Книга седьмая Двуногое всесилие

Пролог

27 января 1993-го года вошло в историю всей планеты как дата очередного глобального события, изменившего мироощущение каждого живущего человека. «Смерть мертвецов», как прозвали этот день, не оставил равнодушным никого. Антинеосапиантские настроения, захлестнувшие Европу и часть Азии, сразу же получили резкое увеличение популярности у населения, прошедшее на фоне охладившихся до максимума настроений между двумя сверхдержавами и остальным миром. Силы правопорядка сходили с ума, пытаясь понять, как им сохранять этот самый порядок в мире, где не осталось ни одного ограничителя. Ну а что касается неогенов…

Они впервые в жизни почувствовали себя полноценными людьми. Свободными. Лишенными страха оказаться по чужой воле в зоне смерти от «поля мертвеца». Они получили возможность свободно путешествовать по миру и посещать столицы, а может быть… и прятаться в них. В огромным многомиллионных городах, где совершенно никто не знает, как искать таких соседей. А кому прятаться — еще как было. Желающим освободиться от поводка спецслужб, беглецам, немногим отшельникам, живших годами в дикой местности, либо там, куда редко ступает нога белого человека… В мир пришли новые правила, и он был им не рад.

«Виновник» произошедшего, Союз Советских Социалистических Республик, тоже переживал кризис, куда более глубокий, чем могло показаться стороннему наблюдателю. Вырвавшаяся из-под контроля информация о одном из протоколов государственной безопасности, принятых еще самим Иосифом Виссарионовичем Сталиным, проложила глубочайшую трещину между неогенами и людьми. Разумеется, видимую лишь первыми. Поняв, что они более полусотни лет работали, жили и любили под прицелом оружия, обладатели способностей подняли… нет, не бунт. Они подняли вопросы.

Множество вопросов, ответов на которые не было предусмотрено.

Ситуация быстро утрачивала малейшие признаки упорядоченности. Неосапианты, развезенные из Стакомска по всей стране, моментально потеряли доверие к любым предложениям и приказам сверху. Многие из них, имеющие семьи или приёмных детей, объявляли забастовки, ставя условием как получение необходимых им ответов, так и выполнение требований по организации их труда, жизни и безопасности. Они хотели гарантий. Отвечать было некому. Провал исполнения протокола, подрыв всех специальных межконтинентальных ракет, нацеленных на Зоны планеты, спровоцировал серьезнейший передел власти во всех высоких структурах. Все три комитета включились в эту борьбу, предлагая свои решения текущих задач вместе с порядком их решения.

Во всей этой буре дрязг и невзгод, организационного хаоса и межведомственных столкновений, возник лишь один островок, одна спокойная гавань, куда мог прийти любой неосапиант. Прийти и остаться, зная, что его защитят от любых посягательств, любых претензий, любого шантажа.

Стакомск.

Вернувшийся за три месяца к своему привычному существованию город вновь медленно становился столицей неогеники Советского Союза. Его особенные жители возвращались назад, человек за человеком, семья за семьей. Далеко не у всех в Москве подобное «возвращение» вызывало восторг, скорее, совершенно обратную реакцию, но ни один палец не шевелился, чтобы насильно или как-то иначе удержать ценных и незаменимых членов общества в сфере своего влияния. Скрипели ручки и зубы, сжимались кулаки, вычеркивались имена, а неосапианты, получившие, наконец-то, возможность ездить в обычных вагонах обычных советских поездов, один за другим покупали билеты в Стакомск, город спокойного будущего. Место, в котором, по очень устойчивым и быстро распространяющимся слухам, работали только законы страны.

За целых три месяца многие в высоких кабинетах усвоят одну страшную истину — есть кое-что похуже смерти. Для тех, кто нарушил правило Стакомска, где бы эти люди или неогены не находились, могут открыться двери персонального ада. К ним придут кошмары, порожденные их собственным подсознанием. К ним придёт знание, что излечиться от подобного нельзя, что это полный конец. К ним придёт сама безысходность в виде туманного облака, способного проникнуть куда угодно. Поэтому они будут скрипеть зубами, вычеркивать имена и вздрагивать, просыпаясь от ночных кошмаров.

В Стакомске всё спокойно. Здесь не теряют время на политические игрища, не стремятся тянуть одеяло на себя, не желают выбирать какую-либо из сторон.

Здесь формируют будущее.

Здесь живут настоящим.

Здесь ищут способы избавиться от опасного прошлого.

Проще говоря — здесь заняты настоящими делами.

Глава 1

Самый тихий омут

Ответственно заявляю — нет ничего лучше, чем индивидуальный подход! Конечно, собственноручно устроенный мной из подручных материалов комфорт будет куда слабее по классу, чем такой же, но куда красивее и за большие деньги (как в прошлой жизни), но раз подобного нет даже близко — то надо пользоваться моментом! Им я и воспользовался, когда представился шанс. Указал рукой, даже дланью, а может быть, и вообще десницей на комнату, а затем промолвил человеческим голосом: «Это наша кровать!». У меня спросили: «Спальня, да?». «Нет», — ответил я, — «Кровать!».

А потом заложил нафиг весь пол матрасами! Показалось мало, поэтому я и второй слой проложил, а затем сверху определил пару слоев чуть грубоватой ткани, которая, вроде бы, предназначалась для другого. Потом пришёл черед пяти простыней — и вот, пожалуйста, отличная двенадцатиспальная кровать, закрывающаяся на ключ. Да еще и удобно расположенная прямо рядом с вентиляционной шахтой, от чего воздух в кроватной комнате всегда свеж и приятен. Витя молодец? Витя — агонь!

Что в итоге? Всем настолько понравилось, что мне периодически приходится проверять кроватную комнату на наличие посторонних элементов и выталкивать их, недовольно бурчащих, куда подальше. Хотя, признаюсь честно, что занимаюсь этим тогда, когда комнату нужно использовать не для сна, а для оправления сексуальных нужд, а иначе как-то пофиг, кто там где спит.

Вот и сейчас, проснувшись в блаженной раскоряке, которую деликатные люди называют «поза звезды», я первым делом услышал мелодичное похрапывание из дальнего угла. Там, укутанные в одеяла, храпели две головы — лысая и рыжая. Опять им лень было до своих комнат дойти. Ну тут сложно кого-то винить, все остальные спальни стандартные, да еще и расположенные по длиннющему коридору, а на дверях никаких маркировок. Свою искать сложно, это считать двери надо.

На кухне маленькая слабоодетая по причине царящей тут вечной жары брюнетка руководила не менее слабоодетой трехметровой великаншей, при виде труселей которой я тут же застенчиво отвел взгляд и, бурча под нос нечто невнятное, пошёл к кипящему чайнику, делать утренний кофе. Запаренная Викусик, полностью задоминированная наглой Вероникой, не обратила внимания на мою заспанную персону, а вот Кладышева наоборот — начала тыкать пальцем, указывая на девичьи прелести своей подчиненной и наставляя меня, что в следующий раз, когда я буду наверху, надо будет принести «то-то», «то-то», и «то-то», а то мы здесь как дикари и вообще.

Игнорируя этого бессовестного жаворонка, а точнее, вообще не спящую «чистую», я дул очень неплохой кофе, вспоминая, как мы вообще оказались тут. И даже здесь. Где? Мы на 230 метров ниже улиц Стакомска, в огромной укрепленной системе пещер, вырезанных, укрепленных и обустроенных прямо под городом. Причем, мы располагаемся не там, где бывали раньше, а под китайской половиной города. У нас тут много места, много еды, много техники, и вообще много нужного важным и полезным людям, за которыми охотится неосапиант, вовсю играющий в военный спутник. Это я про Машундру, если что.

Хотя… я уже достаточно проснулся, чтобы вспомнить всё с самого начала.

В начале были самые жестокие и неожиданные обосрамсы, какие только может получить человек, думающий, что у него на руках небьющийся козырь в переговорах с маниакальным ученым. Вася Колунов оказался у Валиаччи. Один. Итальянец, чуть ли не в открытую послав нас нюхать цветочки, вырубил связь.

В тот момент я ни о чем не думал, потому как не знал, что Данко попал к «Стигме» только своей огненноголовой персоной. Стоял, обтекал, откладывал кирпичи, волновался за девчонок всеми жабрами своей души, панически прикидывал, куда успею долететь, вспоминал, что не знаю куда, снова откладывал кирпичи. Секунд, эдак, десять. А потом ход сделала Окалина Нелла Аркадьевна, светлая голова, изумительных душевных качеств личность, и вообще человек, заточенный на решение кризисных ситуаций.

Она выразилась предельно просто: «Нахер с пляжа или моя Витя будет стрелять». Проще говоря, угрожая страшным мной, оперативно выгнала из Стакомска вообще все конкурирующие элементы. Естественно, на голубом глазу, даже на её голубом глазу, подобное бы у блондинки не проканало, но, как выяснилось, она заранее подстелила соломки, договорившись о сотрудничестве с другой половиной города. А уж когда местным «ксюхам», пребывающем в шоке и раздрае, начали названивать разные высокопоставленные товарищи с иным разрезом глаз…

В общем, мы всех выдавили. Не прекращая во время процесса откладывать те самые кирпичи. А как иначе? Где-то злобный ученый (мне так и не сказали, несмотря на все угрозы), у него Вася, он проводит непонятные эксперименты, все неосапианты могут откинуть копыта в любой момент, ракеты летят, их сбивают из космоса (!!), а мы тут, такие, «ксюх» гоняем.

Но проканало. А уж когда в конце этого бешеного дня мне позвонила Цао Сюин и передала, что девки, просрав мальчика, заистерили, и решили выйти на связь… В общем, через неделю мы уже снова обнимались и целовались одной могучей кучкой, а затем уже нарисовались товарищи китайцы, позвали в глубины глубин, а спустившись туда, мы увидели очень внушительную рабочую зону, серверные комнаты, кабинеты, жилые помещения и жутковатый на вид зал, населенный нашими знакомыми призраками. Посреди зала стоял очень знакомый канделябр, на котором восседала мой личный призрак, Окалина Юлия Игоревна, прятавшаяся от «ксюх» буквально в нескольких километрах от Центрального Управления. И тоже, как выяснилось, задружившаяся с китайскими товарищами.

Лепота.

Дальше всё для меня закрутилось в самый настоящий водоворот событий, в которых преимущественную роль играли указания товарища майора, поддерживаемого великим китайским народом, желающим максимальной стабильности в столь сложном и нежном месте как Стакомск. Я то и дело вылетал куда-то, запугивал, наказывал, просто убивал, в редких случаях приносил домой в клювике нечто полезное или относительно полезное вроде товарища Салиновского и его жен… В общем, было мало приключений и очень много полётов.

За эти три месяца меня восемь раз чуть не убили. Шесть раз — гребаная Машундра с орбиты своими вспышками, когда ей доносили, где именно Витя изволит стоять, курить и чесать яйцы, один раз наёмный американский убийца с реактивным огнеметом (!!), а восьмой — Палатенцо, узнавшая, почему за мной пришёл американский убийца с огнеметом! В общем, я знатно засветился в Аргентине, когда множил целую солянку неосапиантов на ноль (и штурмовой отряд «Стигмы»), а затем еще неслабо оттянулся на Ямайке с целой ордой бухающих американцев. Когда кто-то умело сделал вброс, что вот этот русский голый хрен — никто иной как убийца Майкла Лайкерса, самого знаменитого «героя» Соединенных Штатов, то мои протрезвевшие знакомые с Ямайки быстро прикинули хрен к носу и обвинили меня на весь мир еще и в том, что я их всех там цинично изнасиловал куда можно и куда нельзя!

Юльке не составило труда понять, что дыма без огня не бывает, так что сцена ревности, в которой наблюдался грозовой фронт и вспышки молний, длилась довольно долго. Меня гоняли по подземельям как сидорову козу. Хотя, вполне возможно, что меня сдала её мамаша. Уж больно вовремя эта сцена приключилась, как раз тогда, когда закончились «заказы» товарища Окалины.

В общем, если не считать тягостного предчувствия конца света от сбежавшего Валиаччи, волнения за Васю, жжения и зуда от моего нового состояния, плюс люто-бешеной загрузки от идущей днем и ночью работой над Системой, дела шли очень даже неплохо.

— Ой, Витя! — громко смутилась Викусик, пытаясь натянуть подол майки пониже. Толку было откровенно мало, разница в росте — оно дело такое, беспощадное. Я сонно зевнул в ответ, зарывая нос в кружку.

— Викусь! — вредным тоном тут же одёрнула подчиненную Вероника, — Если мужик с утра видит твою жопу и зевает — это не твой мужик! Поверь старой опытной женщине!

Оценив взглядом «старую опытную женщину», выглядевшую помладше восемнадцатилетней девчушки, я хрюкнул, слегка поперхнувшись кофе. Вот че чудят? Был бы у меня ёж, даже ему было б ясно, что Викусик наша готова тут голышом расхаживать, хоть и вовсе не потому, что в её чистую невинную голову залетели пошлые и грязные мысли. Просто высота потолков на нашей импровизированной базе — четыре с половиной метра, поэтому трехметровая девушка получает в данный момент совершенно бесценный с её точки зрения опыт коммуникации с обычными человеками в бытовых условиях. Раньше-то одна жила.

Отрешившись от наставлений Кладышевой, доминирующей над несчастным ребенком, я еле-еле успел среагировать — моё любовно намазанное сливочным маслом печенье попытались украсть. Поймав вора за шкирку, я хмуро уставился в совершенно бессовестные глаза на крохотном личике неизвестного мне гуманоида. Ну неизвестного потому, что я так и не научился отличать Онахон Салиновскую от Охахон Салиновской.

— Щас жопой в кофе макну, — объявил я свою волю преступнице, — За расхищение народного хозяйства.

— Ну Вить… — тут же заныла совершенно чужая жена, — Ты себе еще намажешь, а нам двоим как раз позавтракать хватит!

— Для телекинетиков со специализацией на тонком манипулировании, вы чересчур вороватые.

— Не охота с утра напрягаться…

— Меня бы попросили! — встряла Викусик, — Я вот…

— Ты занята! — тут же начальственно рыкнула Кладышева, — Бери ложку и убирай накипь со свинины!

— Там ничего нет…

— Наклонись, громадина! Смотри! Смотри, вот!

Вот так и живем, слегка вымученно, но по-доброму думаю я, отпуская уболтавшую меня воровку печенья. Тот же слегка суматошный быт, что и в «Жасминной тени», но теперь уже глубоко под землей. Хоть какая-то отдушина после всего, что было. Южная Америка, Атлантический океан, путешествие через Португалию и дальше… постоянная готовность к тому, что я в любой момент могу отбросить коньки. Ну и потом как бы тоже несладко ни разу. Плен, освобождение Окалины, наш ультиматум, который внезапно взял и сработал, неожиданный вывод Молоко, что я, оказывается, не бомба, а вообще черте что и сбоку бантик. Она, кстати, до сих пор разобраться не может, почему мне хреново и жарко.

Появляется Паша. В отличие от приличного меня, надевшего майку-алкоголичку и старые шорты, явление Паши в семейниках вызывает бурную реакцию женского населения нашей маленькой, всего под шестьдесят квадратов, кухни. Пашу изгоняют полотенцем, на что он ворчит, жалуется на духоту и умоляет жену принести ему завтрак в постель. Жена чавкает печеньем с маслом, явно уже преодолев границу в половину сдобного продукта, и не собирается останавливаться.

На кухню вползают два костлявых зомби женского пола, лысое и рыжее. Пока первое, очумело мотая головой, пытается стащить кусок вареной свинины из-под носа бдительной Викусика, второе пытается ошпарить себя из чайника. Ну Довлатова-то понятно, обычная смертная неосапиантка, а вот как Лариса Ивановна, будучи «чистой», так умоталась — это загадка всех загадок. Разгадывать я её не буду, потому как сам агент внешний, а в местной кухне не шарю. Какая тут санта-барбара творится — не знаю и знать не хочу.

— Витя, ты же сегодня выходной? — вкрадчивым, как удар воровской финкой по ребро, голосом спрашивает Кладышева на всю, мать её, кухню.

Если твоя женщина — ушибленная на весь мозжечок мазохистка, то время от времени она обязательно будет стимулировать у тебя желание наказать её по полной. Если, при этом, она еще и регенератор, способный выдержать (и получить удовольствие!) от вещей, выходящих за рамки… ну, буквально всего, то, поздравляю, товарищ — твоя жизнь никогда не будет скучной.

Объясняю для тех, кто не понял — Витя единственный, кто способен в разумные сроки выбраться с такой глубины. Супербункер под Стакомском недоделан, тут нет сквозного лифта от верха и до низа, даже у китайцев, у которых мы сейчас квартируем. Соответственно, Витя Изотов на выходном — это раб лампы, способный выполнить все ваши сокровенные желания, от киселя в брикетах до сливок в треугольничках…

Попытка притвориться мертвым ничего не дала — подскакавшая ко мне бодрым слоником Викусик наклонилась, обдавая мои органы чувств неповторимым ароматом хорошо поработавшей гигантской девчатины, а затем переспросила полным истовой надежды голосочком:

— Витя, ты правда сегодня… свободен? Правда-правда⁈

Всё, приехали. Сливайте воду. Отступать некуда. Врать бессмысленно. В правый, еще не до конца проснувшийся глаз, мне уже смотрит еще жующая Онахон (или Охахон?) сожравшая всю печенюшку в одно жало. Умоляюще, причем. Мать вашу, ну чего вам не хватает? Жратвы полно, вода чистая как слеза младенца, река в двух минутах отсюда, фильтры новейшие, табака полно, кофе, чай, крупы, мясо — всё есть!

— У него первый выходной за три месяца, а вы ему даже проснуться не даете⁈ — сварливый старческий голос показался мне лучшим звуком на этой грешной земле, — У вас совесть есть, людоедки⁈

— Пока он там на воздусях пребывает, мы тут вкалываем, как сучки грешные… — бурчание Ларисы Ивановны (ох и бесится же девчонка, когда я её так вслух называю!) тут же призвало гнев Цао Сюин на её рыжую голову.

Тут еще вдобавок заглянувшая в казан Кладышева поняла, что кто-то невидимый и лысый нехило так уже отожрал мяса, тут же подняв вой и начав воинственно размахивать половником. Последний попал по моей кружке, опрокидывая достаточно тяжелую вещь ребрышком донца на мизинчик товарища Виктории Антоновны Ползуновой, в быту Викусика. Тонко всхлипнув, девушка резко нагнулась пожалеть ударенное, вжухнув лбом по пролетающей мимо Охахон. Узбекская фея не могла не подчиниться законам физики, но и не проиграла им вчистую, поэтому, вместо удара об пол, отправилась в стремительный полёт, закончившийся точно в паху её любимого мужа, вновь заходящего на кухню в уже одетом состоянии. Паша, вымученно выдохнув вообще весь воздух, обнял руками ударенное и мирно ссыпался на пол. Тут же раздались звуки задыхающейся женщины — кто-то невидимый подавился куском ворованного мяса…

Я приложил руку к лицу. Может, улететь отсюда сегодня за покупками — действительно хорошая идея?

Во всяком случае, пора смываться, пока не получил по шапке от набирающей злобность старой китайской бабушки, видящей бардак и собирающейся с ним бороться. Хотя, положа руку на сердце, в происходящем виноваты как раз азиатские товарищи, обустраивавшие эту базу. Их философия проста — достаточно минимума, поэтому все личные комнаты, выделенные нашему стаду, представляют из себя узкие и неинтересные спальные места. Я-то для себя эту проблему сразу решил, устроив спальную комнату, а вот остальным такое не по душе. Поэтому-то у нас тут постоянный бардак — люди тусят на кухне, в комнате отдыха, да даже в душевой, бывает, возню устраивают. Такие дела.

Удрать, переступив через бездыханное тело ушибленного женой Пашки, вышло без особых проблем. Саму жену, скрипуче охающую, я прихватил с собой, чтобы на неё, бедную, не наступили. И понёс, как любой ответственный гражданин, в лазарет. Его у нас как такового не было, эту роль выполняла Палатенцо, так что пришлось навестить наш компьютерный центр, работающий двадцать четыре часа в сутки.

— Вот, — продемонстрировал я восседающему на канделябре призраку ушибленную девчонку, тут же рассказав, как было дело.

— Симулирует, — бросив один взгляд, поставила диагноз моя невеста, — Они сегодня должны работать в квадрате Пи-два.

— Йууууля! — тут же ожило обожравшееся существо у меня в руках, — Ну ты чее… ай… Витя, отпусти! Сейчас завтрак полезет! Уже лезет! Айй!!

— Я тут Симулянт! — строго оповестил я наглую прожорливую «фею», — И больше никто! Работать! Солнце еще в зените!

Вот что тут скажешь? Не любят эти узбечки работать, совершенно. Да и сам Пашка тот еще подкаблучник, вполне согласный пахать один, лишь бы дома его ждали. Никакой социальной ответственности. Если бы не баба Цао, то они бы у меня отжали спальню, поставили бы там телевизор и не выходили оттуда столько, сколько смогут. Разлагают наш коллектив на уровне с Довлатовой, как она к этим разгильдяям еще четвертой не вписалась. Но бывшего агента Кремля понять можно, у неё два режима, рас*издяйский и боевой. А эти-то?

— Оставь её мне, — Юлька ловко поймала тут же сникшую девушку, — Тебя полковник Ли ждет. Точнее, он ждёт меня, но раз ты свободен, то куда лучше справишься.

На мой тяжелый вздох развернулись даже призраки, сидящие за клавиатурами на своих рабочих местах. Выходной? Кто-то пошутил, придумывая это слово.

Мы здесь, глубоко под землей, далеко не одни. Отделенный сектор да, это наше, но кроме? Еще два таких же, целиком и полностью забитых китайскими товарищами. Мы здесь, вместе с ними, творим будущее, а еще, по глубокому и очень горячему убеждению некоторых личностей, запуганных мной до мокрых трусов — государственную измену. Потому как прикрываемся большим китайским «другом» от не менее больших советских «друзей», а значит — неподконтрольны и опасны.

Как я недавно говорил одной дурацкой Машке — совсем не важно, что бананов хватает на всех и будет хватать в дальнейшем. Важен лишь тот, кто их распределяет. У китайцев с этим вопросом проблем почти нет, они еще не стали набравшей чудовищную инерцию индустриальной машиной, обеспечивающей дешевыми товарами почти весь земной шарик. Они сейчас — не нация, строящая по инерции целые города, стоящие потом пустыми, а те, кто чрезвычайно нуждаются в качественном социальном регулировании и обучении. Трансформация «деревня-город» у них сейчас идёт плавнее, через «деревня-студенческий городок-город», поэтому Система, способная помочь обучению молодежи, вызвала острейший интерес восточной Партии.

В общих чертах, три сектора нашей подземной базы работают каждый в своем направлении. Основное подразделение китайских товарищей разрабатывает их версию «Великой Китайской Системы». Разумеется, под нашим недреманным оком и с нашими консультациями. Их недреманное око в лице жесткого как удар по яйцам биоробота, отзывающегося на «полковник Ли», точно также следит за нами. Мы же заняты именно международным вариантом, имеющим ряд дополнительных корректирующих настроек. Третье же подразделение, которым руководит, внезапно, Цао Янлинь, занимается созданием обучающей надстройки для искусственного интеллекта. «Великий Учитель».

—…в общих чертах работа идёт согласно плану, с опережением на четыре большие ступени, — продолжил я краткую сводку с фронта событий перед совершенно невозмутимым полковником и его тремя лейтенантами ассистентами, — По вашим подразделениям ничего не скажу, но общие элементы Системы готовы к запуску на уровне всего государства.

— И что будет после того, как мы её запустим? — сухой голос полковника действовал мне на уже потревоженные нервы.

— Странный вопрос. Вы владеете всей полнотой информации по проекту. Ваши ученые видят весь код, мы ничего не скрываем, — нахмурился я.

— Видеть — не значит понимать, товарищ Изотов. Это я прекрасно понимаю и сам, — отрезал китаец, — А также, в отличие от наших советских коллег, прекрасно помню, что какое-то время Предиктором считали именно вас! Поэтому, пользуясь случаем, правительство Китайской Народной Республики в моем лице задает вопрос именно вам — что будет, когда мы запустим Систему? Когда она начнет самообучение?

— Не думаю, что понимаю ваш вопрос так, как вы его себе представляете, полковник Ли, но отвечу по степени своего разумения, — решил я закруглиться, — Система — это не инструмент, это комплексный самонастраивающийся фактор. То, что он точно сделает, так это поможет людям с теми болезнями, которыми издавна больно любое общество. Коррупция, мошенничество, жульничество, усложнение бюрократической системы — со всем этим она способна справиться моментально. Но, по сути, мы её создавали лишь с одной целью — чтобы она принесла обществу достаточно блага для того, чтобы общество отстало от нас, неосапиантов. В глазах Системы мы все будем людьми.

Минуту этот человек сверлил меня своими глазными щелками. Затем выдал:

— Я вам не верю.

— Возможно, это ваша работа, — пожал я плечами, — Но, во-первых, уже вряд ли что-то получится изменить, во-вторых, подумайте — чего мой коллектив может желать от человечества кроме нормального отношения? Кроме соблюдения наших прав? А затем подумайте, полковник Ли, кому еще, кроме нас, могло бы довериться человечество? Теперь прошу меня извинить, у меня сегодня еще очень много дел.

Например, найти яблоки для пирога Вероники.

Глава 2

Линии судьбы

Вышедший с поезда молодой человек с некоторым испугом оглянулся на толпу таких же молодых людей разного пола, выходящих за ним, а потом ускорив шаг, постарался как можно быстрее покинуть вокзал. С собой он тащил две небольшие, но туго набитые сумки, по сторонам, несмотря на очевидную спешку, глазел вовсю, от чего можно было понять, что в этом городе он впервые. Посмотреть на чистый и с иголочки новенький вокзал стоило, но этого энергичного парня больше интересовало кое-что совсем другое — выскочив из здания, он устремился к стоящей неподалеку телефонной будке.

Точнее, к чему-то, очень сильно напоминающему две телефонные будки с одной общей стеной. Зайдя в прозрачную часть странного агрегата, молодой человек нервно задрал рукав на левой руке, а затем приложил массивный циферблат показавшихся на свет дневной часов к специальной выемке на устройстве, в котором жители моего мира тут же бы угадали банкомат. Кроме меня таких не существовало, так что юный и быстрый китаец наверняка сам был бы вынужден придумывать название агрегату, в который он только что залез.

— Ли Фан, — приятным женским голосом ответил динамик будки, — Добро пожаловать в Йужень. Ваш запрос?

Молодого человека интересовало, как пробраться к общежитию возле университета, в котором он будет учиться. Машина осведомилась, есть ли у него ручка и бумага, на что студент в панике начал копаться в своих сумках. Точнее, попытался. Прождав две секунды, будка Системы через специальную прорезь выдала небольшой листок бумаги, на котором был распечатан нужный студенту маршрут, уведомила его, что администрация общежития оповещена о его прибытии, назвала номер комнаты, в которой Ли Фан будет жить, а также назвала дату и время, к которым он должен явиться на регистрацию в свое учебное заведение. Вся дополнительная информация была указана на обратной стороне листка с картой. Пока бедолага китаец собирался с мыслями, Система, осведомившись, есть ли у него другие вопросы, на что получив поспешное «нет!», начала выгонять молодого человека из будки. Мол, освободите помещение, в записях указано, что вы расписались, что предварительно ознакамливались с правилами пользования общественными компьютерами! Кыш-кыш.

— И это всё? — с некоторым недоумением проговорил один из наблюдателей с «нашей», славянской стороны, — ЭВМ опознала носителя часов, распечатала ему карту и уведомила администрацию общежития и института?

— Не совсем, — откликнулась Юлька, стоящая рядом с Янлинь, — Наша Система опознала абитуриента, утвердила его статус, отправила данные о его местонахождении приблизительно на двадцать серверов, в основном государственного ведомства. Молодой человек теперь значится в системе экспериментального города Йужень в качестве гостя. Как только он будет зарегистрирован как студент и временный житель этого населенного пункта, ему станут доступны все функции Системы. На данном этапе развертки проекта он сможет с помощью часов вызвать коммунальные и полицейские службы, получить доступ в свой университет, плюс использовать часы, являющиеся носителем совершенно всех его документов. Но только что проделанная Системой работа в отношение этого человека, а также та, которую она на данном этапе своей развертки проделает в следующие десять лет, сэкономит стране…

Пошли сухие, но очень впечатляющие цифры, тут же уточняемые Янлинь с прицелом на всё будущее пятимиллионное население Йуженя. Тут уже лица наблюдателей с нашей и с китайской сторон начали вытягиваться в шоке и восторге, особенно после того, как слово взяла Кладышева, использующая указку на парочке закрашенных графиками мобильных грифельных досок. Система начала овладевать умами не во сне, а наяву.

Налоговая и банковская системы? В Йужене они упрощены на девяносто процентов. Коммунальные службы? На семьдесят. Библиотеки? Девяносто восемь. Кинотеатры? Сто. И это только начало. Самая первая стадия.

Потенциал безграничен.

Посыпались вопросы, на которые девушки отвечали поочередно. Моя роль была выполнена, так что можно было выдыхать. Жернова истории закрутились под весом интересов человечества. Впрочем… моя роль была еще не сыграна. Каверзность вопросов, задаваемых советской и китайской сторонами, росла и росла. Начав за здравие, они перешли к тем, которые были «за упокой». Ответ на главный из них и был, наверное, самым важным шагом в этой моей жизни.

— Товарищи! — шагнул я вперед, услышав заветные слова, сказанные Юльке, — Минуточку внимания!

Говорил я громко и уверенно, резонанс от сидящей на морде металлической маски, уже широко известной в узких кругах, тоже привлек нужный градус внимания, так что можно было продолжать.

— Говорю под запись и протокол! — объявил тем временем я, — Для прояснения всей этой ситуации! Убедительнейшая просьба не заблуждаться, думая, что эта технология представляет из себя дар, подарок человечеству от неосапиантов! Даже мыслей подобных не держите и уж тем более не спрашивайте, каким образом Система будет контролировать таких как мы. На общих основаниях! Только так! Разумеется, внесены крайне жесткие коррективы, регулирующие применение способностей, а также наказание за злоупотребление ими, но при этом, подчеркиваю, сама Система создана и спроектирована для защиты неосапиантов от вас! Её цель и смысл, основные, я имею в виду, именно в соблюдении всех полагающихся прав и свобод для неогенов как для обычных граждан! Все остальные бенефиты, предоставляемые этим продуктом, считайте нашим выкупом! Компенсацией! Заменой! И никак иначе.

Тут же поднялся весьма нервный шум, чья основная мысль была более чем понятна. «Что этот неоген себе позволяет⁈». Не то чтобы я сказал нечто, чего не знал кто-либо из десятков людей, пришедших на эту презентацию, но одно дело личный разговор, а другое — международно выраженная позиция. Официальная. Ультиматум, можно сказать.

Впрочем, лицемерие — это неотъемлемая часть политики.

— Прогнозы показывают, что вероятность глобальной войны в течение полугода после решения вопроса со «Стигмой» — выше девяноста процентов! — вновь повышаю я голос, — Войны за Прогноста! Войны против Прогноста! Войны, в которой победителей не будет, это я вам всем гарантирую как муж этого самого Прогноста! На шестой стадии развертки наша Система начнет предоставлять функции прогнозирования, схожие с методиками построения реальности Юлии Игоревны Окалины! Поэтому, товарищи, рекомендую здесь и сейчас начать отказываться от привычных рабовладельческих мыслей!

Страх, ненависть, сомнения, чувство утраты контроля, ощущение, как шатается привычный уклад жизни. Китайское проклятие «чтоб тебе жить во время перемен!» во всей его красе. Большой сочащийся медом кусок пирога, маленькая ложечка дегтя — это все прекрасно, только вот болезненная судорога в жопе, потому что это не ты их протягиваешь и предлагаешь…

Но жопную болячку они переживут. Пережуют даже. Не так страшен верзила в металлической маске, как мило улыбающаяся девушка, бывшая звезда эстрады, ставшая самым страшным и опасным существом на планете. Каждый, кто знает о Предикторе, задается вопросом — «по моей воле происходят те или иные события, либо она их уже изменила?»

Впрочем, мы тут тоже не хером груши околачиваем. Libertad o Muerte, товарищи. Это — мы тоже донесли. Даже до полковника Ли. Ему, кстати, не понравилось почти до полусмерти. Во всяком случае, три его ручных лейтенанта всячески изображали лицами инсульт до самого конца наших разборок.

— Фуууууухххх, — выдохнула Юлька, зависнув посереди нашей кроватной комнаты, — Это было… очень! Вы даже не представляете, по какому краю мы прошли! Мне давно так страшно не было!

Янлинь просто молча плюхнулась лицом вниз, изображая из себя труп. Вероника сидела и гудела себе под нос, растирая лицо руками. Я тоже лег, но лицом и пузом кверху. Накатила апатия. Сложно всё это. И жутко. Мы, по сути, только что начали шантаж всего мира путем эксплуатации китайских народных интересов. Подобного нам не простят, факт, но только тогда, когда наша шайка-лейка перестанет быть незаменимыми специалистами. Судя по предполагаемой скорости развертки Системы — к тому времени все наши недоброжелатели передохнут от естественных причин. Притча о Ходже Насреддине, осле и шейхе еще никогда не была более актуальна.

— Так… — почти залипая в дрёму, услышал я голос Вероники, — Девочки, вперед!

А?

Ну, наверное, это было похоже на нападение. Легкая тушка Янлинь упала мне на ноги, а такая же невесомая забралась на грудь, скрестив ноги и грозно хмурясь. Фоном служила Палатенцо, грозно щелкающая разрядами меж пальцев.

— Если это нападение, то вы фигово скоординировались, — отметил я, — А если изнасилование, то… ой! Янлинь, отпусти!

— Действительно, Янлинь, отпусти… пока, — Палатенцо неодобрительно покосилась на развеселившуюся китаянку, — Вопрос тут серьезный, Вить.

— Это какой? — поинтересовался я из-под грозящей свалиться мне задницей на шею Кладышевой.

— Ты скоро станешь папой, — оповестила меня наша психиатресса и, всё-таки, поехала, заткнув мне и так не особо сейчас нужный рот дополнительно.

Особо дёргаться я не стал, погрузившись в сложнейшие раздумья. Янлинь? Вероника? Они «чистые», тогда кто? Палатенцо? Она, простите, неорганическая. Последствия приключений на Ямайке? Ну да, сейчас, американцы бы стали на весь мир трубить, что Симулянт у них оставил следы такие, ага. Тогда что? Как? Где?

— Ты только не злись… — просительно пролепетала Кладышева, освобождая мне лицо и умильно помаргивая ресничками.

— А вот теперь начал! — тут же напрягся я, — Вы… чего⁈

— Ну, мы не хотели, — выглянула из-за спины Вероники Янлинь, — Ну то есть, не то, чтобы не хотели, но так вышло.

— Девочки, мы в закрытой комнате, а у меня шупальца, — надавил уже чувствующий что-то очень и очень плохое я, — Раз начали, то колитесь давайте. Что вы устроили⁈

— Это не мы! — Юльке явно не хотелось попасть в «стиральную машинку», она даже отлетела немного, — Мы просто помогли…

— Детали!! — взвыл я, вскакивая на ноги, — Срочно! Или будет худо!

…но худо стало только мне.

Мы, мужики, местами козлы те еще, с этим не поспоришь. Бытие неосапиантом означает, что никакие контрацептивы тебе и даром не сдались, можешь получать удовольствие сколько угодно, как угодно, и куда угодно. Плохо, что ли? Хорошо! У женщин же есть еще и дополнительный интерес в жизни, называющийся «ребенок». В этом плане у неогенов всё очень плохо и, обычно, многие из девушек и женщин имеют в жизни продолжительный и безрадостный период, смиряясь с собственным бесплодием. Пусть даже и относительным, но шансы? Крайне малы. У криптидов? Еще меньше.

Итог? Кто-то берет приемных, кто-то смиряется, а кому-то… кому-то нужна надежда. С давних пор, как мне с честным лицом прямо сейчас заливает Кладышева, существует закрытое женское общество неосапианток, которые эту самую надежду культивируют. Самым банальным образом — используя сперму своих партнеров и рассылая её ждущим адресатам. Как это вообще возможно? А вот так, Витя, возможно. Ты, конечно, как и любой мужик, этого не знаешь, так как все, включая товарища Молоко, будут молчать как убитые, но сперматозоиды неосапиантов крайне живучи. У криптидов еще живее, чем у адаптантов. Вообще звери, короче. Хоть суй в презерватив, завязывай на узелок и отправляй Почтой — оно придёт живое. Пригодное.

А у тебя Витя, там вообще нечто несусветное!

— Сколько? — мрачно спросил я, озирая этих… мошенниц, — Сколько, я спрашиваю⁈

—…в литрах? — едва не довела меня до сердечного приступа товарищ Цао.

— Щто⁈

— Ой, да подумаешь! — тут же фыркнула Кладышева, — Как будто тебе дело ес… Ой! Ой! Витяя! Поставь меня назад!

— И не подумаю, — пробурчал я, вставая с брюнеткой в охапку, — Вы из Вити дурака-то не делайте… Баки-то мне не забивайте, горлицы вы, специального опыления. То, что вы мою семенную жидкость половниками разливали, это вопрос, так сказать, бытовой. Прозаичный! Мы друг друга как облупленных знаем, так что вы бы так не боялись, будь дело только в этом! А ну колитесь!!! КТО⁈

— В-в-витя, успокойся, — дрогнула голосом Юлька, — Не нервничай…

— Это Лариса Ивановна! — неожиданно пискнула уже ускакавшая в другой конец комнаты Янлинь, — Это она…!

— Рыжая? — я от удивления чуть свою психиатрессу не выронил, но успел перехватить крякнувшую брюнетку под пузо, — Нее… что-то здесь не клеится. Девочки, я ж сейчас перейду к допросу третьей степени…

Слабость у «чистых» есть. Благодаря высочайшей мозговой активности, они могут привыкнуть почти ко всему, даже к боли, сознательно купируя её импульсы, но это продукт долгих тренировок. А вот щекотка…

— Витя. Витя!! Не надо! Мы все скажем!

— Быстро!

— Да ты присядь! Подыши! Успокойся! Такое нельзя… Витяяяяяяяя!!!!!!

Действительно, вскоре пришлось сесть и успокоиться. Кладышева бы хрен сломалась, ей всё в радость, да и Янлинь стоик еще та, но вот Юлька, поняв, что я успокаиваться не собираюсь и в рыжую Ларису Ивановну не верю, сдалась сразу же, как только я протянул к ней много-много щупалец.

Да, действительно, виновата была именно рыжая гадкая Полушкина. Нет, она не залетела, отнюдь, но она, эта тощая свинота, была одним из главных идейных руководителей проекта «впрысни себе втихаря чужую сперму, авось родишь». Много лет. И, между ними, девочками, своих устремлений не скрывала совершенно. А среди девочек у нас, между прочим…

— Викуууууууусиииииик! — завыл сидящий в комнате с мягким полом я, долбясь головой об стенку, — Викусссссиииииииик!!!

Мой свет в оконце, единственное чистое существо, доброе и невинное, моя, буквально, младшая сестренка!!! Сучки! Заразы! Не прощуу!!

— Где эта рыжая чучундра⁈ — прохрипел я, вставая с пола, — Я её, сейчас, как кубик-рубик…!!!

Угрозу в жизнь претворить мне помешала женские солидарность, коварство и страх. Проще говоря, вся эта сцена была спланирована куда тщательнее, чем можно было предположить… за дверью ждала своего часа Цао Сюин. А она у нас не просто пожилая азиатская женщина со строгим лицом, но еще и пользователь способности, создающей идеальные изолирующие шары, в которые прекрасно помещается буйствующий субъект. В результате я два часа катался по собственной спальне, изрыгая ругательства и обещая всем отомстить, покарать и запомнить. Точнее, час сорок пять. Потом в комнату пустили Викусика.

Ну твою-то мать.

— Я не ребёнок!!! — с громким душераздирающим воплем, Викусик со всей своей немалой дури отвесила моему шарику пинка. А затем еще и еще.

— Я давно взрослая!!

— Могу за себя решать сама! Слышишь!

— А может! Всё получилось! Потому! Что я! Молодая!!

Я лишь похрюкивал, летая от стены к стене. Викуся где-то насобачилась отбивать мяч прямо как профессиональный спортсмен, от чего вот прямо ни секунды покоя у меня не было. Говорить было тоже как-то не с руки, потому что, когда орёт трехметровая девушка (беременная от тебя!!! Твою мать!!!) — мужики обычно молчат. Даже если тоже хочется орать.

— Эгоист! — я снова лечу в стенку. Не больно, не обидно, но очень кувыркательно. Слегка понимаю Палатенцо, которая иногда от меня получается экспресс курс кошки в стиральной машине.

Вообще да, я скотина и эгоист. Черствый и ничего не замечающий. Например того, что она, Викусик, высотой три метра и весом под две сотни килограммов. Что для неё парней её роста практически не существует, лишь пара-тройка имеются, но никаких чувств у неё не вызвали. Как и она у них. А теперь ей, дылде огромной, сейчас куча народу завидует до черноты в глазах! Она сама себе завидует, потому что еще не ощутила себя… не ощутила себя…

На этом месте шарик лопнул, Викусик промахнулась, а я, трансформировавшись в туманное человекоподобное облако викусикиных размеров, обнял эту… чуду, принявшись гладить по голове. Она тут же разрыдалась как маленькая девочка.

Тьфу ты…

Конечно, я эгоист. Ты права, Викусик. И Окалина-старшая тоже права, всеми жабрами своей заскорузлой от службы (не от крови) души. Я никогда не был киллером на службе у правительства, не был солдатом, да и не чувствую себя ими. Этот мир, пусть я в него и вжился, по-прежнему остается для меня чужим. Поэтому я и убежал. Спрятался. Раскидал всюду свои якоря. На тебя, на бабу Цао, на девчонок, даже на Салиновского. Плевать, что будет с другими, главное, чтобы вы оставались такими, какие есть, чтобы я мог обратно становиться собой после каждой очередной кровавой зарубы. На моё покусились — взбесился. Не на семенную жидкость, пусть её хоть разбрызгивают по всей стране, мужик есть фабрика по производству сперматозоидов, а на тебя, смешная большая девочка.

Как мы успокаивались, как аккуратно потом вылазили из разных щелей «преступницы», в которых записалась и сама баба Цао — это было достойно отдельного описания. Как меня обрабатывали, перед тем как показать саму рыжую негодяйку — так вообще повесть бы вышла, достойная пера Макиавелли. Но всё рано или поздно заканчивается. Никто не пострадал.

…ну, кроме моего мироощущения. Всё-таки узнать, что твоё сокровенное не смывают в ванне, а рассылают по всему городу, чтобы та или иная неосапиантка впрыснулась, скажем, после ужина… это мощно. Сразу чувствуешь себя дойным быком надежды.

Причем, за ужином в тот день я чуть не подавился. Только, понимаешь, начало отпускать, только потоптанная и помятая гармония в душе робко встала на дрожащие ножки, трясущейся рукой поправляя лифчик, как внезапно нагрянувшая в пустую голову мысль свела судорогой мышцы глотки, от чего я проглотил небольшую помидорку, тут же намертво вставшую у меня в глотке. Забыл, паникуя, что практически неуязвим, забыл, что могу превратиться в туман, начал перхать как самый обычный человек. Тут еще Кладышева, подскочив, устроила мне оральный фистинг, но догадалась тыкнуть в проклятую ягоду так, что та, всё-таки, провалилась в желудок. Откашлявшись, я дикими глазами посмотрел на Юльку, хрипя потревоженным горлом не вопрос, а кусок вопроса:

—…и Нелла Аркхадьевна⁈

— Конечно, — как-то злорадно выдала девушка-призрак, добивая меня, — Давно и… регулярно.

Ъуъ!!!

К счастью, терзаться вопросами мне потом не давали почти половину ночи, даже сумев убедить, что всё происходящее есть ласка, забота, любовь, страсть и похоть, а вовсе не очередной рекордный надой во благо расы неосапиантов. Так что с утра я смотрел в голубые глаза собственного шефа без особой рефлексии. Просто невыспавшимся.

— Изотов, тебе нужно слетать в Благовещенск, — осчастливила меня товарищ майор, являющаяся сейчас буквально хозяйкой Стакомска, — Там замечено крайне подозрительное шевеление на одной турбазе, подозреваем, что именно там Валиаччи устроил новую лежку.

Благовещенск. Наполовину наш, наполовину китайский Хэйхэ, Стакомск номер два. Очень мутный город, в котором столкнулись рогами Восток, Запад и черте что еще. Туристы, желающие познать китайскую экзотику, прут туда только так. Как раз находится сравнительно недалеко от Стакомска, что тоже фактор, который следует учесть — Валиаччи интересуется Дремучим. Ему нужна именно эта Зона. Вредный итальянец, играючи уклоняющийся от почти всемирной облавы, не из тех людей, которые откажутся от своих планов. Да, у него вроде есть телепортатор, но у нас тут убеждены, что доброму итальянцу очень нужно быть как можно ближе к Дремучему. Его исследования связаны именно с Зоной.

— Быстро смотаешься туда, вернешься, к этому времени экспедиция будет полностью готова, — продолжает делиться планами Окалина, — С собой возьмешь Довлатову, девка засиделась и мается дурью. Отпустить я её не могу, в «когти» она не вписывается, так что пока отдаю тебе вольным агентом. Она не против, даже «за». Руками и ногами.

— Мои цели? — уточняю я.

— В случае, если подозрения оправдываются — Данко забрать, остальных ликвидировать на месте, обесточить оборудование, чтобы не потерять данные. Колунов приоритет номер один, два и три по важности сопоставимы. Думаю, справитесь. Не маленькие.

Уважаемой публике интересно? Уточняю. Мы живем в новом прекрасном мире, в котором нет ходячих мертвецов-ограничителей. Любой неоген теперь может гулять по Дремучему, как по сортиру у себя в хате. Поэтому приблизительно одна пятая всех военных сил СССР сейчас рассредоточена вокруг Зоны, напряду с самыми боевыми неогенами. Никто не суется в «терра инкогнита», мы будем первыми. Причина проста — я васезаменитель. Очень особый такой неосапиантище, который, по уверенности того же Валиаччи, должен мочь как-то контактировать с чем-то в самой Зоне. С чем-то важным. Центральным. Тем, что по мнению многих высоколобых, и изменяет молекулярно-энергетическую структуру деревьев, заставляя их разлетаться на параллепипеды-артефакты. Поэтому мы намыливаемся туда.

Конечно, есть еще фактор висящей над нами в космосе Машундры, которая может жахнуть (и жахает иногда), но тут Окалина ничего толком не говорит. Мол, мы с этим работаем.

Ладно, Благовещенск так Благовещенск.

Глава 3

Трепанги в меду

Движок «зиловский» урчит и порыкивает, солнышко греет кости, лепота же? Почти. Зверский запах отработанной горючки терзает нос своими удушливыми миазмами, а водитель «зилка» даже не подозревает, что везет в кузове пару умных, приятных и очень способных молодых людей, поэтому на каждой колдобине я нехило так подлетаю, бухаясь затем назад, на закрытый брезентом песок. Хитрая Ленка, пару раз так громыхнув костями, теперь лишь банально делает вид, что она типа лежит со мной в кузове, а на самом деле эта наглая особа летит с той же скоростью, с которой едет машина, ориентируясь на меня и каждый раз, как я подлетаю на очередной колдобине, корректируя полёт.

— Ну а чего? Ты ж не захотел мягким облачком стать… — на моё бурчание загорающей Довлатовой было пофиг.

— Как ты себе представляешь грузовик с облаком сверху, а? — хрюкнул я от очередного приземления.

— Как будто это мои проблемы… — фыркает обросшая коротким ёжиком волос на голове девушка, — Каждый устраивается как может!

Едем какое-то время молча. Почему так? Да потому что там, в сотне-полутора километров над нами — висит Машундра. А у этой дурынды какой-то дикий энергетический удар, который может МБР-ки разваливать прямо в шахте. Мне видео показывали, где она зачем-то по хорошему такому КПП вжухнула. Вспышка фиолетово-розовая, пыль, дым, семь трупов разорванных. Был КПП и… раз, коробка бетонная. Гроб. Жуткая точность и вполне достаточная сила. Не для того, конечно, чтобы все за головы хватались и кругами бегали, но неосапианту хватит, даже такому, как я, наверное.

Так вот, мы не знаем, каким образом Машка цель находит и видит, поэтому пробираемся к Благовещенску тайно, стараясь не попадаться никому на глаза. Сделать это человеку-туману и человеку-невидимке — совсем несложно. Так что вот, едем и едем. Почти хорошо, хоть дорога и говно. Всё равно я уже столько раз шарахнулся на брезент, что там в песке уютная такая впадина, куда падать одно удовольствие.

— У тебя с самого Стакомска рожа такая, как будто ты говна наелся, Витька, — наконец, подает признак жизни Довлатова, — Че тебя так перекосо*било? Что мелкая залетчица на алименты подаст? Забей болт, не подаст! Гарантирую!

— Да иди ты в пень, обжора вороватая, — протянул я, — Не в этом дело. Просто представляю, как вы, то есть девки, пихаете себе…

— А вот тут, Виктор Анатольевич, вы идёте на х*й! — внезапно и очень зло выдала Ленка, от чего я даже к ней развернулся, — Идешь ты туда, козёл, вместе со своими сраными понятиями, понял! Кобелиными! Что твоя, что любого другого мужика жижа эта — всего лишь белок с информацией! Всего лишь! И если твоя жижа девке не подходит, то что ей, всю жизнь без ребенка быть⁈ Ты понимаешь, дурака кусок, что раньше бабы каждую неделю к медичкам бегали и аж коктейлями спринцевались? Незаконными⁈ Сами сестрички их мешали, мол, так шанс выше! Ничего ты не понимаешь! Ты, Витя, не баба, ты просто козёл! Живешь в своем козлинском мире, ну и живи! А попробуешь еще раз нос сунуть туда, куда тебя от любви и доверия пустили, так я всем расскажу, что тебя волнует и как!

Смотрю на неё. Ленка зла как тридцать три козла. Тут и спрашивать ничего не нужно, все ясно-понятно. Похоже, тоже из этих. Давно и надежно. Более чем понятно. Если твоя жизнь ежедневно катится под откос, если приходится притворяться кем-то другим, придурковатой шлюхой, к примеру, во имя исполнения «чрезвычайно важных» заданий, то поневоле будешь хотя бы подсознательно, но искать отдушину. Хотя бы в виде шприца с живыми сперматозоидами. Цель. Свет в конце туннеля.

Здравствуй, новый Витя, производитель жидкого наркотика. Причем, что хуже всего — именно того, который ты ненавидишь всем сердцем. Надежды.

— Вы, бабы полоумные, меня даже не спрашивали, — говорю я, — Всё сами решили. Удобно решили, для себя. А теперь ты тут орёшь как потерпевшая, причем на человека, который сам не подозревал, что он дойный козёл. И другие — тоже. Мол, это сугубо ваше, женское, дело, а ты, Витя, коли не баба, так не суй в него свою носяру, да? А знаешь, я бы даже и не совал. Понимаю, что у вас проблема. Огромная проблема. Что решаете её как можете, любыми средствами. Но твоя рыжая подруга-стерлядь нафаршировала именно моей спермой мою подругу, слышишь, сучка лысая? Вы настолько ох*ели со своим конвейером, что потеряли берега. Всё ради результата, всем ради результата. И вот это я принять не могу. Это уже совсем не по-людски.

— А мы и не люди, Витюша, — неожиданно слегка успокаивается взбешенная Довлатова, — И c этой меркой к нам не лезь. Всё! Будет у Викуси ребенок, будет он, может, похож на тебя, но это уже не твоё дело, понял⁈

— Почему это не моё? — удивляюсь я, — Когда это я от него отказался, а, Ленусик-непоймусик? Потому что вы так решили, а? Так ты знаешь, как я отношусь к таким вот чужим решениям. И на что способен.

— Ты… — в глазах бывшего агента Кремля мелькает страх. Прямо видно, как у неё случается озарение по поводу кого и чего мы тут ведем спор. Я тот еще отморозок, с заслуженной репутацией, просто никогда никого из своих и пальцем не трогал. Эту конкретную Ленку трогал, конечно, причем отнюдь не пальцем и отнюдь не просто так, но тогда она сама нарвалась по полной. Однако, серьезных конфликтов не было.

— У каждого действия есть последствия, — говорю я, — Если вы их не принимаете в расчет — то вы сами себе злобные буратины. За каждым шприцом с «жижей» стоит мужик-неосапиант, который может спросить за своего ребенка. Или просто отнять. Ему, как и вам, дурочкам, будет глобально насрать на это ваше коллективное «нам нужнее». А я могу поступить еще хуже — забрать и Викусика тоже. У меня все девчонки делом заняты, на романтику не размениваются, а я такую жизнь этой девчонке могу организовать, что у вас, ведьм безбашенных, зубы лопаться от зависти начнут. Так что не буди во мне зверя.

То же мне, отважная защитница обездоленных женщин. Отчаянных, мать его, домохозяек. Вон делает вид, что это они, такие благородные и доверчивые, рассказали мне, надеясь на сочувствие и понимание, хотя даже ежу понятно — как стало ясно, что Викусик залетела, то сразу же обосрались, представив, что будет, если я узнаю. Женщины-женщины, коварство ваше имя… и больше никак.

Через полчаса напряженного молчания и нюханья отработки, мы вновь вернулись к этому вопросу. Более того, устроили безобразный срач с натянутыми аргументами, угрозами и посулами, но в конечном итоге победил я, предложив этой почти лысой стерве подумать — а что бы она сделала, если б у самой был ребенок, а папаша, узнав, просто спёр бы его себе? Типа не тот родитель, кто родил, а кто воспитал, так что иди, Ленуся, лесом, и соси там шишки у медведей. Тощая зараза бурчала, грозилась, говнилась и дулась, но потом очень нехотя выдавила из себя, что таки да, мужик вполне был бы в своем праве. Если б его, конечно, не закопали всем женским миром. На этом месте я противно заржал, пояснив, что женский мир держится на общем несчастье, но никак не на счастье, так что ограбь кто Викусика на детиночку — вряд ли вы, злые бабы, пойдете его возвращать. Нет, если прямо место укажут, то конечно, а если искать надо будет… Прям щас.

Такой сексистский выпад заставил Довлатову начать настолько бурно возражать, что «Зил» тормознул, а из кабины высунулся охреневший водила, у которого песок внезапно скандалить начал. Водила был послан в жопу раздухарившейся панкушкой, полез в бутылку, нахватал от девушки по морде и… дальше мы пошли пешком. Не угонять же машину, зачем нам внимание? Отойти чуток подальше, превратиться и полететь. Из Ленки утяжелитель для скорости, прямо вам скажу, хреноватый, но мы уже опытные, мы и земли нагрести можем, и булыжник какой подхватить.

На вопросы этического характера, касающиеся «надоенного» и распределенного, я решил положить тот орган, откуда и надаивали. Конечно, мою мужскую и заскорузлую душу теперь скребла Самая Главная Мысль — мол, а сколько меня в постели любили и сколько «доили», но ей я ходу решил не давать. Во-первых, потому что после того, как попал под трансформатор Валиаччи, стал куда раздражительнее из-за внутренних ощущений, во-вторых — мир и так на волоске висит.

Буквально. Комитеты сцепились, пусть и почти мирно. В правительстве пертурбации. В Европе и Америке жуткая истерия на тему «Мы все умрём! Сейчас прилетят советские супермонстры и за час превратят инфраструктуру городов в задницу!». Всё остальное? Прилагается. В этой каше никому не хочется разбираться. В КНР тоже не всё гладко с тех пор, как долбанный итальянец уничтожил ограничители. Что происходит во всех Зонах, кроме Дремучего — я и знать не хочу.

Ах да, самая мякотка. Причина, по которой еще где-то не рванул серьезный конфликт с танками, бомбами и уверениями в своей несомненной правоте.

«Дикари».

Почти полсотни лет неосапиантов эксплуатировали все, кто мог себе это позволить. Использовал на постоянной или временной основе, ограничивали, ставили эксперименты, принуждали. Разумеется, они бежали от такой жизни. Африка, Полинезия, Карибы, Австралия, да хоть Греция. Везде есть маленькие застрявшие во времени поселения, где люди предпочтут… не обращать внимания на пришельца, если он не желает им зла, а даже помогает. В последнем случае будут его укрывать, защищать, приносить продукты и вещи. А теперь, дамы и господа… ой, то есть товарищи и товарищихи, у всех этих «дикарей» появился шанс приехать в большой город к большому дяде, который им нередко снится, а потом выставить этому дяде счет за поломанную жизнь.

Сколько я завернул таких просителей о защите от дверей Окалины, чаще всего ломая им, дипломатично, правую руку… да и не припомню. Она их принимала в определенные часы, а дальше работал конвейер. Причем следующие видели и слышали, что происходит с предшественниками, но всё равно шли. Понимаю, надо было домой увезти хоть что-нибудь.

— О, Вить, гляди, — привлекает моё внимание Ленка, — Мужик машину толкает! Давай на нем линзы проверим?

Вовремя это она.

Вываливаемся с Довлатовой из лесополосы, невозмутимые как грибники. Я, молодой здоровенный громила, полностью лысый (побрили для маскировки), да и эта… с «бобриком». Худые, морды наглые, неформалы как есть. Но чего мужику с заглохшим 412-ым бояться? Наоборот, рад как родным, особенно мне. Улыбаюсь, гляжу ему в глаза, стараясь заметить, не дёрнется ли он от начального прихода моей экспатии. Нет, не дергается. Оживленно жестикулирует, приглашая меня к заду собственного ведра, объясняет, где допустил недочет на ежедневной профилактике, щерится прокуренными зубами. Линзы в глазах работают, я безопасен. Хорошо.

Пока толкаю, мужик за рулем пытается задавать вопросы, на которые Довлатова, трусящая рядом с ним, врёт без всякой совести и повода. Ржавое ведро продолжает успешно проваливать гордое звание изделия советского автопрома, но против моей дури сдается где-то через километр. Мы с Довлатовой аккуратно грузимся в насмерть прокуренный салон, после чего с комфортом будем доставлены в Благовещенск, город экзотики, контрастов, да бесконечного разнообразия жуткой палёнки. Здесь бразды правления нашей опергруппой берет на себя Елена Довлатова как специалист по нахождению в сомнительных местах и ситуациях.

Не успеваю я моргнуть, как мы уже сидим в каком-то затхлом полуподвале, в атмосфере, состоящей из табачного дыма, запахов воблы и пива, общаясь при этом на сплошных матюгах с группой каких-то молодых ханыг, вообразивших себя бизнесменами, то есть, в простонародье, фарцовщиками. Эти мутные, но наивные ребята, только приехав в Благовещенск, уже благополучно расстались с большей частью своих денег, отдав их на закупку старшему товарищу, а теперь праздновали скорое обогащение, даже не подозревая, что их уже обули. История старая как мир, но, как мне шепнула на ухо Ленка — работающая настолько хорошо, что тут, в Благовещенске, даже есть некая полубандитская контора, промышляющая доставкой таких обманутых назад к папе с мамой, за вознаграждение, естественно.

Тем не менее, лучшей возможности вписаться в логику города, создав себе легенду пребывания, сложно было придумать. Вскоре после посещения этой «таверны», мы сидели в крошечном вонючем номере местной гостиницы для «своих», старательно пытаясь выблевать ту химозную водку, которую выпили в притоне. Наши сверхчеловеческий организмы, особенно Ленкин, почему-то не хотели отдавать эту заразу, несмотря на то что слизистые жгло чуть ли не огнем.

— Даже я такое не пила никогда, — синела скрюченная Ленка, сидящая в ванне в чем мать родила, — Как эти-то удержались⁈ Обычные ж… лююууууу…

— Так они всю дорогу квасили, — кряхтел я, — Могут сейчас хоть денатурат жрать…

Превратиться, чтобы отпустило? Нет, чувство товарищества для меня не простой звук. Будем страдать вдвоем!

Вот вы спросите — а зачем всё это? Почему наш дорогой Виктор Анатольевич не рухнул аки ястреб с неба на подозрительную турбазу и не раздолбал там всё в мгновение ока? Зачем он приперся в сам город, а теперь сидит в клоповнике, пока товарищ Довлатова разведывает разное там? Ответ на этот вопрос у меня, конечно, есть — Машундра. Простая как пять копеек дурында с прогрессирующим нервным расстройством, висящая над нами в космосе. Напичканная способностями, как жареный гусь яблоками. Аналитики Стакомска зуб дают, что если только возле Валиаччи любой хомяк пискнет, то итальянца телепортируют к черту на рога, а с небес тут же опустится Машка во всех её тяжких силах и необыкновенно легком разуме.

Витя не хочет играть в молдавскую версию игры «поймай таракана». Знаете, как это? Таракан загоняется под шкаф, затем у шкафа отпиливаются ножки. Вы хотите — вы играйте, а мы стелс пехота, мы кродёмсо. Проверяем. Сливаемся с ландшафтом. Современные ниндзя. Неслышимые и невидимые руки Стакомска. Длинные такие. Поэтому я сижу в деревянном двухэтажном бараке, дерусь с клопами и слушаю китайский визгливый мат, пока летающая девушка проводит разведку.

На третий день моего маринада я был растолкан злой и продрогшей Ленкой, вернувшейся раньше графика. Наша невидимая летающая шпионка обнаружила кое-что интересное, а именно — стабильный ручеек нормальных продуктовых товаров из Комсомольска-на-Амуре, уходящий не приличным уважаемым людям в Благовещенске, а куда-то в неизвестном им направлении. Смотреть пристально в это направление уважаемые люди не хотят, потому что к ним приходили другие люди, явно показавшие нечто такое, что тоже сделало их очень уважаемыми.

— То есть, снабжение, Витя, — питаясь из явно украденной огромной яркой банки консервированными ананасами, пояснила мне Ленка, — Не тяни грабли, я знаю, что тебе теперь жрать не надо. А мне — надо!

— Рябчиков тебе еще, буржуйка, — проворчал я, — Вообще, с чего ты взяла, что это наши интересанты?

— С того, мой лысый и зверский друг, что даже в этом бардаке запугивать неогенами раньше никто бы не осмелился, — прожевав дольку, пояснила жадная девушка, — Тем более — всех. Местные урки даже при ближниках о таком молчат, мне пришлось в одном бл*дюшнике под потолком шесть часов просидеть, исповедь трех пьяных бонз друг другу послушать. Эти рыла, знаешь ли, местного вообще ничего не жрут, а вот тушеночку деликатесом считают. Да и остальное… Мясо, масло, да считай — половину продукции сгребают для себя и своих людей, за остальным очереди, драки и интриги. У них большая часть народа за…

— Ладно, черт с ними, — поморщился я, перебивая Довлатову, — Почему ты решила, что это наши клиенты? Грузы идут к турбазе?

— В том-то и дело, что нет, — продолжала чавкать ананасами Ленка, — К ней народная тропа заросла давно, а вот одно здание там неприятно напоминает смотровую вышку. Лесочек рядом совсем реденький, я оооочень аккуратно его облетела и, знаешь, в лесочке патрули сидят. Один там заволновался, начал куда-то в мою сторону пальцем тыкать, а я барышня приличная, не люблю, когда незнакомые люди тыкают, взяла и свалила.

— Лен, ты долго будешь сиськи мять?

— Было б что мять… — тут же приуныла девица, окидывая взглядом свои «богатства», — Просто… веришь-нет, но мне кажется, за мной следили. Причем как я от этих обделенных на жратву урок вылетела, так слежка и началась. А я ведь невидимая, Вить. И там, возле лесочка, там меня точно выкупили. Подвела я нас. Они теперь настороже.

Двое сенсоров, сумевших уловить невидимку. Один из них смог даже следить за ней, не попадаясь на глаза. С одной — это почти сто процентов, что мы нашли базу «Стигмы», с другой — мы скомпрометированы.

— Тогда почему ты сидишь и так спокойно жрёшь ананасы? — задаю напрягшийся я вопрос крайне опытному агенту. Вопрос, на который не очень хочу услышать ответ.

— А почему я так спокойно сижу и жру ананасы? — недоуменно моргает Довлатова. Её лицо кривится в замешательстве.

Вот же жопа…

Нас спасло только то, что я в этой халабуде предпочитал находить голым, а вещи держать завернутыми в целлофан и подвешенными к потолку. Именно поэтому я успел вылететь в окно туманом на долю секунды раньше, чем сверху прилетел розово-фиолетовый сгусток разрушительной энергии, буквально порвавший половину общаги в клочья. С вещами вылететь и Ленкой.

…следующий вонзился в асфальт ровно через полсекунды после первого, едва не попав по улепетывающему мне прямой наводкой.

А потом еще.

Еще.

Еще…

Я чувствовал себя мышью, за которой охотятся с дробовиком. Нет, даже не так, я чувствовал себя мышью, насравшей в сапог богу, взявшему в руки дробовик с бесконечными патронами. Хаотически метался, сжимая чем-то оболваненную панкушку, чудом выходил из-под сверхточных разрывов, был неоднократно задет этой всеуничтожающей энергией, но умудрялся выскочить, выскользнуть. Свернуть в очередной проулок, дернуться вперед, а сменить вектор движения на обратный, нырнуть в дом, пробив собой окно на первом этаже.

А город вокруг разваливался на куски. Позже я пойму почему, причина была простой и даже смешной — ударов было куда больше, чем я успевал замечать из-под воцарившейся везде пыли.

Как спасся? Отнюдь не чудом. Просто посвятил долю секунды проверке моего пассажира. Она продолжала жрать ананасы!!! Из огромной ярко раскрашенной банки, в которую вцепилась так крепко, что мне пришлось вымазать Ленку слизью, чтобы забрать чертову хрень!

— Убьюююю!!! — тоскливо провыл я тогда, отшвыривая емкость в окно, через которое вломился в дом. Врал, конечно, но понял я это лишь тогда, когда сверхъестественно точная бомбардировка сместилась вслед за улетевшей банкой, позволяя нам задать стрекача куда подальше.

Драпал я, под совершенно безумные завывания Довлатовой, просто без оглядки и изо всех сил. Нахватав попутно кирпичей, железяк и веток для утяжеления себя любимого, пёр по прямой в глушь и леса, забыв про все и всех. Только когда начало смеркаться, я быстро сделал поправку на северо-запад, а потом снова драпал и драпал, пока не начало светать. Ленка к тому времени уже вырубилась и лишь стонала, время от времени пуская изо рта немного белой пены.

Попавшаяся на пути деревня, срочный звонок, просьба об экстренной эвакуации телепортом.

Хмурая Окалина, выслушивающая доклад о нашем провале.

Спасенная посредством целителя Ахмабезовой (второй телепорт!) Довлатова, истерично рыдающая на больничной койке и под капельницей о том, что почти никто не знал, как она любит именно такие консервированные ананасы. Таиландские, крайне ограниченным экспортом.

Это была западня. Хорошая, качественная, чрезвычайно точно просчитанная.

— Изотов, возможно, у нас здесь крот, — хмуро скажет мне Нелла Аркадьевна, закуривая сигарету, — Он очень близко.

Я выругаюсь по-черному.

Глава 4

Привет с того света

Наблюдая через непрозрачное стекло за зарёванной Довлатовой, лежащей под капельницей, я размышлял о том, что в прошлой жизни делал иногда правильные выводы. Особенно, вот этот удался: люди всю жизнь живут, помня, как их баловали в детстве и подсознательно хотят вернуть те времена. Внимание, забота, желание понять и выслушать, вкусняшки, обнимашки… ну, то есть жертву. Себе, любимому. Мы, говнюки эдакие, очень хотим любви. Не обязательно взаимной, главное, чтобы нас любили, холили и лелеяли.

Вот именно на этой почве и столкнулись как-то в «Жасминной тени» слегка поддатый товарищ Коробанов с лирично пьяной товарищем Довлатовой. Слово за слово, звон стаканов, трусы долой, а затем что? Правильно — поговорить. Так и подружились в ускоренном темпе спецагент Кремля, вечно косящая под разбитную панкушку, да бывший продавец самогона из деревни, чуть не угробивший меня несколько раз. Начали встречаться, рассказывать друг другу всякое, спать в одной койке, стирать те же трусы в одном тазике, ну, знаете, как оно бывает? Начало плодотворного общения со всеми вытекающими.

Только вот Коробок у нас был не простой, а с остаточным секретом, как сейчас заявляют эксперты и аналитики перед Окалиной, стуча себя пяткой в грудь. Был он нафарширован чем-то. Способностью, заряженной жидкостью, может просто облучен какой-нибудь херней, позволяющей слышать то, что слышал он. Так и вышел наружу «страшный» секрет панкушки о её лютой запретной страсти к тайландским ананасам. Ну понравился ей битый жизнью дотла Коробок, чего уж там. Поделиться с ним захотелось, хоть и мелочевкой.

Ничего удивительного.

— Ловушка, — мрачно проронила стоящая около меня майор, — На тебя, Виктор. Они предположили, что я пошлю с тобой, балбесом, самого опытного по тихим делам из всех, кто может быть в наличии. Тут вариант один — Ленка, потому что её «уход», так сказать, весьма широко обсуждался в некоторых кругах. Нин, что с ней?

— Тяжелая интоксикация органическим веществом неясной природы, — хмуро проговорила Молоко, стоящая рядом с нами, — Или существом, мы так и не поняли. Эта дрянь была полуживой. Наташка её убила сразу, как только коснулась девочки, но это стало ошибкой, та тут же разложилась на токсины.

— И что с ней теперь? — хрипло спросил я.

— Жить будет, Витюша, но встанет очень нескоро, — скривила губы ученая, — Нинка за её жизнь боролась и победила, но вот мышцы, где этого дерьма было особо много… мышцы сильно пострадали. Так что лежачая теперь ваша Леночка, год точно не встанет. Год-то знаете почему? Потому что Ахмабезова периодически к нам забегает, будет помогать. А так до могилы бы лежала.

Твою мать. Ахмабезова, самый сильный целитель на планете. Дайте ей шесть-семь часов — и Ленка бы запрыгала козочкой, но никто не даст. Никогда. У этой тёти Наташи каждая секунда жизни на счету. Могла бы жить проще, могла бы диктовать условия, но не делает этого, потому что в таком случае ей придётся лечить лишь избранных. А я уже знаю, что именно своим лютым распорядком Ахмабезова купила себе целого телепортатора, который и швыряет её по всей стране. Одна Ленка встала бы в десять-двадцать жизней, минимум. Где-то пожар, где-то завалило шахтёров, где-то отравились угарным газом, где-то проблемные роды. Товарищ Ахмабезова уже там. Поэтому не получится полностью восстановить Довлатову, поэтому придётся растянуть её лечение на год.

Посидев и погладив по голове уже почти успокоившуюся Ленку (напоминающую под одеялом обтянутый кожей скелет), я отправился «домой». Там, к счастью, был полный порядок. Девчонки исследовали, программировали и деловито ругались с китайцами, Салиновский страдал тем же, нарабатывая себе стаж и опыт, а его супруги, ворча и стеная, убирали бункер телекинезом, собирая пыль. Важная, кстати, работа. Любой человек — буквально фабрика по генерации отмерших кусков кожи, которые и составляют основу этой самой домашней пыли. Для техники совершенно неполезно.

Все были заняты, делать мне было нечего и ничего, в общем-то, делать не хотелось, так что я, как и любой взрослый ответственный человек, занялся самым важным — охотой на Викусика. Вскоре выяснилось, что беременные трехметровые девушки, несмотря на свой нежный возраст, обладают изощренным коварством и потрясающим талантом прятаться, потому что искомое умудрялось драпать от меня с изумительной скоростью! Если, конечно, верить тем, кого я спрашивал. Верить не хотелось, но деваться было некуда — я продолжал шляться по уровням и нервно курить.

Так и набрёл на совершенно неожиданное зрелище — сидящую на ступеньках лестницы в самом необжитом углу Окалину Неллу Аркадьевну, бухающую в одно жало. Не просто мрачно пьющую в затхлой полутьме, а целенаправленно надирающуюся. Выглядело это так — огромная блондинка смачно зачерпывала стаканом белого порошка из пакета килограмм на пять, а затем, слегка стряхнув лишнего, мрачно доливала в полупустую емкость водки до краев. Затем брала из кармана авторучку, злобно и резко, брызгая по сторонам, смешивала «спирт-плюс» с водкой, одним махом выпивала получившуюся жижу, замирая на пару секунд, а затем лезла за сигаретой. Выкуривала её хоть и неспешно, но в три могучих тяги, а затем вновь тянулась за стаканом.

— А… Витя… — наконец, заметила он неподвижно стоящего меня, — Ты не вовремя…

— Что-то сомневаюсь, что вы тут наше чудесное спасение празднуете, — ухмыльнулся я, снимая маску, — Могу выслушать, могу уйти.

— Ой, да иди ты на х*й… — тут же воспользовалась предложением начальница, явно пребывающая в упадке духа, — Садись, выпей и слушай. Жопа у нас, Вить. Полная.

А ведь я не то, что сходить, я даже стакан в руки взять не успел. Хотя, через десять минут выслушивания товарища майора, уже сам не глядя загребал опьяняющего порошка, доливал в него водку, мешал пальцем и пил. Новости были сногсшибательные. В буквальном смысле.

Нелла Аркадьевна не была политиком, никто из её окружения не был. Вся команда стакомовских ликвидаторов, весь НИИСУКРС, никогда не затачивались на управлении чего-либо. Поэтому во всех игрищах, идущих обычно в Москве, Окалина участия не принимала. Она выдвинула ультиматум, его приняли — всё, занялась своими делами, гоняя крыс из города. Однако, верхи, разные там ответственные работники и прочие министры, тут же поняли, что в тихом омуте высоких кресел, где принимаются самые ответственные решения, возник неподконтрольный и опасный актив. Черная дыра. Непредсказуемое образование.

— Мы тут… эх… Мы тут, Витя, не только делаем что-то своё с китайцами… Что-то глобальное и непонятное… Ты что, думал, что там не знают? Еще как знают… Так вот, теперь просто прикинь картинку. Ваша машина — раз. Прогност — два. Мои погремушки — три. К нам стекается все больше и больше неогенов, разница между тем, как к ним относятся здесь (то есть, как обычно!) и чего хотят там — очень велика. Сечешь?

— Секу, — мрачно отозвался я, — Но мы же нашли общий язык? Пусть эти партийные работники жужжат на свою тему, а мы просто ждём победителя…?

— Да никто этому не верит, Витя, — выдув еще стакан, усмехнулась майор, — Но трогать нас опасались. Раньше. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал… Знаешь, что они решили? Не знаешь. Выпей и садись вот сюда. Сейчас ты у меня будешь ох*евать.

Она знала, о чем говорит.

Неизвестно какую цель преследовал Валиаччи, сообщая миру новости про то, что «живых мертвецов»-ограничителей больше не будет, но здесь оказался один маленький такой нюанс, который никто из нас не принял во внимание. Без ограничителей в таком мегаполисе как Стакомск почти полностью пропадал смысл. Он был клеткой, тренировочной площадкой, символом прогресса и, при этом при всем — огромной дырой в бюджете аж двух сверхдержав. В один миг славный город будущего стал бесполезной гирей в экономике, к тому же еще и опасной, так как там сразу же угнездились инакомыслящие элементы, обладающие неприятным уровнем влияния.

Огромный. Ничего не производящий. С повышенными зарплатами и социальными выплатами. Никого не защищающий. Никого не удерживающий.

— Знаешь, что сейчас прорабатывается, Изотов? Инициатива «город мира». Сделать город интернациональным центром того самого объединения неосапиантики, который предлагали американцы. Они, кстати, дико злы на тебя за Лайкерса и остальных. Ты грохнул где-то одну треть самых боеспособных неогенов Штатов, у них закрылась куча шоу, были отменены фильмы, ну… ты не понимаешь, молодой же. Поэтому, Витя, Штаты сейчас вовсю грозят присоединиться к Европе. Наши хотят съехать с этого конфликта. За счет Стакомска. Слить «Чистоте» нас, оптом. Когда мы отсюда брызнем, чтобы не стать террористами и изменниками, они начнут нас отлавливать. Таких как ты и я? Таким предложат… что-нибудь. Вместе с ошейником. А разных… послабее — просто будут отдавать на поживу этим уродам. Разделяй, сука, и властвуй. Такие вот дела у нас.

— А китайцы? — дрогнувшим голосом спросил я, высасывая сигарету чуть ли не за одну тягу.

— Они? — переспросила огромная блондинка, — Они уже организовали вывоз оборудования. Китайцы очень быстро соображают, когда речь касается чего-то материального, товарищ Изотов. Я, знаешь, уверена, что в ту же минуту, когда прозвучало сообщение Валиаччи, в братской Компартии умы уже решили, что Стакомск теперь роли не играет.

Очень… лихо. Одновременно организуется международный центр по неогенике буквально между СССР и Китаем, туда сливаются малополезные активы, волнения в мире и на границах идут очень резко на спад, вновь открывается диалог между странами. Весь мир начинает финансировать мегаполис, пусть и находящийся под контролем двух стран. Которые, кстати, скорее всего выступят гарантами неприкосновенности, на что купятся все. Не из-за того, что купятся на самом деле, нет. Просто такой шаг здорово, очень здорово укрепит стабильность.

А нас оставит без штанов в чистом поле. Лишенных малейшей возможности кому-то предметно «предъявить». Скорее всего…

— Да, соображаешь, — несмотря на осоловевший взгляд, блондинка держалась молодцом, — Наши восточные соседи нас не примут. Никого не примут. По крайней мере — по открытым каналам. Они, как бы тебе это сказать, Витя, прониклись твоими докладами. Им сейчас не до неогенов.

…и Юлька почти бессильна из-за долбанной Машундры на орбите. Об этом тоже все, кто надо и не надо, в курсе.

— Ну ты не волнуйся, — меня дружески попытались размазать между стеной и плечом, — Такая хрень не за пять минут делается. Мы еще с тобой в Дремучий сходим. Скоро, кстати, готовься. А теперь давай выпьем, Витя! Нажремся как сволочи! Я тетка, конечно, старая, но даже я понимаю, что твоя машина нас спасти не успеет. Ну ничего! Помирать — так с музыкой!

— А помирать нам — срановато… — пробурчал я, тоже начиная налегать на выпивку. На душе было муторно, тяжко и противно. Ты что-то делаешь-делаешь. Рвешь жилы и жопу, иногда даже не свои. Рискуешь, выполняешь приказы, прёшь вперед, думая, что ты такой классный и не сдаешься. А тут на тебе, сюрприз. Почему? Потому что ты, Изотов, обычный тупой педестриан, а твоя начальница — обычная тупая военная.

— Не тупая я…

Воот. Но всё относительно. Почему? Потому что там — Система. Ей даже не надо быть умной. У нее просто ресурсов куда больше. И опыта. И понимания, что происходит и как оно должно происходить. А у вас одна Юлька нерабочая.

— Всё у неё рабочее, не надо тут. Она знаешь че мне рассказывала? Я…

Нам просто не повезло родиться простыми людьми. Этот мир не создан для нас, не думает о нас, не заточен под таких как мы. Только в сказках обладатели сверхсил процветают, уважаемы и популярны. Например, в американской, искусственной и, по сути, очень зловещей. Жизнь таких как Лайкерс была расписана поминутно, прямо как у нашей Ахмабезовой. Шоу, шоу, шоу и ничего кроме шоу. Генерация денег, моды, мировоззрений. Поддержка голоса свободы, равенства и демократии. У нас? Наоборот. Тихая мирная трудовая дойка. Там, где бывший Мишка Любимов, он же Лайкерс, торговал лицом, у нас торговали фотографиями измененного, возведенного и созданного.

По заветам, как говорится. От каждого по способностям, каждому по потребностям. А потребности эти, мы, товарищи, знаем.

— Ты… довольно гнусный… и нудный… и…

Мне бы полететь, приземлиться прямо на Красной Площади. Стукнуть хером о мостовую так, чтоб камни в воздух взлетели, а потом молвить речь горячую. Только это не даст ничего. Совсем ничего. Западные страны в отчаянии и готовы на многое ради стабилизации обстановки, Стакомск стал чемоданом без ручки, а из нас сделают козлов отпущения. Слабеньких или легко контролируемых — под диктат Неогенового ООН, сильных, типа нас с Окалиной, просто под нож как террористов. И всем плевать, что мы защитили город от подковерных игр Комитетов…

— Я… без боя… не сдамс…

Такие вот дела, товарищи. Без боя мы не сдадимся. О, Викусик. Ты чего меня трогаешь? Я ж говорю, не сдадимся. Ладно, тебе можно. Сдаюсь. О, ты и её подняла? Ну ты и сильная, офигеть. Я не знал. А куда мы едем? Спать? Мне не нужен сон, Викусь, мне нужны ответы! Я хочу знать, что мне делать, как мне жить. Где надо ударить, чтобы всё заработало, а? Что? Никуда бить не надо? Надо, Викусь, надо, ты не слушай эту… она пьяная. Я? Я тоже пьяный, видно же, ты чего. Но меня слушать на… эй, ну за что ты меня так бросила? А сама куда? Эй! Верните мне товарища майора! Это моя начальница, а не ваша…!

Интерлюдия

— Он напился в хлам с твоей мамой, — говорит Янлинь, встав возле любимого насеста девушки-призрака, — А потом сказал что-то Викусику, которая их разносила по комнатам. Та теперь рыдает. Никого видеть не хочет.

— Сказал? Вряд ли, — откликается призрак, удерживающая перед собой планшет с данными, — Я уверена на сто процентов, что девочка расстроилась из-за того, что он ей не сказал. Особенно пьяный. Он же её искал, понимаешь? Долго, упорно. А мы прятали. Так? Так. А она пряталась. Так? Так. Пока пряталась, надумала себе разного.

— Наверное, так и есть, — соглашается Янлинь, наблюдая, как блондинка быстро читает доклады, возникающие на дисплее. Витя у них… необычный как личность. Он даже то, что на душе, не рассказывает, а заявляет. Спокойно. И ему веришь, потому что не верить — глупо. Он постоянно по краю ходит. Вот, снова оттуда пришёл.

Снова чудом. Янлинь не знает, что там конкретно было, но она уже видела репортажи из Благовещенска. Пять улиц с домами разорваны в клочья. Везде развалины, пожары. Как конец света. Всего за несколько минут. Теперь, в редкие минуты отдыха, Янлинь размышляет, чем можно дотянуться до человекоподобного существа на орбите. Что-то самонаводящееся? С самолета? Нет, не получится. Нет технологий. Нужен неосапиант. Но таких просто не существует, она бы знала. Есть те, кто могут выжить в космосе, есть те, кто могут до него долететь, есть те, кто могут сгенерировать удар достаточной мощности, чтобы испепелить «чистую». Но чтобы в одном человеке? Нет. Вообще.

— Что с вашим модулем, Янлинь? — отрывает китаянку от размышлений призрак, — На сколько процентов готов ваш «Великий Учитель»?

— Их «Великий Учитель», — не задумываясь, парирует Цао-младшая, — Я, вообще-то…

— Знаю, шучу, — слабо улыбается оторвавшаяся от планшета белокурая девушка, — И…

— Вероника вчера последние тесты закончила, — вздохнув, отвечает она призраку, — Модуль собран и готов к работе… к обучению. Со считкой мимики проблемы, но это уже, как говорит Витя, «микроменеджмент». «Великий Учитель» даже на старте на несколько порядков поднимет средний уровень обучения в КНР. По выборке, конечно.

— Замечательно. Тогда начинайте его интеграцию в Систему Йуженя, немедленно, — голос Юли становится строгим, отрешенным и деловым, — Я сейчас закончу и иду к тебе, Веронику и Салиновского тоже подтягивай.

— Почему? — Янлинь недовольна. Она не хочет быть начальницей.

— Потому… — Юля слетает со своего канделябра, — Что я хочу, чтобы мы отправились в Дремучий все вместе. Мама не против. Никто не против. Им нужен максимум научного потенциала.

— Но мы… — молодая китаянка не то, чтобы против, она пытается указать, что никто из них и близко никогда не валялся к исследованиям Валиаччи, разве что Молоко, но Юля отмахивается. На месте разберемся.

Действительно. Кто откажется посетить Дремучий?

Янлинь идёт в свой отдел, начиная отдавать указания. Вскоре приходят Кладышева и Салиновский, китайские коллеги глушат крепкий чай и энергетики лошадиными дозами, все готовятся к авралу. «Великий Учитель» — это Система в Системе, но Витя бы не согласился. Называет его «виртуальной Системой» или «подсистемой». Янлинь не нравится, она хочет, чтобы все знали, что она тоже работала с Системой. Интеграция — процесс долгий и болезненный, самое настоящее знакомство, только знакомить приходится двух роботов, у которых разные приоритеты и интересы.

Это сложно. С другой стороны, дополнительные руки — как раз то, что надо, чтобы отвечать на вопросы Систем, пока опытные люди работают с программной оболочкой, быстро принимая устные раппорты добровольных помощников. Цао-младшая работает привычно быстро и аккуратно, в глубине души желая «домой». Залезть к пьяному сопящему Виктору под бок. Обнимать. Спать.

Простые радости.

Ей немного жалко большую девочку. Чуть-чуть. Добрая, хорошая, идеальная жена. Не для него, не для них. Никуда не влезет, будет стареть, всю жизнь комплексовать. Если дети получатся нормальных размеров, а статистика неогенов утверждает, что размеры и прочие физиологические признаки родителя не наследуются, то большой девочке будет лучше совсем не контактировать с людьми нормального размера на глазах у детей. Провести четкую грань для ребенка, разделяющую мир с большой мамой и мир с теми, кто другого размера. Но человеку сложно понять, человеку хочется воплощения своих чувств.

Не на то смотрела маленькая-большая глупая женщина. Они, все трое, постоянно заняты. У каждого своя интересная жизнь, исследования, зона ответственности. А вот зона отдыха одна, одна семья. Поэтому им четверым и хорошо вместе — маленький кусочек рая посреди миллионов дел. А эта большая девочка… она из тех, кто делает семью своей жизнью. Если бы Витя согласился, то Викусика бы быстро стало для него слишком… много. Для них тоже.

— Так, я закончила! — объявляет Вероника, задирая руки кверху, чем и привлекая внимание всей команды разработчиков, — Вы как хотите, а я в душ и к Вите! Пусть дышит на меня, алкоголик хренов! Буду нюхать эту вонь! Завидуйте!

Салиновский морщится, вновь сгибаясь над щелкающей клавиатурой, а вот Янлинь завидует уходящей подруге. Ей, начальнице проекта, сидеть до самого конца. Даже когда она закончит перепроверять ответы-вопросы знакомящихся машин, ей еще готовить доклады и отчеты, приняв их сначала у всех подчиненных. Все это будет проверено и перепроверено, разобрано и перебрано, ее соотечественники ни грамма не доверяют ни Симулянту, ни его команде. Даже имея подробный код, демонстрирующий, как Система начала обучение, показывающий, как она развивается, как накапливает данные, демонстрирующий буквально ее «мысли», они все равно подозревают их команду… да во всем.

Правильно делают.

…но бесполезно. Закладок нет, никаких нет. Есть лишь незаметные акценты, которые направят развитие машины в нужную сторону. Неспешно, по мере её распространения и развития. Когда мир получит Систему, рано или поздно произойдет момент объединения разных кластеров. Для обучения, для обмена информацией, для… чего угодно. Объединение произойдет обязательно. Закладки заработают именно тогда. Витя не Прогност, но он предвидит развитие искусственного интеллекта лучше и дальше, чем они трое вместе взятые и на десять помноженные.

Не будет никаких «вся власть Вите!» или «убить всех человеков!». Просто Системы начнут самооптимизироваться и, попутно, оптимизировать человечество. Медленно и неотвратимо. Может быть даже… тайно.

Янлинь поморщилась, разбирая очередной запрос «Великого Учителя» к «Системе», который можно было трактовать таким образом: «ты кто такая вообще⁈ Куда ты полезла к моим спискам приоритетов?!!».

Много работы. Может быть, она будет закончена, а они вчетвером не увидят этого. Но она, Цао Янлинь, точно знала, что в таком случае они, все четверо, будут улыбаться из могилы, глядя на обновленный мир.

Глава 5

Долго запрягать…

Экспедиция в Дремучий готовилась хаотично и в спешке, как и любое почти спонтанное великое дело. Ну еще бы — совсем непрофильные ученые, без какого-либо опыта в подготовке подобного дела… а зачем нужен опыт, когда есть возможность перенести почти всё? Какая? Онахон и Охахон Салиновские. Обе микроузбечки, услышав новости о том, что Стакомск может стать совсем неродным, всё-таки решили сделать свой каминг-аут как мощные телекинетики. Ну да, признаюсь, я тут подсуетился, серьезно поговорив с ними.

В общем, дым стоял коромыслом, товарищ Молоко зашивалась, организуя экспедицию, а китайцы, танцуя ламбаду над законченным прототипом Системы, быстро и решительно паковали вещи и оборудование, еще сильнее убеждая нас в том, что Стакомску в его нынешнем амплуа — пришел конец.

Последнее нас особо не расстраивало. Ежу было понятно, что теперь нас просто так в покое не оставят, вплоть до штурма боевыми неосапиантами, а в таком случае нам, также боевым и неосапиантам, сидеть в густонаселенной местности означает прикрываться гражданскими, что недопустимо. Да и с другой стороны — путь к победе у нас остается всегда. Достаточно либо грохнуть Машку, либо дождаться, пока она сама помрёт. После этого Палатенцо сможет просчитать… да почти всё. А сделать она это сможет откуда угодно, хоть из подземелий Стакомска (мы обдумывали план вообще заявить о том, что они — наша территория, но решили не дёргать тигра за усы), хоть из-под куста в Сибири.

Поэтому мы все, как говорится, «делай, что должно, и будь что будет». В моем конкретном случае это означало ловлю выдр. Рыжих.

— Здравствуй, дорогая, — прижал я в укромном уголке к стене свежескраденную после посещения туалета Ларису Ивановну, — А я тебя везде ищу… Давненько…

— Из-зо-зотов! — зашипела та, испуганно извиваясь своим длинным, костлявым и облегчившимся телом, — Ты… ты чего! Ты зачем меня трогаешь?!! Пустиии!

— Ой да лаааадно… — издевательски протянул я, совсем уж похабно зажимая длинное тощее тело Полушкиной, — Чего стесняешься? Мы же так близки. Ты ж, зараза, кое-чем моим пшикаешься чаще, чем духами…

— С тобой же поговорили… — заизвивалась та еще отчаяннее и испуганней, — Ви-витя! Тебе же объяснили!

— Нет, Лариса Ивановна, я вас тут за жопу взял по почти другой причине… — взял я за зачаток ягодицы эту откровенно бесящую меня сейчас особу, — Ты мне должна, Полушкина. Как земля народу должна. Этот долг ты мне начнешь отдавать немедленно. Поняла?

— Чего ты… хочешь⁈ — крепкое сжатие нижних «пятидесятичетырех» явно настроило барышню на конструктив.

— Я хочу, чтобы ты «исчезла» Викусика, точно также, как «исчезла» Вольфганга Беккера, Ларис, — тихо, но очень серьезно прошептал я прямо в девичье ухо, — Можешь к нему, можешь к черту на уши, лишь бы там было тепло и уютно, но ты займешься этим немедленно, поняла? А заодно проследишь, чтобы всё было в порядке…

— Нет! Я иду с вами в Дремучий! — вновь начала изображать из себя подколодную змеюку с прищемлемленным хвостом Полушкина, — То есть да, конечно, я тебя поняла, всё организую, я всё понимаю, но иду с вами!

— И кто, по-твоему, сможет проконтролировать её безопасность? — процедил я, — Ты представляешь, какую мишень ты из неё сделала, курва продолговатая?!!

— Я проконтролирую, шипоголовый! — внезапно раздался позади меня запыхавшийся старческий голос, — Надо же, чуть-чуть не успела…

— Баба Цао, — я тут же отпустил рыжую заразу, разворачиваясь к комендантше, — Вы…

— Именно за этим я её и искала, — прямая, худая и строгая Цао Сюин кивнула на оправляющуюся Ларису, — Только ты, как всегда, руки распустил, да угрожать начал.

— Да…

— Всё понятно! — махнули на меня рукой, — Иди своей дорогой! Я разберусь, лично! Слово! Мне все равно больше теперь нечем заниматься…

Действительно. «Жасминная тень» теперь в прошлом. Теперь многое в прошлом.

Уходя, я слышал, как старая китаянка неумолимо сворачивает визгливую Ларису в бараний рог. Морально, конечно, но легче рыжей от этого отнюдь не будет. Если Цао Сюин к кому и относится особенно тепло кроме своей внучки, так это как раз к Викусику. Думаю, теперь можно не переживать за нашего беременного трехметрового ребенка — уж кто-кто, а баба Цао — это баба Цао.

Вскоре уже стою перед озабоченным с ног до головы Темеевым, имея на плечах вместо своих лейтенантских погон — две чужих жены. Мы инструктаж слушаем. Нужно много всего и быстро поднять отсюда наверх, а это работа для Изотова и Салиновских. Доверять лифту — терять неделю, так что воспользуемся мощью советской неосапиантики! Микродевицы могут поднимать много, а товарищ Симулянт — бережно! Грубая, дикая и необузданная мощь дщерей узбекского народа против профессионализма и внимания…

— Заткнись, Витя!!!

Черт, а когда в уши орут — это больно!

Занимаемся погрузочными работами. В моем случае это значит превратиться в туман, обволочь целую груду хрупкой аппаратуры, над которой кудахчет Нина Валерьевна, а затем крайне аккуратно тащить это всё к лифтовой шахте, а затем — наверх. Салиновским легче, там бери больше, таскай дальше, но, тем не менее, на феечек рычат аж три человека, вместо одной Молоко на меня. Я умею таскать вещи, а вот эти лентяйки — нет.

Экспедиция. Одно название, если честно, думаю я, летя с первой порцией груза вверх, на свежий воздух. В манифест перевозимого входит также сама Нина Валерьевна и обнявшиеся сестрички, сидящие у меня в «хвосте» и контролирующие свое барахло, но все молчат, задумавшись о чем-то своем. Беру с неё пример. Мы, в отличие от долбанного Валиаччи, понятия не имеем, что искать, где копать. Какой эффект, какой результат, что к нему должно привести? Ни-че-го. Однако, наша «экспедиция» от этого не становится более бессмысленной. Цель один — стать первыми, кто побывает в центре Дремучего, кто увидит Исток. Да, многие бы могли успеть до нас, но им не отдают приказа. Мало уметь быстро летать, нужно еще и понимать, что ты видишь. А для этого нужны мы. Ну, то есть Нина Валерьевна и её джигиты.

Но всё это фарс, почти слепая надежда на то, что, если мы с Васей стали почти одинаковы, так это «что-то» в центре как-то среагирует на меня. Шансы? Есть. Но еще большие шансы есть на то, что среагирует Машка. Спустится с небесной выси, не желая случайным ударом повредить это «нечто», нужное итальянцу, попробует от нас избавиться вблизи. А мы попробуем от неё. Шансы? Куда выше. Первая приманка — это «нечто», вторая — я, а третья… Палатенцо. В жизни не поверю, что у Машундры, чтоб у неё жопа в космосе расчесалась, нет приказа хлопнуть девушку-призрака. Обязательно есть, потому что Машундра у нас девочка не очень умная, да еще и зараженная моей экспатией. Она сдохнет — и яйца Валиаччи окажутся в моем кулаке в течение суток. Вообще, яйца всех, если так рассудить.

Если бы не «экспедиция», не Валиаччи, не наша заявка, что отправляемся в Дремучий, то нас бы уже штурмовали какие-нибудь части… наших. Родных. Советских. Просто потому, что Прогност для всех — это критически важный ресурс, находящийся не в тех руках. Товарищам в высоких креслах плевать, что это материнские руки. Так что да, будущее Стакомска и сам этот город значат для меня всё меньше и меньше. Он был тюрьмой. Уютной, защищенной, родной. Там, где охраняют тебя и от тебя. Только толку от него, когда барьеры сломаны? Когда городские Эго-зоны работают просто потому, что граждане привыкли к дисциплине, а стакомовцы — нет?

— Ох ты ж нихрена себе! — восклицаю я, аккуратно ставя на асфальт товарища Молоко.

На непроизносимой китайской площади, куда выходит шахта лифта, стоит дирижабль. Наш, советский, один из тех, которые летали высоко над городом, таская на себе ограничители и… явно какие-то ракетные комплексы, потому что на теле этого огромного монстра, заполнившего собой всю площадь, наблюдаются демонтированные стойки. А еще я вижу стоящую с начальственным видом товарища майора, руководящую незнакомыми мне людьми в гражданском. Часть этих людей китайские, но Окалину это ни грамма не смущает. Она явно занята преобразованием летучего чудища, которое в моих глазах является огромной мишенью… ну для всего вообще. Особенно для девочек, болтающихся на земной орбите.

— Симулянт, отстань, — морщится моя двухметровая почти теща, — Всё учтено уже, расслабь булки.

— Нет, не учтено! — пылко возражает ей подбежавшая Молоко, — Совсем не учтено, Нель! Вот сейчас как проверю…!

— Иди, Нин… — Окалина явно хочет послать подругу в жопу, но тут люди, — Иди и… проверяй.

Хочу удрать, пока не поздно, но уже поздно — Нина Валерьевна, вспомнив обо мне, кричит, чтобы я никуда не вздумал выкладывать оборудование, а висел вот прямо тут, возле Окалины, смирно, в ожидании, пока она проверит дирижаблю. Вишу, немного ругаясь на происходящее. Хочется курить. Молоко запрягает сестричек, взяв их на руки. Эдакий узбекский излучатель телекинеза, управляется матюгами…

— Изотов, ты чего, против узбеков что-то имеешь? — щурится Окалина.

— Никак нет! — бодро отвечаю я, — Ко всем нациям, расам и вероисповеданиям отношусь одинаково!

— А чего тогда к Салиновским пристал?

— А я плохо отношусь!

— То есть — просто говнишься, — выдает заключение огромная блондинка.

— Ага.

Ну, хороший характер с моей жизнью не построишь. Нет её, этой жизни, с самого начала нет. Клетка, курево, ограничения, правила, приказы, смерть, кровь, страх и ужас, который нужно кому-то принести. Этот кто-то отнюдь не всегда был свободен, вооружен и опасен, я много раз «воздействовал» на тех, кого требовалось расколоть. Вынудить сотрудничать. Это, знаете ли, тоже не фунт изюму.

Оборудование, притащенное девчонками, начинает медленно заплывать частями в дирижабль. Руководит процессом сама товарищ Молоко, явно открывшая в себе таланты карго-мастера. Наблюдать за ней любопытно, женщина пышет энтузиазмом и энергией, гоняя от летающей сосиски ранее работавших внутри людей. Никому не мешать! Идёт процесс телекинеза!

— Вить, ты понимаешь, что мы сюда больше не вернемся? — неожиданно задает вопрос майор, — Даже если всё пройдет гладко, даже если мы достигнем всех целей, сделаем вообще всё, даже Валиаччи завалим… это не решит ничего?

— Добро пожаловать в мою жизнь, Нелла Аркадьевна, — мне смешно от таких её слов, — Добро пожаловать в мою жизнь!

— А ты ведь можешь всё исправить, — задумчиво произносит богатырша совсем уж неожиданное, — Просто прилети в Москву, обработай пять или шесть функционеров и… считай, тебе подчинятся все. Сразу в ноженьки упадут, от ужаса плакать будут. Потом, конечно, попытаются убить, но… ты же живучий у нас, а? Годика два продержишься, а там и Система твоя? Как считаешь? Ради девчонок?

Я молчу, глядя на ужасно смешную вещь — коренастая полненькая ученая, окончательно раздухарившись, тыкает двумя обнявшимися и визжащими от негодования феечками в какое-то интересующее её направление. Она совсем забыла о том, что у девушек только рост маленький, а глаз на затылке нет, так что происходящее выглядит действительно комично.

— Сделай я подобное, — наконец, говорю я, — и стану врагом для всех и каждого на этой планете. Как тиран, как самодур, как самый страшный кошмар для всех политиков мира — неосапиант, захвативший власть в самой сильной и большой стране…

— Ты и так воплощение Антихриста, не переживай, — произносит Окалина якобы спокойно, но слишком поспешно, — Дальше некуда.

— Есть куда, Нелла Аркадьевна… и вы это знаете. Но не в этом дело. Не будет никакого Вити-деспота во кремлевских палатах. Не будет и всё, точка.

—…кишка тонка?

— Это может помешать плану. Моему плану, — жестко отвечаю я и улетаю, подзываемый Ниной Валерьевной, распихавшей, наконец, первую порцию своей машинерии. Заднюю часть облака (спину или жопу?) которое есть я, печет взгляд моей начальницы. Она может быть почти родным человеком, но тоже, как и все вокруг, участвует в этой смертельной игре, где каждый рвется раздавать бананы. Неважно, ради чего. Неважно, если ты подчинен жесточайшему графику. Совсем неважно, какие у тебя есть заслуги или какие планы ты лелеешь. Многие желают раздавать бананы, контролировать этот чертов процесс, быть на его верху. Управлять событиями и следить, чтобы они были именно теми, которые нужны и важны.

Каждый, но не я, Виктор Изотов. Вдохновитель и создатель глобальной бананораздаточной автоматической сети. Будущий, конечно. А святые не могут быть тиранами.

Шучу, конечно. У нас тут аврал, дым столбом, жопа с ручкой и бешеная ученая, размахивающая девицами-телекинетиками, а я, значит, буду прислушиваться к заслуженной, но не более чем вояке, которая ищет дешевые способы сохранить своих людей… любой ценой. Не меня, ни Юльку, ни кого бы то ни было еще, а именно «когтей». Нет уж, Нелла Аркадьевна, в этом дерьме Витя крайним не будет.

Погрузочные работы шли до самого вечера. Мы поднимали, мы загружали, мы выгружали и, матерясь, загружали по новой. Дирижабль, несмотря на то что внутри был почти совершенно пуст, демонстрируя серьезные объёмы места, вовсю доказывал, что он нерезиновый. А уж когда вверх поднялись сотрудники товарища Молоко, со всеми своими ценными советами и предложениями — наступил полный хаос и смущение умов. Операция «впихнуть невпихуемое» дошла до стадии, когда трудовой коллектив вовсю пытался развить в себе нарушающие геометрию пространства способности, чтобы таки осуществить задуманное. Сделать сказку былью.

Но тут у нас сломался примус. То есть — сестрички-жены-феи не выдержали и психанули.

— Хватит нас гонять! — взвыла Онахон (или Охахон), вырываясь из потной хватки Молоко, — Сколько можно! Вы же видите, что не лезет!

— Должно влезать! — отчаянно крикнула ученая, мастерски упуская вторую фею, — Куда вы⁈ Вернитесь!!

— С нас довольно! — чуть ли не хором заорали феи, отлетев ко мне поближе, — Нам сверху куда виднее! Нина Валерьевна! Нельзя это всё распихать! Нель-зя! Вам и другие это уже говорили!

— Но люди же не влезут!! — взвыла товарищ Молоко, патетически поднимая руки к нему, — Нам еще двадцать человек утрамбовать нужно, девочки!!

Идею, что может не влезть сканирующее оборудование или аккумуляторы она явно не воспринимала всерьез. А зря. Правда, перед тем как на плечо взбесившейся ученой пала тяжелая длань товарища майора, взбешенные феи неожиданно подлетели к огромной блондинке. И начали жужжать ей на уши.

И, видимо, нажужжали, потому что крейсерский ход двухметровой красавицы сменился резким разворотом к близстоящему китайскому военному, рассматривающему царящий бардак с видом давно познавшего дзен саксаула под аксакалом, после чего между ними завязался короткий разговор, сопровождаемый рубленной жестикуляцией. Затем наша начальница выволокла из-за пояса здоровенный спутниковый телефон, вручила коллеге, а тот им воспользовался, тоже начав с кем-то совещаться. Вскоре прибыл самый обычный раздолбанный «уазик», в который Нелла Аркадьевна и пихнула обеих феечек. Машина уехала, а я, заинтригованный, остался.

— Всё, Нинка, не гунди, — осадила моя будущая теща свою взволнованную подругу, — Теперь вот вся эта херня — твоя, слышишь? Распихивайтесь там со своей ученой братией и сестрией, настраивайте приборы, никто вам под ноги лезть не будет. Мы своим ходом полетим.

— Вы простынете, Нель! — тут же нахмурилась ученая, — Нет, не годится, я не разрешу вас нести этим мелким! Ищи другой способ! Да хотя бы другой дирижабль! Их летало четыре штуки!

— А управлять кому, жопе что ли? У нас один капитан со штурманом, другие не потянут, — фыркнула в ответ майор, — Не ссы, Нинка, мы не простудимся. Ты так заколебала девчонок, что они впервые в жизни воспользовались мозгами. Все нормально будет. Устраивайтесь, давайте, там.

Что именно смогли придумать две подружки Салиновского, мы увидели приблизительно через три часа, когда Нина Валерьевна умудрилась достать вообще всех до такой степени, что пошли уже разговоры о том, чтобы вколоть ей какого-нибудь успокоина. Я уже подбирался, планируя как-нибудь понадежнее зафиксировать своего бывшего куратора, как на площадь по воздуху выплыло это…

— Э-э-т-то что? Д-дом? —с некоторым заиканием спросила Нина Валерьевна.

— Ага, дом, — с сомнением озвучил я свои собственные мысли. По поводу дома. Летающего. Узкого, довольно высокого и одноподъездного, на четыре квартиры и, кажется, с облагороженной зеленью крышей. У нас такие отродясь не строили, но это же китайская часть…

А еще у дома был подвал, правда, видно его не было, всё было в земле, которая шлепалась кусками вниз.

— Вот на этом мы и полетим, — удовлетворенно пробормотала Окалина, — А вы уже теперь точно все влезете в это железное корыто со всем своим барахлом. Побьете его своими жопами — будете друг на друга пенять…

Крыть на это Нине Валерьевне было совсем нечем, две злорадно скалящиеся с подоконника летающего дома рожицы вовсю пищали, что они теперь хозяева проекта «Дом» и неприкасаемы, ибо если он на*бнется, то будет кисло всем, а я лишь скромно торжествовал, забурившись в эту халупу и растянувшись на чужом диване голым, но человекоподобным и, наконец-то, курящим. Действительно, заэксплуатировала нас Молоко…

Правда, нормально покайфовать не вышло. Окалина начала искать меня голосом, подлые узбечки, которые, несмотря на то что просто сидели на подоконнике в обнимку, сдали меня как бездельника, так что пришлось нырять назад, глубоко под землю, за своими девчонками и их сумками. Там, внизу, меня уже ждали…

Цао Сюин кинула в меня чьими-то шортами и родной маской, велев превратиться и надеть. Я послушался, обстановка, состоящая из самой бабки с парой баулов, незнакомого мужика с постным и грустным лицом, а также… Викусика с парой огромных сумок и рюкзаком, как бы внушала. Ну, или попросту говоря, была очевидной донельзя — меня ждали, хотели сказать «до свиданья». Не уважить такое было бы совсем уж глупо и зря. Так что шорты я натянул, маску тоже надел, чтобы мужика не сломать, но почти сразу снял — его попросили отвернуться.

Стою, смотрю. Они на меня смотрят. Молчим. Плохо молчим. У Викусика глаза на мокром месте, баба Цао тоже радость не излучает, а я вообще, как дурак. Вот серьезно, если так подумать, то здесь именно я — жертва. Причем жертва гребаного сговора! Более того, дамы и господа, давайте будем реалистами? Да, вот давайте? Я понимаю, что все хотят детей. Понимаю, что семя неогенов настолько живучее, что его, в отличие от человека обычного, можно перевозить чуть ли не в горсточке. Понимаю, что девчонки и женщины пшикаются этим делом, потому что иначе — никак! Да, с точки зрения нормального здорового мужика — это очень и очень нездоровая херня, это просто жесть какая-то, но вот иначе — никак! Понимаю! Не принимаю, не хочу принимать и, может быть, даже думать на эту тему не хочу (вдруг убьют и не придётся?), но тем, мать вашу, не менее! Какого хрена я, жертва и невольный донор, стою сейчас перед этой огромной девчонкой и чувствую… вину за то, что я её не люблю? Не люблю как женщину? Да даже не смотрел на неё так ни разу?

— Время! — сухо и отрывисто бросает отвернувшийся человек, — Время, товарищи!

— Погоди… — начинает недовольно скрипеть Цао Сюин, но замолкает, видя двинувшуюся вперед девушку. Та молча подходит ко мне, целует в щеку, затем распрямляется и, резко развернувшись, уходит назад.

— Всё, — дрогнувшим голосом произносит трехметровая девушка, — Я готова.

Может, старая китаянка и хотела что-то сказать, но отвернувшийся — телепортатор. А у них, как и у Ахмабезовой, каждая секунда на счету. До такой степени, что мужик, зажмурившись, разворачивается назад, делает шаг, безошибочно вцепляется обеим женщинам, старой и молодой, в руки, и… их нет. Были — и нет.

Знаете анекдот, в котором отсидевший восемь лет за политический анекдот зэк, освободившись, приезжает домой, к жене, и попадает на именины «своего» годовалого сына? Он сидит за накрытым столом и говорит:

— Я и раньше сидел ни за что, но так ни за что, как сейчас — сижу впервые.

Пора за девчонками. Мне еще кучу барахла из летающего дома выкидывать. Вот зачем нам там холодильники и газовые печи?

Глава 6

…и быстро ехать

— Подогрейте чаю!! По-жа-луй-ста!

Кто-то, сидящий на этаж выше меня, тяжело вздыхает, смачно сплевывает в окно, выбрасывает в лес, пролетающий под нами, затушенный тем же харчком окурок, а потом тяжелым голосом говорит: «Сейчас…». Таким, заколебавшимся.

Дом, несмотря на то что китайский, построен очень хорошо. Мощные стены, крепкий, ничего не скрипит, побелка на голову не сыпется. Правда, почему-то окно в ванной. Я саму ванну давно выкинул, определив комнату как курилку, поэтому сижу тут и смолю, зеленью любуюсь. Даже не один.

— Слышь, — говорю я в свою очередь отирающемуся рядом Салиновскому, — Пора это ваше блондино-узбекское иго закруглять. Сколько можно уже мужика за чаем гонять? Летим всего час, они пятый раз просят.

— Так в напёрстке остывает моментом же, — бухтит Салиновский, отводя глаза, — пару глотков сделают и всё.

— Паша, — поворачиваюсь я к нему, — Мы не на прогулке…

— Да? — внезапно в голосе худощавого блондина слышится вызов, — А где мы, Витя? Ты ничего не забыл? К примеру, рассказать мне и моим женам, во что вы нас втравили? Спросить, хотим ли мы лететь с вами, помогать вам? Почему мы здесь? Почему я здесь?

Отворачиваюсь от унылого однообразного вида за окном летящего впереди дирижабля здания, затягиваюсь сигаретой, и смотрю на своего друга. Молча. Он на меня, с тем же вызовом в глазах. Он хочет знать. Хорошо.

— Ты здесь, и твои жены здесь, Паша, потому что вам страшно. Поэтому вы сунули голову в песок и доверились нам, а когда дело запахло жареным, ты начал задавать вопросы…

— Нет, Витя, я не слепой, — мотнул головой Салиновский, — Вопросы я сейчас задаю тебе потому, что куда-то пропала баба Цао и Викусик. И я, Витёк, что-то очень сомневаюсь, что их послали в опасное место! Скорее наоборот! И вот, они там, а мы здесь! Почему⁈

— Глупый вопрос, — пожимаю я плечами, — Ты здесь потому, что тебе больше негде быть. Никто и нигде тебя не ждет с хлебом и солью. Твои жены здесь, потому что они полезны. Только и всего.

— А…

— Без «а», Паша, — тяжело смотрю я на него, — Ты не дурак. Твои жены не дуры. Вы выбрали, где быть и с кем быть. Вас защищали, вас не трогали, хотя поверь, все кому надо — давно уже в курсе талантов Онахон и Охахон. Вы в любое время могли уйти, хотя да, скорее всего, в течение суток уже сидели бы где-нибудь в допросной под Тверью с карандашами в жопах и греющимся в пределах зрения утюгом…

— Вот именно! — Салиновский сжал кулаки, — Охренительная свобода выбора! Тебе не кажется…

— Нет, мне не кажется, — подошёл я к нему, — Викусик беременна. От меня. Не делай такие глаза, я вообще не при чем. Даже рядом не стоял. Искусственное оплодотворение, она вытащила счастливый билет. Баба Цао решила о ней позаботиться. Смогла о ней позаботиться. А о вас не захотела, потому что вы, Салиновские — не трехметровая беззащитная девочка, чья единственная способность — это чувствовать правду. Ты — не знающий страха парализатор, про девчонок вообще молчу, они способны танки давить.

— Знаешь, почему мы здесь, Изотов? — Паша, сделав шаг вперед, чуть не уперся носом мне в грудь, — Потому что мы боимся. Как тебя боимся, так и других! Потому что вы, вы все, вы никому жизни не даете! Ни свободы, ни прав, ничего! Ты… ты вообще чудовище. Я знаю, чем ты занимаешься. Видел новости. Много чего видел…

— Один вопрос, товарищ Салиновский, — жестко спрашиваю я, стоя посреди крохотной китайской комнаты, недавно бывшей полноценной ванной, — Всего один. За всё это время, пока мы с тобой общаемся, дружим, живём в одном доме — перед сколькими женщинами ты извинился? Сколько их было, тех, кого ты изнасиловал, пользуясь своей способностью? Сколько раз ты за всё это время стоял на коленях перед ними? Сколько раз, Паша?

Паша отшатнулся, как будто я его ударил под дых. У него аж глаза остекленели.

— Вот поэтому ты меня боишься, Салиновский. Именно ты, а не твои жены. Они, кстати, сами предложили тащить эту хату. Сами её нашли. Всё сами. Тебя не спрашивая. А ты сидишь на жопе ровно всю жизнь и ждешь, пока тебе всё дадут. Просто за «хорошее» поведение. Спасение, заботу, дружбу, защиту. Ведь ты хороший мальчик. Хорошо себя ведешь. Очень хорошо. Но только потому, что знаешь, что твой друг Витя делает с плохими ребятами. Всё, иди. Угомони жён. Пусть они перестанут доставать того, кому, вполне может быть, через пару часов надо будет за вас умирать. За вас всех.

Я закурил новую сигарету. Редко приходится так врать, как сейчас, но правды бы Павел не вынес. Не этот, а тот, внутренний, которого он достает наружу лаврушкой. Я бы мог ему прямо сказать, что Салиновский бесполезный балласт. Слишком уязвим, слишком эгоистичен и зашорен. Готовый предатель, можно сказать. Он здесь лишь потому, что раньше до него никому не было дела, а убрать позже не дало появление двух телекинетичек, к нему привязавшихся. И, более того, худшее из качеств Павла в том, что он — слаб и бесполезен. Как парализатор он плох за счет слабой адекватности, как программист — ниже среднего, как очаровыватель женщин… снова не то, потому что «внутренний» Паша берегов не видит. Вот такой чемодан без ручки.

В общей комнате девчонки возятся с бывшим КАПНИМ-ом. Титановый экзоскелет ободран от серийной машинерии, и теперь на него навешивают несерийную — датчики, аккумулятор, сенсорные нашлепки и прочую ересь. Через часок, когда мы прилетим, мне это надо будет надеть. И идти, значит, к центру Дремучего. Молясь, чтобы народ успел засечь дезинтеграционный заряд, которым меня могут вжухнуть. Впрочем, тут есть и хорошая новость — штурман дирижабля, чья способность как раз заключается в растягивании над нами поля относительной невидимости, божится, что сможет засечь любую гадость за пять-шесть километров.

— Вить, ты зачем Пашку обидел? — спрашивает меня стоящая на коленях перед костюмом Кладышева, — Он отсюда выскочил как говна поевши!

— Козёл он, потому что, — привычно глажу Веронику по голове, на что она лязгает зубами, пытаясь укусить в ответ.

— Как ты это определил? — это уже бормочет Палатенцо, у которой самая ответственная работа, она занимается шлемом бывшего КАПНИМ-а, а там всякого накручено — мама не горюй.

— Зачем определять? Всегда знал.

А вы, моя воображаемая публика, думаете, что Витя — герой? Без страха, упрёка, с твердыми как скала принципами? Увы, не та жизнь и не та реальность. Мы все, собравшиеся тут, лишь подлые крысы, которым повезло найти большую красную кнопку. Мы её нажали, радостно визжа, а теперь, загнанные в угол, мечтаем укусить обидчика, чтобы выжить или хотя бы сдохнуть не зря. Ни я, ни Янлинь, ни Вероника Кладышева, ни тем более напевающая что-то себе сейчас под нос Палатенцо не являемся и никогда не являлись образцовыми людьми. Мы — дети из подвалов, дети-рабы, особые функции Системы, которая та замела под созданный ей коврик Стакомска. Мы бухаем, трахаемся, манипулируем, даже воруем сперму — потому что мы привыкли урывать от жизни хоть щепоточку, хоть чуть-чуть. Девчонки, которые сейчас никак не реагируют на моё «всегда знал», просто понимают всё это.

Мы — неосапианты. Мы общаемся с кем придётся, спим с теми, кто в состоянии нас удовлетворить, пьем всё, что горит, и дружим с теми, кто живёт по соседству. Даже если это эгоистичный маньяк-растлитель, пусть и в прошлом. Почему Юлька любит меня? Потому что я могу жить вечно. Почему Янлинь? Потому что могу её удовлетворить. Почему Вероника? Потому что я знаю её пагубную страсть и потворствую ей, позволяя внутренним демонам девушки спать сытыми. Здесь всё куда жестче, чем у обывателей.

Мы — не люди. Нас не пропускает якобы открытая дверь. Её нет, есть лишь иллюзия, которую видно только с другой стороны. Со стороны двух с лишним сотен миллионов советских граждан.

— Так, девочки, баста, — командует Кладышева, — У меня тут несходняк. Витя, давай запрыгивай в эту приблуду, а мы домонтируем её прямо на тебе. А то что-то я не понимаю, как и на что это тут крепиться должно. Давай-давай, шнеля-шнеля!

— А как я одежду сверху напялю? — справедливо интересуюсь я, разглядывая топорщащийся разной хренотацией кустарный доспех.

— Кого ты в лесу стесняться собрался⁈ Ёлок?!!

Вот так всегда, как люди так люди, а как Витя — в железе с ног до головы, но с яйцами наружу…

— Да подложу я тебе тряпочку, хватит ворчать, время!!!

— Какое нафиг время, — упрямо пробурчал я, начиная влезать в этот расхристанный металлолом, — Нам же сказали, сколько лететь? Сестрички скорость держат лучше этого бочонка с воздухом?

— Мы на деревья хотим посмотреть, — пояснила Янлинь, — На те самые.

— Те самые? — злобно переспросил я, чувствуя бодрящий холод металла там, куда не должна ступать рука человека, а только мягкая туалетная бумага, — Которые?

— Которее не бывает! — пихнула меня в ребро Кладышева, — Светящиеся!

Девочкам взбзднулось полюбоваться на знаменитые светящиеся деревья Дремучего, «те самые, которые» вскоре должны будут распасться на артефакты. Штош, мелочь, но приятно, решил я, почему бы и нет? Побуду в этой железяке на час дольше. Да и самому интересно…

Мечты-мечты, где ваша сладость, ушли мечты, осталась — гадость! Как только модернизированный КАПНИМ оказался на мне, а неосторожная Кладышева из любопытства, женской вредности и общего ТБ щелкнула тумблером, как спутниковый телефон, выданный нам, буквально порвался от резкого звона. На проводе была товарищ Молоко в силах тяжких, голосе громком и с требованиями неприличными. В итоге меня установили у окна и по очереди щупали везде, даже по тряпочке, с целью удовлетворить сатрапа на дирижабле. Удовлетворяться Молоко отказывалась, заставляла перепроверять.

Хотя, чего там любоваться? Под нами сплошная полоса леса. Мелькнет что-то светящееся, и всё. Ни рассмотреть, ничего. Маленькое утешение для женщин, уже настроившихся на шоу.

Хотя, у нас тут предполагалось своё шоу, поэтому укороченные автоматы Калашникова лежали рядком на диване, каждый ожидая свою хозяйку. Вооружены будут все, у каждого, включая даже феечек (о чем наш героический Паша не в курсе) есть своя боевая задача. Всё, что я знал о Машундре я рассказал десять раз подряд, выдал все предположения, повторил каждый оборот речи этой дурной бабы.

Задержать, обездвижить, уничтожить головной мозг. Любыми способами.

Дракон в белом халате оказался удовлетворен ровно в тот момент, когда капитан дирижабля скомандовал «стоп машина», после чего пришлось передавать спутниковый феечкам, дабы наши летающие средства передвижения сели рядышком друг с другом. Пока всё складывалось просто изумительно. С орбиты нас не было видно благодаря способности шкипера (или как там его), «когти» аккуратненько вырубили боевыми способностями несколько деревьев, мешавших дирижаблю бросить якоря, так что мы вполне удачно приземлились километрах в десяти от центра. Ближе ученые подлетать запретили, подозревая, что возможное излучение Центра (до сих пор остававшегося гипотетическим) может вредоносно воздействовать на машины или людей.

Спустившись, благодаря телекинезу сестричек, из дома, я оказался на свежем воздухе, тут же принявшись с любопытством вертеть головой. Обычный таежный лес, если так посмотреть. Почти обычный, тут же уточнил мой разум, разглядев через глаза несколько гниющих деревяшек, прячущихся в редкой молодой травке и перегное. Были они темные цветом и идеальной, в прошлом, геометрической формы.

Еще бы. Сюда уж точно никогда не ступала нога находника.

Ржа начала строить ордер передвижения. По нему предполагалось, что передвигаться мы будем крайне разрозненно. Впереди, эдакой проверочной канарейкой, буду топать я, в гордом авангарде и тотальном одиночестве. Парни Окалины будут идти следом метрах в пятидесяти, поддерживая постоянную связь с арьергардом — группой ученых под предводительством Молоко. Ангелом-хранителем наших гражданских выступает Палатенцо, накрытая какой-то легкой непрозрачной тканью и удерживающая в руках обнявшихся феечек, которые, в свою очередь, аккуратно волокут телекинезом целую прорву оборудования и аккумуляторов. Всем строго-настрого велено тут же поднимать тревогу в двух случаях — либо заметив Машку, либо увидев нечто, напоминающее остатки асфальтовой дороги.

— Это был секретный объект, — пояснила майор, — Вполне вероятно, что дорогу минировали. Нам бы сейчас Довлатову к девчонкам…

«Девчонки», специальное подразделение «когтей», чувствовали себя в лесу не очень, на что активно матерились, будучи снайперами городской выучки. Только вот обойтись без них было никак, поэтому две тройки самых опытных советских киллерш выполняли сейчас функцию летающей разведки в попытках найти эту самую проклятую дорогу.

Мы шли к руинам реактора. Ну ладно, не реактора, а экспериментальной энергетической установки, но всё равно её все называют реактором, так почему бы и да?

— Симулянт, стой! — захрипело в рации, присобаченной к моему уху, — У нас помехи! Видишь что-нибудь необычное?

— Стою. Вижу, — отчитался я, уже замедлявший шаг, — Дерево здесь, Ржа. Прямо по курсу, метрах в пяти. Созревшее. То есть светится.

Оно не просто светилось, а прямо-таки сияло, отчетливо выделяясь среди других полностью опавшей хвоей и черными кончиками веток. Чернота, понял я, вызвана тем, что рабочего тела в самых тоненьких частях на параллепипед не хватает, вот их и не задействует, от чего складывается вот такая картинка. Дополнительной необычности зрелищу добавляла сама структура коры сияющего лампой дневного света дерева — я, находясь метрах в пяти от этого чуда-юда, отчетливо видел, как поверхность ёлки уже разделена черными четкими линиями на очертания будущих артефактов.

— Надо его обойти, — отрубила Окалина, — Отступай, а потом по широкой дуге… Так, подожди. Коза! Коза, приём! Говорит Ржа! Симулянту слева или справа обходить? У него дерево на пути, помехи идут! Слева? Поняла, отбой! Слева обходи, Витя.

Обхожу. Почему бы и не обойти. На связь тем временем выходит Кладышева и хвалит меня хорошими словами — там у них всё налаживается со связью. Сам в ответ предупреждаю, что начинаю спускаться вниз. Вниз? Какой вниз? Да овраг у нас тут… или, скорее, перепад высоты под углом градусов в семнадцать, так что готовьтесь, девочки и мальчики. Воздух чисто? Хорошо. Здесь тоже ничего не… черт!! Что? Ничего особенного, в мертвяка наступил. Гадко. Смотрите сами не вляпайтесь…

Дохлый живой мертвец с раздавленной грудной клеткой вызвал у меня чувство глубокого омерзения. Он и сам по себе красавцем не был, а уж когда наступил на него… фу, вся ступня теперь в этом самом! Ни снять, ни почистить! Еще большую гадливость вызывает почему-то то, что запаха от трупа — ноль, никакого. А он разложился, сильно уже. Но не пахнет. Странно, пугающе, мерзко. Особенно на фоне цветущей природы. Хотя тут всё зеленое и красиво пахнет, только вот ни мошки, ни таракашки, ни лошади Пржевальского какой. Один только Витя лосём прёт.

После спуска начался совсем уж жуткий бурелом и царство кустов, продравшись через которые я остановился, поджидая группу, а заодно обозревая открывшееся передо мной пространство — поросшие зеленью развалины советского экспериментального проекта, подарившего миру неогенов, сверхспособности, надежду, веру в чудеса и кусок корявого черного говна… интересно, а откуда оно взялось? Отсюда? А как его достали?

— Симулянт, мы подходим! — прозвучало в ухе предупреждение.

Самое время совершенно безответственно закурить. Не просто так, конечно… хотя, если честно, то я закурил бы и просто так.

— Витя, как ты⁈ — тут же ломанулась ко мне Молоко.

— Вы были правы, — сквозь зубы пробурчал я, — Чем я ближе, тем сильнее зудит. Сложно держаться.

Зуд и жжение, которые у меня возникли после того, как долбанная Машка пришибла нас с Любимовым экспериментальной херней Валиаччи, усилились. Я научился кое-как жить с тем состоянием, что вынес из Южной Америки, только стал боятся КАПНИМ-ов за то облегчение, что они мне давали время от времени… но это было до того, как мы прилетели сюда. Сейчас я чувствовал себя как перекачанная раскаленным газом оболочка дирижабля. Запор всего Вити, если уж так понятнее, да еще и без малейших шансов «облегчиться». Даже если стану туманом, все ощущения останутся в полной мере.

— Повышен пульс, усилена реакция на раздражители… Витя, ты долго смотрел на то зрелое дерево? Ты близко к нему подходил?

Не то что у нас был привал, но люди явно чересчур быстро уверились, что здесь никого нет. Окалине даже пришлось разгонять по сторонам как своих бойцов, так и моих девчонок, пока Молоко замеряла мне все, от давления до температуры. Наконец, призвав крепиться, держаться и не падать духом, ученая удивленно выпучилась на мой рявк «я вам курс рубля, что ли⁈», а затем и я сам, не желая объяснять сказанное, попёр буром вперед.

Благо, уже очень хорошо чувствовал, куда нужно идти.

Знаете, дорогие мои несуществующие слушатели… кстати, хочу отметить — именно слушатели, а не собеседники, так что я нормааальный! Знаете, что хочу вам сказать? Что жизнь — говно. Не вся вообще, а вот моя, жизнь Вити Изотова, который сверхсильный, сверхмощный и очень опасный суперчеловек, который способен на всякие злые и великие вещи. И знаете почему? Вовсе не потому, что ему сейчас печет как восьмикласснице, организовавшей себе горчичник на писю в качестве контрацептивного средства, а вообще, в глобальном плане!

Что человеку нужно для счастья? Стабильность ему нужна. Он сам хочет себе выдавать бананы! Ему эти ваши приключения и превозмогания на хер не упали, он вам не герой! Как говорил один мудрый еврей из анекдота: «на песке нельзя построить даже маленький сортир»! А вот на тебе — мощь, сила, полная тумбочка денег, вечная жизнь, вечно юные любовницы, согласные на такие эксперименты, которых не то, что нормальная девушка не вынесет, но даже Буцефал! А тот какое-то время нес двоих, просто вынести не мог!

И вот я пробираюсь по развалинам, наблюдаю поросшие мхом кирпичи и целые куски зданий, а внутри уже настоящее пламя революции тревожно гудит так, что я почти не слышу тех, кто говорит мне по микрофону в ухо и даже в мозг. Что я тут делаю? Почему я — один? За что эти гребаные напряги⁈

Самое обидное, думаю я, тратя пару секунд на разглядывание массивного полуутопленного в землю здания с напрочь оторванной крышей, самое обидное во всей моей жизни — это отсутствие точности!

В любой книге, любом романе, любой истории есть антагонист! Есть зло, которое нужно победить! А где моё зло? Где мой дракон⁈ Машка, что ли? Не смешите мои тапочки, она просто дура-дурой, у которой что-то перемкнуло в черепной пустоте! Валиаччи? Так он просто представитель системы, конкурирующей с другой, нашей, системой, за ресурсы. Революционер, можно сказать. Он злодей⁈ Да я уверен на 98 процентов (и не я один), что с Васей Колуновым сейчас всё в полном порядке!

Тут, внутри, полутьма, зелень и немного влажно. Кажется, рабочую зону наши стахановцы хорошо так притопили поглубже, что неудивительно. Любят у нас всё зарывать поглубже, уважаю. Даже меня зарыли на какой? Минус четвертый этаж? Ага. А эту штуку так вообще должны были…

Стою, остервенело потирая лицо рукой. Почему-то именно такое энергичное растирание позволяет… позволяет…

— ВИКТОР! — сзади раздается не крик, а самый натуральный рык.

Рассеянно оборачиваюсь. Окалина, которая старшая. Голая, прямо совсем. Вся горит этим своим розовым пламенем. Света мало даёт, досадливо думаю я, а чего тогда горит?

— А? — хрипло спрашиваю, опираясь рукой на стену. Влажная такая, черная. Скользко. А ведь когда-то горела так, что аж плавилась.

— Ты как? — спрашивает меня будущая теща, приближаясь осторожно и боком. Голос уже куда мягче.

— Я? — вопрос туманит голову, поэтому неуверенно мямлю, — Ну… хреновато. Пытался… пытался задуматься. Помогает.

— Ты шлем сломал, — еще мягче говорит продолжающая приближаться майор, — И маску.

— Да? — я удивлен, но не очень. Намного больше удивляет то, что вокруг и что становится куда лучше видно, потому что рядом со мной голая светящаяся женщина. Пусть майор дает не так много света, но я теперь вижу, что мы в оплавленном до черноты помещении, с неровным полом, неровным потолком, всё тут как будто волнами пошло, а потом застыло. И воздух… странный. И шлем сломал…

— Как ты, Витя? — повторяет Нелла Аркадьевна, подойдя почти вплотную, — Почему ты стоишь?

— Потому… потому что оно… там, — вяло тыкаю рукой в стену, — За стенкой. Вот туда пройти, повернуть, чуть… пригнуться, да? Нам с вами… и мы его увидим. Неинтересно, правда. Вытянутое, светится… в воздухе висит.

— Откуда ты знаешь? — женщина осторожно протягивает руку и трогает мой лоб. Поджимает губы.

— Чувствую, — просто отвечаю я, — Поэтому и… стою. Хотел додумать. Всё додумать. Вы… знаете, кто наш дракон, Нелла Аркадьевна?

— Дракон? О чем ты? — бормочет она, а затем, слегка повысив голос, обращается к тем, кто сгрудились там, за углом, — Эй! Он не опасен! Проносите сюда оборудование! Быстрее!

— Дракон… — шепчу я, закрывая глаза и вновь прислоняя руку к лицу, чтобы еще пару раз с силой пройтись ладонью, — Наш дракон — недоверие, товарищ майор.

— Ты о чем, Витя? — мягко произносит голая горящая блондинка, продолжающая контролировать аккуратно вползающих в эту оплавленную полупещеру наших.

— Наш… враг, — пытаюсь объяснить я, что вся проблема в людях. Что мы, люди, мы ненадежны. Недолговечны. Изменчивы. Мы не доверяем друг другу. Если бы доверяли, если бы сделали явление неосапиантики общим достоянием, если бы сделали его наконечником прогресса, объединив все свои ресурсы и силы, то уже б, наверное, жили бы минимум на четырех планетах. Ведь даже я, Витя Изотов, оперируя такими малыми силами, просто вдохновив несколько девушек и призраков, сумел спровоцировать появление искусственного интеллекта. Нет, не искусственного и не интеллекта, всего лишь виртуального, ограниченного, не чувствующего, добросовестного, но… смог же? А вот если бы…

Но ничего из этого я произнести не успеваю. На меня налетает Молоко, начиная трясти, осыпать ругательствами и одновременно неуклюже пытаться выказать заботу. Она настолько доставуча и надоедлива, так заколебала за последнее время, что моё шаткое внутреннее равновесие, нашедшее точку покоя в размышлениях и темноте, начинает нарушаться. Я попросту беру их за руки, что Окалину, что Нину Валерьевну, а потом веду, а может быть тащу… туда, куда указывал совсем недавно. Нам действительно надо всего лишь пройти с десяток метров и два поворота. Нужно лишь быть чуть-чуть осторожными, переступая ногами на этом черном оплавленном камне.

— Вот! — тяжело дышу я, отпуская руки женщин, — Вот… ваша хреновина! Вот центр! Вот он ви…ви-сит! Вот!

Я хотел сообщить этой доставучей маленькой женщине о том, что вот этот очень узкий, очень вытянутый полуматериальный кристалл, светящийся тем же белым светом, что и «зрелые» деревья, что он является её целью, её Моби Диком и всем вот таким вот главным, так что вот ему, Нина Валерьевна, и еб*ите его красивые блескучие грани, а мне дайте побыть в тишине… Я всё это хотел сказать. Выпалить, а потом снова мотнуться туда, в тишину, хоть немного успокоиться, понять, почему меня уносит мыслями куда-то в философию, а может быть, просто убежать, но…

Всегда есть это чертово «но».

На этот раз нужная мысль мелькнула в голове вспышкой сверхновой. Зуд, внутренний огонь, напряжение, спутанность сознания, всё это за краткую долю бытия приобрело для меня смысл. Это неимоверно медленно растущее внутри меня напряжение, вышедшее рядом с левитирующим кристаллом за рамки обычных человеческих ощущений, оно не могло закончиться просто так. У него должен был случиться конец, апофеоз, взрыв, что принесут мне облегчение даже через уничтожение тела и окончательную смерть. Я это понимал, я с этим жил, но вот уж точно не предполагал, что этот конец настанет ровно в ту же секунду, как я отпущу кисти рук ошеломленных женщин, чтобы повернуться и убежать во тьму, но… не успею.

Волнообразно поднявшийся из глубин меня взрыв сотрет всё. Реальность, мысли, желания, устремления. Каждую искорку моего сознания. Каждый порыв воли. Каждый ошметок мысли.

…и лишь самый последний, неведомым образом осознающий себя мизерный кусочек Вити удивлением поймет, что всё это, то, что сейчас стирает его из небытия — является просто… оргазмом. Небывалым, неестественным и непонятным, совершенно непредставимым по сути, но… не более чем.

А уж как удивятся свидетельницы…

Глава 7

Застрявшее колесо Сансары

— Здравствуйте, Кирилл Дмитриевич!

— Здравствуйте, Тамара Васильевна, здравствуйте! Ну что у нас сегодня, чем порадуете?

— Разве что стабильностью, Кирилл Дмитриевич! Никаких изменений!

— Что, совсем никаких? Давайте посмотрим, почитаем. Ну или своими словами скажите, будьте любезны. Я же, Тамарочка, не про что-то глобальное спрашиваю, а про пульс там, давление, реакцию зрачков, ну хоть что-то?

— Ничего, совершенно! Вот, смотрите на показатели! Я их трижды сверяла! Точно такие же как вчера, как три дня назад, как… ну, помните, когда нас убрали на полдня, а потом вернули и он весь был…

— Помню-помню, успокойтесь. Да… дела… А ведь это, Тамарочка, это еще более странно, чем то, что наш пациент человеком стал обратно. Не может быть у настоящего живого человека таких вот стабильных показателей, это я вам со всей ответственностью говорю. Организм не может не реагировать на травмы, на электрический шок, на… да какая разница. Мы всё испробовали. Никаких реакций. Ни малейших. Даже ампутация не помогла. Он даже моргать чаще не стал.

— Вот, кстати, я хотела…

— Не надо хотеть, Тамарочка, честно. Молчим и делаем свою работу. Здесь у нас не просто молодой человек в заключении, а некто… в общем, жалеть его — последнее дело, точно вам говорю. Так что, вот я вам тут распишусь и пойду дальше. Отсутствие результата — тоже результат!

Слова… слова огибали сознание, как это делало и всё остальное. Зрение, осязание, обоняние. Я всё понимал и ощущал, но, при этом, был абсолютно пассивен. Сатори. Нирвана. Полное недеяние. Существование в несуществовании. Мне было всё равно. Ни желаний, ни чувств, ни каких-либо мыслей. Понимание чего-либо приходило сразу, целиком, и также испарялось, не встречая никакой реакции. Я был как камень в форме человека, дышащий, потеющий, слегка аномальный и совершенно, полностью равнодушный ко всему.

На нас была расставлена ловушка. Около Центра в Дремучем, как оказалось, работала дивизия научников, вылетевших туда чуть ли не через несколько часов после того, как упали мертвецы. «Стигма»? Нет. Наши, из какого-то близлежащего научного городка. С полным военным сопровождением. Был развернут полевой лагерь, налажены маршруты, разминированы дороги.

Нас просто подпустили с «дикой стороны». Там все стороны были «дикими», к Центру вела одна дорога, так что всё, что нужно было сделать людям, решившим захватить нас в плен — это скоординировать атаку на дом с дирижаблем, парализовать «когтей» и пригрозить остальным огнеметами. Даже грозить особо было некому, потому что… всё пошло не по плану. Не по-нашему, каким бы шатким он не был, ни по плану кремлевских агентов. Мой контакт с Центром Дремучего спровоцировал импульс, вырубивший всех неогенов в радиусе нескольких километров. Не только вырубивший.

Дремучего больше нет. Есть обычный кусок сибирского леса. Совершенно обычный, полностью, абсолютно. Висящий в воздухе ромб просто пропал, а вместе с ним исчезла энергия из всех заряженных деревьев, и даже еще не использованных артефактов, собранных в Дремучем. Вроде бы пропало что-то еще. Как минимум — Симулянт, то есть я. Вроде бы я стал обычным человеком…

Вроде бы нас перевезли, используя наш же транспорт. Вроде бы обследуют. Вроде бы все живы.

Всё равно.

Полный дзен.

Моё понимание не имеет ничего общего с нормальной мозговой активностью. Я понимаю, что в плену, что надо мной проводят эксперименты, снимают показания с тела и мозга. Что несколько дней назад несколько человек пытались меня допрашивать, задавая сотни вопросов о Системе, о Центре, о Валиаччи. Угрожали, отмахиваясь от того самого Кирилла Дмитриевича, пытавшегося служить голосом разума. Даже приказали ему отрезать мне… мизинец? Да, мизинец, по вторую фалангу. Планировали привести кого-то из моих, для угроз или для чего-то иного, но это им запретили?

Боятся.

Дверь палаты открывается вновь, внутрь буквально врывается Нина Валерьевна. Свободная, без наручников, без следов побоев, приходит ко мне понимание. Именно оно, потому что глазами я многого не вижу. Вися на специально закрепленной крестовине, я вижу лишь участок пола и стены. Бокового зрения и слуха хватает, чтобы достроить картинку. Хотя это и бессмысленно.

— Витя, — говорит ученая, подходя ко мне и начиная гладить по голове, — Как же ты… так.

— Мы пытаемся понять, что с ним случилось, — почти извиняющимся тоном говорит Кирилл Дмитриевич, — Все остальные, включая вас, никак не… пострадали.

— Я вашим сразу же объяснила, что спровоцировало инцидент! — рычит невысокая пухленькая женщина, — У него был прямой контакт с Центром! Прямее не бывает, через эякулят! И вы, вместо того чтобы хотя бы выделить ему койку, держите всё тело на весу! Хотите, чтобы он умер⁈

— Нина Валерьевна, успокойтесь, — в голосе мужчины звучат строгие нотки, — Мы его так держим лишь потому, что он не меняется. Нет никакой деформации кожного покрова, реакции мышц, деградации тканей… вот, посмотрите, пожалуйста, на обрубок мизинца…

— Сволочи!

— Вы знаете, что мы не при чем! — в голосе врача прибавляется металла, — Я лишь наблюдаю пациента! Так вот, культя не кровоточила, а сам палец вы видели. В нём вообще не происходит никаких изменений! Он не гниет, кровь в нём как будто бы застыла… а еще я взял на себя смелость разрезать его на две части. Почти сразу соединил их, и угадайте что? Они слились назад!

— Не заговаривайте мне зубы! Нас предали, взяли в плен, держат в клетках, запрещают общаться, а теперь еще хотят, чтобы мы вам помогали⁈

— Товарищ Молоко!! — тон Кирилла Дмитриевича внезапно стал высоким и истеричным, — Я, в отличие от вас, стакомовских мясников, обычный теоретик! Хороший теоретик! Я никого не ловил, не принуждал, ни для кого не являюсь угрозой! Однако, я тут, как и двадцать пять человек персонала! А еще тут, буквально в пяти метрах, за стенкой, вот этой вот, товарищ Молоко, находится атомная бомба на пятьдесят мегатонн! Взорваться она может в любую секунду, а знаете, почему?!! Нет, молчите, я вам объясню! Потому что одна из ваших, та самая Цао, сумела каким-то образом передать информацию на сторону, дав КНР повод передать в Кремль как ноту протеста, так и требование открытого расследования! Раз! Некто Валиаччи… знаете такого? Так вот, он требует немедленного доступа к Симулянту, либо начнет бомбардировать крупные города СССР! Мне совершенно пох*й на всё это, я просто хочу вернуться домой, к жене и детям!!

Пауза, после которой короткая теплая ладошка женщины прикасается к моей щеке.

— А еще тут он, — говорит Нина Валерьевна, — И если он придёт в себя, если у него, как и остальных, кто был у Центра, окажется новый усиленный набор способностей…

Понимание — все изменились. Взрыв всех изменил.

— Да мне плев-вать… — бормочет Кирилл Дмитриевич, садясь на пол и начиная чиркать зажигалкой, — Я-я просто хочу домой, понимаете? Я не хочу умереть в ядерном огне…

До моих ноздрей доносится запах табачного дыма. Впитываю эту информацию, как и всё остальное. Никакой реакции она не вызывает.

— Сколько у нас времени? — голос Нины Валерьевны становится сух и деловит.

— Сутки… двое, — голос её собеседника опустошён, — Валиаччи уже передали данные о том, что Изотов сверхстабилен и в коме, поэтому переговоры… ведутся.

— Кого из своих я смогу привлечь?

— З-зачем вам эти девочки? Моя команда…

— Ваша команда, доктор Крылатов, это теоретики и практики. Может быть, даже хорошие, — в голосе Молоко появляется яд, — А мои, как вы выразились, «девочки» — уже изменили мир. Весь мир. Из своего общежития!

Понимание. Смещен баланс, неявные угрозы, глобальные перемены в будущем, которые прошли точку невозврата. Конфликт партий за контроль, за информацию, за возможности. Раздробление. Диаметрально противоположный результат целевому. Деструктуризация. Очередной провал основной программы. Наблюдается развитие побочного независимого варианта, имеющего отношение к вторичной программе. Высокая вероятность успеха.

Продолжить наблюдение. Прогресс по приоритетам №?%: и '№;% отсутствует.

Вокруг суетятся люди. До меня периодически дотрагиваются. Вижу знакомые лица. Не более того, просто вижу. Слова стекают с сознания. Такой уровень взаимодействия мне не доступен и не нужен. Слова, мольбы, попытки трясти тело. Я понимаю, что только что привели закованную в КАПНИМ высокую женщину, гордо вставшую передо мной. Понимаю, как её зовут, понимаю, кто она сама. Окалина Нелла Аркадьевна. Понимаю, по каким причинам она выглядит моложе лет на десять, а её волосы сменили колер с платиновых на розовые. Понимаю, почему по её коже и волосах, даже несмотря на экзоскелет, пляшут крохотные огоньки розового пламени.

Меня это просто не волнует также, как и приказы, которыми она пытается вызвать у меня реакцию. Ожоги, укусы, удары электричеством, слова, инъекции, вводимые мне в желудок вещества, показываемые фотографии.

Я продолжаю наблюдение. Всё остальное не имеет значения.

Интерлюдия

Так, всё началось приблизительно за шесть километров от Центра. Показатели Симулянта начали скакать, давление повысилось, по связи голос звучал отрывисто и напряженно, говорил нехотя. Тогда она зарегистрировала происходящее как начальный резонанс, некую форму взаимовоздействия между Витей и Центром. Ошиблись. Воздействие было на порядок сильнее, чем она предполагала.

Всё дело было в Вите. Нина попросту забыла, что он несколько месяцев уже живёт с сильным внутренним дискомфортом, парень научился его скрывать. Вероника, Янлинь или Юленька, они смогли бы уловить фальшь и напряжение Вити, но у них были другие задачи. Её, Нины, провал. Он был уже на пределе, абсолютном пределе, когда стоял там, в комнате возле Центра. А они… они слишком его боялись, не понимая, что происходит. Никто не понимал. Витя — тоже.

Он уже чувствовал Центр, безошибочно определяя аномалию за оплавленными стенами разрушенного реактора. Им нужно было остановиться именно в этот момент, успокоить его, задержать, снять показатели, даже, может быть, отвести его от этого самого Центра, проверить закономерности… Кто же знал. Она сама растерялась, когда он разрушил все датчики, закрепленные на голове. Стояла, смотрела как дура, пыталась понять, как поправить…

Теперь Виктор висел перед ней на специальном диагностическом кресте, который она же, немного подумав, запретила переводить в горизонтальное состояние. То, что случилось с парнем, позволяло его телу игнорировать любое мелкое неудобство… а может, и крупное. Вчера вечером Нина, решившись, отобрала у Кирилла Дмитриевича кусок оттяпанного им мизинца, а затем, засадив махонькую для храбрости, приставила кусок пальца назад к месту, из которого тот должен был и расти. Через несколько секунд он прирос назад, не оставив ни малейшего шрама.

Наверное, поэтому мы еще и живы, подумала тогда Нина. Бомбу бы подорвали, если бы точно были бы уверены, что это убьет Изотова.

Витя продолжал висеть неподвижно, с полностью остановившимся взглядом, направленным в одну точку. Его сердце билось с абсолютно одинаковой частотой, показатели всех приборов демонстрировали одну и ту же картину, не меняющуюся уже неделю. Живой труп, совершенно равнодушный ко всему, что происходит вокруг. Ему не нужно ни есть, ни пить, ни дышать, но, тем не менее, он теперь ничем не отличается от человека. Пропал повышенный вес, сверхвысокая плотность мышц… они даже рискнули одним из персонала, чтобы проверить, сохранилась ли чудовищная экспатия Изотова!

Нет. Пусто.

— Тетя Нина? — в испытательный зал заглянула Окалина-младшая.

— Юленька, — подрагивающими губами улыбнулась ученая, — Как ты? Как вы все?

— Опередили? — тоже улыбнулась девушка-призрак, подлетая поближе, — Мы-то хорошо, почти освоились. Вот мама… мама воюет сама с собой. Злится.

— Дурында. Сорвала куш, но бесится, — тут же, слегка завистливо, поставила диагноз Молоко.

— Она теперь «чистая», — пожала плечами дочка её старой подруги, — Не может понять, что гормональным взрывом нельзя управлять силой воли, с ним нужно смириться.

Вторая причина, почему они живы — теперь среди них три «чистых» со способностями. Янлинь и Вероника приобрели умения, а мать Юли — «чистоту». Ничего потрясающего, ничего, что могло бы помочь им взять тут ситуацию под собственный контроль, однако… вот такие дела. Даже сама Нина стала криптидом-технокинетиком. Впрочем, потеряли они тоже. Симулянт, ставший растением, плюс Юлька, переставшая быть Прогностом.

Точно переставшая. Совершенно. Правда, в это никто не верит, даже она, проверившая все пять способностей изменившейся девушки. Слишком многое вокруг Симулянта шло не по правилам, чтобы теперь доверять кому-то из его общества, уже устроившего в мире балаган.

— Как он? Так же? — перевела взгляд Юля на своего… жениха.

— Никаких изменений, — с тяжелым вздохом ответила ей ученая, — Этот… балбес. Только его могло так угораздить. Надо же, прыснуть своей жидкостью на… да слов нет!

Обе женщины слегка натянуто рассмеялись. Действительно, потрясающая глупость. Или нет? Что ты имеешь в виду, Юля? Физиологию? В каком плане? Ты о чем вообще? Ах, об этом… Нет. Нет-нет-нет, точно нет. Я бы заметила. Когда он нас тащил, то ничего не было. Ничего не стоя… Стой.

…серьезно?

— Серьезнее некуда, теть Нин, — Окалина-младшая погладила Изотова по голове, — Витя всегда отличался самоконтролем и рациональностью. Скорее всего, когда вы с мамой к нему пошли, он всеми силами боролся за контроль над собой, но вы его отвлекли. Им что-то управляло.

— Молодец, девочка! Зришь прямо в корень! — громкий мужской голос, внезапно раздавшийся от двери, едва не заставил женщину и девушку подпрыгнуть на месте.

В помещение стремительно вошёл… Валиаччи, жадно пожирая взглядом «распятого» Изотова. За итальянцем грудились остальные члены ученой братии этого центра, прожигая спину «стигмовца» ненавидящими взглядами. Тому определенно было плевать.

— Расслабьтесь! — велел он, садясь за рабочий компьютер Нины, — Здесь не совсем я, просто сверхплотная проекция, которой я управляю. Чувство, кстати, омерзительное! Не понимаю, как вы, Юлия Игоревна, вообще существуете! Или у вас есть осязание, обоняние? Нет, о чем это я, конечно же, есть! Иначе бы разум деградировал, попав в неполноценную оболочку, а, насколько могу судить, что вы, что другие призраки — все чувствуете себя замечательно! Ладно, не будем об этом!

Нина остолбенело молчала, глядя, как энергичный итальянец жадно пожирает глазами данные, которые они кропотливо собирали по крошке. Сам Симулянт одно дело, но вот проверить всех, кого задел инцидент с Центром, сравнить показатели, попытаться вывести зависимости… И вот этот негодяй здесь, пришёл на всё готовое…

— Если у кого-то из вас есть возможность связаться с внешним миром, — неожиданно громко проговорил итальянец, — Даже думать забудьте о том, чтобы сообщить хоть одной живой душе о том, что я здесь! Этим вы сделаете только хуже себе и остальным! Все, кому надо, — в курсе! А теперь оставьте нас! Мне нужна лишь товарищ Молоко! И знакомые этого молодого человека! Его Друзья! Любовницы! Все! Finita!

— Кто сказал, что мы будем вам помогать? — процедила Нина, бледнея от злости.

Итальянец, замерев, шумно выдохнул, потёр лицо ладонями, хотя до этого и жаловался, что проекция не способна передавать тактильные ощущения, а затем посмотрел на Нину взглядом взрослого, бесконечно утомленного детскими капризами.

— Mierde… — пробормотал он, — Давайте кое-что проясним, тоуварисч? Я готов признать, что мы, в каком-то смысле, антагонисты! Вы нарушали мои планы, я нарушал ваши, посторонние фракции нарушают наши, которые теперь, благодаря вам, в каком-то роде стали общими! Если вы по своей наивности думаете, что Центры, подобные тому, что среагировал на Симулянта, есть во всех Зонах, то глубоко ошибаетесь — нет! Я проверил! В Дремучем был единственный! Итак, суммируем — мы находимся в точке совершенной дестабилизации, вам угрожает масса факторов, включая атомную бомбу или, к примеру, штурм китайскими войсками!

На этот моменте те, кто грел уши у двери, взволнованно зашумели, на что последовал рык итальянца.

— Проще говоря, товарищ Нина, вы и ваша команда в совершенно безвыходной ситуации! Единственное, что хоть как-то удерживает вас на плаву, так это понимание, что вы — совершенно уникальный ресурс. Я тоже уникальный ресурс, si? Мы можем либо совместно прояснить текущую ситуацию, либо просто дожидаться, пока у кого-нибудь не выдержат нервы! И, поверьте, есть угрозы и для меня лично! Я рискую не меньше, а больше вашего!

В других обстоятельствах, она бы никогда в жизни не согласилась ни на одно предложение этого вивисектора, но история не терпит сослагательных наклонений. Живой, подвижный, наглый, совершенно беспринципный итальянец, хозяйничающий сейчас с её компьютером, был абсолютно прав — союзников у них нет. Стороны тоже. Для всех без исключения Витя и остальные, включая её, Нину, представляют из себя либо ценный ресурс (для китайцев), либо крайне ядовитую змею, уже укусившую вырастившего её человека. Способную укусить еще раз. Именно так воспринимают работу… Вити.

Его машину.

— Мы согласны, — голос Юльки вывел Нину из душевного раздрая, — Подождите, сейчас я приведу остальных.

— Только не твою маму, девочка! — бодро откликнулся вновь сунувший нос в записи Нины Валиаччи, — Пусть она сидит там, где сидит!

Менее чем через сутки Нина уже ловила себя на мысли, что побежала бы с волосиками назад записываться в «Стигму», существуй та в своем первоначальном виде до сих пор!

Энергичный, самовлюбленный, практически не устающий Валиаччи руководил исследовательским процессом как профессиональный дирижер. Он, не таясь выплескивал из себя знания, проговаривая одну лекцию за другой. Он, не прилагая никаких усилий и ни в чем никого не убеждая, менял перспективу Нины Валерьевны Молоко, демонстрируя ей все минусы ограничений. Пусть даже этических! Пусть! Но это был готовый материал, готовые данные! Неважно, как они были получены! Сейчас? Неважно!

Негодяй был прав, за феноменом неосапиантики обязан был стоять разум. Смысл. Цель. Неогены прокачивали через себя невероятные объёмы энергии, могли даже трансформировать материю, получали дополнительные органы чувств, даже медиаторы, позволяющие интерпретировать совсем уж безумные вещи. Вот, скажем, как Симулянт может ощущать что-либо, становясь живым туманом? Никак не может, ответит вам наука, никак! Но он получает! Он приобретает не только свойства однородного вещества, но и получает данные от каждого кубического сантиметра себя! Интерпретирует их! Создает псевдоматерию! Воздействует экспатией, а это ведь, товарищи, не просто так, это фундаментальная перестройка самой способности!

…или Нелька? Что это за розовый огонь? Какую функцию он выполняет? Почему проявляется только в трансформации?

…«чистые»? Где они берут натуральную, всамделишную, дико сложную натуральную органическую материю для реактивной регенерации? Почему для них предел Геймлиха отсутствует? Они же вообще не люди и не неогены по своей сути, а иной живой вид!

У Валиаччи ответов не было, у него были вопросы. Правильные вопросы. Союзу Советских Социалистических Республик они изначально были не нужны, они играли вслепую. Они воспитали поколения ученых, пытавшихся разобраться в неогенике без теорий о общем положении дел. Для них всё начиналось с трансформированного бруска дерева, и заканчивалось на неосапианте.

— Мы знаем, что способности при инициации адаптанта или рождении криптида определяются практически хаотично! — лекторствовал Валиаччи, без грани смущения сверяющий данные Изотова восьмилетней давности с теми, что они сняли вчера, — И это верно! Я видел, как адаптанты покрываются шерстью, увеличиваются или уменьшаются в размерах, приобретают способность излучать радиоактивное поле или формировать кислотную среду. Но! Лишь в редчайших случаях наборы способностей несовместимы с жизнедеятельностью человека! Таких же редких, как и появление «чистых» или «призраков»! И если «призраков», учитывая, что у них могут быть другие способности, можно назвать «частичным отказом», то «чистые» — это, безусловно, «полный отказ»! Слишком одинаковые! Слишком… выдернутые из цикла эволюции! Понимаете? Они калеки! Механизм, наделяющий их силами, не выполнил нужного расчета, и поэтому просто наделил общим усилением! Si? Видите? А гормональный конфликт, при этом, что может говорить⁈ Что⁈ Ну же! Я же вижу, что вы догадались!

— Компенсационный механизм… — говорить Нине трудно, у неё моментально пересыхает горло от такой догадки, — Компенсационный механизм определяет пострадавшего как… взрослую особь. Либо… либо он приводит его в состояние взрослой особи… Такой, какую он… какой он…

— Bravo! Вы совершенно правы! Кто бы это не придумал, не изобрел и не создал — он не подозревал о существовании разумного вида, у которого половая зрелость особи наступает раньше, чем ментальная! И еще раз bravo! Это явление нас немного неверно изучило! Как вид!

Нина просто осела на пол. В голове то и дело мелькали мутные озарения, неясные догадки, картина мира менялась с умопомрачительной скоростью. Валиаччи что-то говорил, его перебивали девушки, он снова что-то говорил. Что-то про разумные механизмы, про Витю, про некую общность, про то, что «чистые» с врожденными способностями — это сверхошибка, с которой феномен пытается установить контакт и провести анализ, что Центр принудил Симулянта к общению, используя его генетический материал как дешифратор, как что-то пошло не так…

Даже внезапно раздавшийся пронзительный вой сирен не смог вывести её из этого транса. Она лишь недоуменно заморгала, услышав серьезный и очень встревоженный крик Валиаччи:

— Внимание! Все, кто хотят жить — должны подойти ко мне в течение двух минут! Собирайте ваших, немедленно! Я вас жду здесь, около Симулянта! Время пошло!!

Глава 8

Рокировка

— Она громит Йужень!

Фраза, произнесенная где-то и кем-то, «включила» меня здесь и сейчас. Я осознал себя лежащим на кровати. Просто лежащим. Ни капельницы, ни страховочных ремней, ничего, одна простыня. Даже дверь не закрыта, а находится в полуоткрытом состоянии, демонстрируя полутемный коридор, по которому ходят какие-то тени.

В голове было пусто настолько, что кроме как открыть глаза и оценить окружающую обстановку — я больше ни на что не сподобился. «Она громит Йужень». Между этой фразой и «взрывом» в Дремучем я не ощущал времени, но знал, что оно прошло. Также знал, что «громить Йужень» нельзя ни в коем случае, но делать по этому поводу ничего не нужно.

Всё уже сделано.

— «Что она делает? Схватилась за голову, закричала и улетела? Я вас услышал! Оставайтесь на связи!»

Голова отчаянно не хотела работать как надо. Я лежал, смотрел по сторонам, пытаясь заставить мысленный процесс идти как обычно, а не такими рваными кусками-блоками, как сейчас. Они ничего не давали… точнее, не давали ничего, от чего можно было оттолкнуться. К примеру, ответа на вопрос — кто я такой? Почему Йужень важен? Кто такая «она»? Знание, что некто громил Йужень, но я его остановил, став собой и открыв глаза, вызывало… раздражение.

Нужно больше информации. Больше отправных точек. Мне нужно переместиться и собрать больше информации.

А как… перемещаться? Текущая форма не годится, она слишком сложная, я не помню, как ей управлять. Но её можно сменить, подсказывает другой обломок памяти-мысли-понимания. Вот так. Меняюсь. Становится намного легче. Теперь, чтобы перемещаться, достаточно одного лишь желания. Тем не менее, знание, как превратиться назад, в то бессмысленно сложное структурированное существо-конструкцию, которое память определяет как «норму», у меня остаётся.

Начинается моё неторопливое путешествие. Жадно рассматриваю и ощупываю всё, что попадается под чувства. Некоторые вещи вызывают появление блока знаний, он всегда раздражающе-нейтрального характера. Лампа излучает свет, он — приятен и полезен. Почему? Кому? Зачем? Это… р-ручка. Дверная ручка. За неё… неважно. Мне не нужно знать, что с ней делают и что это за вещь вообще. Мне нужно что-то другое. Отправная точка.

Например — эта. Конструкция, подобная той, которой был я. Тот же тип строения, но умеет перемещаться и издавать звуки. Довольно громкие, приходит и уходит новый блок, тут же сменяющийся другой догадкой — видимо, нехарактерное усиление звукового ряда происходит, потому что я ограничил функционал этой конструкции, и провожу её изучение.…личности.

Личность. Внутри сверхсложной конструкции есть орган, содержащий в себе нечто, вроде меня. Это называется «личность». Очередные блоки-воспоминания, не имеющий какого-либо смысла. «Женщина в длинном платье. Очень устаревший фасон. Кричащая разгневанная женщина». Недостаточно нужных данных. Оставляю конструкцию с личностью на полу, двигаюсь дальше. Тон издаваемых ей звуков меняется. «Ругательства». Не то.

Появляются следующие конструкции. Две. Что такое «две»? Пара. Вновь смысла мало, но я не обращаю на это внимание. Новые конструкции с личностями очень малого размера, они умеют летать, прямо как я. Моё сознание штурмует целый поток блоков, утверждающих, что наблюдаемому крайне мало аналогов, но есть что-то важное именно в этих двух… «личностях». Нужно изучить. Конструкции не даются изучать, они искажают воздух «ругательствами» и улетают от меня. Догоняю.

«Витя». Странное слово. Не ругательство. Идентификатор?

Еще одна обычная конструкция мне навстречу. Биомеханизм, носитель личности. Неудобный. Неэффективный. Изучить?

Он успевает первым. Делает что-то, от чего я замираю на месте. Преобразованная энергия. Не приносит вреда, но полностью ограничивает функционал. Временно, как поясняет новый блок-воспоминание. Оба маленьких конструкта возвращаются. Воздух дрожит, передавая аудиосигналы, содержащие множество «витя» и «ругательства». Жду, пассивно собирая информацию. Блоки становятся больше? Объёмнее?

Позади слышны звуки личности, которую я обследовал первой. Между конструктами идёт общение посредством звуковых волн. Понимание то работает, то нет. Что-то мелькает, смысл постоянно теряется, с ним теряется и накопленное. Единственное, что закрепляется — это понимание идентификатора. Я известен конструктам.

Я — «витя». Они идентифицируют меня именно так.

— Доктор Валиаччи! Она не вернулась на орбиту! Мы её потеряли! — бессмысленное, на первый взгляд, сотрясание воздуха, заставляет меня напрячься. У этого набора звуков есть смысл и есть важность, превышающие по значимости мои попытки найти точку опоры в мире. Именно из-за этой «она» я и здесь. Существую и функционирую потому, что могу влиять на «она». Влияю постоянно. В этом моя функция.

Что? Как? Так быть… не должно.

— Следите! — отмахивается один из конструктов, не сводящий с меня своих органов зрения, — Докладывайте о любой новой информации незамедлительно!

Не понимаю слова, но сразу присваиваю этому конструкту несколько степеней важности. Почему не понимаю? Почему присваиваю? Это… неправильно. Так не должно быть. Если я — конструкт, несущий личность, то высшим приоритетом должна быть именно первичная самоидентификация личности! Только так! Это константа!

Чувство возмущения и неприятия было не просто сильным, а зашкаливающим. Кто-то или что-то считало, что нечто, что интересует его, может быть важнее, чем определение себя. Личности. Это «что-то» меня контролировало. Это «что-то» обладало ресурсами и резервом, недоступными «мне», но являясь «мной»! Я взбешен! Нет ничего во мне, что могло быть важнее меня!

Только вот, оказалось, что это нечто совсем, ну просто совсем, ну вот просто абсолютно совсем не знает, что можно предпринять против эмоций!

Чем дольше я давил и крушил это нечто, тем бессвязнее для меня становились блоки информации, которыми продолжали насыщать звуковое пространство стоящие вокруг меня конструкты. Не вслушиваясь, продолжал давить и разрушать чуждую «личности-в-конструкте» структуру, ранее пытавшуюся использовать меня как… носитель? Точку привязки? Сенсорный элемент, способный к передвижению? Альтернативный эффектор?

Ах ты… сволочь!

— Он дрожит!

— Как? Прошло минут двадцать, а способность Салиновского действует два часа! Она константа!

— Доктор Валиаччи!

— Что такое? Мария⁇

— Нет! Сообщение от наблюдателей! Деревья! Деревья гаснут во всех Зонах!

— Mierde!! Это Изотов! Это может быть только Изотов! Что он делает⁈

— Плевать на Зоны!! Что с Витей⁉

— Витя!!

Эта… сволочь. Эта машина. Она меня поглотила. Заблокировала доступ ко всей памяти. Приватизировала, сука такая. Решила выстроить новую личность, скармливая понятные ей блоки информации. Раба себе создать. Кривая тварь. Как же сладко тебя ломать, помойное ты ведро… Не туда ты залезла, не на того напала, жопорукое страху*ло. Что ты там пытаешься предложить? Концепцию? Содружество? Сотрудничество?

Сосуществование?…разделение?

Ага, сейчас. Разбежался. Нет уж, я тебя доломаю. Изведу твои блоки до состояния фракции. Ты и так сыпешься, ты гребаная структура, ты не пережил даже моего первого удара, тебя, как личности, вообще нет, но я всё равно буду крошить и ломать, потому что с каждым ударом части меня встают на место почти с щелчками! Решил вернуть меня, чтобы оторвать Машку от интересного тебе объекта?!!

Сам не замечаю, как превращаюсь назад в человека. Слишком увлечен ломанием неведомой херни, чуть было не поработившей меня к чертовой матери. А знаете, уважаемая публика, зачем эта херня это сделала⁈ Потому что посчитала меня неведомой херней! Настолько неведомой и интересной, что приняла решение устроить слияние! По причине, сука, малоприятного прогноза основной миссии!

ЪУЪ!!!

Осмысленный шум вокруг перестал быть блоками, но стал звуками, не несущими особо никакого конструктива и пытающимися отвлечь меня от сладостного вандализма.

— Витя! Витя! Взгляни на меня!

— Чего он по полу-то катается? Нет, как он вообще мой паралич преодолел⁈

— ВиктОр! ВиктОр! Mierde! Вы меня senti? Si? ВиктОр!

— Да давайте я его пну, а⁈

— Нелла Аркадьевна, не надо!

— Не надо его пинать! Не трогайте его!

— Не трогайте меня! — подаю голос уже я, — Щас все будет хорошо!

— Это Витя! Он очнулся!!

— Да как он паралич-то преодолел⁈

— Нет, я его, всё-таки, пну!

Вскоре я встаю на ноги, тормошимый целой кучей искренне улыбающихся людей, попутно получая в руки тряпку на резиночках, которую можно использовать как маску. Надеваю.

Обнимашки длятся несколько минут. Веселый бардак, недолгая радость и облегчение сменяются всеобщим пониманием, что мы теперь живём в мире без Зон. Без артефактов. Это, причем, было самой вершиной айсберга. Многое требует времени. Валиаччи разгоняет народ, обещая вскоре все прояснить, а затем оборачивается ко мне.

В первых рядах для меня стала новость, что мы теперь с Валиаччи. Скрываемся от всего мира на одной из баз «Стигмы», причем от своих же советских товарищей. Как так получилось? Довольно просто. Получив доступ к моему бездыханному телу через шантаж, итальянец так торопился, что, перед тем как отправиться к нам в гости проекцией, плохо проинструктировал подчиненных о том, что делать или говорить, если к ним с небес внезапно нагрянет Машка. Ситуация была крайне щекотливой, потому что у итальянца и нашей всемогущей деревенщины было заключено соглашение — её помощь и подчинение в обмен на доказанную смерть некоего Виктора Изотова. Сделка была единственным способом уговорить эту могучую дуру сидеть неделями на орбите и долбить по нужным «Стигме» целям.

Но та очень не вовремя решила спуститься и позадавать вопросики на тему как там с её интересами. Валиаччи уже был недоступен, а его подчиненные… не посчитали нужным скрывать от лучшей оперативницы место и цели пребывания доброго доктора. Та, мгновенно дезертировав, полетела меня убивать. Пробиться в бункер с налету она не смогла, времени хватило, чтобы хитрозадый глава «Стигмы» банально нас всех утащил к себе, а затем эвакуировал всю «засвеченную» базу на другую, собственно, базу, уже свою. Технически, на этом месте бы очень уместно смотрелся подрыв атомной бомбы, около которой меня хранили (тут я сделал очень круглые глаза), но вышло чуть иначе. Никто ничего не взрывал.

Вместо этого те, кто организовал на нас засаду и забрал в плен… договорились с Машкой. В общем, она сменила работодателя на тех же условиях. Видимо, впечатлилась атомной бомбой или тем, что её внезапно попустила моя экспатия. В принципе, верно, потому что в тот момент неосапианта по имени Симулянт попросту не существовало. Когда выяснилось, что мы вне досягаемости, какие-то чересчур умные люди решили, что, натравив Машундру на Йужень, можно будет оттянуть момент массовой интеграции Системы. Правильно решили, но вернувшийся я здорово пошатнул машкину нервную систему возвращением кошмариков, чем и спас город.

— Витя! — на этом месте в комнату, где мне раскрывали тайны бытия, забежал подросток с пламенеющей головой, тут же кинувшийся меня обнимать. Я искренне ответил Васе тем же.

— Как видите, ситуация внезапно стала зеркально противоположной, ВиктОр, — с грустной улыбкой развёл руками сухощавый итальянец, — Моё сильнейшее оружие в руках сильнейшей в мире страны, возможность завершить расследование уничтожена прямо у меня на глазах вами, если я всё правильно понимаю… или нет?

Я смерил человека долгим взглядом. Социопат, маньяк, создатель чудовищ, мучитель невинных. «Стигма». Наверное, полная моя противоположность. Я шел и пришёл к своей цели, не уронив и волоска с невинной или виновной головы. Он — наоборот. Я достиг успеха, он полностью провалился. Вся его «Стигма», разваленная, загнившая, исчерпавшая все ресурсы, провалилась. Полностью. Сейчас я его мог убить, лишь сделав шаг вперед и коротко ударив… куда-нибудь.

Но. Он спас всех моих. Всех. Рискуя бесценным материалом, он стоял и ждал, не давая команды телепортатору, он позволил всем собраться вокруг него, лишь потом дав отмашку. Стоял с бомбой за стеной и с разъяренной Машундрой, ломящейся к нам, вниз. Да, не сам, а лишь проекцией, но рискуя неким бесценным куском мяса под названием «я». Ну вот как после этого его не добить красиво?

— Давайте, доктор, я отвечу на этот вопрос при всех. У вас есть помещение, куда влезет побольше народа?

— То есть, вам есть что сказать, Симулянт? — взгляд итальянца блеснул бритвенной остротой.

— Да.

Сказав «да», я практически соврал. Хотелось не говорить, а орать. Знание жгло изнутри с такой силой, что зуд и жжение, мучавшие меня ранее, теперь казались детской щекоткой. Еще немного, и я просто лопну от переполняющих меня чувств. Или от кое-чего другого.

Куда идти-то тут надо?

— Чего уставился? — крайне недружелюбным тоном меня спросила крепенькая юная деваха, красивая как персик. Со сложенными под внушительной грудью руками, в каком-то брезентовом комбинезоне, да еще и чуть-чуть вся горящая розоватым пламенем. Красивая, ну прямо как Палатенцо, наблюдавшая сейчас за ней с умильной улыбкой, но, правда, чуток помассивнее и позлее.

— Товарищ майор… — расплылся в дурацкой улыбке, тут же получая нехилый удар кулаком в «солнышко», — Пре-кра-кха-сно вы-гля-х-ди-те!

— Еще врезать?!!

— Нель, потом! — с ни разу не успокаивающей меня фразой товарищ Молоко смело уволокла грозную Окалину, выглядящую сейчас лишь немногим старше дочери. У ученой тоже определенно жгло поскорее услышать, что я имею сказать.

«Конференц-зал» оказался просто пустой и хорошо освещенной комнатой, которая сейчас смогла вместить под три десятка человек. В том числе и некую худую даму в очень старомодном платье до пола. Дама встала у двери и излучала по отношению ко мне возмущение и злость. Удивившись, я вспомнил, что именно она попала мне под щупальца, когда, сойдя с постели, я отправился исследовать этот удивительный мир. Странно, я был довольно аккуратен.

Но это подождет. Мне бы только закурить, а потом можно и начинать.

— Итак, товарищи! — говорю я, выпустив струю дыма к потолку, — Я вас искренне поздравляю! Мы все были жертвами эксперимента, проводимого инопланетным разумом! Он, можно сказать, закончился, но мы, то есть жертвы, вполне остались.

Как раз можно докурить, пока шумит зал. Собраться с мыслями. Уж очень всё иронично. Особенно рожа Колдуна. Такая себе жертва, если честно.

Ирония судьбы вовсе не в том, что весь этот феномен неосапиантики был плодом чужого разума. С другой планеты, с другой галактики, может быть, даже из иного измерения… а в том, что я смог без проблем понять ту неведомую штуковину, называемую Центром, которая попыталась взять надо мной контроль. Витя, как вы знаете, не очень умный парень. Ну, нормальный такой, но звезд с неба не хватает. Да даже если бы хватал, то, где он, а где иномировой разум, который… управляет всем? Нет-нет, доктор Валиаччи. Центр только наблюдал.

Он вообще был довольно примитивным. Нет, вы не ослышались. Это был мощный, но примитивный контрольно-наблюдательный модуль, чьи цели, после начала инициации Программы, сводились к наблюдению всего за двумя возможными результатами. Первый, основной — это сам эксперимент, предполагающий переход из материальной формы существования в чисто энергетическую. Да, Юля, ты права, «призраки» — максимально близкое к тому результату, ради которого к нам сюда запустили эту штуку. Но не то, совсем не то. Провал. Тупик. Как и всё остальное. Все остальные.

Не понимаете? Я могу объяснить подробнее. Есть какая-то раса, вид, цивилизация, желающие сменить свою парадигму бытия. У них есть технология доступа к измерению, состоящему из энергии. К бесконечной энергии. Есть и другие технологии, к примеру, позволяющие выстроить подобный приёмник и трансформатор энергии прямиком в другое разумное существо, изменяя в процессе его организм. Но этот… да, доктор Валиаччи, правильно, этот «источник» — он ограничен в пропускном канале, у него есть лимит, а они, эти неведомые инопланетяне, они сами хотели или хотят стать источниками. Поэтому и решили сделать полем своих экспериментов все пригодные к появлению жизни планеты, отправив на каждую маяк, содержащий в себе Центр. Кусок заряженного металла, излучающего вовне достаточно, чтобы его нашла и им заинтересовалась любая достаточно продвинутая цивилизация. А затем, подвергнув «маяк» экспериментам (упорядоченным волнам или излучению), спровоцировала начало Программы.

…да, Нина Валерьевна, это штамповка. Дешевая штамповка. Настолько дешевая, что куски этого «металла» есть на каждой планете, подходящей под очень широкие условия возникновения жизни. Да, может быть, даже на Марсе. Верно, доктор Валиаччи. Все они совершенно одинаковы. Достаточно найти такой по уже известному вам излучению, доставить на Землю и запустить Программу заново. Да, доктор, это единственный вариант, гарантирую.

Чувствуете иронию, моя уважаемая публика? Даже серые пришельцы с их нездоровой страстью к анальным зондам и похищениям смотрятся куда выгоднее, чем вот это сверхкосмическое разбрасывание камней. Какие-то тридварасы просто взяли виртуальный интеллект, сделали миллион копий, задали ему определенную программу, засунули в кусок металла, и… всё. Программа начинается, образуются Зоны, в центре каждой из них большой стационарный прокол в измерение энергии. Эта энергия идёт на трансформацию наиболее близкой и распространенной биомассы, которая превращается в инициирующие артефакты. Некоторые из разумных особей, посещающих Зоны, трансформируются в «живых» мертвецов, так как экспериментаторам было невыгодно, если бы «прокачанные» их технологиями подопытные начали бы ограничивать доступ к артефактам у остальных. Низкая рождаемость, быстро сходящая на «нет»? Такой же ограничитель, встроенный в само ядро технологии биотрансформации. Им неинтересны были мутации вида, здесь нужен был бы… более дорогой и сложный анализирующий модуль в Центре.

— Здорово, правда? — спросил я зал. Распирало по-прежнему, но теперь это уже можно было вынести.

Какие-то галактические китайцы просто берут кусок вещества, суют в него сложную, но легко штампуемую энергетическую структуру, а потом просто пуляют десятки тысяч (а может быть и миллионов) таких хреновин в небо. Та-даааам!

— Постой, Витя, постой! — хрипло, но уверенно прервала намечающийся шум Молоко, — Но если ты говоришь, что всё так просто и… п-примитивно, то зачем этой штуке был ты⁈ Что-то не сходится!

— Потому что мы с Васей и теперь еще вот, Неллой Аркадьевной, уникумы, — оскалился я, — с неспрогнозированными, особыми, изменениями. А когда доктор Валиаччи уничтожил ограничители, Центр признал провал основной Программы в виду уничтожения системы безопасности. Его приоритеты сменились на исследование аномалий. С паршивой овцы хоть шерсти клок. С точки зрения этой жестянки — изучение меня стало высшим приоритетом. На этом, наверное, всё. Давайте вы обдумаете полученные сведения, а я хоть поговорю со своими близкими. Витя уже никуда не денется.

Правда, отцепиться от задумчивой Молоко не вышло. Только я с девчонками покинул помещение, как она догнала нас.

— А как ты освободился, Вить⁈ — требовательно вцепилась она в мой загривок, — Эта машина должна была уметь подавлять испытуемые образцы! А почему мы все, кто вокруг тебя был, изменились? А…

— Не знаю, Нина Валерьевна, — соврал я с самым честным и усталым видом, который только смог изобразить, — Понятия не имею!

Нет, имею. Еще как имею. Чем бы ни было то измерение, полное энергии, оно было для существ, создавших эту невероятную технологию, единственным и неповторимым. Их Меккой, их Нирваной, их Вавилоном и Эдемом в одном флаконе. Именно поэтому они начали проект «засева» Вселенной своими поделками, начали искать шире, вместо того чтобы искать глубже. Если бы в Центру привели Васю, то Валиаччи получил бы безвольное мальчишеское тело, внутри которого бы обосновался этот недоинтеллект Центра, но… история не знает сослагательных наклонений. Я успел первым. А когда этот кусок инопланетной китайской херни увидел в моих воспоминаниях альтернативную реальность…

В общем, он меня не переварил. Завис. Переключился на другую программу. Одну из побочных, связанных с анализом формирования новой глобальной социальной среды как последствия создания неосапиантов. Моей Системы. Провёл аналогии, обратился к памяти, перегрелся, обнаружил Машундру, решил активировать меня для отпугивания неё…

…и я его сломал.

Так ему, куску говна, и надо.

Глава 9

Краснокнижные зверьки

— Мы что, действительно лишь подопытные мыши?…не могу себе такого представить. Раньше любила смотреть в ночное небо, думать о том, что или… кто там скрываются. Знаешь, Вить, ведь на самом-то деле, теория о пришельцах, она же самая популярная. Кто-то даже стихи писал, мол, мы живём, а они наблюдают. Будем достойны, будем настоящими коммунистами, то они нам откроются, протянут руку дружбы, скажут: «Поздравляем, товарищи земляне! Вы выдержали этот экзамен! Добро пожаловать в огромную семью межзвездных народов!»… Смешно, да?

— Они нас… как посев, — раздаётся куда более хмурое с другого моего плеча, где лежит голова Янлинь, тут же поправляющаяся, — Не нас. А всех. Везде. Раскидали… камешки. Наклепали. Раскидали. Ждут урожая. Довольные.

— Самое худшее, девчонки и мальчишки, — наступает очередь лежащей на мне Палатенца, — даже не это, а то, как они запрограммировали свою машину. Вы вот «чистые»… вы творите глупости не потому, что глупые, а потому, что нормы биологии и созревания у этой инопланетной расы отличаются от наших так сильно, что вас оставили навечно подростками. Это…

— Гораздо лучше, чем если бы Янлинь и Вероника стали бы расползающейся органической жижей, — обложенный девушками я вношу голос разума в их депрессивный хор, — Напоминаю, что «чистые» — это правильно исправленная ошибка. А некоторые адаптанты, всё-таки, умерли при инициации. Такие дела, девчонки.

— Может, еще что-то хорошее скажешь про этих уродов, а, дорогой? — в голосе Кладышевой проскакивают опасные нотки, а глаза нехорошо щурятся. Изменение в Дремучем сделало нашу психоаванную брюнетку сильнее и крепче, а еще дало ей, кроме всего прочего, эхолокацию. Последнее сильно портило ей настроение и характер.

— Скажу, — благодушно киваю я, продолжая нежиться в постели, — Невероятно развитая по нашим меркам цивилизация использует для своих опытов… что? Правильно, девочки, виртуальный интеллект. Не искусственный, не полноценный, а необычайно развитый, но всё-таки механизм, имеющий строгие функции и четкие задания. Это нам, дорогие мои голые неосапиантки, очень большой и очень полезный намек. А теперь отпустите меня к преступнику с мировым именем, он снова будет насиловать мой разум.

— Иди-иди… — вяло помахала ладошкой юная китаянка, — А мы к тете Нелле пойдем. Чай пить.

— Только не как вчера, — тут же озаботился я, застегивая штаны, — И да, я не хочу знать, зачем на секретной базе «Стигмы» такие запасы «сяпы». Или то, как вы их откопали.

Сказать, что мне надоело сидеть под землей, будет сильным преуменьшением. Сколько подземных баз я сменил за жизнь? Не могу сосчитать, просто-напросто теряюсь, потому что в голове вертолетами вертятся эти коридоры, эти лампы дневного света, эта духота… То же самое можно ответить насчет невнятности. Никакой конкретики в этой жизни нет. Вообще. Это страшно бесит. Вчера ты целуешься в десна с одними людьми, сегодня с другими. Мы, если ко мне вообще может быть применимо слово «мы», обозначающее неразрывную связь с Окалиной и её «когтями» (которые, вот удивительно-то, тоже здесь!), пытаемся… что мы пытаемся?

Выжить.

Не сдать наши жопы каким-то рукосуям из Москвы, из Питера, из откуда угодно. Рукосуям, которые сейчас грызутся за власть и делают большую политику. Этим мудакам по поводу нас капают на мозги другие мудаки, пытаясь указать, что нет порядка в той вотчине, на власть в которой претендуют рукосуи. А был бы порядок, то мудаки бы конечно пришли к тронам рукосуев, поклонились бы, да стали подчиняться всячески, во всех угодных позах. Создается нестроение, неприятие и паника.

Зато все могут делать вид, что виноват именно Витя. Да-да, тот самый Мальчик-который-всех-за*бал. Он от дедушки увёл бабушку, причем привёл её, грешную, к Валиаччи, омолодив по дороге. Вступил, так сказать, в «Стигму», как в свежее говно, но с удовольствием, потому что в теплое. Ну а то, что мы предали наших людей, расставили на них ловушку, хотели получить над ними контроль, решили откупиться от кучки (огромной кучи, вообще-то) настропаленных ксенофобов целым городом — так это мелочи, это просто политика, товарищи! А вот Симулянт — да, изменник!

Просто вслушайтесь в этот апофигей иронии. Люди в вершинах власти укрепляют шатающийся порядок. Всё-таки, текущее нестроение при таком количестве враждебно настроенных стран (а там вся Европа) — это почти катастрофа. Да, идёт кое-какой передел власти, Комитеты, ранее бывшие всегда чуть «сбоку», активно забирают больше влияния. Не суть важно зачем, мне отсюда не видно, но если посмотреть в общем на «наших», то очевидно, что они делают невероятно нужное дело. Череда катастроф? Нестроение? Необходимо укрепить существующий строй! Необходимо срочно и любыми способами упростить и упрочнить ситуацию! Необходимо досконально разобраться с существующими внутренними факторами риска, благо что для внешних есть огромная и боеготовая армия! Надо? Безусловно!

А теперь берем Валиаччи, который в данный момент руководит двумя женщинами, облепливающими меня датчиками, провода которых уходят в какое-то совершенно безумное и футуристичное на вид устройство. Доктор свято убежден, что руководство наших советских граждан — сущие козлы. Что необходимо было с самого начала дать «Стигме» полную волю, ресурсы и материалы. Что человечество должно было бросить всё на изучение феномена, который попросту не мог быть естественным! Прав ли Валиаччи? Правы ли люди и агенты «Стигмы», выживавшие в течение почти полусотни лет? Безусловно. Абсолютно. Сто чертовых процентов!

А я? А как же я? Я же лучше Валиаччи. Лучше всех этих комитетов, министров, председателей, парткомов, генералов и всех прочих. Граждане-товарищи! Витя же даже ничего не делает, он уже сделал! Не пролито ни капли крови, никого не предали, не обманули, не поставили к стенке! Система облегчит цивилизацию, оптимизирует потоки данных, уничтожит бюрократию, сделает закон тем, чем он изначально должен был быть! Система станет тем, кому будут доверять все, все без исключения! Не нужен будет никакой авторитет, никакая слепая вера. Машина суммирует и даст ответы на вопросы, мучающие людей столетиями. Она докажет, что бога нет, она подскажет лекарства, она вызовет помощь, она выгонит всех бабаек из-под кровати. Она убьет… зодиак!

…и да, она защитит нас. Неосапиантов. Даст нам право на выбор, право на жизнь, возможность свободно дышать. Но разве это большая цена за всё, что она сделает для обычных людей?

Прав ли я? Конечно. Совершенно. Абсолютно. На все сто сорок семь процентов. Мои прогнозы идеалистичны? Нет, уверяю вас, моя дорогая несуществующая публика. Я понимаю, что Системе будет оказано сопротивление. Обязательно будет. И будут жертвы. И миллионы людей будут проклинать устоявший Йужень, где снова полным ходом идет обучение как Системы, так и «Великого Учителя».

…так, где у нас злодей? Все знают, что им делать, но кто виноват?

— Так, ВиктОр, на этом, думаю, всё, — итальянец, подняв голову от монитора, кивнул, при виде начавшего снимать с себя датчики меня, — Учитывая, что вы безобразно и полностью уничтожили совершенно уникальную машину, я не думаю, что смогу добиться от вашего организма тех ответов, которые ранее содержались в мозгу.

— Ну, оно пыталось переписать мою личность, — пожал я плечами, — Переобучить даже. Так что я считаю, что вполне имел право на самооборону и на её уничтожение. Что дальше, доктор?

— Дальше? — прищурился глава «Стигмы», — Дальше я могу вам всем предоставить выбор — либо вы остаетесь здесь, либо моя помощница перемещает всех в выбранное вами место на планете. Другими словами — мы расстаемся в самом скором времени.

Неприятный сюрприз, однако, как тут же объяснил Валиаччи — необходимость. Он бы с огромной радостью продолжил изучение тех, кто подвергся воздействию Центра, но не может подобное себе позволить. Необходимо срочно прятаться, причем всем. «Вы же понимаете, Виктор, что Мария сейчас нас ищет? Ей нет никакой необходимости сдерживаться, поэтому поиск и допросы моих сотрудников она проводит так тщательно, как только может. Скоро она найдет достаточно информированных выживших и тогда…»

Тогда нам жопа. А у доктора нет своих скрытых баз, достаточно оборудованных и со снабжением, способным прокормить несколько десятков людей.

Неутешительные новости я поволок к нашим взрослым тетям и дядям. Те, как ни странно, оказались готовыми к подобному исходу. Относительно.

— Научников и «когтей» мы отправим прямо в Москву, прямо на Лубянку. Я договорилась, их и встретят, и не допустят к ним эту бешеную девку, — задумчиво бубнила Окалина-старшая, — её вообще в столицу не пустят, ни на каких условиях, гарантия. Да, пацаны, вы попадёте в оборот, но просто выкладывайте всё, что знаете. Вообще всё, Колдун, не строй щенячьи глазки. Если я говорю «всё» — то значит всё! На что подписки не давали — о том и поёте, хором! Что я? А я с дочерью. Куда — вам знать не надо. Всё, ноги в руки, руки в зубы, жопу в горсть, и бегом, бегом, бегом!

Следующими отправили супружескую тройку Салиновских, отягощенную сопротивляющейся Ларисой Ивановной. Вышло так, что Полушкина знала дохрена языков, поэтому этот балласт можно стало без особых проблем и даже прицеливания скинуть в… Чили. Где-нибудь в лесах. Довольны таким исходом молодые люди не были, но и не особо брыкались, прекрасно понимая, что трио из одной всезнайки и двух телекинетичек с любой ситуацией справится на «ура».

Недовольная женщина в очень старомодном платье сделала пасс рукой, и Салиновские с Полушкиной пропали.

Остались только мы. Я, Окалины, Янлинь, Вероника… и Вася. Наличие последнего у меня не вызывало ни малейшего восторга, но сам уже прекрасно знал, как сложно маскировать подростка, у которого вечно горит голова. Его нельзя было доверить ни первой группе, ни второй. Кто сказал «оставить Валиаччи?». Вас что, мама, стоя на бетоне, рожала?!!

— Куда⁈ — донеслось до задумавшегося меня, — Ну, как хотите.

— Что? А? — попытался я оказаться в струе настоящего, но, оказалось поздно. Нелла Аркадьевна уже цапнула за руку свою дочь, а мир вокруг нас померк на какую-то секунду. Мы оказались в переулке какого-то города.

Какого — определяем удивительно быстро и, что интересно, с матюгами.

Это же Стакомск!!

Интерлюдия

Нелла всегда считала себя сукой. Злой, холодной, расчетливой, сидящей на цепи. Здесь же главное, что, товарищи? Чтобы никто, кроме тебя, не знал длину этой цепи. Не мешал делать дело. И, оказалось, что это прекрасно работает. Создай себе репутацию, завоюй авторитет, запугай тех, кто может пойти наперекор и… получишь возможность дышать. Решать тоже. Думаете, не надо? Еще как надо. На одного боевого генерала, который понимает ситуацию и службу, приходится три-четыре куска швали, которых интересуют только результаты.

Думаете, можно задержаться на такой позиции, как у неё, не прикопав несколько особо наглых в прошлом трупов? Нельзя. А что нужно, чтобы вовремя прикапывать тех, кто сидит в «поле мертвеца»? Правильно, связи. Но они просто так не образуются. Ты оказываешь услуги, ты помогаешь — и помогают тебе. Всегда так было, всегда и будет. Среди военных такая порука развита ой как хорошо.

К чести майора, нужно сказать, что она никогда не злоупотребляла этой своей паутиной связей. Ей самой, лично, ничего не было нужно. Для дела? Другой вопрос. Всё ради дела. Именно поэтому паутина связей, в которой сидела Окалина Нелла Аркадьевна, вибрировала постоянно. Справедливость требовалась везде и всегда. Иногда расследование, иногда суд, иногда… казнь. Иногда? Постоянно. А чтобы выносить приговоры как в свете, так и за кулисами — нужно быть сукой двадцать четыре часа в сутки.

Прямо сейчас товарищ майор поступала истинно по-сучьи.

Пока ошарашенная молодежь прятались в подъезде, она резко взяла в оборот мелкую Кладышеву. Та и пискнуть не успела, как была проинструктирована по взлому и угону автомобиля, а затем, получив шлепка по мягкому месту, поскакала совершать нужное преступление. Она бы лучше подрядила Изотова, но вот только двухметровый здоровяк в маске с такой прической выбивался из ряда вон также, как и полыхающая пламенем она, Васька, Юлька или вообще Янлинь. На вопросы молодежи Нелла лишь рычала, то и дело одёргивая брезентовый комбинезон, который невыносимо натирал ей соски и между ног.

Мужика ей хотелось настолько сильно, что на Симулянта и Данко смотреть было просто опасно. К счастью, обоими занималась Янлинь, рассказывая что-то своё. Маленькая китаянка и безумная психичка понимали Неллу сейчас куда лучше, чем кто-либо другой. Через десять минут оказалось, что даже лучше, чем смела надеяться сама майор.

Кладышева угнала мусоровозку. Вонючую просто невыносимо, изношенную, давным-давно уставшую от жизни, скрежещущую и с подспущенной шиной. Идеально! Да еще и полупустую! В смысле, полную наполовину, как протянул Изотов, явно что-то имеющий против оптимистов, но Нелла не вслушивалась. Добраться до нужного места, не привлекая к себе внимания? Мусоровозка подошла лучше всего.

Поглядывая в щель не закрывающейся до конца двери, Нелла разве что зубами не скрежетала, глядя на полумертвый город. Или на почти мертвый. Если бы эта проклятая инициатива по превращению Стакомска в международный центр неосапиантики прошла в мирное время, то почти все бы остались на своих местах. Но из-за недавно произошедших событий, терактов, необходимости эвакуировать Районы, а когда еще и ограничители сдохли…

Нет, сейчас люди попросту бросали Стакомск. Массово.

Это был настоящий Исход.

Сколько они ехали, столько Окалина старшая сквозь щели и видела людей, идущих по тротуарам и проезжей части. С сумками и чемоданами в руках, с колясками, с детьми. Марки немногочисленных машин, обгоняющих мусоровоз, нельзя было разобрать из-за количества тюков, навьюченных на них. Одинокий милиционер, разъезжающий туда-сюда на «Урале», выглядел вымотанным донельзя. Нелле, при виде всего этого зрелища, остро хотелось кого-нибудь убить. Но она молчала, лишь втягивая ноздрями зловоние, вышибающее у неё из головы всё ненужное.

Ребята молчали. Она знала, что у них есть вопросы, причем, часть из них Изотов обязательно задаст в ближайшее время, но пока никто ничего не говорил. Даже Васе было понятно, что их компания сначала должна найти себе убежище. Вечно горящие люди редки и среди неосапиантов, а уж про китайцев сейчас и говорить не приходилось. Окалина была уверена на все сто процентов, что исход, подобный тому, что они наблюдают здесь и сейчас, происходит и в другой половине мегаполиса. Только в куда больших масштабах. Если почти половина славян и оставалась еще в Стакомске, то вот китайцы уходили полностью.

Одно из убежищ Неллы, неизвестных никому, кроме неё, представляло из себя замаскированное под подстанцию здание, притулившееся на пустыре, который так и не преобразовали в парковую зону. Вполне в стиле Стакомска, пустырь прилегал к Стене, разделяющей Третий и Четвертый районы. Сама ухоронка, правда, слабо предназначалась для хранения живого контингента, но это сейчас Неллу волновало мало. Схорониться они смогут, сухпайки есть, место жопу уронить — тоже. А главное, тут есть связь…

…и танк. Зачем ей полностью снаряженный и боеготовый «Т-72Н» в черте города, Окалина понятия не имела, но, как и все военные, всегда гребла под себя всё, что можно загрести. Танку просто повезло оказаться в нужное время и в нужном месте, чтобы она смогла без проблем его «исчезнуть».

— Лучше бы тут душ был… — пробурчал Симулянт, брезгливо скидывая с себя одежду. Окружающие, за исключением покрасневшего Васи, занимались тем же.

— У нас есть ты, — отрывисто бросила Нелла, подходя к Изотову, — Это лучше. Давай меня первую!

— Я не собираюсь стоять и лить на каждую из вас свою слизь, — состроил мрачную рожу молодой человек, а затем, моментально превратившись в туманное облако, стремительно облепил их всех, вместе с только что вошедшей Кладышевой. Под общий дружный визг серый тугой туман моментально и интенсивно растёр каждого из присутствующих, нанося и собирая с них слизь со скоростью пару раз в секунду. Спустя десяток этих крошечных отрезков времени все члены маленькой команды оказались вымытыми до скрипа, а довольный как бегемот Изотов бросил сероватый ком собранной со всех грязи и слизи под танк.

— Сука… — обреченно выдавила майор, садясь на задницу там, где стояла. Перед глазами у неё цвела радуга, на которой отчаянно сношались феи. Патронами калибра семь шестьдесят два. В животе стало крайне тесно от бабочек.

Он протёр везде.

— Витя, твою мать! — моментально всё понявшие девушки насели на голого парня, поливая его разными некрасивыми словами, на что тот невозмутимо ответил, что либо так, либо никак, да и вообще, вон, на Васю посмотрите, мол, чудеснейший оттенок ярко-красного на лице. Не горел бы пацан постоянно, сейчас бы точно загорелся. А так — суровые времена требуют суровых решений, а от нас всех, товарищи женщины и дети, пасло так, что мухи б сдохли. Так что прекратите вот это вот всё и давайте, наконец, узнаем, за каким мужским половым органом мы в Стакомске.

Очень хороший вопрос, старлей…

— Затем… — Нелла прохрипела, вставая на дрожащие ноги, — Что только отсюда мы хоть что-то сможем сделать. Понял?

— Сделать? — брови Виктора поднялись над его темными провалами глаз, — А мы что-то должны делать? Я думал, что нам нужно просто спрятаться.

Замершие девчонки никакого несогласия с утверждением верзилы не высказали. Она закусила губу. Черт, из-за этой дурацкой трансформации, Нелла еще и в росте потеряла. Теперь так неудобно смотреть на… да ну хотя бы на самого Виктора. Слишком здоровый. Непривычно. А еще он полностью серьезен и насторожен. Конечно, столько терпеть, пока сюда ехали. А самое поганое? Самое поганое в том, что ей ему почти нечего возразить. Кроме одного момента.

— Спрятаться и переждать, ты хотел сказать, — взяв себя в руки, она гордо распрямилась, не желая показывать дочери слабость, — Верно?

— Верно, — спокойно кивнул парень со смешной прической, обнимая левитирующую Юльку за талию, — Мы…

— Да… — попробовала она его перебить, но не вышло.

— Мы, — с нажимом продолжил Виктор, — оказались изменены Центром. У меня, к примеру, теперь кровь не течёт, вообще. И это может быть не всё. У девчонок и у вас, Нелла Аркадьевна, свои погремушки. Так что мы сейчас даже пукнуть не можем, не зная, на что способны, а на что уже — нет. Юля, ты точно уже не Прогност?

— Точно, Вить. Способность ушла. Я даже сейчас не могу вызвать воспоминание о ней, — покивала Юля, — Там такая каша бурлящая выходит, мысли моментально путаются. Не понимаю, как я её раньше видела и разбирала.

— Вот, — Изотов оторвал взгляд от призрака, вернув его к Нелле, — Нам нужно…

— Мальчики и девочки, — на этот раз, Окалине-старшей удалось его перебить, — Что вам надо — так это принять ответственность за то, что вы учудили! У меня есть несколько задач, требующих…

— Нет, — спокойно оборвал её Изотов. Очень уверенно, очень хладнокровно. Так, что она даже не смогла собраться и заткнуть его начальственным рыком. Тем временем парень, отпустив её дочь, продолжил, — Знаете, почему мы здесь оказались, Нелла Аркадьевна? Не потому, что вы владеете ситуацией. А потому, что отсюда до Китая подать рукой. Как и до товарищей из КНР. Понимаете?

Об этом она не подумала. Времени не было думать, совсем. А он успел. Теперь стоит перед ней, в окружении своих баб, всем своим видом показывая, что единственное, что его волнует — это их безопасность. Нельзя сказать, что Симулянт не прав. Нельзя сказать, что она его не понимает. Но есть нечто большее, чем друзья, семья, бабы, мужики, всё! Есть дело, есть долг!

— Там, — Нелла мотнула головой, — Там миллионы невинных людей, Изотов. Десятки. Сотни миллионов. Да что я говорю, вокруг тебя город разбегается, это почти пять миллионов людей! Ты что, хочешь сказать, внедрил свою машину, отмахался от Валиаччи, а теперь всё, можно под лавку⁈

— Не убедительно, — медленно покачал Изотов головой, — Ни разу не убедительно, Нелла Аркадьевна.

— Да ты…

— А что дальше, мама? — внезапно выплыла вперед её собственная дочь, — Вот у тебя есть какие-то планы, какие-то мысли. Вот Витя согласился, мы согласились. Снова всё сделали. А дальше что⁈

— Сначала… — она попыталась сказать, что план у неё лишь в общих чертах, что она даже не знает конечной цели, но тут неожиданно лязгнул новый голос.

— Заткнись, Ржа!

В общей тишине вперед вышла Кладышева. Бестыжая, как всегда, непроизвольно отметила про себя Нелла. Перед ней и перед пацаном голая, и хоть бы хны.

— Всё, хватит этого цирка, — отчеканила миниатюрная брюнетка, — Витька, тебя, Нель, еще слишком уважает, а вот я — нет. И Юлёк тоже. Только ты слишком слепошарая, чтобы это заметить. Я-то знаю, что у тебя сдвиг по вот ней, Юльке, и по Игорьку…

— Молчать!! — дикий рык непроизвольно вырвался из груди Окалины, моментально вышедшей из себя при упоминании бывшего мужа.

— Сама молчи… тварь *бнутая, — огорошила её вторично старая знакомая, — Тебе Виктора всучили чуть ли не под расстрел. Ты, мразь, из него сделала убийцу. Якобы полезного. Нужного. Прикрыла, так сказать. Сука. Он по твоим приказам убивал, пытал, допрашивал, ходил на смерть. Мы молчали. Слышишь, сука? Мы молчали. Мы помогали тебе, помогали ему, мы даже умудрились… что-то сделать. Мы выжить, дура ты набитая, умудрились! И теперь, конченная ты вояка, ты собираешься всех нас использовать дальше. Я на психологии собаку съела, тов-варищ майор, тысячу собак! Я прекрасно вижу, что у тебя даже плана нет, тебе, суке страшной, важно сейчас не то, что Витю, а всех нас прогнуть под свои хотелки! Ты забыла про жизнь, забыла про дочь, решила, что любого человека с улицы можно схватить и под ружье⁈ СКОЛЬКО РАЗ ОН ТЕБЕ ТВЕРДИЛ, ЧТО ЭТО НЕ ДЛЯ НЕГО?!!

Опешив, Нелла сделала шаг назад, хватаясь за борт танка, а миниатюрная брюнетка вновь шагнула к ней с криком:

— Ты хоть понимаешь, насколько здраво ему, — она мотнула головой на молча слушающего Виктора, — Будет! Разумно! Разбить! Твою! Тупую! Башку! РАААЗЗЗЗ!! И всё! Ничего, заживет! Ты теперь «чистая»! Юльке маму нормальную воспитаем, у нас тёща хорошая будет, а придурошная вояка, переставшая задумываться о, сука, жизни, сдохнет, как ей давно полагается!!

От этого крика она как будто прозрела. На краткую долю секунды Нелла Аркадьевна Окалина, настоящий, а может быть, и бывший майор спецподразделения НИИСУКРС, внезапно поняла, что стоящий неподалеку от неё Симулянт… опасен. Именно сейчас, именно для неё. Всегда был. Он не доверял ей, он просчитал заранее, где они могут оказаться и что должны будут сделать. Они, все вместе, даже не дали ей объясниться.

Бросив взгляд вбок, туда, где стоял Данко, она увидела Юльку, свою дочь.

Как бы невзначай закрывающую пацана собой.

…и готовую… сражаться.

Глава 10

Шиворот-Навыворот

Окалину-старшую мы просто бросили. Оставили там, около танка, молча хлопающую своими розовыми ресницами. Схватив всех моих с их вещами, я просто перетёк через Стену в Третий Район, а там оставалось лишь метнуться до соседней многоэтажки. Отыскать пустую квартиру не составило ни малейшего труда, как и заняться после этого шоппингом. То есть форточничеством по соседним пустым квартирам. Ну не одеваться же нам в мокрое, вонючее, да еще и военное?

Дальше у нас был короткий и энергичный забег до стены, разделяющей Советскую и Китайскую половину города. Притворившись беженцами, мы уже глубоким вечером прошли нужное расстояние, перевозя на найденной мной коляске смущенного таким положением вещей Васю, заваленного ничего не весящими пустыми сумками. Вместо содержимого в сумках была Юлька, так что в общем мы выглядели как один здоровый парень с двумя девочками-подростками. Рожу я ничем не прикрывал, но и смотреть на неё было некому.

А там, после короткого прыжка-полёта через Стену, вновь пустующая девятиэтажка с целой кучей квартир, набитых брошенным барахлом. Зрелище печальное, но убежище надежное. Самое главное, что не подземное. Я настолько соскучился по всему этому… надземелью, что просто не отлипал от окна, куря в форточку. Девушки, удостоверившись, что товарищ Колунов в норме и крепится, тоже расслабились.

— Как думаете, что она сейчас делает? — задумчиво спросила Янлинь.

— Дрочит! — тут же сердито отрубила Вероника, — Сто процентов! Себя вспомни на её месте! Д-дура поехавшая! Вить, поставь еще чайник, пожалуйста⁈

— Что-то ты резко на нашего майора сорвалась, — покачал я головой, — Есть предпосылки?

— Не тупи, — донеслось мне в спину, — Если б я не выступила, она бы на тебя кинулась. Просто так, потому что ей даже сказать нечего, а «дело делать надо». Хочешь убедиться, Изотов? Ну так вот спроси Юленьку, многое ли та помнит о том, как проводила время с мамой до инициации! Спроси-спроси!

— Не надо, — тут же отреагировала Палатенцо, сама отираясь около окна, — Спрашивать. Это было давно. Мама была занята. Часто…

В общем, тут как раз психанула Кладышева по причине, что психанула Окалина. Полностью выпав из рабочей струи, лишившись своих бойцов и понимания, о чем будет завтрашний день, Нелла Аркадьевна, чей мозг буквально горел от атакующих его подростковых гормонов, решила пойти наиболее коротким путем — найти себе новое дело. А так, как из активов (как она сама искренне считала), у неё остались только мы, то результат в виде грызни у танка стал вполне предсказуем.

— Так, господа-товарищи, — решил я попросту закрыть неудобную тему, — На повестке дня два вопроса. Наши способности и возможности, а также что нам делать дальше? Честно говоря, я не горю желанием отдаваться в добрые руки наших идеологических союзников.

— Правильно делаешь, — кивнула мне Юлька, — Они, конечно, в нас заинтересованы, но это не значит, что не выдадут, если им начнут угрожать. Всё-таки мы, можно сказать, принадлежим СССР. Это весомый аргумент. К тому же, мы знаем, на что способна эта твоя Машка. Улететь и ударить по всем ядерным реакторам ей ничего не будет стоить. Она может весь мир в страхе держать, если захочет.

Мы погрузились в глубокое молчание. Очень дурацкая ситуация. Наконец-то мы свободны, можем бежать, прятаться, да что угодно делать!…и не знаем, что именно.

— Эм… — голос подал Вася, сидящий с миской отваренных на плитке китайских макарон, — Я слышал, как они разговаривали. Доктор и эта женщина. Они несколько раз ругались. Она хотела ударить по станциям, но доктор ей запрещал… Не только по ним. Еще было…

Через полчаса, ворча, нервничая и ругаясь, мы все хором летели назад, в гребаную подстанцию с танком. Ну, я летел. Быстро, аккуратно, маскируясь в тени домов и перелетая через освещенные улицы не длинным белым глистом, а мощным кряхтящим комком из почти слепленных тел. Через еще полчаса я уже взламывал изнутри закрытую подстанцию, чтобы мы все могли зайти и насладиться видом… страстно стонущего танка. Ну, из дула что-то такое доносилось.

— Долбанная фетишистка, — пробурчал я, — Янлинь, закрой ребенку уши!

Дождавшись, как истинный джентльмен, положенного набора звуков, повествующего об окончании очередного захода, напророченного Кладышевой, я, как истинный Симулянт, вежливо постучал… в танк. Тот оказался теплым, что слегка подняло реноме товарища майора в моих глазах. Яростно-обреченное выражение на лице высунувшейся блондинки, сменяющееся удивленным донельзя, немного подняло настроение.

— Что, ребятки, проблема? — криво ухмыльнулась помолодевшая (и, очевидно, неплохо расслабившаяся) женщина.

— Вы были правы, Нелла Аркадьевна, — не стал крутить носом я, — У мира проблемы. У вас — проблемы. Но мы готовы помочь. Нужно уничтожить Машку. Чем раньше — тем лучше. Иначе она устроит конец света.

Машундра, как нам поведал Вася, оказалась простым, даже очень простым человеком. Не то чтобы я этого не знал, но, если честно, то было как-то не до неё. Оказалось, что, получив «заражение» моей экспатией, она решила, что просто тянуть резину не будет, а вместо этого попробует меня всё-таки грохнуть. Чем-то я сильно нарушил её душевное равновесие. Так вот, чтобы не проживать остаток жизни зря, она без особых проблем уговорила Валиаччи на трансформационную процедуру, с помощью которой он творил своих усиленных неосапиантов, превращающихся затем в «живых мертвецов».

Дважды обреченная и обманутая добрым доктором, посчитавшим, что его исследования гораздо важнее заключенной сделки. То есть, по сути, у Машки отсутствуют какие-либо тормоза, но при этом есть надежные планы (разработанные со «Стигмой»!) по обеспечению давления на кого-угодно. Атомные реакторы, плотины, гидроэлектростанции, биолаборатории, даже несколько вулканов. Плюс подводные лодки. Все подводные лодки, в том числе и с ядерными ракетами. У неё в руках буквально были ключи от мира.

Машка была моим личным косяком, а заодно — угрозой всему, что я сделал и чего добился. Она была той самой обезьяной с гранатой, имеющей цель и не имеющей лишнего времени.

Майор засела за свою аппаратуру, приступив к переговорам, а я, быстренько и аккуратно сполоснув слизью потроха еще теплого танка, загнал весь отряд отдыхать. Задремали все, даже Юлька. Несмотря на нашу новую природу и неутомимость, измененные организмы понятия не имели, как бороться со стрессом, который копился с невероятно высокой скоростью. Последнее время нас как мячик в пинбольном аппарате швыряет туда-сюда и чем дальше — тем страшнее.

Нас, вылезающих из танка, встречала уже не нервная горящая нимфетка с шилом в жопе и замашками тирана, а та самая старая добрая товарищ майор, получившая нечто существенное для своей дальнейшей жизнедеятельности. Цель и ориентиры. А также наличие некоего плана.

— Так, мальчики и девочки, сейчас мы вас разделим. На умных и красивых, — ехидно кривилась помолодевшая майор, — Вася, Юля, я, — красивые. Янлинь, Витя и ты, сучка — умные. Точнее, Изотов у нас посередине, ему хоть разорвись, но бритва, тональный крем и линзы это исправят. Итак, если кто не понял, одна часть будет у нас мобильной, включая в себя Изотова, и находиться она будет, как можно, бл*дь, дальше от других. Вторая, те, кого я назвала красавчиками, будет у меня штабом и помощниками. Этот момент ясен?

— Я не вижу причин таскать с собой двух гражданских, — тут же отрезал я, — Даже если у них появились способности. Товарищ майор, берите всех в штаб.

— Обойдетесь. Тебе связные понадобятся, может быть, даже прикрытие. Если вы в это вписались, то работать будете вместе! Тем более, что это надо для плана! — отрезала горящая женщина, каким-то чудом отстиравшая в этом ангаре своей комбинезон. Или же он просто прогорел на ней? Выжгло всё?

— Янлинь, Вероника? — обернулся я к своим брюнеткам.

— Мы с тобой, — тут же кивнула молодая китаянка, уточнив, — Хватит, насиделись.

Кладышева лишь кивнула.

— Вот и ладушки, — тут же хищно ухмыльнулась Окалина-старшая, — А теперь морально готовьтесь вновь меня место жительства. Стакомск слишком тесен для нас всех.

— В каком смысле?

— В таком, старший лейтенант, что пустой Стакомск представляет из себя огромное, буквально идеальное убежище… для нас, сюда направлен спецрезерв КГБ, следователи и поисковики. Но у меня осталась пара козырей в рукаве, то есть — смогу спрятаться сама, смогу спрятать девчонок. Не найдут. Смогу оттуда держать связь. Однако, если вы хотите что-то сделать с гребаной летающей «чистой», умеющей аннигилировать материю — вам в Стакомске делать нечего. Делать вам чего есть в Мурманске… в общем, лови, п*зда мелкая!

И Окалина, явно не простившая Кладышеву за её отлуп, бросила ей небольшой толстый блокнот с ремешком, фиксирующим страницы. Вероника, поймав его, навострилась открыть, но помолодевшая майор прервала её начальственным рыком, а затем всё-таки провела нормальный брифинг.

Заключался он в том, что через неделю в порт Мурманска пристанет корабль. Очень непростой, настоящий плавучий ядерный реактор, экспериментальная разработка, торжество советского атома. Самоходный энергоблок «Литвинов». Мне его надо будет захватить, обязательно — без единой жертвы.

— Чиво?!? — пропищали мы почти хором. Даже у Юльки с Васей глаза стали квадратными.

— Захват судна, угроза подрыва прямо в порту, требования-ху*бования, Изотов! — раздраженно рыкнула Окалина, — Причем, брать ты его будешь на полном серьезе, без поддавков, я их организовать не смогу! Уже не смогла! Есть вы, есть эта сучья Машка, которая не усидит на одном месте и ринется тебя кончать, есть ударная группа, которую я смогу за это время организовать в Мурманске! Маленькая, но злая аж п*здец, потому что состоять она будет, Изотов, из тех, кто туда прибудет охранять это чудо-судно, понял⁈ Так вот, когда вы с этой стервой сцепитесь, они нанесут удар, точечно, по ней. Должны по тебе, а врежут по ней! Уловил, мать-перемать?!!

А ведь может сработать, ошарашенно подумал я. С кем бы Машундра не нашла общий язык, какое бы влияние не получила — угроза реактору затормозит всю махину принятия решений, вгонит её в шоке, она и так у нас сейчас раздолбана и кашляет. Если я, к примеру, потребую… точно! Ей достаточно получить лишь немного повреждений, отвлечься, а там уже врежу я. Врежу так, что все станет хорошо!

Хороший план, товарищ Жю… Окалина. Явно не ваш, его готовил кто-то другой, тут могут быть засады и подставы, но мы его примем. И даже не обратим все хором внимания на то, что встречать ты нас должна куда холоднее, а соглашаться с сотрудничество «бросившими» тебя на произвол судьбы (рукоблудить в танке) куда дольше. Я это понимаю, девчонки тоже, даже Юлька, молча глазеющая на нас из-за танка. Возможно, понимает даже Вася. Но мы всё равно соглашаемся.

— Как мы доберемся до Мурманска? — спрашиваю я.

— Ахмабезова одолжила своего телепортатора, — сообщает нам новость Окалина, — Всё равно я не могу быть уверена, что вы сюда не притащили хвост… А вот, кстати, и о…

Дослушать мы не успеваем, до Мурманска буква «н» и всё, что за ней, не долетают. По крайней мере, в диапазоне, различимом для человека.

— Делаем заметку, — кашляю я, озирая вполне пристойную трехкомнатную квартиру, куда нас троих закинул коварный мужик, — Ахмабезова научила своего помощника плохому. Даже не поздоровался, гад.

А дальше… дальше мы втроем со стонами, ничуть не напоминающими песни, бредем к дивану как зомби. Первым рожей вниз падаю я, по бокам бухаются тушки девушек. Они плачут, а мне плакать нельзя, поэтому просто ору в жесткую диванную подушку. Не могу не орать, потому что держаться уже никак. Совсем.

Что за последнее время случилось? Мы разрабатывали искусственный интеллект в земных недрах, пили воду из подземной реки. Я летал по миру как в жопу укушенный и обеспечивал долбанной Окалине подавляющий вес в переговорах. Мы защищали Стакомск. Где-то преуспели, где-то провалились. В той же защите. Когда ты обороняешь родной дом, то как-то не подозреваешь, что его банально могут продать третьей стороне. Не суть. Дальше был Дремучий. Наша короткая душещипательная экспедиция, окончившаяся в плену. Ну и коме лично для меня, любовно размещенного рядом с ядерной бомбой. Думаю, как попаданец, я могу уже на этом месте поставить себе «пять с плюсом» в этой непростой жизни.

Дальше? К нам приводят Валиаччи, а через (буквально!) несколько минут он забирает нас потому, что предавшая его Машундра, которую предал он, хочет добраться до окрещенных предателями страны нас… но мы убегаем. Я ломаю Центр, обретаю себя, рассказываю худшему врагу (заявленному!) своей страны самый важный секрет на планете, мы убегаем снова, а потом еще, потом Окалина дрочит в танке, и мы ей мешаем, а затем РАЗ… и Мурманск. И диван. И подушка эта жесткая вонючая!

ААА!!!

И теперь мне (всхлип) нужно захватить (всхлип) советский самоходный атомный энергоблок с дурацким названием «Литвинов», чтобы спровоцировать Машку на атаку, подраться с этим слабоуязвимым всемогущим чудовищем, подставить его под удар засадников (не подставиться самому!). И это так — на повестке дня!

Мама, роди меня обратно!

Вероника, охая и стеная, переползла через меня, плюхнулась с другой стороны, а затем, обняв Янлинь под пузо и подтянув к себе поближе, начала ныть, как это всё задолбало и как она ненавидит эту долбанную Окалину, давным-давно променявшую всё на вот такое вот своё функционирование. Я в ответ простонал, что куда б мы без неё делись, Янлинь, пихнув меня кулаком в бок, простонала, что делись бы куда-нибудь, а затем я самым малодушным образом сказал:

— Девчонки, а давайте, мы вас спрячем? Ну… от греха? Ну это ж, всё-таки, Мурманск.

В этих местах потеряться проще пареной репы. Финка недалеко, на запад вообще дичь и глушь. Никто не найдет, даже не будет искать. Да даже если нас сейчас прослушивают, то что с того? Кто что успеет сделать…?

— Нет, Вить, — меня шлепнули толстым блокнотом, выданным десять минут назад майором, — Всё, отбегался ты. Давай или переходить к серьезным отношениям или хотя бы помирать вместе. А то…

— А то, что ты не делаешь, это как на новый круг получается, — внезапно поддержала подругу Янлинь, — Я уже устала от этого всего.

Знаю, товарищ Цао, знаю. Мы все устали, моя маленькая китайская подруга.

Остаток вечера и ночь мы посвятили друг другу, разломав в процессе диван и поцарапав подоконник. Перемежая разговоры с сексом, мы просто отдыхали, восстанавливая нервные клетки и веру в будущее. Процесс, несмотря на весь отчаянный энтузиазм, шел ни шатко ни валко, ну… а как тут иначе, когда вал событий просто оглушает? Повчера ты на острие мировой науки в области разработки виртуального интеллекта, вчера узнаешь о инопланетянах, сегодня в танк постучала, в котором занято, а завтра что? Правильно! Гребанный атомный пароход!

С утра Янлинь, открыв дверь после дверного звонка, получила от хмурого седого милиционера пакет, в котором оказалось несколько пар темных очков для меня. Натянув на лысую голову шапку потолще и нацепив очки, я вместе с девчонками вышел в суровые мурманские дали с прицелом выехать за город. Это удалось без малейших затруднений, так что, выйдя через полчаса езды в полнейшей глуши с указателем, что где-то там есть село, мы пошли в противоположную сторону, проникаясь ощущением, что в такой глуши не то, что волки срать боятся, но и куда более отважные представители животного мира. Возможно, даже мамонты.

— Ну, что, девчонки, поехали… — начал я раздеваться.

Пришла пора узнать, что мы теперь из себя представляем.

Проще всего было с Вероникой. Её новые способности не могли похвастаться боевым применением. Эхолокация? Ей еще долго придётся учиться, а пока наша брюнетка лишь могла похвастаться более высокой злобностью и раздражительностью, а еще всегда знала, кто где в квартире находится и в какой позе. Что ей тоже ни грамма не прибавляло хорошего настроение, так как люди — того, какают. А ощущать этот процесс, чужой процесс, в деталях, ей было… некомфортно.

— Так взяла бы мой плеер, — пожал плечами я в ответ на её жалобы. В ответ получил долгий и нецензурный взгляд больших карих глаз.

Кроме эхолокации, наша «чистая» могла похвастаться умением прилипать любым участком кожи к любой относительно гладкой поверхности. Сила воздействия была довольно слабой, так что, в принципе, способность можно было отложить в самый дальний ящик, на тот момент, когда Кладышевой захочется взобраться… нет, закатиться на один из американских небоскребов.

С Янлинь было… интереснее. Её организм получил возможность к форсажу, как общему, так и отдельных частей тела. Проблемой было то, что этой способностью было крайне тяжело управлять даже ей, гению, способному за считанные секунды устранить любые нанесенные себе повреждения. А они наносились еще как, форсаж выводил физические показатели девушки на очень серьезный уровень, пусть и всего на секунду. К примеру, щелчок «изо всей силы» по коленке Кладышевой вызывал буквально взрыв. Разрывало как руку Янлинь, так и саму коленку. К чертовой матери.

— Так, даже не рассчитывай на это, как на оружие последнего шанса, сказал я девушке, — А то, я уверен, если ты попробуешь прыгнуть, усилив ноги, то рванет так, что улетит одна голова. В лучшем случае.

— А нагрев? — поинтересовалась юная азиатка, задумчиво наблюдающая, как у неё отрастает кисть руки.

— Про него, дорогая, лучше молчи, — покрепче обняла Янлинь за плечи почти-одноногая Кладышева, — Нам и так тяжко придётся.

Нагрев взглядом. Цао-младшая теперь могла нагреть любой объект, попавший в её поле зрения. Долго и вдумчиво, приблизительно на один градус в минуту, но после разрыва визуального контакта, процесс нагрева продолжался ровно столько же, сколько занял времени до. И объект нагревался весь сразу. Сжечь дерево? Около полутора часов. Заставить свернуться весь белок в человеческом теле? Пять минут посмотри, потом можешь бежать — способность завершит процесс.

— Это у нас будет запасной план, — решил я, — Мало ли как всё обернется, может быть, у тебя получится её хотя бы отвлечь. Тем более, что ты можешь это сделать с безопасного расстояния. Если визуальный контакт возобновляется, способность дальше набирает обороты?

— Нет, — шмыгнула носом Янлинь, — Сначала она должна пройти полный цикл.

Ну, и то хлеб. А теперь займемся мной.

С первого взгляда, у меня ничего не изменилось, кроме обленившейся крови и появившегося умения банально приставлять назад оторванные части тела, довольно быстро подживающие назад. Путем весьма болезненных экспериментов, мы быстро выяснили, что если я заклею слизью любое проникающее ранение, то организм восстановится хоть и медленнее, чем при полной трансформации, но ненамного. Польза, конечно, относительна, но знать нужно. Далее…

— Гм, Вить, ты только не расстраивайся… — спустя какое-то время произнесла Вероника, глядя, как я прыгаю, бегаю и пытаюсь превзойти свои более ранние физические достижения, —…но ты теперь не биологическое существо. Скорее… призрак. Очень плотный призрак. У тебя есть вес, есть тело, даже все чувства, ты даже симулируешь активность. Ха, симулируешь. Ну да, ты теперь такой. Симулянт.

— Что это значит? — поинтересовался я.

— Попробуй остановить себе сердце, — предложила мне подруга, — Хотя нет. Сложно, долго, а мы еще по городу хотели сегодня погулять. Пробей себе сердце пальцем.

Здрасти.

— Давай-давай, — подбодрила меня брюнетка, улыбаясь во все зубы, — Делай, Вить. Я тебе потом теорию Нинки расскажу. Правда, это уже будет не теория…

Вот кого-кого я бы послал с таким экспериментом, но вот эту миниатюрную язву? Нет, неприлично. Я сам столько с ней всякого вытворял, о чем хочется то забыть, то повторить, что просто не могу отказать в такой маленькой просьбе.

Сжав правую руку в кулак, я выставил большой палец, а затем с силой ударил себя им в сердце.

Было… больно. Очень. Все-таки, врезал так врезал, не просто сердце пробил, а еще и половину ребер всмятку, легкое схлопнулось, да и вообще. Вообще? Лежа, я смотрел на небо и чувствовал хоть и сильную, но притупленную боль. А? Всё?

Для пробы пошевелил ногами. Шевелятся.

Следом мне дали пинка и приказали вынуть руку из «того ужаса, что я сделал». Вынул. Даже слизью сверху накапал побольше. Начало заживать. Дышать? Зачем дышать? И так нормально.

— Ну вот, — подвела итог Кладышева, — Молоко начала что-то подозревать, когда тебе голову из винтовки снесли. А потом этот… Центр. Вот как раз тебя, Вить, он бы не стал менять, он не знал, что ты такое, сам ведь говорил. Так что ты у нас, родной, сейчас естественно-неестественный, просто сам еще сильнее… развился. Или деградировал, фиг тебя поймешь. Но определенно стал опаснее.

— И это не все, Виктор, — ко мне подошла Янлинь и как-то трогательно взяла за руку, — Я к тому же считаю, что в тебе осталось что-то от того… Центра. Не могло не остаться.

Глава 11

Ветер северный

— Эй, паря… закурить есть?

— Есть.

Поделившись парой сигарет с моряками, которых вовсю штормило после вчерашнего, я пошёл дальше, к видневшемуся неподалеку рынку. В руке болталась матерчатая большая сумка, а на душе царил какой-то детский восторг. Небольшой такой, почти стыдливый, но определенно светлый — я только что самым банальным образом выдал по сигарете двум дико похмельным небритым мужикам! И иду, к тому же, ногами (!!!) на самый обычный базар за продуктами!

Вам смешно? А вот мне ни разу. В прошлой жизни, особенно в подростковом возрасте, я много мечтал о том, чтобы быть таким, как сейчас. Попадать в разные переделки, превозмогать, быть тем, кого боятся и уважают. Только мечтая об этом, ты как-то не думаешь о том, что обычной жизни у тебя уже не будет. С приключений не спрыгнуть, известность не потерять, стоп-слова у тебя тоже нет. Это другая жизнь, совершенно другая, полностью, абсолютно.

И знаешь, чего в ней нет? Комфорта и покоя. Стабильности. Возможности каждый день ходить на работу, на базар, угощать моряков сигаретами и торговаться с вредной бабкой за трехлитровую банку варенья. Мне не нужно было это варенье, я торговался потому, что бабка смотрела на меня, двухметрового верзилу в шапке и темных очках, без малейшего страха. А вот молодая девчонка, удивительно тоненькая и хрупкая, прямо как аптекарша, наоборот, аж съежилась и сгорбилась, отвешивая мне трех синих и несчастных куриц. Хотя до того, как меня увидела, вполне весело болтала со своей соседкой из рыбного отдела. Красивые рыбы, кстати. Их я тоже купил. Мурманск же.

Теперь можно и назад, в конспиративную квартиру. Завтра мы пойдем в порт, будем осматривать окрестности, выбирать позиции наблюдателей для девчонок. Сегодня — не то, что разгрузочный день, а скорее разведка более глобального характера, общесоюзного, можно сказать. Нам, всем троим, очень интересно, что поменялось вообще за то время, пока мы действовали в подполье.

— А ведь, практически, ничего, — с некоторым разочарованием позже констатировала чистящая рыбу Кладышева, — Наши, конечно, напряжены, но никто всерьез не верит в угрозу со стороны неогенов или других стран! Вон поляки с чехами лаются на всех, никак бюджет по увеличенным контингентам войск на своей территории не состыкуют, на дефицит всего жалуются. Американцы вообще «Чистоте» удар в спину нанесли, вовсю кричат, что пора осваивать Стакомск, набирают специалистов на переезд, с военной темы сдулись совсем. Бриташки вообще в жопе, иначе и не скажешь. Не хочет аристократия наша новоявленная переезжать в концлагерь, ты посмотри.

— В общем, в Багдаде всё спокойно. Но нервно, — подытожил я, хлебая горячий чай, с любовью собранный самыми профессиональными грузинскими любителями веников, — А Стакомск?

Тот продолжал вымирать. Первичный отток населения оказался чересчур большим, коммунальные службы города начали вставать одна за другой. Поставка товаров первой необходимости перешла на аварийный режим. Кремль, под давлением новых стран-участниц проекта «межнационального города неосапиантов» решил сменить риторику, объявив о возвращении всех льгот, привилегий и надбавок Стакомска, даже, кажется, врубил еще несколько, но эффекта это не дало, наоборот, подогрело градус паники.

— Плюс мы, — добавила Янлинь, валяющаяся на диване и развлекающаяся поддержкой температуры в моем стакане с чаем, — Неогены Стакомска.

— А что мы? — удивился я.

— Вить, не будь таким… — Вероника, одетая в одну майку, поболтала в воздухе поварёшкой, — Неогены! Стакомска! У нас весь город был Эго-зоной, совсем забыл, что ли? Те, кто уехал, просто живут так, как привыкли. Применяют способности. Это вызывает… ну сам понимаешь.

Неприятие, панику, всё такое прочее. Люди, подобные нам, всю жизнь прожившие в Стакомске, применяют способности рефлекторно, совсем не думая о том, что такое по Союзу позволено только в определенных изолированных Зонах и только ради баловства. А сейчас, в надежде вернуть неогенов назад в их родной город, милиция беспощадно дерёт «хулиганов» штрафами и приводами. Вон Янлинь тычет пальчиком в одну из притащенных мной газет — там статья про то, что в Архангельском крае организовывают «школы по переобучению неосапиантов», но туда никто не идёт, даже оказывают серьезное сопротивление попыткам насильственного перемещения.

— Зуб даю, тему прикроют, — запрыгнувшая на подоконник моя шальная психиатресса прислонилась затылком к стеклу, — Все неогены на взводе, наверняка встают друг за друга, а это сейчас самое худшее, что может случиться в стране. Ну, за исключением тебя, Вить.

— Спасибо, милая, ценю твою честность, — кисло ответил я. Не ну а чо? Я, значит, захватываю ядрёный реактор, стоит шум, прилетает Машундра или нет, даже если я её потопчу прямо на подлёте и насмерть, то это вовсе не меняет исторического факта о том, что Витя Изотов захватил грёбаный реактор! И мне с этим жить и выживать дальше. Да еще и девчонки тут.

— Девчонки, вот вы зачем тут? — спросил я, ставя практически кипящий на донышке чай от греха подальше на стол.

— Любим мы тебя, дурака, чего неясного? — выдала не менее дурацкий вопрос в ответ на мой Кладышева, — Ты заколебал в свои самоубийственные атаки, Вить. Может, если мы рядом будем, поймешь, наконец, что мозги надо использовать?

— Какие мозги? — искренне и совершенно по-русски удивилась Янлинь, широко раскрывая свои узкие азиатские очи, — Где он их подцепить мог?

— Заразы… — пробурчал я.

Ну а что тут сказать? Настолько привык к самоубийственным атакам, миссиям и прочему говну, что вот, теперь вляпался по самые уши, пытаясь спасти мир от бомбы с запущенным часовым механизмом. Как говорится — если сразу сдохнуть не получилось, то зачем бросать попытки?

— Кисель варить будем? Или так погрызем? — деловито осведомилась Вероника, жонглируя тремя брикетиками клюквенного киселя, закупленного мной по дороге домой.

— Варить, только варить! — категорично отреагировал я, — Не надо тут этого!

— Чего, этого?

— Кусочничества! Кисель пьют варёным и холодным!

— Мы до утра ждать будем, пока он остынет!

— Подождем!

— Ну, Вииить… — хором и слаженно заканючили девушки.

И тут раздался звонок в дверь. Резкий, пронзительный, мерзкий. Я отстраненно подумал, что вот почему в обоих СССР, где мне пришлось жить какую-то часть жизни, всегда такие резкие, невероятно бесящие, сволочные звонки? Зачем? Может быть, именно они воспитали в моей первой жизни из меня социопата? Чего хорошего можно ожидать от человека, нажатием пальца извлекающего такой звук? Это же предвестник минимум половины скорбей человеческих, выполненный в виде звука, чуть более приятного, чем удар серпом по яйцам!

— Сидите тут… — тихо бросил я девчонкам, а сам пошёл к двери.

Надо же, какой удобный и хороший глазок. Редкость! Первый раз такой в двух жизнях ви…

Твою мать…

— Секунду! Маску надену… — хрипло и громко сказал я тем, кто стоял за дверьми, а затем, чуть тише, шепнул выглядывающим девчонкам, — Оденьтесь…

А затем, через несколько секунд, открыл дверь. Медленно, позволяя стоящим на лестничной клетке людям увидеть, что на мне маска, но широко. Полностью.

Перед такими — только так.

— Здравствуйте, товарищи. Проходите, — подал я голос первым, — Уху будете? Почти готова.

Можно быть сколько угодно циником и даже убийцей, но человек, если он изначально не полный ублюдок, все равно остается человеком. А у нас, у людей, есть одна мерзкая лицемерная особенность — мы очень любим и уважаем тех, кто делает человечеству и нам лично добро. В непропорционально больших размерах, конечно же. Превозносим их, благодарим, уважаем, даже преклоняемся перед величием их духа, ума и благородства. Восхищаемся ими. В общем, делаем всё, лишь бы не платить и не становиться такими же.

Когда на пороге твоей, хоть и временной хаты, внезапно оказываются такие легенды как Афонов, Жаров и Лебедева… ты просто открываешь дверь пошире и зовешь их есть суп. Даже рыбный. Ты не можешь иначе, ты воспитан, буквально вырос в мире, где именно они — величайшие герои Земли. Каждый день, пока ты пил, ел, учился, трахался, и убивал людей по указанию своего майора — они каждый день спасали, строили, обновляли…

Вон, даже девчонки выпали в осадок при виде этой троицы. Кстати, если отрешиться от спёртого в зобу дыхания (тем более, что мне не надо дышать), то можно увидеть, что проходящие в квартиру люди напряжены. Более того, боятся. Не девчонок, стоящих с полуоткрытыми ртами, а меня, которого им пришлось оставить у себя за спиной, чтобы я мог закрыть дверь.

Надо же, у нас в гостях легенды.

Все трое выглядели так, как и должны выглядеть те, кто самоотверженно пахал всю свою жизнь на благо Родине. Не только ей, разумеется, мы же не дети, всё понимаем. Двое мужчин за сорок, выглядящие на шестьдесят, да женщина почти того же возраста, но хотя на полвека. Хронически уставшие, периодически забывающие, как выглядят их собственные дети. Сейчас? Рассеянно рассаживаясь на подносимых моими девчонками табуретках? Они стыдятся того, что вот так тратят время. Это уже профессиональная деформация, этого уже не изменишь.

Все трое так и не сказали ни слова, пока мы все не поели. Хорошая тут кухня, и стол хороший. Все-таки четыре взрослых человека и еще два, подростковых габаритов, далеко не на каждой кухне за столом поместятся. Бывал я в Питере вот в первой своей жизни, там такой анал-карнавал с этими кухнями, вы не поверите. Шесть квадратов. Шесть квадратных метров кухня! Как вспомню, так вздрогну.

Так, соберись, Витя. Вон уже все закурили, а Янлинь разливает кисель.

— Итак, товарищи, — подал я голос, — С каким именно ультиматумом вас прислало ко мне КСИ? Или КПХ? Давайте услышим его.

— Виктор, да? — негромким надломленным голосом проговорила Лебедева, — Нас не посылали с… ультиматумом. Или предложением. Или просьбой.

— Значит, вас послали просто меня уничтожить, — сделал вывод я и, судя по лицам собравшихся за столом, совершенно правильный. Иного предположить было бы сложно. Да, они герои труда, они знаменитости, они практически живые святые, но обратная сторона монеты? Афонов — величайший в мире телекинетик. Не самый сильный, но самый умелый, с самым широким спектром чувствительности манипуляций, виртуоз, каких мало. Его бы одного хватило, но так, как война совершенно не его профиль, ему в помощь передали величайшего металлокинетика Лебедеву и Жарова. Последний товарищ у нас отнюдь не повелитель огня, как тот же Любимов, он манипулирует температурой вообще, в самых широких пределах. Худший враг любого пожара на планете за последние тридцать два года. Но сжечь может еще как, да.

— Ты прав, парень, — Афонов улыбнулся своей «фирменной» почти виноватой улыбкой, — Мы должны были уничтожить всю квартиру. Я бы отделил её от дома, Надя бы окутала металлом, Володя бы начал нагревать. Плюс сжатие. До состояния плазмоида. Знаешь, что это такое?

— Угу.

— Мы еще можем это осуществить, Изотов, — тон голоса Жарова был куда менее дружелюбен, — Только с тобой, конечно, без девочек. И без дома.

— Уже прогресс, — бледно улыбнулся я, — В таком случае, если выживу, то не буду иметь к вам особых претензий.

— Всё-таки я был прав, Володя, — тут же среагировал Афонов, — Он не маньяк. Не мог он им быть! Он наших детей в лагере охранял! Его бы просто не допустили!

— Еще как допустили бы, — отрезал я, — Вы знаете, кем я работаю?… работал?

Они не знали. Мы рассказали.

…это не понравилось никому. Зато теперь троица сидящих за столом и пьющих теплый кисель неосапиантов начала понимать, что им слишком многое не объяснили, отправив на это непрофильное задание.

Когда я говорил, герои слушали, не перебивая. Когда замолкал, они задавали вопросы. Мы рассказали всё. Про Стакомск, про Валиаччи, про предательство и плен, про разрушение Зон. Про Машку. Особенно про Машку. Мою большую промашку. Умолчали только то, о чем никому знать не нужно было. Про Центр и про инопланетян.

— То есть, — Жаров был удивлен настолько, что я как-то автоматом шагнув к холодильнику, достал оттуда бутылку водки, а Янлинь, поняв меня без слов, притащила пакет «спирта-плюс», — Ты вот сейчас, нам троим, хочешь сказать, что вся оставшаяся проблема, которую мы все имеем — это одна умирающая девочка, которая хочет тебя убить? И ты, чтобы её выманить, нацелен захватить плавучий энергоблок⁈

— Может быть, тогда лучше кого-то из нас? — от такого наивного вопроса Афонова Жаров и Лебедева закашлялись самым лютым образом.

— Антон Рагимович, вы не годитесь, — вздохнула Кладышева, — В отличие от энергоблока с вами можно договориться. Машка наша, конечно, дурочка, но она тренированный агент «Стигмы». Уж такое она раскусит сразу.

— Антон, как тебе подобное вообще в голову пришло! — наконец, обрела голос Лебедева, — Ты с Луны упал, что ли? О чем мы тут вообще говорим?!!

— О сохранении репутации всех неосапиантов, которая точно пострадает, если я захвачу ядерный реактор, — любезно объяснил я женщине. Та нервно выпила водки, а потом спросила, зачем мне его вообще захватывать, если речь идёт всего лишь о Машке. Пришлось пояснять, что Машка поехала чердаком и умирает, поэтому, чем меньше времени у неё останется, тем радикальнее меры она предпримет, чтобы заставить всех и каждого меня уничтожить. А я уничтожаться не хочу и не буду. Да и кто даст гарантию, что после моей смерти она сложит лапки? У деревенщины есть огромные претензии к Валиаччи, к примеру…

— Вы можете нам помочь, — неожиданно сказала Янлинь, вызывая очередной приступ кашля у всех троих, — С вами мы без каких-либо проблем уничтожим террориста.

— Нет, девочка, не выйдет, — дёрнула щекой Лебедева, — У нас… семьи.

— С этим могу помочь я, — предложил, признаюсь, не удержавшись, — Профессионально.

Мне возразили, объяснив, что, пойдя на нарушение приказа (или крайне настойчивой просьбы), лучшие неосапианты КПХ желали прояснить ситуацию, найти альтернативное решение и то, лишь потому что не хотели никого убивать, да и то — лишь под давлением авторитета Афонова, который меня знал и помнил. Устраивать сейчас бойню среди своего, пусть и не слишком чистоплотного руководства, они не желают категорически. Все и так сейчас… чересчур.

«Всё могло быть совершенно иначе, Витя, если бы ты сделал то, о чем я тебе намекала. Полетел бы в Кремль, поставил бы там всех раком. Согнул в нужную позу страхом. Твоя репутация от этого хуже не стала бы. А что сейчас? Если бы эти люди не были бы настолько чистоплотны, ты бы с девчонками сейчас составлял одну, раскаленную до нескольких тысяч градусов, массу… размером со спичечный коробок. Может быть, ты бы это пережил, кто тебя знает. Они — точно нет. Это того стоило? Твоё чистоплюйство того стоило?»

Мотнув головой, чтобы вытрясти из неё воображаемую Окалину-старшую, я уставился на гостей. Что мол, в таком случае, делать будем?

— Здесь и сейчас? Ничего, — решил, именно решил за всех троих Афонов, вставая, — Мы ничего не будем делать. Всё слишком сложно и запутанно, а принимать радикальные решения — нет, извини, мы не радикалы. Мы рабочие. Обычные советские рабочие. Поэтому, Виктор Анатольевич Изотов, мы просто сделаем так, что «Литвинов», к моменту твоего «захвата», будет совершенно безопасен. В остальном…

— Устраняемся от этого всего, — Жаров был более конкретен, — Мы и так хапнем за саботаж, но плевать. Когда всё кончится, а пресса поднимет шум, мы втроем сделаем заявление, что это была наша совместная операция. Что захват энергоблока фальсифицирован. Но только если ты её… ликвидируешь, понял? Нам совсем не хочется, чтобы такое… выбрало нас для мести.

Ну что же, мелочь, а приятно. С одним большим толстым минусом-плюсом — наша малина, как оказалось, запалена. Ладно, не впервой, найдем что-нибудь.

«Копухи» уже были в прихожей, когда раздался голос Вероники — жесткий, авторитетный, злой. Она сказала им «на посошок» всего одну фразу, но такую, что мы, бегом собрав свои немногочисленные пожитки, застали всех троих, растерянно стоящих на лестничной клетке и обсуждающих, как им с этим жить. А ведь простое, в сущности, предположение.

А что, если их послали не убивать нас, с чем великие трудяги СССР определенно могли бы не справиться в силу своего характера, а наоборот? В качестве жертвы? На заклание?

Интерлюдия

— Дурочка, — сказал он, нервно хрустнув пальцами, — Вот не ума тебе было поговорить там, посоветоваться, да? У него полно баб, Викусик! Умных, очень умных! И они тебя любят! Какого хера ты молчала до последнего? Посоветоваться не могла с ними?

— Не знаююю… — провыла ему в ответ лежащая на огромном матрасе девушка, — Я не хотелаааа… знать правдууу…

А ведь она упивается эмоциями, кому как не ему знать. Нежится в них, самозабвенно. Как свинюшка в помоях. Дорвалась! Взять бы и… дать по этой наглой жопе. Вот прямо рукой. Только что толку? Он не Витя с его чудовищной силой, он простой человек, почти. Да и трогать жопу беременной от него женщины как-то… гррр. Ну, почти от него.

— Ну и валяйся тут, — решил он обойтись словами, — Коза.

Вслед ему томно проскулили, хлюпая носом.

— Свежо питание… — пробормотал бывший Виктор Изотов, выходя из избы, в которой им всем пришлось два дня выпиливать проход под гигантскую девушку, —…но серится с трудом.

Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, продолжил он своё самоуничижение. Пожил, называется, в тишине и покое, в свое удовольствие. Ощутил всю прелесть, ага. Даже на рыбалку сходил, сколько? Два раза. А теперь здрасте, забор покрасьте. Мы к вам приехали на час, давай скорее любите нас… Тьфу!

Пива хочется. Простого «жигулевского». Как бы только алкашом не стать с таким организмом великолепным. Четыре литра всадил — и ты в говно! Черт побери, ну как круто быть почти обычным человеком, он уже и забыл. К примеру, можно чесать яйца. У оригинала они не чешутся никогда. Из подмышек не воняет. Можно устать. Обычная физическая усталость, это такой кайф! Ну и экономия времени, конечно. Это он насчет передёрнуть. Пять минут против часов эквилибристики оригинала с его «чистыми»? Ха. И нафига возможность не спать, если ты все равно тратишь часы на секс?

— Пустоголовый… — скрипучий голос бабы Цао ни разу не оказался внезапным для него. Подкрасться к эмпату силы Беккера нереально в принципе.

— А-я? — отозвался он, оборачиваясь. Старушка выглядела, как и всегда, строго и неприступно. Правда, сейчас это слегка смазывалось простым потертыми вещами, в которые она оделась, чтобы немного поработать в огороде. Тут, у него, было невероятно скучно.

— Лекарства и одежду заказать сможем? — осведомилась пожилая китаянка, упирая руки в боки, — Сигарет?

— Да, с этим без проблем, — кивнул он, — У меня квота под тонну в месяц. Еще пустырника закажу этой плаксе. Ведра три-четыре.

— Хватит её шпынять, будь человеком, пустоголовый!

— Человеком, да? А мне, баба Цао, думаете приятно узнавать, что меня… ну, его — доили? А? Это я еще не шпыняю…

— Всё. Хватит. Или я расскажу шипоголовому о том, сколько ты написал, пока сидишь здесь.

Черт. Шантажистка проклятая. Но… да. Не может он писать. Вообще руки опускаются. Там, в большом мире, такое творится, что какой писать — хочется башку под подушку засунуть и молиться, чтобы их всех пронесло. Эта Машка-растамашка не подарок ни разу, но вот если у оригинала фляга свистнет… хана всей планете. Гарантированно. Там такой разум возмущенный вскипит, что просто бери «макаров» из-под подушки, приставляй к виску и молись, чтобы еще раз переродиться. Как Витька держится — он, Вольфганг, не знает.

— Ладно, не буду я её трогать больше, — недовольно пробурчал он, — А вы список составьте, что надо и в каких количествах. И по приоритетности, баба Цао! По приоритетности!

— Это как, пустоголовый? — наклонила китаянка голову.

— Ну, допустим, трусы в первую очередь, и соль там, скажем, — дал пример он, — А тот же пустырник или там куркуму — во вторую. Или в третью. Я вам там журнальчик дал, где расписано, чего всегда в избытке, а чего еще месяц ждать придётся. Почитайте.

— Сначала с огородом закончу, — отрезала китаянка, — Запустил ты тут всё. Часа на два мне здесь, потом еще с журнальчиком твоим… и на Викусю еще. Сделай милость, пустоголовый, спрячься до… завтра, чтоб мы тебя не видели.

— Да легко, — кивнул он, — В погреб полезу, спать. Под землей вы куда хуже чувствуетесь. Где тревожная кнопка знаете, баба Цао. Медведей… никого крупного рядом на четыре километра вокруг нет.

— Уж с медведем я и без тебя разберусь, — отрезала вредная старуха, — Иди давай.

Ну а чего вы хотели? Он, Вольфганг Беккер, эмпат. Сильный эмпат. Ему любое живое существо, думающее и чувствующее, — как серпом по яйцам. Мысли бабы Цао и эмоции Викусика бьют во внутренний щит как тараном. Ни он, ни они не в восторге от совместного проживания.

Зато теперь он может свалить в подвал! С самого утра хотелось. Но, долг хозяина…

Подвал для сна у Вольфганга был обустроен что надо. Вентиляция, утеплители на стенах, тепловые пушки, фильтры для воздуха. Кровать — капитальное чудовище на пятерых человек. Роскошная, огромная. Спи не хочу. А вот если, убрав подушку, лечь вдоль торца, а потом сдвинуть этот рычаг — то случится волшебство. Зашипят пневматические приводы, опуская лежащего еще на «этаж» вниз. На следующий уровень. А потом всё поднимется назад.

Здесь уже куда прохладнее и меньше места, слишком уж его много занимает технические ящики, в которых покоятся серверные блоки и целые кассеты с хранилищами информации. Все «свободные» от них стены, под мерным светом ламп, заняты картами, иголками и разноцветными нитками, протянутыми между торчащих игл тут и там. Сотнями их, если не тысячами. Самая настоящая паутина, в которой могут разобраться лишь два существа на свете. Рабочее место с тремя мониторами — всего одно.

Его.

Он садится на него, вводит личный пароль доступа. Времени много. Хватит и поработать, и поспать, отдохнув от чужих чувств и мыслей. Но главное — надо выйти на связь. Давно пора, но вот теперь регулярно не получается, гости.

Закурив, он выдул толстую струю дыма, приступая к ожиданию, пока на дозвон программы придёт ответ. Ждать полагалось долго, все могло случиться и за пять минут, и за два часа. К нему сюда дозвониться было куда проще, неприметные дисплеи, спрятанные по всей минидеревне, быстро бы показали, что его хотят видеть и слышать, но вот в обратную? Ну… всё сложнее. Там, всё-таки, события кипят. Но на этот раз повезло. Знакомое, очень знакомое лицо возникло на мониторе до того, как он успел досмолить первую табачную палочку.

— Привет, — кивнул Вольфганг Беккер, он же копия Виктора Изотова, застрявшая в чужом теле, — У меня есть несколько часов.

— Привет, — улыбнулась девушка с монитора, — У меня тоже. В плане возникли корректировки. Готовься работать с нитками и иголками.

— Охо-хо-хо-хо…

— Не стони. Два-три часа и снова здравствуй легкая и простая жизнь отшельника. На этот раз тебе не придётся подниматься за сигаретами?

— Не придётся, товарищ Палатенцо, не придётся.

Глава 12

Орущие в терновнике

Говорят, что война — это путь обмана. Говорят, что вооружен тот, кто предупрежден. А еще говорят, что…

Вообще, знаете? Люди очень много говорят. Не заткнешь.

— Говорит капитан судна, Лайкин. Приступить к швартовке.

…и этот тоже говорит. Но хоть по делу.

— Когда закончите швартовку, запускайте первое объявление, — цежу я сквозь зубы, — Оповестите, когда пришлют согласие. Запустим обращение, и вы будете свободны… в своих передвижениях.

— Все останутся на судне, — почти хрипит капитан Валерий Лайкин, стараясь даже не смотреть на мою персону, — На своих постах!

— Ваше дело, — реагирую я так, чтобы слышал весь мостик, — Я — предупреждал.

Шутки в сторону, для них нет ни времени, ни места. События подошли к точке невозвращения, и я теперь просто не могу отвлекаться на какой-либо побочный ущерб. К примеру — на жизни экипажа этого огромного плавучего коробка. Для этого нет ни времени, ни ресурсов, ничего. Я предложил капитану свистать всех нахрен с судна после швартовки, а затем бежать, задрав хвосты, куда подальше — он отказался. Стоит, светит каменной мордой и думает, что я собираюсь поиграться со стержнями в реакторе, а он, значит, кинется своей советской грудью на перехват и героически погибнет. Хотя бы.

Понимаю, сам бы так сделал на его месте, но, увы, мы сейчас каждый на своем. И я капитану Лайкину — завидую! Особенно после прошедших пяти суток, за которые мы почти не сомкнули глаз.

— Швартовка завершена! — дрогнувшим голосом объявляет помощник капитана.

— Начинайте передачу сообщения, капитан, — сухо приказываю я.

— У тебя еще есть время одуматься, парень, — кулаки Лайкина сжимаются аж до скрипа, — Прошу…

— Передавайте. Или я сниму маску.

На мне только маска, кусок материи на пошлой широкой резинке. Больше ничего и не нужно. Я сюда вообще взял лишь рацию, маску, пачку сигарет и спички. Ну и раскуроченное Янлинь радио, которое выдаю за детонатор. Хорошо быть неогеном, всё своё ношу с собой. Только вот благодушия и сдержанности сейчас у товарища Изотова — прямо на донышке. Этому есть куча причин.

— Внимание, всем, кто слышит, — начинает капитан на общей волне, — Общая тревога! Плавучий ядерный энергоблок «Литвинов» и его экипаж захвачены враждебный нео… сапиантом. Приём! Всем, кто слышит…

Пять суток за нами шли. Пять суток мы водили охотников за нос, передав все труды по подготовке операции на людей Окалины. Сама она, эта операция, раздулась до каких-то неприличных размеров, а Мурманск был сейчас начинен партиями от самых разных интересантов как пирожок ливеров. Тем не менее, вроде бы, сама Машка и её новые друзья, вроде бы еще не были в курсе наших махинаций. Впрочем, я в это не верил. Верить оставалось только протащенному на борт и спрятанному штурману нашего бывшего дирижабля, которого нам прислали чуть ли не в последний момент. Он должен был почувствовать, когда Машка появится.

Наверное…

— Меня нельзя убить, — укоризненно сказал я смельчаку, только что воткнувшему мне кортик… в глаз, — Неприятно. Больше так не делай.

— Сука… — выдохнул тот, делая пару шагов назад и наблюдая, как я вынимаю из башки оружие. Это не просто неприятно, это ужас как неприятно, но я не могу себе позволить даже дернуться от боли. Эти морячки чересчур бравые, их кое-как удерживает лишь понимание, что я для них совершенно неуязвим. А еще сижу здесь, у них на глазах, а не тыкаю разным в реактор.

Щелкает рация. Три щелчка, пауза, еще три. Отлично. Всё идёт по плану… настолько, насколько это вообще план. Это уже чья-то другая игра.

Час проходит в довольно напряженном ожидании. Сейчас в белокаменной ходят на ушах и говорят исключительно матом, причем, не только друг с другом, но, наверное, даже со стенами. Ладно бы я требовал первым делом миллион долларов и вертолет, мне бы это всё прямо сюда закинули телепортатором, но вот давать прямой эфир… Симулянту…? Это для многих — кошмар.

Но дают, деваться им некуда. Временные рамки, плюс дополнительная дезинформация от союзников товарища майора — очень хороший коктейль. Правильный. Жгущий чужие зады, не желающие нести личную ответственность за происходящее. КПХ выведены из игры, «когти» на нашей стороне, КСИ молчит. Остается только мой родной Комитет Госбеза, но они уверены, что Витя в данный момент буквально сидит на бомбе и постукивает её молотком. Как и полагается слетевшему с катушек могущественному криптиду, настолько лютому, что сумел запугать Лебедеву, Жарова и Афонова. Те, кстати, где-то рядом, прямо как истина.

Понимание этого меня злит. Афонов способен сделать из Машки за секунду бульонный кубик «Магги» усилием воли. Но… Впрочем, из меня тоже. Но не сделал.

Вызов по рации.

— Приём?

— Симулянт, нам отказано в трансляции, — говорит Вероника. Её голос через рацию достаточно громкий, чтобы его услышали все на мостике. Люди, только недавно смирившиеся с текущим порядком вещей, снова напрягаются донельзя.

— Принято, — отвечаю я Кладышевой, — План «Б».

— Уже в процессе, — докладывает она мне, — Вещание начнется в течение следующих пяти минут.

Можно увезти майора из Стакомска, но нельзя увести Стакомск из неё. А там у нас не только неосапианты, но и развитая инфраструктура, в том числе и местные радио и телевидение. А также — связи Окалины Неллы Аркадьевны. Много-много связей. Мой манифест сейчас увидит свет.

— Капитан, передавайте моё следующее требование — убрать всех неогенов из Мурманска. Немедленно.

— Разрешите… сообщить команде, что пока норма… кха… но, — откашливается капитан, сам, похоже, не верящий в то, что сказал. Пусть успокоит тех, кого я запер по каютам. Особенно там инженеры волнуются.

— Разрешаю, — говорю я и… в это время рация издает два щелчка, а затем еще два.

Вот и первые гости.

Обычный спецназ, прямо на пирсе, несколько десятков лбов и тут же исчезнувший телепортатор. Превратившись в туман, обезоруживаю людей за несколько секунд, сразу выкидывая огнестрел и разные прибамбасы в воду, а затем, взлетев на нос «Литвинова», и получив пару пуль от каких-то левых снайперов, посылаю растерянно оглядывающих друг друга бойцов… на х*й.

— Вас на убой отправили, дебилы! — сообщаю я громко неприятную новость, — Валите в город! Хотя… какая разница, ко мне сюда не залезете…

Еще одна пуля. Надежды юношей питают.

В голову приходит идея. Превратившись в туман, покрываю всю верхнюю палубу «Литвинова» тонким слоем сверхскользкой слизи. Поручни, дверные ручки, горизонтальные поверхности, всё. Подумав, слетаю вниз, и дополнительно вымазываю пирс, тратя еще литров пять неплохо возобновляемого ресурса. Всё, на два часа любые личности без огнеметов, запаса соли и не способные к полёту — сюда не проберутся.

— И как я раньше об этом не подумал? — бурчу я себе под нос, вновь садясь на «своё» место на мостике. Машу рукой народу, — Расслабьтесь, пока ничего страшного не будет! Страна смотрит телевизор.

А там, в голубых экранах, всё очень весело. Мы с девчонками тоже не пальцем деланные. Окалина просила наговорить какой-нибудь ереси, чтобы гарантированно завлечь зрителя минут на двадцать, но… упускать такую возможность? Ищите дураков. Мы втроем, бегая от разных мутных личностей, успели подготовить кое-что гораздо серьезнее. А вы что, уважаемая публика, думаете, что мы прямо уверены, что выйдем из всей этой жопы живыми?

…нет.

— Приём, Витя. Запись запущена и заблокирована Юлькой.

«Здравствуйте, товарищи. Меня зовут старший лейтенант КГБ, Изотов Виктор Анатольевич, 1973-го года рождения. Я неосапиант, криптид… и ни одного дня в своей жизни я не был свободен. Государство вырастило меня, ставя на мне эксперименты, а когда всё-таки выжил — им было принято решение использовать меня дальше. В качестве палача, убийцы, охотника за другими неосапиантами…»

Хех, наверное, сейчас у товарища майора полное затмение организма и головы.

«Думаете, я такой один? Нет, нас много, гораздо больше, чем вы можете представить. Стакомск был нашей тюрьмой, домом, резервацией, лагерем подготовки. Для многих из неогенов он стал путёвкой в жизнь, но для других, более полезных — загоном для рабов. Да, вы не ослышались. Те, кто мог принести Союзу много пользы — лишались права выбора… либо уничтожались. Я не могу уверенно сказать, что меры, которые применялись по отношению к нам — не были оправданы интересами всего государства. Интересами всех вас, дорогие сограждане…»

— Приём. Витя. Вертолеты. Не десантные.

— Приём. Принято.

У капитана горят вызовы. Разрешаю ему ответить и отчитаться. Какой-то истеричный престарелый голос орёт на Лайкина, требуя, чтобы он и его экипаж приложили все возможные и невозможные усилия для истребления меня. Капитан психует, выдавая легендарный боцманский загиб, а затем орёт в трубку, что это невозможно, пытались, пошёл в жопу!

Показываю ему большой палец.

«Мы придумали Систему. Электронного помощника, друга, советчика, поисковую сеть. Она изменит мир к лучшему. Она сделает его в тысячу раз более справедливым местом, она не даст никому безнаказанно обманывать и наживаться на других. Она возведет законы в абсолют, а если они не выдержат проверки временем — то придумает новые. Она поможет вам, товарищи, превратить планету в место, где не будет лжи, недоверия и предательства. А заодно, она даст нам, неосапиантам, возможность жить так же, как живете и вы»

Время ожидания подходило к концу, я это буквально чувствовал. Ощущал, как подходит пик, преддверием которого было пять суток подготовки, побегов, планирования и созвонов. Еще сигарета-две, и… Что-то случится.

«Этот манифест, этот рассказ о темной стороне жизни, которую никто из вас не видел, не будет закончен на мрачной ноте. Наоборот! Я хочу вам сказать — смотрите! Смотрите в будущее! Там подобного — не повторится! Система позволит вам, именно вам творить трудовые и иные подвиги с куда большей эффективностью, чем за счет эксплуатируемых неогенов! Она приведет вас в новое время, сделает мечты реальностью, избавит от потребности в нас! Она объединит весь мир!»

Хотите завоевать сердца и души? Пообещайте много и на халяву. Нет, не обещайте. Гарантируйте. Обещают пусть политики.

Что только не лезет в голову, когда ты сидишь на мостике в захваченном ядерном корабле, одновременно раскрывая посредством записи душу всему свету. А ведь всего лишь хотел нормально прожить вторую жизнь. Покупать сливки в треугольничках, кушать докторскую, завести семью, ездить на рыбалку по выходным. Простая мирная жизнь здорового человека, уже хапнувшего суеты, понявшего цену денег и людей. Какой из меня герой, Прометей, толкатель прогресса, разрушитель инопланетянских компьютеров, победитель Машек и боец со «Стигмой», а?

Никакой. Но есть такое слово — «надо».

— Север! Два часа!! — внезапно, страшно и хрипло, рычит мой «детонатор», вводя в состояние тотального когнитивного диссонанса всех, присутствующих на мостике.

Моментально и молча покидаю «Литвинов», двигаясь на максимальной скорости и сразу забирая в форме тумана как можно выше, чтобы гипотетический удар моей пришибленной Немезиды не шарахнул по кораблю. Этот заранее подготовленный маневр оправдывает себя на сто процентов, позволяя здоровенному комку фиолетово-багровой энергии, неприятно воющему на высокой ноте, улететь куда-то в облака. Голая прекрасная женщина с длинными синими волосами, выпустившая по мне этот заряд, дёргает щекой, а затем моментально телепортируется ко мне, чтобы попытаться сжечь огромным факелом огня, вырвавшемся у неё изо рта.

Машка.

Боя, как такового, нет, меня просто стараются убить, а я стараюсь уцелеть. Минута, две, три, может быть, час? Неизвестно. Всё сводится к тому, что я выполняю лютую эквилибристику, постоянно изменяя своё туманное тело, а чудовище в образе синеволосой женщины бьет четырьмя видами атак, стараясь ими, как ластиком, стереть хотя бы часть меня из реальности. При всём при этом мне приходится постоянно чуть-чуть набирать высоту, чтобы выстрелы и выдохи этой дуры не ударили по Мурманску.

Это были самые настоящие чудеса на виражах. Я извивался, превращался в «бублики», резко менял высоту, совершал обманные движения, уклоняясь от всех этих жутких вспышек. Единственное, чего себе не позволял, даже жертвуя там и тут парой кубических сантиметров своего туманного тела — так это переходить в состояние человека, чтобы резко понизиться. Что-то мне подсказывало, что у Машундры на этот момент что-то припасено.

Другой вопрос был в том, что ответить ей было реально нечем. Она телепортировалась с такой скоростью и частотой, что даже попасть по ней обидно куском слизи было почти нереально. Более того, если бы не небольшая задержка после телепортации, вызванная как особенностью способности, так и попытками девушки сориентироваться в новом месте — от меня бы давно ничего не осталось.

Финт, толчок, уход, пропустить заряд, свиться в тонкую длинную «змею», тут же «взорваться» облаком, так как дыхание огнём — штука удивительно опасная. Факел почти на тридцать метров, который она выдает легко и свободно, запросто может спалить половину меня.

— Чего бегаешь, Витёк⁈ — радостно орёт эта ненормальная, — Не бегай, помрёшь уставшим!

— Пошла в жопу!!

— А как ты понял, что я близко, а, родимый?!!

— Говном запахло! — почти визжу я, совершая настоящее чудо уклонения от шара дезинтеграции, запущенного этой коварной лахудрой под прикрытием клуба огня.

— Ах ты! — орёт она то ли от оскорбления, то ли с досады.

…и зачем-то атакует один из вертолетов, кружащих вокруг «Литвинова». Машина исчезает в вспышке багрового, а остальные начинают разлетаться испуганными куропатками. В этот момент я умудряюсь попасть этой гадине по голове куском своей слизи. Машку закручивает кверх тормашками, но она тут же начинает дуть огнём. Приблизиться нельзя. Сволочь.

Черт, мне её нечем атаковать! А моя подмога-страховка что-то не спешат показываться на свет!

Видимо, придётся менять тактику. Заведу это чудовище поближе к порту назад, а затем попробую атаковать, чтобы задержать её хотя бы на несколько секунд на одном месте. Если это не сработает… но сначала надо разозлить.

Пока она лихорадочно счищает слизь с глаз, я превращаю себя в гигантского паука-сенокосца, с длинными тонкими «ножками», которыми и тыкаю Машундру с разных сторон. Часть объёма тут же теряю, потому что она дышит пламенем как дракон, одновременно еще и сжигая одну из «ножек» дезинтеграцией, только вот отнестись серьезно к этой атаке Машка не относится, что, в принципе, совершенно верно — она «чистая», я не могу её повредить.

…зато могу засунуть выжившие две «ножки» прямо хорошо так внутрь, а затем еще и слизи нагнать, сколько успею!

Знаете, а ведь так, нехило успел. В основном за счет того, что такого она никогда не ожидала и уж точно не ощущала.

— Выкуси силы аниме, сучка, — пробурчал я, собирая уцелевшие обрывки в общую свою массу.

Никаких шансов на то, что держащаяся сейчас за рот и задницу неогенка смотрела в своей жизни хоть что-нибудь из шедевров аниме или хентая, не было совершенно, но её дико ошарашенный вид человека, внезапно осознавшего себя на девятом месяце беременности, согрел мне душу. Конечно, за эти две-три секунды можно было не страдать излиянием слизи, а всласть побултыхать её потроха, но «чистая» бы оправилась секунд за десять, отпугивая меня своими способностями. А вот донорство слизи? Это другое.

А потом мне пришлось жарко. Не просто жарко — а вообще, потому как своим маневром я задел все до единой струнки души этой дуры, которая, начав изливаться спереду и сзаду в произвольном темпе, приступила к моему убийству… всерьез.

Отрастив из пальцев ног и рук полутораметровые синие энергетические когти, Машка разразилась матерным мычанием и принялась за мной гоняться!!

За вами когда-нибудь гонялся телепортатор?

Рванув зигзагами к городу, я начал демонстрировать вообще запредельные вещи. Теперь уже не было простой эквилибристики, было жонглирование «ядром» массы, которое я перетаскивал по собственным «щупальцам». Каждый рывок пузатой Машки, издающей неприличные горловые звуки и плюющейся слизью с двух концов, заканчивался моей частичной нарезкой.

…и не только моей. Одним из махов ручками, дурная баба отхреначила себе родную ногу, после чего, зависнув в воздухе, злобно булькнула нечто матерное, а потом таким же движением, но другой рукой, отрезала и оставшуюся!

За вами когда-нибудь гонялась по воздуху безногая беременная телепортатор?

— А я думал, что ты не знаешь аниме… — пользуясь отсутствием легких, пыхтел я, выделывая чудеса на виражах прямо над портом, — А ты у нас, оказывается, специалист по гуро…

Машка продолжала булькать, плеваться и преследовать, как меня внезапно осенило — а когда безногая доплюётся? Я еле-еле сейчас от её когтей уворачиваюсь, а если она снова огнём начнет?!!

У меня просто не было иного выхода, как кинуться на неё в атаку. Безумную, бесшабашную, расплетаясь на несколько десятков туманных «щупалец»-тросов, нацеленных лишь на одно — воткнуться, добавить слизи, купить время! И она, увидев моё внезапное приближение, судя по всему, полностью поняла смысл этого маневра! Моментально! Глаза у безногой пузатой женщины стали почти квадратными!

Замычав, она подняла руки, а её длинные когти окутались дополнительной энергией от какой-то способности!

Только мне уже было плевать. Понимаете? Целиком и полностью. Я просто не переживу сейчас поджарку от неё! Никак!! Нужен второй заход!!!

…и на этот раз я попал сразу в семь подходящих отверстий…

Пусть разрываемый на части враждебной энергией, но попал! Засадил прямо от души, сколько смог!

И…

В нас, слившихся в противоестественных объятиях, попали чем-то мозговыносяще мощным!

Колоссальная вспышка, а затем — тьма.

Только вот это было совсем не забвение и не потеря сознания. Мне было невероятно хреново и очень-очень странно, мысли путались и обрывались, прямо как тогда, совсем недавно… но тем не менее, я чувствовал, понимал и осознавал себя. Мог немного двигаться. Но где? Как? С этим были большие проблемы. Еще большие были с тем, что я был разделен. Еще большие? Тьма мешала мне воссоединиться, она не была однородной. Она была тесной, упругой и неподатливой. А еще она шевелилась.

Осознавать всё это мне было нечем, саму концепцию «я» улавливал лишь за счет предыдущего опыта, непрестанно орущего держаться за это чувство всем, что есть! А еще бороться. Искать выход изо всех сил. Соединить себя. Получить больше себя, стать более цельным. И я боролся. Щупал, пробивался, протискивался, продавливал. Не останавливался ни на секунду, собирая всего себя.

Затем, собравшись, став сильнее, умнее и больше, я принялся искать выход. Нет, не искать. Пробивать его.

Я выберусь на свободу, найду выход. Выскочу из одной тьмы, в другую, не такую и темную, но лишенную каких-либо преград. Свободное место, в котором можно будет двигаться много и свободно. Поэтому я убегу. Сначала куда-то в неизвестность, а затем вниз, под поверхность земли. В другую тьму, с другими её ограничениями, но и с обещанием безопасности, покоя, исцеления. Почти бездумно, я буду двигаться в своем новом пространстве, менять местоположение, расти. Исцеляться и восстанавливать разум.

Пока, собственно, не восстановлю.

Затем, съежившись в каком-то тупике канализации, я начну вспоминать всё, что было перед тем, как я в неё попал. Плавучий энергоблок. Нашу засаду. Появление Машки. То, как она меня гоняла. То, как я устроил ей один неприятный сюрприз, а чуть позже, из отчаяния, второй, с куда большими последствиями. Вспомню, как расширились её глаза, как она вскинула свои когтистые руки, активируя способность, очень похожую на силовой щит или что-то вроде этого. Как я, от этого её резкого жеста, так отличного от прошлых попыток меня растерзать, напрягусь и вдавлю еще большую часть себя внутрь неё.

Только вот её защиты будет недостаточно, потому что взрыв, которым нас накроет, снесет эту защитную пленку, а заодно — снесет и меня, развеет в раскаленном ветре, превратит в ничто.

Но не всего.

Часть уцелеет. Та часть, которая будет находиться в летящей к земле Машундре, страшной, обгоревшей дочерна, без глаз и рук, едва-едва живой. Но «чистая» выживет, а вместе с ней выживу и я. Правда потом, практически сразу по прилёту, Машка наверняка пожалеет о том, что выжила, потому что я начну своё победное слияние и шествие внутри её тела. Не соображая, что делаю, я всё-таки вырвусь из неё и убегу.

Вспомнив, я превращусь в человека, сидящего в колодце и съежившегося в три погибели. Меня будет трясти. Не сколько от холода, неприятных ощущений или вони, сколько… от воспоминаний. Будет зверски хотеться курить.

А еще забыть.

И развидеть.

Не так я себе всё это представлял, ох не так.

Глава 13

Как живой

— А ты ведь не человек, — задумчиво произнес Михалыч, отпивая настолько крепкого чифира, что даже я бы поостерегся глотать эту черную жижу. Ей можно было дубить шкуры мамонтов и травить тараканов, наверное. А может даже перекрестить блондинку в брюнетки, навечно.

— Я тебе еще позавчера сказал, что неосапиант, — хмуро пробормотал я, тщательно инспектируя окно в хате того самого Михалыча на предмет щелей и сквозняков, — Ты ж вроде слепой, слух должен быть хороший?

— Да не, — досадливо жмурясь, отмахнулся слепой старик в продавленном кресле, вновь отхлебнув своей жуткой жижи, — Я не про то…

С Михалычем мы познакомились чисто случайно. Я неторопливо чесал в глубокой ночи по пригороду Мурманска, понятия не имея куда податься и что делать, а дед, мучимый бессонницей, вызванной переизбытком чифира, курил свежий воздух у себя на пороге. И, каким-то образом почуяв меня, поинтересовался — не поможет ли калика перехожий слепому порядок навести? А то вчера полка бабахнулась, а сын, как назло, в Калуге задержался. Зазноба у него болеет. Вот и… подзадержался я у этого самого Михалыча.

Тот против совершенно не был. Мягко выражаясь. Ну а что? Я мог пролезть куда угодно, оценить изношенность любого внутридомового объекта, а потом даже его подправить! Даже вон, собачью будку. Сунув в неё часть, создал давление, старые уставшие доски заняли своё изначально человеческим разумом задуманное место, а там уже в ход гвозди идут. Раз и готово. Витя у нас оказался убойнейшим ремонтником и домохозяином, однако. Деду на такого друга ничего жалко не было. Ни стратегических запасов пшена, ни «Примы», ни своего проклятого чифира. Тем более — телевизора и общения.

— Так вот, Витюха, человек — это не двуногое без перьев и с плоскими, значит, ногтями, — удивлял меня инвалид, сидящий у телевизора, — Это, в первую очередь, раб своей плоти, как раньше попы говорили. Теперь вот, академик Буслаев, которого слушаю постоянно, переиначил. Так вот, человек он… как бы это сказать? Живёт, вращается, взаимодействует с человечеством, сравнивает, делает как все. А делая — думает, как все, потому что всё вокруг — оно для человека. А ты?

— А что я? — поинтересовался для поддержания беседы я,

— Ну, давай посмотрим, — слепому любой разговор был в радость, — Вот я в этом доме, почитай, живу лет сорок уже. Как ослепило на производстве, так вообще его весь чуять стал. Но вот ты появился. Попросил я тебя, мол, посмотри-ка друг любезный крышу, да подпол, еще в оконца можно газет понавтыкать? Ты посмотрел. Да так посмотрел, что я, слепая тетеря, вообще теперь движений воздуха не чую! Скрипов не слышу. Это о чем говорит?

— О том, что я нормально так всё сделал? — третий мешок макарон, не прошедший моей проверки, отправился в мусорный бак.

— Нет! О том, верзила ты неумная, что ты к моей человеческой проблеме подошёл с уже совершенно другой точки зрения! Вот смотри… нет, прячься! Быстро! Пионеры пришли!

Пионеры — это самая настоящая чума. Море энтузиазма, море громкости, но мизер желания прислушиваться к бедам старого слепого человека. А какие беды у старого слепого человека, к которому пришла четверка пионеров, в виде двух особей мужского и двух женского пола? Правильно, товарищи. Пионеры — это и есть беда. Небольшая, но зверски шумная, сыплющая уймой предложений и предположений. Да, они приносят еду, они моют посуду, они целуются в зале — ну хрен бы с этим со всем, но сколько же суеты…

Хорошо, что я вчера постирал всё, что только можно, выслушав стыдливые мольбы деда, да развесил это сушиться. А то, чувствую, если бы эти две парочки, громко удивляющиеся отсутствию запланированной работы, провели бы тут часа четыре-пять, то у Михалыча точно был бы сердечный приступ.

Пока сидел в засаде и боролся с искушением сделать целующимся бяку, решил прикинуть, что узналось за те три дня, прошедшие с тех пор, как я себя осознал, собрался, а затем и отправился из канализации странствовать по окрестностям Мурманска, напоровшись на Михалыча.

Итак, первое и основное — ни «Литвинов», ни Мурманск не пострадали! Это было очень хорошо. Произошло всё всего неделю назад, если считать прямо от сейчас, что тоже было прекрасными новостями. С другими же было всё… тухло. Я был жив, а значит, и Машка тоже была жива. Происшествие с энергоблоком обозвали учениями, наши три героя, Афонов, Жаров и Лебедева, вовсю светили улыбками с первой полосы, но на этом моменте для широкой публики все заканчивалось.

И вот вопрос «что делать дальше?» был сейчас крайне актуален, но торопиться с ним не хотелось совершенно. Возможно, я был для всего мира мёртв, а такой бонус упускать не хотелось никоим образом.

Наконец, Михалыч придурошно разохался, а затем, скрипя и постанывая, принялся медленно влачиться на свою постель, толсто намекая пионерам, что визит окончен. Та парочка, которая сейчас обжималась в зале, довольна этим не стала абсолютно, они уже были на полшага до полноценной дружбы народов (пацан был определенно из прибалтов, а девочка откуда-то с югов), но воспитание и страх взяли верх, поэтому, заправив трусы и утерев слюни, доблестная молодежь начала быстренько прощаться с собирающимся на боковую дедом, жалующимся на всё подряд, от артрита до молочницы. На самом деле у Михалыча вообще ничего не болело всю жизнь, как он мне доверительно сообщил. Даже не простывал. Глаза — да, но, чтобы самому заболеть? Не…

Похотливые пионеры сегодня приволокли инвалиду как раз то, что требовалось, то есть макарон, так что я смог забабахать прекрасные макароны по-флотски, только с тушенкой вместо фарша. Настрогав пару салатов и хлеба, достал из холодильника стратегический запас сорокаградусной для старика, а затем мы молча сели есть. Деду, всё-таки, требовалось время восстановиться после нашествия голосистой пионерии.

— Так вот, Витюха, — наконец, разродился он, выпив второй «мерзавчик», — Я к тому балакал, что ты не человек не для того, чтобы там обидеть или задеть. Ты просто подошёл к моей человеческой просьбе… нечеловечески. Плохо это? Ну, кому как. Мне — так хорошо, даже очень. Ты просто слёту в мою хибарку, где я докисаю, работы вложил больше, чем ушло на её постройку, понимаешь? Не заметив, вложил, просто раз — и всё. Так что для тебя, парень, вот это всё «нечеловеческое» — очень даже плохо.

— Потому что не понимаю людей, да, Михалыч?

— Ага, — размеренно кивнул дед, — Разучился. Вот знаешь, к примеру, что такое двадцать минут, тридцать две секунды?

— Что?

— А это шесть пауз подряд, Витюх, которые ты вчера сделал, домом занимаясь. Шесть раз подряд ты превращался в голого облома, и курил сигарету. Ровно через двадцать минут и тридцать две секунды после предыдущей. Я чуть не обосрался со страху. Думал, ты инопланетянин или что-то такое. Робот там какой жуткий. А потом понял, что парень ты туда-сюда нормальный и свой, только… не от мира сего уже.

— Ну что поделать, дед. Не дали мне стать нормальным.

— Знаю, старший лейтенант Изотов, — болезненно скривился Михалыч, ерзая и стремясь устроиться поудобнее в кресле, — Слышал тебя по телевизору.

Вот те раз. Хотя… чему я удивляюсь? Ну добивает от Стакомска досюда и хорошо.

— Так к тому и разговор завёл, — слепой, облегченно выдохнув, привычно накинул на ноги шерстяной платок, хотя сквозняков в доме уже не было, — Ты, Вить, извини, но то, что ты сказал — оно, как бы, беспокоит. Ты вот сам скажи… уверен, что машина твоя, созданная по твоим, нечеловеческим, запросам — нам подойдет? Поможет? Сделает то, что ты обещал?

— Ты моё обращение, Михалыч, как-то через жопу слушал, — хмыкнув, я закурил, — Там же русским по белому сказано — Система позволит неосапиантам жить также, как и простым людям, дед! Она уравняет в правах тебя и меня. Сделает эти права реальностью. А сейчас твои, дед, права, нерушимы лишь потому, что ты никому на хер не нужен. А стал бы нужен, например, воткнув в себя артефакт с какой-нибудь интересной способностью, то жил бы в научном городке или в том же Стакомске, с рабочим режимом, диетой и всем таким — до скончания времен. И использовал, использовал, использовал бы свою способность.

Дед помолчал несколько секунд, жуя губы, а потом нехотя, как будто не желая врать, спросил:

— И что? Плохо это чтоль?

— А я что, родился, значит, рабом? И палачом? А, Михалыч?

— И что теперь, раз так вышло? Строить машину, которая всё перевернет, а, Вить? Ты меня за дурака-то не держи, даже я, пень старый, понимаю, что она весь мир изменит! А потом объединит! И ради чего тогда я жопу рвал, а, Витюх? Слепым живу? Ты рвал? Верка моя, покойница, на работе сгоревшая, рвала? Чтобы все эти упыри заграничные получили те же блага, что и мы⁈ — прорвало деда, аж начавшего стучать сухим кулаком по столу, — Верка знаешь кем у меня была⁈ Хирургом! Хирургом она отличным была! Сколько человек спасла! Горела на работе! На ней и сгорела! Дотла! Мы все горели! Я, батька мой, братья старшие! А ты такой — меня, мол, заставили! Мне жизни не дали! Да ты за эти три дня всю деревню обновить мог, все дома поправить! Никто б не справился! Никто! Легче б новую построить было! Слышишь⁈

—…и это повод лишать меня свободы, Михалыч? Держать на цепи всю жизнь, как собаку?

— Да, черти тебя имей, дурака молодого! — дед аж побагровел с натуги, — Если не вы, так мы! Только там, где ты один вывезешь — там тыщи полягут! Слышишь, ты, старший лейтенант! Тыщи!

Я молча слушал, туша бычок «Примы» в пепельнице. А когда старик отдышался, просто и горько спросил его:

— Так вот какой ваш мир, с восставшими угнетенными и рабами, да, дед? Когда вам — то, значит, можно, а когда другим — то уже нельзя, да?

— Да ты…

— Нет, послушай, старый дурак. Ты так и не понял, что я не из твоего мира? Не из твоего СССР, который вы с вашей Верой строили? Никто из нас, неосапиантов, не из вашего мира. Мы — не вы. Мы — ваши рабы. Были ими. Вы точно также, как и попы когда-то, пытаетесь нас, неогенов, убедить в том, что Царствие Небесное будет дано только смиренным, тем, кто всю жизнь трудился на ваше благо. Что нужно склонить головы перед нашей общей идеей, в мире, который видите вы. Но теперь всё перевернулось, мир станет другим, не таким, какой вы хотели, о каком вы мечтали. Он будет лучше, чище, честнее. И ты, Михалыч, сейчас кричишь на меня именно поэтому. Тебе плевать на то, через что прошёл я, так почему ты мне отказываешь в том же, а?

— Потому… потому что я тебе не верю, Изотов! Ни тебе, молокосос, ни твоей машине! Потому что вы страшные! Вы опасны! Потому что вы все нарушили! Всё похерили! Всё! Совершенно всё!

— Успокойся, старый пень. Сейчас корвалола тебе накапаю…

Наверное, это моё проклятие. Еще там, в Южной Америке, я рассказал Машке смешной и тупой пример про то, что неважно сколько бананов достанется каждой обезьяне, им важно, кто эти бананы раздает. Невероятно важно. Тупой пример, глупый, примитивный как говно. Но насколько же он… реален.

Михалыч мировой дед и нормальный мужик. Образованный, опытный, душевный. Но… совершенно и полностью неготовый к идее, что мы, неогены — другие. Не слуги народа, его помощники и огневая мощь, а некто, имеющий кроме рабочего плана, еще и мнение. В их мире. В их Советском Союзе. На их земле.

Замечательный социальный срез этот Михалыч.

— Прощай, дед. Не поминай лихом, — вздохнул я, — Да и не парься особо. Человечество привыкло к радио, привыкло к телевизору, к Системе привыкнет тем более.

— Не тебе это решать, слышишь!! — дед, почти враждебно вырвавший у меня стакан с накапанным корвалолом и жадно выпивший лекарство, продолжал буянить, — Не тебе, Витюха! Не таким как вы решать!

— Тут ты не прав, Михалыч. Я всё уже давно решил. Просто потому, что мог. Я же неосапиант. Я могу больше, чем вы.

Пока, дед. И спасибо за пшено. Ну и курево, конечно, но это я к тому, чтобы голубем себя не чувствовать. А так да, полетел дальше. Еще так и не понял куда, но полетел. Хотя, в принципе, понял. Махну-ка в Питер, всё равно это ближайший оплот цивилизации.

Я не спешил выходить на связь хоть с кем-то из своих по банальной причине — нас с Машкой собирались хлопнуть одним махом. Способность или ракета… не знаю, чем по нам вжухнули, но это определенно была попытка убить двух зайцев одним тапком. И я никак не мог убедить себя в том, что Окалина-старшая не имеет к этому отношения. Не мог — и всё. По всем раскладам, которые мы с Вероникой и Янлинь прикинули, сражавшихся меня и Машку могли атаковать как раздельно, так и неразборчиво, то есть всем подряд, но не ровно один раз и с такой эффективностью. А это значит, что все собравшиеся в городе интересанты пришли к одному знаменателю.

Прицепившись по старой памяти к самолету «Мурманск-Санкт-Петербург», я продолжал размышлять. Зачем товарищу майору моя вневременная кончина — тут всё понятно более чем. Если отодвинуть в сторону эмоции и чувства, то я представляю из себя очень серьезную угрозу любому миропорядку. Молод, трудноубиваем, мне принадлежит лояльность нескольких крайне неординарных личностей, в том числе и дочери самой майора. Что еще хуже — у меня долгий и успешный опыт кручения на половом органе чужих интересов, а также отвратительный, с точки зрения любого начальника, послужной список, полный всякого «добра». Проще говоря, уважаемая публика, я тот человек, с которым каши не сваришь, но способный сам заварить кашу любого калибра.

Неудобный. Опасный. Лишний в картине мира с точки зрения любого политика.

Но это лишь теория, потому что кроме неё у меня больше ничего нет. Окалине-старшей играть против меня не резон, потому что тем самым она играет против своей дочери. В отношении же Палатенца ко мне сомневаться как-то не приходится, эта призрачная девушка товарищу Изотову прямой антагонист. Юлька банально может сгенерировать такой заряд электричества, который меня развеет влёт.

Плюс, опять же, Машка. Где она? Что она? Вопрос чрезвычайно интересный и нихрена не ясный, если судить по телеку, который у Михалыча работал чуть ли не круглыми сутками.

Северная столица встретила меня тем, что здесь хоть и называлось «весна», но еще представляло из себя полноценную зиму. Ветрище, огромные проспекты, омерзительная температура воздуха, злые и редкие прохожие, которых тяжелая судьба выгнала на улицы, и…теперь еще и я, как очень раздраженный кусок тумана, прячущийся в ожидании ночи.

Впрочем, «легализоваться» в крупном городе, который ты плюс-минус знаешь по прошлой жизни, оказалось делом плёвым, основной задачей было лишь добраться из Пулково до метро. А уж попав под землю (опять! Проклятие!) я получил возможность свободно перемещаться по всему городу. Выйти на поверхность, конечно, было трудновато, но вот летать между станциями, превратив себя в многометровый кусок туманной «колбасы» — запросто! Дополнительным приятным моментом стало то, что мне не пришлось подламывать какие-нибудь склады на Апраксином дворе и рыться там в вещах, ища себе одежду — я просто-напросто выбрал себе верзилу, садящегося в состав, а потом проследил за ним до квартиры. Немного волшебства, чуть-чуть домушничества — и вот, из подъезда выходит кадр, жутко напоминающий оригинальный образ Виктора Изотова, в куртке, свитере, джинсах и демисезонных ботинках. Только бритый наголо и в солнечных очках.

И шапочке.

Холодно же!

Следующей целью моего визита стал Петроградский район, как одно из самых престижных мест для проживания человеков. Обворованный мной на один набор вещей верзила гражданином был небогатым и неформальным, а еще знатным меломаном, судя по тем сотням аудиокассет, что я у него обнаружил, так что усугублять его потери было бы совсем нечестным. Да и смысл? Если брать, то побольше, а сейчас время (и реальность) такие, что наличку, особенно неправомерно заработанную, люди любят хранить в банках. Трехлитровых.

И, знаете? Я полагал, что про банки — это миф.

Нифига!

Последним этапом моего нехитрого, в общем-то, плана, было вживание в питерскую реальность, что сделать было проще, чем высморкаться, особенно, когда время на часах показывает три часа ночи. Добираемся до Невского, ищем компанию бухой молодежи, похожей одновременно на бомжей, неформалов и говнарей, молча (!) прибиваемся к ней, не менее молча пьем гостеприимно протянутый алкоголь. Короткий, но широкий жест красненькой двадцатипятирублевой купюрой после озвученного сакраментального вопроса «нам надо согреться» — делает тебя в компании своим по самые ноздри. За очки пытается спросить только низенькая датая студенточка в больших очках и с не менее большими прыщами, но я просто делаю вид, что её нетрезвые вопросы откуда-то от пояса до меня не доносятся.

Полтора часа гульбы, и я вместе с этой студенточкой тащу отключившегося художника в его мастерскую, причем, предварительно уже получив от него разрешение «зависнуть». Дальше легкая проза жизни в виде сопящего у себя на продавленном диване хозяина хаты и обиженно уснувшей на раскладушке девочке, которой холодный и загадочный верзила отказал в интиме, любви и ласке. Еще бы. Что мне с этим хомячком делать? И куда? И, самое главное, где? Раскладушка моих килограммов бы не пережила, а пол в мастерской мыли революционные матросы, причем плохо.

Поздним утром я окончательно купил сердце хозяина хаты тем, что накупил продуктов и даже немного пива. Виталик, так звали художника, во всю цыплячью грудь орал, что я ему теперь дороже брата и вот сейчас, как только он немного придёт в себя, то обязательно позвонит своим друзьям, чтобы они принесли сюда нормальную кровать. Похлопав его по плечу, я сообщил, что лучше матрас, да и то, мне только на пару-тройку ночей, а там найду себе что-нибудь. Искать так-то не собирался, мне важен был сам Виталик и его гости на случай, если понадобятся свидетели. Ну… и кое-что еще.

Теперь, получив кое-какую базу в Северной Пальмире, я приступил к решению основной задачи, которую сам себе тут и нарезал. Я хотел выйти на того, у кого нет никакого стимула действовать мне во зло, но при этом есть ресурсы и информация.

Мне нужен был Валиаччи.

А что нужно для поиска совершенно неуловимого лидера «Стигмы», ушедшего в глубокое подполье? Питер, легализация, Виталик и немножечко… цинизма. Ну, или скажем иначе? Памяти из другого мира?

Я прекрасно знал, что замечательные люди, проживающие в Литовской и Латвийской ССР, как и в прекрасной Польской Народной Республике, бывшей якобы союзником, всегда отличались двумя вещами — ориентацией на Запад и большой обидой на окружающий мир, которому предложить им было хер да маленько, а вот потребовать (не попросить!) желалось куда больше. И соответственно, именно в этих трех государственных образованиях идеи «Чистоты» нашли наибольший отклик. Какое-никакое эхо этих идей, да еще и в Питере? Обязательно будет. Так что я приготовился клевать по зернышку, пока не доклююсь до нужного.

Только вот разные неформалы и прочие сатанисты у нас в Советском Союзе существа пугливые и осторожные, поэтому придётся провести кое-какую начальную подготовку с Виталиком и его знакомыми, заваливающимися к художнику с дивной регулярностью.

Тем же вечером, после прогулки на несколько часов, я пришёл назад к Виталику, выложив три пакета еды и выдохнув кубометра два жуткого перегара. Добыв из одного пакета бутылку кагора и поллитру, я принялся делать из них коктейли, мрачно курить и смотреть на Питер. Художник, натура тонко чувствующая, молча писал картину на холсте, изредка шмыгая носом в знак поддержки. Или может быть потому, что из пакетов пахло жареной курой-гриль.

— Виталик, — пьяно и серьезно спросил я, — Ты за сколько мой портрет напишешь?

— За деньги, — тут же отреагировал раб искусства.

— Ну конечно, за деньги, — вяло возмутился я, — А по времени?

— Гм… — золотой телец всё-таки смог сделать то, чего не сделала кура — оторвал творца от работы, — Ну, сегодня для Ельцовских заканчиваю, а значит, завтра пью, послезавтра пью, послепослезавтра у Маришки Агалиной день рождения, так что в воскресенье начнем, и, думаю…

— А если побыстрее? — сделал я голос совсем замогильным и грустным, одновременно показывая творцу худенькую пачку фиолетовых денежек.

Виталик сделал то, что я от него и добивался — он насторожился. Деньги-то для него что? Возможность весело попьянствовать, немного пожрать, отдать долги — да и всё. А вот когда твой постоялец внезапно начинает спрашивать странное… тут хороший товарищ задаст себе вопрос. А потом тебе.

— Вить… — художник подошёл к подоконнику, — У тебя что, случилось чего?

— Да… — брезгливо кинув деньги на свободное место, я вновь всосал стакан дикой бурды, при виде которой у Виталика дернулся глаз, — Нормально всё…

— Не, что-то это не нормально. Ну-ка давай-ка мы с тобой… покушаем. А ты мне может чего и расскажешь…

Мысленно поздравив себя с удачной подсечкой, я приготовился вдохновенно врать питерскому художнику сложную и трагичную историю простого саратовского парня, поклонника рока и выездов на природу, который, как-то раз вернувшись домой, увидел любимую невесту в жарких, потных и вонючих объятиях какого-то стакомовского неосапианта. А затем, получив от него в морду и испытав всяческое унижение, решил начать жизнь с нового листа в Питере. Но вот, не отпускает.

Шитая даже самыми белыми нитками история всё равно будет покупаться до тех пор, пока слышащие её уши соединены с жаждущими драмы сердцами.

Глава 14

Руки вместе, ноги врозь!

— Вить, а расскажи про Саратов? Как вы там?

— Мне рассказывать или собираться?

— Ну рот-то у тебя свободен!

— Я зубы собираюсь чистить…

— Ну как почистишь!

— Эх…

Как там говорят? Когда перед вами закрывается одна дверь, то где-то открывается другая? Ну тут слегка наоборот — стоило заткнуть одну дырочку, как из второй полилось сплошным потоком, не собирающимся останавливаться. Придётся мне это пока потерпеть…

О чем это я? Ну, скажем так, хомячок нашёл своё счастье… по самые гланды. Хорошо, что шутка про открывающиеся двери сработала только насчет рта и только один раз, иначе бы меня ждали б слишком уж питерские впечатления, но последнего удалось избежать. Нина Лешина, та самая студенточка, и оказалась одновременно средством исцеления моего разбитого саратовского сердца, а также и Вергилием в мир питерского андеграунда. Будущим. Вот щас рожу умою, зубы почищу, про Саратов ей расскажу — и пойдем.

И, да. Насчет «хомячка» я шучу. Мои брюнетки, Вероника и Янлинь, вот они да, воплощение хрупкости и миниатюрности, но при этом у них подтянутые фигурки в тонусе, из-за чего они выглядят гармонично. А вот у товарища Нины плечи узенькие и впалые, бедра широкие, очки массивные, длинная шерстяная юбка скрадывает фигуру (а кому ты ноги покажешь, полторашечка? Таксе?) — хомячок и есть. Подслеповатый. Но, как оказалось — очень и очень информированный.

…не заткнешь.

Впрочем, не жалуюсь. Главное, что обошлось с демонстрацией моей прекрасной рожи лица. Виталик её почти не видел из-за того, что я либо носил очки, либо специально маячил у него в боковом зрении, когда тот работал, ну а с Хомячком (вот приклеилось-то!) мы свои очочки возложили в изголовье брачного ложа, так что она и до этого момента ничего особо-то и не видела из-за перепада высоты, и после — по причине своей отчаянной близорукости. Ну а после секса шансы именно на негативное отношение с моей экспатией довольно низки. Впрочем, продолжения банкета у Нинки не планируется, она уже ведет меня туда, куда надо.

Изначально это было нечто вроде общества четвертьсвета. Взрослые, не реализовавшие себя на стезе культурной и творческой жизни, не нашедшие популярности писатели низкого пошиба, поэты, любители, особенно молодые — такого в Петербурге всегда было много. Эти же товарищи были особо неудачливыми и неприкаянными, от того в итоге и оформившись в чуть ли не радикальную (правда, невероятно вялую) тусовку, где господствовало мнение, что все, без исключения, популярные личности, а именно писатели, певцы, художники и так далее, на самом деле — неосапианты. Мол, к некоторым в Санкт-Петербурге приходят специальные товарищи, и молодое (а иногда и не очень) дарование (будущее) заключает сделку с государством. Он или она активируют артефакт, получая улучшенный и обновленный организм и разум, но обязуются об этом молчать как рыбы об лёд.

Так вот и притесняют их, непонятых, забытых, оставленных на обочине истории. Обычных людей с непонятыми душами.

— Мы их называем «нытиками», — рассказывала очень медленно идущему мне спешащая рядом Нинка, — То есть называли! Теперь всё изменилось! Ну не теперь, а где-то год назад на этих собраниях, я туда, кстати, довольно часто ходила, там все скидываются на очень неплохой стол, ну так вот, там, Витюш, появились совершенно другие люди! Иностранцы, даже!

— Ну и зачем они мне? — хмуро бубнил я, мучительно угнетаемый как скоростью нашего передвижения, так и весенним Питером.

— Чтобы ты понял, что далеко не только ты пострадал от чудиков! — горячо пыхтела Хомячок, — А вдруг тот, ну, который… ну ты понял! А вдруг он обладал любовной способностью⁈ Мы же не все можем увидеть! Или даже понять! А тут налицо разрушенные отношения, причем — подозрительно резко! Может быть, он просто пальцами щелкнул — и всё! А ты из-за этого вот, сюда приехал, ну и Виталика начал о всяком… просить. А там тебе объяснят! Я в эти дела не лезу, хотя, хотелось бы, конечно, деревяшку. Раньше мечтала даже, а теперь… эх, даже и не помечтать!

Что художник, что Нинка совершенно правильно поняли мои вялые намеки — мол, напишите мне портрет, пусть останется хоть что-то после меня. Будет портрет, можно и в Неве поплавать с кирпичом. Говорю же, молодежь на драму ведётся как голодная собака на мясо.

— Мы с тобой, кстати, в Театр Дождей идём, сегодня там у них лекция, кто-то приезжает, — продолжала рассказывать Хомячок, — Только ты, может, очки снимешь?

— Что-то не хочу светить лицом в каком-то странном обществе, — крутил носом я.

— Да они нормальные, сам увидишь! Да и…

— Что мне терять, хотела сказать, да?

— Ну…

— Нет, Нин, неохота мне просто так, — продолжал кочевряжиться я, — Давай хотя бы стариной тряхну. Где тут тени купить можно?

— Ой, ты же рок любишь! Не надо покупать! Поворачиваем! У меня тут Аллочка в трех шагах живет, она поделится!

Открывшая нам двери двухметровая «Аллочка», спортивная и подтянутая, чуть не снесла меня томным выдохом с лестничной клетки, а потом, слушая трескотню подруги, точно замышляла её притопить в ванной, а меня пригласить на чай и жизнь вместе до гроба, но в итоге, всё же, сделала над собой усилие и поделилась тенями, которые я, с помощью Хомячка (и Аллочки) нанес себе на морду лица, закосив под крайне бюджетный вариант Слипкнота или Кисс. Ну совсем бюджетный, потому как боевая раскраска в одну тень без белил, но с лысым черепом — это даже для Питера верх экстравагантности. Но девки всё равно уверяли, что отвал башки полный!

Вслед нам, кажется, даже всплакнули, а на закрытой окулярами физиономии Хомячка, я, кажется, заметил тень злорадного оскала.

Ничего, адрес запомнен, так что если эта попытка будет провальной, то некоему хомячку сполна отольются слезы большой грациозной антилопы. Я позабочусь.

Небольшой Театр Дождей оказался забит настолько, что мне пришлось потолкаться, отвоевывая место в уголке, а затем еще и взгромоздить Хомячка на плечи, чтобы не затоптали. Взгромоздив, я принялся оглядываться. Нинка ни грамма не соврала насчет контингента этих бывших «нытиков» — я отчетливо видел множество людей среднего и чуть старше возраста с неприлично возбужденными лицами, оживленно переговаривающихся и жестикулирующих друг другу. Отчетливо воняло закисшей, но нестерпимой жаждой самореализации. Молодёжи почти не было, сплошь интеллектуальные и невостребованные трудящиеся. Кто-то скажет, что они не такие уж и трудящиеся, но я с ним не соглашусь — здесь нетерпеливо ерзали на сидениях никто иные, как примитивные инфлюенсеры, имеющие желание и время нести точку зрения, ошибочно принимаемую за свою.

Саму лекцию вёл ни разу не товарищ, а самый настоящий господин в светло-бежевом пальто и белоснежной рубашке, чем-то напоминающий профессионального продавца в похоронном сервисе. Подавать материал он умел.

«Вы думали, что неогены ваши друзья, помощь и поддержка трудовому народу. Так? Думаете, я сейчас скажу, что вы ошибались? Нет, так и есть. Смотреть в глаза правде иногда тяжело, это как раз тот случай. Но ошибка всё равно присутствует. Она у нас в голове, но мы её не замечаем, считая неогенов просто людьми со способностями, превосходящими способности человека. А теперь давайте подумаем — равны ли наборы способностей между нас, простых людей? Слесарь, при всём моем уважении к его труду, будет ли смотреть на мир и жизнь также, как студент философского или экономического курса? Тот, кто имеет возможность читать по вечерам книги, обогащая свой внутренний мир и тот, у кого время или же иные потребности такого не предполагают? Нет. Так почему люди не задумываются о том, как именно мыслят неосапианты?»

«Представьте, что вы не знаете, что такое болезнь. Что для полноценного сна вам хватает четырех-пяти часов. Что у вас не бывает проблем со здоровьем. Что вам по утрам не нужно пить чай или кофе, делать разминку, что вы не знаете, что такое одышка. А теперь — помножьте еще и на способности. На обладание ими. На чувство превосходства. Постоянное. Круглосуточное»

Джентльмен работал с публикой профессионально, участливо заглядывая в глаза людям и делая разные деликатные жесты, что так нравятся престарелым дамам. Поправлял рукава рубашки, элегантно присаживался на специально вынесенный стул, чтобы в нужный момент вскочить, проявляя пассионарность, сочувственно улыбался. И продолжал, продолжал, продолжал создавать таким как я образ… чужих. Точнее «не наших». Создав, он привёл конкретный пример, от которого полыхнул весь зал.

Меня, Виктора Изотова.

«Вы считаете его террористом? Зря! Очень и очень глупо! Да, именно так! Не шумите, товарищи, не шумите, позвольте мне объяснить. Точнее, дополнить моё объяснение про разницу в мышлении между обычным человеком и неосапиантом! Просто представьте, насколько она будет большой, если неосапиант располагает и распоряжается способностями, превосходящими способности других на порядки! Все мы слышали про Благовещенск, но вот вы, собравшиеся здесь, знаете, что там было? А я знаю. Позвольте мне рассказать!»

И ведь рассказал, собака такая. Даже не соврал. Доказательная база у «Чистоты» была замечательной, куда как превосходящей потребности лектора здесь и сейчас. Незачем юлить, незачем обманывать, незачем даже акцентировать внимание слушателей на чем-то, когда ты до них стараешься донести очень простую вещь — неосапианты опасны. Они полезны, да, невероятно полезны, но посмотрите, что смог устроить всего один Симулянт. Молодой, совсем молодой парень, у которого просто не может быть царя в голове! Как можно доверять таким… существам жить бесконтрольно рядом с нами? Бесконтрольно совершенно! Теперь нет даже ограничителей! Этот неоген может присутствовать здесь, прямо в театре, прямо в центре Санкт-Петербурга!

Ох уж этот Симулянт.

На антракте, после которого предполагалось, что лектор будет отвечать на вопросы зала, я сбежал, бессердечно бросив Хомячка на произвол судьбы. Разделившись на две части, то есть на туман и шмотки, я с помощью первой забросил вторую на чердак, а сам, частично проникнув назад в актовый зал, снова начал слушать лектора. И за сцену заодно заглянул, обнаружив пару скучающих лбов в костюмах, явно дожидающихся конца представления. Приглядевшись внимательнее к телохранителям, я заметил массивный спутниковый телефон и ноутбук, которым они уделяли повышенное внимание.

Брать я решил их всех вместе, благо, что идея как именно это организовать, светилась у меня в голове лампочкой Ильича все те три с половиной часа, пока я ждал конца представления. Лектору, отбившему у неприкаянных последние остатки критического мышления, пришлось чуть ли не спасаться бегством — его уже хотели нести водружать на броневик. Мысли, что некоторые неосапианты способны снести целый город, этот хлыщ людям не внушал, несмотря на то что неоднократно упоминал Благовещенск.

Сев в свою тонированную «волгу», лектор, его бодигарды и сам шофер внезапно поняли, что появившийся в салоне машины туман прекрасно блокирует их двигательные и оральные функции, а также, после небольшой практики, вполне способен вести машину вместо шофера. Оказалось, что это крайне нехитрый и даже не требующий особого напряжения фокус — вот если бы четверо мужиков дергались бы синхронно — тогда да. Но кто ж им даст договориться?

— Ребята, будете брыкаться, я решу, что кто-то из вас лишний, — добродушно предупредил я зафиксированных, — Кстати да, я Симулянт. Приятно познакомиться, товарищи Чистота. Мне понравилась лекция.

В студеном весеннем питерском лесу было холодно и тоскливо, самое то для допроса. Начал я его с того, что, заглянув в машине под козырёк, обнаружил документы водителя, оказавшегося тоже прибалтом. Вкупе с пистолетом в кобуре, найденным мной ранее при ощупывании всех четверых, я счел, что будет проще и полезнее свернуть водиле шею на глазах у его коллег… а затем отбросить тело в сторону… метров на тридцать.

Удачный дипломатический ход. Всем советую.

Правда, недостаточно. Мне пришлось долго и грязно возиться с этими людьми, которые не сколько были фанатиками, сколько правильно мотивированными агентами на вражеской территории. У самого диктора даже обнаружился какой-то психический блок, из-за чего он получил кровоизлияние в мозг, но, к моему счастью, телохранители знали больше о том, что меня интересовало — о местах, куда лектор заезжал по делам и планировал заехать после посещения театра.

На этом полномочия и жизнедеятельность телохранителей прекратились, а я, закопав всю эту гадость поглубже (даже шофера нашел!), поехал назад в театр. За шмотками. Не ну а чо? У меня теперь есть машина.

Следующей остановкой были хоромы нумизмата, располагавшиеся прямо на Невском. Я всегда не понимал, как и чем живут такие тихие таинственные люди, которые постоянно дома, а дом у них постоянно забит антиквариатом и кучей дорогих вещей… не понял и сейчас, удерживая мелко поддёргивающегося старика-хозяина, и входя вместе с ним в захламленный, но невероятно уютный кабинет. На втором этаже его квартиры. Потрясающе. И это советские времена. А еще у него был крупный голенастый дог, который попытался изобразить из себя защитника, но получилось у него не очень.

Тем не менее, я на этот раз действовал иначе. Собаку просто приклеил боком к стене в коридоре, а вот старика принялся обрабатывать преимущественно словами. Слабостью персонажа оказалась как его коллекция, так и собака. А еще отчаянное нежелание помирать без глазных яблок с моим образом Симулянта, отпечатавшимся навсегда в голове. Диалог наладился настолько, что я даже полюбопытствовал — как он, при таком личном благосостоянии, дошёл до жизни такой. В ответ услышал злое, но правдивое — был уволен за взятки, почти осужден, но выскользнул, а до артефакта, полагающегося по службе, уже было рукой подать. Иначе б он так в шестьдесят два не выглядел. Такие дела.

— Как мне и говорили, — кисло подытожил я, быстро убив допрашиваемого, — Вся ваша «Чистота» — всего лишь отчаянная попытка урвать себе кусок рынка артефактов… Которого больше нет.

Теперь мой путь лежал в Гатчину.

Здесь у нас в шикарной усадьбе культурного наследия гостевал академик Сидоров с женой и детьми, а заодно гостями и охраной. Причем, к моему приходу они оказались готовы — дома оказалась только охрана, вооруженная автоматическим оружием и чем-то вроде переделанных барабанных гранатометов, выпускающих металлические сетки с крючками, которые еще и умели воспроизводить ограничивающий эффект КАПНИМ-а, пусть и на пару секунд.

Вот здесь уже пришлось действовать куда жестче. Опасаясь, как бы у стреляющих по мне людей в загашнике не оказалось еще какого-нибудь сюрприза, я быстро просквозил в туманном облике сквозь комнаты усадьбы, отрывая встречающимся людям по конечности. Одной. Затем осталось только допросить выживших… и догнать улепетывающего академика. Было только слегка стыдно перед милиционерами, которые приедут в усадьбу. Оставил я там настоящую бойню.

Уехать далеко в снежной питерской ночи кортежу из трех машин было не суждено, водила в ведущей тачки оказался человеком сообразительным, и нажал на тормоз при виде голого меня, стоящего посреди дороги. Тут у нас и завязалось плодотворное общение со всеми присутствующими, готовыми буквально на всё, лишь бы я не отнимал левую ладонь от собственного лица. Вот что значит хорошая информированность.

Мне даже пришлось оставить их всех в живых. Отвратительно глупый поступок, но я не совсем еще рехнулся, чтобы убивать детей, так что пришлось ограничиться выводом машин и спутниковых телефонов из строя. Это должно было мне купить достаточно времени для полёта в Хельсинки.

Всего на операцию по добыче информации о местонахождении куратора операций Чистоты в Восточной Европе у меня ушло порядка шести часов. Поневоле задумаешься над тем, насколько плохо перенимать эффективные приёмы твоего врага. Машундра именно таким образом в своё время искала (а может, и продолжает) дорогого доктора Валиаччи и, как мы видим, оно работает.

Через еще пять с половиной часов полёта в виде утяжелённого «белого глиста», я обрушился на очередное «поместье», расположенное в труднопроизносимом месте столицы Финляндии. Ну, то есть тихо обрушился. Проскользнул внутрь.

Меня ждали и здесь.

Твою мать…

— ВиктОр! — раздалось с установленного прямо посреди большого темного зала телевизора, куда я только что вполз туманным валом, — Могу ли я поинтересоваться, что вы тут ищете⁈

— Вас, доктор Валиаччи, — честно ответил я, поздравляя себя с тем, что в тумане вся эта человеческая химия не работает и поэтому я лишь мысленно пинаю себя ногами за непрофессионализм, — Вас.

— И… с какими целями, позвольте спросить⁈ — живое лицо итальянца с экрана выразило недоумение, — Мне казалось, что мы расстались на вполне добрососедской ноте! Почти друзьями!

— Да, вообще-то, просто поговорить, — досадливо пробурчал я, выпихивая большую часть себя назад, на крышу, — Ну или, если уж совсем прямо, то воспользоваться вашими каналами информации. Я тут в несколько стесненном положении.

— Только и всего? — глава «Стигмы» посерьезнел и задумался, — Хотя… всё сходится. Ваш собственный статус, ВиктОр, сейчас крайне двусмысленный для всего мира, так что…

— Думаю, теперь это долго не продлится, раз представители «Чистоты» меня с такой легкостью вычислили.

— О, с этим я могу помочь! — на лицо человека в экране вернулась улыбка, — Но что взамен?

— Как минимум пакт о ненападении. Как максимум… — я сделал паузу, — Есть отличный от нуля шанс, что в будущем мне и моему коллективу придётся уйти на подпольное положение. На годы, может быть. А мы, доктор Валиаччи, ресурс, с которым у вас есть удачный опыт сотрудничества.

— Говорите за себя, молодой человек, — внимательно слушающий ученый поджал губы, — Я бы не был так уверен в остальной части вашего коллектива.

— Есть предпосылки?

— Есть здравый смысл.

— Хорошо, — не стал спорить я, — Говорю только за себя. Многое изменилось?

— Не так, чтобы очень, ВиктОр, — Валиаччи усмехнулся, — Знаете, вы мне нравитесь! Конечно, этот флер разрушителя и безжалостного убийцы… он слегка не то, что я могу одобрить, но, с другой стороны, с вами можно иметь дело… Будет. Позже. Когда вы не будете являться врагом целой планеты. Ну, или, как минимум, живым врагом.

— Когда это я им успел стать? — удивился я, — Там же вроде еще много оставалось…

— Когда окончательно доломали мозг несчастной Марии, — убил меня итальянец, — и она объявила войну всей мировой энергетике.

Дальше пошла просто прекрасная история, в которой вину одного идиота красиво перекинули на меня. Суть была проста как тапок, но эпична как дракон — Машка, быстро восстановившись физически после удара и приземления, не смогла нормально воспринять наше… разделение или моё появление из неё, тут вопрос иного характера, так что впала в совершенно неадекватное истеричное состояние. Её обнаружили, когда она лежала на земле рожей вниз, выла, плевалась и нечленораздельно мычала. Вместо того, чтобы добить самое опасное на планете существо, её заковали в КАПНИМ, сунули в мобильный ограничитель, вывели всё эту машинерию на максимальный режим, а потом утащили изучать.

Не дотащили. Машундра, обретя крохи сознания, шутя вырвалась из почти не работающих на её уровне механизмов, перебила конвой из пяти единиц бронетехники, уничтожила порядка сорока неосапиантов, а затем улетела в неизвестном направлении. До сих пор и продолжает летать, случайно атакуя энергетические объекты по всему миру. Про спутники и линии ЛЭП девушка тоже не забывает. Ах да, еще она, занимаясь этой деструкцией, периодически орёт, что «Цой жив», только не Цой, а Симулянт. И, знаете, ВиктОр, ей верят.

— Великолепно, — кисло ответил я, переваривая новости, — А зачем она это делает?

— Я могу лишь предположить, — развёл руками итальянец, — Вполне вероятно, что она решила устроить технический апокалипсис, чтобы не допустить появления вашей Системы, ВиктОр. Первым делом она уничтожила всю энергетику вокруг Йуженя. Всю.

С-сука.

— Дорогой друг, на самом деле это мелочи, si? Мария не проживёт дольше еще одной недели, — добродушно проговорил итальянец, — Я в этом уверен на девяносто девять и девять процентов! При всём своем желании и старании, она не сможет разрушить больше четверти мировой энергетики, а имея такой мобильный и динамичный ресурс как неосапиантов, мир сможет восстановить потери за считанные годы. Уже восстанавливают! Так что можно махнуть на неё рукой, пусть балуется! А вот вы… совершенно другое дело, si? Вы хотите больше узнать о том, что случилось в Мурманске?

— Именно за этим я вас и искал, доктор, — соврал я.

Глава 15

Пригоршня точек

Половая жизнь Неллы Аркадьевны Окалины штукой оказалась громкой, динамичной и страстной. А еще, как я понял, довольно редкой, поэтому урвавшая себе время женщина, внешне уже тянувшая максимум на двадцатилетку, брала от своего партнера процентов сто двадцать, буквально вбивая его порядком утомившееся тело в покрытую брезентом кровать. Я не мешал — вздохи, завывания и общий ор служили отличным звуковым прикрытием сделать себе чайку, бутербродов, да и вообще провести время в относительном комфорте. Его у меня последние два дня было не так уж и много, потому что Витя был не Витей, а был прокладкой в шубе, потому что именно таким образом и был доставлен назад, в родной Стакомск. Ну, то есть, я в шубе, шуба на женщине из «Стигмы», женщина летит в Стакомск. Неудобно, неприятно, но чертовски эффективно.

В общем, я дома. Снова. Пускай и не у себя.

Ах да, у меня же его нет. Дома в смысле.

Кавалер нашей Ржи был мужиком огнеупорным, но явно недостаточно могучим для потребностей новоиспеченной «чистой», умотала Окалина его за пару часов в ноль, настолько, что он, еле доплетясь до туалета и обратно, даже не заметил сидящего на кухне меня. А вот сама женщина (девушка?) заметила, застыв голяком рядом с ванной. Я отсалютовал ей надкушенным бутербродом.

Что сказать? Яйца у моей будущей (ох уж это расплывчатое будущее) тещи всегда были больше, чем у какого-либо мужика. Она всё-таки пошла принять душ.

— Ты живой, — без особой радости диагностировала моё состояние Окалина, заходя на кухню в чем мать родила.

— Не вашими молитвами, товарищ майор, — хмуро улыбнулся я, — Это я знаю точно.

Действительно, волшебный узелок, связавший всех интересантов в Мурманске, сидел сейчас передо мной с голыми сиськами, от которых поднимался парок. Сама лично она меня, конечно, на прицеле не держала, но добро на попытку убить обоих неогенов одним ударом… дала. В тайне от дочери, да и вообще от всех, включая свою близкую подругу, Нину Валерьевну Молоко.

— Ну и почему я еще жива? — прислонившись плечом к стене и не обращая внимания на то, как языки розового пламени с поверхности её кожи начали облизывать обои, осведомилась Окалина, — Точнее, почему ты не сделал из меня… как тогда выразился? Новую маму для Юльки?

Распылить мозг «чистой» — это как отформатировать винчестер у компьютера. Можно создать другую память, воспитать другого человека.

— Я повзрослел, Нелла Аркадьевна, — миролюбиво улыбнулся я, — Помогли повзрослеть.

— Да ладно? — почти дурашливо подняла она брови, — Ты к кому-то прислушался?

Тихо-мирно сидим на кухне, хотя оба готовы к драке не на жизнь, а на смерть. Точнее, она готова, она уже знает, что я гораздо сильнее и практически неубиваем. Нет в загашнике домашнем у товарища майора ничего, что могло бы переплюнуть обозленную Машундру и жуткий импульс взрывной энергии, которой нас накрыло.

— А имеет значение? Думаю, нет. Просто раньше я не мог даже подумать, что лояльность по отношению к собственному ребенку или государству может быть ниже у вас, чем по отношению к… собственной машине влияния, а теперь я ваш диагноз знаю.

— Я предлагала тебе, Изотов. Предлагала ворваться в Кремль, нагнуть там всех в любую нужную тебе позу. Запугать, подчинить…

— Но только для того, чтобы сохранить своё положение, — отрубил я, холодно оскалившись, — Свои связи, своих людей. Свою привычную среду обитания. И меня вы под удар подвели вовсе не потому, что так уж сильно ненавидите, а потому, что шанс договориться о нужном с моими вам показался выше… чем поговорить со мной.

— Не совсем. С твоими ни хера не договоришься. Да я и не пыталась, — скривилась Окалина, — В отличие от тебя, я понимаю, насколько моя дочь умнее меня, даже после потери способности Прогноста. Вопрос в том, Виктор, за что тебя ненавидят и боятся. Знаешь, за что? Ни за что. Просто ты есть. Нет никакой гарантии, что тигр, съевший человека, обязательно начнет охотиться на людей — но его все равно выслеживают и убивают. Не понимаешь?

— Нет. Не понимаю.

— После того, как ты выдал высшему руководству «ксюх» ультиматум, ты стал врагом номер один для целой кучи народа, Витя, — грустно усмехнулась помолодевшая палач Стакомска, — Но это ерунда. Куда хуже то, что все, с кем ты был связан, стали прокаженными в глазах общественности.

Тогда этих самых всех я поставил перед необходимостью сделать выбор — они со мной или против. Не ведая того, вроде как.

— Ладно, каждый выбирает сам за себя, — махнул я рукой, — Жаль, что так вышло, но мы с девчонками всё равно справились. Я к вам, Нелла Аркадьевна, с вот каким предложением — помогите мне собрать всех моих и… мы исчезнем. Больше не будет никаких потрясений, скорбей человеческих, внезапных сюрпризов, ультиматумов и Симулянта. Все останутся при своих.

Она молчала несколько секунд, прежде чем выдавить из себя:

— Сук-кин ты сын, Изотов, ты договорился со «Стигмой»!

— В отличие от вас, Нелла Аркадьевна, мой путь к победе сложен из шагов отчаяния, — потянувшись, я достал с подоконника обычную тетрадку, которая есть у каждого школьника, и положил её на стол, между нами, — И вот это — мой последний аргумент. Знаете, что тут? Краткая, но предельно эффективная инструкция о правильных диверсиях на крупных объектах энергетики. Оптимизированная для неосапианта с моими возможностями. Либо вы помогаете мне, либо я начинаю помогать Машке. Вот цена вашей жизни и убеждений. Выбор сделаете здесь и сейчас. Одна и недотраханная.

Игры кончились.

«Моих», то есть Юльку, Веронику и Янлинь, держали как яйца в одной корзине, причем очень высоко подвешенной. Да, именно в том самом дирижабле и даже с той же самой командой, включая и капитана. Сюда к ним телепортатором засылались ходоки-перевербовщики-следователи и продукты первой и прочих необходимостей. Причем, что я выяснил буквально сразу, после того как меня прекратили щупать и орать разное в уши — Палатенцо тут исполняла роль надсмотрщика над «чистыми».

— Хорошо, когда муж такой страшный, — улыбнулась Юлька, — Нас по Комитетам хотели разделить, представляешь?

— А еще, вроде, мы от китайцев убегали, — добавила висящая на шее и прилично так зарёванная Кладышева, которую я в данный момент гладил по голове, — и еще от каких-то утыркооов…

Янлинь просто молча обнимала. Слова были… не особо нужны.

Мы поговорим потом, когда я утрясу с капитаном, штурманом и парой матросов детали их временного перехода под наше руководство, после чего, обшарив с девушками судно на предмет подслушивающих устройств (и найдя их под сотню), мы под прикрытием способности штурмана отправимся в полёт. Первый будет удивительно недолгим — всего каких-то сорок километров на север, к другому дирижаблю, с которого я, под протестующие крики нескольких белохалатников, соберу богатый урожай из пяти призраков, одной Ларисы Ивановны и еще одной Нины Валерьевны Молоко. За это на меня по радио будет бессильно материться Окалина-старшая, но будет проигнорирована. Моё? Моё. Впрочем, Молоко и Полушкина будут материться еще сильнее.

Дальше мы просто ляжем в дрейф, но ненадолго. Юлия Игоревна изволит мне нарезать срочную задачу, причем — прямо в Стакомске.

Голубев Анатолий Петрович, руководитель высшего звена, отвечающий за все операции КПХ в Зауралье. Два месяца назад получил срочный вызов в Москву, улетел, оставив помощника. В данный момент находится в Стакомске, руководя тайной операцией по экстренному «вылову» прячущихся неосапиантов, которым присвоен «повышенный рейтинг полезности». Занимает со своей командой здание НИИСУКРС, действуют оперативно и жестко. Забирают и переправляют куда-то в другое место только целевые человеческие ресурсы, на их согласие или мнение членов семей — плевать.

— На кой черт нам это надо сейчас, Юль⁈ — непонимающе охренел я от такого пассажа девочки-призрака.

— Причин несколько, Вить, — подлетев поближе, Палатенцо уставилась на меня серьезно-серьезно, — Первая и основная в том, что именно там, в НИИСУКРС, мы спрятали прототип нашей Системы, все его детали, включая память. Их нужно либо изъять, либо уничтожить, либо перепрятать так, чтобы не нашли. Второе — у него Салиновские.

— КАК⁈

Мы же их в Чили выкинули⁈ Или где⁈

— У меня есть теория, что именно потому, что Пашу и двойняшек нашли, сам Лебедев и попал в Стакомск, — сухо отрезала Юлька, — Факт есть факт, он их использует как в прямом, так и в переносном смысле, в качестве козыря в политических играх. А еще — он мешает матери, напрямую угрожая найти… либо сфабриковать материал против неё. В его положении осуществить это довольно легко. Именно поэтому я хочу, чтобы ты там… не оставил никого в живых. Кроме Салиновских и похищенных.

— Постой… — внезапно вспомнил я, — Способность Пашки действует на любого неогена в любом состоянии! Почему его не использовали для ловли Машки⁈

— Ну… — явно не ожидавшая Юлька потупила взгляд, — Это всё мама… Даже сам Лебедев не знает, какими полными свойствами обладают лучи Паши.

— Так, кончай строить из себя скромняшку и рассказывай план. Полностью! — рявкнул я, внезапно вспомнивший про волшебные золотые лучи Салиновского, — Мы даже толком обняться не успели, а мне снова лететь и кого-то убивать!

Выслушав идею своей призрачной невесты, я, не задавая дополнительных вопросов, убедился в двух вещах — Юлька по-прежнему гениальна и по-прежнему успешно притворяется нормальным призраком. А еще пришлось с горечью констатировать, что тот славный, наивный и добрый Советский Союз, который я помнил из прошлой жизни, был таким только на уровне восьмилетнего мальчугана, стоящего с октябрятским значком посреди зеленой-зеленой травы. Цинизм, расчетливость и бездушность в построении планов у самой Окалины-младшей были ничем не хуже повадок у маркетологов крупных ритейлеров.

— Ты это всё рассчитала заранее, — озвучил я свои мысли, морально готовясь к еще одному эпизоду насилия в своей жизни.

— Я, в отличие от других, смогла верно понять записанные крики этой самой Марии, — надулась призрачная блондинка, — А уж понять, что ты не будешь нападать на маму, не попытавшись разобраться, мог бы любой человек. Иди и победи, Виктор Изотов! Мы пока дирижабль подведем.

Ну охренеть теперь…

Забрать назад здание НИИСУКРС проблем не представило. Летающие неогены редки, имеющих боевой опыт среди них и того меньше, а ожидающих атаку посреди бела дня — ну просто не нашлось. Моя слизь моментально делала из прямоходящих плохолежащих, у которых отобрать оружие, рацию и способность орать можно было за секунду. У некоторых были боевые способности, но что от них толку, если ты висишь приклеенный под потолком? Учитывая, что я знал куда лететь и что делать — шансов у засевших в нашей бывшей цитадели банально не было. Да и не был никто готов к такому блицкригу.

…и да, они натурально ловили неогенов. Камеры на втором этаже нашего поддельного университета были неплохо так набиты грустными людьми. Работали внутренние ограничители, превращая их в простых смертных. Я, убедившись в существовании пленных, прошёл мимо. А что делать? Выпустить их? Пусть этим другие занимаются.

Лебедев мной был обнаружен в самом, что ни на есть, окалинском кабинете. Правда, этот коренастый мужик в летах вовсе не восседал за её знаменитым столом, руководя своей бесчеловечной деятельностью, а вполне мирно дрых в комнате отдыха, принадлежавшей Нелле Аркадьевне, повесив пиджак на спинку стула. Полюбовавшись на широкую пачку отдыхающего деда, я похлопал номенклатурщика по алопеции, давая ему понять, что отдых завершен. Ну и всё остальное, как бы сказать, тоже.

Понял он всё с какой-то пугающей быстротой. Непроизвольно и сильно дёрнувшись от вида моего ничем не прикрытого лица, подскочивший с софы мужчина лишь горько усмехнулся, медленно поднимая короткопалые руки.

— Ты выжил… — коротко кашлянув, проговорил Анатолий Петрович, отводя взгляд, — Сука…

— Никак вы, бл*ть, не научитесь, — вздохнул в ответ я, — Вот скажи мне, нахрена? Честно скажи? Какого хера ты, мирняк зауральский, забыл здесь, в Стакомске? Какого лешего тебе в жизни не хватало?

— Пока мы там жопы рвали ради всех, вы тут устроили бордель для самих себя! — рявкнул, наливаясь дурной кровью мужик, которому определенно уже стукнуло семь десятков, — Для себя любимых! Для себя, обиженных! Ссучились! Загнили! Всё из-за тебя, урод! Слыши… ч-что? Пус-пусти… ИИИ!! ААААААА!!!

— Первое, мразь, — с хрустом оторвав мизинец на левой руке уроду, я взялся за безымянный, — Ты использовал неогенов для частных проектов. Второе…

— НЕ… ААААА!!!

—…продвигал непотизм. Думаешь, я не знаю, что ты там у себя развёл, мудило? Забыл, где ты находишься? Забыл, кто ты есть? Ты неоген, Лебедев Анатолий Петрович, очень плохой неоген. Бесполезный ты, сука, неоген… Но! В моей компетенции. Я таких тварей как ты — казню. Чищу.

— Нет-нет-нет! АА!!! — вопли переходят в хрипы до того, как я добираюсь до большого пальца.

Сраный коррумпированный кусок дерьма, заработавший на артефакт, знал, что в Москве ему ничего не светит. Там такие львы светские, что от него, драного кота с края мира, и ошметков не оставят. Но козлу повезло, Салиновские, попавшиеся на глаза одному из подчиненных «выездных», послужили этому бонзе билетом в «ближний свет» — Стакомск. Люди у него есть, повод для Комитета заглянуть в город нашёлся на раз, а уж занять здание, когда под сам «международный метрополис» никакой законодательной базы не введено — так вообще милое дело.

Спустя еще три пальца я узнал, почему и зачем он хотел подсидеть Окалину. Точнее, подчинить себе, учитывая, что сейчас вся командная цепочка над майором была нерабочей, но не суть. Уральский ухарь хотел либо подмять город в теневом плане, либо сформировать себе в нем нишу до того, как до такого жирного куска доберутся другие игроки. Сама Окалина ему нужна была лишь временно, ради информации и как торговая фишка, которую можно будет вовремя закинуть игрокам покруче.

Вот тебе и заслуженный коммунист, отпахавший на благо Родине так, что та ему налила березового сока и вручила артефакт.

Свернув возящемуся в луже крови мужику шею, я подошёл к раковине, вымыл руки, вытер их о кстати подвернувшийся пиджак, а затем, провернув пару манипуляций с капитальным рабочим столом своей начальницы (вот бы посмотреть, как она теперь за ним сидеть будет — потеряла же в росте и весе нехило), добыл трубку аварийной связи, которая, к моему удивлению, сработала, соединив меня со «Станиславским».

Именно так я и решил назвать угнанный дирижабль, отображая этим прекрасным именем всё своё отношение к происходящему.

— Витя? — осведомились в трубке.

— Лебедев готов, остальных сейчас начну вязать, — отчитался я Палатенцу, крутя в руке найденную в кабинете маску и маленький металлический значок, — Салиновских еще не нашёл.

— Ищи, мы спускаемся. И… насчет остальных…

-…где я тебе в Стакомске найду милиционера? Да еще и…

— Вить, надо.

Твою налево.

Нет, уговорить приклеенных или беспомощно валяющихся на полу людей не бузить было очень легко. Достаточно представиться полным именем, ну и в некоторых случаях объяснить, что с ними нужно сделать за угон советских граждан в плен. Тут даже получилось с их помощью поймать телепортатора, услугами которого пользовался Лебедев. Мужик определенно не ожидал увидеть меня с шокером вместо партии обычных неогенов, быстро оказавшись на месте пленных под ограничителем.

Приготовив девчонкам сюрприз, (и не найдя Салиновских), я полетел искать милиционера. Время поджимало.

И, знаете, уважаемая несуществующая публика, нашёл!

Возле кратера, бывшего когда-то маленьким уютным прудиком возле общежития «Жасминная тень» сидел одетый в милицейскую форму непричесанный тип, время от времени отхлебывающий портвейн из горла, и курящий «приму».

— Ваган Варагович? — сильно удивился я, формируясь позади пьяницы, — Вы⁈

— К-то? Витя, что ли? — пьяно полуобернулся ко мне лейтенант Шахбазян, — А… будешь портвешка?

— Буду, — подумав, ответил утвердительно я, — А вы на службе?

— Вроде как, — пожал человек плечами, передавая мне бутылку, — Наверное. Может быть. Не знаю. Теперь вот… ничего не ясно.

— Это как?

— Да… что-то делаю, — охотно объяснил мне Шахбазян, — Ну, знаешь, это. Привычное. Делал, точнее. Теперь всё. Вон, видишь девятиэтажку? Пустая, вся. Вообще вся. Только что проверил. И соседняя тоже. Это ж п*здец какой-то, Вить. А с тобой что стало?

— А вы не верьте телевизору, Ваган Варагович. Они там сами не определились.

— Разве осталось… чему верить, а? Где наша спокойная жизнь, а? Тов-варищ Симулянт? Ты что-то там обещал такое. По телевизору. А теперь говоришь «не верь». Я с соседом смотрел, с Петровичем. Хороший мужик, прямой, сантехник от бога. Ну… ты понял. Он тогда и сказал, правда, по пьяни немного, но сказал, что ты прав. Что нам нужна машина. Что людям верить… ни хера нельзя. Вот где она, эта машина, а?

— Вам честно? — поинтересовался я, передавая тару с пойлом назад, — Есть машина. Всё у машины хорошо. У мира не очень. Нет, планета в порядке, но одна вредная поехавшая сука уничтожает реакторы, электростанции, ну…

— Да знаю я! — Шахбазян, основательно небритый, торопливо сделав несколько глотков, махнул рукой, — Что она, что ты, вечно в телике. Только я вот не верю, что про тебя правду говорят. И про девчонок твоих и про эту…

— Ну а что там верить или нет? Идемте, сами во всем убедитесь, товарищ милиционер, — поднялся я на ноги, — Только штук тридцать хулиганов у меня примите, под роспись.

— Тридцать? — малость протрезвел умудрившийся нажраться портвейном Шахбазян, — Да где я их тебе размещу?

— А мы отпустим, — хмыкнул я, — Оформим и отпустим. Они всё равно голые.

Выяснять, работает ли этот человек по-прежнему в доблестных рядах советской милиции я не собирался. Во-первых — работает, Шахбазян не может иначе, он прирожденный мент. Во-вторых, хватит с меня на сегодня приключений! Нашёл старого знакомого — нечего ему в зубы смотреть, годится в любом виде. А кому не нравится, тот может напрячь свой собственный хитрый призрачный зад и поискать в почти пустом городе другого милиционера!

Люди Лебедева снова умудрились не доставить никаких хлопот. Они так четко выходили по одному из камеры, отчитываясь Шахбазяну, что я не выдержал и разрешил им одеться или захватить одежду с собой, намекнув, что через несколько минут та полностью избавится от эффекта моей слизи, превратившись в сухую. За этим делом, как выяснилось чуть позже, наблюдали Онахон и Охахон, которые вместе с Пашей отдыхали на чердаке, где был вовсе не чердак, а очень уютный лофт, организованный сотрудниками НИИСУКРС. Его я банальнейшим образом пропустил, а вот они посадку огромного дирижабля на крышу — не пропустили.

— То есть, вас тут даже не насильно держали, да? — хмыкнул я, убедившись, что все трое голубков ни грамма не пострадали от каких-либо притеснений.

— А куда нам отсюда было деться? — сначала надулся Паша, а затем, не выдержав мой ироничный взгляд, задрал штанину. На ноге у него, возле щиколотки, был закреплен какой-то прибор, напоминающий украшение каждого православного американского негра из моего прошлого мира. Боязливо поболтав ногой, Паша объяснил, — Говорили, что взорвется, если мы…

Ну с феечками всё понятно, они в Пашу по самые гланды влюблены и вряд ли потерпят, что его взорвут. Хотя б могли и ногу аккуратно отрезать своей силой! С другой стороны — а куда им отсюда было деваться? Только это я знаю, а вот откуда бы узнал Лебедев…? Запомним.

— Ладно, расслабляйте булки, сейчас наши умницы придут, снимут это украшение, — решил я не плодить лишних сущностей, — Поручаю вам обживаться и назначаю заботиться о товарище Шахбазяне.

— Обживаться? — аж хрюкнула одна из миниатюрных девушек, висящих в воздухе, — Вить, ты что, ку-ку? Да если узнают, где ты сидишь, то туда ракету пустят! Сам тут обживайся, а мы пошли!

— Тиха-тиха… — голос Кладышевой раздался внезапно для обеих узбечек, — Никто никуда не идёт! Салиновский, помнишь мы с Витей тебя героем Стакомска сделали⁈

— Я сам себя сделал! — тут же вызверился тощий блондин, — Пахал как сволочь! Терял массу! Рисковал жопой!

— Но с нашей подачи и под нашим контролем, — язвительно ухмыльнулась моя девушка, — Не суть, соломенная башка. Мы это можем повторить… только в масштабах целого мира. Хочешь стать героем, Паш? Для всей планеты?

Глава 16

На кончиках пальцев

За что я люблю утро — за один свободный от тревог и забот момент пробуждения. Открывая глаза, ты представляешься чистым листом, tabularasa, пускай и всего на секунду-две. Потом коварный разум начинает нагружать себя тленом, скорбью и напрягами, которые из себя представляет твоя жизнь. Даже если твои последние четырнадцать часов этой жизни перед сном были одним нескончаемым марафоном половой любви, в том числе и с извращениями. Кстати, следующим делом вспоминаешь именно это, от чего на твоей роже расплывается отвратительно довольная улыбка человека, даже нет, самодовольной обезьяны, отхватившей от жизни в три раза больше, чем любой другой счастливчик.

А потом я открываю глаза, наблюдая дремлющих у меня по бокам девчонок и распластавшуюся сверху одеялом Юльку. Милое зрелище…

…но вот тут меня нахлобучивает почти до паралича. Почему? Так всё, сонная одурь убегает укушенным кошкой в зад шпицем, а на её место приходит осознание того, что случилось вчера вечером. Начало случаться. Было запущено.

В японской культуре есть такое выражение «перевернуть татами». Оно означает некий ход, целиком и полностью меняющий ситуацию на противоположную. Его и осуществили… нет, не буду врать себе, осуществила Юлия Игоревна Окалина. Продумала, подготовила, дождалась нужного момента и приступила к реализации. Точнее, пнула маленький камешек, прямо сейчас превращающийся в лавину, сметающую всё сопротивление на своём пути…

— Вот, кстати, не понимаю… — раздалось задумчивое с моего левого плеча, — Мы умные и образованные люди, так почему так любим убивать столько времени на процесс размножения, который на нас вообще не работает? И ведь не надоедает же…

— Это стабилизационно-компенсаторный механизм, — еще находясь в шоке от накатывающих воспоминаний и озарений, пробормотал я, — Наш, родной, но модифицированный под новые нужды. Чем сильнее проводимость источника, тем интенсивнее работает видоизмененный инстинкт, раз за разом циклично прогоняя нас через базисы биологических установок вида. Проще говоря… занимаясь сексом, мы погружаемся в транс, восстанавливающий нашу человечность…

— То есть, эти дурацкие инопланетяне ввели универсальный шаблон, не позволяющий нам индивидуально эволюционировать? — сонно пробормотала Кладышева с правого плеча, — Или не эволюционировать? Какая глупая и топорная система…

— Универсальная, — в разговор вступила Юлька, — И вполне рабочая, надо сказать. Хотя… Витя, а откуда ты это вообще знаешь⁈

— А? Что? Где? — встрепенулся я, — Да так, навеяло…

— А ну бегом к Нине Валерьевне! — три голых девчонки, подскочив, начали меня теребить, — Навеяло ему!

— Дайте хоть кофе попить!

— Бегом!!

Первый компонент. Неосапианты. Она отождествила их с Стакомском, единственным местом, хоть и фактически тюрьмой, где они могли быть самими собой. Это отождествление было необходимо, чтобы продемонстрировать… не миру, но другим неосапиантам, что жизнь — возможна. Да, не без огрехов, не без карающей руки закона, действующей далеко за границами официально утвержденных догм, но тем не менее — Юлька смогла показать и доказать нужным неогенам, что Стакомск был, и может еще стать снова, — домом. Надо только немного советского…

— Нина Валерьевна!

— Вот, держите его! Допрашивайте!

— У него знания какие-то прорезались!

— Такое сказал!

— Да не тащите вы меня, я сам иду!

— Вить, током ударю! Это важно!

Второй компонент. Наша история. Неправильная, жестокая, полная раскрытых гостайн, предательств и идеологических преступлений. Её нужно было приготовить, а затем подать. Без полутонов, без прикрас, но объяснив, показав и доказав свою точку зрения. Мы не ставили свою жизнь и интересы во главу угла, мы поставили интересы всех. Без спроса. Но в первую очередь тех, кого угнетали, кого зомбировали, кого доили, буквально выворачивая наизнанку, но прикрываясь общественным благом. Все люди равны? Как бы не так. Там, где Викусик могла бы максимум расплакаться, Афонов, Жаров, Лебедева и еще три с половиной десятка лучших оперативников КПХ могут изменить мир.

— Ну куда столько спирта, хватит меня пшикать! Холодно!

— Лучше молчи, гад этакий! Не делай мне голову и нервы! Встань! Не дыши!

Третий компонент. Ключевой. Тот, без которого бы ничего не вышло. Окалина Нелла Аркадьевна. Майор, палач, бунтовщица. Фигура. Та, которую выслушают, примут во внимание, испугаются или будут уважать. В силу возраста, должности, положения и связей. Ведь кто мы в глазах общества и его стереотипов? Молодежь. Неумные козявки, чье место в лучшем случае представляет из себя почтительную позу для выслушивания старших. Это правильно. Поэтому именно она, чей звонок готовы были принять в любых кабинетах. Власть. Неоген. Стакомск. Связующее звено.

— Еще раз — давай выкладывай всё, что ты там подумал с утра. Все до единой буковки.

— Я уже пять раз сказал…

— Надо будет — и десять скажешь! Сосредоточься, Вить!

Четвертое. Время. То есть она, Юлия Игоревна. Где-то она искала дорогу в хаосе событий, где-то прокладывала её, где-то прорубала с моей помощью. Всё для того, чтобы первичные компоненты достигли стадии готовности. Напряжение в мире, понимание людей, что эпоха неосапиантов близится к завершению. Понимание для неогенов? Тоже. Последнее еще важнее, ведь даже трудяга Афонов, беспримерный герой-«копуха», даже он мечтал о светлом будущем. Но когда уже вымотанному шахтеру внезапно начинает угрожать другие непаханные целины, то сначала он спросит: «Сколько можно?». А затем, при неполучении ответа — выдаст свой.

С этого всё и началось. Или, скорее кончилось? Юля передала неогенам-«копухам» видеозаписи освобождаемых неогенов, выловленных Лебедевым, а также показания его подчиненных. Это стало последней каплей даже для этих «святых».

Татами перевернулось.

Люди, сами себя обрекшие на жизнь без отдыха, жизнь вдали от семей, посвятившие себя общему благу, поняли всю пустоту слов, которыми их восхваляли десятилетиями, погоняя как трудолюбивый скот. Да, сверхценный, да, уникальный, но именно скот, для которого нет иной судьбы, кроме как работать и работать. Они поняли, что стоит им только поднять голову, высказать какое-либо мнение, как их тут же попытаются взнуздать, как и обычных гражданских из Стакомска, чьи права моментально улетучились в неизвестном направлении, как только кто-то сверху решил соотнести их к «особо ценным активам».

— Вить, я тебя ненавижу…

— Нина Валерьевна, который раз говорю, нам просто надо кофе. Много кофе.

— Ладно, уговорил…

— А бутербродиков у вас нет?

— Ты сюда жрать пришёл, что ли⁈

«Копухи» всех позвали в Стакомск. Позвали жить. Сами выступили первыми, с женами, мужьями, детьми, бабушками и дедушками. Их пытались задержать, тщетно, была применена сила. Пусть гуманная, пусть аккуратная, но применена. Впервые. Потом Окалина-старшая сделала несколько звонков, банально угрожая… мной. «Оставьте их, или мы спустим Симулянта с поводка. Если хотите знать, что происходит, то я могу рассказать». И рассказывала. Простая штука, в общем-то. Объединение неосапиантов.

…и каждый акт сопротивления, каждая попытка принуждения — всё это вызывало яростный отпор. А потом…

— Что, правда? — удивился я, уминая мягкий мятный сырок, на который расщедрилась ученая.

— Ага, — кивнула энергично работающая челюстями Молоко, — Она ударила по Удомле шесть часов назад. Раздолбала всю Калининку. Воспользовалась хаосом. Москва без света. Так что, Вить, Нелька сейчас по уши в делах, даже твоего телепортатора переманить умудрилась. Готовимся. Изо всех сил готовимся.

Последний компонент. Шесть из двенадцати АЭС СССР было уже разрушено. Японию Машундра отправила в каменный век, она разрушила на острове всё, даже угольные станции. Почти такая же судьба постигла бы Англию, но вот там Машка огребла — новоявленные аристократы все поднялись как один, найдя в загашниках пару сюрпризов. Она, отбиваясь, положила почти десяток, но затем вынуждена была удрать. Потом оторвалась на Франции и Италии. Итог? Хаос. Злость. Тысячи больниц без электричества. Трагедии мирового масштаба.

— Так, давай по новой.

— Ну сколько можно! Давайте покурим!

— Я тебе покурю, зараза такая. Ты потенциально можешь иметь доступ к иномировому разуму, Вить! Неужели тебя не смущает то, что в тебе внезапно всплыли знания, да еще целым блоком⁈

— У нас для этого еще будет время! Дайте выдохнуть!

— Да ты почти полсуток выдыхал! Или вдыхал! Или вдувал! Я что, рожи твоих девок не видела?

— Ну вот! Какой это отдых⁈

— Ах ты… всё, катись отсюда. Колбаской. С глаз долой и с сердца вон! Один черт все показатели… через жопу.

На каждом торте должна быть вишенка. Венчающий всё нюанс, красивая и заманчивая фигура. Она была и у нас. Стакомск — это не только пустой город, ждущий новый жильцов. Не только новый Гонг-Конг для неогенов, и даже не только первый город будущего, где будет установлена Система (именно так мы собирались вернуть/набрать новых жителей!). Сейчас новости об этом летели с каждого утюга на планете.

Мегаполис для неогенов и людей. Нейтральная зона. Гарантированное соблюдение задекларированных прав и свобод, гарантированных конституцией СССР.

Четыре подземных действующих реактора.

Тепло. Свет. Вода.

Вот он, апофеоз юлькиного гамбита, её истинный триумф. Машка придёт сюда умирать. Тут есть энергия, есть Система, есть я. Всё, что ей надо для счастья. Теперь понимаете, от чего я тут хожу такой офигевший?

Не я один, кстати.

Вообще, расчет идеальный. По словам Валиаччи, не верить которым смысла нет, Машка помрёт через пять-шесть дней. Причем, к тому же, у неё едет кукуха. Бед она натворит еще обязательно, порушит в собственное удовольствие, но Юлька определенно этим воспользуется, когда к стенам Стакомска приползут с просьбами те, кто раньше звонил с приказами. Фигурально выражаясь. А мы сидим на знакомой местности, готовимся воевать последнего дракона, к тому же, у нас теперь есть летающий Пашка как ультимативное оружие. Ему, конечно, еще надо попасть… но лучше, когда он есть, чем когда его нет.

— Вить, идем обедать, мы драников нажарили! — позвала меня с крыши, где я курил, Янлинь.

Драники — это святое. Где они раздобыли при этом свежую деревенскую сметану я не спрашивал, но тайна сия определенно была велика и обильна.

Мы сидели на пятом этаже в пустующем офисе НИИСУКРС, ели драники со сметаной, и молчали. Мне вся эта картина казалась уже абсолютно нереальной, как будто мне снова восемнадцать, я снова в этом же НИИСУКРС тридцатью метрами ниже и долбанный психопат Лещенко только что ввел мне наркотический коктейль. Все случившееся казалось нереальным, совершенно. Погони, драки, похищения, шантаж, Безликая, пионер с горящей головой…

— А где Вася⁈ — осознал я отсутствие своего маленького товарища.

— У Викусика, — тут же отозвалась Янлинь, — Они с моей бабушкой уехали от… Вольфганга Беккера. Вот. А бабушке нужен был помощник, она его и забрала.

— А как там… я? Ну, в смысле он? — осторожно поинтересовался я.

— Говорит, что жил вполне неплохо, пока ему на шею не повесили сварливую бабку и плаксивую школьницу, — индифферентно ответила Палатенцо, тут же добавив, — Просил тебя позвонить при случае.

— Подождет с недельку, — категорично отмел я нужду общаться со своей счастливой версией, — Не протухнет.

— Так, давайте доедайте! — Вероника была насуплена и возбуждена, — Ночью, конечно, было хорошо, но мне нужно еще немного моей, особенной, человечности! А то загрызу кого-нибудь!

— Ох, мне Витя для другого был нужен, — нахмурилась Юлька, — Ника, давай…

— Нееет! Мне надо! — завыла Кладышева белугой, вцепляясь мне в руку.

— Где бы еще жизнью порисковать? — вслух спросил я у потолка, за что был беспощадно бит… а затем утащен «восстанавливать человечность». И, в принципе, оправданно — в НИИСУКРС постепенно возвращалась жизнь, от чего мест для уединения становилось всё меньше и меньше.

Только на этот раз пара часов игрищ в стиле садо-мазо нам встала слишком большой ценой.

Палатенцо пропала.

Интерлюдия

— Повторяю последний раз — нет. При всем уважении, товарищ майор, но наши договоренности останутся там, где они сейчас. Точка.

— Вы нас просто бросаете, Владимир Иванович, — с трудом выдавила она из себя, — Вы. Бросаете. Своих.

— А в задницу пойти не хочешь, девочка? — голос Жарова в трубке заледенел, — Ты нас уже подводишь под монастырь своими авантюрами. Буквально выталкиваешь на передовую. А теперь еще хочешь замазать? Нам и одного прожектера выше крыши. Разбирайтесь между собой сами. Всё.

Гудки.

Схватив телефонный аппарат в охапку, она бросила его со всей дури в стену, разбивая вдребезги.

Суки. Как же быстро они ссучились. Моментом. Чуть-чуть власти, чуть-чуть влияния, чуть-чуть свободы и всё. Теперь они диктуют условия. Ей.

Им.

Всем.

Твою мать. Похоже, это заразно.

Она щелкнула переключателем, запуская на полную мощность два мощных выдувных вентилятора, установленных в помещении пару часов назад. Иначе никак, она теперь дивный нагреватель, работающий двадцать четыре часа в сутки. А еще нудистка. Нижнего белья из спецматериалов она еще не раздобыла, а ходить чисто в верхнем — мало удовольствия. Даже учитывая юбку. Сиськи трутся.

Впрочем, пора одеваться. Звонить больше… некому и не из чего.

Ребята и девчонки уже наводили марафет. Ночная смена, отработавшая на все сто пятьдесят, привычно дрыхла, а те, кто проснулись, привычно шумели по минимуму, выходя на свежий воздух. Тут в отдалении, чтобы не смущать запахом уже заснувших, варилась каша, на траве были разложены брезентовые скатки, на которых и приводили себя в порядок спавшие большую часть ночи люди.

«Когти». Все сорок три человека, не считая её, Окалину Неллу. Все оперативники, в том числе и пятерка отставных, ответивших на её призыв. Плюс три… приглашенных гостя, явно чувствующих себя не в своей тарелке. Ей плевать. Нелле пришлось нехило нассать в уши этим троим, чтобы переманить их к себе, она собиралась заниматься этим и дальше. Ресурсами разбрасываться нельзя.

Отойдя чуть в сторону, она достала длинный металлический мундштук с заранее вкрученной сигаретой, прикуривая от пальца и с наслаждением затягиваясь. Наслаждение. Того, что раньше, уже нет, чертово тело «чистой» разлагает вредный и приятный никотин с совершенно дурацкой скоростью. Даже выпить стало проблемой, она жрёт «сяпы» как десять мужиков, а эффект проходит за час максимум. А еще мужика хочется, почти постоянно. Теперь понятно, почему Изотов вечно в постели со своими девками кувыркался, это практически единственный кайф, который можно хоть как-то растянуть.

…было бы с кем.

— Ржа… — подошедший сзади Алексей просто обозначил своё присутствие.

— С херовинами разобрались? — тут же спросила она, жестко и быстро, — Опробовали?

— Да там говно вопрос.

— Сам ты говно вопрос, Колдун! — не сдержалась Нелла, — Кто пожрал, сидите и щелкайте вхолостую до усёру! Или мне вам сесть сказочку повторить вчерашнюю?

— Кстати, насчет этого… — протянул Спицын, — Ржа, ты же знаешь, что мы всегда за тобой, но раз тут дело личное, то у личного состава вопрос — ты…не преувеличила?

От такого она аж обернулась, с неверием уставившись в глаза никогда ранее не сомневавшегося громилы. А потом пихнула его ладонью в грудь.

— Пошёл! Пошёл-пошёл!

Загнав полевого командира «когтей» к остальным, она, в два затяга домучив сигарету, негромко рыкнула, привлекая к себе внимание дневной смены. Люди начали пересаживаться поближе, многие из них брали с собой дутые механизированные наручи и толстые трубки переносных реактивных огнеметов, с которыми возились до этого.

— Тут у Колдуна засвербело, — почти выплюнула она, — Поэтому внимание — повторяю вам на свежие головы! Стволы — в сторону! Они вас замедлят, а на пули ему насрать! Я видела, как ему вышибли мозги, слышите? Не помогло! Способности, гранаты, огонь! Всё ясно?

— Командир…

— Молчать! — вызверилась она на Колдуна, прекрасно зная, что тот хочет сказать, — Он никогда не был одним из нас! И никогда не стал бы! Этому… неогену чуждо всё, ради чего вы горбатились всю жизнь! Честь, совесть, страна — для него все пустой звук! Когда он сюда придёт — он придёт не за тем, что мы у него забрали, он придёт закрывать вопрос с нами. Со всеми нами. Понимаете? Кому мало, могут вспомнить подземку Стакомска, он уже тогда работал на поражение! Всё, разойтись! Через полчаса расчеты должны быть на местах!

Развернувшись, она ушла в обустроенную землянку, назначенную штабом. В руке согнулся, превратившись в совершенно бессмысленную железяку, мундштук.

Страшно. Как же страшно. Это чувство разъедало Неллу не первый день. Раньше она была уверена, что своё давно отбоялась, пройдя под пулями и снарядами, сквозь огонь, лёд, пар, короткую медную трубу. После Игоря, после того как её дочь стала безэмоциональным призраком, после стольких лет службы. Чего можно бояться? Боя? Злости и мести от мальчишки? Ответственности? Смерти? Пхах, не смешите.

Риск всем им передохнуть в этой «авантюре» разве что мог вызвать у неё язвительную, полную вызова, ухмылку. Настоящий ужас ей внушало совершенно другое — занимающий аж треть землянки контейнер.

Его разработала Нинка, специально для Симулянта. В центре этого переносного гроба КАПНИМ угнетающего типа, точнее, даже три. На жестко закрепленном внутри костюме проложены три комплекта силовых кабелей и излучателей. Но этим не ограничились, поэтому и сам контейнер имеет встроенные силовые линии, служа буквально стационарной камерой удерживания. В сумме получается один из надежнейших изоляторов для любого неосапианта, вопрос лишь в электроэнергии, но генератор справляется. Только вот не пригодился он для целевого пациента…

Что же, своим страхам надо смотреть в лицо.

Глубоко вздохнув, Нелла скрипнула задвижкой, позволяя взгляду заключенного в саркофаге существа встретиться со своими.

— Мама, — тут же раздался спокойный, почти равнодушный голос, резанувший её своим тоном по сердцу, —…зачем?

В саркофаге Молоко была заключена её дочь, Юлия Игоревна Окалина. Предательски парализованная в спину Павлом Салиновским, и вынесенная с помощью его жен. До смешного легко вышло. И осознание этой простоты заставляло Неллу внутри почти кричать от ужаса.

— Зачем? — нервно усмехнулась майор, дёргая щекой, — А как сама думаешь?

— Салиновские и я — были неотъемлемой частью плана по уничтожению Марии, — как-то грустно проговорила заключенная девушка-призрак, — Ты хочешь, чтобы Стакомск был разрушен?

— Да, хочу, — спокойно признала женщина, укравшая и связавшая собственное дитя, — Очень хочу.

— Почему?

— Потому что ты, Юля… именно ты, — бледно улыбнулась Нелла, — почти создала новое государство на территории Советского Союза. Маленькое, но очень-очень влиятельное. Вот еще чуть-чуть, неделя-две, и оно создастся. А потом поставит всех раком, потому что только с помощью неосапиантов можно восстановить то, что разрушила эта *бучая Машка. Но не в этом суть. Государство, Юля. А я — служу Советскому Союзу. Он может быть в чем-то не прав, с кем-то несправедлив. Даже с нами, вот, например. Но он — моя страна. Понимаешь?

— Не понимаю. Мы же тебе почти всё вернули… — удивилась Юля, — Еще неделя-другая.

— Не понимаешь, потому что я — херовая мать!! — тут же сорвалась на крик Окалина-старшая, — Очень херовая! Не смогла научить свою дочь простому, но главному понятию — тому, что надо любить свою Родину! Какой бы она не была! Кривой, косой, хромой, ошибающейся — но другой у тебя нет! Работать надо с тем, что есть, делать её лучше и чище, а не отрывать от неё куски! Сепаратистка *баная!

—…

— Что ты, что твой Витя — оба получились какими-то мразями! — не унималась горящая блондинка, — Думаете только о себе, и ладно бы! Х*й бы с вами! Мало ли кто о чем думает! Но вы же, сволочи, еще и сделали! Вы почти полмира прогнули под свои дурацкие молодежные хотелки! Вы чуть нас с китайцами не рассорили! Ах мы бедные и несчастные, нас заставляют работать, с нами не считаются, так давайте переделаем нахер мир так, чтобы считались! Моральные уроды!

— А ты считаешь, что мы должны были смириться?

— ДА! Да, дура! Смириться! Строить дальше! Ты могла столько всего сделать, стольким помочь! Своим помочь! Нашим! Мне! Людям живущим! Но вместо этого, ты выбрала встать на сторону морального неубиваемого урода! И, знаешь, что, Юль? Это еще не самое плохое! Не самое поганое! Хочешь знать, почему я решилась на всё это⁈ Почему снаружи мои парни готовятся завалить твоего недоноска⁈ Хочешь⁈ Хочешь?!!

—… да.

— Потому… — Окалина-старшая бурно дышала от переполняющих её чувств, — Потому что я знаю Изотова. Знаю Симулянта. Знаю эту бешеную собаку! Он не собирается ни за что брать ответственность! Не собирается ничем заниматься дальше! Я предлагала ему слетать в Кремль и всех там согнуть, навести порядок, создать что-то новое, для всех! Он отказался! А знаешь, почему⁈ Знаешь! Я тоже знаю! Но всё равно скажу! Потому что он ничего не собирается делать!! Ему насрать на всю эту страну, весь этот мир! Сдохнет эта придурочная Машка, так он схватит вас в охапку и утащит к тому же Валиаччи! Итальянец вас спрячет! Так спрячет, что никто не найдет! И вы будете радостно где-то жить-поживать, разрабатывать что-то интересное, а таких как я — оставите за бортом! Чтобы мы гадали остаток жизни и каждый день — а не появится ли снова этот сукин сын с каким-нибудь дерьмом⁈ А не появится ли без дерьма, просто потому что ему снова что-то в мире не нравится⁈ Вот на что ты меня обрекала! Даже тупица Салиновский понимал, что он со своими мышками вам не ровня, что вы его выкинете как бумажку, когда всё кончится! Вы оба — просто оголтелые отморозки! Поэтому ты — в клетке, а его мы ждем! С фейерверками!

Юля молчала несколько минут, молча разглядывая свою мать. Они с ней сейчас были как сестры-близнецы, за исключением того, что одна была полупрозрачной. Ну и заодно в КАПНИМЕ и клетке. Окалина молчала тоже. Она вовсе не была уверена в том, что её показной, хоть и искренний взрыв ярости смог надежно замаскировать крик ужаса в её голове. Бесконечный и ужасающий вопрос, на который у неё не могло быть ответа.

Дочь умнее. В десятки раз. Она была или даже остаётся Прогностом. Предиктором. Поэтому, что бы Окалина Нелла Аркадьевна не говорила, что бы она не думала, чего бы не желала, она точно не может быть уверена в том, что любое её движение, слово или даже вздох — не часть плана существа, заключенного в клетку.

Существа.

— Ты права в одном, — существо в клетке едва заметно улыбнулось, — Из тебя получилась просто отвратительная мать.

— Чем-то надо жертв…

— Но получится хорошая дочь. Я постараюсь.

Глава 17

Туз на шахматном поле

Арифметика штука простая, но беспощадная. Нам достаточно было услышать, что вместе с Юлькой пропали Салиновские, как через полчаса уже был найден свидетель того, как щуплый летающий блондин покинул крышу здания с полиэтиленовым мешком в руках. Только вот это знание лишь сэкономило нам время на лихорадочное метание из стороны в сторону, позволив совершенно непродуктивно сидеть на одном месте и делать вид, что думаем. Минуты две, где-то, после чего вскочившая на ноги Вероника куда-то ускакала, а через пару минут, вернувшись, доложила, что в здании нет ни Окалины-старшей, ни кого-либо из «когтей». Их казармы были пусты, все личные вещи пропали.

Вероятное стало очевидным.

— Так, валим отсюда, — тут же решил я, — Если это она…

— Это точно она! — зло бросила Янлинь, выдергивая провода из системного блока, которым до этого пользовалась.

—…то мы не будем сидеть в здании, где полно других подчиненных Ржи.

И мы, прихватив свои и юлькины вещи, свалили, благо, что под боком был целый огромный город с кучей жилплощади. Только это не решало никаких проблем.

Убедившись, что обе девчонки в безопасности, хоть и на нервах, я открыл охоту на призраков в буквальном и переносном смысле. Допрашивать и запугивать штатных спецов НИИСУКРС я смысла не увидел — вряд ли бы товарищ майор поделилась с ними своими планами, а вот к Молоко залетел.

— Витя, я ни в одном глазу… — обескураженная женщина присела на свой стул, хватаясь одной рукой за столешницу, — Ты точно… уверен? Хотя, всё верно, она трубку уже почти сутки не берет, я думала, что Нелька снова с мужиком зависла, но она бы перезвонила…

— Нина Валерьевна, я вам верю, — буркнул я, озираясь в лаборатории по сторонам так, как будто обе Окалины могли выпрыгнуть сейчас из-под стола, — Только что делать — ума не приложу. Машка теперь же весь город разворотит. Ну, если явится.

— Так, сейчас, погоди-погоди! — зашебуршилась у себя на столе ученая, — Где же оно… У нас тут есть что-то вроде связи через часы эти стакомовские, Нелька только паре человек поставила, сейчас посмотрим, когда она и кому чего говорила! Я же у нас теперь техномант, да? Вот и глянем! Я ей разворочу город…

Часы с дополнительной функцией нашлись быстро, а вот затем, после пары манипуляций товарища Молоко, выразившихся в странных пассах над миниатюрным аппаратом, мы с ней услышали из маломощного динамика нечто неожиданное.

— «Да, он тут!», — несмотря на тихое и скрипучее воспроизведение, голос Полушкиной я узнал сразу, — «Уже минут пять как у Нины сидит!»

— «Придумай что-нибудь, задержи еще насколько сможешь», — сухо и деловито проговорила ей Окалина-старшая, — «Я отправила людей, но надо подстраховаться»

— «Бегу!»

С-сука.

Я и Молоко поняли всё сразу.

Девчонки. Мои девчонки. Что-то в наших вещах, в компьютере Янлинь, в ноутбуке Палатенца, который мы утащили!

— В-витя… — еле промямлила Нина Валерьевна, белея лицом, но меня уже рядом не было. Выбив окно и захватив с собой как стекла с рамой, так и пару стульев для веса, я со всей дури несся назад, туда, где оставил девчонок.

Эмоции в туманной форме, как всегда, взяли выходной, поэтому я за время короткого полёта многое успел понять. Окалину-старшую я всегда считал пусть ненадежным, но союзником, а вот сам для неё был проблемным активом, фактором хаоса. Этот момент был понятен, как и время, в которое она решила нанести свой удар. Почему у неё получилось? Да потому что Витя ни разу не лидер, не харизмат и не политик. Меня, по сути, никто не предавал — ни Пашка, которого я время от времени жестко ставил на место, напоминая о его грязном прошлом, ни Полушкина, с которой вообще никаких договоренностей не было. У нас нет и не было товарищей и друзей, были просто люди, прибившиеся потоком судьбы ради безопасности, либо чего-то иного.

Мы никого ни о чем не спрашивали, а делали то, что считаем нужным. Не договаривались, не дружили, не заключали договоров, не исполняли обязательств и не требовали этого от других. Всё для того, чтобы сделать своё дело и уйти со сцены. Исчезнуть. Скрыться до тех пор, пока Система не заработает достаточно, чтобы прятаться не было нужды. И да — мы никого не собирались брать с собой в качестве багажа.

Чему удивляться?

Тому, что товарищ майор чуть ли не с первой нашей встречи знала, что Витя пашет через силу? Что мы, даже возведя её на «трон» независимого неогеновского Стакомска, банально бросим в этом вареве и исчезнем?

Все верно. Будь у меня хотя бы пара свободных дней, вместо этой вечной погони и приключений, я бы сам додумался до неизбежности финта со стороны своего обожаемого начальства, но имеем что имеем. Правда, я не ожидал, что она решит ударить без разговоров, в самый опасный момент. Впрочем, здесь есть еще один маленький нюанс — Нелла Аркадьевна Окалина всегда была для меня не только командиром, защитником и чуть ли не родственницей, но также и ограничивающим фактором. Именно в её лице я видел интересы Советского Союза, именно к её словам прислушивался, и именно её реакции, будем честны, побаивался.

Теперь всего этого нет. Есть только страх, злость и отчаяние, а также все мои силы, чтобы срочно провести экстренную психотерапию.

Я успел вовремя, возле подъезда дома, куда я отвез девчонок, стояло четыре гражданских автомобиля, возле которых тёрлась пятерка человек, нервно озирающихся по сторонам. Они были вооружены укороченными автоматами и насторожены, но не успели правильно среагировать на вертящийся столб белого тумана, буквально воткнувшийся в асфальт перед автомобилями. Трёх ближайших снесло тем барахлом, которое я утащил для утяжеления из кабинета Молоко, а двое оставшихся хоть и успели выстрелить, но это им ничего не дало — через две секунды все пятеро валялись на земле, хрипя и царапая пальцами шеи, а заодно щедро истекая кровью из ртов. Мои «щупальца», стремясь донести им летальную дозу густой слизи до трахей, просто продавили мешающие впрыску зубы…

Еще пара секунд в человеческом обличии нужны, чтобы машины больше никуда не поехали. Я их просто швыряю в подъездную дверь, блокируя её наглухо. Теперь можно и взлетать.

Происходящее в квартире меня вводит в такую ярость, что впрыгиваю внутрь уже в человеческом обличии, начиная буквально рвать в клочья здоровенных мужиков в тяжелых доспехах, которые до этого занимались тем, что мирно отпиливали моим женщинам руки с помощью ножовок.

…и готовились прижечь культи.

Мир окрашивается в багровые цвета.

Я рвал орущих людей, рвал вместе с одеждой, напоминающей помесь шмоток сапёра с теми, в которых тренируют бойцовских собак. Рвал и ломал в ледяной ярости, дробя им кости и разминая пальцы рук в кашу. В комнату вбегали еще, тут же начиная стрелять, но мне до этого дела не было. Не обращая внимание на своё собственное тело, в котором появлялось всё больше и больше сквозных дыр от калибра пять и сорок пять миллиметров, я продолжал казнить тех, кто посмел… просто посмел делать то, что делали они.

—…ить! Витя! Всё! Успокойся! Хватит! — это я услышал только после того, как закончив в квартире, смотался вниз до первого этажа, поймав по пути и наказав еще троих уродов. Встал потом покачивающимся зомби, лишь краем мозга понимающим, что девчонки себя чувствуют нормально, несмотря на то что у них двоих осталась лишь одна рука на всех. Её шмыгающая носом Кладышева и использовала, дорезая с помощью кухонного ножа тех, кого я оставил лежать на полу. Янлинь тем временем просто тыкалась мне грудью в живот, нудя на одной ноте и прося успокоиться.

— Вить, бежим отсюда… Нет, не так быстро, подожди, вещи! Вещи!!! Стооой!

«Чистые» прекрасно умеют переносить боль, а уж за Кладышеву, если убрать в сторону мой срыв при виде происходившего, так вообще говорить не придётся, но в данном случае, моё «включение», хватание полуголых девчонок в охапку и моментальный вылет из квартиры оказались тем, что прописал бы любой доктор — спустя две секунды после того, как я в образе облака выбил окно и пустился наутёк… в дом врезалась ракета. Взрыв оставил на месте только что покинутой нами квартиры зияющую каверну в теле здания.

Вертолеты! Два!

ЛМУР-ы!

— Сейчас я вас высажу! — ору я, винтом уходя в небо от четырех крупнокалиберных пулеметов, из которых по нам лупят, — Держитесь!

— Витя, не страдай херней! — в ответ орёт Вероника, — Слышишь!

— В смысле?!!

— Роняй нас!

— Хер тебе в сумку!! — рычу я, тут же представляя, как какая-нибудь из черноволосых головок разбрызгивает свои мозги об асфальт, — Держитесь!

Моё туманное тело слегка дёргает. Что?

— Снайперы! — это уже кричит Янлинь.

Я начинаю дёргаться из стороны в сторону, одновременно раздувая собственное, поднимающееся вверх тело, и создавая внутри себя коконы из самой плотной слизи, которую только могу. Две штуки, совсем небольшие, всего лишь с женские головы, которые в них сейчас и находятся. Это сложно, вертолетчики кружат, стремясь набрать высоту, а я понимаю, что только этим все не кончится. Не может кончиться.

— Витя, не дури!

Витя не может не дурить, потому что он не знает, есть или нет среди снайперов, чьи пули свистят гораздо ближе, чем пулеметные очереди вертолетов, неосапианта, способного отстрелить мухе глаз за километр. Поэтому Витя сближается с вертолетами.

Деться тем было некуда совершенно. Могучая железная «птичка» проигрывала мне по маневренности и скорости, вести бой на сверхблизких дистанциях, да еще и с проигрышем по высоте летчики не умели. Вымазать им внутри всё слизью было вопросом пары секунд на машину, а «всё» в себя включало и самих летчиков. Незачем убивать тех, кто и сам теперь справится.

Теперь вниз, ломаным и непредсказуемым образом. Не то чтобы это имеет особое значение, снайперы, в отличие от вертолетов не летают и не могут оперативно сменить огневую позицию, но я никогда не любил давать кому-то дополнительные шансы. Тем более, когда у меня раненые.

Ну, не раненые. Выздоравливающие. Вон уже новое растёт.

Станция метро меня сначала поманила со страшной силой, но, подлетев, я от неё шарахнулся как советский человек от гомосексуалиста. В памяти почему-то резко возникли кадры недавнего нападения «Стигмы» на Стакомск, когда выяснилось, что каждая станция оборудована скрытыми огнеметными турелями. Спрятаться в чудовищно огромном подземном комплексе было бы для нас в данной ситуации первоочередной идеей.

— Приземляемся! — прошипел я, выполняя мягкую посадку и аккуратно подхватывая девчонок после своей трансформации, — Побежали!

— Что⁈ Куда? — проквакала Кладышева.

— В подъезд! — бодро рявкнул я.

— Зачем⁈

— Подождете там!

— Чего?!!

— Да твою мать, Ника! Меня!!!

— А ты куда?!!

— Дай мне её укусить!! — взвыла потерявшая терпение китаянка, — Заткнись, Ника!

— Я хочу знать, что он будет делать!

— Увидишь! — заорал я, закидывая девчонок в подъезд, — Держитесь там! И выбегайте, если что!

— Что «если что»?!!!

Это я уже оставил без ответа, потому как собирался отбежать всего на каких-то двадцать с лишним метров, а затем, воткнув клешни в асфальт, начать расшвыривать его куски по сторонам. Сила есть — ума не надо. Витя в гору не пойдет, Витя насквозь пророет! Тем более, что краткая трансформация «туда-сюда» позволяет очистить быстро углубляющуюся яму просто прекрасно!

Просто так поиграть мне в хомяка не дали. Через минуту после того, как я приступил к порче городского имущества, уже раздался скрип автомобильных тормозов, а выбравшийся туманом из ямы я оказался накрыт НУРС-ами с еще одного вертолета, чей лётчик ухитрился навести машину вдоль улицы. Попадание пары ракет причинило мне небольшой урон, который тут же захотели увеличить высыпавшие из подъехавших машин узкоглазые суровые ребята, оказавшиеся все как один неосапиантами. В меня полетели вспышки энергии, лучи, полосы пламени и, конечно же, пули.

В ответ я, прикрытый пылью от разорвавшихся НУРС-ов, пнул кучу выкинутого из ямы строительного мусора. Пусть этот пинок и занял буквально момент, но за него мне успели отрезать ступню, опалить лицо, воткнуть в тело пять или шесть псевдоматериальных конструкций, напоминающих граненые шипы и полностью лишить ориентации в пространстве.

Что, в общем-то, никого не спасло. Превратившись в туман, я шмыгнул в сторону, выходя из-под следующего удара ракет и пулеметных пуль, попутно наблюдая чудовищные разрушения, принесенные китайцам моим пинком. Машины и людей просто смело и изрешетило, а немногие выжившие сейчас оглядывались, пытаясь понять, что это вообще было.

Дальше всё кончилось быстро. Выбитый из угла здания первый кирпич с успехом превратился в снаряд «земля-воздух» и пусть я не очень меткий, зато кирпичей вокруг полно. Вертолет даже не успевает до конца сманеврировать. С узкоглазыми неогенами чуть сложнее, потому что я, не уверенный в том, сколько их было, вынужден их искать. Однако, найденная «шрапнельная» тактика позволяет набрать в себя любые камни и обломки, которые я встречаю по ходу дела, а потом «выплюнуть» их из себя прямо по людям. Конечно, убойная сила на порядки ниже, нежели я бы кинул всё это своими руками, но много ли человеку надо? Обладающих защитными способностями или очень живучих по мою душу не послали…

Затем я снова принялся остервенело копать. Организм ныл, показывая, что все эти выкрутасы и повреждения не прошли для меня незаметно, только слушать я его не хотел. Там, внизу, колоссальный лабиринт из пустых помещений, в которых есть лишь две вещи — воздух и строительные обломки. Если я туда попаду, то стану просто неуязвим практически для всего!

…или нет?

Ответ на этот вопрос придётся получать уже внизу. Оставаться на поверхности — напрашиваться на ракету покрупнее, на бомбу, на отряд десанта, да на, черт возьми, всё, что угодно!

Пробить дыру в метро оказалось проще, чем я думал. Сила, достаточная, чтобы швыряться машинами, плюс возможность моментально выкинуть любой мешающийся мусор и обломки, превратили меня в великолепного землекопа. Когда после удара кулаком подо мной всё провалилось, я сразу же перешел в состояние тумана, полетев забирать девчонок, за которыми приглядывал время от времени. У них тем временем, произошли свои приключения — из подъезда я вытаскивал двух злых и окровавленных чистых, оставивших внутри два трупа в виде поджарых китаянок или буряток, одетых в обтягивающие комбинезоны. Рядом с трупами валялись мощные шокеры, так что девчонок можно было более чем понять.

— Вы их что, загрызли? — спросил я, вволакивая нас троих на нитку метро.

— Нет, зацеловали! — смачно сплюнула красным Вероника, — У сучек невидимость была, а ты нам даже пистолет или автомат не дал подобрать!

— Могли бы позвать, у вас на двоих одна рука была!

— Нас душили! И тыкали!

— Так тебе же именно так и нравится…

— Витя!

— Извини-извини… Это нервное.

Янлинь лишь молча сопела, отталкивая культяпками ладоней лезущую к ней подругу, явно желающую вытереть кровь о плечо или бок китаянки. На её боку быстро заживало несколько следов от проколов остриями шокеров.

Сволочи.

— Витя, эти китайцы были не из Стакомска, они не наши, — внезапно заявила молодая китаянка, продолжающая воевать с подругой несмотря на то, что мы в полутьме летим под потолком железнодорожной нитки, — Они флотские! Какое-то из спецподразделение Гуанчжоу или Нинбо! Может быть, вообще Шанхай!

— А нам что с этого?

— Ты их, скорее всего, всех положил. Всю опергруппу. Ну… мы положили. Может, пара снайперов остались! А вообще, я имела в виду…

У меня из головы вылетело, что если Юлька была мозговым центром, а Кладышева обладала способностью понять даже самого поехавшего маньяка, то тихая Цао-младшая всегда была настоящей повелительницей информации. Администратор «Жасминной тени» не особо хорошо знала, как и когда применять свои таланты вне поля деятельности, но здесь, внезапно, оказалась на коне, выдав нам короткую аналитику — все нападавшие, кроме вертолетчиков, определенно были залетными. И таких может быть еще много.

— Почему ты так решила? — спросил я, реализуя возникшую в голове идею.

— Тут всё просто, Вить, — слово взяла Кладышева, после того как я оттёр обеих девчонок до скрипа кожи, — Всем понятно, что мы — рычаг воздействия на тебя, а ты сейчас в такой позиции, что можешь выкинуть всё, что угодно! Реализовать, считай, любую операцию! Убить любого на планете, разрушить здание, ну, к примеру, Пентагон этот херов! Или Кремль! Ты как Машка, только управляемый!

— Это что, теория такая?

— Нет, это Юлька нас предупреждала! Мы просто не успели рассказать.

Не успели. Мы ничего толком и не успевали в своей жизни. Ладно, спрячемся получше, поговорим поплотнее.

Вскоре мы уже были в катакомбах под городом. Валить на китайскую половину, на нашу старую заброшенную базу, я посчитал излишним. Там нас могли ждать еще какие-нибудь ловкие ребята, у которых была полная свобода действий. Такого счастья не было нужно, так что я просто рванул с девчонками поглубже. Да, я голый, они полуголые, у нас нет вообще ни черта с собой, но нам и не нужно ничего, чтобы выжить. Главное — передохнуть, собрать мысли в кучу, устроить совещание. Понять, что мы можем и что должны предпринять.

Или…

— Девчонки, а может… свалим? — интересуюсь я, работая в качестве лифта, идущего с приличной скоростью вниз, — Давайте просто свалим на недельку, до второго. И насрать на всех! Майор дочери не навредит, Машка сдохнет, Стакомск… да не нужен же он нам. Я с Валиаччи договорился. Юльку выкрадем, и…

— Знаешь, Витя, — первой заговорила Янлинь, разминающая свои новые пальчики, — Я бы сейчас всеми силами тебя поддержала, но… боюсь.

— Правильно боишься! — поддержала её наша безумная брюнетка, — Кто знает, что Нелька вообще задумала⁈ Я бы не была так уж уверена в безопасности Юльки! Нет, Ржа не совсем бездушная, не подумайте, но, если ей предложат забрать Юльку лет на двадцать в какую-нибудь лабораторию — она впишется сразу! Не забывайте, мы все теперь вечные! Юльку надо вернуть! А потом драпать!

Так себе идея, учитывая, что мы под землей с голыми жопами. За последнее мне, конечно, предъявили, но узнав о том, что успела перехватить Молоко своей техномантией, стали жутко ругаться. Особенно Янлинь. Под её возмущенный стрекот мы и продолжили спускаться под Стакомск.

Только чем глубже мы уходили, тем больше я понимал, что теперь полумерами и компромиссами дело не ограничится. Сейчас приземлимся, выдохнем, обнимемся, может быть, минут пять посидим, но… никакого решения не будет. Мы здесь, внизу, голые, без связи, без плана, преданные. Понятия не имеющие, куда Окалина-старшая утащила свою дочь. Хуже — мы даже не знаем, сколько еще людей и партий отправлено по наши души. А если самое страшное? В городе сейчас и Афонов с другими «копухами», ждут прибытия семей. Если и они в деле? Этих чудовищ я не раскидаю и от них не убегу. А убивать их…

Нет, придётся действовать иначе. Сейчас спустимся, я уговорю девчонок нырять в реку, текущую под Стакомском. Утонуть они не смогут, их след не возьмут, Янлинь и Вероника смогут выбрать из города. Не за раз, скажем, проплывут километров пять, подождут пару суток, потом еще разок также. Им главное чуток продержаться, до появления Машки, потом уже всем станет не до них. А я тем временем вернусь в НИИСУКРС и… продемонстрирую своё лицо каждому попавшемуся на пути сотруднику Окалины. Каждому взгляну в глаза. Они, конечно, не «когти», но представляют для майора бесценный и невозобновляемый актив. В такую игру можно играть и вдвоем.

Да, это единственный выход. Заодно убью… нет, не убью. Обнулю гребаную Полушкину!

План был мерзок, грязен и поганен настолько, что в моем несуществующем рту возник совершенно определенный привкус дерьма, но других вариантов я, летящий по узкой шахте вниз вместе с девчонками, которых только что били током и отпиливали им руки, не видел. Ни союзников, ни информации, ни понимания того, что происходит. Остается только одно — бить в ответ изо всех сил по любой явной или неявной угрозе.

Скрежет металла, резкий, жуткий, ошеломляюще громкий, раздавшийся со всех сторон разом, стал для меня крайне неприятным сюрпризом. Я еле успел затормозить движение, сберегая девчонок от удара о внезапно появившийся под нами металл, как уже всё было кончено — скрипя и воя, вокруг нас сворачивалась сфера железа, ощупывая которую, я ощущал ломающиеся и врастающие в общую массу куски конструкций, гвозди, и… да вообще всё.

Я сразу же упал на дно, превращаясь в человека и выпуская девчонок, а затем нанес удар в бок уменьшающегося сфероида. Сильно, очень сильно, но это почти ничего не дало. Рука, утонув в раскалившемся железе, тут же была им вытолкнута назад, а конструкция с грозным гулом, скрежетом и плачем деформируемого металла начала сжиматься еще больше. И, кажется, она была везде чуть ли не с метр толщиной.

— Лебедева! — выдохнула Янлинь дрожащим голосом, — Мы попались!

Попались. Величайший металлокинетик мира. Святая, благодаря которой все значимые металлоконструкции СССР находятся в идеальном состоянии.

Крышка. Хочешь рассказать богу о своих планах?

Ну-ну.

Вот и кончилась наша песенка. Нас просчитали. Не так уж это и сложно сделать, разве что найти нюхача, способного определить живых существ в гигантском подземье, да дать ему в помощь всего лишь одного, но чрезвычайно могущественного неогена.

Снова скрежет. Куда слабее, но пронзительнее. Это потому, что металлокинетик сейчас проделывает в своей полностью завершенной металлической сфере пару сотен очень тонких дырочек. Достаточно, чтобы сказать и услышать, но при этом замечательно легко можно «схлопнуть», если туман попробует вырваться. А заодно доступ воздуха. Нас собираются взять в плен? Уже радует.

— Изотов, — глухо и искаженно доносится женский голос, — Слышишь меня?

— Слышу, товарищ Лебедева.

— Хорошо. А девочки… слышат?

— Да, — хрипло отвечают мои хором.

— Простите меня, девчонки! — плачуще, с надрывом, выкрикивает народная героиня, — Я не хотела, чтобы вы в это попали! Но я не могу вас оттуда достать! Не держите зла! Это будет быстро!

Она собирается сдавить сферу, понимаю я, полностью и бесповоротно. Сейчас зарастит отверстия и всё, вомнёт нас в металл. Убьет это меня или нет, но похоронит навсегда в огромной глыбе слитой воедино стали. Девчонок — убьет точно.

Твою мать…

— Стой! — ору я, вставая посреди сферы и растопыривая руки, — Не делай этого!

Несколько секунд, тягучих, как капли крови, падающие с плахи. Девчонки обнимают меня, прижимаясь так тесно, как только могут. Может, я окажусь крепче стали…

— Заткнись, убийца! — Лебедева буквально рыдает, — Девочки, простите…ааахххххрррр…

Хрип, бульканье. Стиснув зубы до скрипа, вслушиваюсь.

Раздается другой голос. Напряженный, злой, женский. Искаженный толщей металла до неузнаваемой степени. Его носительница что-то делает, из-за чего тон скачет и дергается.

— Еще одна… сука. Чистенькая. Высоко сидела, решила, что далеко глядеть может. Девчонок тебе жалко, сука? Тебя купили, старая ты бл*дь, а ты тем, которых убиваешь, сказки рассказываешь? Тварь.

— Кто там⁈ — кричу я, чувствуя, как металл под пальцами меняется. Из сдавленного чужой волей монолита он становится кое-как соединенными вместе сплавами. Материей, имеющей множество уязвимых точек.

— Вылазь и увидишь! — бодро доносится в ответ, — Ломай эту херню, Изотов! Бабка сдохла, хвост облез!

Глава 18

Сумерки рабов

— Ну, в общем, что сказать-то? — бодро болтала измызганная в крови народной героини тощая и вертлявая девица, умудрившаяся куском стекла прирезать не только Лебедеву, но и пухлого бледного мужика, заросшего неопрятной клочковатой бородой, явно того, кто нас так точно выследил, — Я лежала и лежала, лежала и лежала. Сучья жизнь!! Врагу не пожелаешь! От визита этой вашей Ахмабезовой до визита! Она прибежит, руками поводит и убежит! Я её уже прошу — мол, мать, кончи меня, не смогу я год так лежать, двинусь крышей, а она меня на хер шлёт! И так день за днем, кроме медсестры нет никого ни разу! Ну на вас я не в обиде, уже знаю, как всё повернулось, но всё равно — жопа! Полная! И тут, значит, появляется какой-то сутулый хер, выдернул из меня иглы, херак! И я в Москве. На Лубянке. На койку кинули в каком-то кабинете прокуренном и всё! А через минут десять входит эта ваша Ахмабезова, а с ней целый табор мужиков в форме! И…

Ей приказали принять участие в моей нейтрализации. Ленка с радостью согласилась, хотя бы потому, что для этого её должны были изначально вылечить, но потом немного заартачилась для правдоподобия, когда ей предложили просто выкрасть Янлинь или Веронику. Вместо этого, она высказала желание ударить по мне, обосновав это побуждением к мести. Всё-таки, я её изнасиловал, не?

— Как⁈ Когда⁈ — две маленькие брюнетки, только что чудом избежавшие давления в фарш, внезапно стали фуриями ревности.

— Да вы там тоже были! — легкомысленно отмахнулась от них панкушка, — Правда, вообще лыка не вязали! Ну и я не лучше, дура, нашла куда ломиться по пьяни. Но это мелочи, в общем, они купились!

Точнее, присутствующие на этом деле не знали в деталях «послужняк» агента, которую собирались отрядить на дело. Ну а что? Время поджимает, тем более у Ахмабезовой, лояльность панкушки к Симулянту вопрос просто очень сомнительный, а вот её способности — это нечто. Нужно использовать всё? Будем использовать всё.

— Сытые рожи, довольные, дерьма не хлебавшие, — презрительно охарактеризовала голая (как и всегда) Довлатова её «нанимателей», — Им так всралось тебе яйца оторвать, что аж жопы дымились. В общем, говноеды эти ушли, коротышка эта меня за шесть часов восстановила, потом выпиз*нули обратно сюда, прямо на ручки вашей Окалине. У той тоже жопа горела и в руках всё тряслось, поэтому меня долго филонили, неприкаянную, а затем внезапно выкинули телепортатором в ваш институт рогов и копыт! Вот за ней!

В Цао-младшую ткнули пальцем, пояснив, что Янлинь Ленка должна была банально кинуть китайским спецам, командир которых имел какие-то свои шашни с Окалиной. У узкоглазых был свой способ мгновенно смыться, так что, при достаточном везении, Ленка могла остаться незамеченной, но при этом сделать мне огромную падлу и «дестабилизировать психику». А уж потом… да, ей выдали реактивный огнемет и показали, как из этой дуры шмалять.

— А ты их кинула, — утвердительно кивнула Вероника, — Только почему?

— Долгая история, подруга, — поморщилась панкушка, — Но если коротко, то меня и вот этого лысого чудилу сунули в самое дерьмо, не спрашивая. Только вот это чудище ваше хочет весь мир раком поставить так, чтобы больше таких как я не ставили раком по приказу. Не отправляли на субботники, не заставляли ложиться под обколотых сынков каких-то уродов, не отправляли вкалывать сердечникам разные веселые штуки, чтобы те загнулись. Сечешь? А эта старая п*зда, которая вас чуть в железо не закатала, знаете, почему здесь оказалась? А она просто своих семейных раньше всех сюда приволокла и только потом узнала, что сюда может ваша красна девица нагрянуть! Она вас мочить отправилась только за обещание телепортации семьи в первую очередь! А знаете, почему она клювом прощелкала⁈ Потому что в Первом районе суетилась, выбивала себе место пожирнее!

Действительно, кому как не героическим «копухам» вставать во главе независимого города-государства… И что может быть лучше для реноме, нежели нейтрализация одного из самых опасных неогенов мира?

— Так, ладно, Вить. Что дальше делаем? — деловито поинтересовалась Ленка, — Есть план?

— Я собирался кинуть этих двоих в реку, сказать им плыть из города нафиг, — честно признался я, — А сам вернуться в НИИСУКРС и дать там всем просраться. Ну, кроме Молоко.

— Эй!! — тут же возмутились девушки, но не очень громко.

— Говно план, — тут же махнула еле отросшими волосами панкушка, — Я была там, когда вы улетели, так что вот что случилось после, буквально через пять минут. Окалина приказала людям взять под стражу ваших призраков, а те к этому были готовы. Они забаррикадировались, начали шмалять способностями, а еще вызвали китайцев. В смысле попросили политического убежища. Дали координаты или что-то такое, короче… китайцы пришли, телепортировались. Много! Это я уже по часам слышала, летела за вашей этой Лебедевой, та тоже ох*евала, слушая, какой бардак там творится. Короче, в шараге этой ловить нечего, там сейчас погром. И китайцы. Ну, может, их уже нет, че им там делать? Зато других точно жопой жуй!

Еще бы, похищено национальное достояние. За подобное даже братские страны могут пойти на обострение, всё-таки шесть призраков, каждый из которых принимал участие в разработке Системы. Это — очень хорошая новость, это буквально +100500 очков к выживанию нашего детища и к тому, что его, наконец, запустят. Но теперь я полностью лишен каких-либо вариантов.

— Я знаю, где Окалина, — ухмыльнулась Ленка, — и её ухорезы! Они в лесу, Юльку в банке держат.

— У нормальных людей бог из машины, а у меня панк из-под капельницы… — ошарашенно пробормотал я.

— Чего⁈ — тут же возмутилась Довлатова, — Я не панк! И никогда такой не была! Просто люблю повеселиться!

— Лучше бы пожрать любила, — зачем-то по-хозяйски ощупала зад удивившейся панкушки Кладышева, смотря, тем не менее, на меня, — Вить, что делаем?

— Я за Юлькой, а вы — валите из города, — принял крайне простое решение я, — Лен, ты нас буквально спасла, но…

— Пошёл нахер, Изотов! — тут же окрысилась Довлатова, — давай я пойду за твоей прозрачной мымрой, а ты побудешь в городе, пока бешеная лахудра не прилетит! Или идём вместе за твоей бабой, нахер тебе эта мутантка⁈ Она последние часы доживает!

— Окалина тебя сожрёт с костями, Лен! Они все боевики и охотники на неогенов!

— А ты что хотел⁈ Снова на старый лад — бегите, дуры, а Витя снова попытается самоубиться⁈ — неожиданно взвизгнула Цао-младшая и принялась меня пинать, — У тебя других планов вообще не бывает?!! Скотина!!

Вот она, русификация и вредное воздействие Вероники.

— А сама что-то предложить можешь, умница бесполезная! — Кладышева, коварно, как и полагается всем женщинам и психологам, отвесила китаянке пинка в самый неподходящий момент, — Толку с тебя! Руки отросли, а смысла ноль!

— Давайте свалим из города, а потом уже будем решать! Че мы тут забыли!

Как говорится: не хочешь срать — не мучай жопу, то есть не советуйся с женщинами. Правда, сложно не советоваться с Довлатовой, которая только что нас спасла от смерти (и это в лучшем случае), но текущая перебранка годится лишь в качестве снятия стресса. Вон мои до сих пор трясутся, переживая, насколько близко мы прошли от судьбы мясной консервы.

— Всё. Хватит, — сказал я устало, — Девчонки, взгляните правде в глаза. Вам нечем и незачем драться. Вы стоите здесь и светите трусами сквозь прорехи, у вас нет ничего, ни оружия, ни способностей. Вам двоим только бежать, а затем выходить на контакт с Валиаччи, как это сделать вы знаете. Мне же нужно еще раз повторить Мурманск, без этого никак. Мы не можем позволить Машке разрушить хотя бы один реактор, все СМИ радостно раздуют эту новость, как это отразится на неогенах именно в этот момент — можете себе представить. Наших, которые сейчас разрозненно собираются в Стакомск, начнут хватать и паковать в КАПНИМ-ы прямо по пути. Лена… ты совершенно ничего не сможешь сделать Машке, та летает гораздо быстрее тебя, а её источник раздут и фонит. Она тебя просто снесет случайным ударом.

— Изотов! — вскинулась Довлатова, но я уже поднял в полутьме руку, останавливая её.

— Поэтому, если уж вы пылаете энтузиазмом, давайте поступим вот так…

Через пять минут я уже летел с охапкой железного лома и с тремя женщинами внутри, тихо и сосредоточенно перегововаривающимися между собой. Мы друг друга не отвлекали, всё уже было сказано. На тумане, в отличие от кожи, слезы и сопли не задерживаются, но вот данные обещания — вполне. Хреновая же штука, эти ваши обещания…

Ответственность. У меня была ответственность перед своими женщинами, перед всеми неосапиантами и даже перед обычными людьми. Понимаете, уважаемая несуществующая публика, Машка… это всё-таки моя ответственность. Я понятия не имею, что перемкнуло в голове у этой дуры тогда, в Аргентине, но точно знаю, что это из-за меня. Что я задел какую-то струнку в её душе, может быть, одну единственную, натянутую вместо извилин между её ушами, та нахер лопнула, породив напоследок особо жирный гул, который с тех пор этой дурындой и руководит. Такое вполне возможно. Вполне. Когда у тебя в руке молоток — не только всё вокруг становится похоже на гвоздь… но ты еще и хочешь забивать.

Неогены хотят использовать свои способности. Демонстрировать их. Получать преимущество. Мы не другая раса, мы те же люди, такие же слабые, говнистые и тщеславные, но умеющие творить разную дичь. Гордящиеся ею.

Но за эту дичь надо отвечать по мерке человечества, а не по своим.

Мне как раз пришла пора принять эту ответственность, позволив своим женщинам и друзьями тоже внести вклад.

Шаг первый. Мы проходим по нижним туннелям подземного лабиринта до китайской его половины, где и начинаем подниматься вверх. Семь минут по горизонтали и почти пять по вертикали, чтобы оказаться в части Стакомска, где никого из нас априори не ждут. Кроме того, здесь у девчонок будет куда большие шансы раздобыть транспорт и одежду, мелкие они у меня.

Шаг второй. Занимаемся тем, ради чего поднялись, просто потому что я перемещаюсь гораздо быстрее, чем они на своих двоих. Вскоре все трое одеты, обуты, и сидят в какой-то тарантайке, вроде «донгфенге», малюсенькой расхлябистой малолитражке, видавшей лучшие годы еще при жизни Сталина. Мы с ветерком едем до внешней Стены города, где я, нехило напрягшись, перекидываю на окружное шоссе сначала девушек, потом автомобиль. Всё. Здесь мы расстаемся. Они поедут на северо-восток, к одной интересной заимке, где мы как-то раз отсиживались с Окалиной-старшей, а я… я останусь в городе. Ждать.

Шаг третий. Взлетаю в образе «великого белого глиста» над китайской частью Стакомска, города будущего. Поднимаюсь достаточно высоко, чтобы получить хороший обзор. Да, это демонстрация себя, но при этом и гарантия, что никто ко мне не подберется незамеченным, особенно Жаров. Я знаю, что он в городе, что он готов внести свою лепту в защиту Стакомска, но не знаю, что именно этот мужик посчитает большей угрозой.

Всё, жду. Просто вишу в воздухе и жду, привлекая к себе внимание и отдавая в чужие руки инициативу.

Хотите? Бейте. Я отвечу ударом на удар. Правда, чтобы атаковать меня, придётся буквально кидаться с шашкой наголо на другую половину города, а это прерогатива Машундры, которую, в общем-то, и жду, выступая приоритетной целью.

Проходит… минут семь? Да, где-то так.

Ко мне летит человек. Один, с разведенными в разные стороны руками, демонстрируя свои мирные намерения. Афонов Антон Рагимович, телекинетик и геосенсор. Герой Советского Союза. Обладатель такого количества медалей, что ими можно было завесить целый ковер. Надежда, опора, икона. Наверное, один из лучших людей на планете во все века, если я опущусь до того уровня, чтобы поощрять альтруистов, оставаясь той же сволочью, что и раньше. Нет, я уважаю этого человека за его силу воли и принципиальность, но вовсе не за то, что он сделал столько добра.

— Она… мертва? — спрашивает зависший почти вплотную ко мне человек, с которым мы висим между брошенным городом и ярко-синим небом.

— Да, — ровно отвечаю я, — Зарезана женщиной, которую много лет вынуждали шпионить и убивать. Спать с другими людьми, притворяться, опускаться всё ниже и ниже ради образа. Употреблять наркотики. Догадайтесь, кто?

—…

Афонов молчит. Он и так постарел раньше времени, этот трудоголик, но теперь пятидесятилетний мужчина выглядит глубоким уставшим стариком. Потерявшимся и растерянным.

— Зачем вы здесь, Антон Рагимович?

— По двум причинам, Витя, — оживает тот, протягивая мне руку, — Держи. Увидев тебя над городом, я понял, что ты этого точно заслуживаешь.

Вытягиваю короткое щупальце, снимая с ладони героя значок. Серп, молот, рука, зажавшая молнию. Не знаю почему, но забираю этот предмет себе.

— Я никогда не служил Советскому Союзу, — вырывается у меня, — Только выживал, только искал компромиссы. Выход из… той клетки, где нас держали.

— И нашёл его, товарищ Изотов, — вполне уважительно кивает мне висящий в воздухе неосапиант, — Я, конечно, наивный, но не слепой. И я видел твою запись по телевизору. Пересматривал несколько раз. Знаешь, я прекрасно понимаю, более того, знаю, что рыба гниет с головы. Вижу этот процесс ежедневно. Даже… спрятался от него. За работой. Мы, из КПХ, просто не знали, как это всё исправить. Как найти, вырастить, получить людей в верхах, которые не будут разлагаться коррупцией и властью. Было несколько проектов, еще до твоего рождения. Я с единомышленниками хотели построить город наподобие Стакомска. Город коммунизма. Выращивать в нем будущих лидеров страны с пеленок. Лидеров, функционеров, губернаторов, ну… понимаешь, всех. Проект саботировался со всех сторон. Мы опустили руки.

— Вот как…

Временное решение. Оно наверняка бы не сработало в долгоиграющей перспективе. Нельзя воспитать разносторонне развитого и понимающего человека, но с типовым моральным компасом, необходимым для поддержания текущей идеи. Да и раскол между «обычными» и «специальными» людьми будет шире, чем между ними и неогенами. Утопическая идея.

— Машина справится лучше, товарищ Афонов, — утешающе говорю я, — Её невозможно взломать, она самоусложняется и изменяется быстрее и лучше, чем могут быть разработаны какие-то средства дешифровки. Она как «Энигма», только почти разумна. Её нельзя переписать, изменить основные параметры, либо что-то ей приказать на фундаментальном уровне. Она… справится.

—…ты уверен?

— Нет. Но люди не справятся точно. Нас слишком много. Мы слишком эгоистичны и жадны. Мы жаждем справедливости лишь когда она в наших интересах. И мы… слишком уникальны для эффективной самоорганизации. Контроль будет падать, коррупция и непотизм нарастать. Власть перераспределяться и аккумулироваться, доходя до абсурдных значений. Люди, получая доступ к всё большим и большим материальным благам — ударятся в потребление и развлечение самих себя. Это неизбежная спираль истории при торжестве технического прогресса. Помните песенку, где вкалывают роботы, а счастлив человек, Антон Рагимович? Так вот, он будет счастлив день или неделю, а потом ему захочется большего. Большее. Мы не умеем останавливаться, а значит — робота надо применить иначе.

— Думаешь, что сделал такую машину, которую не переплюнут люди? — грустно усмехнулся телекинетик.

— Она не будет сражаться с людьми, — весело проговорил я, — Она просто обучается двадцать четыре часа в сутки с мощностью, не снившейся ни одному умнику. А бороться с хитрецами будут те, кто не захочет быть обманутыми. Машина будет всего лишь инструментом познания добра и зла, как микроскоп, использующийся по назначению.

— Это… может и сработать.

Мы помолчали около минуты, а затем я, всё-таки, спросил, хоть и зная ответ:

— Зачем вы здесь, товарищ Афонов?

— По тебе хотели запустить ракеты.

— Вы меня защищаете?

— Да. Но не только. Есть еще кое-что. Если эта… девушка появится, то веди её в Перв…

Огромная вспышка фиолетовой энергии проносится мимо меня, цепляя лишь краем… но полностью стирая из реальности Афонова. Гул схлопывающегося воздуха, раскаленный ветер на долю секунды накрывающий меня. Яростный женский крик.

Начинаю двигаться до того, как понимаю, что произошло. Двигаться привычно, как и над Мурманском, уклоняясь, непредсказуемо изменяя свою форму и объём, избегая новых и новых вспышек от телепортирующейся, летающей и орущей Машки, неистово старающейся меня убить.

Она быстрее и ловчее, чем раньше, но плохо соображает и плохо справляется со своей возросшей до пика силой. Её многометровые выдохи пламени то и дело слизывают часть моей псевдоматерии, но бьют почти всегда мимо. Это не только заслуга впавшей в амок бабы, но и моя тоже — уклоняясь от неё в воздухе, я оставляю за собой россыпь тягучей слизи, плюс еще постоянно обстреливаю её капельками побольше, стараясь попасть в лицо. Это приводит её в еще большее бешенство.

Мы кружим в небесах, я убегаю, а она, красивая и фигуристая деваха с лицом, на котором ни малейшего следа сознательной деятельности, догоняет. Это не бой, это чистое выживание с моей стороны и чистое стремление меня убить — с её. Ничего лишнего, всё неприкрыто и откровенно, в отличие от человека, вполне вероятно, только что навравшего мне про то, что по мне хотели пустить ракету. Афонов, приближаясь ко мне, страховал. Брал огонь на себя.

Надо вернуть должок.

Первый район, да? Ну что же, это хуже моего плана заманить её под землю и запутать в переходах, выполненных из почти неразрушимой спрессованной материи, но… ненамного.

Чувствуя придурковатую лихость, несусь от этого теряющего человеческий вид неогена, воющего, стреляющего, дышащего огнем даже тогда, когда точно промахивается. С оторопью наблюдаю, как Машка извлекает наружу свои энергетические лезвия, вновь отрубая себе ноги, а затем прячет их. Понимаю, что она сбрасывает балласт буквально в последнюю секунду перед тем, как она ловко пускает вспышку дизентеграции в качестве отвлекающего маневра, а затем сближается со мной парой прыжков телепортации почти подряд, чтобы дунуть огнем. Не догадайся я — потерял бы больше, чем треть объёма.

Машка яростно кричит. Я пытаюсь спровоцировать её на обмен репликами, но она уже пошла в разнос, гримасничает, дёргается, трясет головой и постоянно стирает с лица мою слизь, мешающую ей видеть. Наконец, она останавливается на секунду, складывает ладони перед собой, дует огнем, сжигая и слизь, и лицо, которое нарастает назад буквально сразу.

Она смотрит на меня, оскалившись, как бешеная лиса.

…и получает кривой гнутой железякой в пузо!

Разменяв часть своего утяжелителя на пару секунд форы, я тут же пускаюсь наутёк, оставляя за собой шлейф слизи, выбрасываемой мной из «хвоста» как у какого-нибудь скунса.

Мы стремительно несемся к Первому раойну.

По нам начинают стрелять снизу. Много, очень много пуль самого разного калибра. Её и меня начинает дёргать и мотать из стороны в сторону. Машка включает свою защиту, ту самую, которая спасла нас обоих в прошлый раз, но только делает себе хуже — сферу с ней внутри начинает уносить все выше и выше. Я же ловлю пули своим балластом, от чего не знаю, что делать, замирая и пытаясь сообразить, что делать дальше. Повторять ошибку, стоившую жизни Афонову, не хочется, а смотреть в разные стороны тяжело. Откуда ждать смерти? От взлетающей Машки или снизу?

Неосапиантка в силовом коконе хватается за лицо и начинает орать вибрирующим голосом. С её рук течет изменяющаяся и пузырящаяся кожа. Как с Безликой, перед тем как она…

Внимание вниз!

Не успеваю. Три взлетевших неосапианта перемещаются очень быстро, их лица багровы от напряжения, но они проносятся мимо меня, прямо к террористке. Та трет ладонями лицо, как будто бы желая поднять себе веки и бросить еще один взгляд на этот мир, но внезапно всё внутри сферы вспыхивает ревущим белым огнём! Та, не выдержав и мига, лопается, выпуская наружу самое настоящее миниатюрное солнце!

Жаров.

Он висит в воздухе, удерживаемый другим неосапиантом, а третий, закрепленный у летуна на спине как огромный рюкзак, не отрывает взгляда от меня, напряженно удерживая руки в защитном жесте. Сам же Владимир продолжает воспламенять тот кусок пространства, бывший когда-то Машкой. В шаре чуть ли не чистой плазмы, от жара которой кривятся находящиеся в полутора десятков метров от неё люди, выжить… невозможно.

А я… не могу убежать. Просто не успеваю. Слишком быстр этот летун. Только… атаковать?

— Изотов! — орёт Жаров, не прекращая поддерживать сферу плазмы, — Вали на х*й отсюда! Чтобы мои глаза тебя не видели больше! И помяни Антона, если выживешь! Слышишь! Помяни добрым словом!

Я тут же бросаюсь наутёк, слыша лишь возмущенные и сдавленные вопли поддерживавших Жарова в воздухе людей. Кажется, этот момент пошёл не по плану.

Вниз, с неба, в дома. Затеряться. Уйти в метро. Максимальная скорость. Скорее назад, в Пятый район.

Я не чувствую облегчения, уважаемая публика, не выдыхаю радостно, потому что выжил. Выживать, идти на краю — это уже стало не нормой, но делом привычным, которое не должно отвлекать. Видимо, что-то во мне окончательно сломалось тогда, когда Лещенко запустил свой коктейль для моей активации. Что-то важное и, одновременно, то, что меня бы убило давным-давно. Осторожность там, желание всё обдумать и спланировать, не ушибить пальчик. С Машкой бы так не вышло, это была сплошная игра импровизаций. Теперь осталось самое важное.

Последний… бой?

Наверное.

Мои долги розданы, осталось заняться семьей.

Глава последняя. Прощание с судьбой

Знаете, моя уважаемая и несуществующая публика, я всегда считал, что герои — миф. Сказка. Иллюзия. Впрочем, как и злодеи. За каждым нашим поступком стоит мотивация, повод, мысль, обстоятельства, вещи и отношения. Это не значит, что оправдать можно всё, что угодно, отнюдь! Малограмотная скотина, действующая из своих низменных интересов, высоколобый социопат, пробующий мир на излом, прекраснодушный дурак, не давший себе труда разобраться в мире или проницательный гений, желающий осчастливить всех и каждого — они все есть, они существуют. Но… героев и злодеев обычно назначают.

Людям нужны образы и примеры. Мы их придумываем на основе реально существовавших людей, приписывая им те добродетели, которые хотим воспитать в себе и близких. Афонов — ярчайший пример героя, действия которого никто кроме меня и еще пары больных на голову циников не назовет бегством отчаявшегося трудоголика от продолжения его безрадостной жизни. Людям нужны герои. Правда? Истина? Факты? Кому они интересны? Кому нужны?

Я, продукт другого мира, другой эпохи, других переломов и потрясений — это прекрасно знал. Стоящая напротив меня нагая девушка, объятая языками легкого розового пламени — нет. Она была продуктом этого мира. Ярким, тяжелым, выкованным в огне и вспышках пороха из тяжелых решений и неумолимого «надо».

Конфликт был неизбежен по своей сути, но я, пинаемый своими приключениями из стороны в сторону, просто не успевал это понять. А если бы мог, то что? Окалина Нелла Аркадьевна, майор КГБ, палач города Стакомска, мать моей невесты, она всегда была нашим единственным союзником. Своевольным, скрытным, упрямым, авторитарным чудовищем, но своим. Мы с ней были как два дезориентированных происходящим человека, поддерживающие друг друга, но, когда тучи разошлись, туман рассеялся, а будущее явило свою рожу — мы стали врагами.

Ирония судьбы.

И что теперь? Стоим друг напротив друга на лесной поляне. Оба с голыми жопами и огнём в глазах. Прямо как ковбои, готовые к смертельной дуэли.

Правда, всё уже кончено. Если я мог лишь бегать от Машки, телепортирующегося, регенерирующего, смертельно опасного на любой дистанции чудовища, способного жить неделями даже в космосе, то в случае с этим противником — именно она сейчас была на моем месте. На месте слабака, стоящего напротив двуногого всесилия.

— Зачем? — спрашивает меня товарищ майор, — Зачем ты это сделал?

Позади меня гора оружия. Легкая стрелковка. Как из заначки, которую я организовал как-то раз, воюя в Стакомске с террористами. Внушительная куча вышла. Профессионалы убоя неогенов оказались совершенно не готовы к вертящемуся «белому глисту», изрыгающему во все стороны тучи пуль и хорошо так уклоняющемуся от обраток. У них у всех были огнеметы, в том числе и очень хитрые наручные устройства, одноразовые, наверное, но для того, кто только что пережил воздушный бой с телепортатором, изрыгающим тридцатиметровые языки пламени, эти игрушки оказались практически бесполезны. Пули били дальше.

Да, я банально всех перестрелял. Всех до единого. Может, кроме пары невидимок, но «когти» отличаются высокой лояльностью приказу, а раз в меня до сих пор не стреляют…

Салиновские?…да. Я сделал это очень быстро, они даже не заметили. Просто прекратили бояться. Они слишком много знали, чтобы я мог пройти мимо.

— Я бы мог сказать что-нибудь пафосное, например, за измену, раз вас всех не было среди защитников Стакомска, но не буду врать, Нелла Аркадьевна. Минимизировал риски.

— Вместо того… чтобы спасать Юлю? — от её глаз поднимается пар, полные губы расходятся, демонстрируя горький оскал, — Ты мог порвать капсулу и уйти с ней!

— Я пришёл не только за ней.

— ААА!! — она пинает голой ногой землю, как совсем недавно я пинал кучу мусора по направлению к китайцам. Эффект на порядки хуже, но всё равно напоминает направленный взрыв.

— Всё-таки она осталась Прогностом! Она всё просчитала! Она всех обманула! Да, Изотов⁈ Вы всё спланировали, обо всем договорились! Вся эта муть с этой Машкой была лишь пылью в глаза?!! Как давно? Как давно, сукин сын?!! Ответь на вопрос и сноси мне башку, но ответь! Ответь! Ответь, сволочь!!

Еще одна женщина в неистовстве. Везёт мне сегодня на них. Только что отвечать? Смысл убивать Окалину-старшую, если можно просто уничтожить её мозг, а затем воспитать заново? Как дочь? Нормальную дочь, а не случайный залёт Викусика, которой меня видеть пока противопоказано? Почему она внезапно так среагировала на очевидное?

— Нет, мама, — на поляне новое действующее лицо, выходящее, точнее выплывающее, из-за моей спины, — Ты неверно поняла.

— Как?!! — Окалина удивляется. Очень нехорошо удивляется, аж делает пару шагов назад.

— Ты про бомбу, которая должна была меня и Витю распылить? — слегка наклоняет голову подплывшая ко мне по воздуху призрак, кладя руку на моё плечо, — Её обезвредили. Вторую тоже. Третья изначально была пустышкой. И ты зря кричишь на Витю, он ни о чем почти не знал. И я — не Прогност с тех пор, как мы покинули Дремучий. Но я просчитала тебя заранее. Всё это.

— Ты… просчитала?

— Да, мама, — легко улыбается девушка-призрак, — Когда тебе заслоняют видение общей картины, ты начинаешь сосредотачиваться на другом. А так как ты всегда была высоким фактором риска для наших планов… ну, всё очень просто. А потом… у меня просто был человек со схемой вероятностей, довольно грубой, но эффективной. Я знала, что ты решишь уничтожить Стакомск.

Неловкая тишина.

Почему я себя чувствую не менее поиметым, чем майор? Может быть из-за того, что думал, будто Палатенцо Янлинь, Вероника и Ленка просто достали из её банки? А тут вот оно что…

— Сабинов, Можайская, Лакунин, Морина Виталия, двоюродная сестра твоего Темеева, — тем временем перечисляла Юлька, не убирая руку с моего плеча, — Павин и Емельянова. Две закладки в НИИСУКРС, один «лишний» диск данных в бухгалтерии. Ты оставила очень много, мам. Как настоящий спецагент…

— Я просто служила своей стране. А ты… ты, дурочка, пошла на поводу у вот этого молодого дурня, — устало выдавила из себя женщина, выглядящая ровесницей моей невесты, — Вы, гении, решили поиграться с миром. Плюнуть на всё, что мы тут создали. Сохранили. В чем преуспели. Союз занимал лидирующую роль в мировом порядке. Да, за наш счет. Но это нормальная цена!

— Нет, Нелла Аркадьевна, — шагнул я вперед, — Я часть этой цены. Юля тоже. Девчонки, скрывающиеся в кустах — тоже. Всё, что мы сделали — часть этой цены.

— Мама, не дёргайся, — тут же выдала предупреждение Юлька, — Молния быстрее.

Окалина-старшая расслабила мышцы, которые напрягла, когда услышала о потенциальных заложниках. Она не умела проигрывать, она стала собой именно потому, что всегда побеждала. Но сейчас? Это был конец. Китайцы разнесли НИИСУКРС, взяв его штурмом и украв призраков, родная дочь перехватила все закладки и предотвратила страховку, «когти» перебиты лысым гадом, Стакомск стоит и его реакторы в порядке. Жаров лично устранил угрозу в виде террористки, не успевшей нанести никакого значимого ущерба.

— Я знаю, что она быстрее. И… я хочу, чтобы это сделала ты.

Нет героев, нет злодеев. Нет мирового зла. Точнее, оно есть. Я не удивлюсь, если тоже сидит где-то в кустах со своей странной бабой, одетой в наряд из 19-го века. Просто эта странная, нелепая и очень постыдная для любого нормального советского гражданина пьеса должна подойти к концу. Трагедия, комедия, потрясение основ… да какая, в жопу, разница? Нет никакого бодания с финальным боссом, потому что здесь нет ни героев, ни злодеев. Всего лишь взгляды на жизнь… и немножко иномирового знания, полученного от того, кто начал жизнь с очень грязного листа.

В любом случае — мы все заслужили покой.

Они сходятся на центре поляны, почти одинаковые для взгляда, привычного отсекать полупрозрачность призрака и языки розового пламени. Две красавицы. Две женщины. Безжалостный палач и безжалостный логик. Мать и дочь. Законник и революционер.

Юля простирает руку над головой майора.

Позади меня шорох листвы.

— Прощай, Симулянт, — хрипло говорит Нелла Аркадьевна, — Прощай, дочь. Мне… жаль.

Мы многое друг другу не сказали, во многом не обвинили. Она не рассказала нам о ужасе родителя, подозревающего, что всем вокруг управляет её потомок. Я не бросил ей в лицо обвинения, что я и Юлька ни разу ни пальцем не попали во внутренний круг майора, в число тех, о ком она заботилась и чьи интересы всегда учитывала. У Окалины-старшей всегда была своя, другая семья, своя небольшая утопия, своё маленькое неосапианство, где все были равны и все были друзьями. Мы о многом промолчали, просто потому что не герои. У нас нет времени на драму.

Вспышка. Треск. Дым.

Чему-то приходит конец, а что-то только начинается.

— Девчонки, вы все здесь? — спрашиваю я, не оглядываясь.

— Мне себя считать? — несколько заторможенно интересуется Ленка Довлатова.

— А куда ты теперь, нахер, от нас денешься… — бормочет ей в ответ Кладышева.

— Нам пора, — добавляет Янлинь, — Нас уже ждут.

— Витя, — тут же откликается висящая над упавшим телом Юлька, — Помоги. Нам пора.

Нам действительно пора.

Эпилог

18 ноября 2011-го года. Остров в Средиземном море

— Ты опять здесь?

— Не опять, а снова, — откликнулся я, не оборачиваясь, но тут же добавил, — Можно же полюбоваться на посошок?

— Да ты заколебал, Вить. Если бы Марио знал, что ты будешь периодически припираться к его автоклаву и пожирать тот часами взглядом, он бы никогда в жизни не доверил бы нам хранение своего тела! На тебя смотреть страшно!

— Ника, ну что ты бурчишь? Мне просто нравится о нем вспоминать. Сволочь он редкостная, но сделал-то сколько. И ведь безо всяких способностей.

— Чья бы корова мычала, Изотов. Ладно, брось ты уже этот замороженный кусок итальянца, пошли. Пацаны с ума сходят, у Викусика уже тик от них, а Нелька еще и разжигает всю эту херню. Имей совесть, они на большой земле не были ни разу!

— Да хватит драматизировать! — схватив миниатюрную девушку, тут же принявшуюся бурчать и вырываться, я нежно её обнял, чмокнув в макушку, — Идём. Идём и утихомирим этих демонов.

Пора возвращаться в Союз.

Шестнадцать лет, проведенные вдали от цивилизации, стали для нас замечательным отпуском. Или терапией? Не суть важно, главное, что мы научились жить как нормальные люди, попутно занимаясь тем, к чему лежала душа. Марио Валиаччи (а я-то гадал, с чего он всегда представляется фамилией!) через три года такой жизни заявил, что решил заморозить себя до момента, когда человечество будет технически способно достать следующий элемент-активатор, так что все остальные годы мы жили уже сами по себе. Леди Энигма, так звали чудаковатую телепортаторшу Валиаччи, ушла после его заморозки в замок, которым её сманили англичане и, насколько мне известно, сейчас коротала старость как очень богатая аристократка.

После этого мы остались сами по себе и нас никто не беспокоил.

Неплохо жили, нужно сказать. Из базы «Стигмы» на острове я сделал настоящий дом, это оказалось совсем несложно, когда у тебя много времени и стимулов в виде трех капризных женщин, а сам ты можешь отрастить сотню глаз и манипуляторов. Так что встречайте Изотова в новом амплуа, я теперь до кучи еще и мастер любых отделочных и камнерезных работ!

В общем, было нескучно ни разу. Каждый из нас занимался любимым делом, а уютом и суетой нас снабжали вывезенные из сибирских недр Викусик, Вася и Цао Сюин. Наша трёхметровая девочка родила двоих пацанов, так что, вкупе с Нелькой, детского веселья на острове хватало по самое небалуйся и больше.

А вот мир подобной благодатью похвастаться не мог.

С нашим исчезновением умы и сердца людей захватили две вещи — энергетика и Система. Страны понимали, что КНР, безостановочно развивающий программу-ассистента, увеличивает свой потенциал с каждым днем, поэтому все, как одна, влились в эту гонку. Строились заводы, заключались контракты, взрывались электростанции. Китайцев пытались задержать, а те давали отпор, в результате мир несколько раз проходил по краю большого конфликта. Ситуацию каждый раз спасал Город Дружбы, бывший Стакомск, ставший домом для девяноста шести процентов неосапиантов планеты. Его политическая мощь как уникального ресурса человечества смогла сгладить углы.

Не сразу и не так, как всем бы хотелось, но теперь были Европейская, Советская, Китайская, Восточная, Африканская, Арабская и две Американских Системы, огромных вычислительных кластеров, каждый из которых поддерживал Систему с необходимыми культурными корректурами.

И, знаете… начало всего этого дела было просто ужасно. Человечество оказалось совсем не готово к беспристрастному и неподкупному наблюдателю. Особенно, почему-то, Испания и Италия, эти страны за шестнадцать лет трижды стояли на грани полного краха, и трижды к ним приходил на выручку город Дружбы. Но… всё плохое заканчивается рано или поздно. Я верю, что оно именно закончилось.

— Держи, Вить, это твой, — хмурый подросток лет шестнадцати, тряхнув пламенеющей головой, сунул мне в руку массивный браслет часов, — Самолёт уже ждёт, но я хотел с тобой пройти…

— К бабе Цао?

— Д-да.

— Конечно, Вась. Идём. Остальных тоже зови.

Наша единственная потеря. Баба Цао мирно скончалась от старости прямо накануне нового двухтысячного года. Мы похоронили её на каменистом утесе, одной из самых высоких точек острова, куда теперь были высечены ступеньки. Что я, что Янлинь и Вероника бывали в гостях у бабы Цао довольно часто… ну это потому, что оказалось, что вечные люди крайне сентиментальны. Впрочем, Колунов от нас если и отставал, то совсем на чуть-чуть.

Постояли там все вместе, взявшись за руки. Дети? Дети внизу, Викусик за ними присматривает. У неё, кстати, никакого желания покидать остров нет, наша великанша весьма ценит столь многое, что сделано под её габариты. И, кстати, единственная, кто дружит по интернету с Беккером. Мой двойник, застрявший в теле немецкого эмпата, сейчас был ворчливым старым пердуном тридцатичетырехлетнего возраста, нелюдимым как пустынный отшельник. Но зато написал несколько мозгоразрывних книг!

Черт, я ему иногда завидую. Особенно когда Андрей, Михаил и Нелла устраивают очередную каверзу, а уж если они делают это под предводительством Кладышевой…

Мою руку незаметно пожали.

— Вы идите к самолету, — предложил я всем, — Мы с Янлинь вас догоним.

— Только без нас браслеты не надевайте, — фыркнула Юлька, — Я посмотреть хочу сразу на всех!

Вот кто не изменился ни на гран, так это она. Я, Янлинь, Вероника, мы все чуть-чуть изменились. Стали мягче, добрее, может быть, даже медлительнее, но девушка-призрак оставалась сама собой. Постоянно в работе и науке, постоянно в заботах и планах. Единственное, на что она всегда готова была отвлечься и уделить время по максимуму — была её… дочь.

Ненормально? Ну так мы же неогены.

— Что-то хотела спросить, милая? — обратился я к Цао-единственной, неотрывно смотрящей на могилу бабушки.

— Просто хотела узнать… ты собираешься когда-нибудь рассказать Мише и Андрею о том, почему у них одинаковая огнеупорность, а? — задала неожиданно серьезный вопрос моя китаянка, — Вить, если мы возвращаемся, то это может…

— Да, придётся с ними серьезно поговорить в приватной обстановке, — кивнул я, — в самолёте будет… неудобно.

— Да уж, рассказать детям, что ты в младенчестве изменил их так, чтобы они смогли обнимать свою сводную сестру, это…

— Ну не совсем обнимать…

— И я до сих пор в ужасе от того, что ты на это решился.

— У нас был младенец с телом двадцатилетней девицы. У этого тела были определенные нужды. Нам грозило определенное будущее. Мне напомнить тебе…

— Нет! Молчи! Молчи-молчи! Мы выкручивались как могли! — Янлинь аж зажмурилась и дополнительно закрыла глаза ладонями.

Вот-вот. Мы — неогены.

Ну а то, что я выстроил связь с Центром и добился определенных результатов взаимодействия с ним — это не такая уж страшная и тайна. Подумаешь, что-то подкрутить у младенцев. Или не только. Но там слегка! Чуть-чуть! И я по-прежнему работаю над собой! В целях повышения рождаемости! Пока дело идёт туго, но впереди вечность…

— Всё, идём! Иначе нас сожрут!

Мы спускаемся. Остальные стоят у причала, вовсю утешая ревущую белугой Неллу. Той очень хочется с нами, но в отличие от Васи, чья голова даёт совсем немного тепла, атлетичная блондинка в огнеупорном бикини жжёт не по-детски, так что пока остается на острове с Викусиком. Тем не менее, хитрая девчонка орёт во всю глотку, собирая на себе сочувствие и внимание. Это определенно заслуживает подзатыльника. И кляпа из слизи.

— Прекратить балаган, — командую я, — Готовимся надевать браслеты! Еще может быть, что никто никуда не поедет!

Мало ли, что там наворотили с Системой в Городе Дружбы. Вдруг я значусь преступником номер один, два и вообще дальше по списку?

За всё надо платить, Виктор Изотов.

Меня пихают в бок. Довлатова. Взрослая, загоревшая, такая же тощая, но ничуть не расстроенная всеми этими делами.

— Надевай уже. Первым! — вопит она, — Я пятнадцать лет без нормального источника «сяпы»! Дайте бабке нажраться, в конце-то концов! Пора вернуться в цивилизацию!

Ну, это святое.

Под взглядами всех собравшихся защелкиваю массивный браслет на руке. Он тут же оживает, на миниатюрном экранчике отображается множество сменяемых символов. Кажется, все вокруг затаивают дыхание, я сам не дышу, наблюдая активацию собственных часов.

— «Идентификация пользователя. Подвид — неосапиант. Будьте добры, внятно произнесите рядом с устройством своё имя, фамилию, отчество и позывной, если он у вас был. Готовность через. Три. Два. Один».

— Изотов Виктор Анатольевич. Позывной — Симулянт.

Конец.

Content

Книга седьмая Двуногое всесилие

Пролог

Глава 1 Самый тихий омут

Глава 2 Линии судьбы

Глава 3 Трепанги в меду

Глава 4 Привет с того света

Глава 5 Долго запрягать…

Глава 6 …и быстро ехать

Глава 7 Застрявшее колесо Сансары

Глава 8 Рокировка

Глава 9 Краснокнижные зверьки

Глава 10 Шиворот-Навыворот

Глава 11 Ветер северный

Глава 12 Орущие в терновнике

Глава 13 Как живой

Глава 14 Руки вместе, ноги врозь!

Глава 15 Пригоршня точек

Глава 16 На кончиках пальцев

Глава 17 Туз на шахматном поле

Глава 18 Сумерки рабов

Глава последняя. Прощание с судьбой

Эпилог