочной квартире, но там уже хозяйничает неприятель. Посты не пройти. Действуют ли эти бумаги в том же Шпандау – вопрос интересный. Все зависит от человеческого фактора. В посольстве нарисовали еще один документ, и об этом Марта не знала. Паспорт «гражданина Германии», как пафосно величали власти собственных подданных, словно не помнили, что Германий вообще-то две. Черная книжица, спрятанная в потайном кармане, на имя того же Руперта Козински, чтобы не путаться. Подобные документы в подвале посольства изготавливал целый отдел. Качество – на «четверочку», даже с минусом. Но эти бумаги предназначались для уличных проверок, а вовсе не для лабораторных исследований…

– Ты поел? Уходим, – заторопилась Марта. – Люди недовольно смотрят, они тоже хотят есть…

Часы показывали начало четвертого, когда в квартале, находившемся восточнее, Кольцов опять поймал такси. «Не слишком увлеклись этим видом транспорта? – мелькнула мысль. – Наши люди, как известно, в булочную…»

Снова был мост через Хафель – разгулялся ветер, волны бились о бетонные парапеты. Район Шарлоттенбург – впрочем, фешенебельные кварталы таксист объехал стороной и взял курс на юг. В Западном Берлине проживали два миллиона человек – впятеро меньше, чем в Москве, но город казался бесконечным. Британская, французская, американская зоны оккупации слились, стали одной, значение имела лишь Берлинская стена, разделяющая два мира. Административный район Шёнеберг, округ Штеглиц, ранее входивший в американский сектор, – за окнами мелькали дома, эстакады, парки, большие магазины. Иногда улочки сжимались, приходилось тащиться меж серых стен, ждать, пока проедут громоздкие трамваи. Немецкие таксисты не отличались говорливостью, и это устраивало.

Водитель высадил пассажиров за квартал от нужного места, с достоинством принял оплату и пожелал приятно провести время, при этом было непонятно, что он имел в виду. Марта нахмурилась, а Кольцов с трудом сдержал улыбку. Искомый дом находился на четной стороне дороги, засаженной деревьями. Шли по нечетной стороне – чинно, под ручку. Это было почти смешно. Подрагивал от волнения локоть спутницы.

Улица была застроена невзрачными четырехэтажными зданиями. Магазинов и заведений на Хаузэрштрассе почти не было. Прохожих – немного. Вдоль тротуара выстроились припаркованные машины – отнюдь не люксовые бренды. Единственная пивнушка располагалась почти напротив нужного дома – на первом этаже двухэтажки. Название, видимо, не требовалось – на стекле нарисовали кружку с пивом и улыбающегося краба.

– По пивку? – простодушно предложил Кольцов. – Угощаю.

– Что, прости? – не поняла Марта.

– Забудь, – отмахнулся Михаил. – Это единственное место, откуда можно наблюдать за домом. Не ходить же взад-вперед весь остаток дня.

– Хорошо, давай зайдем, – пожала плечами Марта.

Внутри, как ни странно, оказалось уютно. Темные стены из просмоленного дуба, бочки в углу, медвежья шкура. Поблескивала стеклянными глазами оленья голова с ветвистыми рогами. Посетителей было немного, столик у окна пустовал. Подошел официант с постным лицом, принял нехитрый заказ – два пива и орехи. Приходилось улыбаться, говорить какие-то глупости. Марта с недовольным видом вздыхала, поджимала губы. Дом на обратной стороне дороги ничем не отличался от своих собратьев. Единственная особенность – фонтан во дворе, увенчанный скульптурной композицией. Фонтан не работал, его покрывал специальный брезентовый чехол. В здание вели два подъезда. Видимость была неплохой. На первый взгляд все спокойно.

– Какой этаж? – спросил Михаил.

– Первый, – буркнула Марта (действительно, какой же еще?). – Второй подъезд, последние окна справа. Видишь кактус в окне между стеклом и шторами? Долговязая штука с отростками. Значит, все в порядке. – Но Марта сомневалась, хмурилась. – Тебе смешно? – Она насторожилась.

– Даже не думал смеяться, – поспешил уверить молодую женщину Кольцов. Действительно, зачем изобретать велосипед и открывать Америку? Значит, можно идти? А как же пиво?

– Подождем немного… – Марта замялась. – Плохие предчувствия, Микаэль, не будем спешить…

С плохими предчувствиями был полный порядок с самого утра. Здравый смысл подсказывал, что кактус в окне ничего не значит. Отсутствие кактуса – значит, а вот присутствие…

– Может, зря мы сюда пришли? – засомневался Михаил. – День не резиновый, скоро Эберхарт вернется с работы домой. Мы знаем его адрес. Боюсь, как бы не сбежал. По долгу службы он обязан знать, чем занимается его контора. Шумиха на Рупенталь с участием БНД мимо него никак не пройдет. Он уже знает о схваченном Вайсмане. Дело лишь в выдержке, в том, насколько он доверяет своему сообщнику…

– Эту тему мы обсуждали, – перебила Марта. – Конечно, Эберхарт уже в курсе. Идти к нему рано, спецслужбы работают допоздна. Бежать Эберхарту некуда, поэтому будет сидеть и надеяться на лучшее. Забудь про него, он либо будет, либо нет. Моя задача – сообщить о случившемся начальству. Это можно сделать только через товарищей в этом доме.

– У них прямая телефонная связь с Восточным Берлином?

– Опосредованная. – Марта не заметила иронии. – Звонят нашим нелегалам в Западную Германию, конкретно в столицу Бонн. У тех есть связь с товарищами на Вальдштрассе, 42, где, если знаешь, размещается ваше посольство. А уж оттуда сообщают в Берлин. Схема сложная, но процесс можно ускорить, если информация срочная.

Принесли пиво с орехами, водрузили кружки на специальные подставки. Лучше бы не пробовал – расстроился. Лучшего пива в жизни не пил! Густое, терпкое, до неприличности вкусное. Не может быть такого пива! Стало стыдно за свою страну, и оскорбительное выражение «ослиная моча» уже не казалсь преувеличением.

– Что-то не так? – заметила Марта. – Ты редко меняешься в лице, но сейчас ты это сделал. Пиво старое? – Она глотнула напиток, пожала плечами. – Нет, нормальное.

– Вспомнил что-то грустное, – объяснил Михаил. – Пиво хорошее, не хуже, чем в моей стране.

Выпивать на работе еще не доводилось. Но все когда-то случается. Все произошло внезапно. Во двор дома, где запрещалась стоянка автомобилей, въехала полицейская машина, за ней еще одна, обе встали у фонтана. Сотрудники в форме стали высаживаться из салонов, потянулись в подъезд, доставая оружие. Подошла еще одна машина – смутно знакомый фургон «Фольксваген». Не он ли стоял на Рупенталь? Из салона вышли трое в штатском. Эти никуда не спешили. Седоватый мужчина в короткой куртке прикурил от зажигалки «Зиппо», прошелся взглядом по окнам.

– И эти провалились, – убитым голосом прошептала Марта. – Не могу поверить…

«Да здравствует пиво душистое», – невесело подумал Кольцов. Отправься они сразу в дом, сейчас бы стало невесело. Но радоваться не хотелось. Из фургона выбрался еще один персонаж – рослый, светловолосый. Он подошел к седому, что-то спросил. Собеседник разразился ответной тирадой. Михаил с усилием сглотнул – в горле образовался ком. Марта сдавленно ругалась по-немецки – увлеклась, и официант, оказавшийся неподалеку, стал поглядывать на нее с опаской.

– Тише, фрау Киршнер, тише! – зашипел Кольцов. – Держи себя в руках, уже ничего не сделаешь.

– Убила бы собственными руками… – Марта сбавила обороты. – Это же Клаус Майнер, неужели не видишь?

– Вижу, Марта, и это многое объясняет.

– Бедный Вилли… – она не унималась. – Не хотела бы я оказаться на его месте…

Из дома вывели мужчину с окровавленным ртом. Руки были скованы наручниками. Он припадал на ногу, морщился. Клаус не прятался, стоял, сунув руки в карманы куртки, ехидно улыбался. Задержанный узнал его, не поверил глазам, даже приостановился. Но, получив толчок в спину, отправился дальше. Полицейский не церемонился, грубо пригнул голову задержанного, с силой втолкнул на заднее сиденье автомобиля. Сотрудники расселись по бокам, водитель развернул машину, двинулся к выезду на Хаузэрштрассе.

– Это Эрик… – прошептала Марта. – У него недавно сын родился, почти всю беременность жены провел на нелегальном положении… Я его убью… – Марта стиснула ручку кружки, чуть не расплескав пиво. – Видят боги, я его убью…

– Спокойнее, товарищ, – Кольцов нахмурился. – Где твоя холодная голова? Лишняя эмоциональность еще никому не помогала. Успокойся, не смущай отдыхающих. Сидим и смотрим.

Она уставилась на спутника, как будто он и был корнем зла. Потом опомнилась, как-то сникла. Клаус Майнер проводил насмешливым взглядом отъезжающую машину, продолжил беседу со старшим офицером. В квартире работала группа. Двое сотрудников в штатском направились в дом. Один был неприметен, другой обладал крепким сложением, квадратной челюстью и нависающими над глазами надбровными дугами. Кольцов мысленно окрестил его «человеком позднего палеолита». Клаус и седой остались у машины. Из подъезда вышли двое полицейских. Один остался на крыльце, закурил, другой отправился разбираться с местными жителями, желающими знать, почему потревожен их покой. Марта немного успокоилась, отхлебнула из кружки.

– Обрати внимание, – сказал Кольцов. – Клаус Майнер ведет себя как равный среди равных. Не заискивает перед работниками БНД, не пытается заслужить их снисходительность. За ним не присматривают – на случай, если сбежит. Пожилой офицер спецслужбы общается с ним как с подчиненным, а не как с перебежчиком. Это явно бросается в глаза. Он не предатель, Марта. Он лазутчик, тайный сотрудник БНД или еще какой-нибудь уважаемой организации. Для них – герой, а не презренный предатель.

– Я не слепая, – огрызнулась Марта. – Но это не значит, что я его не убью. Не вздумай вмешиваться, Микаэль. Ты здесь чужак, ты почти никто – при всем уважении к вашей организации.

– Не будем ссориться, – миролюбиво предложил Кольцов. – Нас осталось только двое, и впереди полная неизвестность. Давно Майнер работает у вас в центральном аппарате?

– Месяца четыре… – Марта помялась. – Перевелся, если не ошибаюсь, из Дрездена, имел рекомендации, поощрения от начальства. С первого дня проявил активность, смекалку, работал допоздна, очень хотел понравиться коллегам.

– И это ему удалось, – кивнул Михаил. – Выходит, в БНД еще не разучились работать. Он точно не знал про Эберхарта? Подумай хорошо, Марта.

– Согласно инструкциям – нет. – Марта насупилась, как обиженный ребенок. – Личный состав опергрупп в эту тему не посвящался. Любознательность он, насколько помню, не проявлял. В группу, идущую в Западный Берлин, попал естественным путем… так мне казалось. Группу формировал герр Лунке, которого трудно заподозрить в измене… Но адреса наших явок он знал, знал Эрика, Герберта, Вилли Брандта… Подожди, он, кажется, куда-то собрался… – Марта напряглась, уставилась в окно.

Обыск жилища и оформление протоколов, похоже, доверили меньшим братьям из полиции. Стражи порядка еще не уезжали. У фонтана стояли две машины без опознавательных знаков – упомянутый микроавтобус и темно-серый легковой «Опель»-универсал. Майнер завершил беседу с человеком в штатском. Они пожали друг другу руки, седоволосый что-то бросил «человеку из позднего палеолита». Тот кивнул и направился к «Опелю», сел за руль. Клаус забрался на заднее сиденье. «Опель» начал движение задним ходом, развернулся и покатил к выезду на дорогу. Включился левый поворот. У выезда водитель остановился, стал ждать, когда освободится проезжая часть.

– Я пошла, – встрепенулась Марта. – Рассчитайся за пиво и тоже выходи. От заведения поверни направо, иди по тротуару, никуда не сворачивай…

– Минуточку, – опешил Михаил. – Обсудить ничего не хочешь?

Но она уже умчалась. Завсегдатаи пивной удивленно смотрели ей вслед. Поворот был неожиданный, что она задумала? Выбора Марта не оставила, инициатива принадлежала ей. И персоналу пивнушки ничто не мешало позвонить в полицию. Михаил сунул под кружку несколько мелких купюр и заспешил к выходу. Выбрался из заведения, повернул направо. Прошел метров семьдесят до следующего здания, достал сигареты, закурил. Прохожих на этой стороне дороги практически не было. У кромки тротуара стояли машины. Он сделал несколько затяжек, двинулся дальше. Заскрипели тормоза, и в двух шагах остановился подержанный красноватый «Фиат», подозрительно смахивающий на продукцию тольяттинского автозавода. Окно справа было открыто.

– Быстро садись, – перегнувшись через коробку передач, прошипела Марта, – и не задавай вопросов, ради бога, просто садись.

Вопросы вертелись на кончике языка. Выбросив окурок, Михаил забрался на переднее сиденье. Это было что-то новенькое. Идет на поводу у сумасбродной немки? Губы Марты были сжаты, скулы побелели от напряжения. Хрустнул рычаг передач, «Фиат» отъехал от тротуара, влился в поток машин.

– Ты увлеклась, Марта, – проворчал Михаил. – Хочешь, чтобы к шпионажу нам еще добавили срок за угон? Ладно, вопрос риторический. Как тебе это удалось?

– В школе не пропускала уроки, – фыркнула молодая женщина. – У этих машин не очень надежные замки, выламываются перочинным ножом. Потом их уже не закрыть, но это не важно. Перемкнула провода, что непонятного? – Она покосилась на витки проводов, торчащие из раскуроченной панели, чертыхнулась, пошла на обгон вяло ползущего желтого фургона.

– Владелец сообщит в полицию, – сказал Кольцов, – и у каждого сотрудника будет номер и приметы этой машины.

– Знаю. Поэтому работаем быстро, а потом бросим это корыто.

– Майнер уже далеко, как ты рассчитываешь его догнать? – Михаил вытянул шею, сместился влево, едва не уложив подбородок на плечо женщины.

– Веди себя прилично, – фыркнула Марта. – Этот квартал довольно протяженный, мы их догоним, если не свернут во двор.

И ведь догнали! Марта обошла пыхтящий грузовик, вырвалась на пустой участок дороги, где ничто не мешало прибавить скорость. Кольцов вцепился в ручку над головой – казалось, уже взлетали. Отпрянул пешеход, собравшийся было перейти дорогу. «Ступай к черту, идиот», – бормотала Марта, переходя на последнюю передачу. Едва не пролетели мимо серого «универсала»! Тот стоял на левой полосе, чтобы повернуть влево, пропускал встречные машины. Марта затормозила, отчего идущая следом «Хонда» чуть не смяла их машине зад. Ругнулся испуганный водитель, повертел пальцем у виска. «Фиат» пристроился к «Опелю», и возникло сильное желание сползти на пол. Но пассажир на заднем сиденье «Опеля» не оборачивался – он ничего не заметил. Дрожали пальцы на руле. Михаил с растущим недоумением поглядывал на спутницу. Марта вела себя странно, чересчур эмоционально для сотрудника спецслужбы. В этом деле просматривалось что-то личное. Возможно, он ошибался. На встречной полосе образовалось «окно». Водитель «Опеля» повернул, въехал на узкую, засаженную кленами улицу. Марта не успела – встречный «Мерседес» летел, как по гоночному треку. Какой же немец не любит быстрой езды? Маневрировать у него под носом было полным самоубийством – хорошо, что она это понимала. «Комета» промчалась мимо, Марта выжала газ – и идущему навстречу пикапу пришлось притормозить. «Универсал» далеко не ушел, его нагнали в следующем квартале. Михаил расслабился – дальше ехали размеренно.

– Не хочешь объясниться, Марта? Его везут в одну из штаб-квартир или на другой секретный объект – что мы с этим сделаем?

– Не знаю, – выдавила Марта. – Пока не разобралась. Извини, что втянула тебя в это дерьмо, но… не брошу же я тебя?

Действительно. Смешинка в рот попала. Назревал логичный вопрос: она точно немка? Не заходил ли в гости к ее маме какой-нибудь боец из советского гарнизона в Берлине? Серый «универсал» пересек границу административного округа Темпельхоф, проехал мимо крытого стадиона. Он двигался на юг, к границам анклава. Южнее Темпельхофа была лишь Берлинская стена. Потянулись неказистые здания, они пересекли грохочущее шоссе, по которому шли крупнотоннажные грузовики. Справа возникла железная дорога – на запасных путях стояли грузовые вагоны. «Опель» свернул на свободную от транспорта улочку, застроенную невысокими домами.

– В этом районе транспортный узел, – объяснила Марта. – Склады, перевалочные пункты. Грузы в Западный Берлин идут из ФРГ железнодорожным и автомобильным транспортом по специальным веткам. Соглашения об этом подписаны еще в конце сороковых годов. Ветки обособлены, вне юрисдикции властей ГДР. В этот район все и свозится, отсюда и распределяется. Справа сортировочная железнодорожная станция – конечная, как понимаешь…

«Опель» въехал на обширную площадку перед вытянутым одноэтажным строением в форме буквы «Г». В глубине пустыря стояли несколько крупнотоннажных грузовиков, на стоянке перед зданием – вереница легковушек. Живых существ в округе практически не было, только у грузовиков возились люди, что-то перетаскивали. Машина с Майнером въехала на стоянку перед зданием, заняла свободное место. Марта подалась в сторону, поставила «Фиат» на пригорке, откуда просматривались все окрестности.

– Это гостиница? – Михаил удивленно вертел головой.

– Это мотель, – объяснила спутница. – Место приюта усталых водителей грузовиков, железнодорожников и тому подобных. Да, это гостиница – переночевал, едешь дальше. Можешь остаться на несколько суток – хозяевам без разницы, если платишь. Из каждого номера отдельный выход на улицу.

Распахнулась пассажирская дверь «Опеля», пружинисто выбрался Клаус, что-то бросил водителю, обогнул капот, достал из багажника спортивную сумку. Забросил ее на плечо и зашагал вдоль здания. Водитель с характерной внешностью «человека из позднего палеолита» остался в машине.

– И что это значит? – озадачился Кольцов.

– Пошел снимать номер, – объяснила Марта. – Делаем вывод – его настоящий дом не в Западном Берлине, а в ФРГ. А начальству он еще нужен. Боюсь, водитель останется при нем. По крайней мере, до ночи.

– От кого его охранять? – не понял Кольцов.

Марта хищно засмеялась. Вопрос был неуместен. Текли минуты, в окружающем пространстве ничего не менялось. Вернулся Клаус. Он шел размашисто, что-то беззаботно насвистывал. Следом семенил работник заведения – паренек лет восемнадцати. Он открыл дверь под навесом, впустил постояльца и вошел сам. Жилище находилось в десяти шагах от припаркованного «Опеля», нужды переставлять машину не было. Снова потянулись минуты ожидания. Служитель вышел, отправился в свою каморку. Клаус остался внутри. Но вскоре возник, несколько минут разговаривал с водителем. Потом отправился обратно – отдыхать. «Питекантроп» вышел на воздух, покурил, проверил носком ботинка накачку шин, посмотрел на часы. Перспектива ничего не делать не окрыляла. Из номера по соседству вышла молодая особа с сумкой, открыла дверцу зеленого «жука» фирмы «Фольксваген». Машинка была смешная, несложная, но очень популярная – особенно у прекрасной половины человечества. Молодая женщина с опаской покосилась на мужчину, села за руль и стала выезжать со стоянки. Других развлечений не было. Охранник вздохнул и сел в машину. Объявился парнишка, он толкал перед собой закрытую тележку.

– Еда с доставкой в номер, – прокомментировала Марта. – Устал, бедный, самому лень до кафе дойти.

Служитель постучался в дверь номера, а когда открыли, перекатил через порог тележку. Чувство голода еще не проснулось, Михаил спокойно смотрел на происходящее. Паренек удалился, толкая свое «транспортное средство». Марта завела машину, подвела ее ближе – втиснула между компактным грузовичком и угловатым «Ситроеном». Водитель в «Опеле» уловил движение, повел ухом, но дальше этого дело не пошло. Он читал газету. Марта заглушила двигатель. Минуты тянулись, как инвалиды по оврагам. Почернели тучи над Западным Берлином, пошел дождь. Он капал монотонно, густо, прогоняя с улицы последних прохожих. Жилец из номера справа поднялся под навес, чтобы не мокнуть, докурил сигарету и ушел в здание.

– Поможешь? – Марта повернула голову, посмотрела пронзительно, как-то даже грустно.

Михаил вздохнул. Терять уже было нечего. Но так не хотелось выходить под дождь!

Он постучал в окно машины, по которому плыли разводы воды. Водитель опустил стекло на десять сантиметров, только чтобы разглядеть незнакомца. Такое не устраивало.

– Что? – у него был низкий неприятный голос.

– Герр, вы мне не поможете? Мы сами не местные, заблудились… – Кольцов извлек из-под мышки сложенную карту, которую нашли в бардачке украденной машины, стал неловко разворачивать. – Герр, покажите, где мы находимся, а то мы из этого заколдованного круга никогда не выберемся…

Чтобы что-то показать на карте, нужно было полностью опустить стекло. Последовала пауза, стекло пришло в движение. Возникла недовольная физиономия – угловатая, асимметричная, «усиленная» тяжелым носом. Обычно в спецслужбы берут людей с незапоминающейся внешностью. Но бывают и исключения. Водитель подался в окно, высунул мясистый палец. Майор ударил в переносицу – с короткой дистанции. Дернулась голова, глаза «пещерного человека» сбились в кучку. Последовал второй удар – тем же местом и снова в переносицу. Охранник потерял ориентацию в пространстве, но не сознание. Третий удар пришелся под нос – крайне болезненный. Закатив глаза, охранник стал заваливаться на коробку передач. Михаил открыл заднюю дверцу, втиснулся в салон. Одновременно Марта заняла переднее пассажирское сиденье. Она схватила охранника за шиворот, сдавила горло.

– Не убивай, – предупредил Кольцов.

– Не убиваю. – Марта отпустила жертву. – Просто придушила, чтобы сразу не очнулся.

Голова водителя упала на руль, он не шевелился. «Жутковатый тип, – подумал Михаил, – но к ударам чувствительный, как дистрофик». Несколько мгновений сидели тихо, озирались. Дождь пошел на спад, в окрестностях было спокойно. Марта завозилась, стала обшаривать охранника, вынула из кобуры под мышкой «Глок» (популярная, видно, штука в местных кругах), сунула к себе под куртку. «Почему бы и нет? – машинально подумал Кольцов. – Хуже уже не будет. Два пожизненных не дадут».

– Документ возьмешь?

– Давай, – черное удостоверение федеральной разведывательной службы перекочевало к майору.

С фотографии смотрела та же физиономия. Оскар Грубер. Собственная безопасность – SI. Отдел предупреждения и предотвращения угроз безопасности. Как хочешь, так и понимай. Лицо на фото (да и в жизни) меньше всего напоминало лицо майора КГБ (фактически являлось его антиподом). Но в хозяйстве пригодится. Он сунул документ во внутренний карман куртки. Марта продолжала обыскивать бесчувственное тело.

– Деньги нам нужны? – Она задумалась, потом пожала плечами и переложила в карман пачку западногерманских марок. Кому же не нужны? Поступок немного покоробил, но логика в нем присутствовала – пусть думают, что ограбление.

– Пойдем, – она приоткрыла дверцу. – Или сам решай, можешь не ходить. Ты уже помог.

Поколебавшись, Михаил вышел из машины. Моросил дождь. Марта перебежала открытое пространство, шмыгнула под навес. Посмотрела по сторонам и постучала.

– Входите, – донесся из номера голос.

Она вошла, держа руку под курткой. Михаил держался сзади, он закрыл дверь на замок. Клаус решил, что это пришла прислуга за грязной посудой. Он уже поел, объедки остались на столе. Клаус сидел на кровати, рылся в сумке.

– Забирайте, спасибо. – Он поднял голову и начал стремительно бледнеть, глаза забегали. – Марта? – Голос сломался, он закашлялся, хотел подняться, но отказали ноги. Ствол пистолета смотрел в голову. – Подожди, Марта, не стреляй, я же ничего не сделал… Откуда ты здесь? – Он выстрелил глазами в Кольцова, совсем затосковал. – И вы тут, товарищ Кольцов… Скажите ей, товарищ, не надо стрелять…

– Не могу, – пожал плечами Михаил. – Вернее, могу, но Марта меня не послушает.

– Попался, негодяй… – процедила сквозь зубы Марта, отступила и осмотрелась. Комната была не очень, но перекантоваться ночку-другую вполне можно. Кровать, шкаф, кое-какая мелкая мебель. В глубине помещения – проход в санузел. Все просто, функционально, как и принято в этой части света.

Клаус, заметив, что она отвлеклась, напрягся, сделал упор на пятки – Кольцов решил вмешаться. Но Марта вернулась на «позицию», и агенту БНД пришлось срочно пересматривать ближайшие планы.

– Марта, давай поговорим… – забормотал Клаус. – Не делай того, о чем потом пожалеешь… Ты все неправильно поняла, это не то, о чем ты подумала… Давай спокойно поговорим, все расставим на свои места…

– Хорошо, давай поговорим, – согласилась Марта, опуская пистолет. – Сползай с кровати, ложись на живот, руки за голову – и давай разговаривать. Говоришь только правду. Попробуешь сглупить – получишь пулю в голову. И не надейся на своего громилу, он не придет. Человек устал, прилег отдохнуть. Действуй, Клаус, но помни о последствиях.

Клаус сполз с кровати, лег на живот. Молодого мужчину охватил ужас, он даже не пытался его скрыть. На улице кто-то засмеялся, проходя мимо двери, заскрипело половое покрытие.

– Здесь опасно, – напомнил Михаил. – Во-первых, «орангутанг» может проснуться, во-вторых, к твоему приятелю могут приехать его коллеги. Нам неизвестно об их планах.

– Ты прав, Микаэль, – поморщилась Марта. – Придется его кончать без лишних разговоров. В принципе, все понятно.

– Марта, пожалуйста… – захрипел Клаус, – не делай этого, во имя того, что у нас с тобой было…

Значит, что-то было. Связь, пусть недолгая, но запоминающаяся. Марта смутилась, стрельнула глазами в своего русского коллегу. Видно, дело в Штази наказуемое – заводить отношения на работе.

– Помолчи, Клаус, не то и вправду схлопочешь. – Марта нахмурилась, усердно думая. – Хорошо, сейчас ты поднимаешься, выходишь из номера и садишься на заднее сиденье красного «Фиата». Ты же различаешь цвета? При этом ведешь себя смирно, о бегстве не помышляешь. С двух метров я не промахнусь. Думай, что скажешь в свое оправдание.

Что она задумала? Кольцов не понимал. Устраивать дискуссии – не лучшее время. В Западном Берлине Марта ориентировалась, но знать его досконально не могла. Клаус понимал лишь одно – ему отсрочили приговор. В подобных ситуациях люди думают только о побеге. Он поднялся, сунул руки в карманы брюк, как приказала Марта. Медленно отправился к двери. Михаил ее открыл, посторонился, сделал приглашающий жест. Марта вышла за ним, держа пистолет под курткой. Так некстати объявился работник мотеля с грохочущей тележкой! Он лихо затормозил, уставился удивленными глазами.

– Вы уже уходите? А собирались отдохнуть… Я за посудой, если позволите.

– Забирай, дружище, – разрешил Михаил. – Мы коллеги этого господина, нужно срочно ехать.

Люди застыли в каких-то неестественных позах. Клаус собрался что-то сказать, но промолчал. Марта держала руку за отворотом куртки.

– Ладно, потом заберу, – сказал белобрысый парнишка и покатил тележку дальше.

«Хреново, – подумал Михаил, – наши лица он срисовал. Скоро у каждого полицейского будет ориентировка. И от машины нужно избавиться. Владелец уже в курсе, что ее сперли».

Клаус, поколебавшись, направился к машине, забрался на заднее сиденье. Выбора не было. Моросил дождь, видимость была отвратительная, и все нормальные люди сидели под крышами. Михаил забрался на свое место. Марта распахнула заднюю дверь с обратной стороны.

– Руки на колени, податься вперед, голову опустить!

Клаус машинально подчинился, и тяжелый удар рукояткой пистолета обрушился на загривок. Двойной агент потерял сознание, завалился на бок. Марта прыгнула за руль, завела машину. Выезжала со стоянки задним ходом, резко развернувшись, едва не протаранив столб. Сотрудник мотеля со своей тележкой стоял у крайнего строения и пристально смотрел на происходящее. Можно считать, что полиция уже в курсе событий у мотеля.

Ехали недолго. За малоэтажным поселком Марта свернула влево, к железнодорожной станции. Потянулись пакгаузы, путевые мастерские. Предприятия еще работали, гремели погрузчики, отъезжали грузовики. Трудились рабочие в желтых жилетах и таких же касках. Марта свернула в переулок между бетонными заборами, затем объехала свалку металлолома, подалась к железнодорожным путям. Шпалы и бетонные блоки были складированы под открытым небом – отдельными секциями, между ними оставался проезд. В один из них Марта и загнала машину. Людей поблизости видно не было. Марта все делала неправильно, но что такое правильно в данной ситуации? Михаил смирился, только посматривал по сторонам. Штабеля подступали вплотную к обрыву. За бетонной площадкой стена обрывалась под прямым углом. Высота – не менее трех метров. Ограждение отсутствовало, оно и не требовалось – людям в этой местности делать нечего. Под обрывом раскинулось обширное рельсовое хозяйство. Работала сортировочная станция – гудели тепловозы, лязгали сцепки, маневровые локомотивы формировали грузовые и пассажирские составы. Посторонних на площадке могли заметить лишь случайно. Клаус застонал, Михаил схватил его за шиворот, потащил из машины. Тот пришел в себя, завертел головой. Марта помогла подтащить его к обрыву. Тот стоял на коленях спиной к станции, трясясь от страха. Руки были стянуты за спиной его же ремнем. Сбежать при таких обстоятельствах довольно хлопотно. По соседнему пути прошел локомотив, он тащил несколько вагонов. Машинист не смотрел по сторонам. Дождь утих, но в воздухе висела густая изморось, ухудшающая видимость.

– Марта, что ты хочешь? – взмолился Клаус. – Я все расскажу, это какое-то чудовищное недоразумение…

– Правда? – удивилась Марта. – А что по этому поводу думают Вилли Брандт, Уве Хогарт, а также Тони и Герберт? Вилли, кстати, жив?

– Не знаю, Марта… – сказал Клаус, кусая губы, и вдруг опомнился: – О чем ты спрашиваешь? Конечно, жив, еще как жив…

– И передает мне пламенный социалистический привет, – кивнула Марта, поднимая пистолет. – Ладно, Клаус, мы все ошибаемся, и с тобой однажды я крепко ошиблась…

– Да подожди ты… – взмолился Клаус. – Давай решим проблему по-другому… У БНД есть информация, что советский КГБ хочет сместить некоторых людей из Центрального комитета ЕСПГ, которые якобы утратили доверие и все чаще поглядывают на Запад… Русским обещали компромат на Хонеккера, если пара членов бюро усидит на своих должностях… Давай поговорим, вас же интересует эта информация?

– Я вам не мешаю? – спросил Кольцов.

Марта хрипло засмеялась.

– Не торгуйся, Клаус. И давай не нагораживать то, что потом не разгребем. Мы уже знаем, как долго ты работал на БНД с тех пор, как тебя якобы перевели из Дрездена. Прекрасная, кстати, легенда. В Дрездене до сих пор уверены, что ты у них работал. По крайней мере, человек с именем Клаус Майнер. Кто еще в нашем центральном аппарате работает на Запад?

– Я не знаю, Марта…

– Ладно, до новых встреч, – палец плавно оттянул спусковой крючок.

– Нет, Марта! – взвизгнул Майнер. – Ради всего святого! Я знаю только Вальтера Шульца, он работает в исследовательском центре по линии технической информации… Клянусь, больше никого не знаю…

– Вальтер Шульц? – Марта озадаченно почесала нос стволом. – Надо же, такой забавный и вызывающий доверие старичок… Что вы сделали с Вилли?

– Марта, я клянусь, не знаю… – У Клауса немели ноги, он с трудом держался на коленях. – Нас отсекли, когда мы прошли квартал от стены, его погрузили в фургон и увезли…

– Что знало БНД о нелегалах Штази в Западном Берлине?

– Все, Марта, – обреченно сказал Клаус. – Или почти все… Весь личный состав, явочные квартиры… За ними следили уже второй месяц, но ваши активности не проявляли, поэтому их не брали…

– Минуточку, – перебил Кольцов. – Что известно БНД о советской резидентуре в Западном Берлине?

– Практически ничего… Нет, правда, ваши люди лучше подготовлены, чем работники Штази, они хорошо замаскированы, у них надежное прикрытие… Одной из моих задач было вскрытие советских нелегалов в анклаве, но с этой задачей я не справился… Ваш комитет неохотно делится со Штази подобной информацией…

«Потому что предателей многовато развелось, – подумал Кольцов. – В КГБ они тоже бывают, но каждый случай уникален, это не система».

– Кто твой начальник? – процедила сквозь зубы Марта.

– Ты…

– Издеваешься? – Марта вспыхнула, приставила ствол ко лбу Клауса. – Кто твой начальник?

– Эрнест Граубе, старший офицер по восточному сектору… Его заместитель – Томас Мюнхель, начальник «Объекта 318» – Вильгельм Бауман, но о нем я ничего не знаю, только фамилию…

– Как ты связывался со своими хозяевами?

– Есть тайник вблизи Потсдамерплац, это второй переулок от центра «Сильва», тайник в заборе рядом с мусорными баками…

– Что скажешь о сотрудничестве с ЦРУ? – спросил Кольцов.

– Да, БНД сотрудничает с американцами… – Клаус закивал, как китайский болванчик. – Они получают всю информацию, дают указания, можно утверждать, что германской разведкой руководят из ЦРУ… Главный куратор по Советскому Союзу – это Алан Робинсон, старший специалист сектора по операциям на Востоке…

– Где он живет?

– Господи, да я понятия не имею, где он живет… Разве нам раскрывают такую информацию? К тому же я пять месяцев не был в Западном Берлине… – Клаус осекся, застонал.

– Какова цель сегодняшней операции? – спросила Марта.

– Обезвредить группу, идущую в Западный Берлин, включая перебежчика Вайсмана и сотрудника советской спецслужбы… – Майнер пугливо покосился на чекиста. – Заодно накрыть одним ударом все явочные квартиры Штази…

– Ваши знали, зачем мы направляемся за стену?

– Я сам не знал… Думаю, никто не знал… Эти сведения собирались выбить на допросе…

– Все же это ты, сволочь, сдал нашу группу – фактически признался. – Марта покачала головой. – А ну, заткнись, не говори ничего… Что знаешь про человека по имени Эберхарт?

Михаил удивленно покосился на спутницу. После таких откровений людей в живых не оставляют. На что он сегодня подписался – «мирный» сотрудник Управления по борьбе со шпионажем и экономическими преступлениями? Слово «Эберхарт» не произвело впечатления на стоящего на коленях человека.

– Кто это, Марта? Не понимаю, о чем ты говоришь…

Он не врал. Врать в ситуации, когда решается жизнь, – тот же подвиг. На подвиги Клаус Майнер был не горазд. Возникла пауза. Тянуть резину не имело смысла. Допрашивать таких субъектов следует в спокойной, безопасной обстановке. Все остальное – себе дороже. На станции загремели вагоны, локомотив издал пронзительный гудок. Марта подняла пистолет. Клаус затрясся.

– Эй, что вы здесь делаете? – раздался за спиной строгий голос. – Сюда не допускаются посторонние! Зачем вы поставили сюда машину? Немедленно покиньте территорию!

«Фиат» обогнул мужчина представительного вида – в желтой каске и с кожаной папкой в руке. Видимо, мастер или представитель местной производственной интеллигенции. Картина, представшая его глазам, явно не относилась к производственному процессу. Он попятился, задрожал.

– Помогите! – взвизгнул Клаус и закашлялся.

– Что здесь происходит? – Мужчина смертельно побелел.

– А вы не видите? – прорычал Кольцов, выхватывая из кармана документ секретной разведывательной службы. Разворачивать не стал, сунул под нос «проходимцу». – Теперь поняли? Проводится секретная операция по обезвреживанию русских шпионов! Немедленно покиньте территорию и не вздумайте никому рассказывать о том, что видели! Это понятно? Или хотите, чтобы вас привлекли?

– О нет, я все понял, никаких вопросов… – Мужчина сдал назад, обнял свою папку и шмыгнул за штабеля.

Клаус издал мучительный стон.

– Спасибо, коллега, – удовлетворенно сказала Марта. – Не хотелось бы убивать еще одного человека – ни в чем не виновного.

Со стороны пакгаузов по первому пути приближался маневровый тепловоз. Он тащил единственный вагон – багажный или почтовый. Через минуту крохотный состав должен был поравняться с местом событий.

– Что значит, убивать еще одного… – Клауса охватила крупная дрожь. – Марта, ты не посмеешь… Вспомни, как тогда нам было хорошо… Марта, это же я, ты в своем уме?

Но она уже приставила пистолет к трясущейся голове.

– Прости, приятель, не говори, что не заслужил. За Вилли, за Уве, за Герберта, Тони и Эрика Лассера, за того же Вайсмана, который оказался приличным парнем. Пусть кто-то еще и жив, но ваши изуверы не собираются же их отпускать?

Клаус что-то бормотал, опустив голову. Маневровый приближался, нарастал гул. Марта сделала недовольную гримасу, убрала пистолет в карман. Машинисту предстала странная картина: женщина в позе статуи, а перед ней мужчина на коленях. Словно делал предложение руки и сердца. На заднем плане старенький «Фиат», какой-то тип, прячущий лицо, – видимо дружок жениха… Маневровый шел мимо, голова машиниста пропала в слепой зоне. Клаус, не получивший заслуженную пулю, оживал, вытянул голову из плеч. В руках стоящей перед ним женщины не было оружия. Неуверенная улыбка осветила побелевшее лицо.

– Спасибо, Марта, я знал, что ты примешь правильное решение…

– Не за что, – пожала плечами Марта, положила руку на лоб своему бывшему любовнику, словно собралась благословить, – и вдруг с силой оттолкнула Клауса от себя! Он повалился вперед спиной, хрустнули колени. Центр тяжести тела оказался в пропасти – туда и потащило бедолагу. Мимо, на расстоянии не больше метра, проходил багажный вагон – без окон и почти без дверей. Клаус ухватился за край бетонного покрытия, мелькнули глаза, объятые ужасом. Он не удержался, пальцы разжались, оборвался душераздирающий крик. Приземлиться рядом с поездом было бы чудом. Он падал, цепляясь конечностями за борт вагона. Что-то хрустнуло, его затянуло под колеса, раздавило. Машинист почуял неладное, применил экстренное торможение. Стальная махина останавливалась медленно, состав тащило по инерции.

– Осуждаешь? – Марта повернула голову, уставилась на Михаила исподлобья.

– Уж точно не приветствую, – проворчал Кольцов. – Может, поедем уже?

– Да, ты прав. – Она дернулась, заспешила к машине. Дождь усилился, замолотил по головам. До этой минуты про него забыли. Марта задним ходом стала выводить «Фиат» из узкого проезда.

Глава восьмая

Непогода разгулялась, мощный циклон обрушился на германскую столицу. Жизнь, казалось, застыла, люди прятались под крыши. Движение на дорогах резко сократилось. Бросать машину было глупо, кто ее станет искать в такую погоду? Двигались медленно, почти на ощупь. Марта вывела «Фиат» с территории складов, проехала два квартала, поставила машину вблизи католической церкви – ее возвышающаяся над окружающей местностью макушка смутно очерчивалась. Бензина в баке осталось немного, иногда включали двигатель, прогревали салон. Потоки воды заливали ветровое стекло. Сидели в машине молча, меланхолично глядя на то, как за бортом буйствует стихия. У природы нет плохой погоды – или все же есть? В Сибири снег по колено, сильный мороз, а в Европе – ни снежинки, хотя широта, в принципе, та же. Зато осадков за сутки – как годовая норма где-нибудь в Якутске… День был аховый, врагу не пожелаешь, полный безумия, откровений – и самое печальное, что он еще не кончился. Михаил курил, выпуская дым в приспущенное стекло. Марта молчала, ее неподвижный профиль вуалировал сумрак. По дороге в сторону церкви несколько раз проезжали машины, дальний свет фар пробивал насыщенную влагой муть. Говорить было не о чем, все страшное, что могло случиться, уже случилось. Или еще не все? Впрочем, шансы выполнить задание еще оставались.

– Ну что, в ночлежку для бездомных? – пошутил Кольцов, чтобы хоть как-то разогнать уныние.

Марта беспокойно шевельнулась, снова замерла. О чем она думала, можно было догадаться без экстрасенса.

– Я могу попросить, Микаэль, никому не говорить о том, что ты услышал сегодня? – наконец заговорила она. – Нашим людям это лучше не знать, особенно начальству. Отношения с Майнером были недолгие, мы их оборвали по взаимному согласию, потому что они мешали работе.

– Как говорят у нас в России – могила, – улыбнулся Кольцов. – То есть никому и никогда. Это не имеет отношения к нашей операции, а значит, несущественно… Так что насчет ночлежки? Гостиницы и мотели заказаны – за ними наблюдает БНД. Явочные квартиры – провалены. Сдавать жилье на сутки ваши граждане не научились. Обратного хода – нет, да и незачем, пока есть шанс что-то сделать.

– В таком случае ночевать будем у Эберхарта, – усмехнулась Марта. – И плевать, что он думает по этому поводу. Дождь не может продолжаться вечно, рано или поздно он закончится. Эберхарт вернется с работы, если его никто не сдал. Возможно, уже вернулся.

В данном вопросе было много неясного. Получить информацию о желании Эберхарта связаться с комитетом спецслужбы могли двумя путями: либо от Клауса Майнера, либо от Отто Вайсмана. С Клаусом все понятно, он темой не владел. Когда светит перспектива получить пулю в голову, люди обычно не врут. Не умеют. С Вайсманом сложнее. Но зачем ему касаться на допросе этой скользкой темы, если, конечно, не спросят? Все было зыбко и неопределенно.

– Ты в Бога веришь? – внезапно спросила Марта.

Дождь пошел на спад, сквозь стекло проявлялся шпиль церкви, расположенной в соседнем квартале. Вопрос был неожиданный, Михаил не нашелся что ответить. В принципе в Бога майор не верил, как и в Деда Мороза, и даже в коммунизм (противоречивость этого понятия начиналась уже в определении). Но иногда хотелось верить – особенно в такие дни, как сегодня. Пусть не в то, что насаждали церковники со своей фантазией, но в какие-то высшие силы, надзирающие за этим миром и за тем, чтобы всем воздалось за грехи их…

– Нам не положено, – буркнул Кольцов.

– Нам тоже не положено, – согласилась Марта. – Но иногда находит что-то, не могу объяснить…

Она замолчала, не закончив мысль. Михаил с невольным интересом разглядывал ее профиль. Опять потянулся за сигаретой, приоткрыл окно. Ветер сменился – дождевая вода потекла по коленям. Чертыхнувшись, он принялся закрывать окно, оставил лишь узкую щель. Марта повернулась, взгляды встретились. Не сказать, что это было неприятно, какие-то иголочки стали покалывать, онемел живот.

Продолжения не последовало, мозги еще работали. Падение беззащитного человека под колеса вагона до сих пор всплывало в памяти. И не важно, что другого выхода у нее не было, как убить Клауса. Текли минуты, складывались в часы. Дождь закончился в начале девятого, когда окончательно стемнело. Разошлись тучи, выглянула луна в окружении мерцающих звезд. В половине девятого сообщники покинули машину, пешком отправились на север. Риск был невелик. Отражение луны поблескивало в лужах, у сточных решеток еще бурлили воды. Ближе к жилым кварталам стали попадаться люди. Многие выходили погулять перед сном, лаяли собаки, обнимались парочки. Пешеходная улица, засаженная акацией, вывела на широкий бульвар. Там было людно, горела неоновая реклама, работали заведения. Слиться с населением не составило труда, Марта держала Михаила под руку. У ночного клуба, на фасаде которого извивалась неоновая красотка, толпилась молодежь. Отдыхающие выходили покурить, обнаружив, что распогодилось. Смеялись женщины, фальшиво пел мужчина. Мир наркотиков, пошлых развлечений и вседозволенности неумолимо разлагал людей загнивающего Запада. Оставалось дождаться полного разложения – и брать их теплыми.

Слиться с толпой оказалось несложно. Посторонних не задирали, не спрашивали, из какого района. У многих молодых людей присутствовал стеклянный блеск в глазах, движения были заторможены, а языки, наоборот, развязаны. К тротуару периодически подъезжали машины с шашечками. Кто-то садился, кого-то высаживали. Михаил среагировал – вытянул Марту из толпы, повлек к проезжей части, где остановился желтый «Ситроен», бросил водителю: «Кюрхаллее». Глупо хихикая, они загрузились в машину. Водитель недоуменно покосился: что за возрастная категория? Но комментировать не стал, повез по названному адресу. Пришлось обняться. Это тоже было странно. Марта что-то бормотала про излишнее опьянение, притворялась задремавшей. Таксист принюхивался – спиртным не пахло. Так и хотелось хлопнуть его по затылку. Можно подумать, только со спиртного людей развозит!

Кюрхаллее находилась в восточной части района Вильмерсдорф. Географически – почти центр Западного Берлина. Но небоскребы и шумные проспекты остались в стороне. Улочка освещалась фрагментами. У ее истока стояли многоэтажные дома, но к западу этажность снижалась, и с двадцатых номеров начиналось то, что в СССР с натяжкой назвали бы частным сектором. Дома стояли в стороне от дороги, имели символические ограды. На маленьких участках – газоны, кустарники. Здания имели какой-то «антиархитектурный» вид – угловатые, эклектичные, но это считалось нормой. Жилые строения выстроились в линию, за ними тянулась зеленая полоса, дальше – многоэтажки и оживленные улицы. Таксист остановился у 28-го строения, развернулся и уехал. Дальше шли пешком. В отдельных окнах горел свет, мелькали силуэты жильцов. Население ложилось рано и вставало рано. Все не как у людей: на родине Кольцова тоже вставали рано. Правда, ложились поздно.

36-й дом по Кюрхаллее был в глубине квартала. Строение невнятно вырисовывалось из мрака – что-то несуразное, словно слепленное из нескольких кубов. Но крыша над недоразумением архитектуры имелась. А также крыльцо, предполагающее вход в жилище. Над дизайном явно трудились люди, отвергающие стереотипы и при этом что-то пили и курили. Спешить было некуда, перешли на другую сторону, несколько минут изучали обстановку. Свет горел в двух окнах на боковой стороне. Еще что-то смутно переливалось слева от крыльца. Машины на парковке не было. А свет мог гореть всегда, отпугивая воров. По идее, в доме должна быть собака…

В районе царила тишина. Сквозного движения на Кюрхаллее не было – улочка упиралась в тупик. Дважды проехали легковые машины. Одна из них притормозила у соседнего здания, въехала на территорию. Вышли мужчина с женщиной, поднялись на крыльцо. «Милые бранились» – женщина что-то эмоционально выговаривала, мужчина помалкивал, видно, раскаивался, что женился на итальянке. Хлопнула дверь, ругань стихла. Пейзаж не менялся.

– Нет его дома, – предположил Кольцов. – Засиделся на работе, или возникли другие причины. Он же не обязан сидеть и ждать связного из КГБ?

– Мог бы и посидеть, – проворчала Марта. – Мне кажется, этот парень дома. Не знаю, как у тебя, а у меня нет информации о наличии у Эберхарта машины. До Фельдештрассе, где он работает, пятнадцать минут пешком. Пойдем, мы не можем ждать до утра.

Машина у Эберхарта имелась – черный «Фольксваген». Но мало ли… У крыльца Михаил задержался, стал осматриваться. Марта поднялась, позвонила в дверь. Никакой реакции не последовало.

– Тут открыто, – глухо сообщила она и запустила руку за отворот куртки. Приглашение в западню? Или милая привычка не запирать дверь?

– Марта, уходим, – выдавил Михаил. – Придем позднее, когда убедимся, что все в порядке.

Но она уже потянула дверь, вынула из-под куртки «Глок». Слушать умные советы было не в ее характере. Молодая женщина на цыпочках вошла в дом. Михаил чертыхнулся. Бросать ее тут? Он всматривался в темноту и не замечал ничего подозрительного. Паранойя разыгралась не на шутку. Он поднялся на крыльцо, вошел в дом. Не стал стоять в проеме, прижался к стене. В дальнем конце коридора блестели глаза Марты. Она подняла пистолет, прислушалась. На улице было тихо, к крыльцу никто не подбегал. Вырисовывались предметы обстановки, выход из прихожей в столовую, совмещенную с кухней, где был включен тусклый светильник. Может, нездоровится господину Эберхарту? Кольцов шагнул вперед, Марта вытянула руку, остановила: проход только людям с оружием. Она на цыпочках устремилась к проему, высунулась в столовую.

– Герр Людвиг! – произнесла она громко. – Это Хильда Оберман, ваша соседка! У вас открыта дверь, и я заволновалась! У вас все в порядке? Вы дома? Может, плохо себя чувствуете? И где ваша собака?

Вопросов было много, впрочем, для простодушной соседки – нормально. Марта зря старалась, в доме было тихо. Чувство опасности подступало к горлу, но остановить эту чертову бабу было уже невозможно! Она вошла в столовую, осмотрелась, перебежала к массивной кухонной тумбе, присела. Помещение было большим. Справа – обеденный стол, стулья, мягкое место для отдыха, телевизор. Слева – длинный и изогнутый кухонный гарнитур, разделочный стол, электрическая плита. Горел матовым светом светильник над раковиной – его мерцание и засекли с улицы. По курсу чернел еще один проем – непосредственно в жилые помещения. Марта перебралась к косяку, аккуратно высунулась, исчезла за проемом.

«Как тут насчет запасного выхода?» – мелькнула мысль. Кольцов последовал за молодой женщиной, за проемом снова прижался к стене. Без оружия было тоскливо. Видимо, гостиная – просторная, загибающаяся за угол комната. В дальнем углу был включенный торшер, который освещал в основном себя. Справа – выступ массивного камина. Нога уперлась в железную подставку. Михаил извлек из нее кочергу, словно саблю из ножен. Сомнительное оружие, но руку грело. Марта осторожно продвигалась вперед, обогнула кресло, за ним второе, прижалась к стене, чтобы скользнуть за угол. Михаил на цыпочках перебрался к ней. Немка была не из робкого десятка, это он уже понял. Но поработать над выдержкой и парой других качеств ей стоило. Марта оторвалась от стены, развернулась в прыжке на сто восемьдесят градусов, выставив ствол. В продолжении гостиной никого не было. По крайней мере, из живых. Она ругнулась, поскользнувшись, схватилась за стену. Михаил поддержал спутницу.

– Ты что?

– Не знаю, скользко, разлили что-то…

Посторонних здесь не было. Марта отошла, извлекла прямоугольный фонарик. Паркет был испачкан кровью! Застучало сердце, ведь чувствовал! Эберхарта убили? Зачем? Бежать теперь опасно, можно влипнуть на выходе… Марта, глухо и неприлично выражаясь, опустилась на колено. Луч света бегал по комнате. Оба застыли. Хоть бы что-то шевельнулось в окружающем пространстве! Слева, вплотную к двери, лежала мертвая собака – кажется, золотистый ретривер. Тот же лабрадор, только лохматый. Ему вспороли живот, и крови вытекло много. Каким-то чудом Марта на него не наступила. Оскалилась пасть, поблескивали мертвые глаза.

И хоть бы что произошло! Где все? Где Эберхарт (или его тело)? На втором этаже? Но в доме отсутствовал второй этаж. Слева, чуть дальше собачьего трупа, находилась закрытая дверь, видимо, в спальню. До нее не дошли, справа в углу, за пышной оконной драпировкой, Марта увидела женщину, лежавшую, подогнув колени, неестественно вывернув голову. Немолодая, с сединой в волосах, одетая в кофту и серую юбку. Крови не было, но пожилая особа определенно была мертва. В распахнутых глазах отпечатался страх. Видимо, загнали в угол и там задушили…

Находку осмотрели бегло – все понятно. Фонарик дрожал в руке Марты. Как-то не хотелось напоминать: ведь предупреждал, что может быть засада!

– Уходим, – прошептал Михаил. – Пока не началось… Через крыльцо не стоит, здесь должен быть черный ход…

– Подожди, – она упорствовала до последнего. – Нам нужен Эберхарт. По крайней мере, я должна знать, мертв он или жив. Потом не простим себе, если просто сбежим. Давай осмотрим дом до конца, в нем должны быть другие помещения…

– Марта, не сходи с ума… – Злость на эту упертую дурочку клокотала в груди. – Мы обо всем узнаем, но не сейчас. Это засада, вспомни улицу Рупенталь. Надо уходить…

Ага, в ночлежку для бездомных. Машину бросили, теперь даже в ней не заночуешь. Марта подошла к двери (в кабинет, в спальню, куда там еще?), невольно задумалась – может, в чем-то прав этот русский? Дверь внезапно распахнулась, ударила ее по груди. Марта отпрянула от неожиданности, но пистолет не выронила. Из соседнего помещения кто-то выскочил – проворный, невысокий, в темном бесформенном плаще. Марта сделала прыжок в глубину помещения. Загремели выстрелы. Стреляла не только она, но и тот, второй. Михаил метнулся к стене, и вовремя, возник еще один – с пистолетом на вытянутой руке. Кольцов ударил кочергой сверху вниз по предплечью. Движение инстинктивное, хотя и не помнил, чтобы обзаводился такими инстинктами. Незнакомец взвизгнул, пистолет из его руки выпал. Но удар корпусом Михаил проворонил. Завертелся тесный мир, перехватило дыхание. Опереться оказалось не на что, его отнесло в сторону, подломились ноги. Что-то из школьного урока физкультуры – лежа на спине, сгибаешь ноги в коленях и резко отбрасываешь их от себя. Кочерга потерялась, да и шут с ней. Незнакомец напоролся на пятки, полетел к стене, как ядро, выпущенное из пушки. Но оказался шустрым, снова бросился вперед. Майор не успел подняться. Два тела со сплетенными конечностями покатились по полу. От противника пахло чем-то кислым, он тяжело дышал. От удара в челюсть брызнули искры из глаз – тот как-то исхитрился и засадил локтем. Майор в долгу не остался, стал бить кулаком по почкам. Тот вздрагивал от каждого удара, но все же шел к своей цели, врезал кулаком с короткой дистанции – в район диафрагмы. Мир в глазах трещал, вибрировал, собирался рассыпаться. Михаил прекратил без пользы наносить удары, стал извиваться, резким движением бедер сбросил с себя «наездника». Но тот лез с каким-то извращенным упорством, бросился, выставив колено для упора, занес кулак. Кочерга вдруг оказалась в руке – она лежала рядом. Михаил нанес удар изогнутым концом, попал, кажется, в щеку. Кулак провалился в пустоту – в последний миг сумел отстраниться. Снова ударил, теперь сильнее – в висок. Противник всхрапнул, как загнанная лошадь, глухо выругался, почему-то по-английски. Возможно, показалось, в такие мгновения меньше всего разбираешься в языках. Третий удар вышел обоюдным – противник ударил Михаила в грудь, в ответ по его виску прилетела кочерга. Боль в груди у Кольцова была адская, что-то хрустнуло. Только бы не у него… Грудная клетка, кажется, выдержала, но проблемы с дыханием были налицо. Кислород в организм почти не поступал, горло сдавило. Противник завалился вбок, боевые действия прекратились. Михаил учащенно дышал. Как-то смутно отложилось в голове, что выстрелы давно стихли – забылось, что, кроме него и этого парня, в помещении был еще кто-то.

Превозмогая боль, Кольцов поднялся. В том месте, где лежала неопознанная мертвая женщина, шторы были слегка раздвинуты, в помещение просачивался лунный свет. Он сидел на коленях, не расставаясь с кочергой, приходил в себя. Боль переносилась, но в голове все смешалось. В доме было тихо, значит, пришли только эти двое. Вернулась способность передвигаться – пока на коленях, с упором лежа. Соперник по спаррингу мелко подрагивал. Михаил склонился над ним. Глаза незнакомца были полуоткрыты, из уголка рта вытекала жидкость. Под левым виском собралась лужа крови – значит, треснуло не у майора… Дрожь прекратилась, незнакомец застыл. По всему выходило, что он убил человека. Новость не вызвала душевного смятения. Второй лежал неподалеку – не шевелился. Там тоже все было в крови. Шевельнулась Марта Киршнер. Или почудилось. В голове прояснело от вспышки боли. Ахнув, он бросился к молодой женщине, застыл, оторопевший. Глаза Марты были широко раскрыты, одна рука отброшена, другой она прикрывала рану на груди, словно стыдилась. Михаил схватил ее за плечи, нагнулся. Марта не дышала, он бы почувствовал. Но Кольцов зачем-то проверил пульс, приложил ухо к груди. Что произошло? Выстрелили одновременно? Он пошарил по карманам, выудил зажигалку, осветил дрожащим пламенем безжизненное лицо. Оно казалось живым, только вдруг посерело, стало вялым. Он всматривался в ее лицо, словно надеялся, что Марта оживет, потом потушил пламя зажигалки, откинулся спиной на стену. Из полумрака проступали очертания мертвых тел. Все это было нереально, словно на большом экране. Он поднялся, ноги дрожали, взялся за стену. Потом нагнулся, поднял «Глок», из которого стреляла Марта, поколебавшись, сунул в карман. Схватят и найдут – хуже не будет. Хуже просто некуда. А защита, в свете последних событий, не повредит. Он медленно приходил в себя, включилась голова. Словно пчела ужалила в голову: ты почему еще здесь?! Убегай, прячься, а думать потом будешь! Держась за стенку, Михаил двинулся к выходу. Болела отбитая челюсть, ныла грудная клетка. Дыхание худо-бедно восстановилось.

Он пересек проем в обеденную зону – и встал как вкопанный. Сработали тормоза, напротив дома остановилась машина. Попятился обратно в гостиную, запнулся о кресло. Охватил страх – недостойный мужчины, подленький. Михаил заметался. В голове еще царил сумбур, мысли не выстраивались. Где-то обязательно должен быть запасной выход! Он стал тыкаться в стены, как слепой щенок, запутался в портьере, оборвал ее с гардины. За портьерой и оказался узкий коридор, он вел к задней двери. Люди в машине пока мешкали, в дом не рвались. Он протопал по коридору, подбежал к застекленной двери. Стекло было мутное, но все же сквозь него было кое-что смутно видно. Дверь запиралась на задвижку. Хорошо, что не успел ее открыть, заметил силуэты. Несколько человек подбежали к двери, скрипнула решетка для чистки грязной обуви. Дверь слабая, хорошенько дернешь – отвалится. Михаил попятился. Добро пожаловать в западню? Работа в КГБ, судя по всему, подходила к концу, карьерный рост отменялся, и заботиться о безопасности государства теперь будут другие…

Он кинулся обратно, отбросил чертову портьеру, закружился по гостиной. Второй этаж отсутствовал. С чердаками и подвалами история мутная. Он метнулся к угловому окну, кажется, наступил на руку мертвой женщине. Раздвинул шторы. На небе поблескивала луна. Ночь обещала быть ясной и, видимо, холодной. Кольцов подергал раму – что за странная конструкция? Ни крючков, ни шпингалетов. Чертовы европейцы со своими техническими придумками! Он зашарил по раме, готов был высадить стекло кулаком. Внезапно рама дрогнула, отъехала. Она откатывалась по направляющим, как дверь в купе! Свежий воздух наполнил легкие, стало легче дышать. Михаил вскарабкался на подоконник и в тот момент, когда с интервалом в секунду распахнулись обе двери и здание стало наполняться людьми, вывалился наружу. Высота для первого этажа оказалась приличной. Мокрая земля смягчила падение. Справа мелькали силуэты – несколько человек вбегали в здание. Забежали все, иначе пришлось бы тяжко. Пару мгновений Михаил сидел на корточках, пытаясь сориентироваться в новой реальности. Затем пробрался через стриженый кустарник, вышел на бетонную дорожку. Пробежал по ней, свернул, направился к смутно видневшимся строениям…

Прошло пятнадцать минут. Он вернулся к дому 36 на Кюрхаллее – как преступник на место преступления. Пришел в себя в каком-то глухом дворе, отряхнулся, очистил ботинки, истратив почти весь запас носовых платков. Саднила челюсть, по которой нанес удар ныне покойный товарищ. Дыхание восстановилось, но ребра болели. Михаил обогнул несколько зданий на тихой улочке, перебежал проезжую часть и вернулся по тротуару. Кусты скрывали наблюдателя. Он был здесь не один, выстрелы разбудили жильцов окрестных домов, люди наблюдали из окон, со своих участков, несколько человек вышли на тротуар, приглушенно переговаривались. В доме через дорогу горел свет, за шторами сновали люди. На подъездной дорожке стояли легковые машины. «БНД», – предположил Кольцов и вряд ли ошибся. Для опоздавшей полицейской машины места не нашлось, стражам порядка пришлось остаться на проезжей части и прижаться к бордюру. Переливался красно-синий маячок, создавая впечатление мрачноватой дискотеки под цветомузыку. Майор стоял неподвижно, подняв воротник куртки, всматриваясь через дорогу. Кто-то подбежал к машине, влез в салон. Заработала рация, а может, зарубежный аналог советской беспроводной телефонной связи «Алтай». У полицейской машины мелькали огоньки сигарет. Рядом тоже курили – ощущался сигаретный дым. На крыльце переговаривались люди. Некто выражал недовольство. Человек спустился с крыльца, размашисто зашагал к машине с мигалкой. Полицейские расселись, погас проблесковый маячок, автомобиль развернулся и покатил к началу улицы. Местным спецслужбам не удалось сохранить секретность. Сотрудники БНД прибыли сразу – кто-то и вовсе находился поблизости (но история с облавой на Рупенталь уроком не послужила). Жильцы, напуганные выстрелами, вызвали полицию. Копы приехали, когда в доме уже хозяйничали «смежники». Их даже на порог не пустили, поставили в известность, что работают спецслужбы, а все остальные могут катиться подальше. Есть угроза национальной безопасности, и не надо задавать вопросы. Вряд ли местная полиция сильно отличалась от советской милиции. Заморочки с обилием трупов и туманными перспективами их не привлекали. Значит, будет работать только БНД и примкнувшее к нему ЦРУ…

На освободившееся у тротуара место встал фургон «закрытого типа». Вошли трое с чемоданчиками и направились в дом. Возможно, эксперты-криминалисты в составе секретной службы. Будут осматривать место происшествия, снимать отпечатки пальцев и делать предварительные выводы. Перед глазами возникла живая Марта. Почему все так глупо, неожиданно, нелогично? Текли минуты. В доме продолжалась работа. Похолодало, ветерок забирался под воротник. Обозначился неприятный вопрос: где ночевать? О том, что будет завтра, даже не думалось. Шутка про «ночлежку для бездомных» обретала невеселый смысл. Майор не шевелился, ждал у моря погоды. В голове роились мысли: «Что случилось? Клаус Майнер был не в курсе ситуации с Эберхартом. Слить информацию мог только Вайсман – и, видимо, слил под воздействием физических и психологических истязаний. Трудно давать оценку этому человеку. Возможно, он держался до последнего. И даже факт, что держался, – иначе Эберхарта взяли бы еще днем без всяких сложностей. Отработал весь день в своем центре на Фельдештрассе, а информацию о его готовящемся предательстве получили, когда он уже ушел с работы? Отследить перемещения не смогли, может, в магазин заехал или в пивнушке завис. Вторглись в дом, чтобы взять теплым, когда придет. Решили не рисковать, у Эберхарта нюх на слежку, сразу почувствует наблюдение за домом. Собаку прирезали, когда она бросилась на посетителей. Что за женщина находилась в доме? Соседка? Домработница? Родственница, приехавшая погостить? Грубо работают спецслужбы, даже не выяснили, есть ли в доме посторонние. Или руки дрогнули, перестарались. Ждали хозяина в кабинете, кто-то объявился, поняли, что это не хозяин, но кто тогда? Решили взять чужаков без шума, но Марта стала палить… И что мне с этой версии, которых можно навыдумывать десяток?»

Хотелось курить, но не рискнул. Немцы поняли, что кто-то сбежал. Кочерга, измазанная кровью, открытое окно, примятая земля в том месте, где он спрыгнул. Вряд ли Марта одной рукой отбивалась кочергой, а другой стреляла из пистолета. Незнакомца будут искать, возможно, есть приметы, описание, даже подозрение, что он не немец. Для поиска используют все ресурсы, подключат секретных сотрудников, которые имеются в достатке у любой спецслужбы мира… Удавка на горле еще не сжималась, но уже неприятно терла. Человек, стоявший неподалеку, выбросил окурок в мокрую траву. Поступок возмутительный для немца, чем и привлек внимание. Мужчина был один, обычный зевака, например из соседнего дома. Покинул пенаты, чтобы посмотреть. Освещенность была неважной, но не сказать, что полностью отсутствовала. Он был невысоким, грузным, явно не молодым. Дышал тяжело, с каким-то подозрительным посвистом. Обрисовывался профиль – мясистый нос, тонкие губы. Голову закрывал капюшон. Мужчина держался за дерево, возможно, неважно себя чувствовал. Он медленно повернулся, двинулся прочь, заметно прихрамывая. Справа раздались голоса, которые отвлекли. Две женщины ушли с тротуара, под их ногами поскрипывал гравий, хлопнула калитка. Что-то напрягло, заставило собраться. Михаил уставился в спину уходящему человеку. Тот отдалялся, свернул влево, видимо, в проход между участками. Закружилась голова, приметы человека, осевшие в памяти, спроецировались на реальное лицо – пусть затемненное и видимое только в профиль. Стало трудно дышать. Он мог ошибиться, мало ли на свете похожих лиц? А вдруг нет? Михаил отправился по тротуару, прижимаясь к кустам, свернул – за оградой действительно имелся проход. Впереди покачивалась широкая спина. Кольцов держался на расстоянии. Субъект обернулся, ускорил шаг. Михаил чертыхнулся – а если вооружен, по дурости начнет стрелять? Переулок оказался коротким, субъект выбрался на относительно широкую улицу с электрическими фонарями. Он снова оглянулся. Оружия, слава богу, не припас. Михаил догнал его в освещенной зоне. Трафик еще не прервался, по дороге ползли машины. Разрешенная скорость была небольшой, водители соблюдали правила.

– Подождите, герр… – Кольцов догнал мужчину. – Не волнуйтесь, мне только спросить…

Субъект резко повернулся. Колючие глаза смотрели исподлобья. Правая рука находилась в кармане, и что-то подсказывало, что он не блефует и в кармане действительно оружие.

– Что вам нужно? – процедил сквозь зубы субъект. Глаза стреляли по сторонам – нет ли еще кого?

– Послушайте… вы же Эберхарт? Людвиг Эберхарт?

Лицо субъекта сделалось жестким, окаменело. Он начал вынимать правую руку из кармана. Пусть там и не пистолет, а что-то другое, все равно приятного мало. Майор схватил его за предплечье, сжал.

– Не надо, герр Эберхарт, прошу вас… Я не работаю в БНД… Вы просили встречу с сотрудниками КГБ, один из них перед вами… Майор Кольцов, центральный аппарат, 6-е Управление, прибыл в Западный Берлин специально для встречи с вами. Наша группа попала в засаду, понесла потери. Невредимым остался только я… Подождите, есть же условная фраза, вы сами ее дали… Я слышал, у вас сдается половина дома, не так ли?

Это и вправду был Эберхарт! Где носило человека – шут его разберет. Но из-под удара он вышел, пусть даже временно. Мужчина застыл, превратившись в статую. Отмирал постепенно, начал шевелиться, испытующе вглядываясь в лицо незнакомца.

– Нет смысла врать, герр Эберхарт, – добавил Кольцов, – работай я на БНД, к чему этот цирк? Вызвал бы подкрепление и отвез вас в камеру. Вас сдал, по моему мнению, ваш сообщник Отто Вайсман. Он не предатель, просто не выдержал физического давления.

– Кто еще с вами? – Глаза мужчины шныряли по закоулкам, он находился в сильном напряжении.

– Вы невнимательно слушаете, господин Эберхарт. Со мной никого нет, я сам чудом вырвался из капкана и сейчас нахожусь в интересном положении. В вашем доме засада. Они убили вашу собаку и какую-то женщину, ждали вас. Но пришли мы с коллегой, и их планы развалились. Перестаньте напрягаться, герр Эберхарт, я вам не враг. Вы просили связного – он перед вами. Штази здесь нет. Давайте отойдем в темноту, мы слишком заметны у этого фонаря.

Мужчина колебался, кусал губы. Он никому не верил, и в принципе Кольцов его понимал. В последний час герр Эберхарт пережил потрясение. Пусть он человек рискованной профессии, замыслил преступление по местным законам, и все же чувства понятны – в доме засада, ты загнан и окружен, и куда можно убраться с этой чертовой подводной лодки?! Эберхарт попятился, не вынимая руки из кармана, двинулся прочь, озираясь на каждом шагу. Кольцов последовал за ним. Уж теперь он этого парня не потеряет, не имеет права! Эберхарт прошел метров тридцать, свернул за кустарник. Здесь было темно, вполне приватно. У дороги горели фонари, проезжали редкие машины.

– У меня в кармане пистолет, – предупредил немец.

«Сомневаюсь», – подумал Михаил, но не стал возражать.

– Одно неверное движение, и я стреляю, господин незнакомец. Докажите, что вы именно тот, за кого себя выдаете. Знание пароля не убеждает. – Эберхарт отступил на пару метров.

Служебное удостоверение было спрятано в тайнике за подкладкой, в том месте, где ткань уплотнялась. Последняя ночь в Восточном Берлине была посвящена портняжным работам. Подкладка отрывалась с небольшим усилием. Напряглась рука Эберхарта в кармане. Он забрал удостоверение, отошел в зону недосягаемости, щелкнул зажигалкой. Долго изучал документ, а Михаил жадно разглядывал его лицо в зыбком пламени. Немец тяжело и прерывисто дышал – волновался, обрюзгшее лицо лоснилось от пота. Со зрением у него было не очень, и он поднес чекистские корочки ближе к глазам, прищурился. У человека были проблемы со здоровьем, он страдал одышкой.

– Вы опытный человек, – сказал Кольцов. – Много лет работаете с нашим братом, можете отличить поддельный документ от настоящего.

– Хорошо… – Эберхарт облегченно выдохнул, вернул корочки. – Скажите что-нибудь по-русски.

Кольцов сказал. И не просто сказал, а от всей души, по полной парадигме – трехэтажным и выше. Накопилось на душе. И всякие немцы его еще экзаменуют, вместо того чтобы поверить на слово! Досталось всем – чужой стране, службе федеральной разведки, лично господину Эберхарту – провались он к такой-то матери со своим неверием! И плевать на тонкую душевную организацию этого субъекта!

– Достаточно, герр Эберхарт? – сменил он злобный тон на учтивый. – Или что-то еще? Станцевать калинку с лезгинкой? Зачитать наизусть моральный кодекс строителя коммунизма?

– Нет, спасибо, я вам верю… – Эберхарт шумно выдохнул, взялся за грудь.

– Вам плохо? – насторожился Михаил.

– Нет, нормально… Сердце иногда пошаливает, доктор говорит, что мне нельзя волноваться. Возраст уже не тот, опять же эта проклятая жировая масса, от которой так и не смог избавиться… Вы уверены, что Лэсси и фрау Розенталь мертвы?

– Кажется, понимаю, о ком вы говорите… Мне жаль, но это так. Собака и женщина находились в доме, когда вторглись люди из БНД. Они действовали без подготовки, за домом не следили, полезли внутрь, не зная, что их ждет, то есть проявили полную профессиональную несостоятельность. Собака, видимо, залаяла, женщина подняла крик… Мне жаль, – повторил Кольцов. – Эта несчастная, которую они задушили…

– Мой боже, какая неоправданная жестокость… – пробормотал Эберхарт. – Наши люди не могли так поступить, я ничего не понимаю… Фрау Розенталь проживает на моей улице, очень добрая одинокая женщина. Муж умер от разрыва аорты, сын погиб четыре года назад в результате несчастного случая – он служил в армии ФРГ, скончался на полигоне в результате случайного подрыва боеприпаса… У нее есть ключ от моего дома, за умеренную плату она выводит погулять Лэсси, а также стирает и раз в неделю делает уборку. Мне некогда этим делом заниматься, да я и не знаю, с какой стороны подходить к пылесосу… – Он справился с волнением, глубоко вздохнул.

– Давайте уточним, герр Эберхарт. «На берегу», так сказать, во избежание возможных недоразумений. Вы работаете в разведывательном центре на Фельдештрассе, готовы сотрудничать с нашей страной. Ничего не поменялось? Вы владеете секретной информацией, которую согласны предоставить нашей стороне?

– Вы даже не представляете, какой информацией я владею, – усмехнулся Эберхарт. – Она сравнима с теми сведениями, которые доступны руководству центра в лице герра Баумана и нашим заокеанским кураторам – тому же Алану Робинсону или его заместителю Джеку Портеру…

– Ваша мотивация меня пока не волнует. Обсудим это позднее, если вы настроены обсудить данный вопрос. Полагаю, идеология здесь не замешана. Каким образом вы собирались предоставлять нам информацию? Это устные сведения, копии с документов, микропленка?

– Зачем же микропленка? – усмехнулся Эберхарт. – Шпионской аппаратурой пользуются наши агенты в вашей стране – например, в секретных инженерных организациях, которые вы называете почему-то «ящиками», – последнее слово Эберхарт произнес по-русски. – Лично я имею возможность использовать обычную аппаратуру, не припомню случая, чтобы меня обыскивали. В силе все перечисленные вами способы. Впрочем, сомневаюсь насчет копий с документов, это несколько смахивает на нахальство.

– Согласен. Вас интересуют деньги?

– Договоримся, – уклончиво отозвался немец. – Всех интересуют деньги. Даже тех, у кого они есть. Но я нежадный, бешеную оплату требовать не собирался. О чем мы с вами говорим, господин Кольцов? – Эберхарт негромко выругался. – Все кончено. За мной ведется охота. Возвращаться домой нельзя, на работе я уже не появлюсь – по крайней мере, в прежнем качестве. Из города меня не выпустят – у всех пограничников будет мое фото. А внешность мою, сами понимаете, изменить трудно. Хранить секретные документы дома или в других местах не имею привычки. Вы разговариваете с обреченным человеком, господин Кольцов. Мне осталось недолго гулять. Вы еще можете вырваться – вы молодой, мобильный, хорошо соображаете, а вот я…

– А вот падать духом, герр Эберхарт, не советую. Уверен, у вас прекрасная память, и она фиксирует пусть не все, но наиболее важные сведения. С соображением тоже все в порядке. Вам ведь удалось уйти от своих коллег.

– Всего лишь счастливая случайность. О том, что Вайсмана схватили и допрашивают, мне стало известно в четыре часа пополудни. Его не сразу раскололи – вы правы, Вайсман не предатель. Но и не герой. За какие идеалы он должен сносить удары по голове? Я чувствовал, чем это кончится, ушел с работы, сославшись на недомогание, сел в машину, поехал в Шпандау. Там ее оставил, вернулся на метро, до темноты сидел в библиотеке Врослау – там никто не тревожил, и было время подумать. Дворами и переулками вышел к своему дому, надеясь, что ничего страшного не произошло…

– Не отчаивайтесь, герр Эберхарт, вам помогут. И если понадобится, вывезут в восточный сектор. Даю слово офицера. В Западном Берлине, особенно на окраинах, много мотелей и небольших гостиниц, там мы сможем провести ночь, а потом навестим советскую резидентуру. Сразу ехать туда опасно – наши адреса тоже могли оказаться под ударом. Нужно всё проверить, понаблюдать, а делать это в темноте сложно. Прочесать за ночь большое количество мелких гостиниц БНД не сможет…

– Нет, это риск, – покачал головой Эберхарт. – Гостиницы исключены. В трех кварталах к западу от Потсдамерплац есть квартира моего хорошего знакомого. Когда-то мы работали вместе, сейчас Хьюго отошел от дел, занялся бизнесом, уехал на год в Брюссель. Он человек одинокий, оставил мне ключи от квартиры. Они всегда на связке вместе с моими ключами. Иногда я туда заезжаю – проверить, всё ли в порядке. В доме нет ни растений, ни животных, частые визиты не нужны. Это трехэтажный жилой дом на несколько квартир, в жилище моего знакомого ведет отдельная дверь с заднего двора.

– Это прекрасно, – сказал Михаил. – Но вас будут искать, вы об этом забыли? Поднимут адреса ваших знакомых, родственников.

– Про Хьюго никто не знает, – возразил Эберхарт. – Когда мы водили с ним знакомство, я работал в отделе по восточным секторам на Айхерштрассе. Это другая организация, другие люди. Теоретически до жилища Хьюго они доберутся, но для этого потребуется неделя. Там безопасно, поверьте. Пойдемте на соседнюю улицу, господин Кольцов, там есть стоянка такси…

Глава девятая

В машине Эберхарт беспокойно ворочался, сунул в рот какую-то таблетку, долго пытался ее проглотить, чему препятствовала сухость во рту. Кое-как проглотил, немного успокоился. Вышли за квартал до нужного места, двигались дворами, чтобы не попасться соглядатаям. Эберхарт отдувался, отмахивался от вопросов о самочувствии. Со здоровьем он явно не ладил, а последние события еще больше усугубили его состояние.

Город не вымер, иногда попадались люди, проезжали машины. Двое мужчин, идущих по своим делам, любопытства не вызывали. С фасада нужный дом не осмотрели, да и не хотелось – прошли через задний двор, Эберхарт поднялся на второе по счету крыльцо. Дверь не запиралась, отворилась с легким скрипом. Короткий коридор, вертикальные выступы в стене, что-то вроде ниши. Между массивными «пилястрами» находилась дверь в жилище. Вход был обособлен – в чем имелись свои плюсы и минусы. Эберхарт погремел ключами, впустил «гостя из заграницы». Включил свет и в изнеможении опустился в прихожей на пуфик, с наслаждением вытянул ноги.

– Не смотрите так, Кольцов, – проворчал он, – доживете до моих лет, попадете в передрягу – там и посмотрим, как будете себя чувствовать… Все в порядке, не нервничайте, тяжеловато просто после всего этого… Осматривайтесь, не стесняйтесь, здесь несколько комнат с кроватями, просторная кухня. В шкафу над плитой найдете кофе, если вас не смущает кофе перед сном. Лично я предпочту хороший английский чай – он там же, где и кофе. Гастрономического рая не обещаю, но загляните в холодильник, там должна быть кое-какая еда. Последний раз я приезжал сюда неделю назад, кое-что привез, словно чувствовал, что понадобится…

Он, кряхтя, как старый дед, добрел до ближайшей комнаты, кажется, лег, испустив душераздирающий стон. В квартире было пыльно, не ухожено, здесь давно не жили. Окна были плотно зашторены.

– Включайте осветительные приборы, не бойтесь, – проворчал из спальни Эберхарт. – Никто не прибежит, соседи знают, что квартира под присмотром.

Кухня отличалась большими размерами – мечта советских домохозяек. Михаил поморщился. За такую кухню супруга Настя душу дьяволу бы отдала. Центральное пространство занимала разделочная тумба – хоть мамонта разделывай. Дальняя стена увешана шкафами от кухонного гарнитура. Между шкафами висел на кронштейне компактный цветной телевизор. «Подумаешь, – фыркнул про себя Кольцов, – на его кухне тоже есть телевизор. А то, что не цветной, – так советским людям цветного и не надо». Кофе перед сном не пугал, и он поставил турку на плиту. Рядом – чайник с водой. В холодильнике лежали вакуумные упаковки с вяленым мясом. «Буффало» – гласила надпись на этикетке. Больше ничего интересного. Сыр изъела плесень, к йогуртам не приучен. Мясо «буйвола», импортированное из разлюбезных Соединенных Штатов, было будто резиновым, безвкусным, но все же условно относилось к съедобным продуктам. Михаил жевал его с отвращением, слил закипевший кофе в турку, стал заваривать чай.

Грузно вошел Эберхарт, он снял куртку, остался в «демократичной» вязаной кофте, в мятых брюках. Опустился на табурет, обвел пространство тяжелым взглядом.

– В холодильнике есть сыр…

– Считайте, что нет, – Кольцов сглотнул. – Заплесневел ваш сыр.

Эберхарт засмеялся – с пугающим надрывом.

– Доставайте, не бойтесь, он таким и должен быть. Это специальная плесень – пищевая. Так надо. Гурманы любят и ценят.

– Спасибо, без меня, герр Эберхарт. Плесень есть плесень, мы еще не докатились до такого убожества, предпочитаем свежие и здоровые продукты. В вашей стране это редкость, могу посочувствовать. Вот ваш чай. – Он выставил чашку на стол.

Эберхарт кивнул, потянулся к сахарнице.

– Не хочу настаивать, господин Кольцов, но вы зря переживаете о возможном провале вашей резидентуры. Мои коллеги вскрыли места залегания Штази. Я не мог вмешаться в эту разработку. О подпольных квартирах КГБ нашему отделу ничего не известно. Видимо, ваши люди действуют независимо от Штази – и это, безусловно, умно. Но настаивать не буду, разработкой ваших нелегалов могли заниматься другие структуры. Будем молиться, что эта задача оказалась им не по зубам… Вы верите в Бога?

– Одна из ваших коллег, правда, с другой стороны, вчера уже спрашивала об этом. Сегодня ее убили.

– Прискорбно. И что вы ей ответили? – Немец смотрел тяжело, одутловатое лицо принимало какой-то библейский образ.

– Не верю.

– Хорошо вам… – Эберхарт взялся за чашку, осторожно отпил. – В шкафчике за вашей спиной есть виски. Это хорошая марка – «Джек Дениелс». Сомневаюсь, что в вашей стране пьют виски, но я бы рекомендовал…

– Забудьте, Людвиг. Сам не буду и вам не дам. Спиртное не лечит. Пейте чай и ложитесь спать.

– Знаю, знаю, – натужно улыбнулся немец. – В вашей стране говорят… Дословно не помню, но смысл такой, что утро умное, а вечер – глуп, и его надо быстрее пережить…

– Да, вы ухватили суть, – кивнул Михаил. – Работа, ориентированная на СССР, пошла вам на пользу. Вы сказали, что куратор вашей конторы от ЦРУ, некто Алан Робинсон, находится в Западном Берлине?

– Я такого не говорил, господин Кольцов, но он действительно находится в Западном Берлине, и сегодня утром мы встречались на Фельдештрассе. К сожалению, разговора не вышло, Робинсон спешил…

– Вы знаете, где он живет?

– Боюсь, этого никто не знает, в том числе мой непосредственный босс Вильгельм Бауман. Ходят слухи, что он перевез в Западный Берлин семью и в ближайшие полгода назад в Штаты не вернется. И в СССР не поедет – его там взяли на карандаш. Чем вызван интерес? Собираетесь похитить Робинсона?

– Да, у меня же целая армия секретных боевиков, и возможности девать некуда… Вам знакома фамилия Поплавский?

– Еще как, – хмыкнул немец. – БНД считает эту операцию своим большим успехом – вырвали Поплавского буквально из клешней КГБ и перевезли в безопасное место. Инженер, высококлассный специалист, автор и участник ряда серьезных разработок Советского Союза. Ракетные пусковые установки, станции радиоэлектронной борьбы, современные огнеметные системы, до которых западная наука еще не додумалась… Поплавский тоже находится в Западном Берлине. Лично не знаком. Его прячут. Если где-то и возят, то с охраной. Сочувствую вам, Кольцов, но знания и опыт Поплавского просто находка для западного военно-промышленного комплекса. Не случись эта мерзкая история с Вайсманом, о привлечении к делу которого я уже жалею, имелись все шансы познакомиться с Поплавским. А дальше, как говорится, варианты…

– Неприятная история, согласен, – вздохнул Кольцов. – Повторяю, вас вытащат… Как насчет аванса, герр Эберхарт?

– Думал уж, не спросите, – усмехнулся собеседник. – Ладно, долгий срок в тюрьме я уже заработал, хотя еще не совершил ничего предосудительного. Что вас интересует? Жест доброй воли, так сказать. Центральный аппарат Штази, исследовательский отдел, некто Вальтер Шульц – попался на «ухаживаниях» за малолетним ребенком, что было тщательно заснято. Полтора года передает информацию нашему человеку в Восточном Берлине. Институты в Зеленограде, связанные с вашим ВПК? Пожалуйста, институт полупроводников, заместитель директора Каргополов… – Эберхарт с усилием, но почти без ошибок произнес фамилию. – Он был завербован сотрудницей французского посольства Мадлен Куртье в феврале восьмидесятого. Женщина представилась членом французской компартии, хвалилась отцом – участником антифашистского Сопротивления. Кстати, ее отец действительно был антифашистом, но к завершению вечера в ресторане Каргополов на это плевать хотел. Теперь он просто не может все бросить, вынужден сотрудничать. Омское конструкторское бюро «Трансмаш». Вы рассекретили Поплавского, его заместителя, но совершенно не обратили внимание на некую Соколову – руководителя конструкторско-технологического отдела. Ее завербовали отдельно, первые двое просто не в курсе, что женщина тоже работает на нас. Предоставленная ей информация просто обесценила ваши передовые разработки в области систем заряжания пусковых установок, входящих в ЗРК. Что-то не так с вашим общественным строем, господин Кольцов. Завербовать вашего человека – не проблема. Верность идеалам – ложь. Чем образованнее работник, чем больше он достиг в профессиональном плане, тем легче его привлечь на свою сторону. Я не злорадствую, это факт, на который вы должны обратить внимание. Ваша страна внушает страх, но она больна – больна от пяток до макушки. Ваша идеология уже не работает, она мертва.

– Но все же вы выбрали именно эту страну, – подметил Кольцов, – несмотря на все ее болезни. В чем мотив – в двух словах?

– В двух не получится, – Эберхарт через силу улыбнулся. – Простая обида, которая выжгла болезненную язву… Это не важно. Обратной дороги нет.

– Ну, отчего же, – возразил Кольцов. – Минуту назад обратная дорога была. Вы никого не предали, секретную информацию не разбазаривали. Были только намерения – а это лучше, чем само преступление. Наняли бы хорошего адвоката, и он бы разнес обвинение в пух и прах. Работу бы не сохранили, но на свободе остались. То, что вы рассказали о Соколовой и Каргополове, – так, недоказуемое утверждение. А про Шульца я уже знал. Поймите правильно, Людвиг, я не призываю вас сдаться, но все же хорошо обдумайте, чего вы хотите.

Дальнейшая беседа как-то не клеилась. Эберхарт мрачно смотрел на дно опустевшей чашки, лицо его, казалось, становилось расплывчатым, обретало землистый оттенок. Он поднялся, пошатываясь, удалился в спальню, затворил за собой дверь. Михаил допил кофе, несколько минут посидел в задумчивости, потом покурил у открытой форточки. В спальне что-то упало, кажется, стул, приставленный к кровати. Он вышел из оцепенения, вскинул голову. Что такое? Спина похолодела. Он бросился из кухни, вбежал в комнату. Горел светильник, закрепленный на стене. Постель Эберхарт не разбирал и одежду не снимал, возможно, не успел. Никого еще не доводили до добра тяжелые думы! Стало плохо с сердцем. Кровь отхлынула от лица, мужчина стал задыхаться. Он пытался привстать, схватился за спинку стула, повалил его. Сам не удержался, рухнул обратно в кровать, только ноги остались на полу. Блуждали и закатывались глаза, человеку не хватало воздуха.

– Что с вами, Людвиг? – Михаил бросился к нему, стал трясти. Самого охватила дрожь, холод растекался по конечностям.

Диагноз был предельно прост – обширный инфаркт. На фоне переживаний и всего такого. А «все такое» явно возникло не сегодня. Мужчина выглядел нездоровым с самого начала. Эберхарт пытался приподняться, что-то хрипел, но слова уже не различались. Михаил бросился к выключателю, зажег верхний свет. Метнулся к спаренному комоду у окна, стал выдергивать ящики. Что-то похожее на аптечку лежало в третьем снизу ящике. Он стал перебирать таблетки, в которых ни черта не соображал. Где же популярные валидол, корвалол, что там еще? К черту! Все необходимое должно быть у Эберхарта при себе! Он выбросил коробку с лекарствами, стал обшаривать его карманы, даже нашел какой-то початый стандарт с надписями на латыни. Но все это было бесполезно. Дрожь прошла, прозвучал какой-то шамкающий вдох. А в следующий миг Эберхарт уже не дышал. Лицевые мышцы перекосили лицо, в глазах застыла пронзительная тоска. Михаил похолодел. Предательская слабость заставила опуститься на колени. Он не верил своим глазам, не отдавал себе отчета. Но понимание приходило, в душу забиралась безысходность. Он оказался у разбитого корыта. Эберхарт умер, так и не став шпионом КГБ…

Впрочем, агентом он бы и так не стал. Его искали все спецслужбы Западного Берлина, и вовсе не затем, чтобы поощрить. Но рассказать он мог многое, озвучить имена, прояснить аспекты деятельности БНД против Советского Союза. А это стоило дорогого.

Михаил поднял на кровать ноги мертвеца, зачем-то укрыл его пледом. Еще побыл немного рядом с ним. Увы, отыграть назад в этой жизни можно все, кроме смерти. Он выключил свет, вышел из комнаты, плотно притворив дверь, побрел на кухню. Покинуть квартиру было выше его сил. Куда уходить? Вяленая «буйволятина» не лезла в горло. Выпил чаю, покурил у окна, отрешенно созерцая темноту. Потом покинул кухню, прошел на цыпочках мимо комнаты с мертвым человеком, забрался в какое-то дальнее помещение, где имелась тахта, частично разделся, лег. А вот теперь этот долгий день закончился окончательно – самый безумный день в его жизни. События вспыхивали перед глазами, наслаивались друг на друга. Мелькали лица, живые, мертвые (в большинстве, конечно, мертвые). Проявлялось миловидное женское лицо, обрамленное светлыми волосами. Провалился в сон как в небытие…

Утро было мглистым, пасмурным, за окном моросил дождь. Тучи перегруппировались, надвигались с севера. Состояние было омерзительным, разболелась челюсть, по которой вчера славно перепало. Но спасибо, что живой… Уже рассвело, сквозь шторы просачивалась серая муть. Ночью никто не тревожил. Первым делом он заглянул в «покойницкую». За прошедшую ночь Эберхарт живее не стал. Лицо обострилось – словно похудело. Запаха еще не было, но кожа кое-где покрывалась пятнами. Начиналось разложение. Подавив тошноту, Михаил плотно закрыл дверь, отправился на кухню. Заварил кофе, включил зачем-то телевизор. Местный телеканал передавал криминальные новости. Диктор бодро отчитывался перед телезрителями о произошедшем за сутки. Вооруженное ограбление магазина на Дерекштрассе – все живы, но ювелирные изделия пропали, и на поиск преступников брошены лучшие силы полиции. В грузовом автомобиле «Мерседес», перевозившем продукты питания из Западной Германии в Западный Берлин, обнаружена партия наркотиков. Вредные вещества благополучно конфискованы, ведется поиск преступников. Из Шпрее под мостом спасатели извлекли чемодан, в котором лежал сложенный пополам женский труп. Тело отправлено в морг на экспертизу, а следственный отдел пытается выяснить имя потерпевшей и обстоятельства, приведшие к трагедии. О вчерашних событиях, связанных со стычками БНД и Штази, – ни звука. Словно не было переполоха на Рупенталь с несколькими трупами, раздавленного под колесами тепловоза мужчины, бойни на Кюрхаллее. Власти Западного Берлина берегли нервы своих граждан. Оставалось надеяться, что тело в чемодане принадлежит не Марте Киршнер…

Он выпил половину чашки, извлек из холодильника «испорченный» сыр, отрезал часть. Продукт был странный, разваливался во рту, мощно отдавал плесенью, но желания выплюнуть его изо рта, в принципе, не возникало. Михаил жевал пористую рыхлую массу, запивал кофе. Криминальные новости закончились, пошла реклама. Замелькали слащавые лица детей и взрослых, актеры расхваливали какие-то соки, лекарства, пылесосы. Надоело. В Советском Союзе практически не было рекламы. Зачем? Глупый пережиток буржуазного строя. Он выключил телевизор, постоял у окна, созерцая сгущающуюся облачность. По стеклу стекали дождевые капли.

Он принял душ за клеенчатой занавеской в ванной комнате, отыскал в навесном шкафу станок для бритья, соскреб щетину. Челюсть после вчерашнего «прилета» смотрелась неважно, синь расползлась по подбородку. Все это было крайне неприятно. Но не пудриться же. Одежда после вчерашних похождений превратилась в жалкое зрелище. На куртке и брюках чернели пятна. В доме проживал, слава богу, мужчина, причем одинокий – следов пребывания рядом женщины не нашлось. Шкаф с одеждой находился в дальней комнате. Михаил сменил белье, влез в темно-серые джинсы хваленой фирмы «Ливай Страусс», натянул через голову немаркий пуловер. Обувь оставил свою, хорошенько ее почистил. В шкафчике в прихожей висела куртка из дорогой замши. Примерил – понравилась. Мелькнула смешная мысль: написать записку – мол, не вор, попал в тяжелую жизненную ситуацию, все верну и компенсирую издержки. Перед уходом не сдержался, снова заглянул в спальню. По комнате струился неприятный запах – пока еще слабый, но что начнется через несколько часов? На лице мужчины, на которого возлагались большие надежды, все больше образовывались пятна.

Михаил вышел из комнаты, помялся в прихожей у закрытой двери. Оставалось еще одно дело, в принципе несложное. Он снял телефонную трубку. Гудок проходил – аппарат работал. Телефон был кнопочный, для советских людей – диковинка. Номер полиции, кажется, 110. Откашлялся, набрал несложную комбинацию цифр. Отозвался диспетчер. Коверкая голос, усиливая акцент, Михаил назвал адрес, сообщил о трупе, добавил, что смерть некриминальная, и повесил трубку. Больше в этой квартире ничто не держало. Эх, знал бы господин Эберхарт, какое важное дело он отправил коту под хвост…

Упомянутое животное мяукнуло, когда он резко вышел в «тамбур» и захлопнул дверь. Бросилось к входной двери, ударилось тельцем и затаилось в темноте. Откуда взялось? Не важно. Кошки всегда откуда-то берутся. Спина похолодела. К крыльцу подходили несколько человек. Шоркали подошвы. Не мимо шли, а именно сюда. Он запаниковал. Машинально надавил на дверь, чтобы укрыться в квартире. Поздно, сам ее захлопнул, а ключа не было. Завертелся, обнаружил нишу справа от двери, втиснулся в нее, прижался к стене. Холодный пот стекал по позвоночнику. Кого еще черти принесли? Вряд ли это дворники, курьеры или водопроводчики. Эберхарт уверял, что квартиру его приятеля могут вычислить не ранее чем через неделю, а прошла всего ночь. Умеют работать, черти, когда не надо…

Он стоял, не дыша. Распахнулась входная дверь, ругнулся мужчина, наступив на убегающую кошку. Животное с визгом выкатилось на улицу. Ругались почему-то по-английски. В тамбур с улицы вошли несколько человек, приблизились к двери. Один нажал на кнопку, в недрах квартиры прозвенел звонок. Подождали, еще раз позвонили. Незнакомцы мялись под дверью, сопели. Им ничто не мешало сделать пару шагов и заглянуть в нишу. Удушливый страх душил горло.

– Работай, Фрэнк, – проворчал мужчина.

Что-то заскрипело в замке – работали отмычкой. «Англосаксы! – осенило майора. – Братцы кролики из ЦРУ – кураторы и надзиратели над местными спецслужбами! И вчера они же работали. А я удивлялся, почему такое количество жертв? И Эберхарт удивлялся. Немцы так не поступят, не станут убивать, особенно непричастных, вроде той же фрау Розенталь. А церэушникам плевать, с них грехи уже списаны, пусть за их деяния отвечает директор Центральной разведки Уильям Джозеф Кейси! Вскрытие же замка без ордера – вообще не тема».

В замочном устройстве что-то отвалилось, звякнула пружина.

– Джерри, остаешься здесь, мы с Фрэнком – в квартиру…

Двое вошли, закрыли дверь. Секунды, казалось, колотили кувалдами по черепу. Оставшийся на стреме шевельнулся, переступил с ноги на ногу. Через несколько мгновений обнаружат труп, ситуация изменится… Михаил стиснул кулак – уже не привыкать калечить и убивать представителей западных разведок… Но гора сегодня сама пошла к Магомету – Джерри сместился в сторону и заглянул в нишу. Это был лысоватый субъект. Он жевал резинку, челюсти монотонно ходили взад-вперед. Кольцов ударил его в живот, вложив в удар всю ненависть к поработителям угнетенных народов. Джерри прекратил жевать, выпучил глаза. От второго удара он подавился жвачкой, разжалась рука, выпал сложенный полуавтоматический зонт. Джерри беззвучно хлопал ртом. Третий удар отбросил его к стене, выбил дух. Мелькнула мысль: «Перестрелять из «Глока» тех двоих, чтобы больше не гадили». Самое время затеять «горячую» войну. Но нет, не стоило, пусть продолжается «холодная», к ней привыкли, кому-то даже комфортно в этом затянувшемся противостоянии… Джерри сползал по стенке, закатывая глаза. Михаил схватил его за шиворот, придержал, чтобы не гремел при падении, осторожно пристроил на полу. Из квартиры донесся шум. Пошла жара в баню… Кольцов подхватил оставшийся без хозяина зонт, заспешил к выходу. В заднем дворе никого не было, даже кошки. Бежать не стоило. Но может же человек торопиться по своим делам? Бодрым спортивным шагом он пересек двор, свернул в ближайший проулок. Дождь разгулялся, промокала дорогая замша. Зонт раскрылся над головой, как купол парашюта. Мимо шли какие-то люди, тоже под зонтами. Широким шагом Михаил добрался до следующего проулка, двинулся в просвет между оградами и только на следующем повороте облегченно выдохнул и взял курс на шумную улицу…

Положение складывалось невеселым. Бурю с ветром, швыряющим потоки воды, майор переждал под навесом универмага, а когда дождь стал косым и захлестал по ногам, вошел в фойе. Там толпились люди, тоже пережидали непогоду. Шушукались девушка с парнем, обмениваясь влюбленными взорами. Сексуальная революция уже отгремела (впрочем, Кольцов не ориентировался в ее этапах) – на людях старались не облизывать друг друга. Чинно дожидались окончания дождя пенсионеры. С интересом поглядывала на майора КГБ женщина бальзаковского возраста, и он поймал себя на мысли: «А почему бы нет? Может, познакомиться с местной вдовушкой, втереться к ней в доверие и отсидеться у нее до лучших времен?»

Дождь не стихал. А когда наконец закончился, погода все равно не давала спуска – ощутимо похолодало. Электронный термометр на здании полицейского участка показывал шесть градусов по Цельсию – слава богу, с плюсом. «Вдовушки» дорогу не переходили. Больше часа он провел под куполом универмага, бродил по отделам. Покупок не совершал, просто смотрел, настраиваясь на нужный лад. Товарное изобилие было налицо, и цены особо не кусались. Одежда и обувь на любой вкус и со всех континентов, бытовая техника – стиральные машины, холодильники, телевизоры, диковинные видеомагнитофоны, которые в западном мире давно стали нормой. Все это можно было купить, заплатив деньги, – прямо на месте, не вставая в очередь, не записывая ручкой номерок на ладони. Это раздражало. Германия проиграла войну, тридцать семь лет назад была самым нищим государством Европы, кое-как восстановилась. Откуда эти роскошь и изобилие?

В питейном заведении на улице Урденштрассе в восточных кварталах округа Вильмерсдорф не только поили, но и кормили. Люди приходили греться, заказывали грог, общались. Голод усилился, и Михаил рискнул. Свободным оказался только столик возле барной стойки. Бармен взглянул на посетителя как на пустое место, официант неспешно удалился, чтобы принести заказ. Настроение было хуже некуда. Он остался один, все попытки выполнить задание оборачивались провалами. В БНД знали его приметы (Джерри точно разглядел), к поискам лазутчика подключат полицию. Вайсман сдал его наверняка, и если среди трупов не было офицера КГБ, то это именно он. На претензии со стороны властей советские органы могли лишь отмахиваться: дескать, не сочиняйте. Но если его схватят и предъявят общественности, будет хуже. Засылку шпиона все равно не признают, но и помощи уже не будет, даже Рылеев ничего не сделает. Придется до скончания века гнить в немецкой кутузке…

Михаил поглощал доставленную рыбу с овощами, запивал пивом. Рассиживаться не стоило – следовало набить желудок и уйти. На улице опять усилился дождь, капли стучали по стеклам, завывал ветер. Над барной стойкой работал телевизор. Фоторобот «бродячего» майора КГБ, к счастью, не показывали. Девушка с милой улыбкой зачитывала прогноз погоды. Берлинцам не стоило огорчаться: непогода продлится недолго. Уже завтра с утра обещали ясную погоду и даже незначительное потепление. С очередным порывом ветра распахнулась входная дверь, вошли двое в полицейской форме – мрачные, мокрые. Они прошли по залу, поглядывая на присутствующих, расположились у стойки. Сжалось сердце. Кольцов не менялся в лице, тянул пиво, проклинал себя за то, что не ушел раньше. В тарелке остались только кости. Выпивать офицеры не собирались, попросили у бармена кофе. Загудела кофейница, густой напиток стал неспешно наливаться в чашки. Полицейские сидели на барных стульях лицом друг к другу, вполоборота к залу. Они лениво беседовали, потом повернули головы. Дернул же черт усесться рядом с барной стойкой! Впрочем, больше негде. Один из блюстителей порядка мазнул взглядом по лицу сидящего рядом человека, отправился дальше. Потом вернул глаза на исходную, всмотрелся.

– Герр, у вас все в порядке? – участливо спросил он.

– Простите? – не понял Михаил.

– Я вот это имею в виду. – Страж порядка коснулся челюсти (хотя на себе не показывают). – Вы подрались? На вас напали? Может, стоит чем-то обработать пострадавший участок?

Как вы любезны, черт возьми! Стоило все же прикупить пудру в женском отделе косметики и парфюмерии. То, что казалось смешным и неприемлемым час назад, превращалось в необходимость. Кожа холодела, но слепить располагающую улыбку все же удалось.

– Все в порядке, офицеры, поздно вчера вернулся домой, жене не понравилось. Она у меня такая ревнивая…

– Серьезно? – удивился полицейский. – Вас избила собственная жена? Герр, вы хотите подать заявление в полицию?

– О нет, что вы, – замотал головой Кольцов. – У нас с Гертрудой превосходные отношения, мы так трогательно любим друг друга, просто иногда она срывается…

– Дал ей повод, приятель? – подмигнул полицейский. – Адюльтер? Долгие посиделки с товарищами в баре? Ладно, не отвечай, дружище, это твое личное дело.

Про права человека Михаил уже где-то слышал. Задерживать людей без повода полицейские не могли. Для проверки документов тоже требовались основания. Со спецслужбами сложнее, тех отсутствие формальностей не смущало. А еще имелось подозрение, что свобода слова, демократия, соблюдение прав человека, восхваляемые западной пропагандой, – такая же ширма, как пресловутая свобода слова в СССР. Второй полицейский помалкивал, его насторожил акцент посетителя заведения. Посмотрев на часы, Михаил ужаснулся, сунул купюру под пивную кружку, распрощался с полицейскими и стал протискиваться к выходу. Стражи порядка задумчиво смотрели ему в спину, но не останавливали.

Снова уходил подворотнями. Береженого бог бережет. День тянулся какой-то медлительной каракатицей. Сливаться с населением буржуазного анклава в принципе удавалось. Два часа он просидел в кинозале развлекательного центра на одной из улиц района Шарлоттенбург. Показывали комедию с Бельмондо. То же самое, что в СССР, только дубляж немецкий. Артист кривлялся, хихикали зрители, которых набралось едва ли ползала. На два часа удалось расслабиться, даже вздремнуть. Дельные мысли в голову не приходили. К вечеру дождь утих, но сильно похолодало. Создавалось впечатление, что в любую минуту мог повалить снег. Подступали сумерки, но день еще не кончился. Гудела Курфюрстендамм – главная магистраль Западного Берлина, аналог парижских Елисейских Полей. Проезжие части разделял широкий бульвар, засаженный деревьями. Каждый дом был отдельным архитектурным творением. Зажигались витрины, вспыхивали рекламы. В мельтешащем царстве неона разболелась голова. По проезжей части в несколько потоков ползли машины, выделялись ярко-желтые двухэтажные автобусы. Вся вычурность и аляповатость западного мира сконцентрировались на этой городской артерии.

Майор брел по тротуару вместе с остальной праздной публикой, глазел на витрины. Работали модные магазины одежды, зазывали кричащие витрины. На перекрестке мялись проститутки – фривольно одетые, в вызывающих колготках, коротких плащах, наброшенных на кофточки с откровенными вырезами. Идеализмом Кольцов не страдал, подобная гадость существовала и в Союзе, в тех же гостиницах «Интурист», в других местах «массового скопления» иностранцев и небедных сограждан, не отягощенных нормами морали. Но в Союзе проституция находилась вне закона, девиц гоняла милиция, «буржуазный пережиток» держали на контроле. И если путаны и работали, то старались это делать скрытно.

На другой стороне перекрестка функционировали вечерние заведения, гуляла молодежь. Охранник вывел на улицу наркомана с мутными глазами – тот непроизвольно дергался, смеялся безобразным смехом. Кто-то сердобольный подвел его к скамье, оставил. Люди шли мимо чуда природы, и только когда у наркомана поникла голова и потекла пена изо рта, позвали полицейский патруль.

В какой-то момент спина покрылась потом, словно кто-то пристально его разглядывал. Кольцов напрягся – почему бы и нет? Его искали, иллюзий на этот счет он не питал. Соглядатаи повсюду в этом двухмиллионном муравейнике… Он обернулся. Вроде ничего тревожного, гудел транспорт, по широким тротуарам текли берлинцы и гости города. Только один субъект в светлом плаще, идущий сзади параллельным курсом, как-то торопливо отвел глаза, уставился в витрину супермаркета алкогольных напитков. Это могло ничего не значить. Но нервы уже шалили. Михаил вошел в соседствующий с супермаркетом продуктовый магазин, имеющий два выхода на одну дорогу, прошел сквозь стеллажи, протиснулся между кассами и вышел на улицу. За углом в Курфюрстендамм вливалась безымянная улочка. Он спешил, оглядывался. Никто не шел. Но это ничего не значило. Майор миновал арку, свернул во двор, бросился наперерез таксомотору, выползающему с парковочного места. Остановил его, влез в машину…

Хвоста не было. Он неустанно озирался, привлекая внимание водителя. Стал обшаривать карманы – так, на всякий случай. У спецслужб имелись хитроумные уловки. Могли засечь объект, воздержаться от немедленного захвата, подложить в карман «жучка» (что несложно в условиях толчеи). Вдруг приведет к сообщникам? Посторонних предметов в кармане не было. За площадью Брайтшайдплац улица Курфюрстендамм переходила в Тауэнцинштрассе. Таксист свернул на светофоре и стал искать короткий путь. Уже смеркалось, когда Кольцов выбрался из машины недалеко от Шпандауэрдамм, расплатился. Полквартала прошел пешком, успокоился. В этом районе находился знаменитый дворцовый комплекс Шарлоттенбург – бывшее убежище бранденбургских курфюрстов, прусских королей, а ныне дворец-музей, памятник эпохи барокко. Купол дворца, проступающий в сгущающихся сумерках, считался одним из символов Берлина. Вокруг дворца простирался парковый ансамбль. Повышать свой культурный уровень настроя не было.

Михаил прошелся вдоль ограды, покурил в уютном скверике. Через несколько минут опять вошел в городские кварталы, миновал действующую протестантскую церковь, возведенную в романском стиле, свернул на узкую опрятную улочку, мощенную булыжником. Потянулись трехэтажные строения, не блистающие роскошью, – с запутанными переходами и галереями. Здания оснащались номерами, улочки – указателями. За пределами бетонных дорожек чернели вспаханные клумбы – за ними ухаживали, видимо, жильцы. Старенькая женщина – сморщенная, сутулая, но с модной завивкой и в дорогих очках – свозила с пандуса инвалидное кресло, в котором восседал похожий на Кощея дед, очевидно достопочтенный супруг. Судя по орлиному взору и поджатым губам, во Вторую мировую он служил не менее чем в войсках СС. Михаил учтиво поздоровался, придержал коляску, помог перекатить ее через порожек. Старушка сухо поблагодарила, но смотрела зорко. Старик же ничего не замечал, был весь в себе.

Михаил поднялся по короткой лестнице, вышел в открытую галерею. Жилище под номером 15 находилось в конце прохода. Дверной звонок отсутствовал, пришлось стучать. Открыл колоритный тип – сравнительно молодой, лысоватый, в очках. Рубаха в «канареечную» клетку смотрелась странно. Бриджи ниже колен – еще причудливее. Он носил мохнатые тапки с глазами и ушами кокер-спаниеля – подобный предмет обуви Кольцов не надел бы даже под страхом расстрела. Недостаток растительности на голове компенсировали волосы на ногах. Экстравагантный облик жильца дополняла курительная трубка, вставленная в зубы. Из последней вился дымок. Мужчина вынул трубку изо рта и с интересом воззрился на посетителя.

– А, знаю, – сказал он. – Вы владелец машины, которую я вчера задел, выезжая со двора. Заметьте, я не скрылся, оставил свои координаты под стеклоочистителем. Обязуюсь возместить ущерб, который, сами понимаете, минимален.

– Боюсь, я по другому делу, – учтиво сказал Кольцов. – Господин Вайзингер? Вам привет от вашей двоюродной сестры, проживающей в Кельне.

Имелось подозрение, что никакой сестры у советского резидента нет. Мужчина изменился в лице, приподнялись брови.

– Да вы что? – он расплылся в лучезарной улыбке. – И как там моя Матильда? Цветет, как и все ее орхидеи в оранжерее? Проходите, прошу вас. – Он отступил, а когда Кольцов вошел в квартиру, выглянул в коридор и запер дверь. Окинул насмешливым взглядом гостя, перешел на русский язык: – А вы неважно выглядите, Михаил Андреевич. Непростые выдались сутки?

– Потрясающие, – пробормотал Кольцов. – Вы много знаете, господин Вайзингер… простите, не знаю вашего имени.

– Рихард, – представился экстравагантный мужчина. – Просто Рихард. И никаких аналогий с товарищем Зорге, прошу вас. Это уже не смешно.

– Не опасно говорить по-русски? – Михаил осмотрелся.

– Не опасно, – уверил Рихард. – В этом доме изоляция как в барокамере. Строители перестарались. К тому же ваш немецкий, Михаил Андреевич, мягко говоря, несовершенен. Подтянуть вам его надо.

– Или никогда больше не приезжать в Германию, – буркнул Кольцов.

– Или так, – согласился нелегал. – Не удивляйтесь, что я осведомлен о некоторых аспектах. Телефонная линия не прослушивается. А если бы и прослушивалась, то на этот случай установлен хитрый прибор, пресекающий все попытки подслушать. Связь – через Нюрнберг, где работают сотрудники нашего торгового представительства. Они и загружают вашего покорного слугу свежей информацией. Вопросов у местных властей не возникает – по долгу службы я использую телефонную связь с ФРГ. Получено сообщение, что Штази села в лужу, потеряла несколько сотрудников. Представителю нашего ведомства удалось уйти, и, судя по некоторым сведениям, его до сих пор не взяли. Теперь и сам вижу – не взяли… – Рихард продолжал улыбаться и выглядел весьма довольным. Его приметы и некоторые особенности характера сообщил перед отъездом майор Дементьев, всячески хвалил – особенно за умение вживаться в любую среду. Уверял, что человек надежный и заслуживает доверия. – Проходите в квартиру, Михаил, будьте как дома, места хватит.

Ноги уже не держали, он рухнул в первое попавшееся кресло, закружилась голова. Центральная комната скромного жилища была просторной, обставлена не пышно, но с удобством. Мягкие кресла, софа, журнальный столик. Слева кухня, справа – проем в смежную комнату, видимо спальню. У окна стоял широкий канцелярский стол с печатной машинкой. На столе ворохи бумаг, они же – в урне под столом, на стеллажах и открытых полках вдоль стены.

– Вы практически засыпаете, Михаил, – сказал Рихард. – Держитесь, сейчас приготовлю кофе.

Он загремел на кухне посудой, зашипела газовая плита. В помещении густо пахло табаком, на подоконнике красовалась целая выставка курительных трубок, сох табак на газете, валялись принадлежности для курения: фильтры, шомпола для прочистки трубок, какие-то щипчики, пинцеты, устройства для набивки. То же самое на столе, только в меньшем количестве. Рихард явно был фанатом этого дела. Традиционные способы табакокурения он, видимо, отвергал – бывают такие уникумы. Работал этот парень дома, по крайней мере, обстановка вокруг стола напоминала рабочую.

– Держите, Михаил. – Рихард придвинул к креслу журнальный столик, поставил на него чашку с кофе. – Сегодня буржуазная «Лавацца» – с берегов Адриатического моря. Пробуждение гарантирую.

Табаком пахло и от самого владельца квартиры – в принципе, благородно, с нотками вишни, сливы. Этот субъект выбивался из классического образа нелегала.

Кофе он, кстати, готовил необыкновенно вкусный – в Союзе такой днем с огнем не найдешь. Сонливость проходила. Рихард пристроился в кресле напротив, стал набивать трубку. С каким-то сожалением покосился на печатную машинку, махнул рукой.

– Работал до вашего появления. Ладно, работа не волк. Кто не работает, тот курит, как говорится, – сказал он простодушно и подмигнул.

По комнате стелился ароматный дым. Квартиросъемщик украдкой наблюдал за пришельцем, делал для себя какие-то выводы. Конспиративную квартиру БНД не провалило, в отличие от убежищ Штази, – на это ничто не указывало. Чувство опасности немного поприсутствовало и ушло отдыхать.

– К моей скромной персоне спецслужбы интереса не проявляют, – прочитал его мысли Рихард. – Можете не напрягаться, БНД за домом не следит. И я не состою у них в штате. Вы напряжены – от души досталось, Михаил?

– Да уж, были схватки боевые, – пробормотал Кольцов, отставляя кружку. – Замечательный кофе, спасибо, Рихард.

– Согласен, – кивнул нелегал. – Такие приятные мелочи помогают справиться с тоской по родным березкам.

– Это ваше поприще? – Михаил кивнул на печатную машинку.

– Точно, кормилица. – Рихард оскалился и практически исчез за клубами дыма. – Работаю обозревателем спортивных передач канала ZDF, а также их прямого конкурента ARD. Числюсь внештатным корреспондентом «Берлинер Моргенпост», имею договоры еще с парой печатных изданий.

– И что, такое занятие кормит? – удивился Михаил.

– Представьте, – засмеялся Рихард. – Не только советские граждане обожают спорт, эта зараза расползается по всему миру. Многие и газеты-то покупают только из-за спортивных колонок. Что там еще читать? А спорт дело конкретное, двусмысленностей не любит. Либо выиграли, либо проиграли. Особенно в футболе. – Рихард небрежно кивнул на внушительный «Телефункен» у стены, видеомагнитофон и горку видеокассет. – Анализирую футбольные матчи, делаю обзоры, копаюсь в биографиях игроков, не гнушаюсь, знаете ли, и пикантными деталями, которые то и дело всплывают наружу. Хваленая «Герта», входящая в Бундеслигу, – любимица местной публики – с треском проиграла «Корделике» – команде, звезд с неба не хватающей. Событие, прямо скажем, потрясающее. Весь Западный Берлин в шоке, народ скорбит, как на похоронах Черчилля. Думаете, население волнуют наши войска в Афганистане? Политиков – возможно, а население – нет. А вот проигрыш «Герты» – это атомная бомба в центре Берлина. Кую железо, пока горячо, – похвастался Рихард, – газеты с моими колонками расхватываются как горячие пирожки. Попутно вскрываются любопытные факты про «бело-голубых» – клуб находится в беспросветной финансовой заднице. Долги – на миллионы марок. Будут продавать землю, на которой стоит стадион «Гезундбруннер». А так хорошо все начиналось. В семидесятых – прочное закрепление в Первой Бундеслиге. Потом второе место после «Боруссии», через год – третье. В семьдесят девятом «Герта» выходила в финал Кубка Германии, в том же году – в полуфинал Кубка УЕФА… А теперь – провал за провалом, вылет во Вторую Бундеслигу, и вряд ли можно рассчитывать на чудо…

– А вы фанат футбола, – заметил Михаил.

– Тем и живу. «Спартак» и ЦСКА далеко, приходится болеть не пойми за кого, совмещать, так сказать, приятное с полезным. Главное преимущество моей работы – сам себе хозяин, не торчу весь день на работе… Ладно, давайте к нашим баранам. Еще не возникли сомнения в моей профпригодности?

– Во всяком случае, у вас идеальное прикрытие и любимая работа, – Михаил хмыкнул. – Давно здесь?

– Четыре года плодотворной и напряженной работы… – Рихард зевнул. – Простите. Если вам интересно, я немец. Родом из Саратова. Не женат. Излагайте свою печальную историю, Михаил. А там решим, чем смогу помочь…

Он слушал рассказ майора внимательно, отложил трубку, даже пару раз нахмурился.

– Впечатляюще, Михаил. Не Берлин, а Шервудский лес какой-то… Налажали, конечно, по полной программе – и те, и другие, простите… – Он молчал несколько минут, передвигал трубки на столе, словно раскладывал неведомый пасьянс, потом сказал: – Сочувствую, Михаил. Жалко девушку, которую так быстро нашла смерть… Имя Клаус Майнер мне ни о чем не говорит – этого парня качественно замаскировали. То, что Штази понесла потери и потеряла явки, – скверно. Людвиг Эберхарт – имя на слуху. Но с желанием перейти на нашу сторону оно никак не ассоциировалось. Прискорбно, что у этого человека не выдержало сердце, он мог бы стать ценным источником информации. Черная полоса, Михаил, такое бывает. Дайте подумать… – Он вновь стал набивать трубку, видно, руки должны быть чем-то заняты. Вскинул голову: – Выпьете? А я составлю вам компанию.

Михаил нахмурился.

– Вас что-то смущает? – не понял Рихард. – Прекрасный способ успокоиться и привести в порядок голову. «Жигулевского» пива с «Русской» водкой, увы, не предложу, но кое-что есть. – Напевая под нос «А наш притончик гонит самогончик», Рихард достал из бара квадратную емкость с прозрачным содержимым, плеснул в бокалы. – Пейте, Михаил, не принюхивайтесь, это джин, крепкий напиток на можжевельнике. Вам сегодня можно, даже нужно – все равно никуда уже не пойдете.

Он выпил залпом. Приятно зашумело в голове, тепло растеклось по членам.

– Приготовлю вам поесть, – спохватился Рихард. – Я хоть и не повар, но кое-что умею. Посмотрим, что у нас осталось в закромах Родины… – Он открыл холодильник. – Яичницу с сосисками будете? Выбор, к сожалению, невелик, так что можете не отвечать… – Он стал колдовать на кухне, зашипело разогретое масло. Глазунья приготовилась через несколько минут – вполне съедобная, даже вкусная. – Наворачивайте, майор, набирайтесь сил. Уж не обессудьте, в ход идет все, что завалялось в холодильнике… Не расстраивайтесь, попробуем исправить ситуацию. Пока не знаю как, но решение созреет. Можете пожить у меня, не возражаю, только вот соседи… – Рихард замялся, – довольно вредная и противная публика. Подглядывают, подслушивают… А стукачество в этой стране развито как нигде. Обязательно настучат, и придет инспектор, станет выяснять, почему здесь живет еще кто-то. Это, к сожалению, муниципальное жилье, а законы откровенно дурные…

– Видел парочку ваших соседей, – вспомнил Кольцов. – Старушка – божий одуванчик и супруг в инвалидной коляске.

– Фрау и герр Браушер, – кивнул Рихард. – Глава семьи в годы войны работал в СД – это нацистская служба безопасности. Должны понимать, какие кадры там трудились. Выжил, отсидел недолго – супруга дождалась. Были проблемы с психикой, но уже выпустили из дурдома. Повезло, что инвалид, а то своими руками прикончил бы эту мразь… – Рихард вздохнул. – Приходится улыбаться, спрашивать, как здоровье, ведь не пожелаешь быстрее сдохнуть… Я серьезно, Михаил, эту публику нельзя недооценивать. Сегодня переночуете здесь, в спальне. Я лягу в гостиной на софе. Только курить в лоджии – она там есть. Не люблю, когда прокуривают квартиру… Я сказал что-то смешное?

– Не обращайте внимания, Рихард. Хорошо, если можно, переночую у вас. А потом что-нибудь придумаю. Или вы придумаете. Есть возможность связаться с центром? Интересует некий субъект по имени Алан Робинсон. Хорошо бы узнать, где он обитает.

– Есть такой субъект, – согласился Рихард. – Фигура засекреченная, но посмотрим, что можно сделать. Обещать не буду, просто провентилирую эту тему. Есть у меня пара прикормленных ищеек…

– Спасибо. Теперь информация, которую нужно переправить. Исследовательский центр Главного управления Штази, сотрудник по имени Вальтер Шульц. Он агент БНД. Пусть местные товарищи разберутся. Доказательств нет, но так сказал Эберхарт, а я ему верю.

– Вальтер Шульц? – удивился Рихард. – Знакомое сочетание слов… Хорошо, информацию доставим.

– Это не все. Зеленоградский институт полупроводников, заместитель директора Каргополов. Завербован сотрудницей французского посольства Мадлен Куртье полтора года назад. Омский «Трансмаш», гражданка Соколова, руководитель конструкторско-технологического отдела. Передала нашим врагам столько информации, что хватит на пару расстрелов и одно четвертование. Эти сведения надо срочно доставить полковнику Рылееву.

– Ага, не только неудачи вас преследовали, – уважительно заметил Рихард. – Узнали за вечер столько, сколько люди годами выясняют.

– А представьте, если бы Эберхарт не умер… Ладно, мечтать не вредно.

– Мне это дело видится так, – Рихард с задумчивым видом кашлянул, – несколько дней проведете в состоянии покоя, а мы изучим ситуацию. Документы у вас есть – пусть и липовые. В случае бесперспективности дальнейшей работы попытаемся вывести вас в восточный сектор. Опыт подобных мероприятий наработан. О ваших похождениях сообщу сегодня же, пусть знают, что вы живы. Кстати, я придумал, где вам отсидеться. Помимо этой квартиры, есть небольшое жилье в таунхаусе на Тильштрассе. Это Шпандау, окраина города, северо-западные кварталы, там нет многоэтажной застройки. Маленькая квартира, но все необходимое в наличии. Жилье записано на меня, составлю договор аренды, куда внесем данные ваших фальшивых документов – на всякий, как говорится, случай. На такси до этой квартиры можно добраться за двадцать минут. Ключи выдам, живите на здоровье. И очень вас прошу, избавьтесь от пистолета. Он не поможет, а только утянет на дно…

– Подождите, Рихард… – Михаил начал усиленно растирать лоб. Включились какие-то механизмы в памяти. А ведь эту тему он совершенно выпустил из виду!

– В чем дело? – насторожился резидент.

– Как вы назвали улицу, где имеете дополнительную жилплощадь?

– Тильштрассе. Это в Шпандау…

– Я понял. Номер дома?

– Двадцать третий дом, секция два. Такое ощущение, что вас осенило, Михаил.

– Немного есть. В семнадцатом доме по Тильштрассе проживает Софья Львовна Поплавская, ныне Брюстер, сводная сестра предателя Поплавского, про которого я вам рассказывал. По крайней мере, должна там проживать…

– Стоп. – Рихард тоже подобрался. – Поплавский, как вы считаете, находится в Западном Берлине. Пусть под охраной, но он не в плену. Думаете, он будет приезжать к сестре?

– А вы бы не приехали к родной сестре после стольких лет разлуки?

– К родной сводной сестре? – Рихард засмеялся. – В чем-то вы правы, Михаил. Пока не знаем, как у него со свободой передвижения. Сестру он, возможно, уже навестил. Если отношения были хорошие, то навестит еще – и не раз. Поплавского следует нейтрализовать. Для начала – определить его местоположение… – Рихард словно рассуждал сам с собой. – Выполнять эту работу будем не мы, специально подготовленные люди… Проблему с утерянным Эберхартом это не решит, но Поплавский тоже осведомленная фигура, знает многих законспирированных агентов… А знаете, Михаил, интересная тема. – У Рихарда зажглись глаза. – Сегодня не делайте резких движений, выспитесь. Утром поезжайте на Тильштрассе – я выдам вам ключи, а также бумажную отписку для соседей и любопытных полицейских. Местечко уединенное, малонаселенное, вам понравится. И не забудьте, ради бога, избавиться от пистолета…

Глава десятая

«Глок» Михаил выбросил в Шпрее, когда спустился к реке в уединенном месте. На берегу громоздились бетонные плиты, в стороне кричали дети, гуляющие по берегу под охраной нянь и родственников. Сверток, перетянутый резинкой, плюхнулся в воду, ушел на глубину. Несколько минут он посидел на пронизывающем ветру, выкурил половину сигареты – больше не смог, окоченели пальцы. Вторая половина ноября даже в Европе, овеянной Гольфстримом, была не сахар. Спустя недолгое время он вышел на улочку, застроенную автомастерскими, поймал таксомотор. Еще четверть часа – и незнакомый малоэтажный район, бесконечная улица, приземистые жилые строения, вытянутые вдоль дороги. Выше двух этажей здесь не строили. Крыши имели переменную конфигурацию, каждое жилье находилось в своем отсеке и имело отдельный выход на улицу. Кирпичные столбики, резные оградки, на крошечных участках перед домами – кусты, миниатюрные голубые ели. В летний период здесь было неплохо, обстановка почти загородная. Сейчас царило уныние. Но дворники работали, наводили чистоту. С понятием «таунхаус» майора не знакомили, советскому человеку милее понятие «дача». Дома на первой линии имели совершенно другую нумерацию. Таксист предложил доставить по адресу, но майор отказался, оплатил поездку, добавив солидные чаевые. Дальше отправился пешком.

Пешеходная дорожка петляла между домами, за пустырем находилась вторая линия комплекса. Здесь было неплохо, дорожки из тротуарных плиток, стриженые кустарники, горбатый мостик через ручей. Слева – пруд с догнивающими камышами, справа – продуктовый магазин с небольшой автомобильной стоянкой. К нужному дому он вышел минуты через четыре. Двухэтажное строение вытянулось на пятьдесят метров, имело четыре крыльца, символические крашеные оградки. Над первым этажом висели, как скворечники, застекленные балконы. У секции, находившейся справа, ковырялась с лопатой немолодая женщина. «Нашла время», – подумал Михаил.

Особа оторвалась от работы, уставилась на незнакомца строгим взглядом. У нее было неприятное лицо и нос с горбинкой.

– Здравствуйте, – учтиво поздоровался Кольцов. – Я новый жилец, снимаю квартиру у герра Вайзингера. Вот документ, подписанный им лично, – он вынул из сумки папку с листами.

Женщина отставила лопату, подошла. Бдительность здесь была на высоте – как у советских ракетчиков, стерегущих мирное небо. Дама заглянула в документ, хмыкнула, вопросительно уставилась на предъявителя. Михаил с готовностью извлек фальшивый паспорт гражданина Германии, показал фотографию. Дама сверила лица, с достоинством кивнула.

– Хорошо, герр Козински, я поняла. Меня зовут фрау Штайгер. Надеюсь, вы не шумный?

– Что вы, фрау Штайгер, конечно, нет. Большое вам спасибо.

Он прошел по дорожке, поднялся на крыльцо. Из-за ограды слева выглянула еще одна особа – моложе первой, но незначительно. Район был явно не молодежный.

– Ой, здравствуйте, – сказала она. – Я фрау Шлезингер, будем хорошими соседями. На фрау Штайгер не обращайте внимания, она всегда всем недовольна. Вы выстрелы слышали?

– Да что вы такое говорите? – удивился Кольцов. – Какие выстрелы, фрау Шлезингер?

– Вы же оттуда приехали? – соседка кивнула в сторону улицы. – Должны были слышать. Мне приятельница позвонила, а у нее окна на стену выходят. Здесь не город, охрана не такая серьезная, но все же… Молодой мужчина бежал через стену в наш сектор. Прокрался между вышками, перелез через вал, через колючую проволоку, через стену… Эти звери как давай по нему стрелять… Моя приятельница его своими глазами видела – бежит, весь окровавленный, хромает, за бок держится, но смеется от счастья – сбежал-таки… Наши полицейские подъехали, так он к ним, как к родным, бросился, давай обнимать, целовать… Что за нелюди там живут? Что они с людьми делают? Разве можно так?

– Какой кошмар, – покачал головой Кольцов. – Полностью с вами согласен, фрау Шлезингер, это бесчеловечно. – Он любезно улыбнулся и достал ключи.

Соседка ахала на заднем плане, сокрушалась.

Квартирка действительно оказалась небольшой: кухня, две смежные комнаты. Полумрак – на окнах жалюзи. Кровать, какие-то шкафы, напротив кровати – телевизор, обернутый целлофаном. Электричество и вода были – коммунальные услуги Рихард прилежно оплачивал. Первым делом Михаил поднял жалюзи, открыл форточки. Жилище наполнилось светом, свежим воздухом. Горячая вода отсутствовала в принципе – не Советский Союз, где граждан балуют круглогодичным горячим водоснабжением, а зимой – паровым отоплением. Заработал бойлер – загудел, заурчал. Пока нагревалась вода, он исследовал кухню. Ничего лишнего – электроплита, холодильник, зачем-то – тостер. В холодильнике, как и предполагалось, без приятных открытий, голые полки. В шкафах за кроватью – постельное белье, полотенца.

Михаил закурил у открытого окна на кухне, разглядывая задний двор. Там было проще, чем с фасада – лужайка, усыпанная жухлой листвой, деревья, полутораметровый забор, отделяющий территорию от прочей местности. До Берлинской стены – не больше километра. Она проходила не только по городской застройке, но и за пределами. Сверху доносился шум, кажется, работал телевизор. Дополнительный второй этаж в этой секции отсутствовал. Вернее, он был, но принадлежал соседям. И не факт, что фрау Штайгер или фрау Шлезингер. Планировка в этих домах была крайне запутанной.

До магазина он дошел за несколько минут – по дорожкам, через открытое пространство. Магазин самообслуживания – универсам по-русски (на Западе такие заведения называли супермаркетами) – занимал два просторных зала. Привыкнуть к здешнему обилию было сложно. Даже в этой дыре выбор продуктов впечатлял. Кольцов взял тележку, прошелся по залам. Предпочтение отдавал полуфабрикатам – мясо птицы, замороженные котлеты. Хлеб продавался только ржаной. Подумав, опустил в тележку бутылку недорогого виски. Коротать время с алкоголем пока не доводилось. Но надо когда-то начинать.

В кассу выстроилась очередь из трех женщин. В лица он не всматривался, хотя ловил на себе любопытные взгляды. Очередь продвигалась быстро, кассирша работала, как станок с программным управлением. Но все же нашла время поднять глаза и провести оценку внешности незнакомого мужчины. Выйдя с картонными пакетами на улицу, он сел на лавочку, закурил. Две женщины, стоявшие перед ним, весело щебеча, уходили по дорожке. Третья загружала покупки в багажник старенького «Пежо» цвета детской неожиданности. Смерила его равнодушным взглядом, села в машину и отправилась в объезд пустыря. Отсюда неплохо просматривались дома на Тильштрассе. Они стояли практически вплотную. На правой стороне дороги высился недостроенный дом. Возводили что-то аналогичное соседним домам, но временно остановили работы, увезли технику. На отдельных участках стены подняли до крыши, на других – только залили фундамент.

Михаил вернулся в свой новый дом, поочередно поприветствовал фрау Штайгер и фрау Шлезингер, которым не сиделось в своих хоромах. Последняя фрау собралась склонить его к беседе, но Михаил сослался на срочные дела и прошел мимо. Выгрузил покупки в холодильник, сварил кофе, пожевал какие-то безвкусные кондитерские изделия. Прилег на кровать, задумался. Выполнение задания все больше напоминало погружение в анабиоз. Перспективы не просто туманные, а откровенно никакие. План мероприятий отсутствовал. Лежать и ждать у моря погоды? Связь была односторонней. Рихард оставил телефон, звонить не возбранялось. Но не злоупотреблять и общаться экивоками. Ближайший таксофон находился через несколько домов, у 32-го строения. В доме было тихо, шум города отсутствовал в принципе. Не лежалось, одолевало беспокойство. Он включил телевизор – тот что-то показывал, но действие на экране не откладывалось в голове. К тому же шли постоянные раздражающие рекламы. Майор отправился на кухню, чтобы что-нибудь приготовить, положил на стол упаковку с жирным цыпленком (кормили птичку явно анаболиками), охватила вторая волна задумчивости…

Ближе к сумеркам он сделал вылазку. Гуляющей походкой добрался до таксофона, убедился, что он работает. Девчонка с косичками и в смешной шапочке трещала, как старинный ундервуд. Развернулся, двинулся обратно, миновал свой дом. Дальше дорога плавно поворачивала. Справа начиналось незавершенное строительство. Слева тянулись жилые таунхаусы замысловатых очертаний. Прохожих было мало, гуляли несколько человек. Дом под номером 17 не отличался от собратьев, но был короче, имел лишь две входные двери. Слева проживала многодетная семья – по лужайке бегала малышня, стоял угловатый внедорожник «Фольксваген». С правой стороны возникла знакомая машина – старенький «Пежо» цвета детской неожиданности. Удивился – выходит, уже встречались? Но он не помнил лица той женщины. В доме на первом этаже горел свет. Второй этаж в этой секции имелся, но, судя по остроконечной крыше, совсем крохотный, видимо, спаленка. Крыльцо смотрелось опрятно, кусты вокруг лужайки – подстрижены. Становилось интересно. Он уже проследовал мимо, когда открылась входная дверь. Кустарник на обочине оказался очень кстати. На ветках сохранилась листва – сморщенная, засохшая. Из дома вышла женщина – в брюках, в наброшенной на плечи замшевой куртке. Она несла пакет с мусором. Контейнеры стояли в ряд у проезжей части. В запасе было несколько секунд, чтобы ее рассмотреть. Возраст – 32–33 года, невысокая, довольно плотная в кости, но не полная, волосы короткие, лицо приятное, с симпатичными щечками. Глаза какие-то грустные. «Интроверт, – предположил Кольцов. – Замкнута, сосредоточена на своем мире». Впрочем, шла она легко и быстро. Сработала педаль, распахнулась крышка бака, в него влетел пакет, и женщина заспешила обратно. Неочевидный признак отсутствия мужа – обычно мусор выносит мужчина. В памяти возникло фото Алексея Львовича Поплавского, совместилось с женским лицом. Не сказать, что одно лицо – глаза другие, нос и губы другие, и все же неуловимое сходство присутствовало. Это было любопытно. «Познакомиться бы, – задумался Кольцов. – Но как?»

Он прошел еще несколько домов, вышел к окраине поселка. Здесь тоже стояли недостроенные дома, но работы велись, присутствовала строительная техника. Видимо, на все участки компании не хватало ресурсов. Погода в этот вечер была приличной. Местная молодежь играла в баскетбол на площадке, ограниченной сеткой. Михаил покурил, наблюдая за сдержанными игроками (русские люди давно бы изматерились), двинулся обратно. Начинало темнеть. Его обогнала компания – молодые люди возвращались с игры. Снова стало тихо. Заморосил дождь. В интересующей его части 17-го дома горел свет, но уже наверху. Машина стояла на том же месте. Он рискнул – свернул направо между 15-м и 17-м строениями, вышел на задворки участков. В доме имелась задняя дверь, небольшая «приусадебная» территория. Через оградку можно было перешагнуть. Но дальше начинался полутораметровый забор – перешагнуть уже вряд ли получится, но перелезть можно…

Он постоял, изучая обстановку. На торце 15-го дома была глухая стена. Местечко безлюдное, не считая одинокой обитательницы таунхауса. Ее соседи – на другом конце здания…

Михаил вышел из переулка, двинулся дальше по улице. Проигнорировал свой дом, зашагал к таксофону. Дождь усилился, выгнал из поселка редких прохожих. Будка пустовала. Он заперся, набрал номер. Рихард снял трубку на третьем гудке.

– Герр Вайзингер? Это некто Козински, ваш партнер по бизнесу. Хорошо бы утром встретиться, обсудить одно взаимовыгодное дельце. Не возражаете, если я подъеду?

Из дома прозвучал испуганный женский вскрик. Давно стемнело, дождь на время прекратился, мирные граждане отходили ко сну. Михаил свернул в переулок, побежал, ускоряясь. Крик повторился. «О, боже правый! Кто вы такой? Что вам нужно? Немедленно уйдите прочь, я вызову полицию!» Видимо, в минуты сильного душевного волнения люди непроизвольно переходят на родной язык. Она кричала по-русски. «Вот интересно, – размышлял Кольцов, перепрыгивая через ограду, – православные люди (независимо от того, верят они или нет) кричат “боже правый!”. А как кричат католики – “боже левый”?»

Он подбежал к распахнутой двери черного хода. Про нее забыли и оставили открытой или взломали простейшим приспособлением, именуемым отмычкой.

– Это полиция! Что здесь происходит? – крикнул он. Впрочем, не в полную силу легких. Пусть спят спокойно мирные бюргеры.

В доме что-то загремело, раздался топот. Вылетел мужчина, одетый во все черное, – в шапочке, натянутой на уши. Нижнюю половину лица укутывал шарф. Незнакомец спрыгнул с крыльца. Михаил сделал вид, что собирается его перехватить. Обменялись парой символических ударов – со стороны смотрелось естественно. Злоумышленник припустил к забору, Кольцов погнался за ним. Оба перевалились через преграду один за другим. Дальше был овраг, какие-то кусты. Две тени катились с горки – и хотелось верить, что, кроме хозяйки квартиры, эту неотрепетированную постановку никто не видел. Из кустов в овраге раздавались звуки ударов. Стучать по собственной ладошке было больно. Жалобно выл «схваченный» злоумышленник. Глухо ругаясь, Рихард отряхивался.

– Ну все, хватит, Михаил, вы места живого на мне не оставили, избили до полусмерти… Думаете, мне в этой стране больше заняться нечем, кроме того как потакать вашим фантазиям? Я, кстати, рассказывал, что мне предлагали поехать советником посольства в Японию? Но я отклонил это предложение. Наверное, зря. Сидел бы сейчас со стаканчиком саке под сакурой, любовался бы ласковыми вечерними волнами…

– Не нужен вам берег японский, Рихард, вы и в этой стране хорошо исправляетесь… – Михаил с трудом сдерживал смех. – Вы не сильно испугали несчастную женщину?

– Боюсь, что сильно – аж по-русски закричала. Замок пришлось вскрыть, но там простецкая конструкция, устройство не пострадало. Бегите, успокаивайте – и приложите старания, чтобы она не вызвала полицию. Симпатичная, кстати, – хихикнул Рихард. – Ну, удачи вам, шпион. Побегу, у меня машина за соседним косогором. Обращайтесь, в общем… – Зачавкала земля под ногами, размытый силуэт сообщника исчез за деревьями.

Кольцов заспешил обратно, взобрался на склон, перевалился через ограду. В комнате на первом этаже горел свет. Женщина стояла на пороге, куталась в платок.

– Вы в порядке, фрау? – спросил Кольцов.

– Святой Иисусе, я так испугалась… – Она все еще дрожала. – Спустилась сверху, а внизу кто-то хозяйничает, роется в моих вещах… Я думала, он убьет меня… Вы так вовремя подоспели, спасибо вам огромное… – она говорила по-немецки, но в совершенстве языком не владела, коверкала слова, иногда с трудом их подбирала. Женщина всмотрелась. – Подождите, разве вы из полиции?

– Нет, конечно, – засмеялся Кольцов. – Крикнул первое, что пришло в голову. Проходил мимо, живу в двадцать третьем доме, вторая секция. Надо же, меньше двух суток здесь нахожусь, и уже приключение… Вы не пострадали?

– Нет, все в порядке, он даже не успел ко мне прикоснуться. И кажется, ничего не украл… – Она отступила за порог, вытянула руку, и над крыльцом зажегся бледный свет. – Даже не знаю, как вас благодарить, герр… Мы с вами нигде не встречались?

– Разве что в магазине вчера днем. Вы стояли в очереди передо мной. Я только переехал, в холодильнике пусто, решил купить продукты…

– Да, наверное… Подождите, – спохватилась женщина, – я должна позвонить в полицию.

– Ваше право, – пожал плечами Кольцов. – А можете и не звонить. Это был наркоман, я его догнал и хорошенько объяснил, почему нельзя забираться в чужие дома. Пришлось применить физическую силу. Но эти люди по-другому не понимают. Он был напуган, заикался, потом вырвался и убежал. Я не стал его преследовать. Какой-то анемичный безвредный субъект, почти мальчишка.

– Но мне он таким не показался…

– Уверяю вас, он больше не придет. Эти люди трусы, если им хорошенько всыплют, то никогда не возвращаются. Вы рассмотрели его лицо?

– Нет же, у него, мне кажется, не было никакого лица…

– И зачем тогда звонить в полицию? Я тоже его плохо рассмотрел. Приедут со своими мигалками, наделают шума, а толк какой? Кого им искать? Вам нужно, чтобы соседи потом на вас косо смотрели?

– Хорошо, не буду звонить… – поколебавшись, согласилась женщина, – если вы пообещаете, что этот воришка больше не придет.

– Не придет, – кивнул Кольцов. – Знаю я эту публику. Если вам интересно, меня зовут Руперт Козински, я недавно переехал в Западный Берлин. Родом из Силезии, оттого такой акцент, на что вы, видимо, обратили внимание.

– Софи… Софья Брюстер…

– Очень приятно, Софи.

Немного помолчали. Женщина все еще нервничала, но начинала улыбаться, всматривалась в лицо своего спасителя. Вблизи она оказалась не хуже, чем издали. Мелкие морщинки вокруг глаз не портили лицо. «Хорошо, что русская, – подумал Михаил. – Исконная немка без разговоров вызвала бы полицию. А у русских в крови неверие в полицию (милицию, жандармерию и т. д.)».

– Может быть, чаю? – нерешительно сказала Софья.

– О нет, Софи, спасибо, не хочу вас беспокоить. Мне нужно идти, дела вечерние. А вы запритесь и ни о чем не беспокойтесь. Даю гарантию, что отныне вы в полной безопасности. Спокойной ночи…

Она пришла в полдень. Тонкий расчет оказался верен. В дверь постучали, Михаил открыл. Софья стояла на пороге – без шапки, в приталенной куртке, подчеркивающей достоинства фигуры, – и отчаянно смущалась. Она держала глубокую тарелку, прикрытую тарелкой меньшего размера. Застенчиво улыбнулась, потупила серые глаза.

– Доброе утро, Руперт… вы вчера так скоропалительно исчезли, я не успела вас толком отблагодарить… Испекла вам пирог с изюмом и курагой, вы же не откажетесь?

Он старательно изобразил недоумение, радость и смущение. Не сказать, что это стало сюрпризом, чего-то подобного ждал. Несколько раз подглядывал в щель между занавесками, навел порядок в комнатах, заправил постель, прилично оделся.

– Ой, что вы, Софи, не надо было, ведь мне эта услуга ничего не стоила… Но очень приятно, правда. Пройдете?

– Да нет, я просто хотела передать вам пирог… Вы, наверное, заняты. У вас жена, семья…

«Пробный шар» был запущен довольно неуклюже.

– Проходите, Софи, все в порядке. – Он отступил от двери. – Открою страшную тайну – я не женат. И ваш пирог в моей берлоге – просто праздник. Вы что предпочитаете в это время дня – чай, кофе, виски?

Она скромно улыбалась, украдкой оглядывала его холостяцкое логово, где не было даже намека на женское присутствие. Закипал чайник, оба страшно смущались.

– Ночь прошла спокойно, Софи?

– Да, я несколько раз просыпалась, всякие сны лезли в голову, но больше никто не вторгался… Вы оказались правы.

– Он не вернется, даю гарантию в сто процентов. Можете спать спокойно. Я когда-то служил в полиции и знаю эту публику.

– Так вы все-таки полицейский? – Софья засмеялась. Потом стала серьезной. – Вы же не сильно избили этого наркомана?

– Вовсе нет, Софи, просто пожурил. Но, каюсь, пришлось отвесить пару подзатыльников, чтобы подкрепить свои слова. Он ушел впечатленный, но целый.

– Тогда хорошо, – успокоилась соседка. – Давайте нож, я разрежу пирог. У вас есть в доме хоть один острый нож?

Он ловил себя на мысли, что не хочет, чтобы она уходила. Зачем ему такое счастье? Соседка вела себя скромно, разложила пирог по порциям. Пекла она сногсшибательно, Кольцов уписывал за обе щеки, нахваливал. Софья благодарно улыбалась, съела маленький кусочек, а то, что осталось, убрала в холодильник.

– Сегодня пятница, – напомнил Михаил. – Вы не работаете? Нет, прошу понять меня правильно, я очень рад вашему визиту, Софи…

– Работаю менеджером в логистической компании в Вильмерсдорфе, – объяснила Софья. – От прошлой жизни осталось высшее техническое образование, которое долгое время не могла никуда пристроить. Вынуждена сама себя кормить. В фирме дела не очень, работаю четыре дня в неделю – с понедельника по четверг. А вы чем занимаетесь, Руперт?

«Рабочая» версия была заготовлена. Он сообщил о ненормированном рабочем дне в юридическом агентстве, расположенном в районе Темпельхоф. Занятость – неполная, обязанности – что-то среднее между юридическим консультантом и частным сыщиком, в основном бумажная работа. Большинство обрабатываемых сведений – конфиденциальные. Несколько лет назад работал в полиции в Штеглице, но по ряду причин пришлось уйти.

Он ясно давал понять, что не любит говорить о себе. Женой к тридцати четырем годам не обзавелся, детей не родил. Была машина, но сильно пострадала в дорожном происшествии, поэтому теперь передвигается на такси.

– Послушайте, вам, наверное, нужно ехать по делам, а я бесцеремонно нагрянула в гости… – проговорила Софья.

– Все в порядке, – успокоил Михаил. – Дела в конторе тоже идут неважно, что, кстати, видно по моему скромному арендуемому жилью… Как насчет прогулки, Софи? Погода сегодня неплохая, местами даже солнечно…

Софья зарделась, кивнула, только сказала, что забежит домой и теплее оденется. Когда они вышли на улицу, соседка фрау Шлезингер от удивления проглотила язык. Не успел, мол, вселиться, а уже такое… Нахмурилась фрау Штайгер, возделывающая «огород», отставила тяпку, проводила парочку недобрым взглядом.

Ждать соседку пришлось недолго, она сменила куртку, на бегу подкрасилась и выбежала из дома. Гуляли несколько часов, наплевав на погоду, на косые взгляды местного контингента. Баловало солнышко, потом наплывали тучи и шел дождь. В такие минуты майор раскрывал свой трофейный зонт, а Софья брала его под руку и становилась как-то ближе. Ливень переждали у входа в супермаркет – потом тучи разбежались, солнце лизнуло округу. Гуляли по дорожкам вокруг пруда, постояли на мостике, под которым журчал ручей. О себе Кольцов рассказывал скупо – в принципе, все сказал еще на кухне. Софья повествовала о себе.

– Представляете, Руперт, до 27 лет я жила в Советском Союзе!

– Да что вы говорите, не может быть! – он искренне удивился и признался: – Я тайно симпатизирую русской нации… Только не надо говорить о политике.

– Да какая политика! – Софья невесело рассмеялась. – Как все советские дети, я была октябренком, пионером, комсомолкой, но вам этого не понять. Родная страна дала мне высшее образование, неплохую работу. Убежденным строителем коммунизма я не стала – как-то скучно все это. И малопонятно. Идеология не интересовала, просто жила, подстраивалась под систему. Мама была немка, отец русский. Я была поздним ребенком. Отец второй раз состоял в браке, ушел из первой семьи, там остался сын Алексей – старше меня на десять лет. С сыном отец не порвал, общались, однажды познакомил меня с братом. Такой хороший оказался человек – молодой еще, но подающий надежды инженер по какой-то редкой специальности, обаятельный, воспитанный, с редким чувством юмора. С братом стали общаться, познакомилась с его женой Раисой Дмитриевной, с дочерью Светой – тогда еще совсем крошкой. Потом начались пертурбации, заболел и скончался отец. Брат Алексей примчался на похороны, был просто в шоке. Я плыла по течению, приходили какие-то люди, писались прошения. Существовала такая программа – по переселению на историческую родину советских немцев… К советскому строю мы с матерью относились лояльно, поэтому КГБ не зверствовал… В общем, в какой-то миг я оказалась в городке Зейме, в земле Райниккендорф, – это север ФРГ, на Балтике. Климат так себе, как в советском Калининграде. Все происходило стремительно. Мама заболела, через год скончалась, начались скитания по чужой стране. Но уже натурализовалась, получила гражданство, обратного хода не было. Приучалась жить самостоятельно, вышла замуж, переехала с мужем в Западный Берлин. Он работал заместителем директора небольшой строительной фирмы. Какое-то проклятие висит над семьей – только построили планы, как Карл погиб в страшной аварии на трассе из ФРГ в Западный Берлин. Много машин в тумане пострадало, а кое-какие – всмятку… Осталась квартира, какие-то накопления, вроде выжила…

– Досталось вам, Софи, – участливо сказал Кольцов. – Примите запоздалые сочувствия. А с братом вы больше не виделись? У вас же были хорошие отношения.

– Где я могла с ним видеться? – удивилась Софья. – Он в России, я здесь, а в моей стране такие порядки, что просто так в гости не съездишь. Алексей большой инженер, видный специалист в городе Омске, работал на закрытом предприятии. Я отправляла ему поздравительную открытку на Новый год, но ответа не получила, да и не рассчитывала…

– Вы бы хотели с ним встретиться?

– О, конечно, – мечтательно сказала Софья. – Он хороший, чем-то похож на меня. И последняя родная душа на этом свете…

Она не врала. С братом Алексеем Софья не виделась много лет и весточек от него не получала. Михаил скрывал глубокое разочарование. И все же Софья заметила, что спутник помрачнел. Пришлось оправдываться – в жизни тоже случались невзгоды, иногда накатывают воспоминания.

– Давайте пообедаем в хорошем ресторане, – предложил Михаил.

– А где здесь хороший ресторан? – изумилась Софья.

– Здесь его точно нет, – согласился Кольцов, поднимая руку, и такси, отъезжающее от одного из домов, сменило курс…

Обедали в центре Шпандау, в неплохом заведении, где предпочтение отдавали мексиканской кухне. Майор сорил деньгами, поймав юмористическую мысль: стоит перехватить до получки у Рихарда. Ели что-то изысканное, тающее во рту (хотя и с изрядным содержанием перца), запивали вином из винограда, собранного в долинах Рейна. Софья смотрела как-то странно, иногда ее взгляд туманился – словно она что-то представляла. Он тоже чувствовал себя необычно, гнал из головы встающий перед глазами образ супруги Насти. «Так-так, – бормотала в его мыслях Настя. – Я так и знала, что однажды этим кончится». После обеда он вновь поймал такси, и они вернулись в поселок. Еще немного погуляли, пока не обнаружили, что стало темнеть. Михаил проводил Софью до дома, постояли на крыльце. Любопытных лиц поблизости не было, лампа над крыльцом не работала. Софья открыла дверь, помялась.

– Спасибо, Руперт, что провели со мной этот день, было очень приятно… Мы же еще увидимся?

Потянуло внезапно к этой женщине. Через нельзя, не могу, через все социальные и идеологические запреты! Она почувствовала, как он дрожит, застыла, впилась в его лицо взглядом блестящих глаз. И вдруг сама задрожала, стала тяжело дышать, лицо приблизилось – просто неприлично близко, ближе некуда… Он жадно целовал ее, забыв о последствиях, Софья подставляла губы, что-то отрывисто шептала, обвила его руками за шею. Они перебрались за порог, захлопнулась дверь, навалилась темнота. Голова пылала. Зачем он это делал? Но остановиться было невозможно – и никто этого не хотел. Страсть накрыла, как бетонный саркофаг. Яростно целовались, давали волю рукам, куда-то пятились. Смутно помнился порожек, кровать, застланная покрывалом. Загорелся ночник, Софья сдавленно смеялась, когда он пытался сдернуть покрывало на пол, пришла на помощь…

Голова отключилась, работали другие центры принятия решений. Он всякого ожидал от себя, но только не такого! Вроде выпил совсем немного вина… Полночи страстно занимались любовью, не могли оторваться друг от друга, а когда иссякли силы, просто лежали, обнявшись. Контролировать себя было трудно, но как-то удавалось. С разрешения Софьи Михаил покурил на кухне, а она в это время приводила в порядок скомканную кровать, затем снова сплелись в объятиях под дрожащим светом ночника…

Утром было стыдно, не хотелось просыпаться, открывать глаза. Но пришлось. Штора была частично отдернута, в спальню проникал утренний свет. Настенные часы показывали половину одиннадцатого. Стыдно, товарищ майор, очень стыдно! Но эти печальные глаза, которые смотрели, казалось, прямо в душу… Софья лежала рядом под одеялом, гладила его руку и так смотрела, что в душе все переворачивалось. Возможно, она понимала, что с этим парнем что-то не так, но все же рискнула, отдалась целиком… Он придвинулся, обнял женщину. Лежали долго, целую вечность. В душе творилось что-то мрачное, трещали моральные устои, переворачивались представления.

– Позавтракаем? – предложила Софья.

– Прости, – пробормотал он. – Сегодня есть кое-какие дела…

– Хорошо, я тоже хотела прибраться…

Она проводила ночного гостя до двери, запахнув халат. Ни о чем не спрашивала, не просила. Только смотрела в глаза с непроходящим изумлением, поцеловала на прощание.

Спотыкаясь, он добрался до дома, поздоровался с соседками, которые смотрели строго и принципиально (по крайней мере, фрау Штайгер), заперся в квартире. Дел особых не было, Рихард в городе кропал статью о загнивающей «Герте». Информацию о майоре, скорее всего, передал, но ответ придет только через сутки. Он слонялся из угла в угол, не мог найти себе место. Взялся пылесосить крохотные комнаты, но быстро надоело. Включил телевизор – выключил. Программы телепередач в Союзе нравились больше – там хотя бы лица были родные. Пожарил цыпленка табака на сковородке, придавив его кастрюлей с водой (способ приготовления подсмотрел у тещи), поковырялся вилкой в костях. То, что не доел, убрал в холодильник. Безбожно курил, сидя у открытой форточки, смотрел, как завитки дыма удаляются на улицу.

В три часа пополудни терпение лопнуло. Почему он должен себя сдерживать? Сила притяжения работала безжалостно, ноги понесли к заветному крыльцу. Софья открыла – в просторной рубахе, оставшейся от покойного мужа, в трико, закатанных до колена, на голове косынка наподобие пиратской банданы. Она и вправду занималась уборкой. Задрожала, отступила в комнату. Он ворвался – как на передний край обороны противника, заключил ее в объятия. Софья расслабилась, повисли руки, засмеялась.

– Не выдержал, Руперт?

Он был страшно зол на себя – безобразно счастлив. Тоже смеялся, вертел ее в каком-то нелепом танце, поступательно продвигаясь к кровати. Уборка могла подождать. Все повторилось – два часа вылетели из жизни. Потом ползали по полу, смеялись, собирали разбросанную одежду. Софья прыгала, пытаясь ухватиться за «бандану», свисающую с люстры.

– Ну, все, – устало сказала она. – Пойдем полдничать, я что-нибудь приготовлю.

Софья стояла у плиты, лила тесто в сковородку, когда напротив дома остановилась машина. Она вытянула шею, чтобы посмотреть в окно. Михаил насторожился, выглянул на кухню. Под окнами стоял черный фургон фирмы «Мерседес». Кольцов напрягся, невольно потянулся к куртке на вешалке. Но ничего угрожающего не происходило. Из машины вышли двое в штатском – какие-то незаметные, серые. Пот заструился по спине, но что-то подсказывало, что они по другому поводу. Субъекты осмотрелись, двинулись по дорожке к крыльцу и через минуту уже находились на кухне.

– Вы кто? – Софья испуганно попятилась.

«Дверь могли бы и закрыть, – мелькнула мысль. – Но что бы это дало?»

– Софья Брюстер? – строго спросил субъект.

– Да, это я… – женщина сглотнула.

– А вы? – субъект повернулся к Кольцову.

– Это мой хороший знакомый, – быстро сказала Софья. – Мы вместе проводим время, он живет в этом поселке… А что, позвольте спросить…

– Федеральная разведывательная служба, – пояснил субъект, предъявляя удостоверение БНД. – Не возражаете, фрау Брюстер, если мы осмотрим помещения?

– Да, пожалуйста, – Софья растерянно всплеснула руками. – Здесь и смотреть-то нечего…

Михаил начинал догадываться, в чем дело, но молчал как рыба. Сердце забилось учащенно. За пару минут федералы осмотрели комнаты, включая спальню с перевернутой кроватью, усмехнулись. Один из посетителей вышел на крыльцо, подал знак людям в машине. Откатилась дверь, вышел еще один «штатский», а за ним – рослый кучерявый субъект, при виде которого сердце чуть не выскочило из груди. Неужели не зря? Рослый субъект был подтянут, моложав, представителен, хотя и одевался довольно просто. Он сильно волновался, породистое лицо отражало сонм эмоций. Ахнула Софья, машинально переходя на русский:

– Боже мой, Алексей… – И все окончательно встало на свои места.

Субъект держал огромный букет роз. Он, как-то торопясь, подпрыгивая, прошел по дорожке, ворвался в дом. И в следующий миг Софья повисла у него на шее, радостно смеясь, а Поплавский от неожиданности чуть не выронил букет. Сестра расцеловала его в обе щеки, отстранилась, смерила взглядом, осталась довольна. Видимо, брат не изменился, а если и изменился, то в лучшую сторону.

– Леша, ты откуда? А кто эти люди? – Софья ничего не понимала.

– Так надо, моя хорошая, так надо, не обращай внимания, эти добрые люди меня охраняют…

Он смеялся – вроде непринужденно, но все же вопросительно косился на незнакомца. Обнимашки и глупые вопросы продолжались. Один из «штатских» отобрал у Поплавского букет, поставил в банку и плеснул туда воды из графина.

– Прости, родная, я ненадолго, у меня не больше часа, – сетовал горячо любимый брат. – Но я еще приеду, обязательно приеду… А это кто? Представишь меня своему молодому человеку?

– Господи, это Руперт, мой хороший друг… – Софья смеялась, похоже, в этот день она была на вершине счастья. – Он живет через два дома… Руперт, это мой брат Алексей… О господи, ты же не понимаешь по-русски… – Она стала неуклюже переводить, продолжала смеяться. Михаил, сделав простодушную физиономию, энергично закивал. Поплавский его не знал, это точно. Не мог знать! Предатель помялся, протянул руку. Михаил страстно ее пожал.

– Очень приятно, очень… Сонечка, переведи своему приятелю, что мне очень приятно… – У Поплавского был ломающийся бархатистый голос. Сотрудники секретной службы, помявшись, вышли на крыльцо. Двое остались там, третий двинулся в обход здания – к заднему крыльцу.

– Сейчас я тебя покормлю, братец… – Софья засуетилась, бросилась к шкафам. – Сядем, и ты мне обо всем расскажешь…

– Знаете, Софи, я, наверное, пойду, – промямлил Кольцов. – У вас такое событие, брат приехал, зачем я буду вмешиваться в ваши семейные дела?

– Руперт, перестань, ты нам совсем мне мешаешь! – воскликнула женщина. – Побудь с нами, тоже поешь!

– Нет, спасибо, это не совсем этично. Мы же увидимся вечером?

Он учтиво пожал руку Поплавскому – тот привстал со стула. Глаза по-прежнему смотрели настороженно – впрочем, без опаски. Лицо предателя было перед глазами, хватило бы одного удара, чтобы отправить его в нокаут… и что дальше? Михаил приветливо улыбнулся, вышел на улицу. Агенты БНД проводили его строгими взглядами и вновь вернулись к исполнению своих обязанностей. Гравий хрустел под ногами. Следовало отдышаться. Что он мог сделать? Остаться? В присутствии постороннего Поплавский ничего не скажет. Он и так ничего не скажет, наплетет какую-нибудь чушь про зверства чекистов, про то, как добрые дяди вырвали его из лап советского режима. Уж придумал, поди, историю, чтобы не шокировать сестру. Расчеты оказались верны. Примерно неделю Поплавский находился в Западном Берлине, и только сегодня появилось время посетить сестру. Сотрудники БНД плотно опекают подопечного. Но настолько ли плотно? Здесь не фронтовая полоса, их только трое, есть пища для размышлений…

Он вошел в свое жилище, сбросил ботинки. Дверь запирать не стал – чему быть, того не миновать. Снова мотался из угла в угол, выстраивая в голове фантастические планы. Ничего не выходило, оставалось только ждать. Включил телевизор, завалился на кровать. По каналу SAT-1 показывали мелодраму с Софи Лорен – судя по качеству пленки, новую. Актрисе недавно исполнилось 48, но смотрелась она прекрасно. Супруга Настя однажды жаловалась: «Представь, как я буду выглядеть в сорок восемь лет с такой жизнью. Представил? Теперь забудь…» Этот фильм хотя бы не раздражал. Но вникнуть в происходящее на экране не удавалось.

Софья ворвалась в дом примерно через час – довольная, возбужденная, прыгнула к нему в кровать, стала стаскивать с себя одежды. Он начал выбираться из койки.

– Ты куда? – спохватилась женщина.

– Телевизор выключить…

– Так вот же пульт. – Она потянулась к угловатой штуковине, лежащей на тумбочке, что-то нажала, и экран погас. Засмеялась:

– Что это с тобой, Руперт?

Он мысленно чертыхнулся. Вот так и проваливаются опытные агенты отечественного розлива. Навыдумывали всяких штучек, а советские люди к ним не приучены. Он повалился обратно в кровать, стащил с себя рубашку. Софья прижалась к нему, умиротворенно засопела.

– Уехал? – спросил Кольцов.

– Уехал… – она шумно выдохнула. – Надо же, до сих пор не могу поверить, что это на самом деле… За одни сутки два таких сногсшибательных события…

Он тактично не стал уточнять, что ее сшибло с ног перед этим, обнял, погладил по волосам.

– А что это за люди с ним? – осторожно спросил Михаил. – При чем здесь разведка?

– Ох, все сложно, сама не разобралась… – Софья стала удобнее устраиваться, успокоилась у него на груди. – Алексей многое не договаривает, изъясняется намеками, скрывает правду… Мне кажется, он просто сбежал из СССР, а здесь таких людей считают чуть не героями… По большому счету, мне все равно, лишь бы он был где-то рядом. Жалко его, ведь в Сибири остались его жена Раиса, дочка Света – их сюда никто не выпустит…

Действительно, какая разница, почему человек сбежал из СССР? Порой майор завидовал аполитичным людям – как они далеки от всего этого…

– Еще приедет? – спросил он как бы между прочим. Сердце сжалось, от ответа на вопрос зависело многое.

– Приедет, – закивала Софья. – Обещал приехать завтра в пять часов вечера. Надеюсь, не обманет. Сказал, посидим, поужинаем, выпьем чего-нибудь, всех наших родственников вспомним и помянем… А в другой раз у него уже не получится, – вздохнула Софья. – Послезавтра утром улетает в ФРГ. Когда вернется, неизвестно, может быть, через месяц. Мне кажется, решает не он, а эти люди, что его сопровождают, вернее, их начальство. Я спросила, где он сейчас живет, – Алексей не ответил, сказал, что это закрытая информация… Мне не по себе, Руперт, он вляпался в какую-то историю, всего боится…

Информация была крайне важна. Но думать не хотелось. Женщина льнула к нему, ластилась, снова отключались участки мозга, отвечающие за здравый смысл…

Наутро майор очнулся, будто от какого-то толчка, распахнул глаза. Он лежал в своей кровати, часы показывали половину десятого. Софья находилась рядом. Вроде все в порядке. Домой она так и не ушла, ночь провели в его кровати. Он потянулся, подался к нагому телу. Что-то было не так. Тело не реагировало. Майор запаниковал: жива хоть?! Приподнялся, облегченно выдохнул – жива. Софья лежала как-то съежившись, смотрела на него, но не так, как раньше.

– Что-то случилось?

– Случилось… – она почти шептала. – Я проснулась ночью, оттого что ты беспокойно спал. Ты метался, что-то говорил…

– Подумаешь, – пожал плечами Михаил. – Люди часто говорят во сне.

– Ты по-русски говорил…

Реагировать нужно было немедленно, чтобы хоть как-то оправдаться.

– Я так и знал… – застонал он, хватаясь за голову. – Так не хотелось говорить об этом, Софи… Вернее, хотел сказать, но так и не выбрал момент…

И понес какую-то ахинею, что прожил большую часть жизни в Латвии, где треть населения – русские, служил в милиции, откуда пришлось уволиться, поскольку часто говорил правду, заплатил преступной группировке, которая переправила его в один из портов Западной Германии. В России бы его точно посадили – правдорубов там не любят. Денег заплатить преступникам не хватило, пришлось скрываться, переехал в Западный Берлин, жил на полулегальном положении, но сейчас вроде все в порядке, к документам не подкопаешься. Живет честно, хочет спокойно дожить до старости, жениться. Да он всегда жил честно! Просто прокатилась череда неприятностей… До последнего боялся сказать, оттягивал момент. Если Софи считает, что это препятствие для отношений, он готов смириться, будет уважать ее решение…

Как он ненавидел себя в эти минуты! Выкручивался, городил глупости, умирал от стыда. Софья внимательно наблюдала за его лицом. Так не хотелось, чтобы она встала, оделась и ушла. «А вы эгоист, батенька, – с отвращением думал Кольцов. – Окончательно собрались сломать жизнь этой хорошей женщине».

Она не встала, положила руку ему на грудь.

– То есть ты не Руперт?

– Я Евгений, – буркнул он.

– А почему тогда говоришь по-немецки?

– Не знаю, – перешел он на русский. – Привык за эти годы. Только от акцента никак не избавлюсь.

Она засмеялась, прижалась к нему. Провела рукой по груди: вспотел, страдалец…

Она ушла через час – вспомнила, что к вечеру приедет брат, нужно закончить уборку, купить продукты, что-нибудь приготовить. «Конечно, – со злостью подумал Михаил. – Оголодал, поди, братец. На тридцать сребреников не пошикуешь». Он прижал ее к себе, не отпуская. Но Софья вырвалась, пообещала, что к ночи обязательно придет, и упорхнула.

Через час он ворвался в квартиру Рихарда. Тот и в ус не дул, стучал по клавишам машинки, по комнате стелился пахучий табачный дым. Появление «квартиранта» не обрадовало – он снова не успевал закончить статью. «Прикрытие – это хорошо, – подумал Кольцов. – Но когда прикрытие становится смыслом – это плохо». Но мог ошибаться. Этот человек в дурацкой клетчатой рубахе и со странными манерами до сих пор оставался загадкой. Он слушал, не перебивая. Только глаза после услышанного сделались больше.

– Товарищ майор, а вы часом не охренели? – не вполне дипломатично осведомился резидент. – Одно дело пошучивать по поводу интрижки с родней изменника Родины, и совсем другое – ее затеять…

– Во-первых, я этого не говорил, – отрезал Кольцов. – И если вы что-то додумываете, Рихард, то это ваши проблемы. Во-вторых, это единственное, на что вы обратили внимание?

– Нет, я все понял. – Рихард с сожалением отстранился от машинки. – Сегодня к одной вашей знакомой придет Поплавский, и надо что-то делать. Время мягких решений прошло – хотите вы сказать. Поплавский многое знает и пусть уж лучше нам расскажет, чем своим дружкам из БНД и ЦРУ…

– Именно, – перебил Кольцов. – Предварительный план действий я набросал. Нужна ваша помощь. Шансы его взять есть, поскольку охрана небольшая, и за нами фактор внезапности. С вас укромное место, куда можно вывезти этого ренегата.

– То есть вам нужен сообщник и подручный, не особо разборчивый в средствах. Боже, как мне этого не хватало… Ладно, излагайте, что вы навыдумывали…

Глава одиннадцатая

Поплавский появился в начале шестого вечера. Черный минивэн съехал с обочины, остановился напротив крыльца. Вышли знакомые персонажи, направились в дом. Поплавский тащил тяжелые пакеты, видимо, тоже закупился. Двое обследовали квартиру, вернулись, третий пошел в обход. Из дома доносились радостные голоса, гремела посуда. Михаил оторвался от бетонного проема, сполз на пол. Позицию заняли в крайнем недостроенном доме. Отсюда наблюдалось не только жилище Софьи, но и дом, в котором проживал Кольцов. В загородке возилась фрау Штайгер – любительница огородничать по холодку.

В «руины» пробрались поодиночке, стараясь не попадаться на глаза посторонним. Темнело, моросил дождь, прохожих практически не было. Только машины проезжали, озаряя фарами недостроенный дом. Имелась крыша над головой, стены. Перегородки между квартирами возвели частично. В углу громоздилась горка застывшего бетона, у стен выстроились носилки. Рихард принес с собой покрывало, и, похоже, не зря. Он был одет в какой-то строительный комбинезон, стал натягивать бейсболку на глаза. В наличии имелись маски лыжников, полностью закрывающие лица. Машина, как и в прошлый раз, осталась за пределами поселка.

– Ох, коллега, доведете вы нас до цугундера своими непростыми решениями… – бормотал Рихард, всматриваясь в полумрак. – Поплавский приехал, итак, ваше слово, товарищ маузер?

– Немного подождем. – Кольцов продолжал липнуть к проему. – Поплавский прибыл не на пять минут, могут просидеть несколько часов. Эти двое так и будут торчать под козырьком. Если дождь усилится, уйдут в машину. На обратной стороне всего один человек. Зайдем с тыла, отключим его, вытащим Поплавского – и в овраг, дорожка протоптана. Подгоните машину – загрузим…

– Небольшие уточнения, Михаил. Идем в масках. Работаем тихо, чтобы эти двое ничего не почуяли. С одним мы справимся, а вот еще с двумя – сомневаюсь. У них оружие и подготовка. Поплавский будет кричать, поэтому нужно его вырубать сразу и заткнуть рот. Про свою разлюбезную Софью Львовну вы, разумеется, забыли. А она ведь тоже не станет молчать. И вас узнает. Вы же этого не хотите? Тогда я ею займусь. Не волнуйтесь, отработаю деликатно. Будете молчать – она ничего не поймет. В этом случае Поплавский полностью ваш. Справитесь?

– Постараюсь. Ждем еще пять минут и идем…

Что произошло? Внезапно начался ажиотаж. Один из охранников ввалился в дом, видимо, позвали. Через несколько секунд он что-то крикнул товарищу. Тот бросился к машине, отцепил от приборной панели рацию, начал бегло говорить. А когда отошел от машины и стал вертеться, в руке его замелькал ствол.

– Эй, что такое? – забеспокоился Рихард. – Михаил, вы что-то понимаете?

Кольцов вцепился пальцами в подоконник, заскрипел зубами. Он все понимал. Охрана усиливает бдительность. Дорогу уже не пересечь, и тот, что сзади, никого к себе не подпустит. Сто к одному, он знал, что произошло. Софья в качестве шутки поведала историю про своего соседа, который оказался русским. Поплавский юмор не оценил и правильно сделал. А когда узнал, что «судьба свела их лишь позавчера», откровенно запаниковал. Интуиция у этого ренегата была завидная. Сообщил охране, та пришла в движение. Не прошло и минуты, как подъехала вторая машина, из которой высадились люди. Поплавского вывели из дома, быстро прошествовали по дорожке, посадили в машину. Микроавтобус сорвался с места, исчез в завесе моросящего дождя. В хвост первому пристроился второй. Только одинокая женская фигура осталась в дверном проеме, Софья растерянно смотрела вслед уходящей колонне…

– Вот так поворот, мать вашу! – выдохнул Рихард. – И что это было, приятель, можешь объяснить? – он непроизвольно перешел на «ты».

Михаил потрясенно смотрел в пространство. Что же ты наделала, девочка… Безысходность захлестнула.

– Все, Рихард, уезжай, – выдавил он. – Считай, что операция провалена. Поплавский не вернется. Даже если захочет, кураторы будут против. Они те еще перестраховщики.

– Поехали вместе, – возразил Рихард. Что-то не позволило подвергать критике товарища по работе. – В доме у тебя ничего ценного. Если соблюдал наши инструкции, то документы и деньги при себе. По этой квартире меня не вычислят, слишком хорошо все упрятано. Упрутся в другого Вайзингера, проживающего в ФРГ.

– Это хорошо, – пробормотал Кольцов. – Все равно уезжай один, я задержусь. Приеду позднее, будь дома. Возможно, утром… Не тяни резину, Рихард, сваливай к чертовой матери!

Товарищ ушел. Михаил прислонился к стене, закурил, пряча огонек сигареты. Безысходность подавляла. Софья ушла в дом, дверь закрылась. Через несколько минут откуда-то справа объявился минивэн, встал у крайнего дома. Дальний свет фар ощупывал складки местности. Из машины никто не выходил. Вскоре объявилась полиция – легковая машина с включенным проблесковым маячком. Несколько человек подошли к 23-му дому, стали звонить, стучать в дверь. Открыть там было некому. Предположение оказалось верным. Полицейские уехали – взламывать дверь без санкции не стали. Идти домой было опасно. Еще пожалуют – и не раз. А фрау Штайгер выдаст с потрохами, один крючковатый шпионский нос чего стоит…

Ночь он провел на бетонном полу, завернувшись в покрывало. Несколько раз просыпался, снова засыпал. К Софье идти не стоило – это полный нонсенс. Сковородкой по голове после такого – то же, что погладить…

К утру он продрог насквозь, зуб на зуб не попадал. Возможно, местность прочесывали. Залезть на стройку никому в голову не пришло. Когда рассвело, он опять жадно закурил, свернувшись зародышем. В девять утра с повторным визитом пожаловала полиция, стучались в дом. Санкцией прокурора на этот раз обзавелись, взломали замок, проникли в квартиру. Откуда ни возьмись, объявилась фрау Штайгер, стала путаться у полиции под ногами. Она ведь чувствовала, что с этим «проживальцем» что-то не так! Помещения обыскали и уехали в том же составе, что приехали. Разочарованная соседка убралась на свою территорию. В десять утра из дома вышла Софья, постояла на ветру, подняла ворот куртки и спустилась с крыльца. Она была бледна, как небо над головой. Заныло сердце. Его знакомая словно потерялась в бурном мире, растерянно смотрела по сторонам, неуверенно вышла на дорожку. За несколько минут она дошла до 23-го дома, поднялась на крыльцо и постучала в дверь. Постояла, повторила попытку. Дверь была не заперта (спасибо полиции), но женщина об этом не знала. Фрау Штайгер куда-то пропала, иначе с удовольствием сообщила бы соседке, что ее молодым человеком интересуется полиция. Софья спустилась с крыльца, отправилась обратно. Тоска стояла в глазах. Она еще на что-то надеялась, постояла напротив своего дома, с надеждой посмотрела по сторонам. Незаконченная стройка ее не привлекла – этот объект как будто не существовал. Тяжело вздохнув, поднялась на крыльцо, вошла в дом.

С советским майором такое происходило впервые – сердце обливалось кровью. Но работа была важнее. Дальнейшие контакты не имели смысла. Все бы только осложнилось. И ничем хорошим все равно не кончилось. Прошлое следовало рвать с мясом. Он сидел на покрывале, привалившись к голой стене, жадно курил, понимая, что просто так от прошлого не избавиться. Женское лицо стояло перед глазами. Докурив, он начал выбираться с обратной стороны недостроенного дома…

В такси майор мрачно смотрел, как меняются за окном пейзажи. Западногерманские марки, выданные в посольстве, подходили к концу, и назревали непростые времена. Таксист потягивал носом и поглядывал в зеркало. Пассажир был вроде приличный, но как-то странно пах… За углом пришлось задержаться – старушка выталкивала из дома инвалидную коляску, на которой орлом смотрел на мир парализованный, выживший из ума старик. Семейная пара прошествовала по дорожке. Михаил подождал, пока они скроются, поднялся на галерею.

Рихард занимался любимым делом – прервался, чтобы открыть дверь, и вновь пристроился за печатной машинкой. Михаил упал в кресло, с наслаждением вытянул ноги.

– Доброе утро, – покосился на него Рихард. – Впрочем, о чем это я… Картина маслом, товарищ майор: мы строили, строили и наконец построили… Не столкнулись с моими достопочтенными соседями? Они как раз гремели в коридоре.

– Да бог с ними, – отмахнулся Михаил.

– Точно, с ними Бог, – хмыкнул Рихард. – Помыться бы вам не мешало, коллега. А заодно сменить все, что на вас надето. Не буду спрашивать, как прошла ночь, – все видно по лицу. Не расстраивайтесь, в нашей работе случаются и неудачи. В противном случае мы бы уже владели миром. Смиритесь, Поплавский потерян. А как вести себя с его сестрой, вы и сами знаете – тоже вижу по глазам. Докладывать об этом инциденте я не буду, сочтем за оперативную необходимость. Есть новость: завтра вы уйдете из Западного Берлина. Портал в другое измерение откроется с шести до семи вечера… – Рихард усмехнулся, стащил с носа очки и начал их яростно протирать бархатной тряпочкой. – Я, кстати, не шучу. Другой возможности не будет, только завтра. Смотрели фильм производства ФРГ «Человек проходит сквозь стену»? Ладно, шучу. Пограничный переход на улице Аушверхольдштрассе в районе Нойкёльн. Пойдете в начале седьмого вечера, слившись с возвращающимися в восточный сектор рабочими. Форма одежды – рабочая. Документы, надеюсь, сохранили. Вы – сотрудник компании по ремонту городского электрического транспорта.

– Ага, так меня и пропустят, – буркнул Кольцов.

– Меры приняты, – невозмутимо сообщил Рихард. – Будет отвлекающее действие. На КПП в упомянутый отрезок времени будет дежурить подкупленный сотрудник западногерманской погранслужбы. Отвалили ему немало, так что дело он сделает. Запомните приметы: тридцать пять лет, угловатая челюсть, усики а ля фюрер. С другими не спутаете. Проблема в том, что мы не можем отвечать за действия его коллег, поэтому не обещаю, что все пройдет гладко.

– Усвоено, – кивнул Михаил. – Помыться-то у вас можно, Рихард? И переодеться заодно.

– Нужно. Отряхнете прах с ваших ног, смоете прошлое, чтобы больше не донимало… Кстати, есть еще одна информация… – Рихард сделал драматическую паузу.

– Вы уверены, что это кстати? – майор насторожился.

– Сами решайте, – пожал плечами Рихард и потянулся к ближайшей трубке.

– Приятель, не тяните мертвеца, – взмолился Кольцов.

– Ладно, ладно, – Рихард улыбнулся. – Вы просили навести справки о человеке по имени Алан Робинсон, и мои внештатные сотрудники из числа местных патриотов это сделали. Алан Робинсон курирует от ЦРУ разведывательный центр БНД на Фельдештрассе – небезызвестное «инженерное бюро Крафта». В данный момент он проживает в Западном Берлине, куда перевез семью. То есть намерен обосноваться здесь надолго. Данный господин неплохо замаскирован. На Фельдештрассе его привозит фургон марки «Порше» – причем в разное время, рабочий день у господина ненормированный. Может вообще не приезжать. Фургон въезжает на задний двор, где и пропадает за оградой. Нашему человеку удалось сделать пару снимков пассажира. Все это мы знали еще до вашего появления. А теперь самое интересное. Вчера удалось проследить за этой машиной. Она выехала из бюро в 16:02, плутала по городу – видимо, водитель выполнял инструкции. Потом фургон заехал на подземную парковку торгового центра «Орион», где сотрудники секретной службы досконально проверили, нет ли хвоста за их патроном.

– Видимо, не очень досконально, – усмехнулся Михаил.

– Видимо, да, – согласился Рихард. – На развалюху со значком водителя-инвалида они внимания не обратили. На этой парковке перевалочный пункт. Именно там мистер Робинсон становится заурядным гражданином. Он вышел из фургона, пересел в светло-серый «Ситроен» – машину для личного пользования – и дальше передвигался без всякой охраны. Проживает он в милом вашему сердцу Шпандау, но значительно южнее района таунхаусов. Улица Вольштрассе, строение девятнадцать. Это небольшой опрятный коттедж, наполненный детским смехом и лаем собаки. Окрестные здания – в том же духе. Много растительности. Заезд в гараж – с улицы, створки ворот открываются с пульта. К дому можно подобраться незаметно. Сегодня – никаких движений, мне недавно звонили. «Ситроен» находится в гараже. Есть предположение, что мистер Робинсон взял выходной, хочет побыть с семьей. Так что, как в известной песне: думайте сами, решайте сами…

– Черт… – Михаил аж привстал от волнения, – Рихард, да вы просто золото… Алан Робинсон знает больше, чем Поплавский, и уж точно не меньше, чем покойный Эберхарт.

– Как занятно все поменялось, – засмеялся Рихард. – Правда, Михаил?

– Вы мне поможете?

– А куда я денусь? – Глаза за стеклами очков плутовато заблестели. – Открою вам секрет, Михаил: каждый из нас глубоко в душе мечтает побывать в шкуре спасителя Отечества.

Старенькая малолитражка Рихарда два часа мокла под дождем – малозаметная и никому не интересная. На этой городской окраине было много зелени, включая хвойные деревья и кустарники. Здания коттеджного типа были разбросаны по пространству. Местность гуляла волнами весьма живописно. Переплетались пешеходные и автомобильные дорожки. В доме за нарядными пихтами горел свет. Дождь периодически стихал, и в эти минуты Рихард выключал дворники. Потом опять начинал занудно моросить, погружая пространство в белесую муть. Сидели молча, закутанные в непромокаемые куртки с капюшонами. Было десять часов вечера. Всматривались в темноту. За штриховкой дождя вырисовывался забор, на одной линии с забором – раздвижные ворота гаража. В доме лаяла собака, кто-то смеялся, работал телевизор. Иногда в руке Рихарда попискивала рация – он связывался со своими таинственными помощниками. Эти люди на глаза не попадались, вели себя скромно. Минуту назад один из них должен был позвонить на домашний телефон, спросить мистера Робинсона и сказать следующую фразу: «Прошу прощения, мистер Робинсон, что не по протоколу, но возникла чрезвычайная ситуация. Герр Бауман попал в аварию, возвращаясь из гостей, находится в тяжелом состоянии и хочет вас видеть». К фразе прилагались координаты больницы. Определение телефонного номера в доме № 19 Рихард считал своей сокрушительной победой над буржуазным строем и даже задрал нос от гордости. После того как звонивший повесит трубку, другой человек, заранее пробравшийся на участок, должен перерезать телефонный провод – во избежание звонка Робинсона в больницу ради уточнения информации или вызова людей для сопровождения. Могло и не сработать, на этот случай имелся план Б – сырой, неуклюжий, связанный с «домашним насилием» и третированием семьи, включая собаку.

Но, кажется, сработало. Робинсон проявил благоразумие. В доме распахнулась дверь, кто-то спешно спускался с крыльца. Две тени выскользнули из малолитражки, затаились под оградой.

– Алан, может, не стоит? Уже поздно, – упрашивала женщина.

– Трейси, дорогая, я скоро вернусь. Возвращайся в дом, не мерзни. Успокой детей и позвони в ремонтную службу – пусть приедут, разберутся с телефоном. Это, наверное, от дождя…

На всякую старуху имелась проруха – на нее и рассчитывали. Прожженные мастера шпионажа в свободное время становились обычными людьми. Женщина вернулась в дом. Скрипнула гаражная дверь с обратной стороны забора. Снаружи дернулась откатная дверь, пришла в движение. Заработал двигатель «Ситроена». Ворота откатились, в тот же миг загорелись фары. Рихард проник в гараж, когда машина еще не тронулась, распахнул водительскую дверь. Что там происходило, Кольцов не видел, но шприц с парализующим раствором сообщник приготовил заранее. Из салона доносился хрип. Совместными усилиями извлекли водителя – он оказался не очень тяжелым, поволокли к малолитражке. Ноги Робинсона волочились по земле. Добычу затолкали на заднее сиденье игрушечного «Фольксвагена», Рихард сел за руль, начал разворачиваться. Михаил побежал в гараж, вывел «Ситроен» на улицу. «Умные» ворота закрылись самостоятельно – не было нужды гадать, как это сделать. В этом мире все было создано для человека, и это уже бесило! «Фольксваген» отдалялся, он словно плыл по морю. Усилился дождь. Машина пропала за деревьями. Михаил доехал до поворота, остановился, опустил стекло. Все было тихо, никаких тревожных криков. Хоть свечку боженьке ставь… Он загнал машину под деревья, выключил фары, двигатель, покинул «Ситроен». Метрах в тридцати по курсу мигнули фары. Михаил припустил к «Фольксвагену», забрался на пассажирское сиденье. Нервы не выдерживали, Рихард рванул, как на гоночном треке, выбрался на асфальт, ушел в поворот…

Дорога много времени не отняла. В районе жилой застройки работал круглосуточный супермаркет – еще одно буржуйское изобретение. Стоянка освещалась лишь отчасти. Рихард заехал в дальний угол, прижал машину к деревьям и выключил мотор. Сидели и молчали, боясь пошевелиться. Метрах в шестидесяти освещались стеклянные витрины, по магазину кто-то блуждал. На стоянке было тихо. Дружно повернулись, взгляды скрестились на пассажире. Мужчина лет сорока с небольшим, с холеным лицом, модной стрижкой, откинув голову, мелко подрагивал. Дергалась рука, лежащая на коленях. Из горла исходил подозрительный клекот, похожий на голубиный.

– Отойдет через несколько минут, там и продолжим, – деловито сообщил Рихард. – Говорите о чем угодно, Михаил, вряд ли он что-то поймет.

Но говорить не хотелось, сидели, ждали. Мимо супермаркета проехала полицейская машина, сделала остановку, как-то неохотно продолжила движение, свернула за угол. Потоотделения и без нее хватало!

– Пересяду, пожалуй. – Рихард вышел из машины, переместился на заднее сиденье, рядом со своей будущей жертвой. Поместиться на заднем сиденье могли лишь двое. В принципе, они поместились.

– Кто вы? Что вам надо? – прозвучал севший голос. Дар речи возвращался, хотя и не активно.

– Ага, вы снова с нами, мистер Робинсон, – обрадовался Рихард. – Подождем еще пару минут, и включайте шарманку, коллега. Где там мой чемоданчик начинающего врача-садиста?

Михаил передал на заднее сиденье компактный саквояж. Мурлыча под нос, Рихард начал перебирать содержимое.

– Пентотал натрия? – неуверенно спросил Кольцов.

– Боже упаси, коллега, мы же не фашисты. Упомянутый вами «эликсир» наряду с теопенталом натрия помогает не всегда. А вот пагубные последствия гарантирует. Вы в курсе, что его используют для усыпления животных, а также для смертельных инъекций приговоренным к казни? Это, знаете ли, не наш метод. Нам важен результат с первого раза. Это новая разработка. В рецептуре также присутствуют натриевая соль и тиобарбитуровая кислота, но в несколько иной концентрации и с другими составляющими. Страшно представить, сколько наших и ненаших полегло, чтобы препарат заработал…

Лучше бы он этого не говорил. В помощнике открывались новые, прямо сказать, сверкающие грани таланта. Михаил достал из кожаной сумки портативный кассетный магнитофон, активировал микрофон, поставил кассету на запись.

– Должен предупредить, коллега, что говорить этот крендель будет по-английски – на родном языке. Это не проблема?

– Незначительная, – буркнул Кольцов. – Разберемся.

Последовала пауза, снова хрип – острая игла вошла в шею. Ни о каком сопротивлении Робинсон не помышлял, он превращался в овощ. «Лекарство» облегчало понимание, внушало доверие к собеседнику, вынуждало говорить только правду, ничего, кроме правды, и сильно расстраиваться, не зная ответ на поставленный вопрос.

– Вас зовут Алан Робинсон, вы работаете в ЦРУ, – замогильным голосом выговаривал Рихард. – Вместе с коллегами из БНД вы работаете по странам восточного блока, включая СССР. Нас интересуют агенты, которых вы завербовали в Советском Союзе, – их фамилии, места работы, должности, обстоятельства вербовки. Кто из сотрудников иностранных посольств и консульств с ними связывается. Каким образом осуществляется связь. В каких городах СССР действуют ваши люди. Кого из наших работников вам удалось завербовать. Кто из системы правопорядка и госбезопасности на местах оказывает содействие вашим структурам. Отвечайте коротко и ясно, мистер Робинсон. Допускаем, что вы не можете все помнить – это с вас и не требуется. Говорите только то, что помните. Уверены, что у вас прекрасная память…

Мужчина на заднем сиденье обильно потел. Он не мог сопротивляться тому, что было выше его сил. В нем что-то хрустнуло, он начал говорить. Сначала медленно, неуверенно, растекался по древу, потом быстрее, конкретнее, понятнее. Он коверкал советские фамилии, названия организаций, но это было нормально. Над записью будут работать опытные специалисты. Михаил застыл. Он потел еще обильнее, чем его антипод. Рихард задавал наводящие вопросы, возвращал человека в нужную колею, когда его оттуда выбрасывало. Звучали фамилии, названия закрытых оборонных предприятий. Мелькнула фамилия Соколова, Каргополова – явное доказательство, что Робинсон искренен. Институты Зеленограда, названия которых уже оскомину набили, Московский государственный союзный проектный институт, новосибирский «Сибгражданпроект», в котором на поверку не было ничего гражданского. «НПО машиностроения» в Красноярске, в котором производилась ракетная техника, завод «Энергомаш» имени академика Глушко, КБ «Южное» на Украине, тульское бюро приборостроения, опять же новосибирский «Сибгипротранс»… Одно лишь перечисление контор, где засели враги, заняло несколько минут. Звучали фамилии руководителей, главных инженеров, ведущих специалистов – Цветков, Воронин, Гуревич, Засулич, Жданов… Волосы от услышанного вставали дыбом. Многие фамилии были на слуху. С парой из перечисленных товарищей Кольцов лично встречался в ходе командировок по стране. Звучали фамилии сотрудников органов, продавшихся врагам Советского Союза: майор Нечипоров, полковник Астраханцев, генерал-майор…

Возникло острое желание выйти покурить. Куда катилась его страна? Но он сидел, заставляя себя слушать. С мрачным видом помалкивал Рихард, тоже слушал. Эта пытка, казалось, никогда не кончится. И вдруг Робинсон замолчал, выдохся, у человека стали закатываться глаза. Он навалился плечом на заднюю дверь – всего лишь, слава богу, потерял сознание…

Когда его доставили на Вольштрассе, он пребывал в полной отключке. В этом районе было по-прежнему тихо. К дому не подъезжали. Если ремонтники установили причину отключения телефона, то в округе орудует не только полиция. Поставили машины рядом, перетащили бесчувственное тело в «Ситроен».

– Гуманисты мы с тобой, коллега, – брюзжал Рихард. – Возвращаем человека, где взяли… ну, почти. Оклемается, придет в себя – правда, ни хрена не вспомнит. Вот представь, стали бы они так делать на нашем месте? Бросили бы на обочину – и ладно, если живого… Молчаливый ты какой-то, Михаил, – подметил Рихард. – Словно и не рад. Не поймешь вас, москвичей. В общем, так, убери кассету подальше и поглубже, а когда вернемся ко мне, сделаем копию – на всякий пожарный. Пойдешь завтра с оригиналом. Не забыл, Михаил, что тебя ожидает завтра? Ну, ладно, ладно, не буду раньше времени расстраивать…

Новенький комбинезон предательски хрустел – в нем никто еще не работал. Бывшего в употреблении не нашлось. Кепку на глазах, сумка с инструментами висела на плече. Страшно болела голова, нервы были натянуты до предела. Последние пару кварталов он шел пешком. Показалась стена в извивах колючей проволоки, полосатая будка пограничной службы. У тротуара – припаркованные машины, блуждали какие-то люди. Несколько человек в утепленном камуфляже контролировали группу желающих перейти границу, покрикивали, чтобы встали в колонну по одному. Трепетали флажки – американский, Соединенного Королевства, едва ли ставшие за эту неделю ближе и роднее. Майор шел словно зомби, отключенный. Пристроился в конец очереди, стал ждать. Люди стояли молча, в подобных очередях почти не разговаривают. Пока все было спокойно, его не вычислили. «Пятьдесят на пятьдесят, – не стал успокаивать в момент прощания Рихард. – То есть либо повезет, либо нет. Мы бессильны, сделали все, что могли. Если хочешь, помолись, майор». Менять внешность было глупо, тогда пришлось бы менять и фото в липовой бумажке. Очередь медленно продвигалась, солдаты в защитного цвета форме проверяли документы, осматривали сумки. Личный обыск почти не проводили – только у особо подозрительных…

Сердце сжималось, холодная змейка ползла по спине. Женщина, стоящая перед ним, быстро прошла по разрешающему кивку. Субъект с квадратной челюстью и усиками под носом его узнал – едва заметно сглотнул. Ничем другим себя не выдал – смотрел угрюмо, пристально. Вразвалку подошел другой военный – молодой, нахмуренный, собрался взять для проверки документ.

– У того проверь, – кивнул усач на рябого парня, мнущегося сзади. – А у этого я сам посмотрю.

Тот пожал плечами, повернулся к парню. Подкупленный вояка с ленцой принял документ, стал зачем-то вчитываться, сверяясь с оригиналом. На квадратном лице даже мускул не дрогнул.

– С работы возвращаетесь? – спросил он.

Михаил кивнул.

– Хорошо, сумку покажите.

Кольцов открыл сумку, пограничник для приличия порылся в инструменте.

– Ну-ка, дай на него взглянуть, – вернулся парень. Ему явно что-то не нравилось.

– Да все в порядке, пусть проходит.

Обладатель квадратной челюсти быстро изобразил мимикой: вали, пока цел. Михаил отправился дальше, миновал пост. Сердце билось как заведенное. Впереди простиралась ничейная земля – не полоса, а целая площадь! Не выдержал, обернулся. Пограничник выполнил то, за что ему заплатили, дальнейшее от него не зависело. Молодого сослуживца определенно что-то не устраивало, он стоял, расставив ноги, пристально смотрел вслед. Видимо, недавно читал сводки, просматривал фотографии лиц, находящихся в розыске… Михаил ускорил шаг. Как назло, он был один на этом чертовом пустыре! Вояку осенило, он изменился в лице, собрался что-то крикнуть. В этот момент у машин, прижатых к тротуару, разгорелась ссора. Громко скандалили мужчины, мелькали кулаки. Это было все, что мог сделать Рихард. Хулиганы орали как оглашенные, один схватил другого за грудки. К ним бросились несколько пограничников. Молодой вояка отвлекся, потерял несколько секунд. Дернулся, чтобы бежать, передумал. Он уже точно знал, где видел это лицо! Грозно крикнул, призывая остановиться, сдернул с плеча короткий автомат «УЗИ». Михаил перешел на «спортивный» бег, продолжая озираться. Пост отдалялся, впереди мерцала такая же будка в цветах зебры, только флаги совсем другие. Навстречу шли люди, переходили на бег. Солдаты Народной армии ГДР скидывали с плеч автоматы Калашникова, передергивали затворы. Среди них мелькали несколько человек в штатском. Окрик сзади повторился, военный выстрелил в воздух. Михаил не реагировал, припустил рысью. Он бежал как мог, выбросил дурацкую сумку. По логике вещей следующая очередь могла ударить в спину. Но военный струхнул – не хотелось быть инициатором международного вооруженного конфликта. Многие еще помнили, что сделали советские «Грады» с китайскими войсками под Даманским. Он сплюнул, угрюмо смотрел на убегающего человека. Вырвался вперед возбужденный, улыбающийся майор Дементьев из советского посольства, тоже перенервничал человек. Мелькали другие лица, среди них смутно знакомые. Дементьева обогнали два молодых солдата, зашли за спину, прикрывая отход. Бежать уже не было смысла, да и ноги заплетались. Майор опустился на колени, дыша, как загнанная лошадь. Кололо что-то в боку – аудиокассета, вшитая в подкладку, развернулась поперек.

– Михаил Андреевич, с вами все в порядке? – подбежал запыхавшийся Дементьев, опустился на колено.

– Как никогда, Олег Михайлович, жизнь бьет ключом… ну, вы знаете, по какому месту… – Говорить было трудно, кашель и смех душили одновременно. Добрые люди подхватили за локти, помогли подняться, куда-то повели. Замаячила Родина в лице германских автоматчиков. Пока еще не настоящая, только предбанник, но теперь уже в обиду не дадут…

Примечания

1

Федеральная разведывательная служба Германии.

Content

Валерий Шарапов
Дело беглеца

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания