Валерий Шарапов

Девятый круг

©  Шарапов В., 2023

©  Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава первая

Лопата вонзилась в удобренную почву, вывернула пласт. Копатель крякнул, разбил комки. Земля уже оттаяла, поддавалась легко. Садовод со знанием дела формировал грядку под будущий огуречник. Суббота выдалась безупречной, дул освежающий ветерок, по небу плыли облака, похожие на вату.

Дачник отставил лопату, передохнул. Еще несколько рядов, и можно ставить самодельный парник. Ему было за пятьдесят, смотрелся он моложаво, даже спортивно. Ростом выше среднего, скуласт, гладко выбрит. Под короткими рукавами полосатой футболки перекатывались крепкие мышцы.

Он украдкой посмотрел по сторонам. Было с утра безотчетное беспокойство, к полудню оно развеялось, но осадок остался.

Все было штатно, даже более чем. Над подмосковным дачным кооперативом раскинулось мирное небо – сегодня как раз очередная его годовщина. Ровно 36 лет назад в пригороде Берлина был подписан акт о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии. Страна праздновала, кто-то остался в городе, другие по заведенной традиции устремились на дачи. Сам он прибыл сюда час назад, остальные тоже подтягивались – одни на личном транспорте, другие пешком с электрички. Первое время из динамика над садовым управлением звучали бодрые марши, «День Победы» в исполнении Льва Лещенко, потом все стихло.

Дача была компактной, пряталась за ветвями рябин. Шесть соток – вот и все поместье. У крыльца стоял бежевый ВАЗ-2101. Кузов поблескивал свежей краской. За личным транспортом владелец следил: первым делом, добравшись до дачи, помыл машину.

Он снова взялся за лопату. Безотчетное беспокойство возвращалось, портило такой приятный день.

На другой стороне дороги дачники завели пластинку. Поскрипывала игла. «Лишь позавчера нас судьба свела…» – затянул солист ансамбля «Лейся, песня» под управлением некоего Михаила Шуфутинского.

– Бог в помощь, Арнольд Георгиевич, – донеслось с соседнего участка.

Мужчина вздрогнул, но вида не подал. Из дома вышла крепкая в кости соседка в халате и соломенной шляпе, пристроила на свободном от сорняков пространстве громоздкий шезлонг.

– Бога нет, Анна Филипповна, – дружелюбно улыбнулся сосед, – что убедительно доказано советской наукой. Но все равно – здравствуйте. С праздником.

– И вас, Арнольд Георгиевич. – Соседка взгромоздила на шезлонг свои пышные телеса. – Не заметила, как вы приехали. Вздремнула грешным делом – неделя выдалась трудной. Проверки одна за другой, представляете? ОБХСС, народный контроль, кто-то еще, даже не помню… Жорик с вечера привез меня сюда, а сам умчался обратно в город – держать оборону.

– Держитесь, Анна Филипповн, надо выстоять, – сосед иронично улыбнулся.

– Продержимся. – Соседка подавила зевоту. – Наша база – передовая в районе, победитель социалистического соревнования. Мы честны перед законом и этим гордимся. А недобросовестные конкуренты, извините уж, они везде… На парад ходили, Арнольд Георгиевич?

– Что вы, Анна Филипповна, пробиться на Красную площадь в такой день – как к рейхстагу в 45-м. Посмотрел по телику, собрался – и сюда. Мои в городе остались: теща, Людмила Олеговна, обещала заехать.

– Ну, конечно, – соседка прыснула, – сразу образуется масса неотложных дел. Радость какая, Арнольд Георгиевич, прошу простить за язвительный тон. Это так знакомо. Матушка Жорика тоже не подарок. Предвосхищаю, кстати, ваше недовольство. Жорик приедет и скосит эти одуванчики, на которые вы так недобро смотрите. Ума не приложу, почему они так быстро растут.

– А самой, значит, вера не позволяет, – пробормотал садовод, но так, чтобы соседка не слышала.

«Сколько дней потеряно, их вернуть нельзя…» – с драматическим надрывом выводил певец. По дороге вдоль ограды проехал «Москвич» с багажником на крыше. Арнольд Георгиевич проводил его взглядом. Приподняла голову и соседка. Снова поскрипывал черенок, падали комья земли.

– Вы так увлеченно трудитесь, Арнольд Георгиевич, – заметила Анна Филипповна, – мне аж неловко. Хоть самой за лопату берись. Но не могу: не мое. Дачные работы – прерогатива Жорика, в этом вы с ним схожи. Можно подумать, вам зарплаты не хватает купить на зиму овощи.

– Вы не правы, Анна Филипповна, – сосед охотно поддерживал беседу. – Вы давно посещали овощной магазин? Зрелище, уверяю вас, тягостное. Покупать на рынке – накладно. На венгерском «Глобусе» и болгарском кетчупе далеко не уедешь: их еще найти надо и очередь отстоять. Государство дает нам уникальную возможность бесплатно вырастить урожай – знатный, вкусный, без всяких вредных примесей. Наши дачи – те же загородные виллы в миниатюре. Хотите – живите на них все лето, дышите свежим воздухом; не нравится работать на грядках – отдыхайте, жарьте шашлыки, разводите цветочки. Разве это возможно в другой стране?

– А разве нет? – Соседка приоткрыла один глаз.

– Представьте себе. Уж я-то знаю. Хороший знакомый вернулся с симпозиума в Западной Германии. В капиталистическом мире, вы удивитесь, тоже существуют дачи – впрочем, они используют другие слова. Маленькие участки, 3–4 сотки, на них стоят крохотные фанерные домики. Приезжайте, ради бога, отдыхайте от городской суеты. Но, первое: по их бездушным законам в этих домиках нельзя ночевать. Утром приехал, вечером – покинь территорию. Остался на ночь – плати штраф. И второе: на их участках запрещается выращивать сельхозпродукцию. Любую, даже укроп. Считается, что этим вы ущемляете права фермеров.

– Дикость какая, – удивилась соседка, – просто фашизм. Ладно, уговорили, полежу еще немного и пойду искать лопату, если Жорик не запер весь инструментарий в гараже.

– Ступайте, голубушка, – пробормотал садовод, – труд облагораживает…

По-прежнему выла заезженная пластинка: «И опять меня обступала мгла, где же ты была…» Ее поставили повторно: песня нравилась населению.

Из далекого переулка выехала машина, черная «Волга». Она ползла по дороге вдоль ограды. Шуршал гравий под колесами. Двигатель работал подозрительно тихо – редкость для отечественного автомобиля.

Беспокойство усилилось. Арнольд Георгиевич выдернул из земли лопату, очистил ботинком грань штыка – и снова воткнул. Черная машина была уже близко.

Насторожилась и Анна Филипповна, вытянула шею. Облегченно вздохнула, когда «Волга» проследовала мимо ее калитки. А вот у следующей остановилась.

Арнольд Георгиевич почувствовал слабость в ногах. Из машины вышли трое в штатском, но с такими лицами, что документы можно не спрашивать.

«Сколько дней потеряно, их вернуть нельзя…» Пластинку заело, голос то и дело срывался: «Вернуть нельзя… вернуть нельзя…»

– Добрый день, – вежливо поздоровался мужчина в опрятной куртке. – Толмачев Арнольд Георгиевич?

– Да, а в чем дело? – голос просел, во рту моментально появилась сухость. Дачник перехватил удивленный взгляд соседки. Анна Филипповна неловко выбиралась из шезлонга, видимо, вспомнила про дела.

– Мы войдем? Не возражаете? – Скрипнула калитка, чужаки по одному прошли на участок. Их лица были безучастны, только тот, что шел первым, механически улыбался.

– Да, конечно, – пробормотал хозяин, – мы всегда гостям рады…

Сердце упало, онемение расползалось по членам. Он действовал нелогично, но иначе не мог. Оставил в покое лопату, попятился на цыпочках, ступил на дорожку между грядками. Ноги понесли к дому, работало боковое зрение. Гости обходили беседку, пока не ускорялись. Он вбежал на крыльцо, споткнулся.

– Куда же вы, Арнольд Георгиевич? – прозвучало в спину.

Все это было глупо, но он уже не контролировал себя. Вбежал в дом, повернул собачку замка и прислонился к стене. Липкий страх расползался по коже, невидимая удавка сдавила горло. Случилось страшное, и выдержка отказала. По-разному представлял он этот день, во всех ракурсах, не спал ночами, пугая жену. Что делать? Он обливался потом, задыхался от животного страха.

– Арнольд Георгиевич, ну что вы как маленький? – прозвучало с улицы, – Даже неловко за вас. Вы же умный человек, все понимаете.

«Может, ошибка? – мелькнуло в голове. – Перепутали адрес, не туда зашли. Почтеннейшая Анна Филипповна тоже не овечка, и к ней должны накопиться вопросы. Нет, обращались по имени-отчеству, это не ошибка…»

Ведь чувствовал же последние дни: что-то не так – спина чесалась, голова трещала как в тисках.

«Задняя дверь! – осенило. – Бежать! Переулок, овраг, американское посольство…»

Это было форменное безумие. Он миновал на онемевших ногах проходную комнату, выбрался в тесный коридор, заставленный тазами. Задней дверью пользовались редко. Под ногами что-то загремело, покатилось по полу. Звякнул проржавевший крючок. Он вывалился на улицу. Но и здесь его уже ждали.

– Может, хватит, Арнольд Георгиевич? – Субъект с идеальным пробором шагнул вперед, предотвращая отступление в дом. Он вывернул ему руку, Арнольд Георгиевич взвыл, ударившись лбом о косяк.

– Комитет государственной безопасности. Вы арестованы, гражданин Толмачев. Против вас возбуждено уголовное дело по статье 64, пункт «а». Вы же в курсе, о чем эта статья? Не надо сопротивляться, вы прекрасно знали, на что шли. Будьте мужчиной.

Но он не мог такое принять. Разум помутился, руки не ведали, что творили. Бедняга пытался вырваться, хрипел, бормотал, что ни в чем не виноват, что будет жаловаться в Совет министров!

Подошли еще двое, схватили за руки, за ноги, оторвали от земли. Его несли, как мешок с картошкой, при этом даже не шутили, хотя ситуация сложилась комичная. Щелкнул затвор фотоаппарата – велась съемка. За углом Толмачев опомнился, стал просить, чтобы его поставили на ноги, сам пойдет. Люди же смотрят!

Его поставили, взяли под руки. Люди действительно смотрели. Чуть не подавилась Анна Филипповна, прикрыла дверь – оставив, впрочем, щелку. Озирались пешеходы с сумками, идущие с электрички.

Арестованного вывели за калитку. Он сам уселся на заднее сиденье. Двое втиснулись по бокам: подперли задержанного. Водитель занял свое место.

– Надо же, Девятого мая взяли упыря, – хмыкнул один из сидящих сзади, – в великий день.

– Символично, – согласился водитель и надавил на педаль газа.

В помещении с голыми стенами было зябко, неуютно. Единственное окно закрывали плотные шторы. Растекался свет от настольной лампы.

Сидящий на стуле выглядел неважно. За прошедшие трое суток он сильно сдал, осунулся, кожа покрылась серой сыпью. В глазах застыла обреченность. Он сидел, опустив голову. Лицо собеседника пряталось в тени, освещались только руки, перелистывающие бумаги.

– Вы хорошо себя чувствуете, Арнольд Георгиевич? Есть жалобы, пожелания?

– Спасибо, все хорошо… – арестант разлепил слипшиеся губы. Он был одет в спортивный костюм с надписью «Динамо» – не новый, с протертыми коленями. – Впрочем, есть одно пожелание, если это уместно… – Он говорил не поднимая головы, смотрел из-под бровей, седеющих вместе с волосами. – Я три дня нахожусь в одиночной камере, там сыро, темно, я давно не видел солнечного света…

– Вы обвиняете в этом следственные органы? – с иронией отозвался сотрудник ведомства. – Таков порядок, гражданин Толмачев. Зато у вас есть масса времени, чтобы все обдумать и сделать выводы. Хорошо, вечером вас выведут на прогулку, – смилостивился следователь, – если вас не смущает постоянно моросящий дождь. Сказать по правде, мы тоже три дня не видели солнечного света.

– Спасибо… Почему меня опять допрашивают? Я же все сказал…

– Не все, гражданин Толмачев. Это были предварительные беседы, их проводили сотрудники смежного отдела. Нас интересует другое. Но для начала пройдемся по общим темам, не возражаете?

На столе, в углу, шелестела магнитная лента: допрос записывался. Стены в помещении имели не только уши, но и глаза – арестант их чувствовал, от этого немела кожа на затылке. Собеседник молчал, с интересом вглядывался в серое лицо предателя.

Тот воспользовался паузой:

– Как вам удалось меня найти? Я всегда проявлял осторожность…

– Мы знаем. Из вашего учреждения несколько лет происходили утечки, но их связывали с другими именами. Мы были удивлены, узнав, что агент Самсон – это вы. Ваше имя назвал перебежавший в СССР агент ЦРУ. Помимо вашего имени, он сообщил другие интересные сведения. Но давайте по порядку. Имя перебежчика оставим в секрете. Удивлены? Бегут не только от нас, но и к нам – в этом нет ничего удивительного. Удовлетворили свое любопытство? Итак, вам 54 года, родились в Казахской ССР… тогда еще АССР. На войну не попали, она закончилась за год до вашего совершеннолетия. Повезло вам, Арнольд Георгиевич. Поступили в Харьковский политехнический институт, по окончании учебы получили распределение в НИИ радиостроения при тогдашнем Министерстве радиопромышленности, где и работали до последнего времени. Женились, есть сын. Отец вашей супруги был репрессирован в 1937 году как враг народа. Он скончался в лагере от болезни, не дожив до 54-х. Не это ли послужило мотивом к предательству? Вопрос академический. Вы проживаете в высотном доме на Кудринской площади – неплохо. Два шага до американского посольства – удобно, далеко ходить не надо… Вы ведущий инженер Института радиостроения, структурного подразделения НИИ приборостроения; крупный специалист в области радиолокации и авиации. Имеете неплохую зарплату – 350 рублей. В каком году, позвольте уточнить, произошло ваше грехопадение? Вижу, не отвечайте: в 1976-м, пять лет назад. Согласно вашим показаниям, вы долго пытались установить контакт со спецслужбами США, в итоге это вам удалось. Ваш контакт – некто Пол Саймон, сотрудник ЦРУ под дипломатическим прикрытием. Он тоже задержан, в ближайшее время будет выдворен из страны. Эти господа – неплохие психологи, не правда ли? Им интересно, почему советские люди идут на предательство. Вы часто беседовали со своими кураторами в безопасных местах. Уверяли, что в душе яростный противник советского строя, имеете диссидентские наклонности. Вам по душе такие личности, как Солженицын, Сахаров, вы полностью разделяете их позицию, выступаете против политики советских властей… Между нами говоря, – следователь усмехнулся, – Александр Исаевич – весьма неприятный тип. И только после этого – махровый антисоветчик. Участвовал в войне, но уже на фронте занимался антисоветской агитацией. А это предательство, согласитесь. И не только в Советском Союзе, но и везде. Отвоюй, победи врага, а потом агитируй, если найдешь слушателей. Тем не менее государство проявило гуманность: Солженицына просто выдворили из СССР восемь лет назад. Сейчас томится где-то в Америке, ведет разнузданную антисоветскую агитацию, продолжает строчить свои писульки. Литератор так себе, без особых дарований. «Архипелаг ГУЛАГ» написан отвратительно. Мало того, что вранье, так еще и трудно читается, абсолютно неудобоваримый текст. Хороших же кумиров вы себе выбираете, Арнольд Георгиевич.

– Я никогда не говорил о Солженицыне, – пробормотал Толмачев. – Может, упомянул пару раз… Мой ориентир – академик Андрей Сахаров. Это человек, на которого хочется равняться. К сожалению, ничего не знаю о его судьбе.

– Хотите на здоровье, – усмехнулся следователь, – но вам не встать на одну ступень с ним. Согласен, видный диссидент и так называемый правозащитник. Но заслуги господина Сахарова – поболее ваших. Все же водородную бомбу изобрел. Трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинской премий. И еще один немаловажный аспект: невзирая на свои бредовые и откровенно антикоммунистические взгляды, Андрей Дмитриевич никогда не продавал секреты страны. А уж ему было что продать. С академиком, кстати, все в порядке. После истерики, устроенной по поводу ввода наших войск в Афганистан, Сахарова лишили наград, премий и выслали в город Горький под домашний арест. Всего лишь. С ним поехала супруга. Так что у Андрея Дмитриевича все в порядке, хотя он и отошел от научной деятельности… И если бы вас это действительно интересовало, то знали бы. Но давайте продолжим. Вы пять лет работали на американскую разведку: передавали ей секретную информацию касательно наших РЛС, ракет, зенитно-ракетных комплексов, данные об авионике истребителей СУ и МиГ. Разумеется, вы работали не за деньги – за идею, не так ли? Поддержать свободный мир и нанести вред «империи зла». А деньги – это так… – Следователь отыскал нужное место в протоколе предыдущего допроса. – Лишь «оценка важности вашей работы». Кстати, своей «оценкой» вы изрядно опустошили бюджет ЦРУ. По информации от перебежчика, вы получили только советскими дензнаками 800 тысяч рублей. И два миллиона долларов США осели на депозитных счетах в иностранных банках. Можно только представить, какой объем информации вы передали своим хозяевам за эти годы… Перебежчику нет оснований преувеличивать. В кулуарах западных спецслужб вас прозвали «шпион на миллиард долларов». Вы нанесли колоссальный вред обороноспособности нашего государства. Осознаете, Арнольд Георгиевич, что за это полагается?

Следователь поднялся, обошел вокруг стола, чтобы размять ноги. Арестант втянул голову в плечи. Брезгливая усмешка показалась на губах следователя.

– Не волнуйтесь, Арнольд Георгиевич, бить я вас не буду. Мы не в милиции. Вы умный человек, запах денег вас не одурманил. Несмотря на выплаченные «гонорары», вы жили скромно – как и положено инженеру с зарплатой в 350 рублей. Небольшая дача, «Жигули» первой модели. А хорошая квартира у вас и так была. Мы самокритичны, Арнольд Георгиевич, признаем: кабы не эта случайность, вы бы окончательно развалили нашу оборонную промышленность.

– Прошу вас, только не высшая мера… – Человек на табурете сник, задрожал. – Я никого не убил, не устраивал теракты, жил тихой жизнью… Я всего лишь инженер на предприятии, имею заслуги…

– Что за детский сад, Арнольд Георгиевич? Вы еще поплачьте, скажите, что больше так не будете. Натворили дел – имейте мужество ответить. Впрочем, есть одна тема… – собеседник сделал паузу. – Обещать ничего не буду, но есть возможность частично искупить вину. Что вам известно о проекте «12–49»?

– А он здесь при чем? – Толмачев явно удивился, это не укрылось от внимания следователя. – Да, существует такой проект или, если угодно, крупная государственная программа, заказ Министерства обороны. Ее выполняют предприятия Министерства общего машиностроения. Проект касается разработки и производства ЗРК С-10 «Гранат». Зенитно-ракетный комплекс морского базирования с ракетой КС-122. Это крылатая ракета стратегического назначения, выстреливается из 533-мм торпедных аппаратов подводных лодок. Данные ракеты поражают цели в глубине обороны противника, действуют по заранее введенным координатам. Крылатая ракета имеет малое отражение радиоволн и может атаковать на малой высоте, что затрудняет ее обнаружение средствами радиолокации…

– Мы знаем, что такое крылатая ракета. Ваша организация занимается этим проектом?

– Нет, – инженер насторожился и как-то подобрался, – по крайней мере, лично я этой темой не занимался. Но представляю, о чем речь. НИИ приборостроения, которому подчиняется и наш институт, является головной организацией для предприятий, занимающихся данным проектом. НИИП разработал систему инерциального управления ракетой КС-122, кое-что еще – это связано с маневренностью, устойчивостью и точностью поражения. Также НИИП готовит технические задания для предприятий-исполнителей. Последние находятся в Сибири, в Н-ске. Там расположена основная производственная база… А почему вы спрашиваете?

– По мнению перебежчика, в Н-ске вокруг данного проекта действует шпионская сеть. Что вам об этом известно?

– Ничего неизвестно… – Толмачев вспыхнул, заерзал на стуле.

– Вам знакомо слово «Звонарь»? Это псевдоним агента в Сибири. Мы не знаем, в какой организации он трудится. Известен лишь факт: у этого человека есть доступ к секретной информации. Он передает ее на Запад уже несколько лет. Ранее он продал другие проекты, сейчас в его «ведении» проект «12–49». Повторяю вопрос: вам знаком псевдоним Звонарь?

– Нет, я ничего об этом не знаю… – Арестант как-то сразу усох, сократился в объеме.

– Эх, Арнольд Георгиевич, – следователь манерно вздохнул, – и вы еще просите о снисхождении. У вас же на лице все написано.

– Но я действительно не занимался этой темой… Прошу поверить, мне нет смысла что-то утаивать… Вы правы, в Сибири действует разведчик… Чему вы улыбаетесь, товарищ следователь?

– Предлагаю использовать правильную терминологию. «Шпион» – слово с ярко выраженной негативной окраской. Как сказали бы в определенных кругах – «плохой человек», «редиска». А разведчик – хороший, наш. Так же, как «повстанец» и «мятежник». В принципе, одно и то же, но это смотря откуда смотреть. Улавливаете разницу? Это так, мимоходом. Со своей колокольни вы правы: для вас он разведчик, свой парень.

– Я его в глаза не видел… – Толмачев опять вспыхнул. – Хорошо, однажды во время беседы с Полом в парке Горького он упомянул этот проект. Завел разговор о новой разработке советских инженеров – крылатой ракете КС-122. Запад заинтересован в проекте: в данной области они отстают. Их «Томагавки» – лишь бледное подобие наших ракет, имеют слабые характеристики. За счет украденных данных они планируют усилить дальность и точность своих изделий. Саймон выразил сожаление, что я не занимаюсь этой темой, иначе их задача бы упростилась. Он упомянул Сибирь, тогда и прозвучало слово «Звонарь» – один-единственный раз. Мне кажется, Саймон просто хвастался. Он обычный человек, падок на слабости; в тот день он много говорил, шутил, мы даже поспорили, чей оборонный потенциал мощнее. С его слов выходило, что агент Звонарь со своей задачей справляется, но есть неудобства: ограниченные возможности агента, огромное расстояние до Сибири, отсутствие там каких-либо посольских учреждений. Тему Саймон не развивал, одумался, закруглил беседу. Но псевдоним агента прозвучал. Поверьте, товарищ следователь, я не лукавлю… Я могу к вам так обращаться?

– Как вам удобно, Арнольд Георгиевич. На каком предприятии в Н-ске действует агент?

– Саймон об этом не говорил…

– Подумайте. Это важно для нас. А значит, и для вас.

– Я все понимаю… – Лицо предателя сморщилось. – Но это правда, товарищ следователь. Сами подумайте, зачем моему контакту откровенничать? Он понимал, что в данном вопросе я бессилен. В Москве частично осуществлялись разработки, не спорю, но этим занимались другие предприятия. Подождите… – Толмачев беспокойно дернулся, – не сбрасывайте меня со счетов, попробую помочь…

– Только без фантазий, товарищ Толмачев. – Следователь явно поощрял собеседника этим «товарищем».

– Не собираюсь я фантазировать. Просто логика и знания, как работает данная отрасль… – Арестант приободрился. – Давайте заново. Все задания исходят от НИИП. Система управления, система отслеживания, постановка помех и так далее разрабатываются в Москве и передаются в Сибирь в качестве проектной документации, спецификаций, обоснований, дополнительных материалов и тому подобного. Действия согласованы с Министерством общего машиностроения. Все это поступает в проектный институт «Сибмашпроект», где соответствующие подразделения доводят работу до ума и выдают готовую документацию. Она поступает на опытный завод «Точприбор», где расходится по отделам и цехам. На заводе свое КБ, где осуществляется доработка чертежей применительно к текущим заводским условиям. Всю документацию вы там не соберете – лишь фрагменты, не позволяющие видеть полную картину. Проект членится по цехам, а это крупное производство с десятком корпусов: прессовочные цеха, литейные, металлорежущие, термические, гальванические, лакокрасочные. Схемы и блоки производятся отдельно: это точное электронное производство. На заводе может обосноваться шпион, но в этом случае это какой-то Фигаро – то здесь то там. Заявляю со всей ответственностью: агент с позывным Звонарь работает в проектном институте «Сибмашпроект». Это крупное режимное учреждение. Там находится вся документация. Доработка, модернизация, замена узлов и механизмов – все в их компетенции. Проект ЗРК и ракеты – это не пара чертежей, это центнеры бумаги! Не что-то застывшее, оно находится в постоянном движении, улучшается, совершенствуется, подгоняется под возможности промышленности. Не знаю, как вам еще объяснить…

Собеседник проявил живой интерес:

– Какова вероятность, что «крот» обосновался именно там?

– Если «крот» существует, то вероятность – девяносто процентов. Никто не хочет усложнять себе жизнь. Ищите специалиста с формой допуска не ниже второй. Первая – у директора и начальника Первого отдела. В институте работают высококлассные специалисты, настоящая техническая интеллигенция. Эти люди способны критически оценивать реальность. Завербовали меня – завербуют и их, в этом нет ничего невозможного… – Толмачев скорбно поджал губы.

– Не судите всех по себе, Арнольд Георгиевич, – посоветовал следователь. – Ну, что ж, благодарю за познавательную лекцию. У вас усталый вид. Идите, отдыхайте…

Глава вторая

16 мая, суббота

Крякнула утка, за ней вторая, в следующий миг целая стая вырвалась из камышей и подалась через озеро. Что-то спугнуло водоплавающих. Водоем был внушительным, не всякая утка перелетит.

Птицы уселись на воду. Снова наступила тишина – какая-то неустойчивая, временная. Ветра практически не было, водная гладь застыла. Но в небе все было иначе: облака на месте не стояли, плыли, сгущались. С севера подступала страшная темная туча, похожая на бараний курдюк, заполненный жиром. Тишина напоминала затишье перед бурей. Заросли камышей теснились в воде, расступались, образуя пологий спуск. Ивняк перемежался низкорослыми осинами. У воды виднелось свободное пространство, дальше начинались заросли, петляла тропа между деревьями. Монотонно позвякивали уключины, плескалась вода: к берегу подходила плоскодонка с единственным пассажиром.

Мужчина в штормовке и резиновых сапогах вяло греб, направляя посудину в пространство между камышами. Весла застыли, он проводил глазами утиную стаю, покосился на приближающуюся тучу. Снова заскрипели уключины. Взыграла рыба под кормой. Сработал инстинкт: мужчина резко повернул голову.

Лодка ткнулась в берег. Рыболов перебрался через носовую банку, прошлепал по воде. Крякнув, вытащил суденышко на берег – не такая уж и тяжесть для физически развитого человека. Снова глянул на циферблат наручных часов, покачал головой и пробормотал:

– И где же нас носит, Дмитрий Васильевич? Все сроки приличия вышли. Вот и полагайся на таких родственников…

Безмолвие, зависшее над озером, становилось зловещим. Туча надвигалась, оттесняла безвредные кучевые облака. Никакой трагедии в этом не было, грозы – явление скоротечное, а за деревьями рыбака поджидала машина.

В округе никого не было, только одинокий рыболов-любитель. Человек следил за собой, сохранял подтянутый вид – возможно, в прошлом был военным. Он забрался в лодку, вынул спиннинг и досадливо поморщился: леска запуталась, вокруг катушки образовалась «борода». Такую и за час не распутать. Зачем вообще забрасывал? На блесну ловятся хищники, а в этом озере их практически не осталось.

Помимо спиннинга имелась удочка. Он отнес «пострадавшее» удилище в сторону, положил на камни. Пружинящей походкой вернулся к лодке, стал, расставив ноги, посмотрел вокруг. Туча наезжала, внезапно поднялся ветер, затряслись камыши. Вода покрылась рябью. Еще минута – и покроется кругами от дождевых капель.

Спохватившись, он отправился к лодке, выбросил из нее объемный рюкзак. Достал со дна проволочный садок с рыбой. Улов был знатный, десятка полтора – в основном жирные караси. Ловил на червя бамбуковой телескопической удочкой.

Он поднял садок, полюбовался на добычу. Рыба возмущалась, стучала хвостом, шевелились пухлые губы. Улов следовало погрузить в воду, прежде чем бежать к машине. Он достал из лодки заранее заготовленную рогатину с заостренным концом, вошел в воду и стал вкручивать ее в илистое дно. Садок положил рядом – не убежит. Работу прервал шум, возникший за спиной. Кто-то подходил, поскрипывала пока еще сухая глина.

– Ну, наконец-то, Дмитрий Васильевич… – Мужчина разогнул спину и обернулся. Лицо вытянулось от удивления, в глазах мелькнуло беспокойство: – Мы знакомы? Вы кто? Эй, подождите, что вы де…

Удар обрушился на голову – сравнительно мягким, но тяжелым предметом. Искры брызнули из глаз. Рыболов потерял сознание и упал на землю – вместе с первыми дождевыми каплями…

В столице было теплее. Там жарило солнце, расцветала природа. В Сибири же весна события не форсировала: деревья зеленели неспешно, плюс эти неприятные ветра и дожди…

Майор Кольцов поежился, поднял стекло, покосился на водителя ведомственной «Волги». Парень закусил губу, подался вперед, всматривался в дорогу. Проселок петлял между осинами, возникали ассоциации с фронтовой дорогой, по которой подвозят боеприпасы. Недавно по городу и окрестностям прокатилась гроза, почва раскисла. Автомобильная поездка затягивалась. Город давно оборвался, машина погружалась в дикую природу.

Майору недавно исполнилось тридцать пять. Он был сравнительно высок, русоволос, обладал представительной внешностью и толикой загадочности благодаря своим светло-серым глазам.

Машину тряхнуло на ухабе, водитель глухо чертыхнулся, пробормотал:

– Извините.

Кольцов обернулся. На заднем сиденье томились двое, прилипли к окнам – каждый к своему. Оба молодые, хорошо одетые. Вадим Москвин то и дело зевал, деликатно прикрывая рот. Он прибыл с Кольцовым и, в отличие от последнего, в самолете не спал. Хотя предупреждали: время другое, в Сибири будет день, и уже не поспишь. Второй пассажир был из местных – старший лейтенант Славин, брюнет с «усредненным» незапоминающимся лицом. Он повернул голову, изобразил подобие улыбки:

– Скоро прибудем, Михаил Андреевич, пять минут до Тепличного озера. Дорожка – так себе, но надо потерпеть. И с погодой сегодня не заладилось. Еще утром было солнце, тепло – не хуже, чем у вас в столицах. А потом как хлынуло, все пропало. Удивляюсь, что ваш самолет нигде не задержали. Диспетчеры в Толмачево – народ простодушный, могли и в Барнаул отправить, им-то что?

– Пусть только попробуют, – глухо проворчал светловолосый Вадим Москвин и снова с есенинской грустью уставился в окно.

Самолет действительно прибыл по расписанию. Признак дурного тона – отправляться в командировку в пятницу вечером. Но кому-то из начальства не терпелось. В «конторе» выходных не бывает. Дело особой важности – объяснили в высоком кабинете.

Прибыли вчетвером: помимо Кольцова и Москвина – Алексей Швец и Григорий Вишневский. Славин встретил их в аэропорту; хорошо, что один, а то прицеп пришлось бы искать.

«Серьезная команда, – оценил он состав столичной делегации, – неужели настолько все плохо?»

О делах в пути молчали – смотрели на шумный полуторамиллионный город. Даже в субботу улицы не пустовали, на выезде из города образовался затор: горожане рвались на природу.

Управление располагалось на улице с говорящим названием Коммунистическая. Там же, впритирку, – двухэтажное здание ведомственной гостиницы.

– Впервые в нашем городе, товарищи? – поинтересовался Славин. – Оно и видно, сочувствую. Без бутылки в наших хитросплетениях не разобраться. Один центр за неделю пешком не обойдете.

Город раскинулся на огромной площади по обоим берегам Оби. Кварталы частного сектора сменялись жилыми массивами. Над городом высился единственный «небоскреб», видимый с любого места – 25-этажная гостиница на привокзальной площади. Местные товарищи действовали четко – доставили быстро, тут же заселили в «отель», оказавшийся вполне приемлемым. Каждому – свой номер, пусть небольшой, но чистый и с телевизором.

– Балуете, товарищи, – одобрительно урчал Григорий Вишневский, рослый, черноволосый, из породы тех, на кого оглядываются женщины. – А мы по простоте душевной думали: хуже будет…

– Собирай людей, Николай, – распорядился Кольцов, – и рабочее помещение подготовь. Будем в курс входить, уж извиняй за испорченные выходные.

Через четверть часа их испортили окончательно. Михаил раскладывал вещи, когда в проеме показался возбужденный Славин.

– Виноват, товарищ майор. На Тепличном озере обнаружен труп. Тело принадлежит Запольскому Владимиру Кирилловичу – заместителю директора проектного института «Сибмашпроект». Вы упоминали это учреждение. Тема интересует? Жертва, по-видимому, рыбачила. Милиция уже там, обещали до нашего приезда ничего не трогать. Машина у подъезда.

Тема еще как интересовала! В случайные совпадения Кольцов не верил. Открытый чемодан остался в номере, Михаил задвинул его под кровать. Тащить с собой все войско смысла не было – взял Москвина, остальным приказал сидеть и ждать указаний. И нечего шляться по незнакомому городу!

В дороге выяснилось: тело нашли в озерной местности к северу от поселка Кольцово (Москвин тут же прошелся по «однофамильцу»), где недавно открылся научно-исследовательский институт молекулярной биологии. Места глухие, посещаемость низкая – только рыбаки да охотники.

Ближе к месту легкое недоумение вылилось в полное непонимание. Ехали долго, по таким местам, где не то что телефона – прохожего не найти.

– Объясни, Николай, – он снова повернулся, – едем по глухим местам. Для любителей природы, может, и сойдет, но с цивилизацией – полная беда. Допустим, нашли тело. Но как с такой скоростью сообщили в милицию? Где тут телефоны? И как идентифицировали? Рыбаки что, носят с собой паспорта и трудовые книжки?

– Да, странно, – согласился Славин. – Но на самом деле все просто, товарищ майор. Сообщение пришло от товарища Гурского. Товарищ Гурской – подполковник милиции, заместитель начальника городского УВД. Он близко знаком с Запольским. Они даже родственники: женаты на сестрах или вроде того. Договорились отдохнуть в субботу без жен, детей, шумихи. Здесь заповедник, к тому же действует запрет до июня на рыбную ловлю: рыба нерестится. Но кого это смущает?

– Барину можно, – буркнул Москвин.

– Вот именно, – кивнул Славин. – У них, как я понял, свое прикормленное место. Лодку тут держат, лесники за ней приглядывают. Рыбы на Тепличном озере – завались. Гурской опоздал на полтора часа. Говорит, кретин какой-то ночью машину поцарапал, а он в гараж ее не убрал. Пока вызвал своих дружков из ГАИ, пока опросили соседей – время прошло. Запольский, понятно, без дела не сидел, рыбачил в одиночестве. Гурской подтянулся, гроза как раз стихла – а на озере труп. Гурской в шоке. Это же его земля! Говорит, Запольский еще теплый был. «Скорую» вызывать не стал – смог отличить мертвое тело от живого. Побежал обратно к машине. В «Волге» «Алтай-3М» установлен – система автоматической телефонной связи. Дозвонился до дежурного по городу, описал ситуацию. Понятно, что милиция выехала без проволочек: не простолюдин все-таки вызвал. Дежурный раскинул мозгами и на всякий случай позвонил в УКГБ. Не просто же труп, а заместитель директора серьезного засекреченного предприятия. Дело, как ни крути, государственное. А если это убийство?

– Снова стечение обстоятельств, – вздохнул Кольцов. – Выпади что-то из цепи – и до завтра бы не узнали.

– Так и происходит, – пожал плечами Славин, – родня переживает, а у милиции свои порядки: пока не убьют, не приходите.

Прогресс неумолимо наступал. Советский Союз был новатором не только в космосе. Именно в СССР впервые разработали систему мобильной телефонной связи, не зависящей от проводов. Устройство было громоздким, состояло из двух тяжелых блоков и могло размещаться только в машине (как вариант, в танке). Удовольствие, к сожалению, полагалось не всем: не хватало радиоканалов. Мобильной связью пользовались чиновники, милицейское начальство, оперативные службы. Устройство постоянно модернизировали, пытались уменьшить габариты; заменили диск кнопками – в самом деле, покрути этот диск, когда преследуешь по ухабам вооруженных преступников…

– Подъезжаем, товарищ майор, – бросил Славин.

Во все края простиралась глушь. Поселок Кольцово с его молодыми микробиологами остался в стороне. Земля не сохла после дождя, машина с трудом пробиралась по раскисшей колее. На повороте водитель сбавил скорость, колеса плыли, вертелись вхолостую. Шофер перешел на пониженную передачу, надрывался двигатель.

Замурлыкал за спиной Славин: «Вот новый поворот, и мотор ревет…» Песня пользовалась бешеной популярностью, хотя к ее создателям и исполнителям у Комитета давно назрел ряд вопросов.

Пространство расширилось, слева показалась поляна. Справа – стена деревьев. Обозначилась тропа вглубь лесного массива – видимо, к озеру.

На поляне стояли «УАЗ» и «Жигули» с милицейскими номерами. За ними «Волга» – тоже с характерными номерными знаками (товарищ Гурской не стеснялся использовать служебный транспорт в личных целях). Особняком от них – зеленый ВАЗ-2102 с кузовом универсал – машина явно новая, не обкатанная и, кажется, понятно, кому она принадлежала…

Майор выбрался из машины – в светлом плаще, в ботинках, надраенных кремом, чертыхнулся: носок погрузился в грязь. Это следовало пережить. Грязь майор Кольцов не выносил органически. Коллеги считали его чистюлей, посмеивались за спиной. Родная жена обзывала конкретно: чистоплюем, смеялась, когда он скупал носовые платки, и даже обвиняла в «грязебоязни». Мнение окружающих его мало беспокоило – таким уж мама вырастила. Иногда, впрочем, закрадывалась мысль: а все ли с ним в порядке?

Михаил перебрался на траву, вытер испачканный ботинок и заспешил за Славиным – тот махал рукой, призывая в лес. До озера было метров семьдесят. Тропу торили явно не сегодня.

Вереница людей вышла к воде. Местечко было живописным – в Москве такого не найти. Гроза ушла за горизонт, в воздухе царило удивительное спокойствие. По зеркальной глади плавали утки, их не пугало присутствие людей. Застыли деревья, камыши. Пейзаж дополняла лодка, вытащенная на берег, а рядом с лодкой – тело.

Оно лежало на боку. Вокруг трупа возились люди, негромко переговаривались.

– Что, Петрович, не приняли в пенсионеры? – хихикал кто-то.

– А тебе какая забота? Поработаю еще, потреплю ваши нервы, – ворчал пожилой мужчина с седым «ежиком», видимо, эксперт-криминалист.

Двое носили форму, остальные были в штатском. Несколько человек курили в стороне. Появление незнакомцев восприняли неоднозначно. Поднялся мужчина, сидевший на камне. Он был невысокий, полноватый, сильно обрюзгший. Носил брезентовую куртку, болотные сапоги с подвернутыми голенищами. Он только что отпил из фляжки, завинтил крышку, сунул в карман и вразвалку подошел к приехавшим. Исподлобья смотрели колючие глаза.

– А вы еще кто такие? Посторонних попрошу удалиться. – У него был неприятный скрипучий голос.

Присутствующие тоже повернулись, посмотрели без радушия.

Михаил вынул удостоверение, показал собравшимся. Мужчина раздраженно поморщился:

– Аа, Москва…

– Она, родимая. – Кольцов убрал документ. – Так надо, долго объяснять. Полагаю, вы – Гурской Дмитрий Васильевич?

– Гурской, – проворчал мужчина, поколебался и протянул руку.

Пожимать не хотелось, но Михаил пожал. От заместителя начальника УВД исходил запашок дорогого алкоголя. Чуть не вырвалось: «Горе заливаем, товарищ подполковник?» Гурского не смущало, что обратно придется ехать за рулем, причем долго.

Михаил сдержался. Это как красному казаку запрещать ездить пьяным на лошади. Начинать командировку с конфликта не хотелось.

– Что случилось, Дмитрий Васильевич?

– Не видите, человек умер, – проворчал подполковник. – Свояк мой… – Он отвернулся, глухо выругался. – Запольский Владимир Кириллович, работает… работал в проектном институте… Вот дьявол, беда-то какая… – Гурской смотрел в пространство со злостью. Он был расстроен и выбит из колеи. Алкоголь не врачевал, наоборот, только ухудшал состояние.

– Сочувствую, Дмитрий Васильевич. Родственникам сообщили? У вас же телефон в машине.

– Я сам родственник, – огрызнулся Гурской и скрипнул зубами. – Нет, не сообщил. Страшно, майор, не знаю, как это сделать. Вот сижу, коньяк глушу, с духом никак не соберусь…

– Придется, Дмитрий Васильевич. Мы с вами позднее поговорим, хорошо?

Видя, что ничего не происходит, оперативники возобновили работу. Прибывшие разделились. Москвин отправился к воде, стал с любопытством разглядывать садок, лежащий на дне водоема. Емкость сплющилась, но рыба еще шевелилась. В метре торчала одинокая рогатина, вдавленная в ил.

Славин покосился на выброшенный рюкзак, заглянул в лодку. На дне лежало весло, бамбуковая удочка. Там же скопилась вода – возможно, дождевая. Один из оперов (видимо, рыбак-любитель) сидел на корточках рядом со спиннингом, непригодным к применению. Катушку опутывала «борода» из лески.

Кольцов приблизился к трупу. Сидящий на корточках криминалист поднял голову.

– Комитет государственной безопасности. Все в порядке, товарищи, продолжайте, мы не мешаем.

Пожилой криминалист неопределенно крякнул. Остальные переглянулись. Легко сказать «не мешаем» – уже помешали!

Тело лежало на боку с подогнутыми ногами. Это был жилистый мужчина лет сорока пяти или больше. Глаза были полуоткрыты – видимо, смерть наступила мгновенно. При таком ударе – ничего удивительного. Левая височная кость была раскроена, кровь впиталась в землю, частично смылась дождем – визуально ее было немного. Уключина лодки – стальной наплыв с отверстием – тоже испачкалась. Дождь отчасти смыл следы, но вокруг отверстия осталась желтоватая налипшая субстанция. Смотреть на нее было неприятно.

В горле предательски запершило. Михаил с усилием отвел глаза. Странное дело: весло было извлечено из уключины, лежало вместе с удочкой на дне лодки.

– Других повреждений на теле не вижу, – заключил эксперт, вставая на ноги. – Смерть наступила от удара об уключину, тут и к бабке не ходи.

– Ну, спасибо, Петрович, а то мы тупые, – проворчал приземистый малый в куртке из искусственной кожи.

– Следов, полагаю, нет, – предположил Кольцов.

– Да откуда, – отмахнулся эксперт. – Бедолага скончался еще до грозы. Хлынуло со страшной силой – если что и было, в кашу превратилось. Бесполезно искать.

– Сами-то как считаете – несчастный случай?

– А это, товарищ, не мое дело, – усмехнулся криминалист, – пусть другие считают и версии строят, а наше дело – трупы осматривать, вскрытия проводить да заключения писать.

– Ясный перец – несчастный случай, – сказал малый в кожзаме. – Камень в землю врос, видите? Ковырялся, видать, в своем барахле, на камне поскользнулся, пытался устоять – и со всего маха виском об уключину. Бывает, не повезло.

– Так метко – прямо об уключину? – засомневался Кольцов.

Оперативники насупились. Они не роптали, но присутствие «посторонних» на месте происшествия их заметно напрягало.

– Так, все понятно, – грузно подошел Гурской. – Убийства не было, еще чего не хватало. Владимир Кириллович погиб по случайности – давайте честно признаем. Операм и криминалистам можно было не приезжать – моя ошибка. Мы же не собираемся выстраивать надуманные версии? Пусть приезжают медики, забирают тело. И ради бога, укройте потерпевшего, что он тут лежит… – Гурской передернул плечами, неласково покосился на Кольцова и побрел к насиженному камню.

Опера продолжали работать. Один из них пристроился на корточки, заполнял протокол.

Михаил отошел, вынул початую пачку «Стюардессы». Сбоку приблизился Москвин, щелкнул зажигалкой.

– Обидно, товарищ майор, – сотрудник понизил голос. – Налог на яйца есть, а на идиотов – нет. Вам тоже кажется, что этих деятелей пора увольнять за несоответствие занимаемой должности?

Майор усмехнулся. «Налог на яйца», как прозвали в народе налог за бездетность, был не лучшим достижением советского строя. От него страдала добрая половина населения. Брали немало – шесть процентов. Поступления в бюджет были колоссальные, но вряд ли это утешало простых граждан. Налог взымали со всех бездетных мужчин от восемнадцати до шестидесяти, в том числе, с женатых, если у них отсутствовали дети. Женщин это тоже касалось – за исключением замужних. Бездетные женатики возмущались такой дискриминацией.

– Посмотрим, – пробормотал Кольцов, – пока трудно сказать что-то определенное. Но в случайности мы не верим – это точно…

Внимание привлек один оперативник, сравнительно молодой, задумчивый. Он подошел к воде, уперся взглядом в садок. Потом не побоялся замочить ноги, поднял за ручку рыболовный атрибут. Рыба еще подавала признаки жизни, ворочалась.

– Хороший улов, – оскалился эксперт Петрович. – Вот достанете меня, уйду на пенсию – каждый день буду такие приносить. Демаков, ты бы выпустил рыбку, пусть живет. Кому она теперь нужна?

– Сдохла, почитай, уже не оклемается, – проворчал оперативник, опуская садок обратно в воду. Задумчиво посмотрел на торчащую из озера рогатину. – Имею неприятные известия, товарищи. Судя по всему, это убийство.

– Чего? – поднял голову сидящий на камне Гурской.

– Мне жаль, товарищ подполковник, – вздохнул опер, – если позволите, расскажу.

– Да иди ты, – досадливо крякнул коллега.

– Демаков, тебе больше всех надо? – вскинулся малый в кожзаменителе.

– Ладно, дело хозяйское, – пожал плечами оперативник. – Пусть будет несчастный случай. Вас это устраивает, товарищ? – обернулся он к Кольцову.

– Слушаю, – насторожился Михаил. – Есть мысли?

– Здесь все началось. – Демаков ткнул подбородком себе под ноги. – Жалко, коллеги, что не видите очевидного. Потерпевший рыбачил на лодке, клевало хорошо. Мог бы и дальше сидеть, но испугался тучи. Понял, что скоро хлынет, решил переждать на берегу. Доплыл, вытащил лодку на берег. Рыбу в садке решил сунуть в воду, для этого воткнул рогатину. В этот момент его и ударили по голове…

– С какого перепуга? – фыркнул Гурской. – Фантазер ты, Демаков.

– Не били его по голове, – возразил Петрович. – Осталась бы шишка или еще что. Единственное повреждение черепа – в районе виска.

– Садок до рогатины он так и не донес, – невозмутимо продолжал Демаков. – Садок лежал в воде. Стряхнуть его ветром не могло – ручка проволочная, концы рогатины длинные. Товарищ подполковник, вы бы так поступили? Хотел повесить, но не успел, отвлекли. По голове дали глушарем – все присутствующие знают, что это такое. Мешочек с песком – оглушишь с гарантией, если хорошо треснешь. Следов на черепе не остается. Уголовники такое практикуют – как бывалые, так и начинающие.

– Урка, значит, работал? – насупился криминалист.

– Или тот, кто знает их повадки. Штука небольшая, помещается в кармане плаща. Оглушенного гражданина оттащили к лодке. Убийца развит физически – если, конечно, был один. Следы волочения смыл дождь – даже не ищите. Взял его за шиворот и треснул виском об уключину, после чего пристроил рядом с лодкой – дескать, поскользнулся, разбил голову. Весло снято и лежит в лодке. Почему? Второе на месте – в правой уключине. А потому, что бить по металлу эффективнее, чем по дереву. Достаточно одного удара, если умеючи. Невозможно так упасть, поскользнувшись. Он бы лбом треснулся, а не виском. Да и сила, с которой его приложили, – это с неба надо упасть, а не с высоты собственного роста…

– Ладно, не сочиняй, – отмахнулся Гурской. – Мегрэ хренов. Начитался глупых детективов. Ближе к земле надо быть, Демаков.

– Повторяю, дело хозяйское, товарищ подполковник. – Демаков искоса глянул на «заинтересованное лицо». – Это не все. Чтобы ударить жертву об уключину, преступник взял его за шиворот. Обратите внимание, – Демаков присел на корточки рядом с трупом, аккуратно перевернул его лицом вниз. – Видите, ткань порвана – вот здесь, сзади? Преступник продавил ее пальцами, когда схватил потерпевшего. Капюшон остался под подушкой ладони, а пальцы изнутри прорвали ткань. Брезент так просто не проткнешь, но в данном случае приложили усилие, а штормовка не новая, материал обветшал. Все видят? Дыры, как в кастете, куда просовывают пальцы. Назовите другую причину, почему на загривке у покойного порвалась ткань? Как ее вообще там можно порвать?

Оперативники сгрудились, внимательно слушали. Возразить было нечего. С недовольством подошел Гурской, растолкал людей, тоже уставился. Потом сплюнул, проворчал:

– Тьфу на тебя, Демаков.

– Блин, Андрюха прав, – пробормотал кто-то. – А мы, лопухи, не заметили…

Оперативник снисходительно посмеивался, но самодовольства не проявлял.

Михаил поманил его пальцем. Тот помялся, подошел.

– Наблюдательный ты парень, молодец. Кто по званию?

– Старший лейтенант.

– Негусто… Будешь работать по этому делу. Полномочия получишь, с твоим начальством я договорюсь. Наплюй на него, теперь твое начальство – я, майор Кольцов Михаил Андреевич, Комитет государственной безопасности. Дело, без преувеличения, государственной важности, запомни это. Подбери толковых ребят. Будут вставлять палки в колеса – сразу сообщи, телефон управления я дам. Будут подвижки – тоже звони. Рой землю, но выйди на след убийцы. Больше ничего сказать не могу, сам понимаешь: государственные секреты.

– Хорошо, товарищ майор… – Оперативник растерялся, но явно был польщен. – А что, так можно?

– Нужно, Демаков. Жаль, что в нашей стране разбрасываются ценными кадрами. Уяснил задачу?

Осталось разобраться с «некоторыми руководящими кадрами». Он направился к Гурскому. Тот смотрел исподлобья, сопел от злости. Налог на идиотов этой стране бы точно не помешал…

Совещание он проводил лично, тем же вечером, на Коммунистической. В кабинете, выделенном под нужды командированных, горел приглушенный свет. Под ногами – ковровое покрытие. Со стены бдительным оком взирал Феликс Эдмундович в картузе, с бородкой клинышком – пламенный революционер и основатель знаменитой ВЧК.

Присутствовали прибывшие москвичи и двое местных – старший лейтенант Славин и капитан Некрасов, мужчина лет сорока, спокойный и рассудительный. Ставить в ружье всю местную контору Кольцов не собирался, ограничился беседой с начальником управления полковником Ракитиным, вручил, так сказать, верительные грамоты. Чем меньше посвященных, тем больше вероятность сохранить секреты.

Сейчас он разглядывал постные лица сотрудников. Доводить информацию закончил минуту назад – люди переваривали. На столе стояли чашки с чаем, пепельницы. Вентиляция работала – дым не задерживался.

– Коньячка бы еще, – пошутил в своей манере Григорий Вишневский, но отклика не дождался. Шутить не хотелось.

Планы по созданию в КГБ отдельного Управления по борьбе с промышленным шпионажем оставались пока теоретическими. В недрах 6-го управления (безопасность на транспорте) сформировали засекреченное подразделение «Х», оно и занималось данным вопросом. Майор Кольцов и его люди представляли именно эту структуру.

– Вопрос позволите, Михаил Андреевич? – поднял голову капитан Некрасов. – Какие у вас полномочия в нашем городе?

– Неограниченные, Виктор Алексеевич. В рамках, разумеется, действующего законодательства. Ваше руководство в курсе. С этого дня сотрудников, прикрепленных к нашей группе, не волнуют желания их начальства и прочих властей.

По закону местные органы ГБ подчинялись местным властям. На деле же – центральному аппарату КГБ. Республиканские и областные чиновники фактически не контролировали деятельность собственных органов.

– Есть еще вопросы, товарищи?

– Считаете, агент Звонарь – это погибший на озере Запольский? – спросил Некрасов.

– Пока не знаю. Наши противники в курсе, что Толмачев попался, Пол Саймон задержан, и информация о Звонаре рано или поздно всплывет. Но имени агента Толмачев не знает. Пол Саймон тоже не обязан его выдавать. Его дело – выразить глубокое возмущение произволом советских властей, задержавших добропорядочного дипломата, дождаться консула, освобождения из-под стражи и выдворения из страны. Возможно, он уже в Америке. Имя Звонаря останется тайной. Наши коллеги из ЦРУ это понимают.

– Тем не менее точно к нашему прибытию гибнет один из руководителей предприятия, на которое мы хотим обратить внимание, – заметил Алексей Швец, мрачноватый мужчина средних лет с мучнистым лицом. – Вопрос на засыпку, Михаил Андреевич: знают ли наши оппоненты, что в Н-ск выдвинулась группа по поиску Звонаря?

– Знают, – кивнул Михаил, – иначе как-то неудобно за наших американских коллег. Поэтому будьте осторожны. Запольского убили, это никакой не несчастный случай. Нас могут увести со следа, подставив невиновного. Жестоко, но нашим врагам не до сантиментов. Ничего технически сложного: узнали о планах, задержали Гурского, поцарапав его машину… Неуклюже, топорно, но у них не было времени подготовиться. Вторая версия – Запольский и есть Звонарь. Но странно, Звонарь, безусловно, ценный агент. Избавляться от ценного агента, когда над ним еще не висит дамоклов меч, просто неразумно.

– Может, не последний? – предложил неожиданную версию Вадик Москвин. – Кстати, Михаил Андреевич, в пользу вашей второй версии говорит тот факт, что убийство пытались замаскировать под несчастный случай. Зачем это делать, если Запольский невиновен? Убили бы открыто.

– А это хитрость, – улыбнулся Вишневский, – лично я так бы и сделал, чтобы запутать расследование.

– В общем, темный лес, – заключил Кольцов. – Милиция пороется, посмотрим на результат. Но рассчитывать на их успех я бы не стал. Утверждение, не требующее доказательств: ликвидировать ценного кадра на оборонном предприятии западные спецслужбы не будут. Используют до последнего. А разоблачат – не беда, информация уже ушла, будут готовить потомство. Либо Запольский не агент, либо, как выразился Вадим, агент, но не последний. Данная версия – так себе. Вряд ли оставшийся шпион будет плодотворно работать, зная, что и его однажды ликвидируют. Поэтому предлагаю закрыть глаза на смерть Запольского и начать поиски Звонаря.

– А как будет Звонарь по-английски? – встрепенулся Славин.

– Мм… Bell ringer. А что, Николай?

– Не знаю, – смутился Славин. – Просто на ум пришло.

– Тогда не мешай работать.

– Что по Гурскому, товарищ майор? – спросил Москвин. – Он прилагал старания, чтобы дело выглядело как несчастный случай.

– И что? – удивился Кольцов. – Меньше всего замначальника УВД хотел бы быть замешан в деле об убийстве. Пусть не напрямую, но все же. К тому же дела семейные, и что там у них… понятия не имею и иметь не хочу. Он вел себя глупо, но логично. Субъект неприятный, но это не делает его фигурантом. Работать в этом направлении не вижу смысла.

– Подобным персонам и так неплохо живется. Они редко становятся фигурантами шпионских дел, – поддержал Швец. – Злоупотребление служебным положением, промысел в неположенном месте, пьяная езда… что там еще? Ну, супершпион.

– Иностранцев много в городе, Виктор Алексеевич?

– Хватает, – кивнул Некрасов. – Хоть и Сибирь, но третий город в стране. Масса оборонных предприятий, научных институтов, проектных учреждений. Уж молчу про Академгородок, где секретам упасть негде. Город, тем не менее, не закрытый, в отличие от того же Горького или Севастополя. Не все, конечно, иностранцы шпионы. Подавляющее большинство – из стран социалистического лагеря. Из буржуазного мира тоже хватает. Туристы, журналисты, бизнесмены. По возможности их отслеживаем, но на весь поток не хватит ни сил, ни средств. Болгарские строители, индийские медики, преподаватели из Чехословакии. Есть несколько торговых представительств, в том числе капиталистических стран. Продаем лес, уголь, пушнину, получаем детали к железнодорожным вагонам, лекарства, многое другое. Выставки, ярмарки, фестивали. Периодически при торговых представительствах открываются консульские отделы, постоянно мелькают посольские из столицы – у всех, разумеется, дипломатическая неприкосновенность. Промышленный шпионаж, особенно в научных кругах, – явление рядовое.

– Свое придумать не могут, вот и тырят у передовой экономики, – смело заявил Славин. Сотрудники спрятали улыбки.

– Клоака у вас, – усмехнулся Кольцов. – Конечно, не Москва, все светлые головы – здесь. Ладно, шутки в сторону. Главное внимание – проектному институту «Сибмашпроект». «Крот», работающий на американцев, обосновался там. И смерть Запольского это косвенно подтверждает, независимо от того, в деле он был или нет. Есть еще опытный завод «Точприбор»… – Перед глазами лежала карта Н-ска с пометками, Михаил нашел на ней нужную точку, задержал палец.

– Кировский район, левобережная часть города, – подсказал Славин. – Пять минут ходьбы от площади Ефремова. Она же площадь Сибиряков-Гвардейцев.

– Два названия у одной площади? – не понял Кольцов.

– Бывает, – пожал плечами Некрасов. – Чтобы шпионов запутать.

– От завода до проектного института – целая марсианская пустыня, – продолжал Славин. – Предприятие огромное, на нем действует особый режим секретности.

– Так не сковородки производят, – проворчал Кольцов. – На заводе наличие шпионской сети маловероятно – так объяснили столичные эксперты. Во-первых, производство разбито на сегменты, во‑вторых, там зверствует… вернее, ответственно работает Первый отдел, и секретность на высоте. Здесь же, в центре города… не сказать, что казачья вольница – надзор осуществляется, но есть послабления и нравы свободнее. Хотя, допускаю, мое мнение не совпадет с мнением руководства института. Шпионам не нужны стальные болванки, готовые изделия и тому подобное. Им нужны чертежи, расчеты, технические обоснования и, возможно, фото макетов. Все, что требуется ЦРУ, находится в институте. Мы получим пропуска и сможем проходить в здание беспрепятственно. Также готовится допуск к материалам и документам. Работы по конкретному проекту осуществляет сводная инженерная группа: конструкторы, технологи, автоматчики, операторы ЭВМ. Это единый коллектив под единым руководством. Надеюсь, территориально они тоже вместе. У шпиона первая форма допуска. Или вторая, но он имеет право получать чертежи и знает проект. Рядовые инженеры нас не интересуют: они разрабатывают отдельные узлы и цельной картины не знают.

– Вопрос, Михаил Андреевич, – поднял руку Вишневский, – как выстраивать работу? Висеть над душой у проектировщиков, заглядывать через плечо?

– Именно, – кивнул Кольцов. – Знакомство с фигурантами, с порядком работы, с нравами в коллективе, беседы с каждым по отдельности – пока на рабочем месте. При необходимости вызывать в управление. Не исключаем наружное наблюдение – в нерабочее, разумеется, время.

– Взбаламутим народ, сорвем сроки выполнения плана – по головке не погладят, – засомневался Вишневский.

– До этого не дойдет. Предвосхищаю ваш вопрос, товарищи. Да, «крот» занервничает, прервет свою шпионскую деятельность. Это неплохо. Пусть беспокоится, допускает ошибки, нам это на руку. Может попытаться скрыться, но не выйдет: где тут ближайшая государственная граница? Против него весь аппарат госбезопасности и милиция. Найдем преступника. Список фигурантов, удовлетворяющих требованиям, будет коротким. В беседах – не важно, с кем: с руководством, с рядовыми ли сотрудниками – ни слова о шпионе в организации. Надеюсь, это понятно? Причина интереса к институту – смерть заместителя директора Запольского, и ничто другое. Можно намекнуть об убийстве. Тогда озабоченность Комитета объяснима и очевидна: напрямую задета национальная безопасность. Намекнем о шпионе – начнется смута. А нарушать работу организации мы не вправе. План не лучший, но другого пока не вижу. Искать лазутчика в режиме секретности – как вы это представляете? Внедрять в коллектив своего человека под видом сотрудника? Месяцы уйдут.

– Завтра воскресенье, – напомнил Некрасов. – Институт не работает.

– Я в курсе, Виктор Алексеевич. Намекаете на выходной? К сожалению, выходные в нашей организации не гарантируются. Соберите все материалы по учреждению «Сибмашпроект» и его руководству. Что за фигура покойный Запольский? Не будем сбрасывать со счетов и товарища Гурского. Его причастность маловероятна, но он может что-то знать. Всё, товарищи. Пока свободны. Напоминаю, Виктор Алексеевич, о нашем списке пожеланий: два парных комплекта портативных радиостанций с возможностью ежедневной подзарядки аккумуляторов, транспортное средство, оснащенное системой «Алтай». Возможно, оружие, но пока не горит…

В номере гостиницы под защитой «дружеских штыков» было невесело и неуютно. Отопление в городе отключили, а с природой согласовать забыли. В однокомнатном номере было чисто, мебель не разваливалась, но о домашнем уюте оставалось только мечтать. Сколько он перевидал этих гостиниц во всех краях необъятного государства – и везде одно и то же. Как и еда в управленческих столовых: вроде съедобно и продукты нормальные, а удовольствия нет…

Что-то подспудно беспокоило. Кольцов блуждал по номеру, но источник тревоги не выявлялся. В этом городе, безбожно разбросанном по сибирским просторам, было что-то протестное, иная атмосфера, с чем он до этого не сталкивался. Вроде все как везде, а вот не совсем…

На журнальном столике стояла пепельница с ясным намеком: курите на здоровье, товарищи офицеры. Только форточку открывайте, имейте совесть… Он покурил, разобрал чемодан, повесил одежду в шкаф. Время не позднее, но выходить в город не хотелось, лучше привести в порядок мысли.

Майор принял душ с тараканами (парочку он зорким глазом точно засек), вскипятил воду для чая. Мелькнула смешная мысль: когда он сам научится собирать чемоданы? Доверишь женщине, а потом удивляешься, почему чемодан не оторвать от пола. Блок болгарских сигарет, кипятильник, зонтик, консервы на черный день, миниатюрные шахматы, тройник для розетки, куча лекарств – хотя он не помнил, когда в последний раз болел. Не говоря уж про десятки трусов, носков и прочих изделий легкой промышленности.

Однажды Михаил пошутил: «Противогаз, любимая, забыла положить – резиновое изделие номер один. В жизни всякое ведь может случиться». Только шутка, но супруга вдруг испугалась, и вопрос о резиновом изделии номер два повис в воздухе. Знала, наверное, что это такое.

Замерцал голубой экран, задымила сигарета. По второй программе шли «Спокойной ночи, малыши»! Неизменная тетя Валя, несравненная Валентина Леонтьева, как всегда, наставляла Хрюшу и Степашку. Начался мультик – майора госбезопасности хватило на полминуты. Встал, переключил на первую программу. Завершалась очередная серия «Вечного зова». Сериал Михаилу нравился: было в нем что-то душевное, невзирая на излишнюю идеологическую загруженность. Следить за судьбами героев было интересно. Но бесил чекист Алейников со своими извечными подозрениями и обвинениями заведомо невиновных. Он был не пламенным ленинцем, а пламенным идиотом, без устали теребящим людей. Из-за таких вот «товарищей» превратили в концлагерь нормальное государство, выиграли войну – вопреки им, вся жизнь из-за них – не на радости созидания, а на страхе…

Пошли финальные титры, началась программа «Время». Новости зачитывала Анна Шатилова – правильная и положительная женщина, но однажды признавшаяся в узком кругу (у которого тоже имелись уши), что не вступила в партию лишь потому, что лень было учить Устав КПСС. Выводов не последовало, а «благодарные слушатели» только посмеялись в фургоне. В стране все шло своим чередом, выполнялись решения 26-го съезда партии, росло благосостояние народа. Полным ходом шла посевная. Дорогой Леонид Ильич выступил с очередным историческим докладом на Пленуме ЦК и выглядел, как всегда, «бодрым и нестареющим».

Он выключил телевизор, вернулся в кресло, закрыл глаза. Собственное мнение о событиях в стране и мире Кольцов имел, но держал его при себе. Страна воспитала его, дала образование, работу, и это была хорошая страна (несмотря на отдельные недостатки). Он офицер, присягал коммунистической партии, и это судьба.

По-хорошему, стоило выспаться. Предыдущий сон в самолете был недолгим. Он вертелся на кровати, не мог уснуть. Разница во времени просто убивала. А каково командированным в Магадане? От Москвы до Колымского края – даль необъятная. Даже отсюда далеко.

Он уснул, но ненадолго. Проснулся в два часа ночи, и дальше – ни в одном глазу. Вертелся, потом все заново: кипятильник в стакане, сигарета. Взгляд наткнулся на телефон на прикроватной тумбочке. Стало стыдно. Порой забываешь об элементарных вещах!

Он снял трубку, попросил соединить с Москвой. Подобная услуга в таких гостиницах – в порядке вещей. Телефонистка не артачилась. Соединение прошло оперативно, зазвучал гудок вызова. Михаил покосился на часы: в Москве половина одиннадцатого, терпимо.

– Не забыл, надо же, – оценила Настя. – А мы сидим где-то в далекой столице, смотрим на телефон с угасающей надеждой.

Супруга работала филологом и иногда загибала такое, что его высшее университетское образование порой казалось церковно-приходским.

– Валюша тоже не спит?

– Валентина Михайловна спит, – ответствовала супруга. – Это я фигурально. Мы немного повздорили, что естественно ввиду отсутствия папы. Но в результате победила дружба, и одна из нас уснула. Но давай про твои дела.

– Устал, – признался Михаил. – Семь потов сошло, пока чемодан с твоими вещами до номера доволок.

– Но я же люблю тебя.

Логика поражала – он не нашелся, что ответить (кроме унылого «и я тебя»). Количество высших образований на женскую логику не влияло.

– Ладно, все в порядке. Устроили в гостиницу, познакомили с интересными людьми, завтра начинаем работать.

– Завтра воскресенье. Прости, вырвалось. Рассказывай, что у нас в Сибири? Мерзнешь? Зима уже кончилась? Ты хоть что-то ешь? Стоит ли спрашивать про медведей с балалайками на центральных проспектах? Прости за банальность, но мне интересно.

О работе супруга она не знала совершенно ничего. Поговорить за семейным столом они могли только о ее работе. Настя знала одно: муж служит в КГБ.

– Зима еще не кончилась, – подтвердил Кольцов. – Но у всех печки – выкручиваемся. С едой и медведями все нормально: как раз разделали с мужиками тушу, на неделю хватит.

– Неправда, – возразила Настя. – В Сибири никогда не ели медведей. Ни в древности, ни сейчас. Причин воз и маленькая тележка. Во-первых, животное похоже на человека повадками, привычками, строением костей. Только посмотри, как медведи купаются или ловят рыбу – это же вылитые люди. А лесных людей не едят. Во-вторых, брезгливость: как есть того, кто недавно мог съесть тебя? В-третьих, в медвежатине водятся паразиты. Например, разносчики бруцеллеза. В-четвертых, их мясо просто невкусное. Хотя порой встречаются извращенцы-любители…

– Ты у меня ходячая энциклопедия, – похвалил Михаил.

– Скорее, засыпающая энциклопедия, – поправила Настя. – Все, ложись, хватит бодрствовать. Чувствую по голосу: у тебя все в порядке. Я тоже прилягу, если позволишь. Звони чаще, Кольцов, а не только в те минуты, когда не можешь уснуть…

Глава третья

Утро началось феерически. Кольцов покурил на пороге управления, вошел в пустой холл. В здании царила тишина. Очевидно, «работа без выходных» была лишь красивой легендой.

Майор обернулся. На пятки ему наступал Москвин – еще не проснулся, а уже рвался в бой. Видно, хотел оттереть плечом, чтобы первым добежать до кабинета. На горизонте показались Вишневский и Швец – вывернули из-за угла, тоже спешили.

Кольцов первым вошел в здание, показал пропуск дежурному и зашагал к лестнице.

– Подождите, – дежурный выбрался из своего застекленного убежища и припустил за Кольцовым.

– Ну все, товарищ майор, – проворчал Москвин. – Ваш пропуск аннулирован.

– Вы же майор Кольцов из Москвы? – спросил дежурный. – Вам постоянно звонит какой-то Демаков, говорит, вы знаете. День еще не начался, а он уже весь телефон оборвал…

– Демаков? – Михаил не сразу сообразил. – Да, есть такой персонаж. Почему сразу не доложили? До гостиницы три шага.

– Виноват, – стушевался дежурный. – Вчера вы таких пожеланий не высказывали. Я номер записал.

– Позвоню из твоей будки, капитан?

– Да, конечно. Выход в город через «восьмерку»…

– Ну слава богу, товарищ майор, совсем забыли про меня! – раздался в трубке знакомый голос. – Помните ваш приказ выйти на след убийцы? Боюсь сглазить, но, кажется, вышли. Ребята постарались, весь вечер работали и всю ночь. Я сам толком не спал… В общем, я сейчас выезжаю на место…

– Стоп, Демаков, я с тобой. Ты где, в центре?

– Да, я на Каменской, у нас тут типа штаба…

– Жди, сейчас подъеду. Нам вроде обещали транспорт.

– Не стоит, товарищ майор, я на своих колесах, могу за вами заскочить. Вы где? Один поедете или с отрядом? Знаю ваше здание на Коммунистической, кто же его не знает? Буду через пять минут…

– Вольно, товарищи офицеры, – он повесил трубку и насмешливо посмотрел на подчиненных, застывших в замешательстве. – Швец, остаешься за старшего. Ждите Некрасова, он доставит информацию по институту. Задание номер два – подготовить списки всех находящихся в городе иностранцев, в том числе из братских стран. Желательно с фотографиями. Пока не горит, но может пригодиться. Задача сложная, но мы же не боимся трудностей? В общем, удачно провести выходной день. Я – с Демаковым, он, кажется, что-то нарыл. Что смотрим? Вадим, объясни товарищам, кто такой Демаков.

Старший лейтенант милиции прибыл без опоздания. Видавший виды «Москич-408» с вертикальными задними фарами подкатил к тротуару. Водитель резко нажал на тормоз, и машина… заглохла. Демаков не растерялся, заработал ключом. Михаил распахнул переднюю дверцу. К удивлению, она не отвалилась.

– Может, на нашей поедем, а, Андрей? Машина у тебя, конечно, зверь, но…

– Все в порядке, товарищ майор, нормальная машина, садитесь. – С пятой попытки двигатель завелся, и Демаков заулыбался. – Доставим в лучшем виде, товарищ майор. На любой полюс планеты, как говорится.

Михаил вздохнул и втиснулся рядом с водителем. В машине было чисто, но беспорядка хватало: торчали какие-то провода, валялись газеты, но грязь отсутствовала. Это радовало.

Водитель с хрустом переключил передачу и вскоре вывел машину на Красный проспект – главную городскую артерию.

– Не волнуйтесь, товарищ майор, машина хорошая, – уговаривал Демаков, рискованно обгоняя пустой троллейбус, – мне на ней привычнее, чем на этих ваших, новых. Довезу, не пугайтесь. Эту ласточку мой отец покупал еще в 64-м, как раз в тот год их начали производить. Сейчас 408-х уже не делают – в 75-м году прекратили, только 412-е лепят. А зря, машинка нормальная, лучше нынешних. Ломается, конечно, кузов гниет, но все равно хорошая, жалко менять. В следующем году ей восемнадцать стукнет, совершеннолетняя уже девочка…

– И ты сможешь с ней долбаться уже без опаски быть привлеченным… – Кольцов схватился за ручку над головой: водитель снова пошел на рискованный обгон.

Демаков рассмеялся, непринужденно замурлыкал:

– В темно-синем лесу, где трепещут осины…

Дорога пошла на спуск. Справа промелькнул величественный собор Александра Невского, превращенный в фабрику кинопленки. Пересекли виадук, по которому грохотал грузовой состав. За спиной остался кумачовый транспарант: «Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!» Съезд завершился недавно, в марте, полотнище еще не выцвело. Справа протекала Обь, проступали сквозь сизый туман внушительные опоры Коммунального моста. «Москвич» пронесся между опорами и теперь катил по широкой Большевистской улице вдоль реки.

– Дорога на Барнаул, – объяснил Демаков. – Ехать минут двадцать, если поднажмем, конечно.

– Надеюсь, ты знаешь, как следует «поднажать», – проворчал Кольцов. – Не забывай, везешь не дрова. Рассказывай, что накопали.

– Все, теперь расслабиться можно, дорога прямая… – Демаков откинулся на спинку сиденья и едва не выпустил руль. В этой машине он действительно чувствовал себя как рыба в воде. – Вы хорошо напрягли наше начальство, товарищ майор. – Демаков уважительно покосился на спутника. – Выделили целую группу со средствами связи, разрешили подключать ГАИ. Район Тепличного озера пропахали и пешком, и на колесах… Ясно, что убийца приехал на машине, оставил ее, а в лес пошел пешком. Там лес-то – метров пятьдесят глубиной, сами видели. Дождался, пока Запольский отвернется, из кустов выбежал – с глушарем наготове. Тот, может, и засек его, но ничего поделать не смог. Дальше – понятно. Пешком прийти не мог: далековато киселя хлебать. Вопрос: где оставил машину? Вряд ли рядом с «Жигулями» Запольского – это уж совсем башка должна быть оторванная. А выбор невелик: километр назад, километр вперед. Озеро крупное, но не бесконечное. Мы думали, что больше никого там не было, уже отчаиваться стали. Проехали вперед метров восемьсот от того места, где Запольский машину оставил. Дорога изгибается, окаймляя озеро, там лесополоса перед водой совсем жидкая. Вдруг смотрим: люди. Палатка у воды, гамак натянут. Подумали, что браконьеры. Нет, парочка влюбленных, университетские аспиранты. С какой стороны к рыбе или к дичи подходить – даже без понятия. Медовый месяц у них: костер, закаты, гитара – в общем, дело молодое. Нормальные ребята. В пятницу приехали, в палатке переночевали. У них «Запорожец» старенький. Не мерзнут, по цивилизации не скучают, хорошо им в этой романтике. Есть такая порода людей, уважаю их, сам бы туда, да работы много…

Испугались, конечно, когда мы их окружили, девчонка в палатку спряталась и не выходила, говорить пришлось с парнем… В общем, опуская всю эту лирику, имеем в сухом остатке. Прибытия Запольского они, конечно, не видели, потому что находились дальше. Утром засекли, как он на лодке плавал. Добрался до середины озера, там стал и долго рыбачил. Тучи сгустились – и он к берегу подался. Дождь хлынул, наши аспиранты в палатку спрятались. Стихать, вроде, начал. Тут обнаружили, что питьевая вода кончилась, последние запасы в машине остались. Ну, паренек и припустил. «Запор» практически рядом был, за кустами. Взял свою воду, вдруг смотрит: машина слева стоит, но уже на другой стороне дороги. Смутно так из-за кустов проступает. С дороги не видно, а пареньку с его позиции – видно. Особенно передок – темно-синий «Москвич»…

– Негусто, – покачал головой Кольцов.

– Да вы дальше слушайте. Ну, стоит, и ладно. Озеро малопосещаемое, но, бывает, приезжают люди. Хотел уже уходить, вдруг смотрит, к машине мужик подходит. Откуда взялся – не понял, но вроде с левой стороны. В длинной такой штормовке, в капюшоне – лица не видно. Влез в кусты, дверца хлопнула. Завелся, начал выезжать. Оказалось, не «Москвич», а «ИЖ-Комби» – у них передки похожие, только зад скошенный. Начал разворачиваться, чтобы назад поехать, а там грязь по колено – в общем, с первого раза не удалось, побуксовал. Паренька с его «запором» мужик не видел, а вот паренек, пока тот буксовал, разглядел его лицо. Мужчина – основательный, крепкий, небритый, рожа внушительная. Без суеты себя вел, спокойно. Ругнулся, когда колеса застряли, но вывел машину. А когда он зад пареньку показал, тот заметил, что задняя левая фара повреждена – та, что снизу, колпак практически выбит, а еще задняя дверь не закрывается – веревочкой подвязана. Гаишники на трассе не видят, что у мужика сзади, поэтому и не останавливают. А когда проедет, уже поздно. Так что с такими повреждениями можно годами ездить…

– Уже что-то, – кивнул Михаил. – По времени совпадает. Злодей переждал в лесу, пока дождь закончится, потом к машине стал выдвигаться, а машину на всякий случай вперед продвинул. Дело мутное, но, скорее всего, это он. Запольского уложил человек крепкий. Дальше-то что? Куда мы едем?

– Нашли мы эту машину, – сообщил отрадную новость Демаков. – Номер парень, конечно, не запомнил, зачем ему это? Проводил глазами и побежал к своей подружке. А про ту машину уже забыл, пока мы не напомнили. Повезло нам, что у этого свидетеля память оказалась почти фотографическая. Он даже портрет подозреваемого набросал – но так, весьма своеобразно. Сразу связались с ГАИ, выдали ориентировку. Город огромный, но синих «комби» не так уж много, да еще с такими повреждениями… Всю ночь работали, патрульным, всем постам ориентировки раздали, гаишники по своим базам работали. Выявили три десятка таких «комби». Приуныли, конечно. Но счастливый случай подвернулся. Есть в поселке Матвеевка дачный кооператив «Волна». Участки нарезали сотрудникам правоохранительных органов. Лет десять прошло – кто-то продал свои дачи гражданским, но немногие. В общем, процентов на 80 это милицейский кооператив. В Матвеевке стройбат дислоцирован – шерстят по дачам в ночное и зимнее время. Поэтому, сами понимаете, патрули в кооператив заезжают часто…

– Это понятно, – кивнул Кольцов, – свои же. А своим помогать надо.

– Точно. Заехали уже под утро, там ворота, а перед воротами стоянка для автотранспорта. Чисто случайно осветили машину фарами. Ориентировка в кармане, вышли, сверили. И напрягаться не пришлось. Сообщили по рации своему начальству, их начальство – нашему. Опергруппа прилетела – только светать начало. Смотрят, стоит среди прочих наш «комби». Темно-синий, задняя фара в куски, задняя дверца веревочкой подвязана. Да еще и колеса в грязи – отмыть не удосужился. Что еще надо? Прямое попадание. Спектакль с мигалками устраивать не стали, машину среди остальных пристроили, а сами рассосались. Обь – рядом, там пляж хороший. Местные дачники купаться ходят, детишки играют. Когда рассвело, пошли по дачам. На одном участке, что выходит к воротам, женщина признала: часто видит эту машину. Одинокий мужик приезжает, приметы совпали; ставит перед воротами машину, а сам пешком – в переулок – он тоже перед воротами. Дача там у него. Въехать в переулок не может: узко очень, вот и ставит у ворот. В этом нет ничего незаконного…

– Перед воротами есть дачи? А зачем тогда ворота?

– Ну да, странная конструкция, – признал Демаков. – В этом городе много странного, вы привыкнете. Изначально был кооператив за общей оградой. Потом начал расстраиваться, а ворота убрать забыли. Подумаешь, беда… Имя дачника сообщить не смогли: мужчина нелюдимый, даже здоровается сквозь зубы. Те, кого опросили, не знают, на какой даче он живет. В переулке шесть участков. Но явно не крайние. Заходить побоялись, чтобы не спугнуть раньше времени, ждут на выходе к воротам. Приметы знают, если выйдет, сразу приберут.

– А если в другую сторону выйдет?

– Там вроде тупик. Хотя не знаю. Но ребята должны разобраться. Надеюсь, перекроют все выходы. Невеселая возникает картина, товарищ майор – если у предполагаемого убийцы в Матвеевке дача, то вполне вероятно, что он… сотрудник милиции.

– Или бывший сотрудник. Разберемся. Поражаешь ты меня, Демаков, в хорошем смысле поражаешь. После вчерашних бездарных оперов, трясущегося Гурского… Умеете работать, ребята, беру свое мнение обратно. Выйду на ваше начальство, пусть только попробует не поощрить.

– Спасибо, товарищ майор. Не бездари они, нормальные ребята. Только заводятся после хорошего пинка. Гурской, конечно, фигура неоднозначная, но у него такие подвязки в горкоме… – Демаков замолчал: не сболтнул ли чего лишнего?

– Почти приехали, – объявил он через пару минут. Кольцов с облегчением вздохнул.

Пока ехали, ландшафты менялись. Казалось, город обрывался, начиналась сельская местность – и вдруг опять вырастали многоэтажки, промышленные предприятия. И так несколько раз. Казалось, город никогда не кончится.

Машина стояла перед светофором. Демаков включил правый поворот. Перед капотом застрял неповоротливый автобус «8-й экспресс». Загорелся зеленый, но водитель никуда не спешил – начинал движение плавно, враскачку. Демаков занервничал.

– Подтолкни его, – посоветовал Михаил, – чего он плетется?

Наконец свернули. Замелькали дома частного сектора. Демаков разогнался на третьей передаче. Улица перешла в дамбу. Блестела протока в окружении зарослей ивняка. За деревьями показались крыши садового общества. Демаков схватился за рацию, лежавшую на панели.

– Щербак, вы на месте? Что нового? Прием.

– Сидим, Андрюха, – донеслось сквозь частокол помех. – Пока тихо, этот черт не выходил.

– Спит, гаденыш, – старший лейтенант хохотнул. – Выходной день, трудящиеся отдыхают.

– Особенно мы… Ты где?

– Подъезжаем, я не один.

Дорога резко сворачивала влево. Перед взором распростерлась гладь великой сибирской реки. Теперь дорога тянулась параллельно берегу. Машина затряслась на ухабах…

Конструкция действительно была странная. Арочные ворота из стального профиля – въезд в кооператив «Волна». Просто ворота, никакой ограды. Слева перед въездом – несколько переулков, заросших рябиной и черемухой. Листва уже распустилась, скрывала неказистые домики.

Справа за кустами – река: доносился плеск воды. За спиной на берегу остались гигантские песчаные горы: сюда свозили песок для промышленных нужд. На горе визжала ребятня, кто-то кубарем катился с высоты, удовольствие лучше любого аттракциона! И куда только родители смотрят?

День разгорался, на часах половина одиннадцатого. Справа от ворот стояли машины. Среди них – тот самый «комби». Водитель никуда не спешил. Старый «Москвич-408», пристроившийся на свободном пятачке, гармонию не нарушал. Мелькнула мысль: «А вот ведомственная «Волга» с антенной непременно бы нарушила!»

Двое оперативников перекочевали из соседних «Жигулей» на заднее сиденье. В присутствии офицера КГБ вели себя смирно, изъяснялись нормальным языком. Ребята были грамотные, в переулок не заходили, местность, насколько могли, исследовали. С обратной стороны проулка – не то чтобы тупик, но глубокий лог, деревья, а через лог – крайне неудобная тропа. Люди ходят по ней, но редко, и только те, кому срочно. Тропу с обратной стороны перекрыли полчаса назад – раньше, увы, не вышло. Но теперь все закрыто, красота – мышь не проскочит. В какой из четырех дач обосновался фигурант, по-прежнему неизвестно.

Вопрос благополучно решился через несколько минут. Хлопнула калитка, из переулка вышла женщина, двинулась в сторону дамбы – видимо, на остановку. Один из сотрудников пошел за ней, остановил, показал корочки и начал что-то говорить. Беседа длилась две минуты. Он вернулся обратно, а дачница, удивленно озираясь, пошла дальше.

– Романчук его фамилия, – сообщил опер. – Зовут, вроде, Олег. Третий участок справа, перед логом. Он всегда машину здесь бросает. Угрюмый одинокий бобыль, ни с кем не разговаривает. Раньше выпить любил, сейчас трезвый ходит. Трудно человеку, совсем злой стал. С соседями не общается, раньше, вроде, в милиции работал… Приехал вчера днем: гражданка видела, как он входил. Потом пропал, спал, наверное, вечером в сарае возился. Сегодня опять видела: в туалет побежал. Опухший такой, страшный: развязал, похоже, мужик. Здесь он, брать его надо. Берем? – оперативник повернулся к «постороннему».

– Берем, – кивнул Михаил. – Но по науке. Он может быть вооружен.

Работали весело, под музыку. За воротами горланила радиола. «Мы любим наш с тобою старый город, – красиво выводил Ренат Ибрагимов, – который вечно и красив, и молод».

Песня была ритмичной, заводила. Оперативник, пригнувшись, пробежал по переулку, присел на корточки перед оградой, махнул рукой, да еще изобразил что-то дискотечное. Остальные тоже побежали, сдерживая смех. Двое зашли от соседей с их молчаливого согласия, стали проделывать дыру в штакетнике.

Запела несравненная Роза Рымбаева: «Мы связаны с тобой навек одной судьбой…»

Песня была медленной, случилась заминка. Оперативник возился с калиткой, справился, перебежал на участок. Мелькнул ствол пистолета Макарова. «Стрелять только в крайнем случае», – предупредил Кольцов.

Трое перебрались на участок, присели перед фундаментом. Майор примкнул к ним, подобрал полы плаща. Территория была неухоженной, всюду росли сорняки. Пару возделанных грядок обрамляли сгнившие доски. Дача тоже глаз не радовала: обветшала, рассыхалось дерево. На участке было тихо. В доме тоже ничего не происходило.

«Не опоздали ли?» – уколола тревожная мысль.

Но вроде дома был, куда бы он делся… Подтянулись двое со стороны соседей: один присел за ржавой бочкой, второй отправился в обход дома.

Заунывную песню сменил заводной Николай Гнатюк со своим «Танцем на барабане». Снова оживились, пришли в движение, стали подбираться к крыльцу.

Демаков первым забрался на ступени, припал к косяку.

«Когда ты уйдешь, барабанит дождь, барабанит грусть, и погода дрянь…» – с легкой грустинкой исполнял певец.

«Песня профессионального стукача», – почему-то подумал Михаил. Он, пригнувшись, перебежал, припал ко второму косяку. Переглянулись. Демаков обнажил ствол, кивнул.

Оборвался концерт по заявкам. Демаков ударил ногой по двери, она распахнулась. Старший лейтенант ворвался первым, остальные – за ним.

В маленьком домике не было ни подвала, ни чердака. Зато был труп. Он лежал на спине возле осыпающейся печки, в рваных трико, в фуфайке на голое тело, со злостью смотрел в потолок. На животе чернела колотая рана. Вытекшая кровь уже засохла: со времени убийства прошло не менее часа.

– Ну ёксель-моксель… – расстроенно прошептал Демаков. – Барабан был плох, барабанщик сдох…

Это было так мило. Выдержка изменила – Михаил со злостью треснул кулаком по стене. Начал глухо выражаться – цензурными, впрочем, оборотами. Опустился на колени, зачем-то проверил у мертвеца пульс, снова выругался.

– Вы поматеритесь, товарищ майор, легче станет, – уныло предложил Демаков. – Никогда не позволяете себе крепкого словца?

– Так, мы сейчас будем обсуждать мои недостатки? – зашипел Кольцов. – Эх, Демаков, Демаков, а я был о тебе такого высокого мнения… Какого хрена вы так поздно заблокировали тропу через лог? Еще утром Романчук был жив, его видела соседка. Потом кто-то сюда прошел через лог – другой дороги у него не было. И соседи его, скорее всего, не видели, потому что крыльцо выходит на лог. Прикончил мужика и спокойно ушел. И только потом вы соизволили поставить на тропе человека… Уйди, Демаков, видеть тебя не могу. Нет, стой. Вызывай криминалистов и медиков. Осмотреть все вокруг, проверить соседние участки. Носом пропахать тропу через лог: там тоже должны быть дачи. У тебя последняя возможность реабилитироваться. Всё, ступай. И выруби к чертовой матери эту капеллу! – крикнул он, ткнув пальцем в окно. За воротами снова завели радиолу.

Медики из города добирались долго. Кольцов сидел на лавочке у дома, курил, собирался с мыслями. Шушукались дачники за оградами, но с вопросами не лезли. Опера доложили: дом и участок осмотрели, ничего не нашли. Владелец дачи явно не садовод, все запущено, растет как попало. В доме беспорядок, пустая бутылка водки – странно, что только одна («Человека грохнул, вот и заливал стресс», – подумал Михаил). Соседние участки осмотрели. Дачники хором твердили, что посторонних не видели. Приходил ли кто-то к Романчуку – без понятия. С соседом не общались, и он не рвался. Много лет назад был нормальный человек, потом как подменили. Умерла жена, уволили из органов.

«Вот и направился по скользкому пути», – сделал вывод Кольцов.

И все же была справедливость в этом мире! Демаков привел женщину лет сорока – миловидную, явно прямо с грядки: испачканную и с остроносой садовой лопаткой в руке. Женщина робела, испуганно смотрела по сторонам. Спохватилась, стала засовывать инструмент в карман болоньевой куртки.

– Прошу любить и жаловать, Михаил Андреевич, – торжественно объявил Демаков, – Тобольская Виктория Павловна, инженер по технике безопасности на заводе «Сиблитмаш»… Я расскажу за вас, Виктория Павловна? В целях экономии времени, так сказать. Виктория Павловна – образцовая огородница. Ее дача сразу за логом. Вы бы видели, Михаил Андреевич, какой у нее порядок на грядках… Напомните, Виктория Павловна, почему вы отправились в лог полтора часа назад? – Демаков для уверенности посмотрел на часы.

– Труба, – напомнила женщина. Природная застенчивость не помешала ей украдкой улыбнуться.

– Да, труба, – вспомнил Демаков. – Элемент разветвленной поливочной структуры. Она проложена через лог, идти там нужно прямо по ней, по-другому никак. Поливочную воду не дают, паразиты, – Демаков сокрушенно вздохнул. – В трубе свищ, а заварить некому. Сварщик уволился, нового еще не нашли. Виктория Павловна решила посмотреть: может, заварили? И на тропе столкнулась с незнакомцем, который шел со стороны реки. Он был закутан в плащ, на голове капюшон – но они столкнулись практически лоб в лоб, и Виктория Павловна рассмотрела его лицо. Наш клиент, Михаил Андреевич. Обычно люди здесь не ходят – проще и быстрее обогнуть эту «полосу спецназа»…

– Может, Виктории Павловне дадим слово? – предположил Михаил.

– Давайте, – согласился Демаков. – Вступительная часть завершена.

– Но я уже рассказала все, что запомнила… – женщина волновалась. Видимо, аббревиатуру из трех букв Демаков все же произнес. – Хорошо запомнила его лицо, но не знаю, как описать… Он так посмотрел на меня, словно убить хочет… Такой колючий взгляд… На тропе практически не разойтись. Я на трубу встала, он мимо пролез. Потом обернулась, а он уже далеко. Легче стало на душе. Может, у человека случилось что…

– Опишите его подробно.

– Ну, не знаю… Ему лет сорок, примерно вашего роста, тонкие усики под носом, глаза такие маленькие, неприятные… И что-то странное в лице, не могу объяснить…

– А вы попробуйте.

– Нет, не могу, извините. Вроде, такое же лицо, как у всех, но что-то с ним не так… Это не дефект, не какая-то индивидуальная особенность…

– Вы прямо интригуете, Виктория Павловна.

– И еще, – вспомнила женщина, – он был в перчатках. В тонких кожаных перчатках. Я еще удивилась, вроде, тепло, перчатки давно никто не носит…

– Сможете его опознать?

– Конечно. Если увижу, сразу опознаю…

– А если поработаете с художником? Будете описывать ему все, что вспомните, а он с ваших слов составит портрет человека. Технология называется «составление фоторобота преступника».

– Понимаю, что вы имеете в виду. В одном фильме я это видела… Вряд ли смогу вам помочь. Зрительная память хорошая: если увидела, то уже не забуду, но вот описать по памяти лицо… Да и дел много на даче. Скоро семью кормить обедом. Муж уже волнуется: пришел милиционер, похитил жену… Нет, не смогу вам помочь.

– А так сможете? – Михаил показал удостоверение. Не любил он этого, последнее дело – использовать власть. Но часто приходилось, как без этого? Люди реагировали по-разному: кто-то пугался, другие погружались в прострацию, но нужный эффект всегда достигался.

– Так – смогу, – обреченно вздохнула женщина. – Разве есть выбор?

Она напряглась, обняла себя за плечи: санитары на носилках выносили с дачи тело. Застряли в узком проеме, чертыхались. Носилки накренились, из-под простыни вывалилась рука со скрюченными пальцами.

– Вам придется проехать с нами, Виктория Павловна. Это ненадолго. Демаков привезет вас обратно, вы успеете накормить своих домочадцев и закончить дачные дела. Вашего мужа предупредят. Демаков, ты же привезешь назад Викторию Павловну?

– Конечно, – отозвался старший лейтенант, но как-то без энтузиазма в голосе.

Через тридцать минут гражданку Тобольскую доставили в управление на Коммунистической. Она робела, стеснялась своего «огородного» вида.

– Все в порядке, Виктория Павловна, – успокаивал ее Кольцов, – вас здесь не укусят и не арестуют. Отнеситесь к этому, как к опыту: в жизни надо испробовать все. О том, что здесь будет происходить, никому ни слова, даже мужу. Есть необходимость брать с вас расписку?

Тобольская побожилась, что никому не скажет. Она что, похожа на дуру? Приятно иметь дело с умными людьми. До общения с местным художником, впрочем, дело не дошло. Мелькнула мысль: а не пойти ли другим путем? Попытка не пытка (как говорил товарищ Берия). Подчиненные в его отсутствие собирали информацию о присутствующих в городе иностранцах, складывали в стопку официальные бумаги, фотографии. На женщину, которую Кольцов ввел в кабинет, уставились с интересом: не сочетался ее внешний вид с организацией, окутанной аурой секретности.

Дачнице предложили сесть, стали показывать фотографии. Внезапно она вздрогнула, напряглась, учащенно задышала.

– Это он…

Сотрудники изумленно переглянулись. В успех вообще не верили. Все случившееся стало полной неожиданностью.

– Вы уверены, Виктория Павловна? Может быть, остальные фото посмотрите?

– Зачем? – женщина передернула плечами. – Это точно он. С этим мужчиной я столкнулась на тропе. Никаких сомнений. А… кто он? Ой, простите, я не должна была спрашивать…

– Спасибо, Виктория Павловна, огромное спасибо. – Кольцов чувствовал растущее возбуждение. Появлялся охотничий азарт. – Вы нам очень помогли, Виктория Павловна. Помните о нашем разговоре. Выбросьте все из головы – ничего этого не было. Вас отвезут обратно на дачу. Москвин, проследи…

Когда Вадим вернулся, в кабинете царило загадочное молчание. Переваривали поступившую информацию. Демаков все же реабилитировался. Потеряли убийцу Запольского, но получили кое-что другое. О совпадении речь не шла. С фотографии смотрел сорокалетний мужчина с правильным, немного вытянутым лицом. Глаза действительно были маленькие, имели еле уловимый азиатский разрез (очевидно, по предкам фигуранта потопталась орда). Тонкие усы под носом оказались не приклеенными – фигурант их носил в жизни. А «странное лицо», о котором говорила Тобольская, – это лицо иностранца. У них другие лица – особенно это чувствует человек, вокруг которого только славянские лица (татарские, якутские – не важно, все равно граждане СССР). Иностранцы – другие. Это трудно объяснить и сформулировать, но так оно и есть. Когда-то больше, когда-то меньше…

– Господин Отто Штейнберг, 41 год, уроженец города Дортмунд, сотрудник торгового представительства ФРГ… – врастяжку произнес капитан Некрасов. – Хм, вот какой он, северный олень… Это же не совпадение, Михаил Андреевич?

– Это не может быть совпадением, – подтвердил Кольцов. – Штейнберг прибыл в дачный кооператив «Волна», думаю, на частнике, пробрался незамеченным на дачу Романчука и убил его. После чего удалился. Да вот незадача, повстречал на тропе гражданку Тобольскую. Он мог убить и ее, но, видимо, замешкался, засомневался, а потом не стал догонять. Виктория Павловна родилась в рубашке. А то, что Штейнберг проскочил перед тем, как милиция перекрыла тропу, – просто везение. Либо ювелирный расчет. Романчук ждал его на даче: заранее договорились о встрече. Убийство – мера крайняя, значит, наши враги боялись, что мы выйдем на Романчука, который явно что-то знал. Более того, Штейнберг видел, что мы его пасем, и решил убрать. Переоценил свои возможности, не думал, что его срисуют.

– Это что же получается, товарищ майор, – пробормотал Вишневский, – иностранец разгуливает по советскому городу и непринужденно убивает советских граждан? Не чересчур? Романчук – убийца, но все равно он советский гражданин.

– Повторяю, это крайняя мера. Если покопаться в биографии Штейнберга, думаю, найдем службу в специальных войсках или в особых подразделениях спецслужб. Морально неподготовленный человек на убийство не пойдет. Предположу, что Штейнберг неплохо владеет русским языком. В толпе подозрений не вызовет. Не все же такие наблюдательные, как Виктория Павловна. Спросите, при чем здесь представитель ФРГ?

– Не спросим, – проворчал Швец. – Штейнбергу ничто не мешает работать на американскую разведку. Кооперация называется. Надо брать его, Михаил Андреевич.

– Боже упаси, – поморщился Кольцов, – все испортим. Мало нам международных скандалов. Это мы все понимаем, а иностранные дипмиссии встанут на дыбы. И формально будут правы. Улик нет. То, что Штейнберга видели в квадрате, где убили Романчука, никакая не улика. Просто гулял в выходной день. Полюбовался речными пейзажами, прошел по дачам. И попробуй доказать обратное. На пальчики в доме рассчитывать не приходится: по словам Тобольской, он был в перчатках. Такие люди на допросах не раскалываются. Придется выпускать, последует скандал. Штейнберг покинет Сибирь, и тогда мы потеряем единственную зацепку. Что еще известно по этому типу?

– Фактически ничего, – удрученно отозвался Некрасов. – Числится в штате торгового представительства. Имеет дипломатический иммунитет. Прибыл в наш город полгода назад, заменил выбывшего по болезни соотечественника. Не женат. Одинокий волк, так сказать. Работники представительства имеют право ходить и ездить, где вздумается, но только в пределах области. Разумеется, на секретные объекты их не пустят.

– Хорошо. Нужно узнать больше. Что известно по Романчуку?

– Кое-что имеем, – оживился Славин. – 46 лет. Жена и дочь погибли в автокатастрофе шесть лет назад. Винил себя в их гибели, стал пить. Работал заместителем начальника уголовного розыска Калининского района. Четыре года назад был уличен в жестокости по отношению к задержанному. Лично избил человека на допросе. Того обвиняли в тяжком преступлении, как выяснилось позднее – безосновательно. Повредил бедолаге челюсть и сломал шейку бедра – бил табуретом. Пострадавший выжил, но сейчас на инвалидности. Заводить дело на Романчука не стали, но выгнали из органов с «волчьим билетом». Никуда устроиться не мог, работал грузчиком, чернорабочим, однажды пытался покончить с собой, но не получилось. Начал пить, потом завязал – как-то справился с собой. Последние полгода формально числился сторожем с копеечной зарплатой на заводе металлоизделий. Но на жизнь почему-то хватало…

– И почему, интересно? – хмыкнул Вишневский. – С каких пор западные разведки вербуют таких персонажей?

– Нормальный персонаж, – пожал плечами Кольцов. – Навыки есть, не любопытен, знаком с работой правоохранительной системы. Его могли использовать опосредованно, он даже не знал, на кого работает. Выполнял сомнительные заказы, не гнушался убийствами. С Романчуком все ясно, эту дверцу нам закрыли, долбиться в нее бессмысленно. Где проживает Штейнберг?

– Там же, где все его коллеги, – отозвался Некрасов. – Красный проспект, 28/1. Здание во дворе, пристроено к дому 28, где размещается представительство. Здания исторические, возведены в стиле позднего конструктивизма 30– 40-х годов. Покой жильцов круглосуточно охраняют сотрудники 2-го отдела.

– Охраняют или стерегут? – хмыкнул Швец.

– Выполняют весь комплекс мероприятий, – не моргнул глазом Некрасов. – В доме напротив, через детскую площадку – наша ведомственная квартира. Оттуда круглосуточно осуществляется слежение. Есть средства наблюдения и связи. Под визуальным контролем все три подъезда, где проживают иностранцы. Дополнительных выходов из дома нет. Еще один интересный факт: представительство и жилой дом для персонала находятся практически рядом с институтом «Сибмашпроект». Три минуты ходьбы – просто пересечь по светофору Красный проспект. Это в трех кварталах от места, где мы сейчас находимся. Центр города, магазины, кинотеатры, центральный Первомайский сквер, неподалеку оперный театр и спорткомплекс «Динамо».

– Хорошо, – кивнул Кольцов. – Итак, что мы имеем. Вокруг института «Сибмашпроект» наблюдается нездоровая возня. Погиб заместитель директора, ликвидирован исполнитель его убийства. При этом мы знаем, кто совершил последнее деяние. Доказательств нет, но все понятно. Нас могут вести по ложному следу – ткнут носом в институт, а «крот», например, на заводе. Эта версия так и просится. Не хочется ее отбрасывать. В деле замешан иностранный гражданин, явно не последняя шестерка. Будут ли такого подставлять, чтобы повести нас по ложному следу, – сомнительно. Но вероятность есть, в интуицию мы не верим, поэтому данную версию не отвергаем. То, что Запольский – «крот» и от него избавились, также со счетов не сбрасываем. В интуицию, повторяю, не верим, хотя она и вопиет обратное. Все версии следует проработать. Завтра займемся институтом. У нас появилась конкретная зацепка. Это субъект по имени Отто Штейнберг. Есть вероятность, что господин не в курсе, что мы его взяли на карандаш. Пусть и дальше пребывает в неведении. Теперь за господином нужен глаз да глаз. Контролировать все его шаги вне жилья и представительства. Но действовать надо осторожно, объект не должен почувствовать слежку. Справитесь, Виктор Алексеевич?

Глава четвертая

Вывеска на учреждении отсутствовала. Высокое крыльцо, две лестницы, разбегающиеся в разные стороны, две двери – для входа и выхода.

Рабочий день был в разгаре, но двери постоянно хлопали: туда-сюда сновали сотрудники. Здание находилось на улице Октябрьской, пересекающей Красный проспект. Рядом – кинотеатр, знаменитый в городе дом «Под часами», на другой стороне – образцы конструктивизма и модернизма с яркими архитектурными достоинствами.

«Сибмашпроект» занимал обычное пятиэтажное здание из силикатного кирпича. Ландшафт исторического центра он явно не украшал. Примитивный параллелепипед без выступов и карнизов – все гладко, ровно, даже оконные проемы выполнены заподлицо со стенами.

– За работу, слуги государевы, – объявил Кольцов, первым покидая «Волгу». – Пойдем выяснять, кто тут продал черту душу.

Прошел дождь, асфальт уж подсыхал, выглянуло солнце. Автостоянка перед зданием была заполнена едва наполовину. Автомобилей в личном пользовании граждан было немного. А имеющиеся редко использовались для поездок на работу. Люди предпочитали давиться в общественном транспорте, который курсировал весьма нерегулярно.

За дверьми был небольшой холл. К посту охраны вела лестница.

«Удобно: поставить пулемет и отбиваться от диверсантов», – машинально подметил Михаил.

Попасть в здание было непросто: работала пропускная система. Дежурили два вахтера в серой униформе: один молодой, другой в годах – невысокий, ладно сбитый, лысоватый. Лицо его было непроницаемо, как у сфинкса.

Удостоверения сотрудников КГБ не произвели впечатления. Вахтер лаконично бросил: «Подождите», сел за стол, открыл журнал и начал изучать последние записи. Видимо, соответствующая имелась: снисходительно кивнул, разрешая пройти через турникет. Молодой вахтер при этом скромно помалкивал.

За постом находилась камера хранения личных вещей. Наверх уходила широкая лестница. Площадку за нижним пролетом венчал гигантский фикус в кадке. Лифт, похоже, отсутствовал или предназначался не для всех.

Кольцов отошел к лестнице, стал наблюдать за работой вахты. Основной поток сотрудников давно схлынул. Но проходная работала. Люди предъявляли пропуска, вахтеры делали отметку в журнале. Для выходящих процедура была аналогичной.

Подбежал мужчина, сказал, что на минутку: родственник ждет на входе. Вахтер оказался непреклонен (еще бы, за ним наблюдали с лестницы), без пропуска не выпускал. Чертыхнувшись, молодой человек поскакал обратно – за забытым документом. Вошла молодая женщина, стала запихивать в ячейку пухлый сверток (видимо, где-то выбросили дефицит), предъявила вахтеру для досмотра сумочку. Каблучки зацокали по лестнице. Гриша Вишневский проводил точеную фигурку задумчивым взглядом, смутился, перехватив укоризненный взгляд начальства.

Порядки в учреждении были сравнительно вольные. Хотелось верить, что это не относится к режиму секретности. Досмотр вносимых и выносимых вещей, в принципе, осуществлялся. Лысоватый вахтер, к которому сотрудники обращались уважительно «Валентин Сергеевич», опытным глазом осматривал людей.

Пришел командированный в шляпе, стал бормотать, глотая слова. Вахтер не поленился выйти в холл, показал товарищу дверь с надписью «Отдел пропусков».

– Вперед, – скомандовал Кольцов, – наш этаж – третий. В западном крыле – разработчики проекта, в восточном – епархия директора Богомолова. К сведению: Первый отдел – на втором этаже.

– А вы подготовились, Михаил Андреевич, – хмыкнул Швец.

На третьем этаже была обычная коридорная система. Стены обиты панелями, причем давно, на полу – линолеум с пузырями. В маленьком фойе на столике стояли гвоздики в вазочке и фото в траурной рамке. Погибший Запольский был солидным мужчиной: скуластое лицо, строгий взгляд. У столика мялись две молодые женщины, перешептывались: «Господи, Владимир Кириллович умер? Когда?» Пугливо покосились на незнакомцев, заспешили по своим делам.

– Странная особенность у наших людей, – пробормотал Вадим Москвин. – Если кто-то умирает, первым делом спрашивают: когда? Не «как», «почему», а именно «когда»? Самый бестолковый вопрос. Ну какая тебе разница когда? Что от этого изменится?

У открытого окна рядом с надписью «Не курить» курили сотрудники, что-то живо обсуждали (явно не смерть Запольского). Из двери восточного крыла вышел полноватый человек, выронил из папки бумаги, сел на корточки, стал собирать.

Следующая дверь была открыта. Там высился частокол кульманов. Шла политучеба – такой же неизбежный элемент трудовой деятельности, как производственная гимнастика. Лектор (очевидно, сотрудник того же отдела) сидел за столом и вслух зачитывал передовицу газеты «Правда». Напротив расположились сотрудники, внимали с постными лицами. Несколько человек остались за кульманами – кто-то отдыхал, пользуясь моментом; женщина средних лет втихушку работала, закрываясь кульманом, как щитом, рейсшина совершала плавные движения по бумаге. Покосилась на мужчину в дверях, смутилась, прервала работу – словно замеченная за чем-то недозволенным.

Михаил аккуратно прикрыл дверь, чтобы не мешать процессу.

– Формалисты чертовы, – бурчал недовольный Москвин. – То ли дело в наше время. Читали политинформацию – заслушаешься. А эти – пробубнили статью из газеты, галочку поставили: мероприятие провели, идейный уровень подняли. Сами, что ли, не могут эту статью прочитать?

– Но сами ведь не будут, – резонно возразил Кольцов.

Проектный институт жил своей обыденной жизнью. Поскрипывали кульманы, приглушенно гудела копировальная машина. За дверями, обитыми панелями, ковалась оборонная мощь страны – в принципе, без иронии.

К директору Богомолову Михаил направился один, оставив подчиненных в холле. Секретарша успела произнести:

– Вы записаны, товарищ? Глеб Илларионович занят, просил не беспокоить… – но, всмотревшись в документ, сменила тон: – Да, конечно, проходите, товарищ. Нас уже поставили в известность, – и быстро сняла трубку, чтобы предупредить шефа.

Хозяин кабинета производил впечатление. Рослый, мясистый, хотя и не толстый, одетый в дорогой костюм – явно не от местной фабрики имени ЦК Союза швейников – он поднялся из-за стола, подошел пружинящей походкой, пожал Кольцову руку. Лицо у товарища тоже было мясистое, хотя и не отталкивало. Директорский стол был завален бумагами – явно не для вида: человек работал.

– Проходите, присаживайтесь… – У мужчины был сочный запоминающийся баритон. – Позвольте еще раз взглянуть на ваше удостоверение… Михаил Андреевич. Нас предупредили о грядущем визите сотрудников КГБ. Кажется, мы догадываемся, чем это вызвано… Хотите чаю, кофе?

– Спасибо, Глеб Илларионович, в другой раз. Можем полчаса поговорить в спокойной обстановке?

– Да, конечно, – директор вздохнул и виновато улыбнулся. – Только скажу секретарю, чтобы никого не пускала…

Он не лебезил, не пресмыкался – это импонировало. Вел себя вежливо, достаточно сдержанно, украдкой присматривался к собеседнику – как и собеседник к нему. Визит сотрудников комитета не предвещал ничего хорошего – для этого не нужно иметь семь пядей во лбу. В глазах директора Богомолова пряталась настороженность. Он не был таким простым, как хотел казаться.

– Несколько вопросов, Глеб Илларионович. Это не проверка работы вашего учреждения – такими вещами наше ведомство не занимается.

– Отвечу на все вопросы, – кивнул директор, – если они входят в зону моей компетенции.

– Наш визит связан со смертью вашего заместителя Запольского Владимира Кирилловича.

– Да, это страшная трагедия… мы к ней оказались не готовы. В шоке, просто не верится… – Директор сидел за столом, казался спокойным, но ноготь среднего пальца выбивал маршевую дробь по плексигласу. – Еще в пятницу мы разговаривали с Владимиром Кирилловичем, решали рабочие вопросы. Он говорил, что в субботу поедет на рыбалку со своим родственником из милиции…

– То есть он не делал секретов из своих планов?

– А что в них секретного? – Богомолов недоуменно пожал плечами. – Владимир Кириллович заядлый рыбак. Я в шутку называл таких, как он, «психами»… Это действительно невосполнимая утрата для его семьи, для всего нашего коллектива… Владимир Кириллович был компетентным и грамотным работником, вникал во все детали, был дотошным к любым мелочам…

– Он занимался проектом «12–49»?

Директор немного растерялся и в первую минуту не нашелся, что ответить.

– Все в порядке, Глеб Илларионович, вы ничего не нарушаете. Проект «12–49» – ЗРК «Гранат» и стратегическая ракета КС-122 для этого комплекса. Занимался ли Владимир Кириллович этим проектом?

На двери напротив он видел табличку: «Запольский В.К. – заместитель директора». Ее еще не сняли. На что-то надеялись?

– Да, мой заместитель курировал этот проект, – подтвердил Богомолов. – Он знал его от и до. Это заказ особой важности. Он лично формировал коллектив разработчиков, дробил его на секторы, организовывал работу. Теперь придется искать замену Владимиру Кирилловичу… – Директор немного побледнел. – Простите, до сих пор не укладывается в голове. Мы работали вместе четыре года… Завтра состоятся похороны, надо выделить деньги на поминки, отправить на кладбище часть сотрудников…

– В пятницу он вел себя как обычно?

– Совершенно, – уверил Богомолов. – Настроение у Владимира Кирилловича было приподнятое. А почему вы спрашиваете? – насторожился вдруг директор. – Насколько мне известно, произошел несчастный случай на рыбалке: Владимир Кириллович неловко поскользнулся, разбил голову…

– Есть основания полагать, что произошло убийство.

Фраза была тщательно выверена. Ее следовало произнести. И ничего страшного, что это заявление станет известно коллективу. Интерес комитета к институту при условии несчастного случая малообъясним. Тот же интерес в связи с убийством – логичен. Одна из основных версий случившегося – служебная деятельность потерпевшего.

Богомолов побледнел еще сильнее. Но самообладания не потерял.

– Позвольте, это какая-то ерунда…

– Считаете, КГБ занимается ерундой?

– Нет, я не это хотел сказать… – директор замолчал, голова заработала в нужном направлении, потекли мысли – и ни одной позитивной. Лейтмотив понятен: для засекреченного учреждения наступали сложные времена.

– Позвольте спросить… Вы уверены, что это убийство?

– Это более чем вероятно.

– Да уж, обрадовали… – Глеб Илларионович шумно выдохнул, задумался. Михаил не прерывал поток его мыслей, изучал лицо директора. – И уже известно, кто это сделал?

– Прорабатываются версии, – уклончиво отозвался Кольцов. – Преступление будет раскрыто. Вспомните, Глеб Илларионович, товарищ Запольский в последнее время не высказывал чего-нибудь необычного о работе института? Может, его не устраивал кто-то из сотрудников? Или он имел претензии к соблюдению режима секретности?

– Не припомню. – Богомолов вышел из оцепенения. – Владимир Кириллович был технарем с большой буквы. Замещал меня именно по техническим вопросам – остальные аспекты деятельности учреждения его не касались. Позвольте еще вопрос, Михаил Андреевич. Интерес вашего ведомства… вызван только возможным убийством моего заместителя?

– Да, а чем же еще? Вопрос в том, почему его убили? Для кого был опасен ваш заместитель?

Директор перестал задавать вопросы. Он умел совершать в голове элементарные действия. Компетентные товарищи прибыли из Москвы – это не секрет. Запольского убили в субботу утром. Чекисты уже летели из столицы. Имели дар предвидения? Директор решил не касаться скользкой темы. И правильно.

– Мы намерены поработать в вашем коллективе. И давайте без лишних вопросов, Глеб Илларионович. Нужны пропуска на несколько дней. Сотрудники обязаны искренне отвечать на все вопросы, даже на неудобные. Никакой показухи. Сколько человек задействовано в проекте?

– Несколько десятков… Коллектив сводный, полгода трудится в данном направлении. Другими проектами эти люди не занимаются.

– Отлично. Именно эти сотрудники нас и интересуют. Они обособлены территориально?

– Да, это западное крыло нашего этажа…

– Хорошо. Что по первому отделу?

– Это епархия товарища Урсуловича… Этажом ниже. В отделе четверо – он и трое подчиненных. Не сомневайтесь, там все отлажено и соблюдается строжайшая секретность.

– Товарищ Урсулович из органов?

– Да, сейчас он на пенсии. Раньше работал в 5-м отделе областного УКГБ.

Идеологические диверсии, понятно… Первые отделы существовали почти на всех советских предприятиях. А уж в закрытых учреждениях – их просто не могло не быть. Режимные подразделения контролировали секретное делопроизводство, обеспечивали режим секретности и сохранность документов. Все печатные машинки, копировальная техника и прочая аппаратура для печати находилась в их ведении. Отделы контролировали доступ к информации, всевозможные публикации. Личные дела сотрудников хранились в этих отделах, а также специальные анкеты, где указывались политические взгляды, отмечались поездки за границу, участие в сомнительных собраниях, мероприятиях, доносы и наветы, сведения о неблаговидном поведении.

Секретные материалы делились на три категории: «Для служебного пользования», «Секретно» и «Совершенно секретно». Работники режимных отделов контролировали допуск к этим материалам. Прикомандированные к первым отделам сотрудники КГБ были не редкостью. В основном это пенсионеры – их называли «офицерами действующего резерва». Они и возглавляли эти структуры.

– Теперь по отделу, занимающемуся проектом. Как строится работа – в общих чертах?

– Технические задания мы получаем из Москвы. Если конкретно – из НИИ приборостроения. Надзор за этапами осуществляют структуры Министерства общего машиностроения. Надзирающих много, но так и должно быть: не троллейбус проектируем, гм… Доставка – фельдъегерской почтой, под охраной. Груз упакован, опечатан, все как положено. В московском НИИ делают все расчеты, составляют электронные схемы: в изделиях, сами понимаете, сложная электронная начинка… В нашем институте дорабатываются узлы и механизмы, мы же проводим компоновку. Кое-что улучшаем, совершенствуем – но только по согласованию с Москвой. Разгонные блоки, система устойчивости изделия в полете – это исключительно наши разработки. Многое приходится переделывать, буквально разбирать по винтикам целые узлы. Вы, может быть, не в курсе, но была череда неудачных испытательных пусков, после которых переделки были просто тотальные…

– Используете устройства ЭВМ?

– Да, отдельные расчеты ведутся электронным способом. Используем только отечественную технику. Это машины «Искра», ЕС-2701. Так называемые программоуправляемые ЭВМ. Громоздкие, неповоротливые изделия, в них используются перфоленты и перфокарты. За рубежом подобные машины называют компьютерами. Считается, что за ними будущее, но как-то, знаете, слабо верится, – Богомолов скептически хмыкнул. – Наши инженеры со счетными машинками, логарифмическими линейками и таблицами Брадиса вдвое быстрее проведут такие расчеты… Так что это направление пока второстепенное. Далее, об интересующем вас проекте. В первую очередь это ГИП – главный инженер проекта, Лазаренко Игорь Дмитриевич. Первоклассный специалист, отзывчивый человек, примерный семьянин, пользуется уважением коллег…

– Глеб Илларионович, давайте без этого, – поморщился Михаил, – мы все смотрели «Семнадцать мгновений весны».

– Хорошо, извините. – Директор смущенно кашлянул. – В подчинении Лазаренко – объединенный проектно-технологический отдел, отдел автоматики и группа конструкторов. Это порядка 25 человек руководящего состава и рядовых инженеров.

– У кого из них первая форма допуска?

– Мм… ни у кого. Первая форма – у меня, у товарища Урсуловича и еще у пары сотрудников, но они не имеют отношения к проекту. Также высшим уровнем допуска обладал товарищ Запольский, но он… вы знаете. Позвольте объяснить…

– Без сложностей, Глеб Илларионович.

– Хорошо. Первая форма – допуск ко всему проекту в целом. Эти люди могут без оглядки на первый отдел получать любые материалы, работать с ними. Выносить из института, разумеется, запрещено. В этом деле много нюансов, трудно объяснить неподготовленному человеку. Высшей формы допуска нет даже у Лазаренко. У него – вторая. Он имеет допуск ко всем материалам, кроме тех, на которых значится гриф «Совершенно секретно». Но, как правило, к рабочей документации это не относится. В противном случае некому было бы проводить и контролировать работы. Вторая форма разрешает допуск к любым материалам, связанным с проектно-конструкторской деятельностью. Это чертежи, расчеты, спецификации…

– Кто в упомянутых подразделениях имеет вторую форму, помимо Лазаренко?

– Начальник отдела автоматики Мышковец Галина Сергеевна, Погодина Ирина – временно исполняющая обязанности начальника проектно-технологической группы, а также Голубева Лилия Михайловна – руководитель группы конструкторов.

«Одни бабы», – подумал Михаил. Эмансипация в СССР шла невиданными темпами. Женщины занимали те же должности, что и мужчины. Разве что в Политбюро их пока не пускали.

– Все остальные сотрудники имеют третью форму допуска, – закончил Богомолов. – У них свой узкий фронт работы – разработка отдельных узлов и механизмов. Если по какой-то причине требуются чертежи смежных элементов, составляется заявка в первый отдел, она рассматривается, и нужная документация предоставляется разработчику. Вам нужны подробности?

– Спасибо, не нужно. Зарплаты в учреждении, полагаю, невысокие?

– Как и везде, – директор сокрушенно развел руками. – Рядовые сотрудники получают максимум две сотни, начальники отделов, групп и секторов – 250–300. Лазаренко как ГИП зарабатывает на пару червонцев больше… Конечно, недостаточно. Большинство сотрудников – инженеры высокой квалификации, на таких людях держится вся отрасль, им могли бы платить и больше. Но в целом хватает, никто не жалуется. Бывают премии, в конце года – 13-я зарплата. Много ли надо советскому человеку?

О своей зарплате Глеб Илларионович деликатно промолчал. А советскому человеку, действительно, немного требовалось. Отдельная, пусть и небольшая, квартира, стабильная зарплата, покой в семье, а главное – уверенность в завтрашнем дне, что, в принципе, развитой социализм гражданам гарантировал. Жизнь застыла, экономика буксовала, вследствие чего почти не развивалась, продукты и товары народного потребления добывались с боем. И большинство населения это устраивало. Перемен и потрясений никому не хотелось.

– Последний вопрос, Глеб Илларионович, прошу прощения, что личный. Вы женаты?

– Безусловно. – Директор, как ни странно, заулыбался. – У меня замечательная супруга, мы четверть века живем душа в душу. Сыну 24, он офицер Тихоокеанского флота, живет с семьей во Владивостоке. Внучке Вареньке вчера исполнилось полгода…

– Рад за вашу семью, Глеб Илларионович. Семья – это главное. Не буду прощаться, еще увидимся.

– Владимир Ильич, к вам посетитель! – звучно сообщила внушительная дама с вавилонской башней на голове. Звучало неплохо. – Он из органов, – добавила дама на полтона ниже, смерила незнакомца взглядом и вернулась на рабочее место.

Дверь в кабинет осталась приоткрытой. На первый взгляд, режимное подразделение ничем не отличалось от обычного, если игнорировать откидную стойку на входе. Справа был проход, запираемый на шпингалет.

Женщина за стойкой сдвинула на нос очки, зафиксировала посетителя. За спиной осталась стальная дверь со сложными запирающими устройствами. Шкафы с картотеками, пара сейфов, рабочие столы.

Сотрудники работали. Оторвал голову от кипы бумаг молодой человек в сером джемпере, бросил «здравствуйте», снова уткнулся в работу.

Слева находилась еще одна дверь, запертая – видимо, проход в хранилище секретных материалов.

Начальник отдела сидел за столом в отдельном кабинете, просматривал бумаги. Он пользовался очками. Это был немолодой мужчина средних габаритов, неплохо сохранившийся – гладко выбритый, с густыми бровями, приплюснутым лицом – из тех, на лице которых не читаются эмоции. Он носил потертый шерстяной костюм. Галстук отсутствовал, но верхняя пуговица рубашки была застегнута.

– Добрый день, присаживайтесь, – мужчина поднялся, протянул руку. Предложенное удостоверение не только посмотрел, но и подержал – словно на ощупь проверил его подлинность. – Мне звонил товарищ Богомолов, сообщил, что в учреждении работает группа столичных товарищей. Чем могу?

– Визит вежливости, Владимир Ильич. Надолго не задержу. Проверка связана с гибелью вашего сотрудника Запольского.

– Да, это крайне неприятное событие. – Урсулович скорбно поджал губы, но выражение лица ни на йоту не изменилось. – Лично с товарищем Запольским мы пересекались нечасто, но он был грамотный специалист, добропорядочный член общества…

«… и примерный семьянин», – мысленно закончил за него Кольцов.

– Что-то не так с его смертью? – предположил Урсулович.

– Почему вы так решили?

– Молодой человек, я тридцать лет в органах. Коллективу сообщили, что это несчастный случай. Но вы бы тогда не пришли, верно?

– Верно, – согласился Михаил. – Есть основания считать, что Владимира Кирилловича убили.

– Вот как. – Урсулович нахмурился, еле уловимо шевельнулся, выказывая беспокойство. – Это связано со служебной деятельностью погибшего?

– Следственные органы это выясняют. Говорите, вы практически не общались?

– Это ни для кого не секрет. – Урсулович тщательно подбирал слова. Лично ему неприятности были не нужны. Отслужил свое, теперь бы до пенсии дотянуть в приличном учреждении на непыльной должности. К сожалению, должность эта подразумевала серьезную ответственность. – Подробности происшествия, разумеется, засекречены, товарищ майор?

– Да, Владимир Ильич. Специалисты во всем разберутся. Была ли это внезапная ссора, убийство из хулиганских побуждений или преступление с иными мотивами – говорить пока рано. Прошу простить, если я задам вам несколько неудобных вопросов. Вы увлекаетесь спортивной рыбалкой?

И снова от майора не укрылось, как службист вздрогнул. Но, в принципе, свои высокие имя и отчество он не позорил.

– Нет, рыбалка – не мое. Не вижу смысла смотреть часами на застывший поплавок. Я больше по грибам. Уехать в глушь, где нет никого, только твои разведанные места… – В голосе работника зазвучало что-то мечтательное. Но он вернулся на грешную землю: – Почему спрашиваете?

– Присоединяюсь к вашему увлечению, – усмехнулся Кольцов. – Давно здесь работаете?

– Три года. До этого проходил службу во втором отделе местного УКГБ. Завершил службу по выслуге лет, теперь возглавляю режимное предприятие. Если вы считаете, что это какая-то синекура…

– Боже упаси, Владимир Ильич. Четкая работа подобных структур – залог нашей безопасности, говорю это без всякой иронии. Личные дела сотрудников хранятся в отделе?

– Да. Мы ведем строгий учет и контроль. Это не что-то застывшее, в личные дела постоянно заносится свежая информация о сотрудниках. Поездки за границу, поощрения и порицания по работе, участие в нежелательных сообществах и организациях…

– Неужели кто-то участвует? Разве место таким сотрудникам в секретном учреждении?

– Понимаю вашу иронию. Вернее, не понимаю. – Урсулович как-то приосанился. – Мое мнение таково: идеологическая чистота напрямую связана с моралью и нравственностью. Не понимаю понятия «общечеловеческие ценности». Их придумали наши враги. Если человек совершает проступок, противоречащий нашим принципам, то он обязательно закончит скользкой дорожкой и предательством. В прошлом году был уволен один из сотрудников, некий Спирин. Рядился под добропорядочного советского инженера. Наши люди проявили бдительность, выявили, что он связан с так называемой Московской хельсинкской группой – уверен, вы слышали о такой антисоветской организации. Так называемая правозащитная деятельность. Полное извращение, выдумка буржуазии. Зачем нам правозащитные организации, если есть правоохранительные органы? Сигнал об этом ренегате ушел куда следует. Он тайно встречался со смутными личностями из Сибирского отделения Академии наук, получал от них инструкции, распространял листовки, самиздатовские брошюры. Имел контакты с лицами из Московского института управления – рассадника диссидентства. Готовая статья 190–1 УК РСФСР – «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Разумеется, его немедленно уволили. Продать секреты он не успел, а может, не имел возможности. Но его могли завербовать, предоставить возможность… Что тогда? Свою вину в случившемся я отвергал и отвергаю – этого человека приняли на работу еще до меня. И только благодаря нашему отделу вывели на чистую воду.

В чем-то этот человек был прав. С антисоветчиной Кольцов не работал. Но от этого слова до конкретного предательства – даже не шаг. В 75-м году Советский Союз подписал Хельсинкские соглашения о безопасности и сотрудничестве в Европе, в том числе по правам человека. Через полгода неуемными «правозащитниками» была создана Московская хельсинкская группа для контроля выполнения Москвой подписанного документа. Находили якобы нарушения, клеветали на строй, проклинали «кровавое ГБ». Организацию подвергли гонениям – и было за что. Членов группы репрессировали. Восьмерых арестовали и приговорили к срокам заключения, шестерых вынудили эмигрировать и лишили гражданства. Еще несколько человек подвергли принудительному лечению в психбольницах. Но никого не расстреляли, хотя общественность требовала. Смутьяны были знатные – до сих пор еще не успокоились.

– Вы знакомы с проектом «12–49»?

– Что вы имеете в виду? – насторожился Урсулович. – Мы не инженеры, в технических характеристиках не разбираемся. Но о том, что есть такой проект и с чем он связан, конечно, знаем. Это приоритетная для учреждения тема. Наша задача – обеспечивать режим секретности, следить, чтобы сотрудники следовали правилам и инструкциям по работе с закрытой документацией. И с этой задачей отдел справляется.

– Сколько людей в вашем подчинении?

– Двое сотрудников со второй формой допуска и двое – с третьей. У меня, как понимаете, первая. В нашем ведении вся копировальная техника, печатные машинки и даже ЭВМ, которые теоретически можно использовать для печати текста.

– Возможна ли утечка секретной информации из отдела?

Вопрос не только покоробил, но и оскорбил. Урсулович начал покрываться пятнами.

– Так, минуточку, Владимир Ильич, – сказал Кольцов. – Давайте уточним одну вещь. Вы занимаетесь своей работой, я – своей. В мои обязанности входит подозревать. Информация может утекать откуда угодно, в том числе из вашего отдела. Последнее – маловероятно, но теоретически допустимо.

– Хоть за это спасибо, – усмехнулся Урсулович. – Нет и еще раз нет, товарищ майор. Это невозможно даже по техническим причинам. Позвольте, я объясню. К нам поступают готовые проекты – после того как с них под надзором наших сотрудников сняты копии. Последние отправляются на «Точприбор» – в заводское КБ. Оригиналы хранятся у нас. Это могут быть проекты отдельных узлов, или, скажем, крупные сборочные единицы. Каждая единица хранения получает инвентарный номер, помещается в отдельную специальную папку, из которой ее невозможно извлечь, не повредив пломбу. Каждая папка опечатывается и передается в хранилище. Ключ от хранилища здесь. – Урсулович показал на массивный стальной сейф в углу. – По окончании рабочего дня он в обязательном порядке передается на вахту, где хранится под охраной в опечатанном шкафу. Охрана учреждения в ночное время усиливается. В хранилище могут работать все сотрудники, но открывать или закрывать помещение могут только двое: я и мой заместитель Барышева Алла Вениаминовна. Печать от папок с документами всегда у меня – это согласовано с руководством предприятия. Подделать ее невозможно. Так что, если злоумышленник проникнет в хранилище, ему придется повредить пломбу, чтобы получить доступ к материалу. Подобных случаев не отмечено – это, знаете ли, очевидно.

«Если только шпион – не вы, Владимир Ильич», – пронеслось в голове Михаила.

– Вы не болеете, не уезжаете в командировки, не ходите в отпуск?

– Понимаю, куда вы клоните. За последние три года я болел один раз. На здоровье не жалуюсь. В командировки не езжу. Отпуск брал два года назад, но отгулял всего неделю. Для полноценного отдыха достаточно выходных. По субботам и воскресеньям институт закрыт. Сотрудники могут войти в здание только с письменного разрешения руководства. Авралы в нашей работе не приветствуются. Плановые задания выполняются исключительно в рабочее время. Я имею полное право передать печать Алле Вениаминовне, но делаю это редко.

– К вам поступают только законченные проекты? Допустим, работа завершена, но эти материалы еще используются. Где хранятся эти документы? Так и лежат на кульманах и на столах?

– Ни в коем случае. Но всякий раз не натаскаешься, это просто неразумно. Во всех отделах есть сейфы, шкафы с замками и пломбами. Сами отделы также закрываются. Это многоуровневая система. Охранники трижды за ночь проходят по коридорам. Не припомню, чтобы в последние годы случались инциденты. Еще есть вопросы, товарищ? Простите, мне нужно работать…

Мнение о человеке не складывалось. Слова о коммунистической морали, нравственности – только слова. Их может сказать любой. Внешне Урсулович выглядел таким, каким пытался предстать – идейно правильным, зацикленным на работе, не очень умным педантом. Но что-то шло вразрез с этим представлением. Лицо сотрудника походило на маску, но глаза были живыми. «Не перехитришь ты меня, майор», – говорили эти глаза. В них что-то то вспыхивало, то таяло. На членство в сообществе темных лошадок товарищ вполне годился…

Глава пятая

Он быстро покурил у открытого окна в коридоре. Табличек угрожающего характера поблизости не было. Борьба с курением в Советском Союзе не велась – в отличие от формальной борьбы с пьянством. Курили везде, пока не начинали возмущаться некурящие.

За открытой дверью шушукались женщины. В голосах звучала тревога. В ЦУМе выкинули то ли югославские, то ли финские сапоги, стоит очередь, сапог осталось мало. Надо брать, но как? Некая Алевтина добежала до ЦУМа в обеденный перерыв, пробилась к прилавку, схватила товар, а теперь хвастается…

– Ну все, девчонки, – бормотала отчаянная сотрудница, – была не была, побегу. Пропадать, так с музыкой. Скажете Погодиной, что мама заболела, я побежала в аптеку.

– А как же проходная? – недоумевала коллега.

– Да ладно, впервые, что ли?

Дефицит в стране становился национальным бедствием. Люди бились в очередях, рыскали по магазинам в поисках нужных товаров. Бешеной популярностью пользовались рынки, барахолки, магазины кооперативной торговли – там хоть втридорога, но можно было купить желаемое.

У Кольцова возникло странное ощущение, что все его подчиненные вдруг собрались и ушли. Надоело им в этом болоте. Давно что-то он их не видел. Но нет, стали появляться.

Люди работали. Алексей Швец беседовал в глубине коридора с парой сотрудников мужского пола. Отвечали неохотно, но отвечали: уж лучше здесь, чем в управлении. Весть о том, что сотрудника вызывали для беседы в КГБ, может насторожить кого угодно.

Возник и снова пропал Вадим Москвин. Гриша Вишневский в глубине просторного проектно-технологического отдела беседовал с женщиной. В помещении царил деловой беспорядок. Скрипели рейсшины: люди сосредоточенно трудились. Технологи приглушенно обсуждали график на листе ватмана, пришпиленного кнопками к чертежной доске. Длинноногая молодая женщина отложила логарифмическую линейку, устремила взгляд, исполненный меланхолии, в окно, за которым моросил дождик. «Что бы поменять в этой жизни? – говорила ее задумчивая поза. – Работу, мужа, прическу?» Спохватилась, глянула на застывшего в проеме чужака, подтянула к себе незаконченный бланк спецификации. Гриша Вишневский неплохо устроился.

Майор пересек вместительное пространство, подошел к столу начальницы. В должность она вступила недавно: еще не выработала командный голос и тяжелый взгляд. Ей было не больше тридцати пяти – худенькая, среднего роста, темноволосая. Волосы были коротко острижены, часть лба закрывала челка. Одета строго – серый джемпер, юбка. Но зоркий взгляд зафиксировал: в ушах – крохотные камешки-сережки, губы и глаза в меру подведены.

Женщина подняла голову, устремила на майора вопросительный взгляд. Страха в глазах не было, но скованность она явно испытывала.

– Коллега, прогуляйтесь, – вкрадчиво попросил Михаил. Вишневский сделал обреченную мину, встал и испарился. О чем они говорили, неизвестно, надо начинать заново.

– Погодина Ирина Владимировна?

Женщина кивнула, немного поежилась.

У нее был интересный тембр голоса, неторопливая речь. Иногда она проглатывала слова, произносила их с усилием, и это барышню расстраивало: она злилась, кусала губы. С товарищем Вишневским, похоже, они говорили о погоде. Но речь понемногу восстанавливалась, проходила зажатость. Собеседник был интересный, не строил из себя каменного чекиста, да и мужчина был заметный. Из пары фраз стало ясно: она не замужем.

– Да, это большая трагедия, мы все потрясены, – сокрушенно вздыхала Погодина. – Такой был положительный мужчина, хороший организатор, толковый работник… Он держал на контроле наш проект… – женщина осеклась, нахмурилась.

– Органы в курсе проекта, – среагировал Кольцов. – Можете говорить свободно. Уверен, вас предупредили.

– Да, но, знаете, привычка – ни одного лишнего слова… – Работница стыдливо улыбнулась. – О чем вы хотите поговорить? Ваш сотрудник заговаривал мне зубы, окончательно запутал. Тоже спрашивал про Владимира Кирилловича, а еще намекнул, что его смерть – не несчастный случай… Это правда? – Ирина заволновалась.

Она вела себя непосредственно – это подкупало, но не продвигало в поисках истины. Что-то она утаивала, робела, тут же пугалась своего поведения, напускала на себя образ ответственной руководительницы. Работница была, как видно, ценная, раз получила эту должность. А все остальное со временем приложится. Она произносила о покойном дежурные фразы, а Кольцов ловил себя на мысли: смерть Запольского ее нисколько не удручала – напротив, принесла облегчение. Она бы ни за что не призналась, но отдельные жесты, слова, мимика говорили именно об этом.

«Домогался «добропорядочный гражданин»? – мелькнула разумная версия. – А ей не хотелось, хоть и незамужняя. Почему – миллион причин. Например, Запольский был ей неприятен».

– Ирина Владимировна, у Краськовой мама заболела – она в аптеку побежала и домой по-быстрому заскочит… – смущаясь, поведала молодая сотрудница, опасливо поглядывая на незнакомца.

– Что? – Погодина долго переключалась, терла лоб. – Хорошо, я поняла. А с мамой-то что?

– Не знаю, – сотрудница развела руками. – Краськова придет – у нее и спросите.

– Хорошо. – Ирина поморщилась. – О чем это я…

Михаил отстранился, украдкой глянул под стол. Демисезонные сапожки на ногах собеседницы были так себе – отечественный ширпотреб. Сотрудница на цыпочках удалилась, отвернув пунцовую мордашку.

«Один за всех и все за одного», – подумал Кольцов.

Говорить о Запольском Погодиной явно не хотелось. Похоже, этот тип ее порядком достал.

– Признайтесь, Ирина Владимировна, – Михаил понизил голос, – Владимир Кириллович пытался ухаживать за вами?

– Да, – Ирина обреченно выдохнула и закрыла глаза. – Он делал это очень настойчиво, приходил ко мне домой… Постойте, – она распахнула глаза, – вы же не думаете…

– …что вы подкупили отсидевшего соседа, и он решил наболевший вопрос? – Кольцов усмехнулся. – Успокойтесь, Ирина Владимировна, я так не думаю. Давно возглавляете проектно-технологический отдел?

– Несколько месяцев. Я временно исполняю обязанности начальника. Товарищ Загибалов ушел на пенсию, достойную замену ему пока не подобрали.

– Какую должность вы занимали до выхода на пенсию товарища Загибалова?

– Была его заместителем.

– Ну что ж, начальство поступило логично, продвинув вас на ступень вверх. – «Видимо, Запольский постарался», – подумал Кольцов. – Значит, вы действительно хороший специалист.

– У меня красный диплом. – Ирина опустила глаза. – Опыт работы в таких известных учреждениях, как «Гипромаш» и «Сибгипротранс».

– Какая форма допуска у вас была до ухода товарища Загибалова?

– Такая же – вторая. – Ирина не чувствовала подвоха. – Это крупный отдел, так и должно быть…

Несколько минут по просьбе собеседника она повествовала о своей работе. Главная задача отдела на текущий месяц – уменьшение габаритов пусковой установки, размещаемой в подводных лодках. В наших субмаринах и так не попляшешь, а еще это громоздкое сооружение, стыкуемое с торпедным аппаратом… Совместными усилиями технологов и проектировщиков решение нашли. Сейчас готовится его обоснование для отправки в Москву. Решение получилось изящным, всем нравится, даже ГИПу Лазаренко, который скептически относится ко всем новшествам.

– Может, премию получим – рублей по сорок. – Ирина застенчиво улыбнулась. – При условии, что Москва одобрит новацию.

– Ирина Владимировна, сыр будем брать? – Открылась дверь, в проеме показался острый нос местной «общественницы». – Нам выделили 15 килограммов, нужно забрать до вечера из гастронома «Под строкой». Нормальный вроде сыр, «Голландский». Вы думайте, а то другие съедят. – Дверь захлопнулась.

«В Воронеж как-то бог послал кусочек сыра», – вспомнился антисоветский анекдот.

– Ох уж этот дефицит… – покачала головой Ирина. – Делать нечего, надо брать.

– А в СССР есть дефицит, Ирина Владимировна? – строго спросил Михаил.

Женщина оробела, как-то растерялась.

– А разве нет? – пробормотала она с усилием.

– Все в порядке, Ирина Владимировна, дефицит есть. Но это явление временное.

Они побеседовали еще несколько минут. Помимо красного диплома, у Ирины Владимировны был сын двенадцати лет, мама в соседнем квартале и полное отсутствие мужа. Когда-то был, даже содержал семью, но с тех пор утекло много воды, следы человека растворились на полуострове Ямал, где он возглавлял геологоразведочную партию. Алименты приходили, но скромные – такое ощущение, что этот человек договорился со своей «туземной» бухгалтерией. Мама часто болеет, зато сын уже самостоятельный, сам ходит в школу, навещает бабушку. Готовить еще не умеет, но прекрасно научился разогревать. У Ирины Владимировны было чувство юмора, но просыпалось оно не всегда.

– Не хочу вас отвлекать, Ирина Владимировна. Буквально несколько вопросов. Что вы можете сказать о своих коллегах – их имена я сейчас перечислю?

Разумеется, ничто не выбивалось из контекста. Товарищ Богомолов много лет возглавляет учреждение, на нем все держится – благодаря волевым качествам и связям в столице. Он столп, и этим все сказано. Урсулович Владимир Ильич – гроза шпионов и прочих диссидентов. Работа первого отдела построена таким образом, что никакие секреты не утекут даже в соседнюю комнату. Человек он сдержанный, вежливый, грубого слова не скажет: чекист все же.

Галина Сергеевна Мышковец иногда импульсивна, но справедлива, и на первом месте у нее работа. Лазаренко – хороший специалист, глава дружной семьи, на него всегда можно положиться. Иногда они спорят, Ирина доказывает свою точку зрения, но у ГИПа авторитет, и спорить с ним трудно.

Голубева Лилия Михайловна – специалист высочайшего класса, всегда спокойная, интеллигентная, но держит своих подчиненных в узде – они у нее пашут, как на рудниках. Лилия Михайловна – перфекционист, стремится к идеалу, любую работу доводит до совершенства – иначе просто не может. Работа, выполненная абы как, по мнению Голубевой, просто не имеет права на существование…

– Похвально, Ирина Владимировна, – оценил Кольцов. – В вашем лексиконе такие необычные слова. Эти люди живы, а вы о них, как о мертвых, – только хорошее?

– Не хочу говорить плохого. – Ирина потупилась. – Они действительно хорошие – и как люди, и как работники…

Но кое-что все же читалось между строк. Богомолов – напыщенный индюк, диктатор. Урсулович – старый хрыч, подозревающий всех и каждого. Лазаренко – некомпетентный самовлюбленный выскочка, презирающий чужое мнение. Мышковец – скандальная грымза. Голубева… пока непонятно, но явно конкурент. Сложные отношения в среде технической интеллигенции комитет не волновали. Дрязги, интриги, подсиживание… а где их нет? Одно сомнений не вызывало: на работу с проектом «12–49» мобилизованы лучшие кадры. Это приоритет. И здесь ответственность не только руководства института, но и министерства. А что касается личных качеств исполнителей…

– Позвольте нетактичный вопрос, Ирина Владимировна. ГИП Лазаренко тоже пытался за вами ухаживать?

– Бог избавил, – Ирина тихо рассмеялась, – никогда. Такое невозможно представить. В этом плане Игорь Дмитриевич безупречен. У него красавица жена, двое детишек, он в них души не чает…

Значит, оставались еще в стране примеры для подражания. «А чего я удивляюсь? – подумал Михаил. – Разве я сам не такой?»

В закутке за женским туалетом местные красотки мерили сапоги (то ли финские, то ли югославские), кряхтели, с придыханием перешептывались.

– Наташ, да они тебе малы – ходить в них не сможешь. Давай я возьму?

– Малы, сука… – расстроенная врушка Краськова не выбирала выражений, – Кончились мои размеры, только такие остались… Нет, девчонки, буду ходить, никому не продам, пусть мои ноги рубцами покрываются…

В отдельном кабинете сидел мужчина спортивной внешности, хорошо одетый, с открытым располагающим лицом. Предъявленное удостоверение ему не понравилось, но пускаться в бегство не стал и даже в лице не изменился.

– Присаживайтесь, товарищ. Я в курсе вашей работы.

– Вы главный инженер проекта?

– Да, я веду эту тему… вы, конечно же, знаете какую. Вас интересует содержание работ?

– Ни в коей мере. Каждый занимается своим делом. Проводится комплексная проверка в связи с возможным убийством вашего коллеги – Запольского Владимира Кирилловича. Вы часто с ним общались?

– Я уж точно его не убивал, – пробормотал Лазаренко. – Да, приходилось общаться по долгу службы. Каждую пятницу представлял ему отчет о проделанной работе. У Владимира Кирилловича не было привычки вникать во все детали. Он больше был организатором, чем разработчиком. Печальная история. – Лазаренко покачал головой. – Как говорится, все под богом ходим. В пятницу у него было приподнятое настроение, шутил…

– В вашем присутствии ему не поступали телефонные звонки? Было что-то необычное?

– Не припомню такого. – Главный инженер пожал плечами. – Все было настолько обыденно и предсказуемо, что утренняя новость меня просто сразила… В выходные дни никому не сообщили, узнали только сегодня… Держу пари, он с кем-то поссорился на рыбалке, а может, нарвался на пьяных хулиганов… Хотя нет, в таком случае мы не заслужили бы вашего присутствия. Считаете, это связано с его работой? Простите, не мое, наверное, дело…

– Органы разберутся, – уверил Кольцов. – Вспомните еще раз, не было ли в его поведении в последнее время чего-то необычного? Может, он чего-то опасался? Также нас интересует ваше мнение о ваших подчиненных – имеется в виду руководящий состав проекта.

Ложка меда – только на пользу. Людям всегда приятно, когда интересуются их мнением.

– Игорь Дмитриевич, прошу прощения, – в дверь заглянула секретарша, – здесь ходят люди, собирают по два рубля на похороны Запольского.

– Что? – Главный инженер устремил на сотрудницу непонимающий взгляд. – Да, конечно. Это добровольно?

– Добровольно, – кивнула секретарша. – Но обязательно. Я за вас уже сдала.

– Хорошо, Кира Алексеевна… – Лазаренко похлопал себя по карманам, смутился. – Я вам позднее отдам, разменяю червонец, хорошо?

– Хорошо, Игорь Дмитриевич. – Дверь закрылась.

– Бубликов умер… – задумчиво пробормотал ГИП.

«Почему умер? Я не давала такого распоряжения!» Фильм «Служебный роман» Эльдара Рязанова вышел в прокат три года назад, обрел всенародную славу, получил Государственную премию и был мгновенно растащен на цитаты.

– Дороговато в наше время умирать, да, Игорь Дмитриевич? – иронично заметил Кольцов.

– Не в этом дело, – смутился Лазаренко. – Надо значит надо, дело не в жадности. Человек умер. Карманные деньги не взял. Вернее, взял, но… Жена на работу опаздывала, пришлось бежать, ловить ей такси… Ей ехать дальше, чем мне, в Дзержинский райисполком, такая маета с этим транспортом. А мне – всего четыре остановки на трамвае. По пути девочек в детский сад завожу…

– Личным транспортом не обзавелись?

– Отчего же, обзавелся. Вполне приличный еще «Москвич», зарплата позволяет. Только гараж находится на другом конце города, а обменять на другой не получается. Какая, скажите, польза от этой машины? Мы здесь, машина – в десяти километрах. А больше всего умиляют поездки на дачу. Я должен просыпаться затемно, пилить через весь город за машиной на общественном транспорте, затем возвращаться с гордым видом, что у меня есть машина, везти семью на дачу. А в воскресенье вечером – те же действия, только в обратном порядке. Возвращаюсь около полуночи, когда семья уже спит, а в понедельник – на работу. Каково? А держать машину под окнами запрещено, да и боязно…

– Вы чем-то раздражены, Игорь Дмитриевич?

– Да нет, с чего? Простите, вы о чем-то спрашивали?

Он рассказывал, как поставлена работа в институте, давал характеристику сослуживцам, мало отличную от характеристики, данной Ириной Погодиной, потом опять переживал по поводу безвременной кончины Запольского. В этом человеке был какой-то надрыв. Он пытался казаться спокойным и другого бы обманул. Возможно, раньше таким и был. Что же случилось? Не каждый день выпадает уникальная возможность пообщаться с сотрудником КГБ, который так и пытается заглянуть вам в душу?

Михаил не стал мучить человека, задал еще несколько вопросов и ушел. День был не резиновый.

Дама из отдела автоматики оказалась особой непростой. Таким под руку лучше не попадаться. Она разносила в пух и перья подчиненного и не видела, как в помещение вошел посторонний. Подчиненный был в нескольких шагах от пенсии – морщинистый, седой, стоял, опустив голову, как провинившийся школьник, выслушивал в свой адрес нелестные характеристики. Дама средних лет, крепкая в кости, в просторном деловом костюме, скрывающем странности фигуры, кипела от бешенства.

– Что, Владимир Романович, плохо быть бестолковым? Посмотрите, что вы натворили! – У нее был хорошо поставленный «ругательный» голос. – Или не сказано русским текстом в спецификации, какие приборы устанавливаются на этот узел?! Что вы сочиняете? А если бы я не проверила? Вы понимаете, что исправить эту ошибку уже невозможно, и с вашей легкой руки наше изделие полетит не в цель, а будет виться кругами, пока не свалится в море! Ну просто Новый год! Ваша ошибка уже перетекла на соседние узлы, заражает изделие, как раковая опухоль! Это немыслимо, Владимир Романович, что я буду докладывать руководству?! Это не просто вредительство, а вредительство высшей пробы! Браво, Владимир Романович!

Провинившийся работник пытался оправдываться – дескать, не все так плохо, нужно посидеть всего лишь несколько часов, и все прекрасным образом встанет на свои места.

– Думаете, я спущу это на тормозах – в силу вашего преклонного возраста? – бушевала дама. – Черта лысого, Владимир Романович! Идите, исправляйте свои детские ошибки, видеть вас больше не хочу! И не думайте, что о ваших успехах не будет сообщено главному инженеру!

«Грозная, – подумал Михаил. – У такой за сапогами не сбегаешь».

Красный, как рак, опозоренный при всем народе работник выскользнул из кабинета, бормоча под нос: «Да чтоб тебя рейсшиной по башке, дура…»

Дама уничижительно посмотрела ему вслед, сделала нормальное лицо и пожала плечами: мол, что это я? Видимо, просчет, допущенный сотрудником, не был таким уж фатальным. Она села за стол, к которому был приставлен другой, оснащенный доской и сложным чертежным приспособлением, и все это вкупе напоминало небольшую зенитную установку.

Внешность дамы тоже была непростая. Резкое широкое лицо, тонкие губы, волосы она красила в пронзительный цвет воронова крыла. Возможно, в юности она была другой, но потом что-то изменилось, и теперь назвать эту женщину привлекательной решился бы далеко не каждый.

Она вскинула голову, нахмурилась, реагируя на приближение незнакомца.

– Мышковец Галина Сергеевна? Комитет государственной безопасности, майор Кольцов. Мы можем поговорить?

Она не испугалась: давно перешла ту грань, когда пугаются. Но сделалась другой – смягчилась. Вокруг стола образовался вакуум – все живые существа незаметно испарились.

– Да, я вас жду, – кивнула женщина. У нее был ломкий, насыщенный голос – тоже на любителя. – Присаживайтесь, товарищ, слушаю вас. О чем вы хотели поговорить?

– Я на минутку, – уверил Михаил.

Большего и не требовалось. Вся экстравагантность прошла, остался обыкновенный человек. Ей было досадно, что «товарищ» застал ее не такой – это читалось невооруженным глазом. Но как себя вести с таким контингентом? В глубине карих глаз затаилась грусть. И это было странно. Ответы на вопросы не отличались от того, что Кольцов уже слышал. Смерть Запольского – невосполнимая утрата. Убийство – еще хуже. Но это же не связано с его работой, верно? Наша милиция – лучшая в мире, преступник получит по заслугам. Завтра проводы в последний путь, она обязательно пойдет отдать дань хорошему человеку.

Характеристики сотрудникам отдавали дежавю – все это уже было. Плюс характеристика Ирины Погодиной: работница отличная, умница, проектировщик от бога, но начальственный пост – не ее. Работников следует держать в ежовых рукавицах. Важность выполняемого проекта Галина Сергеевна также отметила. Для производства работ отобраны лучшие кадры. А что же Владимир Романович? А Владимир Романович – недоразумение. На самом деле он хороший работник, имеет богатый опыт. Но ближе к пенсии стал терять хватку, рассеянным делается. А она сорвалась, о чем уже жалеет. Встала не с той ноги. А еще известие о кончине Запольского повергло ее в уныние. В общем, погорячилась. Не настолько уж смертельна ошибка, допущенная без пяти минут пенсионером.

В какой-то момент она даже кокетливо завела за ухо прядь волос, что смотрелось несколько дико. Но в целом говорила спокойно и по делу, как и следует в присутствии представителя «железного Феликса». Отдел автоматики полностью интегрирован в работу над проектом. Изделия сложные, изобилуют датчиками, реле, электронными схемами. И далеко не все поставляется из Москвы, многое приходится разрабатывать самим. Например, стартовые двигатели – их производят в Н-ске, и это, возможно, самый важный элемент изделия…

Затем ее голос стал ломаться, она продолжала говорить, но уже не по существу. Словно зубы заговаривала, уводила в дебри. Свое семейное положение описала скупо: разведена, есть взрослая дочь. Потом стала выказывать признаки нетерпения: вроде на минутку заглянули…

От беседы остался неприятный привкус. Знакомство с фигурантами подходило к концу. Оставался последний мазок.

В конструкторском отделе работали несколько человек. Окно было раскрыто настежь. В комнату проникал приятный ветерок и гул транспорта на проспекте. Это устраивало, шум с улицы способствовал конфиденциальности беседы.

Женщина сидела отдельно от коллег, что-то увлеченно вырисовывала на листе ватмана, прикрепленном к кульману. Сделала замер линейкой, взяла циркуль, вывела окружность. Она была невысокая, за сорок, с мягким приятным лицом, обрамленным волнистыми волосами. Краску для волос сотрудница не использовала – в локонах поблескивала седина. Макияж тоже отсутствовал, он ей и не требовался.

– Голубева Лилия Михайловна? – вкрадчиво поинтересовался Кольцов.

– Подождите. – Тень недовольства пробежала по лицу. Она даже не покосилась. Аккуратно завершила окружность, стала проводить осевые линии.

– Конечно, не горит. – Михаил придвинул стул, сел и стал ждать.

Ожидание не затянулось. Женщина положила циркуль в готовальню, отложила цанговый карандаш и повернулась.

– Да, здравствуйте, извините. Что вы хотели? – У нее был мягкий спокойный голос.

Кольцов показал удостоверение. Бурной реакции не последовало. Но в глазах промелькнула озабоченность.

– Слушаю вас, Михаил Андреевич. Вы из столицы, как интересно. В Москве уже тепло?

– Да, вполне. Вы, видимо, дачница?

– Заядлая, – женщина сдержанно улыбнулась.

Последовали дежурные вопросы – на них прозвучали дежурные ответы. Товарища Запольского искренне жаль. Человек был заметный в институтской среде, от него зависело многое. Жалко жену, детей, старенькую мать: нет ничего хуже, чем пережить своего ребенка. Убийство, говорите? Простите, но это отдает какой-то низкопробной литературой… У Голубевой была неторопливая грамотная речь. Ответы она обдумывала, лишнего не говорила. Отличие проектного отдела Погодиной от ее конструкторской группы очевидное – в квалификации и подготовленности персонала. И задачи несколько разные. На конструкторах держится все. Специальности смежные, никто не спорит. Проектировщики отвечают за подготовку проекта конечного продукта (в данном случае, крылатой ракеты стратегического назначения). Конструкторы отвечают за его разработку и создание, доведение проекта до логического конца и, желательно, совершенства. То есть выдают на-гора ворох технической документации: сборочные чертежи, деталировка, спецификации. В данный момент группа занимается несущими плоскостями изделия, для непонятливых – крыльями и оперением. А здесь необходимо иметь не только навыки чертежника, но и знания по авионике, физике, свойствам материи в различных средах.

– Кстати, про совершенство, Лилия Михайловна. Многие жалуются, что у вас завышенные требования. Любую конструкцию вы стремитесь довести до идеала, и по этой причине возникают трения с коллегами.

– Не знала, что это недостаток, – пожала плечами работница. – Совершенство, Михаил Андреевич, понятие относительное. Сомневаюсь, что оно существует. Просто не умею делать плохо, бросать начатое, а тем более перекладывать свою работу на кого-то еще. Возможно, я строга в требованиях, ну и что? Кстати, с товарищем Запольским мы никогда не спорили по поводу работы. Это, знаете ли, разные плоскости.

– Но вот с Лазаренко, главным инженером…

Выдержка ей изменила, впрочем, ненадолго. Лилия Михайловна потемнела, мина раздражения мелькнула на лице. Она не сдержалась, пробормотала несколько нелестных слов: что-то вроде «главная бестолковая голова», «не умеешь – не берись», но быстро взяла себя в руки.

– Да, с Игорем Дмитриевичем мы иногда спорим. Но это нормальный рабочий процесс.

– Считаете его некомпетентным?

– Считаю его малокомпетентным. Но это мое личное мнение. Руководство так не считает. Но я не склонна устраивать разбирательства и доводить дело до скандала… В этом нет ничего страшного. – Голубева вяло улыбнулась. – Работа движется, план выполняется, и за наши разработки лично мне не стыдно.

– Лилия Михайловна, вас просили зайти в кассу взаимопомощи, – заглянула в комнату полноватая женщина, – вы оставляли им заявку.

– Да, спасибо, Нина Борисовна. Позднее зайду.

Дверь закрылась.

– Еще вопрос, Лилия Михайловна. Говорят, вы выражали недовольство работой первого отдела?

– Понятно, – сотрудница обреченно вздохнула. – Ох, уж эти доброжелатели… Ну, если это так называется…

– Объясните. И не пугайтесь. Мы не собираемся никого привлекать.

– Хорошо. Не собираюсь оспаривать необходимость существования данного отдела. Режим секретности надо обеспечивать. Но неужели нельзя перестроить работу? Это элементарно. Закончили проект, сдали в первый отдел. Следующий узел стыкуется с предыдущим, но я не помню посадочный размер. Без него все встанет. Иду к товарищу Урсуловичу, оставляю заявку. Мне нужно просто посмотреть размер. Это мой проект, я знаю в нем каждую черточку, только не помню этот окаянный размер. И вот теперь это все засекречено, в том числе и от меня. Я ждала день, пока они рассмотрели заявку и выдали проект. Естественно, не сдержалась… Потерянный день, и никому нет до этого дела. Освежила в памяти размер и через минуту вернула проект обратно. В чем я не права?

– Вы правы. Но улучшать работу структурных подразделений – не наша компетенция. Позвольте личный вопрос? Вы замужем?

– Да. – Женщина как-то застенчиво улыбнулась. – Есть муж, есть сын. Ему недавно исполнилось 17, он оканчивает школу. 25 мая – последний звонок.

– Рад за вас и ваших близких. Благодарю за познавательную беседу. Возможно, мы с вами еще увидимся. Или нет.

Женщина задумчиво смотрела ему в спину – ее лицо отражалось в зеркале рядом с дверью. Странно, зачем приходил-то?

– Михаил Андреевич, пройдите со мной, – шепнул на ухо Москвин, когда он вышел в коридор.

– Это приказ? – пошутил Кольцов. Но двинулся за сотрудником. Пару раз пришлось свернуть, пока не оказались рядом с дверью в закутке этажа.

– Зайдите, Михаил Андреевич. – Москвин украдкой посмотрел по сторонам. – А я здесь подежурю, чтобы посторонние не лезли.

– Молодец, Вадим, – похвалил Кольцов, – ты прирожденный чекист: излучаешь такую ауру таинственности…

В пустом кабинете сидел на стуле помятый молодой человек и не знал, куда деть руки. При виде майора вскочил, стал подобострастно улыбаться. Хорошо, хоть руку не протянул.

– Садитесь, – сказал Кольцов. – Хотели что-то сообщить?

– Да, но не хочу, чтобы знали другие… – Молодой человек волновался, и мимика его предательски подводила. – Если это, конечно, можно… Я поговорил с вашими коллегами, они сказали, что сейчас придет их начальник. Наверное, это вы…

– Повторите еще раз, что вы сказали моим людям. Майор Кольцов, Комитет государственной безопасности. И перестаньте так волноваться, юноша, иначе у нас не получится предметного разговора.

– Да, простите, я долго не мог решиться прийти к вам, но сегодня решился, когда узнал, что вы сами здесь. Ведь все равно рано или поздно это всплывет, тайное всегда становится явным…

– Имеете информацию по поводу гибели Запольского?

– О господи, при чем здесь Запольский… – молодой человек говорил как-то вычурно, срывался на фальцет. – Я не знаю ничего о Запольском…

– Хорошо, говорите, что знаете.

– Меня зовут Вениамин… Вениамин Староселов… Мне 28 лет, работаю в отделе Погодиной Ирины Владимировны, технолог по образованию… Я хороший специалист, уверяю вас, имею поощрения, мою статью по переменной стреловидности летательных аппаратов даже напечатали в научном журнале… Год назад меня пыталась завербовать американская разведка.

– Вот как? – удивился Кольцов. – Удивили, Вениамин. Вам доступны страшные секреты?

– Ну, не страшные, – молодой человек смутился. – Это случилось год назад, я тогда занимался другим проектом – улучшением характеристик боеприпасов для тяжелых огнеметных систем… Поверьте, я разбираюсь в этих вопросах, хотя многие считают, что я нахожусь не на своем месте…

Что-то настораживало в этом молодом человеке, но Михаил пока не заострял. В обычных условиях это не бросалось бы в глаза, но сейчас, в момент крайнего волнения… Какие мы ранимые, черт возьми.

– Я сидел в парке на скамейке, ко мне подошел мужчина…

– Опишите его.

– Полноватый, за пятьдесят, такой барсук неприятный… Неплохо говорил по-русски, но это не родной его язык…

«Не Штейнберг, – машинально отметил Михаил, – год назад Штейнберга в городе не было. Стоит проверить, кто работал в представительстве с такими приметами».

– Он назвал меня по имени, сказал, что ему все про меня известно… Я испугался, хотел встать и уйти, но он предложил присесть и выслушать. Мне же не нужны неприятности? Я присел. Он сказал, что работает на ЦРУ – вот прямо так, открытым текстом. Предложил передавать ему секретную информацию, связанную с моей работой. Перечислил названия нескольких проектов, в которых я принимал участие. Он оказался хорошо осведомлен. Сказал, что мне в месяц будут выплачивать по триста рублей независимо от того, что я сделаю…

«Не густо, – подумал Михаил, – хотя и неплохой приработок для молодого специалиста. Про зарплату можно забыть».

За дверью раздался шум, кто-то прошел мимо. Староселов скосил глаза, поежился.

– Я отказался. Хотите – верьте, хотите – нет, товарищ… Он намекал, будто что-то знает про меня, обеспечит неприятностями до конца жизни, но это ерунда. Я обычный человек, у меня нет никаких грехов… В общем, я вежливо поблагодарил, сказал, чтобы больше не обращались, поднялся и ушел. Он так смотрел мне вслед, даже спина чесалась… Очень странно, но продолжения не было. Больше никто не подходил, не пугал, не сулил большие деньги. С того дня прошел почти год…

– Почему вы отказались сотрудничать с американской разведкой?

Вопрос поставил инженера в тупик. Он сглотнул, стал перебирать в голове варианты ответов. Кольцов терпеливо ждал.

– Я советский человек, товарищ офицер, не предатель…

Ответ был правильный. Без пафоса, со страхом…

– Вы уверены, Вениамин, что больше к вам никто не обращался?

– Да, совершенно точно, – он решительно закивал, – с тех пор мне кажется, что все это мне приснилось…

Это было странно, хотя, если вдуматься, не очень. «Крот» в институте уже работал, решили не усложнять, не подставлять основного агента. Несогласованность в действиях случается у всех, даже у вражеской резидентуры. Старуха не без прорухи. Вербовать людей типа Староселова – непроходимая глупость. Это не агент, а полное недоразумение. Хотя, с другой стороны, никто не заподозрит…

– Когда вы пришли в группу Погодиной?

– Семь месяцев назад. Тогда отделом руководил Загибалов, а Погодина была его заместителем…

– Почему сразу не сообщили в органы, что вас пытались завербовать?

– Господи, я так виноват… – Еще немного, и он бы расплакался. – Просто не смог, товарищ, испугался… Решил, что обязательно сообщу, если снова подойдут, но никто не подошел. Целый год ходил озираясь… Клянусь, я не делал ничего предосудительного, не выдал ни одной тайны… В конце концов, это ведь могло быть чьей-то злой шуткой…

– Общаетесь с подобными шутниками?

– Боже упаси, никогда…

– Почему сегодня все же решили сообщить?

– Не могу больше носить это в себе… Узнал, что в институте работают органы, и решился. Подошел к вашему сотруднику, рассказал… Решил – будь что будет. Я порядочный человек, никогда не участвовал и не буду участвовать в этих грязных играх…

– Понятно, Вениамин, то есть больше к вам никто не приставал с неприличными предложениями…

И снова эта выспренняя манера, странные слова. То, что раньше скрывалось, вылезло благодаря страху. Староселов нервничал, тер указательный палец подушечкой большого пальца. Что-то жалобное, влажное поселилось в его глазах. Майору стало неприятно.

– Что со мной будет? Меня посадят?

Михаил с усилием скрыл улыбку. Впрочем, Венечка молодец. Для него это, как ни крути, поступок гражданского мужества.

– Вам повезло, гражданин Староселов. Пусть с опозданием, но вы сознались. Завтра зайдите на Коммунистическую, 49, вам выпишут пропуск. Найдите капитана Некрасова и расскажите ему под протокол все, что рассказали мне. И больше так не делайте, договорились?

На миг показалось: сейчас этот тип сорвется с места и будет его от радости обнимать…

Глава шестая

Весь день Кольцова преследовала странная уверенность: зло здесь, оно затаилось, хочет казаться в доску своим. Объяснить природу явления было невозможно, работало не только профессиональное чутье, но и что-то еще, не имеющее отношения к материальному миру…

В восемь вечера члены группы собрались в здании управления. Курили, пили чай из граненых стаканов. Умеренную вольность Кольцов позволял – лишь бы во благо. Отсутствовал Славин: весь день пас Штейнберга.

– Эх, Венечка, Венечка… – покачал головой капитан Некрасов. – Задали вы нам дополнительную работу, товарищ майор. Ладно, зафиксируем, что скажет. Но это пустышка, сами понимаете. Староселов не в деле, иначе не стал бы сдаваться. Задерживать его резона нет, пусть живет. А вообще, эта жеманная публика тусуется на «пятаке» – это место вокруг фонтана в Первомайском сквере. Милиция их гоняет, но они опять приходят – докажи, что не простые отдыхающие. Уголовные дела иногда заводят, но нужны свидетели, очевидцы, крепкая доказательная база. Какой только мерзости здесь нет…

– Приметы, данные Староселовым, отработали?

– Да, это бывший сотрудник германского представительства Людвиг Хоппер – тот еще был барсук… К сожалению, именно его сменил на этом поприще Штейнберг.

– Вот видите, верной дорогой идем. Так, что у нас с наружным наблюдением?

Последние полтора часа провели на свежем воздухе. Работали все. Погода располагала, на улице потеплело, дождя не было. В середине мая темнело поздно, до сих пор сквозь щели в шторах просачивался дневной свет.

Сотрудников спецподразделения «Х» обучали не только ведению антишпионской деятельности. Личный состав был развит всесторонне: сотрудники знали бокс, самбо, могли применять любое оружие – как холодное, так и огнестрельное; знали в совершенстве все виды связи, могли сойти за своих и в бандитской среде, и в научной аудитории; владели навыками наружного наблюдения.

Для связи между собой использовались радиостанции «Нева» и «Чайка» с радиусом действия до 15 километров (для города достаточно). Не сказать, что устройства были миниатюрными, но под куртками помещались и имели вибраторы-«щекотунчики» – сигнализаторы вызова. Для крепления аппаратуры к телу использовалась целая сбруя – справа на груди. Ее называли бесхитростно – «лифчик». Аналогичное устройство для кобуры помещалось слева. Спрятать амуницию в летние месяцы было невозможно – выкручивались как могли. В остальное время года спасала верхняя одежда. В Сибири еще недостаточно потеплело, граждане носили пальто и куртки.

– Итак, круг подозреваемых очерчен, – начал Михаил, – давайте разбираться, что у нас… в круге первом, так сказать. Начну с себя. Директор Богомолов покинул здание в 18.14. Сверхурочные работы не приветствуются – пока, во всяком случае. Наготове стояла ведомственная машина, но он пошел пешком. Оказалось, что живет рядом, на другой стороне проспекта, поблизости от облисполкома – стоит только дорогу на светофоре перейти. Служебную машину он использует для других целей. Пока развернешься в положенном месте – давно пешком дойдешь. Здание переменной этажности в глубине квартала явно не для простого населения.

– Это точно, – подтвердил Некрасов, – депутаты, директора, чиновники из обкома и облисполкома, несколько руководящих товарищей из нашего ведомства… Территория не «озаборена», но есть «глаза» для спокойствия жильцов. Местные знают про этот дом, обходят стороной. По ночам дежурят милицейские патрули.

– Глеб Илларионович вел себя странно. Шел медленно, весь в задумчивости – с таким видом, словно меньше всего хочет домой. Замешкался на переходе, обругал автолюбителя, который посмел ему посигналить. На подходе к дому тащился как черепаха. Посидел на лавочке во дворе, глядя в одну точку. Затем обогнул собственный дом, несколько раз посмотрел по сторонам. Вид у него был откровенно потерянный. В итоге вошел в подъезд – такой обреченный, словно на Голгофу. Меня он не видел, это точно. Проверять, добрался ли до квартиры или завис где-нибудь у соседки, я не стал: рискованно. Двор пустой, дверь скрипит. Если Глеб Илларионович обнаружит, что за ним следят, будет крупный скандал. Человек из обоймы, хотя и не та категория, которой полагается охрана… Возвращаясь обратно мимо института, я засек Урсуловича: он засиделся, покинул здание в 18.35…

– Отлично, – обрадовался Некрасов, – именно этот товарищ оставался без опеки – на всех не хватило людей.

– Опеку я взял на себя, – кивнул Кольцов. – Мужчина хоть не молодой, но ходит быстро. Вышел на улицу Советскую и сразу взял темп – я еле поспевал за ним. Впрочем, возраст дал о себе знать – Урсулович выдохся. Подался было к остановке, к которой подходил троллейбус, но передумал. Проблема с общественным транспортом в вашем городе, товарищ Некрасов, острая. Троллейбусы и автобусы переполнены, ходят редко. Двери так и не закрылись, народ висел на подножках… В общем, объект отправился пешком до самого дома, а проживает он неблизко, фактически у цирка. Мы шли минут двадцать. Объект ни с кем не контактировал, в магазины не заходил. На перекрестке Челюскинцев и Советской стал вести себя странно. Перешел по светофору к церкви, стал топтаться. Словно что-то хотел, но не мог решиться. Активно мешал прохожим, переходящим дорогу. Затем стал осматриваться, чуть не срисовал меня. Хорошо, что прикрыл «Икарус»-«гармошка», вставший у светофора. Когда он уехал, Урсулович все еще мялся. Потом махнул рукой, пересек Советскую и вошел во двор пятиэтажки, где находится магазин «Весна». В этом доме он проживает, на четвертом этаже. Довел я его почти до квартиры, слышал, как он звонит в дверь; открыла женщина, стала ворчать, что опять забыл про хлеб – видимо, жена.

– «Весна» – магазин для новобрачных, – пояснил Некрасов, – товары для брачующихся, одежда, посуда, всякая мелочь, часто выбрасывают дефицит. Счастливые влюбленные подают заявление в загс, там им выдают талоны в «Весну» – и можно отовариваться. Людям с улицы ничего не продадут. Но народ выкручивается. Подают заявление: мол, хотим жениться. А сами почти незнакомы. Получают талоны, а на регистрацию, понятно, не являются. Бегут в «Весну», чтобы прикупить дефицит, а там, как правило, пусто, потому что такие же до них все выгребли…

– А что, нормальная схема, – оценил Москвин, – главное, ненаказуемая. Как докажешь? Ну, не явились на регистрацию – может, любовь прошла.

– По Лазаренко, – подал голос капитан Некрасов. – Субъект видный, женщины оборачиваются. И одет неплохо, лучше, чем основная масса. На женщин не смотрит, семья превыше всего. Живет на Зыряновской, за шоколадной фабрикой – путь неблизкий, только на трамвае можно добраться. Трамвай – на Оперном или на Серебрянниковской. По дороге на остановку зашел за хлебом, ирисок детям купил. Стояла очередь, но продавщица его узнала, без очереди отоварила. Видно, постоянный клиент. Народ, понятно, в крик, но народ в таких ситуациях ничего не решает. В общем, накупил всего, побежал на трамвай – тот как раз подходил к остановке. Проехал две остановки и вышел.

– Зачем? – спросил Кольцов.

– Вот и я подумал – зачем? До дома – четыре остановки. Но не спрашивать же у него? Тоже вышел. Лазаренко был какой-то дерганый, кусал губы. На остановке стояла единственная будка таксофона, он вошел, стал звонить. Что-то не сработало, вышел раздраженный, попросил у меня двухкопеечную монету…

– У тебя, Виктор Алексеевич? – на всякий случай уточнил Кольцов.

– У меня, – подтвердил Некрасов, – я рядом стоял, хотел подглядеть, какой он номер набирать будет. Не волнуйтесь, товарищ майор, он меня не знает. Дал ему монету: не жалко, он поблагодарил, сунул мне две копейки копейками – и снова в будку. Набранный номер, к сожалению, я не разглядел: он спиной повернулся. Разговаривал минуты четыре, а когда вышел, словно гора у человека с плеч свалилась. Дышал ровно, улыбался. Подошел трамвай, мы сели – он в переднюю дверь, я сзади. Больше ни с кем в контакт не вступал. Семья встретила радостно, дети кричали наперебой – похоже, девочки; в общем, с семейной жизнью у человека полный порядок…

– Странно, – пожал плечами Кольцов, – зачем выходил-то? Дотерпеть не мог? Автоматы везде. Не слышал, о чем он говорил?

– Не слышал, – признался Некрасов. – Наши будки, когда не надо, герметичнее подводных лодок. У двери постоял: жена кричала, что пришла сегодня раньше, ужин уже готов, можно лечь пораньше – хоть выспаться.

– Завтра, кстати, похороны Запольского, – напомнил Швец, – от института поедет делегация, Лазаренко ее представляет.

– Скучный тип, – заключил Некрасов. – Но иногда совершает необъяснимые поступки.

– Нужно выяснить, кому звонил с остановки Лазаренко, – поставил задачу Кольцов. – Технически это возможно – нужно лишь навестить АТС и показать служебный документ. Остальное они сделают сами. Уточнить номер таксофона. Время звонка нам известно… Нам же известно время совершения звонка? – он пристально посмотрел на Некрасова. Тот замялся. – Понятно, – вздохнул Михаил.

– Да нет, товарищ майор, попробуем. С секундомером, понятно, не стоял, но приблизительное время помню – плюс-минус пять минут…

– За это время таксофоном могли воспользоваться несколько раз. Ладно, выясняйте, это лучше, чем ничего.

– Поведение Погодиной тоже вызывает вопросы, – произнес Алексей Швец. – С виду тихоня, но ведет себя странно. Живет на Ленина – в доме, где расположен магазин «Орбита»… – Швец усмехнулся. – В слове «Телевизоры», что горит аршинными буквами на крыше здания, отпала первая буква. Не пойму, это недосмотр персонала или скрытая характеристика продаваемой техники… Но – к делу. Погодина также игнорировала общественный транспорт, пошла пешком. Сделала крюк – через площадь Ленина, где зашла в Центральный дом книги. Слонялась по залам подозрительно долго, переходила из отдела в отдел, листала какие-то атласы, справочники. Словно ждала кого-то. В контакт ни с кем не вступала. Посмотрела на часы, спохватилась, покинула здание. Перебежала на улицу Ленина и заспешила домой. Остановилась только раз – напротив кинотеатра «Победа», изучила афиши – и снова в путь. Через десять минут была дома – это кирпичное 9-этажное здание. Поднялась на лифте на пятый этаж, вошла в квартиру. Через три минуты оттуда вышла пожилая женщина, судя по сопроводительным репликам, – мать. Видимо, сидела с ребенком. За женщиной я не следил – она отправилась к домам на Комсомольском проспекте. В последующие полчаса Погодина квартиру не покидала.

– А мне пришлось полетать по городу, – вздохнул Вадик Москвин. – Мышковец Галина Сергеевна – та еще штучка. Только свернула на проспект – ее словно подменили. Стала нервной, беспокойной. Кинулась к телефонной будке. Там занято. Вышла на проспект, подняла руку, остановилось такси. Уехала, в общем. Я давай метаться. Хорошо, пустая машина шла – сунул водителю корки, и давай пасти Галину Сергеевну. Она проследовала мимо автовокзала, выехала на Большевистскую. Зачем-то свернула на Добролюбова, остановилась. Постояла несколько минут, потом – на Кирова, то есть в обратную сторону, там плутала по частному сектору. Можно представить, как измучила своего водителя… Тот со злости развернулся под носом у трамвая – и снова в центр. Похоже, передумала ехать по адресу. Вышла на улице Восход – и домой. Там идеальный ориентир – двухэтажный пивной бар. За баром – ее дом, живет на восьмом этаже. Вышла из такси сама не своя – терзало что-то. Чуть не плакала. Помялась у подъезда, вытащила шпильку из волос – и в дом. Я проследил – она действительно добралась до квартиры и заперлась…

– Завидую, – усмехнулся Швец, – мне бы так по лестницам бегать. Восьмой этаж – не шутка.

– Пробежался, – согласился Москвин, – лифт неспешный, а то оторвалась бы.

– Такси, в которое она села, стояло или ехало? – уточнил Кольцов.

– Ехало, товарищ майор. По левой полосе двигалось – резко свернуло к обочине, когда она руку подняла.

– Понятно. – Михаил сделал пометку в блокноте. – Ну, что ж, провел время, город посмотрел… Надеюсь, таксисту не платил?

– Я что, больной? – обиделся Вадим. – На это никакой зарплаты не хватит. Таксист и не пикнул, только вздыхал всю дорогу.

– И только у меня все серо и неинтересно, – сообщил Григорий Вишневский. – Голубева покинула институт ровно в 18 часов. На крыльце встретилась с мужем: он работает в том же учреждении, но двумя этажами выше и к нашему проекту отношения не имеет. Пешком отправились домой: по Советской, мимо памятника Глинке у консерватории, через Главпочтамт, зашли в универсам. Магазин огромный… только брать нечего. Молоко, сок в трехлитровых банках, солянка, хлеб – пожалуй, и все. Продавали колбасу с тележек у служебных выходов: в одном конце по 2.20, в другом – по 2.70. Две очереди. Подумали и встали туда, где по 2.70.

– Растет благосостояние наших людей, – подметил Москвин.

– Лучший магазин когда-то был, – пояснил Некрасов. – «Универсам» на Ленина, единственный магазин самообслуживания. И товары водились, и столы заказов работали. Можно было позвонить, тебе отложат товар – придешь в удобное время, как белый человек, рассчитаешься, заберешь… Сейчас столы заказов только в обкоме и горкоме остались, а ассортимент продуктов – сами знаете.

– Отстояли очередь, покинули магазин, – невозмутимо продолжал Вишневский. – Твоя Погодина, Алексей, как раз стояла спиной к универсаму и глазела на афиши, как на новые ворота. А ты ее пас – метрах в двадцати. Понравилась гражданка?

– Ладно, утер, – хмыкнул Швец. – Не заметил тебя.

– Немудрено. Фигуранты тоже друг друга не заметили – разошлись правыми бортами, как корабли британского флота. Голубевы двинулись домой – по Урицкого, мимо ЦУМа. Проживают в обычной «хрущевке» на проспекте Димитрова, четвертый этаж. Только поднялись, из квартиры выскочил отрок с сетками, набитыми молочными бутылками, побежал сдавать. Так спешил, что меня чуть с лестницы не сбросил…

– Нормальная статья дохода, – пробормотал Кольцов. – Мелочь, а приятно. Это, видимо, тот самый отрок, что оканчивает школу.

– Я покурил возле дома, – продолжал Вишневский. – Вечер что надо. Пацан вернулся – уже пустой. Тоже стал ждать. Подошла длинноногая девчонка, схватила его под руку, и оба убежали за угол. Первая любовь, или что там у них. Ничего такая, смазливая.

– А вшивый все о бане, – покачал головой Кольцов. – В общем, много чего, а фактически ноль. Завтра продолжим наружное наблюдение. В институт не пойдем, пусть «крот» успокоится. Что у Славина?

– Последний раз выходил на связь полчаса назад. – Некрасов посмотрел на часы. – Мается у дома, где живет Штейнберг. Проблемы у него в семейном плане, нервничает…

– Прогуляюсь перед сном, пообщаюсь с Николаем. – Михаил поднялся. – Может, подменю его на час. Это ведь рядом?

– Да, – кивнул Некрасов, – третий поворот с проспекта. Только будьте на связи, товарищ майор. Мы еще нужны?

– Отдыхайте.

Вечер был тих и приятен. Темнело неторопливо – природа давала людям возможность закончить дневные дела. В отдельных окнах уже горел свет. Проспект был пуст – проносились только отдельные машины. Дорога заняла несколько минут. На часах 20.45, до полной темноты оставалось минут сорок.

Дом, в котором проживали иностранцы, располагался в глубине квартала, перпендикулярно проспекту. Здесь хватало зелени, вдоль тротуара выстроились кусты акаций. На тихую улочку выходили три подъезда здания. Дом напротив был не такой вычурный, но его недавно покрасили, и теперь он тоже производил приятное впечатление. В нем располагались квартиры попроще – для наших граждан.

У подъезда на лавочке в окружении зелени сидел Николай Славин и уныло курил. Вскинул голову, удивился:

– Товарищ майор? Неожиданно…

– Докладывай, Николай. – Кольцов пристроился рядом, достал сигарету. Свежий оздоровительный воздух неплохо сочетался с сигаретным дымом.

– Да ничего не происходит, – буркнул Славин. – В 9.30 утра Штейнберг вошел в представительство. На обед сбегал домой, перекусил. В пятом часу отправился на променад: дошел до площади Ленина, поторчал у Оперного. Кстати, эту красоту его пленные соотечественники в 45-м достраивали… Потом двинулся обратно мимо горкома, горсовета. Купил газету «Советский спорт» в киоске «Союзпечати», пошел домой. С тех пор я его не видел. Вон окно второе справа, на последнем этаже. Несколько минут назад он включил там свет. Думаю, что-то почувствовал, будет выжидать, паиньку из себя строить.

– У тебя что-то случилось?

– Да, товарищ майор, – уныло подтвердил Славин. – Дочке шесть лет, у них в детском садике вспышка кишечной инфекции. Рассольник оказался старым, а им детей накормили… Десять малышей в больницу увезли. У Машули тоже живот крутило, но уже легче, разрешили домой забрать. Жене звонил два часа назад – мечется вокруг нее, таблетками кормит. А мне с работы никак не вырваться…

– Дуй, Николай, – разрешил Кольцов. – Дети – это святое. Подежурю за тебя, посижу часок. Штейнберг все равно скоро спать ляжет.

– Правда? – обрадовался Николай. – Вот спасибо, товарищ майор. Буду должен. Так я побегу? Мне еще на автобусе четыре остановки…

Окрыленный Славин умчался. Михаил докурил, бросил бычок в урну. Свет в окне продолжал гореть. Сумерки сгущались, но пока еще видимость не пропадала. По тротуару иногда проходили люди. Проследовала шумная компания; парни были навеселе, но случайных прохожих не цепляли. Снова все стихло. Делалось свежее.

Михаил поежился, поднял воротник плаща. Поднялся, прогулялся вдоль дорожки, проводил глазами припозднившуюся девушку со стройной фигурой. А когда отыскал глазами окно, насторожился – свет там уже не горел.

Соседние окна тоже были темные. Спать лег? Вроде рано. Интуиция зашевелилась, стала что-то нашептывать. Михаил пересел на лавочку напротив, стал ждать.

Через три минуты Штейнберг вышел из дома. Это точно был он – подтянутый, с близко посаженными маленькими глазками и ниточкой усов под носом – а-ля фюрер. Одет в короткую серую куртку. Куда собрался?

Иностранец прошел по дорожке от подъезда, ступил на тротуар. Присел на корточки, делая вид, что завязывает шнурок, а сам исподлобья озирался. Выбранная позиция оказалась удачной. Объект находился практически рядом, но майора не видел. Результат наблюдения Штейнберга удовлетворил. Он поднялся и неспешно двинулся к проспекту. Несколько раз проверялся, а прежде, чем свернуть, сделал остановку и пристально оглядел пройденный путь.

Кольцов выжидал, и лишь когда объект свернул влево, выбрался из убежища и припустил следом. Штейнберг по диагонали пересекал проезжую часть, игнорируя правила дорожного движения. Поднявшись на бордюр, он снова огляделся. Серая видимость еще витала. Немец двинулся вниз по правой стороне проспекта – в направлении Коммунального моста.

Михаил шел слева. Но это его не устраивало – улица была широкой, полосы встречного движения разделял бульвар. Он перешел проезжую часть, двинулся по аллее.

Немец больше не крутился. Он миновал «Дом с часами», сунул руки в карманы, что-то насвистывал. Редкие прохожие не обращали на него внимания.

Михаил ушел с бульвара, перебежал на правую сторону. А когда Штейнберг все же обернулся, майора удачно прикрыл подвернувшийся тополь. Штейнберг сбавил скорость, делал вид, что просто гуляет. Возможно, так и было. Но зачем постоянно озираться?

Объект покосился на проплывшую мимо вывеску «Винно-водочные изделия». Магазин был закрыт – алкоголь продавался только до 19.00. Выбор продукции был невелик – причем везде. Приличные напитки доставали по знакомству. Как говорил Аркадий Райкин: «Через заднее крыльцо, через завсклад, товаровед…» Продавалась водка по 3.62 – цена единая на всем советском пространстве. А та, что лучшего качества, например «Столичная», стоила уже 4.12. Шампанское – только по праздникам. Витрины украшали портвейн «Три семерки», «плодово-выгодный» «Агдам» – эталон низкокачественной продукции…

Штейнберг вдруг сошел с дистанции и направился к телефонным будкам, прижавшимся к стене дома. Обычно будка была одна, а тут – сразу три и все свободные.

Штейнберг вошел в среднюю, прикрыл дверь. Времени на размышление не было. Объект уже вставил монетку и набирал номер. Стекла в этих будках не мыли, похоже, с судьбоносного 20-го съезда КПСС.

Михаил вошел в третий по счету таксофон. Объект за двойным стеклом превратился в размытое пятно. Он отвернулся, ждал, пока на другом конце снимут трубку. Положение складывалось некрасивое: немец видел, что в соседнюю будку кто-то вошел. Горсть мелочи в кармане и ни одной двухкопеечной монеты! Мошенники поступали просто: у обода монеты просверливалось отверстие. В него вставлялась тонкая проволока. Денежку помещали в монетоприемник, набирали номер. Требовался навык – выдернуть монету в тот момент, когда автомат ее еще не съел, а подключение уже прошло…

Две копейки нашлись в другом кармане. Штейнберг уже говорил – раздавался невнятный бубнеж.

Михаил вставил монету, набрал номер. Трубку сняли на третьем гудке.

– Демаков? Приветствую. Кольцов беспокоит.

– Михаил Андреевич? Здравствуйте! – старший лейтенант милиции несказанно обрадовался. – Есть работа? А я уж беспокоиться начал, что вы про меня забыли.

– Понравилось? Нет, Андрей, работы пока нет, только сутки прошли. Но скоро появится. Так что будь наготове. Находишься в резерве, – чуть не вырвалось: «в действующем».

– Так я всегда готов, товарищ майор, – заверил оперативник.

Штейнберг еще не закончил разговор, стоял к майору спиной.

– Понимаю, товарищ майор, дело секретное, но… – Демаков замялся. – Может, хоть намекнете – подвижки есть?

Штейнберг закончил беседу, вышел из будки, покосившись на соседний таксофон.

– Все отлично, милая, – громко сказал Кольцов, – работаем, времени на отдых нет совершенно. Передавай привет дяде Григорию, тете Вале…

– Чё? – не понял абонент.

Штейнберг удалялся, не оглядываясь.

– Через плечо, – проворчал Михаил, – так надо. Все, Демаков, не удивляйся, прощаться не буду…

Штейнберг спустился по проспекту к собору Александра Невского, свернул направо. Майор не терял его из вида. Фигура иностранца выделялась в уплотняющихся сумерках. Он пересек примыкающую дорогу, двинулся к мостику над остановочной платформой «Центр».

С прибывшей электрички поднимались люди. Михаил ускорился, слился с толпой. Спускаться на пути Штейнберг не стал, пошел дальше. Это были окрестности улицы Спартака – место глуховатое, хотя и приближенное к центру.

Немец пересек мост, направился к домам, примыкающим к улице Фабричной. Он явно не гулял: в таких местах вменяемые граждане не гуляют. Вести наблюдение становилось все труднее. Он исчез за углом пятиэтажки, всплыл на дальнем ее торце. Дальше тянулся пустырь.

Жизнь еще не замерла: где-то лаяли собаки, голосили дети. На краю пустыря находился старый трехэтажный дом, предназначенный под снос. Его обнесли забором, причем давно: досок в ограде осталось немного. К работам не приступали и, похоже, не собирались. Строительная техника отсутствовала, предупреждающие знаки тоже. Зияли пустые глазницы оконных проемов. Стены осыпались, прогнулась крыша. В единственный подъезд вело развалившееся крыльцо.

Михаил подошел к забору. Сначала растерялся – Штейнберг пропал. Но нет, объявился – смутная фигура направлялась к подъезду. Встал, осмотрелся, снова продолжил путь, обогнул гору мусора. Осторожно поднялся на крыльцо и растворился в темноте заброшенного дома.

Первый порыв – бежать за ним. И что? Объект засечет слежку, и толку не будет. Соблазн был велик, но майор выжидал. Что в этом доме у шпионов? Тайник для обмена посланиями? Ничего другого в голову не приходило. В принципе удобно. Место не столь отдаленное, в зоне пешей доступности, и никого вокруг. Забежал человек в заброшенный дом по нужде, бывает. Просто не дошел до общественного туалета. Как до него дойти, если в огромном городе их всего пять? И власти эта проблема никоим образом не волнует…

Михаил вздрогнул: за спиной раздался оглушительный крик – пронеслась стайка ребятишек. Не спалось сорванцам. Пацаны заразительно кричали и прекрасно ориентировались в сумраке. Постороннего «дяденьку», прилипшего к забору, кажется, не заметили. Хлопали резинки: работали самострелы. Увлечение было повальным, невзирая на синяки, шишки, а у кого-то и выбитые глаза. В щадящих вариантах использовались прищепка и резинка от трусов – такие самострелы били горохом и большого вреда не приносили. В «усовершенствованных» вариантах применялась резина круглого сечения и собранный из проволоки спусковой механизм, жестко закрепленный на ложе. Такие экземпляры стреляли «пульками» – гнутыми кусками толстой проволоки, имели приличную дальность и завидную убойную силу.

Вслед за первым отрядом появился второй. С гомоном и улюлюканьем пацаны промчались вдоль торца дома, ведя огонь по «противнику». Распахнулось окно, сварливая баба обложила подрастающее поколение матом.

Потом настала тишина – а были ли мальчики?

Штейнберг возник через несколько минут – выбрался из дома, возвращался. Тьма уплотнялась, но это точно был Штейнберг – подтянутый, в короткой куртке, с седоватой порослью на макушке. Объект остановился посреди пустыря, поводил носом. Затем облегченно выдохнул – видимо, совместил приятное с полезным.

Темнело с каждой минутой – объект превращался в смазанный силуэт. Михаил отодвинулся, присел на корточки, подогнув полы плаща. Дождя сегодня не было, земля не раскисла, но лучше не давать грязи шанса…

Штейнберг ничего не почуял: прибора ночного видения у него не было. Он перебрался через символическую ограду, заспешил на дорожку вдоль пятиэтажки. Можно справиться в одиночку, используя фактор внезапности, но что это даст? Произвол советских властей! Гулял человек, никого не трогал, забежал по нужде в заброшенный дом. И не докажешь обратного. Шпион с гарантией уйдет на дно, затаится, и все усилия насмарку…

Продолжать слежку смысла не было. Придет домой и завалится спать – он свое дело сделал (предположительно, забрал послание из тайника; или, наоборот, поместил его туда).

Михаил угрюмо смотрел, как удаляется силуэт. Штейнберг свернул за угол. Прошла минута. 21.45 – извещали светящиеся стрелки часов. Округа погрузилась в тишину и спокойствие. Пацаны с самострелами не возвращались. Штейнберг явно не чувствовал опасности, действовал в штатном режиме. Про интерес Комитета к институту он, конечно, знал, но то, что вышли на него лично, – нет. Иначе сидел бы дома. Шпионы такого уровня даже при гипотетической опасности замораживают активность. Это был хоть небольшой, но козырь…

Текли минуты, в окружающем пространстве ничего не менялось. Михаил отключил питание рации – странно, что не сделал этого раньше. Лишние звуки могли все испортить. «Допускаешь ошибки, майор». Ждать, что в заброшенный дом придет кто-то еще, явно не стоило. Неделю можно ждать.

Он перебрался через забор, двинулся к заброшенному дому. Глыба приближалась, чернели пустые окна. Часть стены была выломана, валялась горка кирпичей. Угрожающе висел дощатый карниз.

Кольцов обогнул горку битого стройматериала, перешагнул через порог, взявшись за трухлявый косяк. Навалилась темнота, острые «благовония», среди которых запах сырой штукатурки был самым приятным. Миниатюрный фонарик, подаренный женой на 23 февраля, всегда находился под рукой. Лучик света пробил темноту, озарил фрагмент аварийной лестницы на второй этаж. Подниматься явно не стоило – посреди пролета зиял провал, ступени висели на сухожилиях арматуры. И Штейнберг вряд ли поднимался – для этого требовались чудеса эквилибристики.

Справа от лестницы проступал проем – проход в коридор. Царило запустение. Из стен торчал рваный уплотнитель, обрывки проводов. Пол скрипел, но не везде. Приходилось держаться за стену, прощупывать дорогу ногой, прежде чем ступить.

Открылся коридор, несколько дверей. Посреди прохода чернел очередной провал – теперь уже в полу. Это сужало зону поисков – вряд ли шпионы прыгают через эту яму.

Он ходил по квартирам, не выключая фонарь. Мебель вывезли, осталась одна рухлядь. Старые газовые плиты на кухнях, рукомойники, трубы – все насквозь прогнило, пришло в негодность. Дом в таком виде стоял давно.

Майор вошел в последнюю квартиру, побродил по комнатам. Высился старый «славянский» шкаф с подкосившейся ногой. Дверь распахнулась, висела на одной петле. Квартира состояла из двух крохотных комнат – в такой немудрено заболеть клаустрофобией.

Он осмотрел все места, пригодные для тайника, прощупал стены. В какой-то миг сообразил: этим можно заниматься до второго пришествия. Тайник со стороны должен быть незаметен: незакрепленная половица, полость в стене, прикрытая обоями… Он застыл, начал думать. Сегодня точно не повезет. Наутро прислать людей, пусть поработают, заодно посидят в засаде – разве не должен сюда кто-то прийти? К сожалению, не только шпион: судя по запахам, сюда забредали многие…

Он стоял посреди прихожей, странные мысли витали в голове. Ведь агентом может оказаться и женщина. Прошедший день это наглядно продемонстрировал. Пятьдесят на пятьдесят. Изнеженная Погодина, брезгливая Мышковец Галина Сергеевна, чисто одетая Голубева. Они согласны приходить в этот хлев, чтобы забрать или передать послание? Нереально. Брезгливость и отвращение – не последний аргумент. В таком местечке можно нарваться и на другие неприятности.

Вторая мысль: тайник не может находиться в глубине дома. Он у входа, в районе лестницы. Вошел, сделал дело и сразу вышел. Штейнберг отсутствовал пару минут. Не будут шпионы усложнять себе и без того непростую жизнь…

Он вышел в коридор, двинулся к выходу. До проема оставалось несколько шагов, луч света обрисовал аварийную лестницу. За порогом скрипнула половица. Могло и показаться. Или нет? Старый дом издает разные звуки.

Михаил остановился, сердце беспокойно забилось. Оружия при себе не было: так и не удосужился получить! Текущая работа не предполагала погонь и перестрелок.

Он стоял и вслушивался, затаив дыхание. Звук не повторялся, возможно, почудилось. Перенес тяжесть тела, шагнул вперед. Предательски скрипнуло под ногами. Уже не важно. Он сжал кулак, отправился дальше, готовясь бить злоумышленника в челюсть.

Тяжелый удар обрушился на голову. Такое ощущение, что обвалилась крыша. Сознание шатнулось, но пропало не сразу. Но конечности онемели, подкосились ноги. Он схватился было за косяк, но рука провалилось в пустоту. Рядом кто-то дышал – тяжело, с надрывом. Второго удара не последовало, хватило одного. Сознание заволок туман, майор уже не помнил, как падал…

Жизнь возвращалась, но не очень быстро – шаг вперед, два назад. Зверски болела голова, просто раскалывалась. Майор госбезопасности лежал на полу, как бродяга, упирался затылком в порог. Конечности худо-бедно слушались. Он очнулся от собственного душераздирающего стона, открыл глаза. Начал подниматься, встал на колено. Царила темень. Фонарь куда-то укатился. Рядом – никого, он находился один в доме.

Кое-как поднялся, прижался к стене, переживая приступ головной боли. Ноги ослабли, пришлось опуститься на корточки. Состояние было – как с чудовищного бодуна. Подобный позор он переживал лишь однажды, в смутные студенческие годы: сгорал от стыда, боялся выйти в люди и дал себе зарок, что такое не повторится. И, в общем-то, не повторялось…

Несколько минут он приходил в себя, ощупывал голову. Кровь не шла, но шишка на макушке надулась тугая. Видимо, кирпичом хватили – плоской гранью. Такого добра здесь валялось с избытком. Память возвращалась, хотя и не с той скоростью, на которую он рассчитывал. Вспомнился скрип половицы – кто-то ждал его за углом. Штейнберг вернулся? Кто-то другой? Это точно был мужчина: во‑первых, сила удара, во‑вторых, тяжелое, сиплое дыхание…

Рука дрожала – пришлось поддержать ее второй рукой. Часы показывали начало первого. Он провалялся без сознания два часа! Спасибо, что живым оставили… Машинально обшаривал карманы. Документы на месте, это главное. Рация тоже на месте, он отключил ее перед тем, как войти в дом. Дрожащий палец нащупал тумблер, перевел его в положение «включено». Закружилась голова, Михаил прижался затылком к стене.

Сработал «щекотунчик» – аппарат завибрировал. Насилу извлек из «лифчика» и поднес к губам.

– Михаил Андреевич, слава богу… – Голос Вадима Москвина дрожал от волнения. – С вами все в порядке? Мы уже восемь раз пытались с вами связаться… Не понимаю, что вы говорите, давайте громче… Вы живы?

– Нет, Вадим, меня уже расчленили и раскладывают по мешкам…

– Я не понимаю, по каким мешкам?

– По картофельным… Все в порядке, Москвин, отбой тревоги, скоро приду…

– Ну вы даете, товарищ майор, – сотрудник облегченно выдохнул. – А мы в панике: вы в гостиницу не вернулись. Версии разные строим: собутыльников нашли на детской площадке, любовницей обзавелись в чужом городе…

– Вадим, иди ты знаешь куда?

– Знаю, товарищ майор. Может, помощь требуется? Скажите, где вы находитесь?

– Не знаю, Вадим, тут черт ногу сломит… Успокойся, доберусь.

Наверное, зря он отказался от помощи. Но как объяснить, где ты находишься?

Головная боль не унималась, конечности плохо слушались. В городе настала ночь, на улице не было ни души. Он брел по незнакомому захолустью, выбрался к мосту над путями, чуть не загремел с высоты, когда прислонился к ограждению. Пошел дальше, перебрался через дорогу, поплутал вокруг собора, пока не оказался на проспекте. Михаил напоминал пьяного – шатался, голова не работала.

Затормозил патрульный экипаж, подошли двое в форме.

– Выпивали, гражданин? – строго осведомился один. – Смотри, Серега, да он на ногах не стоит. Вроде одет прилично, только грязный какой-то… Как же вас так угораздило, гражданин? Нехорошо. Грузим его, Серега, повезли в вытрезвитель. Не сопротивляйтесь, гражданин, это для вашего же блага.

– Кретины… – прохрипел Михаил. – От меня разве пахнет? По голове дали… Комитет государственной безопасности, майор Кольцов… Удостоверение слева, во внутреннем кармане…

– Ага, а я Сальвадор Альенде, президент Чили, – засмеялся милиционер. – Ты кого кретинами обозвал, приятель? Давно по чавке не получал?

– Подожди, Никита, он вроде не пьяный. – Второй оказался умнее: запустил руку во внутренний карман, извлек удостоверение, осветил его фонарем. – Во дела, приятель…

Дальше все было более-менее. «Загулявшего прохожего» посадили на заднее сиденье «уазика», со всеми почестями доставили в управление, до которого было рукой подать, попросили прощения, справились, не нужна ли помощь.

Михаил отмахнулся. Навстречу уже спешили его сотрудники.

Глава седьмая

Следующий вторник хотелось промотать как муторную песню на магнитной ленте. Спал урывками, сон напоминал обморок. Наутро в номер пришел врач, осмотрел, сделал недоуменное лицо. Предложил одеться и следовать за ним – ведомственная поликлиника находилась рядом. Возражения в расчет не принимались. Смутно помнился кабинет, гудящая аппаратура. На голову что-то надевали, снимали показания приборов. Проверяли зрачки, реакцию на раздражители, доведя тем самым до белого каления.

– Сотрясения нет, – вынес вердикт доктор, – но приложили вас душевно. Думаю, отойдете. Выпишу таблетки – принимайте со строгой регулярностью. Сегодня о работе даже не думайте. Немного пройдете – потеряете сознание. Вы внимательно меня слушаете? Понимаете, что я говорю?

Общим хором его убедили, что против медицины лучше не идти.

Состояние было скверное. Проспал весь день. В номер заходили незнакомые люди, забрали испачканную одежду, вернули через несколько часов очищенную и отглаженную.

Только к вечеру стало лучше. В номер принесли еду. Поел, покурил, невзирая на усиленные рекомендации этого не делать. Боль отпустила.

В девятом часу вечера Михаил все же собрал группу. Все сидели смирно, опустив глаза, чувствовали себя без вины виноватыми. Нервничал один Славин. Оно и понятно: не смени его вчера Кольцов, сам бы получил по черепу.

– Как дочка? – спросил Михаил.

– Все в порядке, товарищ майор, – зачастил подчиненный, – кризис миновал. Машуля осталась дома с женой, она возьмет больничный. Садик временно закрыли, ожидается проверка с последующими увольнениями.

– Напугали вы нас, товарищ майор, – признался Москвин. – Сначала пропали без вести, потом явились такой… со сбитым прицелом. Как же так?

– Вот так, – огрызнулся Михаил. – Значит, рано сдавать на краповый берет. Выяснили адрес того дома?

– Фабричная, 48/2, – быстро сказал Некрасов. – Дом под снос, но когда снесут, неизвестно.

– Там оборудован тайник. Пользоваться телефоном не всегда удобно – обмениваются информацией, получают инструкции. Не думаю, что Штейнберг меня туда привел только ради того, чтобы дать по голове. Адрес для них, считай, провален. Больше туда не придут. Пусть сотрудники поищут тайник, но он наверняка пуст. Возможно, Штейнберг решил вернуться…

– Это не он, – огорошил Некрасов. – Дом, в котором проживают иностранцы, находится под круглосуточным наблюдением. Ведется скрытая съемка всех входящих и выходящих. Это обычная практика, независимая от нашей текущей работы. Фиксация производится из квартиры на первом этаже. Штейнберг вернулся с прогулки точно в 22.00 – фотокамера это зафиксировала. При хорошем увеличении видно лицо. Так что на вас, товарищ майор, покушался кто-то другой.

– Да, не он, – Кольцов поморщился. – В 21.45 Штейнберг покинул расселенный дом. Четверти часа хватило, чтобы быстрым шагом добраться до дома. На меня напали в 22 с копейками… Но это точно был мужчина.

– Запомнили хоть что-то? – спросил Вишневский. – Какой он был?

– Откуда мне знать, какой он был, – огрызнулся Михаил. – Дышал хрипло. Удар – и все поплыло. Надо выяснить, где находились в десять вечера Богомолов, Урсулович и Лазаренко. Хотя не верю, – признался он, – не та категория граждан. Нужны умение и хладнокровие. Или мы что-то о них не знаем. Этот тип вошел в дом и сразу почувствовал, что в нем кто-то есть, причем не его сообщник. Действовал импульсивно, но логично. Даю еще одну зацепку, – вспомнил майор, – за винным магазином по Красному проспекту – три таксофона в ряд. Штейнберг звонил из среднего, разговаривал минуты четыре. Нужно выяснить, кому звонил. Пробили телефон, по которому с остановки звонил Лазаренко? – Михаил уставился на Некрасова.

– Так точно, товарищ майор. За точным временем я не следил, но в течение десяти минут таксофон использовался трижды. Первый звонок – таксомоторный парк, служба вызова такси, – Некрасов усмехнулся, – видно, кто-то не дождался трамвая. Остальные звонки – на квартирные телефоны. Квартиросъемщики – некий Бондаренко Алексей Петрович, одинокий мужчина, живет с матерью, военный на пенсии. Второй телефон – Шумилин Родион Олегович. В квартире, помимо него, прописаны супруга Алина Дмитриевна и шестилетний сын Максим. Легче стало, товарищ майор?

– Нисколько. Но в уме держим.

– Со Штейнбергом надо что-то делать, – вступил в беседу Москвин. – Ведь все понятно. Это он убил Романчука. Это он привел вас в тот проклятый дом, где… мы вас чуть не потеряли. Он полностью осведомлен, держит в руках все нити. Расколоть негодяя – и дело закроем.

– Необязательно, – возразил Кольцов. – В смысле, расколем. С чего ему колоться? Романчука прикончил не он, просто мимо проходил. Вчерашний случай вообще недоказуем. Гулял перед сном, забежал в какой-то дом, потому что терпеть уже не мог. А по голове кого-то треснули – его вообще там не было. Не прокатит, Вадим. Самое противное, что это гражданин другого государства, владеющий иммунитетом. Посмеется нам в лицо, а мы утремся. Появится на Штейнберга что-то убедительное, тогда и будем решать.

– Сегодня состоялись похороны Запольского, – напомнил Некрасов. – Все прошло на уровне: цветы, люди, комфортная могилка в престижной части кладбища. Богомолов держал проникновенную речь. Из фигурантов присутствовали все, кроме Голубевой.

– А это что за протест? – не понял Кольцов.

– Должен же кто-то работать, – пожал плечами Некрасов. – Лилия Михайловна весь день находилась в отделе, занималась проектом. Остальные, за исключением Богомолова, в институт не вернулись. Похоронная церемония, потом поминки в кафе «Буревестник». У нас теперь свой агент в логове неприятеля, – улыбнулся капитан, – Вениамин Староселов. Гражданин нанес визит… пока вы, Михаил Андреевич, отходили после вчерашнего, поговорили по душам, и Венечка согласился оказывать нам содействие, что полностью укладывается в его интересы. Теперь вам не надо присутствовать в институте, чтобы знать, что там происходит.

– Понятно, – улыбнулся Михаил. – Что еще собрали по фигурантам?

– Немного, но есть, – вступил Алексей Швец. – У Погодиной в прошлом – семейная драма. Отец ребенка бросил семью, когда сыну исполнилось четыре года. Утрату переживала очень болезненно, уволилась с предыдущей работы, начала пить. В какой-то момент решила покончить с собой, но тут появилась мать в качестве ангела-хранителя и вытащила дочь из петли. Несколько месяцев лежала в психиатрическом отделении Барабинской районной больницы, как я понимаю, чтобы не знали в городе. Вроде вылечили, что бывает нечасто, вернулась в общество, сейчас неотличима от прочих граждан. Как работница – весьма ценная, на хорошем счету у начальства. О ее сомнительном прошлом знают немногие, в частности, первый отдел не в курсе. Мы не стали их пока информировать.

– Пока не надо, – согласился Кольцов. – Сломать человеку жизнь и вновь довести до петли никогда не поздно.

– У Мышковец Галины Сергеевны, – продолжал Швец, – есть дочь и внучка, проживают в этом же городе. С дочерью отношения нормальные, страстно любит и балует внучку. У дочери также в прошлом семейные ужасы – отсюда отсутствие мужа, но глубоко мы не копали. А также – сюрприз, товарищ майор – у Галины Сергеевны есть сын от первого брака, возраст – 27 лет, который в данный момент проживает с отцом в Венгрии. Так сложилось: бывший муж родом из Закарпатья, где исторически проживают этнические венгры. В общем, долгая история с не криминальным сюжетом. Венгрия – братская страна, участник Варшавского договора, но, тем не менее, факт интересный…

– И как вы все узнаете? – уважительно пробормотал Кольцов.

– Это еще цветочки, – хмыкнул Некрасов. – Урсулович Владимир Ильич, начальник первого отдела, добропорядочный службист, блюдущий режим секретности учреждения. У него больная жена, из дома практически не выходит, разве что в ближайший магазин за хлебом. Живут на его зарплату, которая не больно-то велика. Второе: в марте 80-го года единственный сын Владимира Ильича погиб в Афганистане. Молодой лейтенант, выпускник военно-политического училища был назначен замполитом роты после гибели предыдущего политработника. В должности продержался неделю, был убит во время зачистки кишлака. Жена от таких известий окончательно слегла. Урсулович переживал горе в себе, внешне это почти не отражалось, но можно представить… Официальная версия – несчастный случай во время учений на полигоне в Кушке, это поселок на юге Туркмении у афганской границы. Обстоятельства гибели сына Урсуловичу известны, но он поддерживает официальную версию, поскольку человек дисциплинированный и политически грамотный.

– А вот это уже серьезно, – насторожился Михаил. – От такого можно сломаться, пуститься во все тяжкие.

– Богомолов шифруется, что-то скрывает от жены, – подлил масла в огонь Некрасов. – Мужчина, конечно, видный, и возраст… гм, репродуктивный, но не факт, что это хождение на сторону. Изменился в последнее время, стал неразговорчивым, в выходные часто уходит из дома, берет такси, жене заявляет, что срочная производственная необходимость, но верится слабо.

– Ну и где его носит? – озадачился Кольцов.

– А хрен его знает, товарищ майор, – простодушно отозвался Некрасов, – но обязательно выясним. Информация, кстати, от соседей. Будут молчать, им неприятности не требуются. Следующая фигура – Лазаренко. Назначен ГИПом по протекции покойного Запольского. Чем уж он ему приглянулся – история темная. Но малый пробивной, чего не скажешь о его профессиональных качествах. Проект он тянет, но часто допускает ошибки, которые сваливает на других. На похоронах присутствовал, стоял, как все, со скорбной миной, но при этом украдкой поглядывал на часы. На поминках его не было, и на работу он больше не явился.

– Возможно, права была Голубева насчет его компетенции, – пробормотал Кольцов. – Этот тип заслуживает внимания, сам с ним поработаю… Что у нас по Голубевой? Она одна выглядит безупречно, не находите? У всех свои тараканы, свои скелеты в шкафах, а у нее ничего.

– Да, это подозрительно, – согласился Вишневский и немного смутился. – Не в том, конечно, смысле, что нельзя быть благонадежными… С такими фигурантами, как Голубева, одна нервотрепка. На них ничего нет. Работает в институте без малого двадцать лет. Пришла совсем молоденькой, после окончания Ивановского текстильного института. Пережила кучу директоров, ГИПов, председателей парткома и профкома. Перед начальством не гнется, по любому вопросу имеет собственное мнение, далеко не всегда совпадающее с мнением руководства. Компрометирующих фактов в биографии не выявлено. С будущим мужем, специалистом по автоматизации, познакомилась в 63-м, в том же году сыграли свадьбу. Домой возвращаются вместе. Жизнь течет по заведенному руслу: дом, работа, беготня по магазинам. В выходные – дача.

– Догадываюсь, откуда дровишки, – хмыкнул Михаил. – Вездесущий Венечка. Неплохо устроились, товарищи… Ладно, сегодня разрешаю отдыхать. В институт пока ни ногой, пусть приходят в себя. Завтра вечером продолжим наружное наблюдение. Чувствую, что после вчерашнего конфуза нужно хорошо поспать. – Михаил поморщился, начиналась головная боль. – Никакого покоя сегодня не было, весь день в коридоре радио гремело… Войну кому объявили?

– Так сегодня 19 мая, – напомнил Вишневский.

– Продолжай.

– Неловко за вас, товарищ майор, – осторожно заметил Швец. – Впрочем, понимаем, в каком вы состоянии. Праздник сегодня – День рождения пионерии. С раннего утра во всех школах – слеты, маевки, встречи с ветеранами, выносы знамен пионерских дружин…

«Пьяные пионеры купаются в фонтанах», – мысленно закончил Михаил.

– Счастливая пора… – мечтательно протянул Вадик Москвин. – Нет, правда, приятно вспомнить. Пионерские лагеря, походы, посиделки у костра; за бабушками ухаживали – тимуровское движение называется. Сбор металлолома – вообще увлекательное приключение. Так не хотелось взрослеть…

– Так ты и не повзрослел, – оскалился Швец.

– Да ну тебя… Меня, кстати, два раза принимали в пионеры, – похвастался Вадим.

– Как это? – не понял Вишневский. – В первый раз исключили за аморальное поведение?

– Не. В 64-м это было. Вступил, как все, в третьем классе. Отец был ведущим специалистом на химзаводе, получил новую квартиру, переехали во Фрунзенский район. Пошел в новую школу, а там народ еще не принимали в пионеры, только на мне красный галстук. Гордился, с презрением смотрел на эту школоту… Так мне знаете, что сказали? Не выделывайся, мол, будь как все, снимай галстук – ты еще октябренок. Расстроился сильно. Фотка есть, как мне второй раз повязывают галстук – стою такой кислый…

Сотрудники заулыбались.

– Вот именно: будь как все, – хмыкнул Кольцов. – А то неприятностей не оберешься.

20 мая, среда

К 18.00 небо потемнело, хлынул дождь. Люди, выходящие из института, бросились обратно переждать в вестибюле. Только несколько человек, самые решительные, побежали в дождь. В их числе был ГИП Лазаренко.

На ходу открывая зонт, Кольцов припустил за ним. Инженер добежал до навеса над крыльцом магазина «Овощи – фрукты», примкнул к остальным, которые там уже стояли. Михаил не стал искушать судьбу, нырнул под ближайший тополь. Зонт держал открытым: дождевые капли пробивали листву.

Лазаренко кусал губы, поглядывал на часы. Когда он поворачивал голову, Михаил опускал край зонта.

Сработал вибратор под курткой. Майор оттянул воротник, одновременно активировав радиостанцию. Движение отработанное, граждане по соседству, если не будут всматриваться, ничего не поймут. Многоканальная «Нева» позволяла связываться с несколькими абонентами одновременно.

– Товарищ майор, все в порядке? Вы так внезапно нас покинули, – забеспокоился Москвин.

– Иду по приборам, – пошутил Кольцов, – все штатно. Выполняйте поставленную задачу.

Стихия буйствовала несколько минут. Потом все внезапно стихло, словно и не было ничего, разбежались тучи, и миллионный город озарило яркое солнце. Народ оживился, выбираясь из убежищ.

Лазаренко быстрым шагом двинулся к светофору. Нетерпеливо подождал, пока загорится зеленый, перешел на противоположную сторону. Но, перейдя дорогу, вдруг повернул почему-то налево, хотя трамвайная остановка была прямо. Он пробежал мимо здания, где размещалось торговое представительство ФРГ, даже ухом не повел, свернул перед огромным гастрономом в «Доме под строкой». Целью оказался таксофон, расположенный на торце здания.

Будка была занята – разговаривала словоохотливая дама. Лазаренко изнывал, метался, как волк в клетке. В итоге встал, фактически прилип к стеклу, угрюмо уставился на говорливую особу. Та никак не реагировала.

В открытом окне издевалась Пугачева: «И переждать не сможешь ты трех человек у автомата!» Алла Борисовна на данном историческом этапе была везде – на радио, на телевидении, даже в кино (кинофильм «Женщина, которая поет»).

Наконец, телефон освободился, и Лазаренко влетел в будку.

Михаил терпеливо ждал на углу. Игорь Дмитриевич явно не собирался домой. Разговор продолжался несколько минут. Лазаренко вышел из будки немного обескураженный и уже никуда не спешащий. Видимо, встреча откладывалась. Он покрутился на месте, отправился вглубь дворов. Минут пятнадцать кружил по району, застроенному историческими зданиями, встал в очередь в киоск «Союзпечать». Время тянулось искалеченной черепахой.

Майор пристроился на лавочке за кустами, тоже ждал. В соседнем переулке страждущие граждане с банками и бидонами осаждали пивной ларек. Очередь за разбавленным «Жигулевским» выстроилась огромная. Доносились недовольные крики. В очереди работали «душманы» – предприимчивые, авторитетные на районе люди. Те, кто не хотел провести вечер в очереди, давали знаки парням характерного вида. Те забирали емкости, лезли в толпу и через минуту оказывались у окошка. Сопротивляться «душманам» было не принято, это могло закончиться неприятностью. Еще через пару минут вам доставляли ваши емкости – уже с пивом. Брали за услугу по-божески – примерно треть от суммы. «Институт душманства» был развит по всей стране и пока не представлял угрозы национальной безопасности. Ландшафт советских городов эти очереди, конечно, не украшали.

Сработала рация. На связи был Славин.

– Товарищ майор?

– Давай, только быстро.

– Довел Урсуловича до дома. Он снова стоял на перекрестке – весь потерянный, прямо жалко человека. Хоть бы в цирк сходил, что ли. Сейчас он дома, я убедился.

– Хорошо. Давай до связи.

– Подождите. – Кольцов скрипнул зубами. Женщина на соседней скамье смотрела с подозрением: с кем разговаривает этот прилично одетый гражданин? – Еще не все, товарищ майор. Людей не хватает. Виктор Алексеевич подключил к наблюдению нового сотрудника. Тот только что доложил: Богомолов вел себя необычно, домой не пошел, сидел какое-то время в соседнем дворе. Подошла машина, водитель окликнул Глеба Илларионовича. Тот быстро сел рядом с шофером, и машина ушла. Сотрудник молодой, опыта нет, собственное транспортное средство оставил за углом. Но запомнил номер и марку машины – старая «Волга» ГАЗ-21 серебристого цвета. Богомолов сильно нервничал.

– Понял, отбой.

Что-то все сегодня нервничали…

Лазаренко купил газету «Комсомольская правда», подался к автомату с газированной водой. Жары не было, но человек нервничал. Он жадно выпил стакан за три копейки, перешел аллею, сел на скамейку, развернул газету, углубился в чтение. Теперь он находился в профиль. Инженер уже не казался таким взвинченным, как десять минут назад. Поднялась женщина, сидевшая на соседней лавочке, стала удаляться, бросив на Кольцова озадаченный взгляд.

Снова включилась радиостанция.

– Вишневский на связи, – донеслось сквозь треск помех. – Вел Голубеву. Смех и грех, Михаил Андреевич. После работы с мужем побежали в ЦУМ. Там была очередь, но они, похоже, шли по предварительной записи. Прибежал сын с дачной тележкой… Купили что-то объемистое, хрупкое, повезли домой со всеми мерами предосторожности. Я спросил в очереди, что это было. Японский столовый сервиз «Фудзияма», плюс наборы хрустальных рюмок и фужеров. Видимо, очередь подошла. Вы бы видели, как они были рады, кроме сына, которому все по барабану. Помог родителям поднять покупку на четвертый этаж и куда-то убежал – видать, к девчонке. Вам не кажется, что это подозрительно? Такой товар… недешевый, в общем.

– Она из кассы взаимопомощи деньги взяла. Знаешь, Григорий, я бы тоже купил… Нормально все, отбой.

Паломничество продолжалось. В эфире появился Вадим Москвин, стал сетовать, что ему опять досталась Мышковец. У этой дамы точно не все дома! Отправилась на такси в дремучую даль: на край города, в Калининский район. Там новые жилые массивы «Родники» и «Снегири» – люди уже живут, но территория еще не облагорожена. Повсюду грязь, все недоделано. Попросила таксиста подождать, сама растворилась в чреве 12-этажного дома. Лифт умчался, а прыгать с такой скоростью Москвин не умеет, поэтому не знает, в какую квартиру она приехала. На выбор – несколько верхних этажей, порядка тридцати квартир. Таксисту заплатила, он ждал в машине возле дома. Пришлось разбудить человека, показать корочки. Водитель полностью проникся. Но по существу ничего не сказал. Вроде к колдуну пассажирка приехала. Молчала всю дорогу, тоскливо смотрела в окно, а когда въехала в район, пробормотала задумчиво: «Ни за что бы не подумала, что здесь живет приличный колдун…»

– Какой колдун, Вадим, проснись, – скрипнул зубами Кольцов. – Колдунов не существует, тем более в нашей стране.

– Он так услышал, – объяснил сотрудник. – Мужчина положительный, в годах. Все понял, обещал на обратном пути разговорить пассажирку. Мышковец отсутствовала недолго, вернулась еще мрачнее. Вышла на Восходе, пошла домой. Таксист дождался меня – я следом катил. Так и не смог разговорить пассажирку. Пытал, что за колдун, но Мышковец замкнулась, попросила не донимать ее расспросами. Снова пустышка, товарищ майор.

– Ладно, подежурь еще часок у ее дома, потом уходи.

В дело вступали мистические силы – только их не хватало для полного комплекта.

Лазаренко убрал газету в кожаный «дипломат» и отправился в путь. Видно, настало время.

Михаил выждал полминуты и пристроился ему в хвост. Лазаренко перебежал трамвайную линию, направился к автобусной остановке. Подошел старенький «ЛиАЗ». Кольцов ускорился, он видел, что инженер вошел в переднюю дверь, и припустил к задней. На носу уже сидели очки с нулевыми диоптриями – не лучшая маскировка, но все же.

Инженер Лазаренко все дальше отдалялся от дома, и это интриговало. Автобус не был забит под завязку, шел по короткому маршруту, но пассажиров хватало. Сзади поднажали, майора вдавили вглубь салона. Он схватился за поручень, скосил глаза. Лазаренко находился на передней площадке, тоже держался за поручень, смотрел в окно. Водитель не спешил, автобус медленно катил по маршруту, подскакивая на неровностях асфальта. Слева остались задворки Оперного театра, чахлый сквер со скрюченными тополями.

– Прокомпостируйте, пожалуйста. – Стоящая рядом девушка в модном шарфике сунула ему билет.

Михаил потянулся к компостеру, проштамповал пронумерованный клочок бумаги. Наличный расчет в общественном транспорте отсутствовал (очевидно, для удобства пассажиров). Билеты продавали в будках на остановках – по шесть копеек за штуку (троллейбусные – по пять). В непробитом виде они считались недействительными. Человек, не успевший купить билет, автоматически становился «зайцем». Теоретически билеты продавал водитель, но дождаться их в набитом салоне было нереально. Граждане, садящиеся в автобус, старались держаться подальше от компостеров: замучаешься пробивать. Фраза «Передайте, пожалуйста» становилась в общественном транспорте самой популярной.

– Спасибо. – Девушка забрала билет и отвернулась.

Проехали еще одну остановку. Лазаренко выходить не собирался. Под курткой завибрировала рация – самое время, конечно. Майор машинально стал нащупывать тумблер, чтобы выключить устройство.

– Ваш билетик, – прозвучало над ухом.

Поездки в общественном транспорте сопрягались с риском. Над душой нависла мясистая дама – контролер. С такой не забалуешь. Проверки в транспорте иногда случались, но почему именно сегодня? Народ выкручивался как умел. Билетик из другого автобуса не годился – каждое транспортное средство оснащалось компостером с уникальным рисунком.

– Ваш билет, говорю, гражданин? – басом повторила дама. – Вы плохо слышите? Будем платить штраф? – она повысила голос.

На них поглядывали люди, на всякий случай помалкивали. Поездка без билета считалась видом спорта – иногда с выплеском адреналина.

Вышел из задумчивости Лазаренко, закрутил головой. Михаил подвинулся – чтобы контролерша его закрыла.

– А вы плохо видите? – процедил Михаил, бегло показывая служебные корочки. Он бы с удовольствием купил билет, крохобором он не был, но – как?

– Что вы мне суете? – разозлилась дама. – А еще такой приличный с виду гражданин! И не стыдно!

Весь автобус был уже в курсе. Вытягивал шею Лазаренко, шушукались и посмеивались остальные пассажиры.

– КГБ… – прошипел на ухо даме Михаил и сунул удостоверение прямо ей в глаза. – Хотите неприятностей, уважаемая?

Работница стушевалась, прекратила нападки. Кажется, прозрела – стала покрываться нехорошими пятнами. Безбилетником Кольцов не являлся, имел право на бесплатный проезд. Какие же бестолковые эти сограждане! Контролерша попятилась, спряталась за девушку в модном шарфике, которая ничего не поняла. Михаил отвернулся.

Поездка продолжалась, на него уже не смотрели. Через минуту он рискнул повернуть голову. Как вовремя! Лазаренко протискивался к выходу в переднюю дверь.

«А сам-то он покупал билет? – мелькнула мысль. – Или проездной у вас, товарищ?»

Похоже, пронесло: объект ничего не заметил. Михаил стал проталкиваться к задней двери. Вынесло потоком: на Центральном парке выходили многие.

Лазаренко не смотрел по сторонам, бодро шагал по тротуару, помахивая «дипломатом». Майор облегченно выдохнул: обошлось. Он выбрал безопасную дистанцию, продолжал работать. Очки на всякий случай не снимал, поднял воротник плаща.

Снова сработала рация:

– Это Швец. Задержался с докладом, товарищ майор, не было ничего интересного. В данный момент Ирина Погодина стоит в очереди в кассу кинотеатра «Победа», собралась на вечерний сеанс. В контакт ни с кем не вступала.

Ну конечно. Днем ранее она разглядывала афиши, сегодня пошла в кино. Ничего интересного.

– Хорошо, следи за ней. Встань в очередь и тоже купи билет.

– Меня и так пропустят, товарищ майор…

– Купи билет, кому сказано. Не обеднеешь. Что показывают?

– «Золото Маккенны», старье американское. Его крутили несколько лет назад; очевидно, не все еще насладились.

Фильм по-своему был неплох. Омар Шариф, Грегори Пек, индейцы, золотоискатели, бандиты, загадочный каньон, набитый пропавшим золотом апачей. В качестве дополнения – обнаженная индианка, прыгающая со скалы в воду…

Швец отключился. Михаил ускорился: Лазаренко пошел в отрыв. Пока помалкивал капитан Некрасов; он пас Штейнберга и в последний раз выходил на связь в 17.30.

То, что Штейнберг опасный тип, уже понятно. Но точно не дурак. После вчерашнего инцидента на Фабричной он не мог не знать, что его пасут. Кто бы ни ударил Кольцова, немца уже известили, иначе никакой он не шпион. Следили для галочки.

Лазаренко вошел в Центральный парк через главный вход. Здесь стояли будки с игральными автоматами, киоски. Разбегались аллеи. Далеко за деревьями возвышалось «чертово колесо». Отдыхающих в парке было немного: все же рабочий день. Деревья и кустарники росли густо, это был настоящий лес.

Лазаренко, не оглядываясь, шел по дорожке. Обернулся только раз, но «топтун» ушел на соседнюю аллею. Инженер забрался в какую-то глушь. Аллея была пуста, здесь имелась лишь одна лавочка. Лазаренко притормозил, стал прохаживаться взад-вперед. Сел, нетерпеливо покачивая ногой.

Михаил ушел с дорожки, приблизился «лесом» и встал за деревом.

Происходящее интриговало. Зацокали каблучки, в прорехах листвы показалась женская фигура – невысокая, худенькая, со стрижеными темными волосами. Короткий плащ был расстегнут. Каблучки застучали чаще. Лазаренко вскочил – и в следующее мгновение мужчина и женщина слились в трепетных объятиях! Они целовались взахлеб, никого не смущаясь (хотя никого и не было), женщина тихо смеялась, а майор госбезопасности за деревом чувствовал себя полностью одураченным!

– Прости, любимый, не могла раньше, правда, не могла… – бормотала женщина. – Мне кажется, Родион начинает что-то подозревать… Еще твой позавчерашний звонок – я кое-как выкрутилась…

– Алиночка, любимая, скоро все закончится… – бормотал Лазаренко, давая волю рукам. – Я расскажу жене, ты расскажешь мужу… Начнем новую жизнь, и гори оно все синим пламенем… Нужно только немного подождать…

В их слиянии было столько страсти, что это завораживало. Любовники не могли оторваться друг от друга, они буквально приклеились, упоенно целовались. Это был не просто роман на стороне – какая-то неуправляемая стихия…

– Куда пойдем, дорогой? У меня так мало времени…

– Пойдем скорее. – Лазаренко оторвался от любовницы, потянул ее за руку. – Здесь недалеко гостиница «Локомотив», можно снять номер на два часа… Вернее, нельзя, но если очень хочется, то можно… – Он нервно засмеялся. – Это неопасно, не волнуйся, пойдем скорее…

Он повлек женщину дальше по дорожке, и вскоре они исчезли. Держать влюбленным свечку острого желания не было. Словно в душу наплевали!

С унылым видом Михаил выбрался на дорожку, пристроился на пустую лавочку. В невольном восхищении покрутил головой. Ай да ГИП! Прямо гип-гип-ура!

В квартире, куда он звонил с остановки, были прописаны некие Родион и Алина Шумилины. Что еще непонятного? Скрываемый от всех страстный роман «примерного семьянина» – и больше ничего. Втюрился со всеми потрохами, без надежды на ремиссию. Просто химия и жизнь. Видимо, бывает и такое (хотя достаточно редко).

Михаил закурил болгарскую сигарету, задумался. Несколько часов псу под хвост. Это нормально, познание истины – процесс долгий и многоэтапный. Но все равно обидно.

Значит, Лазаренко не предатель, можно удалить человека из списка подозреваемых? За адюльтер в СССР пока не судят. Возникал интересный вопрос: мешает ли наличие любовницы участию в шпионских играх? Да, мешает, но это вовсе не значит, что Лазаренко не шпион…

Однако настроение испортилось. Он докурил, поискал глазами урну, не нашел и выбросил окурок под лавку. Можно было возвращаться, позвонить жене и раньше лечь спать…

Заработала рация.

– Товарищ майор, я в кинотеатре, в фойе, – глухо отчитался Швец. – Ирина Погодина здесь, в зал еще не заходила. Сеанс начнется через пять минут. Рядом со мной капитан Некрасов.

– Хорошо, удачного просмотра. Стоп! – Неведомая сила стряхнула майора с лавочки. – Какой еще капитан Некрасов? Он же Штейнберга пасет!

– Вот именно, – ухмыльнулся Швец. – Штейнберг тоже здесь, в кино пришел. Но к Ирине не подходит. Она осматривает картинки в рамочках, а немец в соседнем зале, где вокально-инструментальный ансамбль, мы его отсюда видим. Я, кстати, тоже удивился, когда ко мне подошел Виктор Алексеевич.

– Это точно Штейнберг?

– Обижаете, товарищ майор. Некрасов вел его через весь центр, привел в кинотеатр, отстояли в кассу. Это Штейнберг… или его брат-близнец. Седая голова, усики, серая куртка с капюшоном…

– Подожди, давай уточним. То есть Погодина и Штейнберг независимо друг от друга пришли на сеанс, а сейчас делают вид, что друг друга не знают?

– Все точно. Есть, конечно, незначительная вероятность, что это совпадение. Но крайне маловероятно. Двери открываются, товарищ майор, народ начинает просачиваться в зал. Сегодня не аншлаг, но зрителей хватает…

– Так, следите за ними! Окажутся рядом, будут разговаривать, чем-то обменяются – брать обоих! Сразу, не ждать окончания сеанса! Если кто-то из них уйдет раньше – брать на выходе. Пусть Некрасов вызывает подкрепление. Я скоро буду…

Глава восьмая

Неужели Погодина? Сердце призывно билось, элементарная логика ушла в отгул. Шпионы такие же люди, совершают ошибки, подчас грубые.

Кинозал был заполнен на две трети, во время сеанса никто не выходил, по крайней мере, демонстративно. Погодина и Штейнберг находились в средней части зала, их разделял проход и около десятка зрителей. Фигуранты не общались, друг к другу не подходили. Складывалось ощущение, что они вообще не знакомы.

Ирина Владимировна внимательно наблюдала за действием, реагировала на повороты сюжета, иногда забиралась в сумочку, доставала карамельку и отправляла в рот. Фантики запихивала обратно. Швец сидел сзади, по диагонали, и больше наблюдал за объектом, чем за действием на экране. Погодина вела себя естественно, как любой человек в этом зале.

Капитан Некрасов контролировал Штейнберга и впоследствии божился, что не выпускал его из вида. Пару раз возникали проблемы: кто-то загораживал фигуранта, потом обзор восстанавливался. Швец шепотом выходил на связь, отправлял отчеты.

Теоретически могло совпасть: двое пришли на один сеанс. Показ был ограниченным: кино о похождениях шерифа Маккенны крутили раз в день. Кто не посмотрел в прошлом, имели возможность сделать это в настоящем. Ущелье с золотом благополучно взорвалось, герои поехали домой с набитыми слитками седельными сумками. Пошли финальные титры, народ потянулся к выходу. Свет в зале пока не зажигали. На выход работала только одна дверь – двустворчатая. В зале образовался затор. Долгожданный контакт мог произойти именно в этой давке. Народ пер, не разбирая дороги: терпеливо ждать своей очереди было не в здешних правилах. Люди ругались, молодые люди хулиганского вида отталкивали женщин.

Некрасов и Швец находились в зале, оставаясь на связи. Кольцов и несколько сотрудников дежурили снаружи.

– Черт, я его потерял… – сообщил Некрасов, имея в виду Штейнберга. – А, нет, здесь он, впереди, капюшон нахлобучил…

– Ползем с Погодиной к выходу… – поступила информация от Алексея Швеца. – Она передо мной, в нескольких метрах. Здесь толпа образовалась…

В самый неподходящий момент начался дождь! Выходящие из зала доставали зонты – у кого они имелись. Давка усилилась, народ возмущался. Кому-то отдавили ногу, кому-то чуть не проткнули голову стержнем распахнувшегося зонта.

– Ирина в паре метров от выхода, – доложил Швец, – скоро выйдет…

– Объект приближается к Погодиной, расталкивает людей, – сообщил Некрасов. – Он хочет ее догнать и что-то передать. Плохо видно, почему в зале не включают свет?

А дальше все пошло кувырком. Штейнберг был все ближе к Ирине, прокладывал дорогу. Происходило что-то абсурдное и вряд ли запланированное. Как такую свалку можно запланировать? В толпе вспыхнула драка, возмущалась женщина. Образовалось броуновское движение. Двое застряли в проходе, бились локтями. На улице уже смеркалось: кино шло больше двух часов. В этой суматохе никто не понял, контактировали ли Штейнберг с Погодиной. Немец почему-то выбрался первым, повернул направо, быстро зашагал прочь, опустив голову. Дождь усилился, молотил по капюшону. За ним по сигналу Кольцова устремились двое, но замешкались, стали толкаться: человеческий ручеек не пересыхал. Штейнберга решили задержать. Он мог что-то передать Ирине. Или, наоборот, забрать у нее…

Ирину Погодину нутро кинотеатра выдавило через несколько секунд. Лицо женщины выражало крайнее недовольство. Сущая мелочь, а так испортила настроение. В следующий миг оно испортилось еще больше, когда двое сотрудников взяли ее под руки и вывели из толпы. Паника забилась в красивых глазах. Она вцепилась в сумочку, стала сопротивляться.

– Комитет государственной безопасности, – доступно объяснил сотрудник. – Не сопротивляйтесь, гражданка, этим вы усугубите свое положение.

Ирина обмерла от страха. Три магических слова действовали безотказно. Впрочем, испугаться она должна была в любом случае. «Следите, чтобы ничего не сбросила», – заранее предупредил Кольцов.

Ноги девушки заплелись, ее буквально потащили. За углом ждала машина, задержанную посадили на заднее сиденье, зажали с боков. До управления было несколько минут езды. Кольцов и двое сотрудников сели во вторую машину.

Ехали без мигалок и сирен, не такое уж плотное было движение. Связаться с работниками, погнавшимися за Штейнбергом, пока не могли, да это и не имело значения. Штейнберг не убежит.

Ирину доставили в управление, завели в здание с бокового входа. Она была белее полотна. Пыталась что-то спрашивать, но сопровождающие молчали.

Михаил выждал несколько минут, покурил во дворе. Что-то было не так. Злила абсурдность произошедшего. Сотрудник в коридоре отчитался: вызвали работницу управления, она произвела личный досмотр Погодиной. В сумочке бардак, куча всего, но ничего похожего на шпионскую атрибутику. Выкинуть по дороге ничего не могла – собственными руками не распоряжалась.

В душу закралось разочарование. Но он вошел в комнату для допросов с непроницаемым лицом, подвинул стул к столу, сел, раскрыл папку с пустыми бланками. Ирина, съежившись, исподлобья смотрела по сторонам. Она напоминала испуганного лисенка. Сходила, блин, в кино…

– Это… вы? – она смотрела со страхом, не переигрывала. – Михаил… Андреевич? Мы с вами беседовали…

– Да, я помню, Ирина Владимировна. Майор Кольцов.

– Что происходит, товарищ Кольцов? Меня схватили в кино, посадили в машину, ничего при этом не сказали… – Женщина боролась со страхом, но неубедительно.

– Так было нужно, Ирина Владимировна. Сожалеем, что причинили вам неудобства. Вам знаком этот человек? – он выложил на стол фотографию Штейнберга.

Погодина вытянула шею, облизнула губы:

– Первый раз вижу… Нет, правда. Кто это?

– Данного субъекта зовут Отто Штейнберг. Вам знакомо это имя?

– Да нет же… Звучит как-то… по-немецки.

– Он немец. Сотрудник торгового представительства Федеративной Республики Германии.

– Ну, нет, извините… – Ирина шумно выдохнула. – С иностранцами общаться практически не приходилось…

– «Практически» – это что значит?

– Господи, да что происходит… – она помолчала. – Когда я училась в НЭТИ на РТФ, на потоке с нами проходили обучение молодой человек из Праги и два латыша… Хотя латыши, они…

– …соотечественники, – подсказал Михаил, – в одном государстве живем.

– Да… Карел из Праги пытался за мной ухаживать, но у нас не получилось, вернее, у него не получилось… Он думал, что раз он иностранец, то я упаду к его ногам, отдамся душой и телом… Глупый самоуверенный тип. Он исчез с моего горизонта, мы больше не встречались. К окончанию учебы я уже познакомилась со своим бывшим мужем. Он, слава богу, был русский… Послушайте, Михаил Андреевич, ну в чем дело? Я ничего не понимаю.

– То есть этот господин вам сегодня ничего не передавал. И вы ему ничего не передавали.

– Да нет же, – женщина снова стала нервничать. – Ни сегодня, ни когда-либо еще… Подождите, – до нее дошло, – меня подозревают в шпионаже? Я шпионка?

– Подозревают, – простодушно признался Михаил. – Человек, которого небеспочвенно считают работником иностранной спецслужбы, приходит в тот же кинотеатр, на тот же сеанс, собирается к вам подойти, преодолевая сопротивление толпы…

И в тот же миг он понял, что чуть не заглотил пустышку. Смертельно побледневшая Ирина вдруг стала покрываться пунцовыми пятнами.

– Нет, подождите… Это несправедливо… Я пошла в кино, потому что мне нравится этот фильм… Рядом со мной сидела женщина, с другой стороны никого не было, просто смотрела кино… На галерке шумели молодые люди, пили пиво, смеялись, как дураки, а кроме этого, все было нормально… Господи, – взмолилась Ирина, – это ужасное недоразумение, вы же можете поговорить с этим человеком? – Она кивнула на фотографию. – Пусть объяснит, что мы с ним незнакомы…

Кольцов пристально вглядывался в меняющееся лицо. Сталкиваться со шпионами приходилось часто. Не сказать, что советские оборонные предприятия ими кишели, но все-таки встречались. Эти люди жили в постоянном страхе, шарахались от любого милиционера, зная, что за разоблачением последует расстрел. Отношение к предателям у нас было однозначное.

Встречались и идейные – обосновывали свой выбор ненавистью к «бесчеловечному режиму», но даже эти люди не хотели работать бесплатно. Едва попавшись, они ломались: страх выбирался наружу, выдавал их с потрохами.

Погодина тоже боялась, но это был другой страх – отчаяние, безысходность, ужас того, что не можешь доказать свою невиновность. А этим органам лишь бы посадить человека… Агенты западных разведок за свои услуги получают немало. Звонарь действует не один год. Что у Погодиной за душой? Небольшая квартира, отсутствие личной жизни (с чего бы она тогда одна пошла в кино?), машины нет, одевается скромно, дача только мамина…

Хотя, с другой стороны, кто из фигурантов жирует? Урсулович в своей халупе у цирка? Лазаренко? Голубева? Все живут по средствам, никто не выделяется. Богомолов – лучше всех, но у него и зарплата больше. Именно так должен вести себя нормальный шпион – не выделяться, рассчитывая, что когда-нибудь его переправят за кордон, обезопасят от происков КГБ, и жизнь заиграет яркими красками где-нибудь на Французской Ривьере… Есть и те, кого шантажируют, держат на компромате. Но при чем здесь Погодина?

– Михаил Андреевич, можно вас на минуту? – заглянул в комнату Швец.

– Прошу прощения, Ирина Владимировна, посидите пока.

Погодина не шевелилась, смотрела с трагической миной. Вошел охранник, скромно пристроился в углу. Михаил покинул помещение.

В коридоре растерянно мялись Некрасов и Швец.

– Что у вас?

– Проблемы, товарищ майор, – сокрушенно признался Алексей. – Субъект, которого мы приняли за Штейнберга, оказался не Штейнбергом.

– Серьезно? – Михаил впился в него глазами. – Это рубрика «Свежие анекдоты»? Вы о чем, коллеги?

– Тот мужик в капюшоне, что вышел из зала перед Погодиной… Его догнали за углом… Это был не Штейнберг. Мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, той же комплекции, седой, но другое лицо. Нет усов, но есть очки, и лицо более упитанное, чем у фигуранта… Он удивился, когда ребята его остановили, испугался, когда документы показали. Пришлось извиниться, отпустить…

– Подождите, ничего не понимаю. – Происходило что-то странное. – А где же Штейнберг? Не вы ли хором уверяли, что Штейнберг пришел на тот же сеанс, что и Погодина?

– Это был он, товарищ майор, – уныло подтвердил Некрасов, – своим глазам я доверяю. Вел его от самого дома. А потом он пропал, кинотеатр покинул другой человек – со спины и по одежде похожий на Штейнберга. Мы клюнули на него, а также на Погодину. Штейнбергу ничто не мешало выйти из зала в числе последних – когда наших у входа уже не было. Снял куртку – и вперед. Или воспользовался другой дверью – пробился через бабушек. Получается, что нам снова нечего ему предъявить. Глупая история…

– Почему не задержали субъекта в капюшоне? – разозлился Михаил. – Вы же понимаете, что это не случайный персонаж?

– Сотрудники растерялись, – Некрасов виновато потупился. – Им приказали задержать Штейнберга. А это был не Штейнберг. Парни молодые… Кинулись обратно искать Штейнберга… В общем, не нашли. Погодину уже увезли в управление. Спохватились, побежали за подставным – того и след простыл…

– Хорошо, хоть понимаете, что он подставной, – проворчал Кольцов. – Приметы запомнили?

– Да, конечно, могу описать…

– Что это было, товарищ майор? – спросил Швец. – Обвели вокруг пальца, но зачем? С Погодиной никто не контактировал.

– Что тут непонятного? – Михаил успокоился. Не повезло – бывает. К неудачам следует относиться философски. Не то сейчас время – не расстреляют. – Все просто, коллеги. Нам, олухам царя небесного, подставили Погодину. И мы едва не повелись. Подставили коряво, на авось. До этого подставляли Запольского, но не вышло. Провернули тот же фокус с Погодиной – вдруг пройдет? Окажись Погодина шпионом – разве стали бы с ней сегодня контактировать? Господа резиденты в курсе, что мы следим за фигурантами. Особенно после случая на Фабричной. Штейнберг точно знает, что его пасут. Может, и не видит хвоста, но чувствует: у него чутье, как у волка. Решили проверить, насколько мы умственно неполноценны. Вдруг заглотим блесну? Чем они рисковали? Потереться возле Погодиной – и готово. Штейнбергу и его подельнику предъявить нечего. Ну пришли люди в кино. Возьми мы того, второго – думаю, он бы выкрутился. Лишь бы артист хороший оказался. Не все так просто в этом городе, – заключил Кольцов. – Штейнбергом и Звонарем ряды противника не ограничиваются. Был Романчук, есть кто-то еще, кого мы не знаем… Подстава топорная, но что есть, то есть…

– То есть Погодину вычеркиваем из списка?

– Нет, – майор помялся, – вычеркивать никого не будем. Но сегодняшний инцидент… это просто спектакль.

– Так, может… заглотим блесну? – неуверенно предложил Швец. – Пусть Погодина посидит, настоящий преступник расслабится… Ради дела, товарищ майор.

– Не вариант, – поморщился Михаил. – С тем же успехом можно взять всех шестерых и пытать, пока один не сознается. Ради дела же. Но что-то мне подсказывает, что признается не он один. Такую практику мы уже проходили. Не тот случай, чтобы формально закрыть дело. У Погодиной маленький ребенок. В психбольнице она уже лежала – повторного обострения мы не хотим, верно? Инфаркт у ее матери нам тоже не нужен. Ты готов нести ответственность, Алексей? Продолжаем работать. Нашли тайник на Фабричной, Виктор Алексеевич?

Он вернулся в комнату. Охранник, не говоря ни слова, встал и вышел. Ирина сидела неподвижно. Подняла глаза, в них застыл умоляющий вопрос. Не сказать, что глаза были очень красивые, но внимание привлекали. Не часто он чувствовал себя виноватым, но сегодня был именно тот день.

– Я не шпионка, Михаил Андреевич, – глухо произнесла Ирина. – Не знаю, почему ваша организация так решила, но… я не шпионка, – повторила она. – Не знаю, как это доказать… – Печальные глаза наполнились слезами.

– Вам не нужно это доказывать, Ирина Владимировна. Доказывают и устанавливают вину компетентные органы. На то они и компетентные. Имело место недоразумение. Вас подставили. Примите извинения за необоснованное задержание. Но… такая работа.

– Правда? – Камень свалился с души, она облегченно выдохнула. Румянец заиграл на щеках. И все же заплакала, слезы потекли по лицу. Ирина спохватилась, достала из сумочки платок, стала их вытирать. – Спасибо большое, Михаил Андреевич… – Голос ломался, как у подростка в период взросления. Благодарность была неуместна, но Михаил промолчал. Ирина нервно засмеялась: – Маме расскажу – не поверит.

– Не расскажете, Ирина Владимировна. О том, что сегодня происходило, вы не вправе никому сообщать. Никому, даже маме, это понятно? Придется подписать документ о неразглашении.

– Да, конечно. – Ирина смутилась. – Не буду рассказывать… Подождите, – ее опять что-то забеспокоило. – Вы сказали, что меня подставили, что это значит? Простите, я впервые с этим сталкиваюсь, это необычно… Почему именно я? Это не опасно – для меня и моей семьи?

– Много вопросов, Ирина Владимировна. – Кольцов сухо улыбнулся. – А в этих стенах вопросы задаем мы. Насчет безопасности не беспокойтесь. Вам и вашим близким ничто не угрожает. Ответьте на вопрос: на работе знали, что вы собрались в кино? Если знали, то кто и насколько подробно: название кинотеатра, начало сеанса?

– Я не скрывала. – Ирина замешкалась. – Может, это не патриотично и не по-женски, но я люблю иностранные приключенческие фильмы – про индейцев, про сокровища… Нет, советские фильмы я тоже люблю – «Девятая пуля», «Белое солнце пустыни», «Пропавшая экспедиция»… Ну, понимаете, хочется иногда отвлечься… В моем отделе многие знали, я не скрывала… Голубева Лилия Михайловна посмеялась над несерьезностью моих увлечений, сказала, что лучше бы я дачу купила, а не маялась от безделья. Еще этот странный тип Вениамин Староселов лез с дурацкими расспросами…

– Ну понятно. – Михаил кашлянул. – Еще раз прошу прощения за беспокойство. Скоро освободится машина и вас отвезут домой.

Машина не освободилась. На часах была почти полночь. Ирина Владимировна переминалась с ноги на ногу в вестибюле, снова нервничала. Ей разрешили позвонить домой – она наплела родительнице выдуманную историю про встречу в кинозале со старой знакомой. Поступок своевременный: пожилая женщина уже собиралась звонить в милицию.

Вычеркивать Погодину из списка Кольцов не планировал, но чувствовал, что Ирина непричастна.

Ловить такси можно было до утра. Испытывая странную вину, он позвонил в таксопарк, но нарвался на бездушные короткие гудки.

– Пойдемте, Ирина Владимировна, я провожу вас домой.

Она втянула голову в плечи. Да, это могла быть провокация. Кто знает, что на уме у этих чекистов? Правду о событиях в стране власти тщательно берегли от населения, облекали в эвфемизмы: «перегибы на местах», «головокружение от успехов», «лес рубят – щепки летят». Но что такое 37-й год, население знало хорошо. И какие именно органы отвечали за данные события.

Но идти одной в глухую ночь было еще страшнее. Преступность в стране сокращалась только в отчетах; хулиганство, грабежи и изнасилования по ночам были нормой жизни. А милиция в противодействии криминалу явно не усердствовала.

Погодина попыталась возражать, но делала это неубедительно.

– Хорошо, пойдемте, – наконец решилась она, – давайте наискосок, через «тихий центр». Так быстрее. Но ума не приложу, зачем вам тратить на меня свое время…

Поначалу она молчала, зябко ежилась, пугливо смотрела по сторонам. «Тихий центр» оказался действительно тихим. Здесь отсутствовали предприятия и учреждения, преобладали старые купеческие дома. Застройка была плотной, фонари горели редко – бич современных крупных городов. Темные переулки сменялись узкими улочками, изредка пробегали запоздавшие прохожие.

Скованность проходила, Ирина понемногу разговорилась.

– Мама чуть с ума не сошла – хорошо, что я позвонила… А я еще пошутила перед уходом: приду, мол, поздно, пьяная и не одна. Кое-что, похоже, сбывается… Между прочим, Михаил Андреевич, она сама вчера предложила: погуляй, развейся, сходи в кино; в «Победе» идет твой любимый фильм. А она посидит с Сашкой. Это я к тому, если вы мне не верите…

– Верю, Ирина Владимировна, не ищите доказательства.

Она тихо смеялась: мол, не ожидала такого приключения. Жизнь скучная, однообразная, и вдруг такое. Хорошо хоть не отправляют за 101-й километр…

– Скажите, Михаил Андреевич, вы расстроились, когда поняли, что я не шпионка? – Она еще смущалась, но глаза уже поблескивали в полумраке.

– Не расстроился, Ирина. Приятно обнаружить, что человек, которого ты подозревал, оказался честным. Тем более такая привлекательная женщина.

– Рассказывайте сказки… – она недоверчиво фыркнула. – Теперь вам придется начинать заново. А по поводу привлекательности вы ощутимо загнули… Постойте, не ругайте, что спрашиваю… Значит, в нашем институте есть настоящий шпион, и он среди нас? И я его знаю? – Элементарная истина только сейчас дошла до нее.

Ирина остановилась.

– Совсем не обязательно, это одно из предположений. Органы во всем разберутся, вам лучше не забивать этим голову. Не забывайте, что вы подписали документ о неразглашении. Пойдемте, уже поздно.

– Да, конечно. – Она вышла из оцепенения. – Пойдемте, скоро выйдем на улицу Революции, там будет светлее. Я хожу этой дорогой, когда не нужно в магазин или еще куда-нибудь. Но никогда не ходила так поздно. Даже зимой в седьмом часу вечера на улице много людей…

Ночь была приятная, дул освежающий ветерок. Иногда из-за туч выглядывала луна, отражалась в оставшихся после дождя лужах.

– Можно нескромный вопрос, Ирина? Почему вы одна ходите в кино?

– Потому что у меня нет никого… – она ответила неохотно, после долгой паузы. – Когда появится… мм, молодой человек, буду ходить не одна.

Тема была неприятной, Михаил не настаивал. Ей снова стало неуютно, заговорила о сыне, которому следует уделять больше времени. Он хороший, добрый, учится терпимо, пора готовить ребенка ко взрослой жизни. Через два года ему стукнет четырнадцать, кое-что он тогда сможет делать самостоятельно, по крайней мере, сидеть дома без присмотра.

«Там-то все и начнется», – подумал Кольцов.

Снова в ее словах фигурировала мама – пожилая добродушная женщина, рано лишившаяся мужа и большую часть жизни прожившая в одиночестве. Своего отца Ирина помнила смутно – только детские воспоминания. Мама уже три года как на пенсии, живет в соседнем квартале, может посидеть с Сашкой, если не болеет. В дачный период – сложнее, но они выкручиваются. Зачем-то стала рассказывать, как мама ходила в коопторг, отстояла очередь за мясом, а когда подошла к прилавку, на витрине остались только кости. Не стала ждать, пока нарубят, взяла, что было – для супа сойдет. Так ей еще в нагрузку жил и хвостов накидали…

– Бежите от отношений, Ирина Владимировна? Не мое дело, прошу простить. Просто жалко. Годы идут, молодость не вечна…

Он думал, Ирина замкнется и остаток пути пройдет в молчании. В первую минуту так и было. А потом ее прорвало, она стала говорить. О бывшем муже, с которым познакомилась на последнем курсе электротехнического института – он был уже аспирантом; о какой-то беспощадной и безжалостной любви. Накрыло с головой, прямо нахлобучило. Казалось, с ума сходит. Забеременела Сашкой, женились, хотя мудрая мама сомневалась в долговечности такого союза. Но кто в эти годы слушает маму? Мама всегда неправа! Со скрипом прожили несколько лет, он стал куда-то пропадать, приходил со следами помады, врал в глаза. А она, как дура, любила, надеялась: поутихнет чувство, но ничего подобного, только хуже становилось. Маме грубила, на работе всякая фигня происходила, да еще и сына забросила. Безумие оплетало со всех сторон, ни о чем другом и знать не хотела.

Кольцов деликатно помалкивал. Не к месту вспомнился ГИП Лазаренко, обнимающийся со своей пассией. Тоже «нахлобучило». Город влюбленных какой-то.

– Володя в один прекрасный день хлопнул дверью и ушел… – выдавливала Ирина «признательные показания», – а я довела себя до нервного срыва. Жизнь остановилась, просто пропал смысл. Сейчас понимаю, что все не так, но тогда… Две попытки суицида, последнюю чуть не реализовала – мама вовремя выбила из-под ног табуретку… Тьфу, наоборот, что я говорю… – Ирина надрывно засмеялась. – Прибежала с кухонным ножом и срезала веревку, которую я привязала к крючку для люстры… Знаете, в наших квартирах даже повеситься невозможно – потолок совсем низкий… В общем, билась в истерике, мама вызвала «скорую»… Как я ее тогда возненавидела! Сейчас понимаю, что мама все делала правильно. У нее был знакомый по этой части – меня положили в отдаленную районную больницу, чтобы в городе репутацию не подмочить… Вы же знаете об этом, верно? В институте никто не знает, но для вашей организации ведь нет ничего невозможного? Сохраните, если не трудно, мою тайну, очень прошу вас. Все в прошлом, никаких рецидивов. Подействовала смена обстановки. Осталась легкая печаль, да и шут с ней, – Ирина засмеялась почти без напряжения. – Победила, так сказать, прошлое. Устроилась на работу в «Сибмашпроект» – мои знания и умения оказались востребованными. Живу, не жалуюсь. Владимир живет на севере, с сыном не общается. По слухам, еще одной дурочке разбил сердце, случилась схожая история – с психушкой, прыжками из окон…

– Больше ни с кем так и не познакомились?

– Не монашка я, если вы об этом. Появлялись на горизонте загадочные субъекты… Но, когда загадки разрешались, становилось скучно и даже неприятно. Будем считать, что я в пассивном поиске. – Ирина прыснула.

Впереди возникла лужа – целое море. Хорошо, что не ступили в нее, выглянула луна, предупредила.

– Ну и ну, – пробормотала спутница. Они остановились, озадаченно разглядывая лужу. – А мы сегодня без лодки… Это странный город, Михаил Андреевич, к нему надо привыкнуть. Давайте по поребрику, что ли?

Балансируя, прошли опасный участок. Как истинный джентльмен, Михаил подал ей руку. Ирина спрыгнула на асфальт. Неподалеку светил единственный в округе фонарь.

– Как странно вы изъясняетесь, Ирина, будто коренная жительница Ленинграда. Считал, что только в городе на Неве говорят «поребрик». Как и «парадное» вместо «подъезд».

– Серьезно? – оживилась спутница. – Никогда не задумывалась над этим. «Парадное» у нас не говорят, а «поребрик» и «бордюр» одинаково в ходу. Сегодня говорим так, завтра – эдак. Что вы хотите? Этот город на пятую часть – Ленинград. До войны здесь жили четыреста тысяч населения. В 41-м больше ста тысяч прибыли из Ленинграда вместе с эвакуированными заводами и учреждениями. И далеко не все вернулись назад после снятия блокады. Привыкли, обжились, не захотели обратно на промозглую Балтику. Это повлияло на последующие поколения, вошли в обиход привычки, какие-то выражения…

– Козырь, смотри, какая бикса! – внезапно пробасила темнота, и из темного переулка выступили трое. – Может, познакомимся, время проведем культурно?

– Ну да, бикса ничего, – подтвердил товарищ, – только ухажер при ней.

– Где? – засмеялся третий. – Не вижу. Вот этот, что ли, фраер чистенький? Так он подвинется, в натуре. Подвинешься, а, фраерок?

Михаил тяжело вздохнул. Вот без этого – ну никак. «Пацан, есть двадцать копеек?» – не самая страшная фраза, которую можно услышать в закоулке.

Фонарь был явно не к месту. Такое ощущение, что эти трое витали вокруг него, как мотыльки. Они неторопливо подходили – развязные, пошлые – прямо хозяева ночной жизни.

– Михаил Андреевич, все пропало, надо уходить… – испуганно зашептала Ирина, вцепившись ему в руку. Он чувствовал тепло ее плеча.

– Что бухтишь, милая? – вкрадчиво осведомился хулиган, рослый, с длинными, как у питекантропа, руками. – Не покидайте нас, ладно? Давайте поговорим, помилуемся, для начала вывернем кармашки и сумочку, – закончил он под гогот подельников.

Предъявлять удостоверение было неверным решением. Чекистов боялись, но – днем и трезвые. А сейчас, когда все кошки серы, а мозги затуманены разлитой на троих бормотухой… Лишних слов произносить не хотелось. О чем с ними говорить? Если уж приклеились, не отстанут.

– Послушайте, оставьте нас в покое, – забормотала Ирина, прижимая к груди сумочку. – Мы же вас не трогали? Мой мужчина работает в КГБ, он вас посадит…

Все трое дружно загоготали. Действительно, детский сад. Питекантроп полез к Ирине. Михаил с силой вывернул ему руку – да так, что обоих закружило, и что-то хрустнуло у противника в плечевой сумке. Он завизжал, как недорезанный поросенок, едва не потерял сознание от ужасающей боли. Возможно, майор перестарался, но где тут в темноте грань дозволенного? Он пинком отправил хулигана в лужу, оставшуюся за спиной. Водоем был глубокий – не Байкал, конечно, но точно по голень. Несостоявшийся ухажер не устоял, шлепнулся в воду, взвыл там и заворочался.

Ахнула Ирина, стала пятиться. И правильно: нечего ей делать на острие мужского разговора… Дружки оторопели, но быстро вышли из ступора, бросились в атаку. Тактика нехитрая: один оказался спереди, другой сзади. Тот, что по фронту, что-то выхватил, в свете луны блеснула сталь. Вот и «вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана»…

Сразу не бросился, решил покрасоваться, завертел «пером» перед носом. Значит, не совсем пропащий, непросто ему пырнуть человека. Но учить эту публику стоило – и весьма непосредственно.

Михаил попятился, чуя присутствие чужака за спиной. Быстро глянул через плечо – не ошибся. Нож на всю компанию был один. Так не хотелось пачкаться… Он подцепил бедром того, что лез сзади, перехватил руку. Простейший прием из дзюдо. С толчком перестарался, но так уж вышло. Перед девушкой решил выделаться?

Хулиган ахнул от неожиданности, когда неведомая сила оторвала его от земли. Ноги очертили дугу, небо с землей поменялись местами – парень грохнулся оземь со всей дури четко между Кольцовым и третьим хулиганом, исполняющим ритуальный танец с ножичком. Пострадавший орал так, словно с неба свалился. Видно, ногу сломал в момент приземления. Падать тоже надо уметь! Он извивался, как червяк, верещал.

Обладатель ножа пришел в замешательство, но все же решил атаковать. Словно не видел возникшее перед носом препятствие. Споткнулся, отдавил товарищу руку, наступил на сломанную ногу. Тот заорал так, что, наверное, было слышно в области.

Атакующий пытался дотянуться ножом до противника, бил по воздуху, выкрикивал слова, среди которых литературными были только местоимения. Михаил ударил его по руке – нож отлетел в сторону, упал где-то на газоне. Следующий удар, прямой и сокрушающий, свернул хулигану челюсть.

Давненько майор так не разминался. Профессия предполагала несколько иной разговор с преступниками. Бандит с большой дороги рухнул как подкошенный. Но быстро поднялся, держась за поврежденную скулу, начал пятиться. Кольцов перешагнул через лежащего, схватил хулигана за ворот куртки. Еще один прием из подзабытого дзюдо; тот перевалился через подельника и поленом покатился в лужу, в компанию к первому. Оставалось лишь скромно отойти на газон и наблюдать.

Хулиганы поднимались, оглашая пространство душераздирающими стонами. Уходить им пришлось по воде – фигура чекиста на другом краю «водоема» внушала опасения. Они побрели по луже, пропадая в темноте – у одного перебитая рука висела плетью, у второго с губ сочилась кровь, и целостность зубов вызывала сомнения. Третий ковылял, как инвалид: каждый шаг отдавался болью, и он не стеснялся жалобно выть. Побитая команда растворилась во мраке, затихли берущие за живое звуки.

Патрульный экипаж возник так кстати! Знают, когда приезжать! Взвыла сирена, «УАЗ» с опознавательными знаками городского УВД вывернул из-за угла, подкатил к месту происшествия. Распахнулись дверцы, выскочили двое в фуражках. Света фар и фонаря было достаточно, но включились еще и фонарики. Сирена захлебнулась и заглохла.

– Кто кричал? А ну, ни с места! – выкрикнул старший экипажа, бросаясь к одинокой фигуре в бежевом плаще. Пальцы нервно теребили застежку кобуры.

– Осади, сержант, не в том ты шустрый, – проворчал Кольцов, поднимая отрытое удостоверение. – Комитет государственной безопасности.

На зрение сержант не жаловался, тут же сбавил обороты. Еще один фонарь осветил одинокую женскую фигуру, стоящую в стороне. Ирина окаменела, машинально прижимая к груди сумочку.

– Что случилось, товарищ майор? Так орали, словно резали без наркоза. Мы на улице Революции стояли, сразу примчались…

«Докурили и примчались», – мысленно поправил Михаил. Милиция в этом городе, как и везде, была степенная и неторопливая.

– Кто напал, тот и орал, сержант, – парой фраз он описал создавшуюся ситуацию. – Ушли вон туда, – он показал подбородком. – Если не протянете резину, сможете догнать этих ночных мотыльков. Мобильность у них сегодня – так себе.

– Понял, товарищ майор… – Сержант вернулся к машине. Напарник прыгнул за руль. Заиграла красно-синими огоньками мигалка, «уазик» разрезал лужу и растворился во мраке.

Михаил проводил его глазами, покачал головой. Что-то ему подсказывало, что погоня закончится ничем – что было, в общем-то, в интересах обеих сторон. Мысленно выражаясь (опять испачкался), он подошел к Ирине, которая и не думала шевелиться.

– Да что за день такой… – передернула она плечами, выходя из оцепенения. – Просто убили, Михаил Андреевич, я оторваться не могла… Работники ножа и топора повстречались с рыцарем плаща и кинжала…

Михаил засмеялся. С этой женщиной было интересно. Даже под сильным впечатлением она ухитрялась шутить.

– Все в порядке, Ирина, вы под надежной защитой. Никогда не ходите в темные часы по малоосвещенной местности.

– Я и не хожу… – женщина перевела дыхание. – Не очень жестоко, Михаил Андреевич? Вы им все кости переломали…

– Жестко, Ирина Владимировна – не жестоко. Любишь кататься, люби и саночки возить. Главное, живы. И в следующий раз хорошо подумают, прежде чем выйти на скользкую дорожку. – Он подобрал валяющийся в траве нож, закинул подальше в кусты. – В путь, Ирина. Он у нас сегодня долог и тернист.

Остаток пути они проделали без приключений: мимо Кукольного театра, серой глыбы Дома культура Октябрьской революции, мимо старого городского театра «Красный факел», озаренного светом фонарей. Ирина опять разговорилась, но последние события не прошли даром – она часто озиралась, старалась не отдаляться от спутника. Двор за магазином «Орбита» погружался в темноту. В огромном доме горели только несколько окон – у ярых полуночников.

– Пришли, Михаил Андреевич, это мой подъезд… Спасибо, что довели, дорога действительно была долгая и трудная… Видите, окно горит на пятом этаже? Мама уложила Сашку, а сама меня ждет, книгу читает…

Она не хотела уходить. И майор не хотел. Нормальная майская ночь, не холодно. Женщина стояла совсем близко, мялась в нерешительности. В глазах блуждал огонек – вроде тех, что включают такси, когда машина свободна. Его вдруг потянуло к этой женщине, голова закружилась. Не такое уж холодное сердце оказалось у чекиста…

Ирина перевела дыхание, отстранилась:

– Не стоит этого делать, Михаил Андреевич… как бы ни хотелось… Вы уедете, а мне опять куковать одной… Вы женаты?

– Женат, – признался Кольцов.

– Вот видите… Достаточно на сегодня потрясений.

Стало стыдно. Что за недостойный порыв? Перед глазами возникло миловидное личико Насти. Всякий раз, когда он возвращался из командировок, жена прижималась к нему, вдыхала родной запах, спрашивала на всякий случай: «Ты хорошо себя там вел? Ну ладно…»

– Конечно, Ирина, не стоит, идите к маме и сыну… Вам скоро повезет, найдете свое счастье…

Она приподнялась на цыпочки, быстро чмокнула его в щеку – как бы благодаря за беспокойство, и побежала к подъезду. Открыла дверь, помахала рукой и исчезла.

Михаил вышел из оцепенения. Что это на него нашло? Глухо выражаясь, Кольцов зашагал со двора. На улице Ленина ему здорово повезло. С Комсомольского проспекта выворачивала «Волга» с шашечками. На панели поблескивал зеленый огонек. Водитель среагировал на вскинутую руку. А потом молчал всю дорогу, поняв, что пассажир угрюм и не хочет разговаривать. И названный адрес насторожил водителя. Доставил аккуратно, сверх счетчика не взял, пожелал спокойной ночи и всех благ.

Только в номере гостиницы Михаил расслабился. Полежал на кровати, придвинул телефон. Соединение с Москвой прошло безупречно, голос Насти звучал чисто, хотя и немного дребезжал.

– Ура! – обрадовалась супруга. – Ты долго не звонил.

– Дела, родная. – Хорошо, что она не видит, как он покраснел. – Это авгиевы конюшни, а не работа. Прихожу, валюсь без сил. Что тут со мной может случиться? Обычная бумажная возня, беседы с людьми…

Про конфуз в заброшенном доме он рассказывать не стал. Мужчинам свойственно жаловаться: любят, чтобы их жалели. Но сейчас случай не тот. Про стычку с хулиганами – тоже молчок. Про женские глаза напротив – тем более…

– Ты хорошо там себя ведешь?

– Да.

– Ну ладно… Не буду расспрашивать, ведь твоя работа окутана аурой таинственности…

– У вас-то как? Рассказывай.

– Буднично, Миша. Москва стоит. Отработала, с Валюшей посидела, прослушала истории из жизни детского сада. Не поверишь, там кипят такие же страсти, как у взрослых. Любовь, зависть, ненависть, предательство… Все хорошо, правда. Уборку сделала, с мамой поговорила, поревела на передаче «От всей души». Слушай, – оживилась Настя, – в городе, где ты сейчас находишься, есть кондитерская фабрика, где производят очень вкусные конфеты. Так и называется: «Н-ская шоколадная фабрика». Больше ничего не надо, а вот конфет привези… если сможешь достать.

– Вкуснее московских? – не поверил Кольцов. – Откуда известно?

– Я не раскрываю свои источники. Люди ели, остались довольны. Непонятно, как им это удается. Видимо, шаманов подключают. В магазине, понятно, не купишь: продукция идет на экспорт и еще куда-то. Но добыть со связями можно. У тебя же есть связи?

– Еще какие! – улыбнулся Михаил. – Проведу расследование, подключу влиятельных лиц и обязательно достану. Все, Настеныш, закругляемся, спать хочу…

Глава девятая

Планерка началась в девять утра. На календаре 21 мая, четверг. Пять суток группа работала в Сибири, а ситуация только усугублялась. Зевал Москвин, прикрывая рот кулаком. Остальные сидели смирно, ждали указаний. О том, что их начальник накануне провожал подозреваемую, знали все, но деликатно помалкивали, хотя вопросы напрашивались сами собой.

– Так что вчера было, товарищ майор? – не выдержал Швец.

– Погодину подставляли, – лаконично объяснил Михаил, – сработали грубо, ничего не вышло.

– А может, так и задумывали, товарищ майор? – осторожно предположил Вишневский. – А мы, такие умные, раскрыли их замысел. Погодина ведь теперь вне подозрений?

– Погодина там же, где была, – успокоил Кольцов, – но не забываем, что, кроме Погодиной, есть и другие фигуранты. Например, Лазаренко, наш примерный семьянин, у которого страстный роман на стороне. Этим объясняется нервозность и нелогичность его поступков. Но этим же фактом он может прикрывать что-то более греховное. Докладывай, Виктор Алексеевич, вижу: есть, что сказать.

– Да, две новости, – кивнул капитан Некрасов. – Хотя и сомневаюсь в их прикладной ценности. Обнаружен тайник в заброшенном доме на Фабричной. Он находится в стене под лестницей, добраться до него элементарно – если знаешь, где он. «Карман» в стене, прикрытый лохмотьями утеплителя. Тайник, естественно, пуст. Дежурит наш человек, но вряд ли кто-то придет. Специалисты проверили стену и «карман» на отпечатки пальцев. Парочку нашли, в данный момент их проверяют. Сомневаюсь в результате. Человек из нашего круга в тот дом не пойдет. Можете представить, чтобы кто-то из этих людей лазил по аварийным домам, в грязи и антисанитарии? Богомолов, например, или та же ваша Погодина?

– Моя? – Михаил нахмурился.

– Виноват, вырвалось. Считаю, действовал невыявленный подручный, отпечатков которого в милицейской базе нет. Сейчас эти «пальчики» сверяются с теми, что есть в личных делах фигурантов. Вторая новость: определен номер, на который из телефонной будки на Красном проспекте звонил Штейнберг. Есть адрес, по которому зарегистрирован данный номер. Это один из жилых домов на улице Космической. Левый берег, район площади Маркса. Квартиросъемщик – некий Золотарев Вадим Спиридонович.

– Так чего ты молчал? – Михаил резко поднялся. – Надо ехать!

– Тут дело такое… – капитан смущенно кашлянул. – Может, ошибка, не знаю… Мы пробили этого гражданина. Золотарев – запойный пьяница. Живет один, жену и детей давно растерял. Посетителей принимает редко, и можно догадаться каких. Пьет на пенсию, которую получает третий год. У человека больная нога, он сильно хромает, вряд ли он ходит на длинные дистанции и лазит по развалинам. До пенсии работал слесарем в НИИ «Аппарат» – это комплекс закрытых зданий недалеко от площади Ленина. Вспомните Гошу из «Москва слезам не верит» – тот работал в схожей организации. Но Гоша был положительным персонажем, а этот… в общем, бирюк, бухарик и мизантроп. Хотя в лучшие годы был мастером на все руки.

– А такая красивая фамилия, – вздохнул Москвин.

– О, мы не знаем, кто такой золотарь? – встрепенулся эрудированный Гриша Вишневский.

– А кто такой золотарь? – не понял Вадик. – Специалист по золоту…

– …а также по уборке выгребных ям и общественных туалетов. Ассенизатор тоже красивое слово, веет от него чем-то весенним, да?

– Да иди ты, – насупился Москвин.

– Подождите, Виктор Алексеевич, – подал голос Славин. – «Аппарат» – это же оборонное предприятие?

– И что с того? – пожал плечами Некрасов. – В нашем городе каждое второе предприятие – оборонное. А в каждом первом – закрытые цеха, где производят секретную продукцию. Это ничего не значит. Золотарев давно пропил свои знания. Да и что мог знать обычный слесарь? Производство нестандартных изделий, каждое из которых не несет в себе никакой информации. Зачем этому странному персонажу звонил Штейнберг? Ошибся номером и проговорил с незнакомым человеком несколько минут? Бред.

– Может, есть договоренность позвать кого-то из соседей? – начал фантазировать Москвин.

– Все равно надо ехать, – вновь заторопился Кольцов, – пусть сам расскажет.

Двор был тихий, уютный, с трех сторон окруженный типовыми кирпичными пятиэтажками. С четвертой стороны двор подпирала газораздаточная станция. Пейзаж портили изуродованные деревья: от старых тополей остались лишь двухметровые обрубки.

«Деревья спилили, стало некому поглощать углекислый газ», – почему-то подумал Кольцов.

Группа устремилась в подъезд, взволновав мирно отдыхающих на лавочке старушек. Золотарев проживал на третьем этаже, за обитой рваным дерматином дверью. Звонок не работал. На стук никто не отозвался. Снова постучали – бесполезно.

– Так и будем тут мяться как погорельцы? – проворчал Славин. – Он нам до Нового года не откроет, даже если дома.

Справа за соседской дверью раздался шорох: кто-то подглядывал в дверной глазок. Михаил приставил к глазку удостоверение и внятно произнес три «заветные» буквы, добавив:

– Откройте, пожалуйста.

Дверь, подумав, приоткрылась, показался острый нос, украшенный бородавкой.

– Ваш сосед дома? – строго спросил Кольцов.

– А мне откудова знать? – ответствовала пожилая женщина. – Я его не сторожу… Вадька обычно дома, куда ему ходить? Напьется, мычит что-то. Он вообще тихий, почти не дебоширит… А что он натворил-то?

Вопрос был интересный. Снова постучали. Некрасов отбил кулак о ржавую заклепку, глухо выругался. Потом задумался, подергал дверь. Она непрочно сидела в створе. Капитан извлек из кармана перочинный ножик, отогнул тонкое шило, потянул на себя дверь и просунул инструмент в щель. Провел вниз, вверх, во что-то уперся – видимо, в крючок. Резко ударил – и крючок, звякнув, выскочил из скобы. Дверь приоткрылась. Некрасов вопросительно уставился на майора:

– Входим, Михаил Андреевич?

– Ну нет, мнемся дальше. Чего спрашиваешь? Надеюсь, не пальнет он в нас из берданки?

– Нет у него никакой берданки, – скрипнуло за полуоткрытой дверью, – ножи есть, но все тупые…

– Благодарим, гражданка, за содействие, – буркнул Кольцов. – Дверь закройте, сидите дома и ждите, пока мы не придем.

Квартира была неплохая, во всяком случае, имела вместительную прихожую, две полноценные комнаты и просторную кухню. Но состояние жилплощади было ужасающим. Обои отваливались, с потолка свисала штукатурка. Дверь на балкон была завалена мусором: туда, похоже, не выходили. Мебели в квартире остался самый минимум: шкаф, колченогий стол, стулья. Сохранились книжные полки и даже книги – старые, потрепанные. Искать среди них «Моральный кодекс строителя коммунизма», видимо, не стоило. В дальней комнате вплотную к стене стояла софа. Из развлечений – пыльная радиола на подоконнике, старый черно-белый телевизор.

Мужчина в трико и тельняшке лежал на софе, разбросав в стороны руки. Запах в помещении стоял убойный – впрочем, не трупный. Такую вонь производят, как правило, живые. Помещение давно не проветривали. Под софой – консервная банка с окурками, под окном – живописная галерея пустых бутылок.

«Я так и знал», – с досадой подумал Кольцов.

Лицо лежащего на софе человека было спокойным, глаза закрыты, но впечатление живого он не производил. Субъекту явно перевалило за шестьдесят. Плюс сложный образ жизни – это еще десяток лет сверху. Морщинистое лицо отливало синевой, но это ничего не значило – таким оно могло быть и при жизни.

Алексей Швец склонился над телом, приподнял веко:

– Мертв.

– Вообще мертв? – насторожился Вадим Москвин.

– Вообще мертв, – подтвердил Алексей. – Отдал богу душу твой тезка. Допился. Возможно, давление резко упало. Какое удивительное совпадение.

– Как-то он не взволнован тем, что умер, – Гриша Вишневский озадаченно почесал переносицу. – Лицо спокойное, я бы даже сказал, умиротворенное.

– Трупного запаха практически нет, – подметил Швец, озирая обстановку. – Но и свежим наш друг не выглядит. Умер вечером или ночью. Эксперт точнее скажет, но примерно так.

«В то время, когда я гулял с Погодиной», – подумал Михаил.

– Его рвало в ванной, – сообщил из глубины квартиры Славин. – Весь унитаз залил, уже высохло. Мазила…

– Удивительно, но вроде сам откинулся, – пожал плечами Швец. – Дверь изнутри была заперта на крючок. А окна и балкон сто лет не открывались. Не любил гражданин свежий воздух. – Швец двумя пальцами поднял бутылку, стоящую у кровати. Бесхитростное изделие – водка «Русская», правда, этикетка приклеена как-то криво. В бутылке оставалась примерно треть. Швец осторожно поднес ее к носу, понюхал и поморщился.

– Ты еще попробуй, – посоветовал Кольцов. – Поставь на место, пусть эксперты работают.

Сотрудники потянулись в зал. Не та картина, чтобы наслаждаться. Славин полез в книжную полку, что-то с интересом перебирал, разглядывал.

– Что ты там нашел? – проворчал Михаил. – Бухгалтерию резидента?

– Книги, Михаил Андреевич, представляете? Непроста, видать, судьба резидента. Был приличным человеком, читал интересные книги. «Посол урус-шайтана» Владимира Малика, Беляев, Алексей Толстой, даже «Двадцать лет спустя» лохматого года издания…

– Не поверишь, Николай, – ухмыльнулся Некрасов, – все опустившиеся люди некогда вели праведный образ жизни, во всяком случае, большинство. Кого-то женщины довели, других гибель близких или еще какие напасти… Объясните, Михаил Андреевич, за каким, извиняюсь, хреном Штейнберг звонил этому персонажу? Ошибка исключается: на АТС проверили и перепроверили.

– Понятия не имею.

– Как сказала бы моя дочь: «Маразм крепчал, и танки наши гнулись», – хмыкнул Швец.

– Вы пока пофантазируйте, а я милицию приглашу, – сказал Кольцов.

От былой роскоши у квартиросъемщика остался только телефон. Аппарат находился в прихожей на ветхой тумбочке – старый, перевязанный изолентой. К удивлению, он работал, в трубке раздавались гудки.

Михаил сначала не поверил, нажал на рычаг, отпустил. Снова пошли гудки, теперь уже короткие. Маразм действительно крепчал. Что-то щелкнуло в голове, но как-то тихо и неопределенно. Майор набрал осевшие в голове цифры, дождался, пока ответят.

– Комитет государственной безопасности беспокоит, майор Кольцов. Демакова мне. – Нужный товарищ оказался неподалеку, быстро взял трубку. – Приветствую, товарищ старший лейтенант. Соскучился по настоящей работе? Бросай свои дела и дуй к нам – с операми и криминалистами. Подозреваю, убийство, хотя и достаточно хитрое.

Гриша Вишневский привел пожилую особу из соседней квартиры. Пенсионерка пугливо озиралась, втягивала голову в плечи. К покойнику подходить не стала, только посмотрела.

– Да не тыкайте вы в него, – пробормотала старушка. – Он это, Вадька Золотарев, кто еще… Отмучилась грешная душа наконец-то… – Соседка безбоязненно перекрестилась, потом вышла из комнаты…

Опергруппа прибыла через полчаса – практически рекорд. Опера недоуменно пожимали плечами: дело житейское, зачем нас построили? Один неловко пошутил:

– Неважно гражданин выглядит, к врачу бы обратиться.

Но Демаков в задачу вник, понятливо кивнул: отработаем, товарищ майор.

Группа в полном составе вернулась в управление. В течение дня работали по фигурантам, добывали недостающие звенья в информационной цепи. Старший лейтенант Демаков отчитался только вечером по телефону.

– Сделали, что могли, товарищ майор. Смерть действительно подозрительная. Но имелся ли злой умысел, сказать трудно. Золотарев отравился, в бутылке из-под водки – разведенный метиловый спирт.

– Ну что ж, предположение подтвердилось… Как-то тихо он умер, нет?

– Не сказал бы, товарищ майор. Типичные симптомы от приема метанола внутрь. Там же не чистый спирт – его развели. Выхлебал стакан – ничего. Повторил – началось. Всю ванную забрызгал. Потом, видать, легче стало, вернулся в комнату, еще махнул полстакана. Сам не понял, что произошло. Остановись на достигнутом – мог выжить, но эта публика не из таких. Пока не допьют, не успокоятся. Но допить уже не смог, снова побежал к унитазу – вырвало, живот скрутило, потом это самое… психомоторное возбуждение – так медики говорят: голова сильно закружилась. Покуролесил, до софы дополз. А далее картина поменялась: возбуждение сменилось заторможенностью, слабостью, зрение поплыло, дышать стало трудно, а тут и сердечно-сосудистая недостаточность подтянулась… В общем, умер не в конвульсиях, особо не мучился – все же пьяный был, возможно, привиделось перед смертью что-то приятное, поэтому и лицо такое спокойное…

– Где он взял метанол? Раньше такого не случалось: пил бурду, но на этиловом спирте – судя по тому, что дожил до наших дней. В городе действует подпольный цех по розливу метанола?

– Пару лет назад накрыли, товарищ майор. Быстро поступил сигнал, отравились немногие. Это тяжкое преступление, умышленное убийство. На такое цеховики не пойдут: статья однозначно расстрельная. Левак по черному рынку гуляет, но левак съедобный. То есть если кто-то всучил Золотареву бутылку, то это адресно, именно для него. Метанол добыть несложно, он применяется в промышленном производстве. Установлено, что вчера вечером Золотарев выходил из дома: сдавал бутылки.

– Но в доме целая галерея…

– Значит, было больше. За раз все не сдал. Его видел работник в пункте приема стеклотары. Затем, уже облегчившись, Золотарев заглянул в местный сквер. Люди видели, как он оттуда выходил. Но встречался ли с кем, неизвестно. Скорее всего – да, в сетке что-то булькало, завернутое в газету. С этой же ношей его видели старушки у подъезда. Золотарев был возбужден, в приподнятом настроении, даже поздоровался с соседками. Похоже, в сквере получил бутылку. Опросили весь район – никто не видел, с кем он встречался. Идеальное убийство, товарищ майор. Вопрос: зачем?

– Тебя не удивил функционирующий в квартире телефон?

– Еще как удивил. Я вам больше скажу: Золотарев исправно оплачивал все коммунальные услуги, не только телефон. Приходил в кассу ЖЭУ каждый месяц и оплачивал. Словно подбрасывал ему кто-то на безбедную жизнь. С продуктами в доме, конечно, швах, но алкоголикам этого и не надо: необходимые калории они получают с водкой. Хлебушка с луком пожуют – и достаточно. Тип вообще был странный. Запойный, опустившийся, но не буйный, не сквернослов, не сидел никогда, то есть угрозы обществу не представлял. Получал пенсию – небольшую, но все же. Участковый по этой причине ему не докучал – удивился даже, когда мы про него спросили. Абсолютно тихий бесконфликтный тип. Не интеллигент, но спокойный. Напьется и спит себе, телевизор никогда громко не включал. Привлечь за тунеядство невозможно: пенсионер уже. В квартире, кстати, нашли кучу грамот с работы. Толковый был слесарь. Гости не приходили – даже ему подобные, выпивать предпочитал в одиночестве. Опросили жильцов, соседей во дворе – народ пожимает плечами, многие даже не в курсе, что был такой жилец.

– Но именно ему звонил опасный тип, которого мы пасем. Есть соображения?

– Просил к телефону кого-то из соседей? И за это получал деньги?

– Бледная версия, но другой пока нет. Видели, как он выходит из квартиры, названивает соседям? Третий этаж, люди ходят туда-сюда, его бы непременно засекли. Было такое?

– Вроде нет, товарищ майор…

– Вот и я о том. Но допустим. Опасный тип просил позвать к телефону кого-то из соседей. Очевидно, по площадке. Может, выше или ниже, но это маловероятно. Что выяснили по жильцам, Демаков?

– Отработали весь подъезд, товарищ майор. В нем пятнадцать квартир. На площадке третьего этажа, помимо Золотарева, проживает одинокая пожилая женщина – думаю, вы ее видели. Восемь лет на пенсии. Третья квартира пустует. Хозяева перебрались в Полтаву. Одно время жила их племянница, потом съехала. Квартира закрыта на два замка уже два месяца. Коврик под дверью оброс пылью, на него не ступала нога человека. Этажом ниже – сплошные пенсионеры, словно сговорились. Дряхлая семейная пара – мужчина с больной психикой и полуслепая, но хорошо слышащая бабушка. Внизу – инвалид, девушка-студентка и еще одна пустая квартира. Выше Золотарева – работник прокуратуры низшего звена (квартира телефонизирована), молодая пара с грудным младенцем и одинокая работница текстильной фабрики – страшная, как первородный грех, – не удержался от ремарки Демаков. – На пятом этаже тоже сплошные пенсионеры. Бывший тренер клуба «Динамо», школьный учитель истории и отставной козы барабанщик… в смысле, бывший музыкант военного оркестра. Есть из чего выбрать, товарищ майор? Кто вам больше нравится? Лично мне – глухой дед, который по литаврам всю жизнь стучал…

– Вот слушаю тебя, Демаков, и не могу избавиться от мысли, что ты издеваешься, – вздохнул Кольцов. – Дом полностью телефонизирован?

– Шутите, товарищ майор? Это не Москва, здесь телефоны, мягко говоря, не у каждого. Скажу точнее: только в каждом четвертом жилище. В центре этот показатель выше, на дальних окраинах – вообще стремится к нулю. Новые номера подключают, но и население растет. В подъезде Золотарева телефоны есть только в трех квартирах: у прокурора, самого Золотарева и у барабанщика… в смысле, литавриста.

– Хорошо. Спасибо, Демаков, не пропадай.

Время бездарно уходило, дело обрастало новыми трупами, но с места не двигалось. Начальство в Москве пока терпело, ежедневно выслушивало отчеты и брало на заметку. Применять кардинальные меры пока не решались, все же сталинские времена канули в Лету, да и не всем они нравились. Но этим могло закончиться.

«Аресты невиновных и расстрелы непричастных», – метко выразился Швец.

Задержать всех фигурантов, включая директора и начальника первого отдела, обыскать жилища. Какой аппаратурой пользуется Звонарь? Миниатюрные фотокамеры «Пентакс», «Минокс», что еще? «Минокс» не столь миниатюрен, но легко помещается в кармане или, скажем, в женской сумочке. Пронести устройство в институт – дело техники. Вахтеры работают по инструкциям, но система безопасности архаична и несовершенна, ее можно обойти. Звонарь – в доску свой, никому и в голову не придет, что он способен преступить закон. Где он хранит аппаратуру, которой регулярно пользуется? Вывод очевиден: дома. Или на даче, но дачу тоже можно обыскать. Где еще? Остальные места ненадежны, трудности с извлечением, наличие посторонних.

Это только на первый взгляд кажется, что небольшой предмет можно надежно спрятать. В реальности не так. Лучший способ – дома, с привлечением фантазии. Но у спецслужб наработан богатый опыт, в том числе и по таким «фантазерам». Теория вероятности в таких вещах, как правило, не подводит. Но пойти сейчас на кардинальные меры – значит вызвать цепную реакцию с непредсказуемыми последствиями…

Очередное совещание состоялось вечером в пятницу. Часовая стрелка перевалила за 21.00. «Топтуны» устали – вытянули ноги, пили чай, курили.

– Ну и как наша мышка-наружка, товарищи офицеры? – поинтересовался Михаил. Весь вечер он провел в управлении, впитывал поступающую информацию. – Есть чем похвастаться?

Ирина Погодина ничем не отличилась. С утра пришла на работу, никуда не отлучалась. Но рабочий процесс не заладился: постоянно погружалась в задумчивость, меланхолично смотрела в окно.

«Обороноспособность страны в опасности», – подумал Михаил.

О чем или о ком она там думала? В кино после работы Ирина не пошла – хватило прошлого раза. Побежала домой, но окольной дорогой – через людные места. Сидит дома – иных сведений от местных «топтунов» не поступало.

Лазаренко в течение рабочего дня был строг и принципиален. Сделал внушение ряду сотрудников за нерадивость, повздорил по текущему вопросу с Лилией Михайловной Голубевой. Победила дружба, но это было, скорее, перемирие, а не мир. Враждующие стороны разошлись, весьма недовольные друг другом.

«Будут копить аргументы для будущих сражений», – подумал Кольцов.

После работы главный инженер отправился домой, никому не звонил, в контакты не вступал. Дома он пробыл от силы минут двадцать. Потом вышел – расстроенный, подавленный, сделал круг вокруг собственного дома. «Вел себя странно, но в допуске», – оригинально высказался следивший за ним товарищ. Нагулявшись, вернулся в квартиру. Сотрудник стоял у двери, слышал женские крики, но слов не понимал: стены в доме толстые и дверь усиленная. Ссора продолжалась недолго, потом настала тишина, лишь иногда кто-то всхлипывал. Город влюбленных жил своей нескучной жизнью.

А дальше начиналось интересное. Во-первых, исчез с радаров Штейнберг…

– Это как? – встрепенулся Кольцов.

– Понял, что за ним следят, – уныло сообщил Некрасов, – решил перестраховаться. Вошел в ЦУМ, поплутал по отделам, а когда у сотрудника закружилась голова, бесследно пропал. Там бесчисленное множество закутков, лестниц и сквозных переходов. С такой задачкой и школьник справится. Сотрудник бросился на улицу, но куда там. Из здания три выхода, и все сегодня работали.

– Обидно, товарищ майор, – заключил Некрасов, – работник получил внушение, но его вины в случившемся нет, он столкнулся с неодолимым препятствием. Если Штейнберг так себя вел, значит, ему есть что скрывать…

Начальника первого отдела Урсуловича вели, как обычно, по улице Советской. Несколько раз он проверялся – видимо, спина чесалась. На перекрестке с Гоголя снова замешкался, затем решился, пошел прямо, вместо того чтобы свернуть домой, надвинул на глаза кепку… и свернул в церковную калитку. Церковь Вознесения находится в центре города, между цирком и Красным проспектом, она рабочая, поскольку в Союзе верующих не преследуют.

Сотрудник последовал за Урсуловичем и слился с немногочисленной группой верующих граждан, состоящей, в основном, из пожилых женщин. Урсулович вел себя неуверенно, колебался на входе, но все же вошел, стащив кепку. Внутри он словно переменился: лицо разгладилось, на щеках заиграл румянец. Сначала просто стоял, потом стал бродить, постоял у алтаря, купил свечки. Перекинулся парой слов со служителем, поставил одну свечку за здравие, другую за упокой. Стал молиться перед иконой Богородицы – нерешительно, неумело, но потом вошел во вкус и только что поклоны не отбивал. При этом он что-то шептал. Потом еще постоял, вдыхая запах оплавленного воска. Вышел из церкви весь перерожденный, перебежал дорогу по светофору, отправился домой с гордо поднятой головой…

– О чем он говорил со служителем?

– Сотрудник не слышал. Видимо, спрашивал, кому и как ставить свечку. Опыта-то нет.

– Куда мы катимся? – покачал головой Швец. – Начальник первого отдела серьезного предприятия посещает церковь и молится как безграмотная старуха… Нужно доложить наверх. Таким персонажам не место на ответственных должностях. Пусть разбираются соответствующие товарищи.

– Урсулович сына потерял в Афганистане, – напомнил Михаил. – Поди разберись, что на душе у человека…

– Вот именно, – сказал Некрасов, – что-то натворил и побежал грехи отмаливать. Даже догадываюсь, что он натворил… Мог сломаться после смерти сына, дать слабину и связаться с нашими врагами. Он ведь буквально сидит на секретных материалах. Шпиономанией не страдаю, товарищ майор, но это крайне подозрительно. Даже если Урсулович непричастен, его надо брать на заметку. Подобные личности всегда в шаге от края…

– Вы еще про Богомолова не знаете, – подал голос Славин. – Вот это точно ни в какие ворота…

Следующая история была не менее увлекательной. Глеб Илларионович менялся на глазах. Это сказывалось даже на работе: он пропустил совещание, забыл связаться с министерством. В прошлый раз, когда он загадочно пропал, сотрудник не успел среагировать, но запомнил номер машины, которая увезла директора. В этом направлении и продолжили работу. Выяснили, кому принадлежит машина. Оказалось, бухгалтеру треста столовых, расположенного в Октябрьском районе. Стали прощупывать обстановку и обнаружили, что под прикрытием чиновников районной администрации, торговых работников и тамошнего отделения милиции несколько лет действует подпольный катран! Вход для особо проверенных, то есть – своих. Люди там играют в покер и проигрывают крупные суммы. Заманивают небольшими выигрышами, подсаживают на игру, и все – человек пропал, попал в долговую яму. Не все, конечно, есть везунчики: посещают заведение годами, приятно проводят время, общаются с интересными людьми. Глеб Илларионович был таким же, но однажды не повезло: проигрался заезжему гастролеру. Влез в долги – и покатилось. Зарплаты не хватает. Втихую от жены продал кооперативный гараж, и все равно оказалось мало. В данный момент кредиторы не зверствуют, но расплачиваться надо…

– Ничего себе, – схватился за голову Михаил. – И таким людям мы доверяем оборону нашего государства?

– Ну, бывает, – осторожно заметил Вишневский, – все не без греха. Пусть бросят камень в того, кто безгрешен…

– В тебя, например, – хмыкнул Швец, – цитирующего Библию.

– Или в тебя, – парировал Григорий, – знающего, что я цитирую Библию.

– Так, хватит, – оборвал Кольцов. – Ситуация серьезная. Это не Урсулович с его новым увлечением. Человек посещает катран – ладно, это не по нашей линии. Попал в кабалу, отчаялся, находится на грани безысходности. Невыплата долгов – страшный грех, за него наказывают безжалостно. А если специально обчистили, а потом предложили поработать на одну из западных разведок? Хороший способ рассчитаться с долгами и заработать дополнительно. Наблюдение за Богомоловым надо продолжать. Надеюсь, катран не прикрыли?

– Решили не спешить, товарищ майор, – сказал Некрасов. – Дело не только в Богомолове. Заведение посещают интересные лица: люди из криминального мира, работники райисполкома и даже райкома, засветился замначальника районного управления МВД… Будут собирать информацию, уж больно интересная лавочка.

– Отлично. – кивнул Михаил. – Что еще? Удивите меня, товарищи.

Странные дела на этом не обрывались. Поведение Галины Сергеевны Мышковец продолжало интриговать. Услугами такси в этот вечер она не пользовалась, вернее, пользовалась услугами стоящего такси. С работы ушла на нервах, привычно поругалась перед уходом. Двинулась к площади Ленина, но передумала, обошла старинное здание купеческого собрания напротив Городского совета, посидела на лавочке. Женщина волновалась. Затем все же добралась до площади Ленина, постояла у Госбанка, перешла дорогу к гостинице «Центральной» – таким образом, что чуть не попала под грузовой ЗИЛ. Была не в себе – растеряна, расстроена.

У ресторана, находящегося в том же здании, стояли машины. Кто-то приоткрыл дверцу, окликнул. Мышковец забралась на заднее сиденье. Но машина не поехала. Напротив, водитель вышел, походил по тротуару, покурил, пристроился к очереди в киоск «Союзпечати», там народ расхватывал «вечерку».

В машине был кто-то еще. Сотрудник пытался его рассмотреть, но такси стояло таким образом, что виднелись лишь невнятные силуэты на заднем сиденье. И окна были не очень чистые. Беседа продолжалась минут десять-двенадцать. Мышковец вышла из машины белая, как смерть, ноги подкашивались. Такое ощущение, что она забыла, кто она такая. Но потом справилась с собой, сориентировалась в пространстве и двинулась к Первомайскому скверу.

Сотрудник растерялся: за кем следить? Подошел водитель с газетой, сел за руль – и вопрос решился сам собой. Такси развернулось и стало выезжать на Вокзальную магистраль. Номер сотрудник, естественно, запомнил, побежал за Мышковец. Та блуждала, как сомнамбула, долго сидела на скамейке, глядела в пространство. Потом пошла на остановку у театра Юного зрителя, села в троллейбус. Дальше ничего интересного: вышла на Восходе, отправилась домой. Немного успокоилась, но все равно была подавлена.

– Завтра выясним, с кем она сидела в машине, – сказал Некрасов. – Быть не может, чтобы таксист не запомнил клиента. Могли бы сегодня, но не успеем, в этом городе восемь таксопарков.

– То есть можно выбирать любого, – пробормотал Кольцов. – Все подходят на роль Звонаря. Будет мило, если выяснится, что в такси сидел Штейнберг. За сим все, товарищи офицеры? Голубева, как всегда, вне подозрений?

– Вроде бы так, – сделал интересное лицо Славин. – Жизнь по заведенному распорядку. Но сегодня сорвалась с работы, побежала домой. Выяснилось следующее. Сын с приятелем затеяли мушкетерский бой на кленовых ветках. Сын оказался ловчее, проткнул товарищу глаз. Тут же позвонил на работу матери. Та примчалась, отпрыска оставила дома, схватила его приятеля за шкирку и повезла в больницу. У того матери дома не оказалось, дозвониться не смогли. Обошлось, наложили повязку, сказали, что глаз целый. Но пройдет не скоро. До выпускного точно не пройдет. Она взяла такси, отвезла пострадавшего домой.

– Прямо мать Тереза, – удивился Кольцов.

– Да нет. Потом она забежала домой, всыпала своему так, что стены тряслись, нашему сотруднику пришлось спуститься на этаж, чтобы не оглохнуть. Побежала на работу, оттуда позвонила сыну и еще добавила. Наш агент Староселов все слышал.

– Вечером, поди, и ремня дала. Бедный юноша, – пробормотал Кольцов. – Не хочет взрослеть наше подрастающее поколение. Ладно хоть не на мечах дрались. А что не так? Все живы. Дети доводят так, что никаким шпионам не снилось.

– С этим все нормально, товарищ майор, дело в другом. У Голубевой дача в Матвеевке.

– Знакомое слово, – нахмурился Михаил.

– Дачный кооператив «Волна», где Штейнберг прикончил Романчука. Помните гражданку Тобольскую? У Голубевой дача прямо за ней, через два участка. И в тот день – уже проверили – семья находилась на даче. Завтра суббота, снова поедут.

– И что это значит? – спросил Михаил, переваривая услышанное.

– Сами в тумане, – признался Славин, – возможно, ничего.

– Мы верим в совпадения?

– А совпадениям безразлично, верим мы в них или нет, – сумничал Вишневский. – Информация занятная, но куда ее приткнуть, ума не приложим. Голубева хоть и входит в круг подозреваемых, но… как-то особняком в нем, что ли.

– Перестарались вы сегодня, друзья мои, – покачал головой Кольцов. – То ноль информации, то – полный обвал, попробуй это разгрести. Ладно, подождем утра. Говорят, оно вечера мудренее.

Глава десятая

Субботнее утро началось совсем не так, как его представляли. Оборвал телефон старший лейтенант Демаков.

– Слушаю, Андрей, – Михаил прибежал в вестибюль и схватил трубку. – Что-то по Золотареву?

– С Золотаревым все тихо, товарищ майор. Умерла так умерла… Тут другое. В дежурную часть поступило сообщение: на улице Восход с балкона на восьмом этаже спрыгнула женщина. Погибла на месте от многочисленных травм. Ее фамилия Мышковец…

Заканчивать разговор пришлось уже в машине, которая мчалась по Красному проспекту.

– …Вы упоминали эту фамилию, товарищ майор, – голос сотрудника милиции дрожал от волнения, – и я подумал, что вас этот случай заинтересует. Мы с ребятами находимся по ее адресу. Труп лежит под балконом, его прикрыли простыней. До вашего приезда решили не трогать. Соседи сказали, кто она такая и где живет. Пришлось выставить дверь и войти в квартиру. Балкон открыт, на столе лежит записка… Не возмущайтесь, товарищ майор, я все понял, дальше прихожей я ребят не пустил, вытолкал на площадку. Двое находятся у двери, двое на улице, любопытных отгоняют. А я у соседей на телефоне…

– Хорошо, Демаков, молодец. Встречай гостей, мы уже на подъезде.

Количество трупов в этом деле неуклонно росло.

«Волга» въехала во двор высотного дома на задворках популярного пивного бара. Детишек, похоже, отогнали – двор был пуст. Но зеваки присутствовали: высовывались из подъездных дверей, таращились из окон, с детской площадки.

Тело, укрытое простыней, лежало под балконами. Оперативники в штатском уже работали. Демаков заметно волновался, но делал сосредоточенное лицо.

«Надо предложить этому парню перейти в Комитет, – подумал Михаил. – Не век же ему опером бегать».

Он опустился на колени, отогнул простыню. Неприятно засосало под ложечкой. Женщина была одета в трикотажный домашний костюм, похоже, импортный. На ногах – тапочки на завязках, вернее, одна тапка, вторая от удара улетела к кустам. Диковато смотрелись подкрашенные губы и ресницы. Женщина ударилась головой, треснул череп, потекла кровь, перемешалась с помадой…

– Криминалисты здесь? – спросил Михаил.

– Скоро приедут.

– Пусть проводят осмотр и увозят тело. Здесь нет ничего интересного. Веди в квартиру, Сусанин.

Дом был новый, с просторным подъездом, с квартирами улучшенной планировки. Лифт работал – шумно взмыл на восьмой этаж. Оперативники переминались у двери, увидев представителя КГБ, сделали почтительные физиономии.

– В квартире точно никого нет?

– Вроде нет… Но кто его знает? Демаков нас выгнал, осмотреть не успели. Но из квартиры никто не выходил, мы постоянно здесь находились.

Квартиру осмотрели с оружием в руках. Посторонние отсутствовали. Две комнаты – довольно просторные, светлые, обставленные современной мебелью. Кухня вместительная, с импортным гарнитуром, югославской электроплитой. Что еще надо одинокой женщине, давно разменявшей пятый десяток?

Балконная дверь была приоткрыта, ветерок теребил тюлевые занавески. На журнальном столике – записка. На ней стоял стакан с карандашами, чтобы не сдуло ветром.

Поколебавшись, Михаил вышел на балкон, перегнулся через заграждение. Закружилась голова. Тело все еще лежало внизу. Прибыли криминалисты на «УАЗе» без опознавательных знаков, двое сидели на корточках, осматривая труп.

Михаил вернулся в комнату, исподлобья уставился на предсмертную записку. Бедными родственниками мялись Некрасов и Москвин, не решались опередить начальство. Из прихожей высовывался любопытный Демаков – в квартиру его не позвали.

«В моей смерти виновата только я, – гласил неровный крупный текст, написанный шариковой ручкой (сама ручка лежала здесь же на столе). – Прошу всех простить меня. Я предала свою страну, полностью осознаю свою вину и ухожу по собственной воле. Юленька, Маришка, не держите на меня зла…»

Больше всего поразило поставленное в конце текста многоточие. Может, еще не все, есть возможность вернуться?

Михаил вздохнул, уселся на тахту и задумчиво уставился на балконную дверь. Вытолкнули? Вытянул шею Вадик Москвин, прочел записку, сделал уважительную мину. Подошел Некрасов, тоже ознакомился с текстом.

– Это что же получается, товарищ майор? – голос капитана предательски задрожал. – Работа закончена, шпион обезврежен? Не выдержала, поняла, что скоро ее схватят, морально сломалась…

– Получается, что так, – вздохнул Михаил. – Надо проверить, не вытолкнули ли ее.

– Но как же тогда записка? – растерялся Вадик. – Там вроде русским по белому написано…

– Надо убедиться, что писала именно она. Это несложно. Могли заставить написать, потом столкнули. У постороннего, если он был, имелась масса времени, чтобы уйти. Мог через чердак, потом спустился по лестнице в соседнем подъезде… Демаков, пусть работают опера и криминалисты, ищут следы, снимают отпечатки пальцев. Опросите народ – может, кто видел постороннего или заметил что-то необычное…

Он сидел в машине во дворе, провалившись в оцепенение. Знаменитое станиславское «Не верю» просто било в набат. Почему он не верил?

Галина Сергеевна вполне подходила на роль Звонаря – как и все прочие. Неплохо зарабатывала, предпочитала современный стиль – в одежде, в дизайне жилища. Своенравная, прямолинейная, но скрытная. К тому же нервничала, расстраивалась, могла довести себя до ручки…

Мертвое тело загрузили в «буханку» с медицинскими крестами и увезли. Во дворе появились люди, стали переговариваться, посматривали на черную «Волгу» с антенной. В присутствии сотрудников комитета милиция работала активнее.

Демаков забрался в машину через полчаса.

– Ух ты, что это у вас, товарищ майор? Система «Алтай»? – он полез к беспроводному телефону.

– Руками не трогай, – буркнул Кольцов.

– Подумаешь, – фыркнул Демаков, – да у нас всех такие штуки…

Вспомнили анекдот про вьетнамского космонавта. «Слетал нормально, все хорошо, понравилось. Только русские надоели: сюда не лезь, это не трогай…»

– В доме нашли пару рукописных листов, какие-то квитанции. Это ее рука, Галина Сергеевна писала записку. В квартире только ее отпечатки пальцев. На стакане с карандашами – тоже. И на ручке балконной двери. А также на ограждении, на которое она оперлась. Гости давно не приходили. Теперь о неприятном. Посторонних никто не видел – ни в подъезде, ни во дворе. Их, похоже, и не было. Падение с балкона произошло примерно в 9.30. За полчаса до этого к Мышковец зашла соседка из квартиры напротив. Женщина за сорок, уверяет, что всегда нормально общались. Вы говорите, Мышковец суровая – нет, в домашних условиях она была обычная, даже приветливая. Муж зарплату спустил, хотела попросить взаймы до получки рублей десять. Особа приличная, не пьет, ну, случилось такое…

– Не рановато в девять утра приходить в гости? – проворчал Кольцов. – Выходной день, люди спят.

– Так не в гости, а по делу, – возразил Демаков. – На базар соседке надо, сын обещал вечером заехать. Да и не спят так долго одинокие женщины… В общем, позвонила в дверь. Мышковец открыла – казалась не от мира сего. Словно тело осталось здесь, а сама куда-то улетела. Соседка выложила просьбу, та не сразу поняла, потом пожала плечами, ушла за деньгами. Соседка вошла в прихожую. Уверена, что, кроме Галины, в доме никого не было. Вернулась Мышковец, вся белая, сунула соседке несколько банкнот, даже считать не стала. Та оторопела, сказала, что только червонец нужен. Мышковец отмахнулась, буркнула что-то невнятное. На вопрос, все ли в порядке, кивнула, но смотрела не на соседку, а куда-то сквозь нее. Та не стала допытываться, просто ушла. Кстати, долг она теперь может не отдавать… Я к тому, товарищ майор, что это – самоубийство, как бы вам ни хотелось представить иное. За полчаса до случившегося она уже знала, что сделает. Понятно, что при этом не пела и не плясала.

– Доказательств не хватает.

– Хватает. Через полчаса другая женщина, Маргарита Семеновна из соседнего подъезда, развешивала на балконе постиранные полиэтиленовые пакеты. Их балконы практически рядом – в десяти метрах. Отличное майское утро, ничто не предвещало несчастья. Женщине 60 лет, бодрая, активная, бывшая профсоюзная работница. На соседний балкон вышла Мышковец. Маргарита Семеновна вежливо поздоровалась, но та будто не слышала. В лице ни кровинки, взгляд отсутствующий. Еще заметила, что Мышковец накрасилась. Никто Галину Сергеевну не сталкивал и не принуждал. Постояла, взявшись за перила, словно воздух набирала в легкие перед тем, как нырнуть… и перевалилась через ограждение. Маргарита Семеновна не поняла: какое-то новое физическое упражнение? Офигела, в общем. Перегнулась – а та лежит на земле. Тут и дошло до нее, дурно стало, попятилась в дом. Валерьянки выпила, снова вышла на балкон – а там уже кто-то кричит, люди бегают… Снова стало плохо, отдышалась, лекарство приняла. Женщина вменяемая, просто переволновалась. Милиция приехала, она и спустилась. Сама Мышковец с собой покончила, никто ей не помогал. Видели ее, товарищ майор? Одета нарядно, хоть и по-домашнему, голову помыла, накрасилась – чтобы красивой на асфальте лежать. Хрен поймешь этих баб…

Трудно дышалось этим утром, словно самого расплющило об асфальт. Михаил поднялся в квартиру. Подтянулись сотрудники, недоуменно переглядывались.

– Раскрыли дело, товарищ майор? – осторожно осведомился Вадик Москвин.

– Не говори «гоп»… Не мы раскрыли – добрые люди помогли.

Он сидел на тахте в гостиной, пытался реанимировать голову. Криминалисты уехали, остались лишь свои сотрудники. Блуждали по квартире, проводили обыск. Санкции от прокурора не требовалась. Несколько раз Михаил брал в руки записку, вчитывался в неровный текст, всматривался в буквы, пытался прочесть между строк.

Подошел Вишневский, положил на журнальный стол твердую пачку болгарских сигарет «БТ».

– Полюбуйтесь, товарищ майор. Шпионская камера «Пентакс». Нашли в шкатулке для ниток. Закрываем дело?

Резиновые перчатки пока не снимали. Михаил осмотрел находку, открыл. Подобные штуки производились и на Западе, и в СССР. Компания изначально японская, теперь ее подразделения были разбросаны по всему миру. Шпионская аппаратура занимала существенный сегмент выпускаемой продукции. В пачке не хватало двух сигарет. Прощупывалось металлическое уплотнение. И вес изделия был больше, чем у стандартной пачки. Объектив маскировал рисунок. Затвор взводился выниманием на пару сантиметров определенной сигареты – как правило, крайней. Спуск производился возвращением сигареты на место. Извлечение устройства и смена пленки много усилий не занимали. Микропленка позволяла делать до пятидесяти снимков. Качество аппаратуры постоянно улучшалось – снятые фотокамерой документы читались легко. Вишневский забрал устройство, вернул через несколько минут.

– Пленка отсутствует. Ничего удивительного – отснятый материал ушел по адресу.

Михаил недоверчиво разглядывал шпионский атрибут. Покойная Мышковец курила. Но делала это на кухне, где имелась хорошая вытяжка, и использовала только закрытую пепельницу.

– Где, говоришь, нашли – в шкатулке для ниток? Да вы издеваетесь, товарищи…

– А что не так, товарищ майор? – удивился сотрудник. – Женщина одинокая, посторонние заходят редко. Где хочет, там и держит. Она же не рассчитывала, что придет КГБ и будет проводить обыск? В чем дело, Михаил Андреевич? У вас столько скепсиса на лице.

– А сам подумай, как удобно: есть признание, человек мертв, лишнего не скажет – дело закрыто, и все довольны.

– Так бывает, товарищ майор, – подал голос Швец. – В меру запутанная шпионская история с логичным окончанием. Шпионка не выдержала нервного напряжения и покончила с собой. Женщина все-таки. Она сама это сделала, по своему желанию, в трезвом уме и ясной памяти – следствием установлено.

В этом и состояла главная загвоздка. Снова возникало неприятное чувство, что комитетчиков дурачат. Подставляли Запольского, потом Погодину, теперь Мышковец. Не может быть так просто, он это кожей чувствовал. Женщина прямая, своевольная, порывистая. Могла работать на американцев? Безусловно. Одинокая, не нужно утаивать свою деятельность от близких. В этом Вишневский прав. Была ли она шпионкой? Вопрос. Извилины грелись от напряженной работы.

Странные метания Мышковец в последние дни: то туда съездит, то сюда. Шпион бы сидел тихо как мышь. Опять же визит к колдуну – товарищ явно замаскированный, советской властью подобная практика не поощряется. Визит успокоения не принес. Что с ней? Проблемы у родни? Есть дочь и внучка, живут в другом районе. Есть сын от первого брака, проживает в братской Венгрии. Проблемы с ней самой? Что с вами не так, Галина Сергеевна? Приболели?

Ответ лежал на поверхности, следовало только приложить немного усилий.

– Так, – сказал Михаил, – отставить эйфорию, все внимание на меня. Есть ощущение, что нас в очередной раз хотят объегорить. Дама с таким нравом не стала бы совершать самоубийство из одной лишь боязни быть раскрытой. Мы никоим образом на Галину Сергеевну не выходили. Да, нервная система, но волевые качества в порядке. Такие по пустякам суицидом не кончают. Давайте разбираться. Что уставились, товарищи офицеры? Прилетит вдруг волшебник? Не прилетит. Славин и Москвин, найти медицинскую карту Галины Сергеевны, она же прикреплена в какой-то поликлинике? Могла наблюдаться где-то еще, тоже выяснить. Такое понятие как семейный врач устарело, но вопрос проработайте. Мне плевать, что сегодня воскресенье – ищите выход, поднимайте людей в горздраве. Все, летите.

– На чем лететь-то, товарищ майор? – осторожно спросил Москвин.

– Да хоть на ФАУ-2! Вы еще здесь? Вечером – полный отчет, – он начинал злиться. Труднее становилось держать себя в руках. Сколько еще людей должно погибнуть? – Так, вы двое. Первое. Что за история с такси у гостиницы «Центральной»? Мышковец имела в машине беседу. Сотрудник, осуществлявший слежку, лица клиента не разглядел. Номер машины известен. Найти водителя и допросить. Вытянуть из него все до мельчайших подробностей. Второе – родственники Мышковец. Дочь Юлия и внучка Марина. Найти и тактично расспросить. У девушки горе, это понятно, надеюсь, умеете себя вести? Скорее всего, она еще не знает… Второе – сын в Венгрии. Не мне вам объяснять. Все, что сможете вытащить по этой теме…

Вишневский и Швец без пререканий удались.

– А мне куда, товарищ майор? – спросил Некрасов.

– А ты займешься любимым делом, Виктор Алексеевич – пасти Штейнберга. Ты же не рассчитывал отдохнуть в красный день календаря? А я настрою на нужный лад свое начальство. Надо что-то делать с нашим заграничным другом…

Вечером информация выливалась как из рога изобилия! Пухла голова от полученных сведений.

– Фамилия таксиста – Сумин, – ровным голосом докладывал Швец. – Штейнберг, когда ушел от наблюдения, поймал машину в районе улицы Нарымской…

– Стоп, – перебил его Кольцов, – это точно был Штейнберг?

– Предположительно, – допустил Швец. – По сложению вроде он, одет в серый плащ свободного покроя, на голове кепка, надвинутая на глаза. Подбородок прикрывал тонкий шарф… Деталь одежды не по сезону, но клиент глухо кашлял, изображая простуду – думаю, это сценический атрибут. Очки в тяжелой оправе, вроде бы усы… В общем, рассмотрел клиента плохо, но допустил, что человек в машине и человек на фото – одно лицо. Он сидел сзади – выбрав такое место, чтобы шофер не подглядывал в зеркало. Говорил с небольшим акцентом – водитель посчитал, что он прибалт. Сунул червонец, сказал, что на час откупает машину. Сделка Сумина устроила. Червонец – средняя выручка за полдня. Поехали к гостинице «Центральной», там и стали. Потом появилась барышня, клиент ее позвал, попросил водителя погулять. Сумин не возражал, подышал воздухом, купил газету. Беседа в машине продолжалась минут десять-пятнадцать. Женщина ушла – как-то нетвердо, но он почти не смотрел. Сел в машину, клиент сказал, куда ехать. Вышел недалеко от вокзала, направился к арке, выходящей на улицу Сибирскую. В пути клиент молчал. Да, Сумину прокрутили запись с голосом Штейнберга. Записано на рынке, где он покупал продукты. Сумин допустил, что это голос клиента. Но точной гарантии дать не может. Сомневающийся у нас товарищ…

– Сомневается – это правильно, – сказал Вишневский, – с нашим братом – как не сомневаться? Я тоже кое-что нарыл, товарищ майор. Юлия Малиновская, дочь Мышковец, характером, слава богу, не в маму. Известие об утрате встретила горькими слезами. Но я вел себя чутко, успокоил, как мог, и в итоге мы поговорили. Пятилетнюю дочурку временно отвели к соседям. Брак у Юлии развалился, толком не начавшись, есть молодой человек, но там все сложно. Живет в Дзержинском районе, работает преподавателем рисования в художественной академии. Отношения с матерью были неровные, но общались, и своих девчонок Мышковец любила. Мать в последний месяц была задумчивой, часто уходила в себя. Ее что-то тревожило, но на вопросы она отвечала, что все в порядке, устает на работе. У Юлии свои заботы, поэтому она сильно не приставала. Общались в основном по телефону. Пару раз Мышковец приезжала к ним в гости. Случившееся с матерью стало полной неожиданностью. Не может поверить, что мать покончила с собой.

– С дочерью в последнее время ничего не происходило?

– Я спросил. Девушка напряглась, но отнекиваться не стала. В подъезде три дня назад ее сильно напугали. Свет не работал, кто-то гнался за ней по лестнице. Добежала до квартиры, ключи уже в руке – и нет никого, тишина. Чуть кондрашка не хватила. Влетела в квартиру, заперлась. Больше ничего. В милицию заявлять не стала: они же люди занятые, им не до буйных фантазий граждан. А позавчера с дочерью дорогу переходила – чуть машина не сбила. По переходу шли, ничего не нарушали. Лихач на «Жигулях» дал по газам – и резко встал, едва их не ударив. Словно нарочно это сделал. Малышка – в слезы, Юлия – в крик. Перепугались – не описать. А водитель сдал обратно, объехал их и – в ближайший переулок. Лица она не разглядела, номер не запомнила. Полчаса еще трясло, дочку успокаивала. Матери обо всем рассказала в тот же вечер по телефону…

– Пока укладывается в версию, – кивнул Кольцов.

– В какую? – насторожился Вишневский. – Почему у нас нет этой версии? Я, кстати, не закончил. Считалось, что Борис Фирсов – сын Мышковец от первого брака – проживает в Венгрии. Информация устарела, в данный момент он проживает в израильской Хайфе. Переехал туда с новой семьей отца четыре месяца назад. Информация в ОВИР, кстати, не поступила, добывали по ведомственным каналам.

– Интересно, – удивился Кольцов, – но не думаю, что дело связано с антисоветчиной. Мышковец бы за это не наказали и не факт, что уволили бы с работы. Она не отвечает за бывших родственников. Вряд ли сын писал ей из Израиля – такие письма обязательно проходят через наше ведомство. Ее бы вызвали на беседу. Но ничего такого не было.

– Не было, – подтвердил Вишневский. – Но факт есть, и он прямо вопиет. Кстати, известно, что Бориса вызывали в израильскую полицию и пытались инкриминировать связь с русской мафией. Это, конечно, вздор. Когда бы успел? Но кто-то настучал, а сигнал обязаны проверить. Бориса отпустили, но посоветовали далеко не отдаляться. Парню, кстати, 28 лет. Его сестре Юлии – 24. Отец непрост, раз ухитрился отвоевать опеку над сыном.

– Горжусь нашими органами, – усмехнулся Кольцов. – Мы за считаные часы узнаем, что происходит в другой стране с интересующими нас людьми. Осталось научиться выяснять, что происходит у нас под носом.

– Мы работаем над этим вопросом, товарищ майор, – с важным видом сообщил Вадим Москвин. – У Мышковец была терминальная стадия рака желудка.

Новость была настолько значимой, что наступило продолжительное молчание.

– Умолчим, сколько инстанций пришлось обойти и на кого надавить, – продолжал Москвин, – но зато имеем факт. Болезнь развивалась второй год, Мышковец держала свой недуг в секрете. Даже от дочери. Наблюдал ее знакомый врач, поэтому информация не просочилась. От химиотерапии Галина Сергеевна отказалась, но перепробовала массу других средств, включая колдуна. Тот ее лечил, но не вылечил…

– А кто-то еще верит в это мракобесие? – проворчал Вишневский.

– Ты удивишься, – хмыкнул Швец, – верят многие. Иные даже считают, что им помогло.

– Врачи дали Мышковец два месяца, – добавил Москвин. – Потом метастазы – и все. Болезнь, увы, неизлечимая. А свой лимит ремиссий она уже выбрала.

– Минуточку, – нахмурился Кольцов, – Галина Сергеевна не производила впечатления смертельно больного человека.

– У всех по-разному, – пожал плечами Москвин, – еще немного – и все бы проявилось. До этого не дошло, и люди запомнят Галину Сергеевну здоровым человеком.

– У кого-то остались сомнения? – Майор обвел присутствующих испытующим взглядом. – Мышковец – не первая, кого нам подставляют. Принимаем по умолчанию: Штейнберг и его хозяева также владеют полной информацией. Назначается встреча – не знаю, каким образом, да это и не важно. Штейнберг избавляется от слежки и берет такси. Способ спорный, но, с другой стороны, его видит только водитель, а так бы увидели многие. То, что будут следить за Мышковец, он не учел. Такое случается даже с опытными людьми. Они остаются в машине, происходит диалог. Не знаю какой, но предлагаю версию: «Вам осталось немного, Галина Сергеевна, примите сочувствия. Не спрашивайте, кто мы и откуда знаем. Вы человек неглупый, сами догадаетесь. Зачем вам умирать в мучениях? Сделайте это в расцвете сил, прямо сейчас. Признайтесь в работе на американскую разведку и отразите этот факт в предсмертной записке. И уходите из жизни любым удобным для вас способом. Вашу дочь и внучку оставят в покое, даже подкинут деньжат. И у сына в Израиле будет меньше проблем. Подумайте хорошенько, Галина Сергеевна. Все равно вы умрете. Можете отказаться. Но тогда за будущее ваших близких никто не поручится. И несчастья с ними будут происходить на ваших глазах. Один лишь шаг, Галина Сергеевна, и всем станет хорошо. Это несложно. Вы все равно под подозрением, за вами следят. Не забудьте про признание в записке – без подробностей, комитетчики поймут. И вот эту пачку с сигаретами возьмите, только не курите. Спрячьте в доме, но не очень далеко. И не надо ее разбирать, чтобы посмотреть, что там внутри. И не тяните резину. Лучше это сделать в предстоящие выходные». Примерно так, друзья мои. В милицию или к нам Мышковец, конечно, не пошла: от рака мы не лечим. Уверен, Штейнберг был убедителен. Держу пари, что мысли о суициде посещали фигурантку и раньше, но несерьезно…

Присутствующие молчали. Морщил нос скептично настроенный Некрасов.

– Специально для Фомы Неверующего, – добавил Михаил. – Станет ли женщина с таким диагнозом работать на чужую разведку? Деньги-то когда тратить? Если идейная, то может, но Галину Сергеевну советская власть не обижала, родственников не раскулачивали и не репрессировали. Нормальная честная гражданка. Но в данном вопросе допустила ошибку. Не знаю, как сына, а дочь с внучкой мы бы защитили. В общем, морально подготовилась, написала записку, как просили, – и вниз…

– Блин, как так можно? – пробормотал впечатленный Славин. – Незнакомый мужик запугал и…

– Все равно умирать, – пожал плечами Швец.

– Но не сразу же…

– Время пролетит незаметно.

– Что у нас со Штейнбергом? – Михаил повернулся к Некрасову.

– Сидит в квартире. Отдыхает в выходной, как все люди. За домом следит лейтенант Макаров. Начнется движение – доложит.

– Московское руководство дает «добро» на задержание Штейнберга, – сообщил Михаил оглушительную новость, – с нюансами, оговорками, но – согласно. Теперь же, после новостей о Мышковец, само начнет нас торопить.

– Ну наконец-то, – выдохнул Вишневский, – признали то, что и так понятно. Эту тварь надо брать и колоть. Мы знаем, что он убил Романчука, поспособствовал гибели Мышковец, наверняка замешан в смерти Запольского и Золотарева. Живет в чужой стране и творит, что хочет, а над нами просто издевается. А еще он знает наверняка, кто такой Звонарь…

– У Штейнберга дипломатическая неприкосновенность, – напомнил Михаил. – Такую публику можно брать только с твердыми основаниями. У нас таковых нет. Все рассуждения – вилами по воде. Будет как всегда: ушат помоев на нашу страну, обвинения в произволе, в нарушении прав человека. Жизнь наших товарищей за рубежом может осложниться. Поэтому поступаем хитро. Брать фигуранта при свидетелях нежелательно. Будем пасти, ждать подходящего момента. Пусть Штейнберг просто пропадет. Милиция объявит его в розыск, сделает вид, что ищет. Штейнберга изолируем, выжмем информацию. В арсенале достаточно средств, облегчающих понимание. Потом его найдут в стельку пьяного, с провалами в памяти. Пусть обвиняют, а мы докажем, что его не трогали. Дорожка извилистая, скользкая, но надо по ней пройти…

Присутствующие оживились: вот это дело. Все понимали: не от хорошей жизни, другого способа вскрыть агентурную сеть уже не оставалось.

– Пройдем по дорожке, товарищ майор, – заверил возбужденный Москвин. – Четко пройдем между Содомом и Гоморрой, ничего не зацепим.

Офицеры замолчали, вопросительно уставились на товарища. Что-то булькнуло в животе Вишневского.

– Может, между Сциллой и Харибдой? – неуверенно предположил Некрасов.

– Да какая разница, – отмахнулся Москвин, – все равно пройдем.

Засмеялись как подорванные. Москвин надулся.

– Ход твоих мыслей понятен, – сказал Кольцов, – грамотно рассуждаешь. А товарищи в свободную минуту объяснят разницу. Она небольшая, но есть. Совещание окончено, товарищи, готовимся к завтрашнему дню…

Глава одиннадцатая

Пошла вторая неделя командировки, а воз оставался и ныне там. Выдержка подчас изменяла, хотелось сорваться, наорать, дать кому-нибудь в глаз. Гражданин не самого непьющего вида оттолкнул майора, ступившего на пешеходный переход, засеменил на другую сторону бульвара. В руках позвякивали сетки с пустыми пивными бутылками. Михаил подавил желание догнать и двинуть, как следует, пошел, как положено, по «зебре». Но светофор уже замигал, напряглись машины, ждущие зеленого сигнала. Он вскинул руку, чтобы не вздумали рвануть, перепрыгнул через бордюр (или все же поребрик?). Гражданин с бутылками свернул на аллею.

Штейнберг в сером плаще, со спортивной сумкой на плече неплохо сливался с местностью. Воскресным утром прохожих было немного. Штейнберг остановился, испил воды из автомата, дежурно проверился, нет ли слежки. Вадик Москвин пристроился за киоском в тридцати метрах от объекта, подмигнул Кольцову. Тот нахмурился. Приказа выполнять работу в легкой развлекательной форме не было.

Впереди на аллее с отсутствующим видом курил Алексей Швец. Он работал на упреждение, в любой момент мог перекрыть объекту дорогу. Брать шпиона на виду у всего города не спешили – мера крайняя.

Немец остановился на полупустой автобусной остановке. Это было некстати: шапки-невидимки сегодня не выдали. Но, к счастью, шпион передумал, двинулся дальше.

Михаил пересек дорогу, переглянулся с идущим параллельным курсом Вишневским. Работали всей группой, что было не очень здорово, но, учитывая способности объекта бесследно исчезать, – нормально.

Справа от бордюра оторвалась неприметная серая «Волга» с «гражданскими» номерами и капитаном Некрасовым за рулем. Автомобиль был оснащен «сиреной», но пока ее не выставляли. «Волга» проехала пятьдесят метров и снова прижалась к тротуару.

Не оборачиваясь, Штейнберг дошагал до Центрального дома книги, сделал остановку, закурил. Потом свернул за ЦДК. Суетиться не стали, там пропасть было некуда. Но все же двинулись энергичнее. Слева осталась центральная площадь Ленина со знаменитым Оперным театром, гигантской скульптурой вождя и тремя вооруженными сподвижниками (в народе их прозвали «серые люди»).

Штейнберг перемещался к выезду на Вокзальную магистраль. Прохожих было немного, проезжали отдельные машины. Объект встал у светофора, чтобы пересечь магистраль. Горел красный, транспорта не было. Большинство советских граждан в таких случаях запросто переходят дорогу. Молодая парочка так и сделала – спокойно ступила на проезжую часть и пошла. Штейнберг посмотрел им вслед и укоризненно покачал головой. Стало смешно. Убивать советских граждан, значит, можно, а переходить дорогу на красный свет – нет? Плохо, что не всех фашистов передавили в сорок пятом…

Штейнберг дождался зеленого, двинулся дальше. Что-то было не так. Он не мог не знать, что за ним следят, по крайней мере, это было бы логично для его оппонентов. Замыслил каверзу? Попытается оторваться от «хвоста»? Мелькнула мысль, что не стоит искушать судьбу, надо быстрее брать.

Приотстал Швец, уставился на газетную тумбу. Объект проследовал мимо, даже ухом не повел. Снова светофор, перекресток с улицей Советской. На другой стороне – неказистый громоздкий проектный институт «Гипрогаз». Здание типовой постройки отчаянно диссонировало с окружающими его историческими строениями. Институт представлял в плане букву «Г», стоял на двух улицах одновременно.

Пришлось приотстать: местность была открытая. Дальше по курсу – Управление железной дороги, ЦУМ… «В гости к Голубевой собрался? – мелькнула интересная мысль. – Нет, вряд ли, Голубева с семейством укатила на дачу – разведка доложила точно. Даже сына взяли, у которого скоро выпускной вечер, масса других дел, и «эта ваша дача» давно поперек горла! К вокзалу подбирается? – Вторая мысль была куда интереснее. – Почуял угрозу, понял, что теперь не отстанут, а в сумке на плече – необходимые в поездке вещи?»

Штейнберг пересек дорогу, шел прямо, мимо основного крыла «Гипрогаза». В этом городе НИИ и проектные институты находились на каждом шагу! Фигурант не оборачивался, и это начинало беспокоить.

И вдруг он резко сменил направление, метнулся к крыльцу проектного института и забежал внутрь! Михаил оторопел. Институт сегодня не работал, но пройти, наверное, можно. Раскусил, гаденыш! Маневр, к чести шпиона, оказался непредвиденным.

Кольцов спрыгнул на проезжую часть и отшатнулся: издавая пронзительный звуковой сигнал, к перекрестку подходил пассажирский автобус. Огонек на светофоре уже переключился, он шел на скорости на свой зеленый.

Михаил чуть не выругался. Терялись драгоценные секунды! Но не бросаться же под колеса. Сзади подбежали сотрудники. Маскироваться дальше не имело смысла. Удивленно покосилась молодая женщина, стоящая рядом, на всякий случай отступила в сторону. Автобус проехал, они помчались через дорогу на полной скорости. Заскрипели тормоза, выругался водитель легковушки… «К черту иди, товарищ!»

– Вишневский, Славин, на заднюю сторону, быстро! Он может воспользоваться черным ходом, тогда ищи-свищи… И мы уже никогда не встретимся…

Двое отделились от группы, перебежав дорогу, припустили вдоль короткой стороны здания. Она оказалась не такой уж и короткой. Вдоль дороги стояли машины – пусть немного, но все же не пустыня.

Михаил первым ворвался в здание, наткнулся на тугую дверь. В Москве подобные двери ставили в метро, а в Сибири, за неимением подземного транспорта, – в секретных предприятиях, молотящих на оборонку. Впрочем, у «Гипрогаза», кажется, не было ничего секретного…

Москвин и Швец дышали в затылок, наступали на пятки. Открылся вестибюль, украшенный безыскусным панно, будка вахтера, турникет. Пожилой мужчина смотрел на вошедших растерянно, смешно моргал. При виде удостоверений встал по стойке «смирно».

– Мужчина забежал, где он? – выдохнул Михаил. – Почему пропустили?

– Так у него это самое… удостоверение МВД… – забормотал вахтер. – Сказал, что по важному делу и очень спешит, на пятый этаж ему нужно… Отодвинул меня и побежал на лестницу…

Черта с два ему нужно на пятый этаж! Запасной выход ему нужен! А спрячется в здании, да и ради бога, через десять минут тут все будет оцеплено. Происходящее меньше всего напоминало тихое задержание.

Михаил прорвался через турникет, бросился к лестнице. Здание пустовало. Так, отдельные личности: технички, дежурные, отпетые трудоголики…

Был ли Штейнберг вооружен? Вопрос интересный. Но у сотрудников КГБ в этот день кобуры не пустовали. Михаил в несколько прыжков миновал лестничный пролет, прижался к перилам. Извлек из подмышечной кобуры ПМ, снял предохранитель. Поколебавшись, передернул затвор и вернул на место флажок предохранителя. Сверху не стреляли.

Пригнувшись, он перебежал открытое пространство, присел за массивной балясиной.

– Черт, не спросили, где тут запасной выход… – пробормотал в затылок Швец.

Не надо. Здание возведено по типовому проекту, архитекторы не утруждались. Сколько он перевидал подобных учреждений… Вопрос, знает ли о запасном выходе Штейнберг?

– Пошли, – бросил Михаил. – Алексей, поднимешься выше, проверишь третий этаж. Штейнберг – оригинал, может сумничать. Москвин, за мной, пробиваемся к запасному выходу. Огонь на поражение не открывать. По конечностям в крайнем случае – можно. Но только в крайнем!

Снова прыжками – наверх. Короткий вестибюль, коридор в два конца. Швец, прижимаясь к перилам, поднимался дальше.

Михаил выбежал в вестибюль, завертелся. Правый коридор обрывался через десять метров – тупик. Оставался только левый. Бросились по нему, пригнув головы. Перед кем красоваться? Вторую жизнь за особые заслуги не пожалуют.

Распахнулась дверь по курсу, вышла женщина с ведром. Перепугалась, обмерла, еще чуток – и стала бы креститься.

Коридор свернул, а дальше раздвоился, будь он неладен! Переглянулись, Москвин кивнул, взял левее.

Кольцов шел неслышно, перекатываясь с пятки на носок. Про осторожность забывать не стоило. Двери в помещения были закрыты. В глубине коридора, озаренная светом с улицы, стояла пальма в горшке. Коридор сворачивал.

Впереди показался Вадик Москвин. Он шел, закусив губу, сжимая рукоятку пистолета. Чуть не выстрелил, обнаружив впереди фигуру! Вовремя заметил знакомое, облегченно выдохнул. Нечего радоваться, столько времени потеряли!

Снова побежали. Поворот, еще один. У двери на запасный выход (все-таки здесь она!) возилась смутная фигура. Освещение в этой части здания практически отсутствовало. Очевидно, выход держали на замке.

Штейнберг! Услышав шум, он отпрянул от двери, саданул по ней всем корпусом! Дверь распахнулась. Иностранец пулей вылетел на лестницу.

– Попался, гад! – ахнул Москвин и прыжками помчался к двери.

– Вадим, осторожнее!

Тот не внял, первым перемахнул порожек.

Иностранный шпион был падок на сюрпризы. Вместо того чтобы лететь вниз, он спрятался за косяком и, когда на лестницу выбежал Москвин, выставил ногу. Вадим не удержался и с грохотом покатился по ступеням.

Михаил по инерции выбежал за ним, но сделал прыжок, чтобы не повторить судьбу товарища, схватился за перила, обернулся. Пистолет выпал из руки, тоже запрыгал по ступеням.

Дипломатия и прочие шпионские деликатности становились неактуальными. На него летел с раздувающимися ноздрями крепко сложенный мужик со щеточкой усов под носом. Намерение столкнуть его с лестницы было очевидным. В запасе даже не секунда – меньше. Михаил метнулся к стене, одновременно приседая на корточки. Пришли в движение ступени под ногами. Штейнберг ударил, кулак пролетел мимо носа. Майор схватил шпиона за грудки, рывком отправил к перилам. От толчка чуть оба не перевалились вниз.

Шпион пыхтел, рычал сквозь зубы немецкие ругательства. Он пытался оттолкнуть майора, а тот, схватив немца за ворот, проводил удушающий прием. У обоих рвались жилы, багровели лица. Михаил ударил локтем – с вывертом в висок. Цель оказалась поражена – Штейнберг охнул. Он вроде слабел, поддавался.

Но нет, долгий срок в советской колонии замаячил явственно – с ревом вырвался, оттолкнул, нанес сокрушительный удар в живот. От боли перехватило дыхание, в глазах потемнело. Михаил отпрянул, стал сползать по стенке. Подломилась нога, соскользнула со ступени. Он не мог продохнуть, хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Штейнберг мог добить его одним ударом, но не хотел терять время – бросился вниз, перепрыгнул через стонущего Москвина. Дверь на улицу, похоже, была заперта, Штейнберг бился в нее всей массой и, кажется, в итоге выбил.

Злость гнала в дорогу, заставляла забыть о боли. Михаил с трудом встал, поднял пистолет, захромал вниз, вцепившись в перила.

– Москвин, цел?

– Нет, товарищ майор, просто жив… – Сотрудник тяжело дышал, подгибались ноги. – Неужто стерпим, товарищ майор? Эта импортная тварь просто глумится над нами…

Боль не проходила, но уже не так душила. Ноги слушались. Майор скатился вниз, используя лишь силу гравитации, вывалился на улицу. Еще одна картина маслом. Гриша Вишневский сидел на бетонном бортике, держался за голову. Кровь сочилась из-под пальцев. Он поднял голову на шум. Глаза блуждали.

– Простите, товарищ майор, толкнул он меня…

Рядом приплясывал Славин. Хоть плачь, хоть смейся! Собственная куртка на голове, руки скованы, как в смирительной рубашке. Насилу выпутался, куртка треснула по шву. Он был красный, как рак, глаза бешеные.

– Виноват, товарищ майор, подставился, – забормотал Николай. – Этот черт ураганом налетел, за полу куртки схватил, натянул на голову, как сову на глобус – я в мешке оказался… Вы сами-то все живы?

Нет, все умерли, не приходя в сознание! Один шпион в течение минуты уделал группу опытных чекистов! Стыд и срам! К заднему двору примыкали жилые дома, грудились мусорные контейнеры. Из открытого окна доносилась музыка – модный в этом сезоне «Boney М» ностальгировал по Багамским островам. Дама с собачкой со страхом смотрела на происходящее.

– Куда он побежал?

– Туда, кажется, – буркнул Вишневский, показывая подбородком.

– Пошли. – Михаил не удержался от злобного сарказма: – Все, вашу мать, способные держать оружие… Славин, вызывай подкрепление!

За углом все было спокойно. Только редкие прохожие шарахались от прилично одетых людей с пистолетами. Спохватившись, спрятали оружие.

По Вокзальной магистрали проносились машины. Прогремел полупустой троллейбус. Какие-то машины стояли у тротуара – «Жигули», «Москвичи», видавший виды рижский микроавтобус РАФ. Ругались открытым текстом: отказала выдержка.

На крыльце учреждения курил знакомый вахтер. Вернее, докуривал. Выбросил сигарету в урну и попятился мелкими шажками, надеясь, что его не заметят.

– На месте! – прорычал Михаил.

Вахтер втянул голову в плечи, и чуть было руки не поднял.

– Где он? – выкрикнул Михаил. – Понимаете, товарищ, о ком мы говорим? Или прогуляемся в управление?

– Из-за угла он выбежал, как ошпаренный… – забормотал вахтер. – Давай метаться между машинами… Я хотел задержать его, честное слово, но тут такси пустое показалось, он выбежал на дорогу, стал голосовать, оно остановилось… Уехал, в общем…

– Куда поехал?

– Туда, – вахтер махнул рукой, – площадь пересек и, кажется, на Орджоникидзе… Все светофоры зеленые были – пулей пронесся…

– Приметы такси?

– Да какие там приметы, товарищ, они же все одинаковые. «Волга», желтая такая, с шашечками…

– Повезло ублюдку, – сплюнул Вишневский.

– Номер запомнили?

– Да что вы, товарищ, какой номер… – Вахтер колебался, кусал губы. – На конце 02, кажется, как телефон милиции… А впереди то ли 6, то ли 8 – я не разобрал…

Это было полное фиаско. Проще иголку найти в стоге сена!

Михаил бросился на дорогу, вскинул руку. Идущий на скорости «комби» начал замедляться. Но тут идущая по противоположной стороне серая «Волга» сделала маневр – лихо вырулила на встречку и подкатила к тротуару.

– Садитесь! – крикнул Некрасов. – Знаете, куда ехать? Проглядел я его, Михаил Андреевич, не засек, куда он за площадью подался. Да еще водитель такой лихой…

– На Орджоникидзе. – Кольцов забрался на переднее сиденье. Кряхтящий Москвин пристроился сзади слева. Стонал Вишневский, забираясь внутрь.

– А ты куда лезешь? – разозлился Кольцов. – Кровь с головы течет, дуй в управление, обратись к врачу…

– Не дойду, товарищ майор, далеко тут, – простонал Григорий, – через весь центр с дырявой башкой, уж лучше я с вами…

Подбежал Алексей Швец, утрамбовал товарища вглубь салона, втиснулся сам. Закрывать дверь пришлось на ходу. «Волга» сорвалась с места, пронеслась через перекресток на зеленый свет. А дальше горел красный. Капитан врубил сирену, стал прорываться сквозь ползущий с проспекта транспорт.

– Ничего себе скрытное задержание… – простонал Вишневский.

– Держите, мужики. – Капитан извлек из бардачка перетянутый резинкой пакет с аптечкой. – Там бинты, йод, перевяжите этого страдальца. Время есть, долго будем колесить.

Прорезался эфир. «Молчанов, поднимай ГАИ! Всем постам – задержать такси ГАЗ-24, цвет желтый, номер, предположительно, начинается с 6 или 8, оканчивается на 02!» – кричал в рацию Некрасов. – Пассажир – мужчина сорока лет, телосложение спортивное, усы, серый плащ, спортивная сумка… Преступник вооружен, может оказать сопротивление. Брать живым!»

Машина зацепила краем площадь Ленина, вынеслась на сравнительно узкую улицу. Справа проплывал величавый Оперный театр. Сирену выключили: глупо с ней ехать, когда не знаешь, куда. Эфир трещал, переговаривались работники оперативных служб.

Дорога раздваивалась. Куда ехать? Чертыхнувшись, Некрасов свернул налево, на Мичурина, прижался к обочине.

– И что, Виктор Алексеевич, приехали? – язвительно спросил Кольцов.

– А куда прикажете? – рассердился капитан. – Штейнберг будет выбираться из города, у него не осталось другого выхода. Сам виноват: нападение на сотрудников госбезопасности при исполнении ими служебных обязанностей. Статья с гарантией, и дипломатическая неприкосновенность – не в помощь. Но здесь этих выездов – несколько штук, куда он подастся? Да еще покрутится по городу, машину, не дай бог, сменит. Предлагаю не пороть горячку, товарищ майор. Думаю, он рванет через барахолку на Кузбасс, почти уверен; туда и будем потихоньку выбираться…

Закряхтел на заднем сиденье Москвин, опасливо ощупывая отбитые ребра. Швец бинтовал голову Вишневскому, бормоча, что теперь тот похож на героического красного командира. За окном проплыл Центральный парк, где ГИП Лазаренко встречался со своей пассией; стадион «Спартак», Центральный рынок, оккупированный лицами приезжих национальностей.

Дождались! Сообщала государственная автоинспекция: автомобиль такси с государственным номером 38–02 НВО замечен на улице Кошурникова! На требование инспектора машина не остановилась, проследовала дальше. Погоню наладить не успели, но сигнал разлетелся.

Некрасов переключил передачу, стал набирать скорость. Улица Гоголя была загружена едва на треть, препятствовали только светофоры с красными огоньками.

Снова сообщение: искомая машина ушла в район «Лады», где сделала остановку, там автомобиль покинул один человек. Но не Штейнберг. Взволнованный водитель побежал к ближайшему автомату, сообщил об угоне.

– Я же говорил! – ликовал Некрасов, утапливая педаль. – К барахолке он идет, на кузнецкую трассу!

Преступник двигался по улице Гусинобродской в направлении городского вещевого рынка. Мелькнула мысль: не хочет ли раствориться в толпе? Но вроде не сворачивал. Дистанция сокращалась: Некрасов ловко объезжал попутный транспорт, наращивал обороты. Врубил сирену, чтобы игнорировать светофоры.

– Теперь прокатимся с ветерком, – капитан хищно оскалился.

– Без фанатизма, Виктор Алексеевич, – предупредил Кольцов. – Живых людей все же везешь.

Поступил новый сигнал – теперь с истеричным надрывом. Напротив рынка машину пытались остановить вооруженные инспекторы. Водитель вроде бы смирился, начал притормаживать, смещаться к обочине. А когда гаишники направились к машине, вдруг резко рванул – инспектор лишь чудом успел отскочить. Опять провозились, бросились в погоню с опозданием.

Чертыхаясь, Некрасов повел машину по какой-то убогой, но совершенно пустой улочке, несколько раз сворачивал. Мелькали гаражи, небольшие промышленные предприятия. Капитан отлично знал город. «Волга» выскочила на шоссе в тот момент, когда Штейнберг уже проехал, а гаишники еще не подтянулись. Вновь взревела сирена. Шарахнулся, как от чумы, вяло ползущий «Запорожец».

– Считай, зажали его, – торжествующе объявил Некрасов, включая повышенную передачу. – Впереди стационарный пост, через него упыря не пустят. Товарищ майор, я, кажется, вижу его… – Капитан подался к стеклу, вытянул шею.

Показалось такси. Возможно, то самое. Между ними – всего лишь несколько грузовиков и легковушек. При звуках сирены водители послушно прижимались к обочине. «Волга» летела как на крыльях. Дистанция стремительно сокращалась. Возможно, Штейнберг и был неплохим водителем, но вряд ли освоил строптивую советскую технику. Ведомственную «Волгу» догоняли гаишные «Жигули», водитель включил сирену и мигалку – чтобы веселее было. Под сенью дружеских штыков стало спокойнее.

Впереди показался стационарный пост. И вдруг такси ушло вправо, скатилось с шоссе!

– Куда это он? – всполошился Кольцов.

– Вот дьявол… – заскрипел зубами Некрасов. – На кладбище уходит, об этом я как-то не подумал… Ничего, товарищ майор, догоним, по могилкам он не разгонится…

Происходящее все больше напоминало безумное кино. Удивляться нечему: преступник понимал, что на посту ему крышка. Использовал любую возможность.

Он влетел в кладбищенские ворота в тот момент, когда чекистская «Волга» съезжала с трассы. В задний капот уперлась машина автоинспекции.

На кладбище были люди. Май – традиционная пора посещения усопших родственников. Да и хоронят без выходных и праздников…

Народ кинулся врассыпную – Штейнберг пролетел по центральной аллее, ушел в сторону. Началась игра в кошки-мышки. Машина ГАИ вырвалась вперед, ушла в отрыв.

– А мы сюда, – пробормотал Некрасов, сворачивая направо.

Мелькали оградки, могилы со звездами и крестами. Чем дальше, тем менее ухоженные, заросшие травой, с покосившимися оградами. Люди озирались, провожали глазами спешащую «Волгу». Сирену выключили: только здесь ее не хватало.

– За это он тоже ответит, – мстительно бормотал Вишневский. – Ишь чего удумал – покой наших мертвых тревожить…

Автоинспекцию Штейнберг, кажется, сбросил с «хвоста», заставил плутать. До выезда на широкую аллею оставалось метров тридцать, когда по ней промчалась знакомая машина с шашечками.

Заголосили радостно и дружно. Некрасов утопил педаль. «Волга» вылетела из проезда, вписалась в поворот. Гаишники точно отстали. А вот теперь взревела сирена. Кладбище обрывалось – его территория впечатляла, но в бесконечность пока еще не устремлялась.

Кончились последние могилки, Штейнберг съехал с пригорка. Щебеночное покрытие сменилось грунтовым. Дорога тянулась вдоль леса. С такси происходили какие-то странности: из капота заструился дымок, а потом вдруг повалил густой черный дым. Двигатель перетрудился. Машина шла рывками. Это роли не играло: по проселочной дороге он все равно бы далеко не ушел.

Штейнберг вывалился из машины, кинулся в лес. Когда подъехали чекисты, его уже и след простыл. Злость душила. Кольцов первым покинул машину, бросился к лесу. Зачем обувь драил? Ноги проваливались в рыхлое месиво между кочками, грязь липла к дорогим ботинкам.

Из леса стали стрелять – это уже полное безобразие! Две пули прошли над головой, Михаил присел, спустил флажок предохранителя и тоже открыл беглый огонь. За спиной стреляли товарищи.

Штейнберг ни в кого не попал, да и вряд ли имел возможность прицелиться.

– Прекратить огонь! – прокричал Кольцов.

Где-то далеко трещали сучья под ногами убегающего человека. С дороги съехали гаишники, машина спешила к лесу, играя огнями, как новогодняя елка. Кольцов замахал руками: давайте в объезд! Сообразили, стали выруливать на дорогу, идущую вдоль опушки…

Все эти движения не имели особого смысла.

Группа вошла в лес, но далеко не продвинулась. Бывший спецназовец германской армии уже ушел. Этот черт был уникален! Ветки цеплялись за одежду, стебли обвивались вокруг лодыжек. Швец подвернул ногу, стал смачно выражаться. Преступник ушел невредимым.

Капитан Некрасов побежал обратно в машину, схватился за рацию. Подкрепление уже выдвигалось. Отряд милиции особого назначения высаживался из автобуса с обратной стороны лесного массива…

После обеда стало окончательно понятно: поиски успехом не увенчались. Специально обученные люди несколько часов прочесывали окрестности, пугая грибников, влюбленных и прочий бродячий люд. Мелькали свидетели: кто-то все-таки видел незнакомца, но ничего определенного. Штейнберг мог сменить одежду, обзавестись транспортом, на худой конец, поймать попутку. Деньги у него были.

Михаил уже успокоился, курил в машине, откинув голову. В салон забрался Швец, тоскливо уставился в окно.

– Ничего, товарищ майор, никуда он не денется. Куда он сбежит? Аэропорты и вокзалы перекрыты, на попутке далеко не уедет. Рано или поздно попадется, вот увидите. В розыск уже объявили, у каждого постового будет фотография. Но изворотливый черт, нам бы такую подготовку…

– Он может отсидеться, – отозвался Кольцов, – в какой-нибудь деревне или поселке. День, два, неделю. Потом начнет выдвигаться. В Москву ему надо, в посольство – американское, германское – в любое. Только там он почувствует себя в безопасности. И что-то мне подсказывает, что у этого вурдалака есть все шансы…

Глава двенадцатая

Концерт «В рабочий полдень» лихо начал Александр Градский со своим «Яростным стройотрядом». Песня была напористая, мелодичная, голосистый певец брал любые ноты. Возникло острое желание бросить работу к чертовой матери, уехать подальше в тайгу – к романтике, болотам, комарам.

Лысоватый вахтер вытянул руку, убавил громкость радиоприемника.

– Валентин Сергеевич, я на минутку, – через проходную прошмыгнула девушка в кардигане с замысловатым рисунком, заспешила к поджидающему ее в вестибюле молодому человеку.

Вахтер был непреклонен, делал вид, что не узнает «группу товарищей». Удостоверения Комитета впечатления не произвели, пришлось копаться в бумагах, искать выписанный неделю назад временный пропуск.

– Сегодня последний день, – изучив бумагу, бдительный страж поднял глаза, – завтра этот пропуск будет недействительным. Примите меры, товарищи.

– Мы поняли, спасибо. – Михаил сдержал раздражение.

Большинство ограничений в этой стране касались собственных законопослушных граждан. Шпионов бы ловили с таким усердием!

Рабочий день был в разгаре. До обеда оставался час. «Сибмашпроект» работал, сновали люди с деловыми лицами, скрипели кульманы. За закрытыми дверями гудел ротатор – аппарат для размножения чертежей и рукописного текста.

На третьем этаже было сравнительно тихо. На столике в холле стояло новое фото в траурной рамке. Неделю назад это был Запольский, теперь Мышковец Галина Сергеевна. Снимок был сделан в тот момент, когда она не испытывала раздражения, улыбалась и неплохо выглядела. В вазочке рядом с фото стоял букетик с ранними садовыми цветами.

У столика остановился мужчина в мешковатом костюме, сделал печальное лицо и отправился дальше. Сотрудники разбрелись.

«Идем ва-банк, – сообщил на утренней летучке Кольцов, – другого способа не вижу. Но без полета воображения, товарищи. Штейнберг, будучи в бегах, теоретически мог связаться со Звонарем и сообщить, что он уже не в деле. Телефонов в стране хватает. Поэтому думайте, прежде чем что-то говорить».

В районе женского туалета шептались молодые женщины.

– Джинсы из отечественной ткани? – фыркала фигуристая девица. – Нет уж, Лизок, спасибо, не буду. Рогачева в субботу на Гусинке настоящую «Монтану» оторвала – вот это я понимаю. Половину зарплаты отдала, зато какая вещь!

Дефицит в стране принимал угрожающие масштабы, однажды это могло повлечь катастрофические последствия. Мнения, впрочем, разнились.

«Молодой человек, вы не понимаете главного, – говаривал лет пять назад пойманный с поличным цеховик дядя Боря, человек одесского происхождения, с богатым жизненным опытом. – Дефицит надо поддерживать – дефицит жесткий, но с поблажками. И такие, как я, эти поблажки обеспечивают. Что ж тут непонятного? Помяните мое слово, молодой человек: как только в широкой продаже появятся импортные джинсы, эта страна рухнет!» – «Загибаете, дядя Боря, – усмехался тогда еще молодой капитан госбезопасности, – подводит вас ваша интуиция. Что за страна такая, если может рухнуть из-за джинсов?» – «Вот вы сами и ответили, молодой человек», – дядя Боря смеялся и потирал ладошки. Он мог себе позволить вольности на допросе: знал, что по совокупности грехов из кутузки в этой жизни уже не выйдет.

На лестнице между этажами с мрачным видом курил начальник первого отдела Урсулович. Напрягся, заметив рядом с собой офицера госбезопасности. Но руку пожал твердо, смотрел прямо в глаза.

– Признаться, удивлен, товарищ майор, что вы опять здесь. Впрочем, понимаю, снова печальный повод. Безумно жаль Галину Сергеевну, такая хорошая была женщина. И свой отдел держала в твердых руках, дисциплина у нее была лучше, чем в армии… Я слышал, это самоубийство? Неужели правда? Не верю, такая была устремленная женщина, любила жизнь…

«Вот и устремилась к земле», – подумал Михаил.

– Вы уверены, что она… сама? – Урсулович докурил до фильтра, мял в руке дымящийся окурок. – Может быть, оступилась… по случайности все произошло?

– Может и так, Владимир Ильич, – допустил Кольцов, – следственные органы разберутся. Слишком часто с сотрудниками вашего учреждения стали происходить неприятные вещи, не находите? Посмотрите на фото – никогда не встречали этого человека? – майор показал собеседнику снимок Штейнберга.

– Позвольте… – Урсулович извлек из нагрудного карманчика очки, нацепил на нос. – Нет, знаете ли, впервые вижу. Кто это?

– Шпион, – простодушно объяснил Михаил, – иностранец. Курирует своего человека в организации, выполняющей оборонный заказ. Это по секрету, Владимир Ильич. Вы же свой человек, верно? С подозрительными лицами не знаетесь, сомнительные заведения не посещаете. Он бежал вчера, схватить не удалось. Но сегодня утром задержан специальной группой в соседней области, далеко не ушел. В данный момент его везут в столицу, к вечеру начнет давать признательные показания.

– Ну что ж, поймали и замечательно… – пробормотал Урсулович, снимая очки. – Подождите, товарищ майор, – он снова напрягся, – о какой организации идет речь? Не понимаю, зачем вы об этом рассказываете. И зачем показали это фото? Я похож на человека, общающегося с иностранными шпионами? – Его гладко выбритые скулы частично побелели.

– Не волнуйтесь, Владимир Ильич, все в порядке, – успокоил собеседника Михаил. – Мы многим задаем подобные вопросы, не только вам.

В проектно-технологическом отделе тоже работало радио. Диктор зачитывал новости. Состоялось заседание Политбюро ЦК КПСС, шло монотонное перечисление присутствующих лиц: «Товарищи Брежнев, Андропов, Гришин, Горбачев, Громыко, Суслов, Кириленко, Романов, Кунаев, Пельше, Тихонов, Устинов, Щербицкий…» Эти фамилии знала вся страна, их перечисляли по несколько раз на дню. Зачем это делали? Лишний раз позлить население? Вызвать язвительные смешки на кухнях? Многие и без того понимали, что ими управляют престарелые, не очень умные люди, озабоченные лишь сохранением собственной власти…

Ирина Владимировна Погодина заполняла карандашом таблицу, выводила буквы согласно ГОСТу по шрифтам. Подняла голову, неуверенно улыбнулась:

– Здравствуйте, Михаил… Андреевич. Догадываюсь, почему вы снова здесь…

Он не мог не смущаться. В женских глазах засела грусть. Ирина тоже смутилась – как и должна была при встрече с человеком, который чуть не поцеловал ее в темном дворе. Смущение не играло роли. Поздно вечером по каналам ведомства прошло сообщение: по данным нашего резидента в Лэнгли, Звонарь продолжает передавать секретную информацию. Штейнберг канет в Лету – появится другой куратор, свяжется со Звонарем. И это песня без конца. Разработки лучших умов станут достоянием агрессивного блока НАТО. Идеи рождались просто безумные. Устроить засаду в институте ночью? Полная чепуха. Все происходит в рабочее время…

– Рад вас видеть, Ирина Владимировна. Правда, рад. Забыли о неприятностях? Втянулись в работу?

– Забудешь тут… – Ирина поежилась. – Так жалко Галину Сергеевну… Ну почему?

– Выясняем. Завтра похороны. Пойдете?

– Да, надо… если отпустят. Не могу поверить, что это по-настоящему. Кажется, сейчас ее голос загремит в коридоре, начнет распоряжаться, кого-то отчитывать… Почему так происходит, Михаил Андреевич?

– Это жизнь, Ирина Владимировна. Она заканчивается смертью… Посмотрите на это фото.

– У вас все в порядке, Михаил Андреевич? – женщина пытливо смотрела ему в глаза. – Вы уже показывали мне это фото. Забыли? Я не шпионка, если вы опять об этом…

– Да, простите. Но теперь мы точно знаем, что это шпион. Весьма опасный тип. Вчера ушел… «из самого пищевода», как остроумно выразился один из наших сотрудников. Ночью был схвачен в Омской области, сейчас препровожден в Москву, где будет давать показания.

– Черт, я, кажется, влипла… – пробормотала Погодина. – Зачем вы мне это рассказываете, Михаил Андреевич? Это не мое дело.

Он смотрел в ее меняющееся лицо и испытывал противоречивые чувства. Да у вас шпиономания, батенька…

ГИП Лазаренко был темнее тучи. Он сидел за своим столом, зарывшись в бумаги явно для блезира: мысли человека не относились к работе. В глазах заблестел испуг, который пришлось удалять усилием воли.

– Отвлеку, Игорь Дмитриевич?

– Извольте. – Инженер отодвинул от себя бумаги. – Если можно, недолго. Это так некстати. Скоро сдача первого этапа проекта, запускаем проверочные работы, просто пропасть материала…

– Сочувствую. И Галина Сергеевна умерла так некстати.

Инженер вспыхнул:

– Зачем вы так, товарищ? Любая смерть – некстати. Тем более, если женщина в расцвете сил и совершенно здоровая…

– Галина Сергеевна болела раком в последней стадии, вы знали об этом?

– Да бог с вами, откуда?! – Лазаренко сглотнул. – Невероятно! Она казалась такой здоровой… Вы так смотрите, словно это я ее заразил…

– Да нет, просто профессиональная привычка. – Михаил сухо улыбнулся. – Вам не кажется, что слишком часто стали умирать люди, связанные с вашим проектом?

– Это факт, тут нечему казаться… – Лазаренко побледнел. – Вы правы, происходит что-то необъяснимое, уже вторая смерть… И уходят, как всегда, лучшие: Владимир Кириллович, Галина Сергеевна… Оба – члены партии, профессионалы до мозга костей, просто чуткие, доброжелательные люди… Можете не верить, я действительно огорчен…

«Но я не плачу и не рыдаю», – мысленно продолжил Кольцов.

– Вы же разберетесь с этими происшествиями?

– Да, безусловно, именно для того мы и существуем.

Скрипнула дверь, послышался женский голос:

– Игорь Дмитриевич, все сдают по два рубля на похороны Галине Сергеевне.

Дверь закрылась. Лазаренко поморщился, стал машинально ощупывать карманы. Снова вспомнился Новосельцев из «Служебного романа»: «Если еще кто-то родится или умрет, то я останусь без обеда».

– Опять не взяли мелочь, Игорь Дмитриевич? – посочувствовал Михаил. – Ладно, давайте к делу. Посмотрите фото. Вам знаком этот человек?

Бесконечная сказка про белого бычка уже сводила с ума. От нее устали все – и живые, и мертвые. Лазаренко пожал плечами: не имел удовольствия. Дежурные слова насчет шпиона, его ареста в соседнем регионе, готовности давать показания. Блеск беспокойства в глазах, которое могло ничего не значить или значить все. В какой-то момент он стал напоминать зверька в ловушке – перепуганного, отчаявшегося, не знающего, как себя вести.

– И зачем мне это знать? – с усилием выдавил Лазаренко.

– К слову, – улыбнулся Кольцов. – С информации снят гриф секретности и скоро, когда все закончится, она появится во всех газетах. Всего хорошего, Игорь Дмитриевич. Прошу простить, что отвлек от работы.

Директор Богомолов «изволили отсутствовать».

– В горисполкоме на селекторном совещании, – объяснила секретарша. На просьбу хорошенько подумать смутилась, опустила голову: – Не знаю, товарищ. Но в кабинете его точно нет. Сказал, что по очень важному делу и скоро вернется.

Все, происходящее с фигурантом, майора не касалось – до тех пор, пока его поступки не станут угрозой государственной безопасности. Могли уже стать, но это требовалось доказать.

Богомолов явился – они столкнулись в дверях приемной. Директор института был не в духе, вымучил из себя приветливую улыбку. Возникло странное ощущение, что в директорах ему осталось пребывать недолго.

– Да-да, проходите в кабинет, товарищ… Михаил Андреевич, если не ошибаюсь? Прошу простить, отъезжал по неотложному делу. Сейчас запарка, готовимся к сдаче серии проектов, к тому же назревает новый заказ…

Он нервничал, хотя лицо казалось спокойным. Совершал ненужные движения, косился на закрытую секцию в шкафу, где, видимо, держал коньяк. Визит майора был ему в тягость, но директор держался.

– Да, Михаил Андреевич, мне доложили еще об одной смерти в коллективе. Это ужасно, такая бесконечная черная полоса. Галину Сергеевну я знал лично, хотя не скажу, что мы часто общались. Удивительная женщина… Не припомню, чтобы по итогам ее разработок к нам приходили рекламации, жалобы. Любую работу ее подчиненные выполняли на совесть… Не пойму, что вдруг на нее нашло. – Директор недоуменно пожал плечами, имея в виду, очевидно, уход из жизни по собственному желанию. – Что поделать, – он сокрушенно вздохнул, – человеческая душа – потемки.

«Уж вам ли это не знать, Глеб Илларионович», – подумал Кольцов.

– Надеюсь, это не связано с работой нашего института? – директор напрягся.

– Все ответы будут позднее, Глеб Илларионович. Вам знакомо это лицо? – Михаил выложил на стол фотографию.

– А должно? – директор вытянул шею, прищурился.

– Не знаю. Надеюсь, что нет.

– Так и есть, – Богомолов неопределенно хмыкнул. – Не знаю. Нерусское какое-то лицо.

– Вот и отлично, – майор простодушно улыбнулся, – прошу прощения, что задал вопрос, работа такая. Это враг, вербовал людей для работы на иностранную разведку. Ему удалось кое-кого завербовать. Но преступник вчера вечером был нейтрализован, с ним уже работают органы дознания.

– Очень рад за наши органы… Минутку, – Богомолов нахмурился. – Почему вы решили, что я могу его знать?

– Глеб Илларионович, я уже извинился, забыли? Подобные вопросы задаются всем, независимо от заслуг и занимаемой должности. Обычная формальность. Всего доброго.

Голубева отчитывала подчиненного – очкарика с вытянутым лицом. Делала это сравнительно мягко и не голословно: склонилась над его чертежом и водила карандашом, не касаясь бумаги, при этом что-то строго выговаривала. Подчиненный покорно внимал. Со вздохом взял ластик, начал что-то удалять с практически готового чертежа. Женщина отошла с удовлетворенным видом, заняла свое место у окна.

– Это вы… – констатировала она с каким-то удрученным видом. Пошутила: – Надеюсь, это не судьба? Здравствуйте.

– От вас зависит, Лилия Михайловна, – майор приветливо улыбнулся, – здравствуйте. Невеселый сегодня день.

– Да, и всякий раз, когда что-то случается, приходите вы… К сожалению, особо нечего сказать о покинувшей нас Галине Сергеевне. – У сотрудницы был неторопливый приятный голос. – О личных качествах говорить не хочу, да и общались мы нечасто. По работе… не буду кривить душой, Галина Сергеевна была профессионалом. Сейчас таких мало. Знания, опыт, умение грамотно выстроить рабочий процесс – этого у нее не отнять. Мы спорили, не скрою. Порой до хрипоты. Меня не устраивали ее идеи, ее – мои. Но это нормально, это работа. Мы всегда находили устраивающий всех компромисс. Не то что с некоторыми… – она не стала продолжать, но Михаил понял, о ком речь. – Очень жаль, что с Галиной Сергеевной такое случилось, правда. Завтра обязательно поеду на похороны и поминки… Да, вы должны показать мне какое-то фото, нет? – вспомнила женщина. – Это шпион, которого, слава богу, поймали.

– Удивили, Лилия Михайловна. Читаете мысли?

– К Игорю Дмитриевичу заходила, – улыбнулась сотрудница. – Нужно было решить один вопрос, который никак не решался… – Тень недовольства пробежала по лицу фигурантки. Похоже, вопрос оказался упрямым. – Он рассказал о вашем визите. Не думаю, что вожу знакомства со шпионами.

– И все же посмотрите. Могли случайно где-нибудь видеть. – Михаил показал снимок.

– Нет, не видела, – покачала головой Голубева. – Ни случайно, ни намеренно. А это правда шпион? – она забеспокоилась. – Он имеет отношение к нашему институту?

– Позвольте не отвечать. – Кольцов убрал снимок.

– Не понимаю. – Собеседница действительно не понимала. – И что теперь? Я должна сорваться, бежать из страны, где у меня работа, муж, ребенок?

«… дача», – мысленно продолжил Михаил.

– Все в порядке, Лилия Михайловна. Как себя чувствует приятель вашего сына, которому он чуть не выколол глаз?

– Знаете, обошлось, – женщина оживилась, – могло быть хуже. Врач сказал, что зрение не пострадает. Через неделю все пройдет. Просто бедствие какое-то. В седьмом классе сын начал собирать макулатуру… Ну, вы знаете, сдаешь 20 килограммов, получаешь талоны, и это дает право на покупку дефицитной книги. Он купил «Три мушкетера» Дюма…

– Можете не продолжать, – улыбнулся Кольцов, – понимаю причину вашего бедствия.

– Вот именно, вроде взрослые люди, а до сих пор никак не успокоятся. Думаете, это первый несчастный случай? Подождите, а откуда вы об этом знаете?

– Эх, если бы только об этом, Лилия Михайловна…

Он вышел из отдела, направился к окну, доставая сигарету. Заглотит ли шпион наживку? Или просто посмеется над беспомощностью органов?

Фигурантов держали под плотным наблюдением. В десятом часу вечера майор вернулся в гостиницу, с удовольствием вытянул ноги. Оставалось только ждать. Межгород работал, соединение с Москвой прошло сравнительно быстро.

– Ты сегодня рано, – удивилась Настя, – мы с Валюшей только с работы пришли… точнее, я с работы, а она из садика.

– Это у вас рано, – отозвался Кольцов, – а у нас уже поздно.

– У нас? – удивилась супруга. – Ты становишься коренным сибиряком, мой милый. Ты, кстати, в курсе, что не все жены декабристов захотели испортить мужьям каторгу – многие остались в Петербурге? Я тоже не соглашусь на переезд. Настолько все плохо, что и конца не видать?

– Посмотрим, – туманно отозвался Кольцов. – Работаем, на кофейной гуще не гадаем. Какие новости в Златоглавой?

– Скучаю без кое-кого, – витиевато выразилась супруга. – Сегодня позвонили из стола заказов, получила твой продуктовый набор. Ты настоящий кормилец, дорогой. И гречка, и сгущенка, и диковинная колбаса, и даже подозрительный редкий фрукт под названием авокадо. Он, кстати, чудовищно калорийный. Поделюсь с мамой, не возражаешь? Без тебя кусок в горло не полезет.

– Поделись, – разрешил Кольцов, – кормилец еще добудет. Как у нее дела?

– Как обычно. Затеяла в доме ремонт и новую перестановку. Пенсия-то огромная – целых 50 рублей. Хочет поставить в спальню параллельный телефон, чтобы каждый раз не бегать в прихожую. Протягиваешь дополнительный провод, и у тебя два аппарата в квартире. Интересуется, насколько это законно.

– Не знаю. Но в тюрьму, наверное, не посадят.

– Хорошо, я так ей и передам… Алло, ты здесь, милый?.. Я повторяю свой вопрос: алло?

– Здесь я. – Михаил вышел из ступора: – Слушай, Настя, если можно в квартире пользоваться двумя аппаратами, то возможно ли провести провод из одной квартиры в другую и пользоваться телефоном соседа втихую от АТС? – В горле сразу пересохло.

– Не пойму, кто из нас двоих работает в КГБ? Конечно же можно, что в этом сложного – просверлить стену и протянуть провод? Но это точно незаконно, и штрафом вряд ли отделаешься. Не забывай, что телефон будет звонить в обеих квартирах одновременно, а сосед, если он любопытный, будет слушать твои разговоры.

«А если не любопытный?» Что-то забрезжило в голове. Элементарная мысль, а ведь не посетила!

Он быстро завязал беседу, стал думать. Телефон в квартире умершего Золотарева… Штейнберг звонил на него. Кому? Не Золотареву же. Услуги телефонной связи оплачивались регулярно, как и прочие коммунальные услуги. Допустим, перебросил провод за стенку. Но за стенкой на той же площадке – никому не интересная пенсионерка. Ответ явился жирными буквами – Михаил аж сел на кровати. Провод перебросили за стену, к которой придвинута софа – там тоже квартира. Но она в другом подъезде! Об этом даже не подумали, квартиры проверяли только в том подъезде, где жил Золотарев… Какие же кретины! Надо немедленно выяснить, кто живет за стенкой! Проверить, куда идет провод, ведь он не невидимый! Работали опера, криминалисты, «контора» – и никому это в голову не пришло…

Он сунул ноги в ботинки, чтобы бежать к дежурному, но по коридору уже топал возбужденный капитан Некрасов.

– Есть движение, товарищ майор! – Голос капитана вибрировал от волнения. – Объект перемещается по городу! Пока неясно, собирается ли выезжать. Но скорее всего, да… Машина у подъезда, товарищ майор, улицы пустые, люди готовы…

Глава тринадцатая

Сердце колотилось. Клюнул преступник! Видимо, нервы сдали, голос разума затих, страх из всех щелей! А тут еще и куратор в бегах или вправду пойман и вот-вот начнет говорить…

Он стучал в закрытые двери: подъем, золотая рота, выходи строиться, а то пропустите самое главное! Дело в принципе хозяйское, местные сотрудники уверенно держали руку на пульсе.

Михаил запрыгнул в машину, капитан Некрасов уже сидел за рулем. Алексей Швец выиграл гонку – успел усесться сзади, прежде чем машина сорвалась с места.

Город был практически пуст, редкие машины светили фарами. Трещал эфир: участники группы слежения периодически выходили на связь. Объект двигался по Коммунальному мосту на левый берег Оби. Его пасли: машина висела на «хвосте» в трехстах метрах. Вот опасно сблизилась, но преступник мог не волноваться: на съезде с моста «хвост» отвалил влево, на улицу Немировича-Данченко, а эстафетную палочку перехватил другой экипаж, поджидающий в районе Горской.

– Теперь не упустим, товарищ майор, – бормотал Некрасов, прилипший к лобовому стеклу. – Плотно приклеились, не оторвать…

Ведомственная «Волга» неслась по пустому мосту через Обь. Официально его именовали Октябрьским, но народу больше нравилось другое название – Коммунальный. Пролет одолели за считаные минуты, углубились в жилую застройку. Прямой, как стрела, проспект Маркса тянулся у площади с аналогичным названием.

Наружка докладывала: объект на бордовом ВАЗ-2103 все еще на проспекте, но приближается к площади. Скорость объекта невысокая. Машина подержанная, но бодрая, при необходимости может развить высокую скорость.

«Объект останавливается, – сообщила рация, – прижимается к бордюру».

Что это было? Михаил напрягся, подался вперед. Сквозь сиреневую пелену проступал мигающий желтый огонек на пересечении с Космической. Что-то заворочалось под черепной коробкой: в этом районе некогда проживал пьющий гражданин Золотарев…

Некрасов сбросил скорость, тоже подался к тротуару. До объекта оставалось не больше пятисот метров.

«Ведомая машина остановилась, – докладывали местные сотрудники, – в нее садится кто-то еще!»

Без подробностей, ночь, дистанция приличная. Пассажир занял место, машина тронулась. Похоже, вся банда собиралась в бега. Бордовая «тройка» (ночью, разумеется, серая) ушла на левую полосу, стала разгоняться.

– Может, брать пора, товарищ майор, – предложил с заднего сиденья Швец. – Горький опыт уже имеем. Оторвутся, начнут плутать по дворам, ищи потом с фонарями…

– Бессмысленно, – бросил Михаил, – что ты им предъявишь? Законодательством не возбраняется в ночное время ездить по городу. Не совершают же они ничего противозаконного.

– А когда начнут совершать?

– Когда начнут уходить от преследования, не остановятся по требованию – будет хотя бы формальный повод их задержать. И лучше это делать за городом.

«Тройка» пронеслась через площадь, снова углубилась в жилые районы. Площадь Станиславского, кирпичный завод в Юго-Западном поселке. Машина шла без остановки. «Хвосты» менялись – местные товарищи подтянули значительные силы. «Волга» с Кольцовым двигалась сзади, выдерживая дистанцию.

«Тещин язык» – крутой поворот под железнодорожным полотном, прямая дистанция, кольцо, длинная Толмачевская трасса, ведущая к аэропорту. Преступники не замечали преследования: охотники прятались за редкими попутными машинами.

– В Толмачево едут? – размышлял сам с собой Некрасов. – Но аэропорт перекрыт, должны понимать. Думаю, свернут на кольце, не доезжая до аэропорта, выедут на омскую дорогу…

Так и произошло. На кольце за городом машин было сравнительно много: сказывалась близость круглосуточно работающей воздушной гавани. «Тройка» вырвалась из потока, ушла на пустую Омскую трассу. Оборвались урбанистические пейзажи, вдоль обочин потянулись перелески, редкие открытые участки. Трасса была прямая, прижиматься к объекту не имело смысла.

Теперь определились, появилась ясность: преступники пытаются сбежать! Можно брать! Соответствующий сигнал ушел в эфир. Водители утопили педали газа.

«Тройка» двигалась неспешно, водитель предпочитал ничего не нарушать. Дистанция сокращалась. За окном проплывали небольшие населенные пункты, сельскохозяйственные угодья. Освещение на загородной трассе отсутствовало – ничего удивительного, наличие фонарей не гарантировало иллюминацию. Разбежались облака, робко выглянула луна, озарив сибирские просторы.

Тянуть резину было бессмысленно. Водитель идущей впереди машины включил сирену, ускорился. Это был не предел скоростного режима: Некрасов переключился на последнюю передачу – «Волга» с ревом обогнала коллег и понеслась, как ракета. Стрелка спидометра зависла над отметкой «120». Дорога была пустая – только два красных огонька мерцали впереди. Работали профессионально, преступники до последнего не выявили наблюдение! Теперь всполошились, стали дергаться. Водитель до предела выжал акселератор, и «Жигули» понеслись, как очумелые. Дистанция перестала сокращаться и в какой-то миг даже увеличилась. А вот теперь настал предел – «Волга» рванулась как пришпоренная!

– Приготовились к взлету, – пошутил Некрасов.

– Осторожнее давай, – проворчал Швец, – помни: одно неверное движение – и мы узнаем, есть ли жизнь после смерти.

– Да помню я…

Михаил вцепился в ручку над головой. Возникло отчаянное желание зажмуриться. 130 километров в час, 140… Преследуемые «Жигули» бежали бодро, но подобные скорости для тольяттинской продукции были критическими. И все же «тройка» уходила от преследования. Трещала рация, кто-то взволнованно кричал, что впереди поселок Брагино, тамошняя инспекция уже в курсе и за пределами населенного пункта примет меры. Осталось лишь догадываться, что за меры.

Двигатель «жигуленка» явно издыхал, скорость падала. Промелькнули дома населенного пункта. «Волга» тоже была не двужильная – Некрасов чертыхался, опасливо вслушивался в работу мотора. Красные «стопари» вновь приближались. Но преступники не сдавались, им нечего было терять. Голос в рации предупредил: в километре от Брагина сотрудники ГАИ разворачивают шипованную ленту…

К населенному пункту примыкали заброшенные цеха. Выплывали из мрака коробчатые строения. Сразу за ними начинался лес. Преступники словно почуяли, что впереди их ждут: водитель резко свернул вправо. Там была проселочная дорога. Но то ли опыта не хватило, то ли переоценил свои лихаческие качества. Машина криво вписалась в поворот, заднюю часть занесло, она съехала в кювет и накренилась.

Не удержался Швец – издал победный клич. Но злоумышленники еще рассчитывали на удачу. Они не пострадали, покинули машину.

«Волга» первой подлетела к месту остановки. Двое бежали через колдобистый пустырь. В лунном свете выделялись лишь размытые силуэты. Один из них прихрамывал, но бежал. Второй пошел в отрыв. Пещерный страх гнал этих людей, неотвратимость наказания за измену Родине нависла дамокловым мечом.

Михаил выстрелил в воздух, закричал, чтобы остановились. Это не подействовало. Отстающий споткнулся, но поднялся, засеменил дальше. Оружия у них, похоже, не было, по крайней мере огнестрельного.

Сотрудники бросились в погоню. За спиной ревела сирена, подъезжали товарищи. Шансов у преступников не осталось, но они об этом пока не догадывались. Погоня бежала развернутой цепью, кто-то припустил напрямую к лесу, чтобы перерезать дорогу.

Снова захлопали выстрелы, упал, споткнувшись о кочку, мужчина. Он тяжело дышал. А когда поднялся, на него, как коршун, налетел Швец, повалил на землю. Тот отчаянно сопротивлялся, пришлось применить «болевой прием». Мужчина откинул голову, заскрипел зубами. Свет электрического фонаря озарил перекошенное лицо, лысоватый череп.

– Полюбуйтесь, товарищ майор! – вскричал Швец. – Передача «Мы с вами уже встречались»!

Субъект кривился, щурился от яркого света. Персона знакомая – вахтер института «Сибмашпроект», отзывающийся на Валентина Сергеевича. Видимо, он и проживал в доме на улице Космической. Чудны же дела… Теперь понятно, почему шпионская аппаратура беспрепятственно попадала в институт…

– Вяжи его, Алексей, и в машину…

Оставался еще один. Он отбежал на порядочное расстояние. Но дорога к лесу оказалась отрезана. На зрение злоумышленник не жаловался. Фигура свернула к заброшенным промышленным постройкам. Здание находилось в нескольких десятках метров – несуразный короб с дырявой крышей. Готовая западня, но куда еще?

Михаил помчался наперерез. Но когда подбежал, фигура уже пропала. Он ворвался внутрь здания, включил фонарь. В лучшие времена здесь работали механические мастерские. Все ценное давно вывезли, остались стены, ржавые перекрытия из двутавровых балок и гора металлолома. Наверху находилось что-то вроде антресолей, там же стояли железные стеллажи, свешивался мусор. На верхотуру вела проржавевшая лестница.

Раздался шум, что-то покатилось, упало сверху. Плохо закрепленная лестница еще тряслась. За секунды, что оставались в его распоряжении, злоумышленник пробежался по цеху, понял, что запасного выхода нет, решил использовать последний шанс. Бледный, надо признаться, шанс – с антресолей точно не было выхода на улицу…

Михаил подбежал к лестнице, запинаясь о чугунные болванки. Наверху кто-то возился, стонал, трещала ткань. Убедившись, что лестница не отвалится, Михаил полез наверх. Что-то покатилось по рифленому полу. Он вовремя отстранился – мимо пролетел огрызок трубы.

– Ирина Владимировна, прекращайте! – крикнул Кольцов. – Что вы как маленькая? Голливудские погони – это не ваше, хотя вы и любите американские фильмы!

Наверху стало тихо. Только всхлипывала женщина. Странное ощущение – неловкость, что ли. Он поднялся наверх, включил фонарь. Женщина лежала на полу между пустых скособоченных стеллажей. Сил сопротивляться не осталось, умоталась до крайности. Она лежала на боку, подтянув под себя ноги, размазывала слезы по щекам. Волосы были всклокочены, плащ испачкался, от элегантного демисезонного ботинка отлетел каблук. Все в ней выражало обреченность. Никакой ненависти, злобы – только щемящая печаль и безмерная усталость.

Он поймал себя на мысли, что испытывает жалость к этой особе. Впрочем, быстро прошло – всего лишь минутная слабость.

В заброшенное производственное помещение вбежали несколько человек, все сразу поняли, стали мяться у входа.

– Вставайте, Ирина Владимировна, не плачьте, – вкрадчиво сказал Кольцов, – раньше надо было плакать.

– Думаете, я раньше не плакала? – всхлипнула преступница.

– Плохо плакали. Лучше надо было плакать. Давайте руку, поднимайтесь. Сами сможете спуститься? Только, чур, не бросаться вниз головой, как Галина Сергеевна, договорились? Это ведь тоже не ваше?

Спать не хотелось. Успешно завершенное дело – лучшее тонизирующее. Ошибки в расследовании, погибшие люди – неизбежные сопутствующие факторы. А если и нет… победителей не судят.

– Гражданин Болдырев Валентин Сергеевич, 59 лет, – отчитывался Вадик Москвин, уже оправившийся от испытания своего скелета на прочность. – До выхода на пенсию по выслуге лет служил во вневедомственной охране. В институте – четыре года. Невозмутимый добросовестный сотрудник, мы сами это видели. Причины предательства пока не выясняли, успеем. Дальний родственник Погодиной – двоюродный дядя по отцовской линии. Проживает за стенкой от Золотарева. Телефона в квартире нет, а как пособнику шпиона без телефона? Много лет на очереди, но так и не дождался. Проявил творческий подход, договорился с алкашом из соседнего подъезда. Сделка взаимовыгодная, тому вообще по барабану. Протянул незаметно провод под плинтусами, а за софой, где спал Золотарев, просверлил отверстие, через него и протянули связь. Фактически только Болдырев этим номером и пользовался – по своим темным шпионским делам. Если алкаш у себя из любопытства снимет трубку, раздастся щелчок – станет ясно, что подслушивают. Обматеришь – смутится, положит трубку. Не любопытный был Золотарев, плевать он хотел, кто звонит на его номер.

Штейнберг подбрасывал деньжат Болдыреву, а тот – Золотареву. И все довольны. Так и жили, пока на горизонте не замаячил Комитет. Штейнберг из будки звонил – ну, тогда, перед вашей битвой в заброшенном доме… Болдырев вас по голове отоварил – за инструкциями пришел к тайнику (не все же можно по телефону). Тут Штейнберг и просек: следили за ним, видели, как он из будки звонил. Выяснить спецслужбам, на какой номер – плевое дело. Понятно, станут копать, неизвестно, чем кончится – в общем, приняли решение. Провод убрали, Болдырев в сквере презентовал Золотареву бутылку с метилом – из лучших дружеских побуждений. Тот, понятно, не дурак – выпил. Дальше мы знаем… Кстати, о смешном, – Москвин хихикнул. – Как выяснилось, очередь все-таки подходит: Болдыреву через неделю должны установить городской телефон. Жена будет пользоваться, а он – нет. Нехорошо, в общем, вышло, товарищ майор, – рядом была разгадка, а не догадались. Вернее, вы догадались, но дело уже к финалу шло…

Ирина Погодина сидела на табурете, съежившись, прятала глаза. Ей позволили помыться, причесаться, дали щетку для одежды. Но чудесной метаморфозы не случилось – в комнате для допросов сидело жалкое подавленное существо, утратившее последние жизненные силы.

– Поправьте меня, если ошибусь, Ирина Владимировна. Вы делали снимки секретных документов, например, утром, когда коллеги еще не подошли, или в обед, когда все расходятся. Кассеты передавали Болдыреву на проходной, а он их доставлял в тайник на Фабричной.

– Да, в основном, так и было… – голос ее звучал слабо, безжизненно.

– Ну что ж, неплохое поступление адреналина в кровь. И сколько лет вы этим занимались?

– Больше двух лет…

– Вы представляете, какой урон вы нанесли государству?

Арестантка молчала, только ниже опустила голову.

– Вы неплохо себя чувствуете за рулем, Ирина Владимировна. У вас же нет машины?

– Это машина соседа. Иногда он оставляет ключи, а я довожу его до дачи. Сам уже не может, зрение село. Однажды договорился до того, что собрался переписать машину на меня… Я обучалась в школе ДОСААФ четыре года назад, считала, что в жизни может пригодиться: когда-нибудь приобрету собственную машину…

– И куда вы, интересно, бежали с гражданином Болдыревым? Это же не секрет?

– Поселок городского типа Марьинск на Омской трассе… Есть адрес, Отто Штейнберг дал его еще год назад. Безопасное место, где можно отсидеться в случае опасности. По трассе всего два часа езды… Он говорил, что от провалов никто не застрахован, надо лишь вовремя все предвидеть и принять упреждающие меры…

– У вас же мама, сын, которого вы любите? Готовы были их бросить?

– Нет… – Арестантка утерла слезу указательным пальцем. – Штейнберг обещал, что при таком раскладе надежные люди вывезут из Н-ска моих родных, и мы все равно воссоединимся. Обещал новые документы и отъезд за границу через Казахстан и Армению – в Турцию…

– И вы такая наивная, что поверили?

– Почему я не должна была верить? – Погодина стрельнула глазами.

– Потому что вранье. Вы неглупая женщина, а настроили себе иллюзий. Не буду спорить, Ирина Владимировна, в Турцию так в Турцию. Кстати, аплодисменты: блестяще отвели от себя подозрения тогда, в кинотеатре. Топорно, без подготовки, с проклятым русским «авось». Но результата достигли. Все решили, что западная разведка неумело подставляет невиновного человека, чтобы вывести из-под удара настоящего агента. И даже я поверил. Вы вели себя естественно и непосредственно. Вы отличная актриса. Кто на выходе из «Победы» притворился Штейнбергом? Ваш сообщник Болдырев?

– Нет, не думаю… Риск отчаянный – его ведь могли задержать. Даже не знаю, правда, это не мое дело. Спросите у Штейнберга, вы же его задержали?

Кольцов поморщился. На подхвате у шпионов работали не только Болдырев и покойный Романчук. Были и другие согласные заработать и не задавать вопросов. Ничего, когда-нибудь выявят всех участников.

– Зачем убили Запольского?

– Я не убивала… – Погодина вздрогнула.

– Я не говорю, что вы убивали. Вы по другой части – не менее преступной. Штейнберг приказал некоему Романчуку, и тот избавился от человека, после чего Штейнберг лично устранил Романчука. Зачем понадобилось ликвидировать Запольского? Только для того, чтобы опять отвести от вас подозрения?

– Мне об этом не докладывали, честное слово… Может, и так. На позапрошлой неделе произошел неприятный инцидент. Я успела отснять некоторые материалы, убрала в сумочку камеру, но собрать документы не успела, заглянул Запольский… Он ничего не сказал, но он не мог не видеть эти бумаги. Потом очень странно на меня смотрел…

– И вы сообщили об этом Болдыреву, а Болдырев – Штейнбергу. Решили убить двух зайцев одним выстрелом… Ну что ж, разумно. Это вы сообщили Болдыреву, что Запольский в субботу собирается на рыбалку со своим родственником Гурским. И все сходит с рук. Болдырев химичит с машиной Гурского, благодаря чему тот задерживается, Романчук в это время убивает Запольского…

– Поверьте, я не знала, что эти люди собираются кого-то убить…

– Охотно верю, Ирина Владимировна, но что это меняет? Так, с Мышковец Галиной Сергеевной все понятно, и вы опять же к этому принудительному самоубийству непричастны. Признайтесь, хулиганы, что на нас напали, – работа Болдырева? Не убьют, так покалечат?

– Да… – женщина с усилием выдавливала слова, – но тогда я об этом не знала. Он признался только сегодня, когда мы находились в машине… Скажите, Михаил Андреевич, что со мной будет?

– Это расстрельная статья, Ирина Владимировна. Мне жаль.

Женщина закрыла лицо руками. Слезы просочились сквозь пальцы.

– Вашего сына отдадут на воспитание бабушке. Если она не сможет выполнять эти обязанности или выяснится, что ваша мать тоже причастна к преступной деятельности, – отдадут в детдом. Не волнуйтесь, там из него вырастят нормального члена общества. Детская память податлива – со временем он забудет, что у него была мать-предательница.

– Моя мама ничего не знала…

– Тем лучше. Сколько же денег вы заработали за эти два года? Тратить не пытались?

– Раз в два месяца мне выдавали по шестьсот рублей, независимо от выполненной работы… Деньги лежат на сберегательном счете в Госбанке… Кроме этого, копятся средства в одном из банков Франкфурта-на-Майне. Там лежит примерно сто двадцать тысяч долларов. Я тратила деньги в рублях, но немного, чтобы не вызвать подозрений…

– Не предел, но недурно, Ирина Владимировна. На безбедную жизнь после завершения шпионской деятельности могло хватить.

– Послушайте! – Она подняла голову. – Я готова сотрудничать с вашей организацией, готова выполнять любую работу, чтобы добиться снисхождения и не оставить моего сына без матери…

– Например? – удивился Михаил.

– Ну, не знаю… – Она облизнула пересохшие губы. – Отправлять недостоверную информацию, обманывать западные спецслужбы…

– Как вы это себе представляете? – Михаил не удержался от снисходительной усмешки. – Это в войну, Ирина Владимировна, органы контрразведки проводили радиоигры с противником, передавали ложные сведения и тому подобное. Сейчас такое не востребовано, времена Смерша канули в Лету.

– Я не знаю, что такое Смерш…

– Вам и не нужно. Чего вам не хватало, Ирина Владимировна? Зачем вы на это пошли? Ваши родственники не репрессировались, вы живете не в последнем городе, имеете неплохую работу, свою квартиру в центре, здорового ребенка. Вы умны, образованны, привлекательны, еще молоды – вся жизнь впереди. Нашли бы свое счастье и жили припеваючи.

– Как вы можете такое говорить… – Ирина подняла голову, слезы катились из ее закрытых глаз. – Посмотрите, как мы живем. На что мы обрекаем своих детей? Вы же умный человек, живете в той же стране, все понимаете… Это колосс на глиняных ногах, которым управляют выжившие из ума люди. Не страна, а полное недоразумение… Диктат одной партии, выродившейся в какого-то дряхлого монстра… Чиновники творят что хотят, все покупается и продается… Лживые лозунги, напрочь оторванные от реальности, страшная духота во всем, одни и те же призывы из года в год, в магазинах шаром покати, запрещено абсолютно все – и ваше ведомство строго за этим следит… Людей довели до какого-то скотского состояния… Иностранное кино – единственный глоток свободы, форточка в нормальный мир – пусть там все залитовано, обрезано, но все же… Я не хочу, чтобы мой сын жил в этом мире, сама не хочу тут жить… Признайтесь хотя бы сами себе! В чем я неправа? Мы вторглись в чужую страну, куда нас никто не звал, оттуда тысячами идут гробы, но это утаивают, чтобы не вызвать народный гнев…

– Понятно, Ирина Владимировна, – кивнул Кольцов, – не старайтесь, вы же не на митинге единомышленников. Не боитесь, что вам добавят дополнительную статью – клевету на советский государственный и общественный строй? Хотя, чего вам бояться, дважды не расстреляют. Эх, Ирина Владимировна, – он с досадой покачал головой, – какими только словами люди вроде вас не прикрывают свое предательство. Кстати, из мира интересного. Еще вчера вечером мы не знали, кто Звонарь. И пока вы не пустились в бега, не знали. Находились в отчаянии, не представляли, как вас вычислить. И все разговоры, что Штейнберг схвачен и готов давать показания – пыль в глаза. Смотрели киноленту «Блеф» с Адриано Челентано? Вы же любите иностранные фильмы. Купили вас, Ирина Владимировна. А вы от страха соображать перестали.

– Будьте вы прокляты… – Женские глаза наполнились слезами.

Михаил потянулся к кнопке вызова охраны.

Арестантку увели. Она пыталась идти с гордо поднятой головой, но до Жанны д’Арк недотягивала. Дверь закрылась. Присутствующие сотрудники за время допроса не вымолвили ни слова.

– Ну что, команда молодости нашей, – майор улыбнулся, – закончили дело?

– Так точно, товарищ майор, – кивнул Вишневский. – Обращайтесь. Еще и не то закончим.

– Кстати, насчет погулять смело… – осторожно начал Москвин.

– Перебьетесь, – перебил Кольцов, – работа продолжается. На этот раз скучная – с выяснением обстоятельств и подробностей. Походы по ресторанам и возвращение в Москву временно откладываются…

Эпилог

Штейнберга взяли через три дня – в столице, на подходе к американскому посольству. Он, как Колобок, ушел от всех, использовал попутки, фальшивые документы на имя жителя Риги. В Омске сел на поезд местного значения, сутки тащился до Урала; в Свердловске пересел на скорый поезд «Сибиряк» и до столичного региона доехал с ветерком. Резонно догадываясь, что Ярославский вокзал перекрыт, сошел, не доехав одной остановки, поймал частника до Москвы. Далее часть пути проделал на общественном транспорте, шел пешком от Красной Пресни до улицы Чайковского на Садовом кольце, где находилось посольство США. Свою дипмиссию проигнорировал, решил, что здесь безопаснее. На завершающем отрезке пути уже падал от усталости. До заветной двери оставалось всего несколько метров, когда его деликатно взяли под руки и повели к машине, стоящей у тротуара. Штейнберг кричал, что он – гражданин ФРГ, что имеет американский паспорт, но это не сработало. Морпехи армии США, стерегущие вход в «святилище», уныло смотрели, как Штейнберга загружают в машину и увозят. Дипломатический иммунитет для человека, причастного к ряду убийств, выглядел весьма сомнительно.

Майор Кольцов добрался до своей квартиры на Кузнецком Мосту через три дня. Поднялся на третий этаж, уставший, как собака, еще и мокрый, потому что на улице шел дождь, припал к дверному звонку.

Радостно запищала Валюша:

– Папа! Папа! – Затопали по полу маленькие ножки.

Распахнулась дверь, заулыбалась супруга Настя – невысокая, худенькая, чрезвычайно привлекательная.

– И вправду – папа, надо же! – Она втащила его в квартиру, прыгнула на шею. С другой стороны запрыгнула Валюша – крохотная, курносая, с золотыми волосами. Тяжесть была невелика, почти не чувствовалась. Настя смеялась, целовала его в мокрый нос. Потом отстранилась, стала с интересом осматривать.

– Вот не пойму, – сказала она, – когда провожают в дождь – это хорошо. А когда встречают…

– …это плохо, – сказал Кольцов.

– Что с ботинками? – Настя устремила взгляд на ноги мужа.

– Ботинки порвались, – признался майор, – это был суровый мир. Их пришлось выбросить и купить новые в тамошнем ЦУМе. Нормальные ботинки.

– Да, ботинки отличные, – согласилась супруга, – ты в них дойдешь ровно до «Торгового мира», где работает моя знакомая. Надеюсь, за эти десять минут я не умру от стыда. А там мы их выбросим.

– Ни в коем случае, – вяло возмущался Михаил, – это прекрасная обувь, в ней ходит вся Сибирь…

– Конфеты привез? – строго спросила дочь.

– Да! – Кольцов извлек из сумки сверток. – Здесь все дары Сибири: «Белочка», «Кара-Кум», «Чародейка», «Мишка косолапый» и «на Севере», а также многое другое!

– И это можно есть? – У Валюши загорелись глаза, она обняла сверток.

– Нет, пока только смотреть. – Мама отобрала у ребенка конфеты. – И не надейся, что это твой ужин.

– Как жестоко, – вздохнула крошка, опустила голову и ушла в свою комнату. Кольцов удивленно проводил ее глазами.

– А что ты хочешь, – вздохнула Настя, – ребенок растет, постигает мир, узнает новые слова. Папа, к сожалению, редкий гость и не участвует в этом процессе.

Он скинул плащ и обнял жену. Доля истины в ее словах была. Но она знала, за кого выходила. Сегодня он точно распечатает бутылочку «Массандры» и выпьет – за мир без ракет и светлое будущее наших детей…

Content

Валерий Шарапов
Девятый круг

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог