Морис Бланшо

Всевышний

Фото на обложке: Ник Теплов

© Éditions Gallimard, Paris, 1948

© В. Е. Лапицкий, перевод, 2023

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

* * *

«Я для вас – ловушка. Мне не стоит вам все рассказывать, чем честнее я буду, тем сильнее вас обману, заманю своей искренностью».

«Умоляю, поймите: все, что к вам от меня приходит, для вас – ложь, ибо я – сама истина».

I

Я был не один, я был как все. Такую формулу разве забудешь?

Во время отпуска по болезни я ходил гулять по центральным кварталам. До чего красивый город, говорил я себе. Спускаясь в метро, я с кем-то столкнулся, и он грубо на меня заорал. «Вам меня не запугать», – крикнул я в ответ. Его кулак вылетел с поразительной резвостью, я покатился кубарем. Кругом было полно народа. Он тщетно пытался затеряться в толпе. Я слышал, как он яростно протестует: «Это он меня толкнул, оставьте меня в покое!» Мне не было больно, но моя шляпа закатилась в лужу, я, не иначе, был бледен, меня била дрожь. (Я отходил после болезни. Мне сказали: никаких потрясений.) Из сутолоки возник полицейский и спокойно предложил нам проследовать за ним. Мы поднимались по лестнице, отделенные друг от друга целой группкой. Он тоже был бледен, даже мертвенно-бледен. В полицейском участке его гнев вырвался наружу.

– Все очень просто, – перебивая его, сказал полицейский. – Он разозлился на этого господина и заехал ему кулаком в подбородок.

– Вы будете подавать жалобу? – спросил меня участковый.

– Можно я задам пару вопросов моему… этому человеку?

Я подошел и всмотрелся в него.

– Я хотел бы знать, кто вы.

– Какое вам дело?

– Вы женаты? У вас есть дети? Нет, мне хочется спросить о другом. Когда вы меня ударили, вы чувствовали, что должны это сделать, таков был долг: я бросил вам вызов. Теперь вы сожалеете об этом, потому что знаете, что я – такой же человек, как и вы.

– Как я? Мне от этого поплохело бы!

– Как вы, да, именно как вы. На худой конец, вы можете меня избить. Но убить меня, меня уничтожить – вы пойдете на это?

Я подступил к нему вплотную.

– Если я не такой, как вы, почему вы меня не растопчете?

Он неловко отшатнулся. Поднялся гомон. Участковый схватил меня за рукав. «Но это же… одержимый», – крикнул он. Полицейский потянул меня прочь. Выходя, я видел застывшие, холодные лица. Напавший смотрел на меня с ухмылкой, но лицо его было мертвенно-бледным.

Я знал, что такое иметь семью. Порой у меня не было об этом и мысли, я работал, приносил всем пользу, мы все были близки друг к другу. Но стоило вдруг чему-то случиться – и я мог обернуться назад. В приемной клиники меня ожидали мать и сестра. До чего жалкая приемная! Кресла, диваны, ковры, пианино и холодное освещение, постоянный полумрак. И однако же, больница была вполне современной. Но оставалась проблема окружающей обстановки, тишины: мне это объяснил врач. Я ощущал неловкость. Я не видел свою мать уже несколько лет. Я чувствовал, что она меня рассматривает.

– Ты неважно выглядишь.

Она спросила, почему их оповестили с таким опозданием.

– Я написал вам, как только смог. У меня была очень высокая температура, ничего, кроме жара. Ждали других симптомов, но они так и не появились. Вероятно, я бредил. По сути, мне не было плохо. Скорее теперь я чувствую себя усталым и обессиленным.

– Ты живешь в слишком плохих условиях. Твое жилье напоминает могилу. Почему бы тебе не вернуться домой?

– Мое жилье? Ну да, жилье на многое влияет. Вы виделись с врачом?

– Нет, он уже ушел, но мы поговорили с медсестрой.

– Я должен вернуться на работу. Я не могу оставаться вне общественной жизни. В отделе меня подменяют. Но мне недостает работы.

Обе всматривались в меня.

– Звучит смешно, я знаю. У меня такой незначительный пост. Но так ли это важно? Я должен продолжать свое дело.

Моя мать пробормотала что-то вроде: «Только от тебя зависит получить должность получше». Тут на меня накатило мучительное чувство: мы оба лгали. Мы даже не лгали, хуже того. Я говорил то, что следовало, но внезапно оказался выброшенным из текущего мгновения. Мне представилось, что все это могло происходить в другое время, тысячи лет тому назад, как будто время раскрылось и я провалился в его брешь. Мать сделалась откровенно неприятной. Я был сбит с толку, но в то же время лучше понимал, почему она казалась такой отстраненной, почему я на протяжении лет перестал ее видеть, почему… Все это повелось с давних пор. Теперь моя мать была кем-то из былых времен, величественной личностью, способной подвигнуть меня на совершенно безумные поступки. Это-то и есть семья. Возврат времен до закона, крик, пришедшие из прошлого грубые слова. Я посмотрел на мать, она вглядывалась в меня в явном замешательстве.

– Возвращайтесь к себе, – сказал я. – До завтра.

– Постой, что на тебя нашло? Мы же только пришли.

Она заплакала. Ее слезы усугубляли мое недомогание. Я извинился.

– Ты стал таким безучастным, – пробормотала она, – таким чужим.

– Да нет. Это жизнь заставляет так думать. Нужно работать, справляться изо дня в день. Отдаваясь всем, отдаляешься от своих.

– Так возвращайся выздоравливать домой.

– Может быть.

– Ты сильно похудел. Меня беспокоит твоя болезнь. Ты не заметил, как она начинается? Тебе уже нездоровилось?

Я смотрел на мать, ничего не отвечая.

– Ладно, мама, – сухим тоном сказала Луиза. – Не мучай его.

В полдень я отправился перекусить в маленький ресторанчик на соседней с мэрией улице. Столики были расставлены друг напротив друга вдоль очень узкого зала. За отсутствием свободных, я присел за кем-то уже занятый.

– Что нового, с тех пор как меня не было? – поинтересовался я у официантки. – Меню, во всяком случае, ничуть не изменилось.

– Да, вас несколько дней не было видно. Были в отпуске?

– Нет, болел.

Она поморщилась.

– Простите, – обратился я к своему соседу, – я вас несколько раз уже замечал, вы здесь завсегдатай. Работаете неподалеку?

– Не совсем. – Он мгновение изучал меня. – Несколько лет назад я работал продавцом в магазине в этом квартале. Потом сменил район, но по-прежнему часто сюда прихожу.

Вокруг стоял шум и гам, предметы сталкивались друг с другом, ложки скреблись по донышкам тарелок, жидкости лились в стаканы и бокалы. Прямо передо мной две женщины переговаривались из-за соседних столиков. «Она шпионит за мной, меня выслеживает». Я четко расслышал эти слова. Я вяло жевал пищу.

– Еда, правда, так себе…

Он скручивал сигарету.

– Недорого, да и порции большие.

На принесенной мне тарелке высилась горка овощей и большой кусок вареного мяса.

– Все, что надо, на месте, – сказал я, тыкая вилкой в мясо. – А результат никуда не годится.

– Ну-ну! Вечером жди хороший овощной суп. – Он продолжал непомерно расхваливать ресторан. – А вы? – спросил он. – Где вы работаете?

Это был довольно мелкий, весьма ухоженный мужчина. В его суждениях сквозила самоуверенность. «Поговорите с ним начистоту, – посоветовала женщина напротив меня. – Ну нет, я больше не скажу ему ни слова».

– Я работаю в мэрии.

– Чиновник? В этом есть свои преимущества.

Он хотел что-то добавить. Но женщина вдруг расплакалась, поспешно поднялась и прошла вглубь зала.

– Что там такое? – спросил я у официантки. Та, ничего не ответив, забрала у меня тарелку и придвинула куцее пирожное. Казалось, она говорит: «Что вам от меня надо? Это меня не касается».

– Она работает в швейной мастерской. Думаю, не поладила со смотрительницей.

– А вы, вы-то хорошо ладите с начальством?

Официантка пожала плечами, улыбнулась.

– Лучше некуда, – сказала она, удаляясь.

Мой сосед слушал все это с вниманием, но, как только мы остались одни, погрузился в чтение газеты. Вернулась женщина – со спокойным, блестящим лицом.

– Какие новости?

На протянутой им странице я прочитал следующие заголовки: Женщина случайно выпала с шестого этажа. Новые распорядки служб коммунальной гигиены. Еще один пожар в западном округе (как раз мой). Наплыв… Меня охватило нетерпение, своего рода горячка.

– Вы уже прочли про происшествие: на Центральной улице женщина выпала из окна?..

– Да, прочел.

– И как, по-вашему, это несчастный случай, самоубийство?

– Ничего об этом не знаю. Если верить заголовку, несчастный случай.

– Но, – живо вмешался я, – самоубийство – это тоже несчастный случай. Прочтите эту историю. По свидетельству медиков, женщина была не вполне здорова. Она страдала от переутомления, и инспектор ее учреждения предписал ей отпуск. Заметьте-ка: отпуск. Со стороны представителей дирекции ошибок не было. Как только служащий подает признаки усталости, врач рекомендует ему покой, прописывает лекарства, система функционирует лучше некуда. Но оказывается, что больная испытывает головокружение, ей нужен свежий воздух. Она подходит к окну, и ей становится дурно. Итак, что происходит? Почему она падает? Почему падает именно с той стороны, откуда выпасть труднее и опаснее всего? И потом, может быть, она сознательно бросилась в пустоту, потому что… потому что чувствовала себя больной, потому что ей было стыдно, что она больше не работает, откуда я знаю? Можно надумать все это и много чего еще. В конечном счете кто несет за это ответственность? Автор статьи намекает, что врач не до конца исполнил свой долг, что ему следовало бы отправить пациентку в больницу.

– Ну и? – бросил человек, который, облокотившись на стол напротив меня, пристально в меня всматривался.

– Ну, все ясно.

– И что же вам ясно?

– Не знаю, – сказал я, снова ощущая легкую усталость. – Вы меня только что осудили за критику. Вы полагаете, что критиковать никто не должен?

– Я? Вас осудил?

– По поводу ресторана.

– Странный вы человек. Я всего лишь сказал, что этот ресторан не так плох, что он не хуже других. Мне нет никакого дела до этого заведения.

– Но, – жадно настаивал я, – критиковать? Ну да, это вам не по нраву. Критиковать без разбора – вы считаете, что это ведет к неразберихе, к беспорядку, что сомнение заражает умы, что это нездоровая, отсталая практика. В рамках своей профессии вы не прочь покритиковать, но перед правомочными органами, следуя предписанным методам. Вы обозлились на меня за то, что я громогласно заявил, что в этом ресторане все делается абы как, как обозлились и на женщину, когда она пожаловалась на смотрительницу. Не так ли?

Я присмотрелся к нему: у меня сложилось впечатление, что мои, пусть и высказанные вполголоса, объяснения не пришлись ко двору.

– Извините меня. Я глубоко все это чувствую. И не осуждаю вашу точку зрения. Но, видите ли, вот свидетельство этой статьи. Автор не сказал: тут некого винить. Напротив, он не колеблясь кого-то обвиняет, будет проведено расследование, виновный понесет наказание. Я только это и имел в виду.

Мужчина вновь взял газету и внимательно в нее вчитался. Потом снова сложил.

– Вы вольны критиковать, сколько вам заблагорассудится. Лично мне до этого нет дела. Не желаете почитать еще? – добавил он, протягивая мне газету. Встал, подозвал официантку. – Я не хуже других способен видеть, что идет не так, – сказал он, насупившись. – И тоже могу говорить об этом прямо. Но я не жалуюсь перед кем попало – безответственным образом, среди безответственных людей. В мире хватает легковеров.

Он сделал рукой знак, словно говоря: хватит об этом. Официантка вернула ему сдачу. «Мы увидим вас сегодня вечером? – спросила она. – Да, конечно; до вечера. Вот, возьмите, дарю вам эту газету». В свою очередь попросил счет и я. Вокруг по-прежнему было много народу. Клиенты, покорные и пассивные, терпеливо ждали, обступив столики. Официантка все не шла. «Девушка!» – крикнул я. Она прошла мимо с таким видом, будто не слышала. «Ну и дыра!» – сказал я во весь голос и отправился платить к стойке.

Вернувшись домой, я обнаружил, что у двери меня поджидает незнакомый мне человек.

– Мне очень хотелось с вами познакомиться, – поспешно произнес он. – Я слышал, как о вас отзываются в самых лестных выражениях. К тому же я ваш ближайший сосед. Был бы счастлив наладить с вами наилучшие отношения.

Я посмотрел на него и ничего не ответил.

– Вы, кажется, болели?

– Да.

Он молча наблюдал за мной. Он был очень высок, с необычайно массивным лицом.

– Я узнал об этом от консьержа. Вселяясь, я опасался, что вас побеспокою, но он сообщил, что вы лечитесь в клинике. Вы совсем поправились?

– Совсем.

– Здоровье – странная штука. Я сам, как вы можете видеть, крепок от природы. По сути, я никогда не болел и очень силен. И все же в какие-то дни мне не хочется вставать, я не хочу ничего делать, я даже не сплю. Начинает казаться, что кровь перестала командовать мною, и я дожидаюсь, чтобы она соблаговолила вновь раздать свои приказы. У вас тут довольно тесно, – заметил он, разглядывая комнату, где мы находились, а затем, за застекленной дверью, вторую, из которых, очевидно, и состояла вся моя квартира.

– Я холост, и мне этого хватает.

Он рассмеялся.

– Извините, – сказал он. – Вы так выразительно это произнесли. Как я полагаю, вы живете довольно уединенно. И не слишком любите видеться с людьми?

Я не сводил с него взгляда, рассматривал меня и он.

– Возможно, – произнес я спокойным голосом. – Иначе говоря, я всех охотно вижу, у меня нет предпочтений, личные отношения кажутся мне бесполезными.

– Надо же, вы так думаете?

Он замер в молчании, положив руки на колени, спиной к окну: точь-в-точь плохо отесанная глыба, вырубленная прямо в склоне горы.

– Вы чиновник?

– Служащий в отделе записи актов гражданского состояния.

– И какую именно работу вы выполняете?

– Конторскую, естественно.

– И… она вам подходит?

– Она мне очень даже подходит.

– Несколько дней назад я совершил бестактный поступок, – внезапно произнес он. – Вы шли по проспекту, это было, кажется, позавчера. Я оказался позади вас, я знал, кто вы такой. Я внимательно за вами наблюдал.

– За мной, наблюдали? Но почему же?

– Почему? На самом деле это, наверное, прозвучит грубовато. Но я знал, что вы мой сосед. Я был осведомлен о вашем положении. Во всем этом нет ничего дурного. И я направился за вами следом. Вы быстро шли по мостовой, не оглядываясь по сторонам. Вероятно, возвращались с работы?

– Я делаю это каждый день, в один и тот же час. Все мои вечера схожи.

– В тот вечер было довольно темно. Вы не помните, как какой-то человек?..

– Да, и что?

– Он подошел к вам, не так ли?

Мы уставились друг на друга: я видел его прикованные ко мне глаза, наполовину любопытные, наполовину одобряющие; потом они утратили всякое выражение.

– Это был попрошайка, – произнес я.

– Действительно, мне показалось, что вы дали ему денег.

– Вы видели и это? Вы в самом деле наблюдали за мной совсем близко.

– Да, приношу свои извинения.

– Послушайте, если вас интересует этот случай, могу сообщить вам и другие детали.

– Прошу вас, оставим это. Любопытство завело меня слишком далеко.

– Позвольте, эта история показалась вам странной. Иначе с чего бы вы пришли о ней поговорить? Быть может, хотите знать, с какими словами ко мне обратился этот человек? Увы, с самыми заурядными. Он сказал ровно то, что обычно говорят в подобных случаях. Что касается меня, я мог бы, конечно, отправить его в агентство или спросить, почему он бросил работу. Мне следовало бы потребовать отчета. Но я ничего такого не сделал. Он получил свои деньги, ничего более.

Я уловил на его лице мимолетное выражение, как будто он хотел прикрыть его черты каким-то смутным чувством.

– Хотите, чтобы я описал вам этого человека со всей точностью? Как вы, наверное, заметили, он был неплохо одет, на нем была добротная кожаная куртка. Так и было, к моему сожалению. Будь он в рванье, мой поступок, очевидно, стал бы более понятен.

– Ну почему же? Он кажется мне вполне естественным.

– Не знаю. Возможно, – сказал я, пристально на него глядя, – истории вроде этой складываются из множества частей. Мне представляется, что некоторые из тех, кто останавливает прохожих и просит вспомоществования, на самом деле нуждаются далеко не в той степени, как это преподносят. Но они и не стремятся эксплуатировать щедрость общества. Может статься, у них совсем иная цель: например, создать впечатление, что все идет не самым лучшим образом, что система, несмотря на свои все более и более мелкие сети, все еще пропускает немало плачевных и прискорбных случаев или что для некоторых работа уже более невозможна. Почему? Дело тут не в здоровье, не в доброй воле, не в убеждениях. Они хотят и могут – и тем не менее не могут. Все это наводит на размышления.

Он рассматривал меня с заинтересованным видом, я чувствовал, что мое лицо должно казаться ему искаженным, мрачным.

– Вы полагаете, что, как чиновник, я чувствую себя обязанным, из лояльности, защищать официальные взгляды? Я вообще ничего не обязан. Как и все, я совершенно свободен. А впрочем, мое мнение ничего не стоит, это всего лишь аллегория, я в это не верю.

– Но вы все же дали этому попрошайке денег?

– Да, ну и что с того? Я сделал то, что доставило мне удовольствие. Я был напуган, вот в чем правда. Был смущен. Чтобы прервать объяснения, я подал ему эту мелкую сумму. Нужно ведь принимать в расчет и личные чувства.

– Вы легко возбудимы, не так ли?

– Если бы я отказал, я должен был бы предложить ему встать на учет в специальном агентстве или расспросить подробнее о причинах его затруднений. Мне пришлось бы попытаться его убедить. В чем? Это же абсурдно. Пойдя у него на поводу, я закрыл дело с минимальными потерями.

Облокотившись на мой письменный стол, он безмолвно меня рассматривал. Тут я заметил, насколько меня впечатляет его лицо, кажется непохожим на остальные. Оно виделось слишком красочным, с чуть ли не красными щеками, но при этом местами и слишком белесым: лоб был бел как бумага, уши тоже. В его выражении присутствовало что-то властное, неприятно повелительное, этакая ни на что не обращающая внимания беззастенчивость. И вдруг я прочел в нем также и недоверчивость, изворотливый и несуразный ум, и это делало подозрительным его безмерное спокойствие.

– Не обижайтесь, – сказал он, – но вы кажетесь мне не таким, как другие. Вы молоды, я заведомо много старше вас. Так что могу сказать вам, хотя обычно от подобных замечаний воздерживаются… Я был поражен… не вашей ли манерой говорить, или вашими идеями, или какими-то вашими жестами? Извините, моя откровенность становится нелепой. Вы не иностранец?

Я покачал головой.

– Я раньше был врачом, мне свойственно классифицировать людей. В противоположность вам, я не ищу изощренных объяснений. Впрочем, если разобраться, никому нет дела до теорий или учений. Вам уже говорили про меня?

Я покачал головой.

– Я достаточно долго прожил за границей. Вы знаете, что это такое: иные обычаи, вместо одного едят другое; совсем другие пейзажи, по крайней мере до определенной степени, поскольку все большие города, естественно, друг другу под стать. И еще язык… словом, всего не перечислишь. Короче говоря, все иное. И от страны к стране все всегда достаточно разное. Тем не менее, если исключить чувство потерянности и схожие с ним ощущения, очень быстро осознаёшь, что пересечение границ мало что значит и зарубежья попросту не существует. В полной мере чувствуешь, что страна, которую ты покинул, простирается и на все остальные, что ее поверхность покрывает и другие, в тысячу раз бо́льшие, что она – в то же время и всё остальное. И если это ощущает путешественник, то с еще большим основанием чувствует коренной житель, который превращает свой город в центр, эквивалент всего мира, и довольствуется смутными грезами о чем-то ином.

Он прервался и на мгновение остановил на мне свои маленькие пристальные глаза – слишком мелкие, заметил я с неловкостью, для столь монументального лица.

– Не думаю, что стоит прибегать к фантастическим толкованиям, чтобы разобраться с подобными банальностями. Иным кажется, будто они усвоили все на свете. Это пьянящее впечатление, но что это, по сути, значит? Просто так видится ушлым теоретикам.

– Почему вы считаете, что я отличаюсь от других?

– Нет, вы не так уж отличаетесь. Вы запутались в общих идеях, и у вас идет кругом голова. Вы смутно ощущаете, что эти идеи, возможно, – ничто, но что останется, если они рухнут? Пустота, и потому они ничем быть никак не могут; они, стало быть, – это всё, и вы задыхаетесь. Вы знаете, – сказал он с наивным цинизмом, – что вам случается разговаривать на ходу? Вы шевелите губами, даже делаете какие-то жесты. Можно подумать, что вы ни на секунду не хотите прерывать нить афоризмов и максим. В своей основе направление вашего ума сформировано общественными функциями!

В это мгновение, и я это предчувствовал, в нашем разговоре словно что-то порвалось; неважно, что говорил мой собеседник, я слушал не его, а нечто совсем иное, и все же то, что он говорил, не могло слишком уж отличаться от того, что, мне казалось, я слышу. Я сделал усилие, чтобы смотреть только на него. Он тщательно изучал комнату.

– У вас много книг, – сказал он, – вы любите читать? – Я следил за движением его глаз, которые, казалось, готовы были вращаться, как крохотные колесики. Он поднялся с места и прочел несколько названий. – У меня нет времени на чтение, – сказал он, вновь садясь. Он долго, может быть машинально, в меня вглядывался. – За рубежом я многое изучал, а также писал.

– Вы были журналистом?

– Да, печатался в некоторых газетах. – Он добавил: – Я вернулся в эту страну совсем недавно. Я из так называемой эмиграции, хотя подобное слово уже мало что значит. С тех пор как я перестал быть врачом, я занимался самыми разными вещами.

Я сделал еще одно усилие.

– Вы были врачом? И отказались от этой профессии?

– Меня отстранили.

Мои глаза шарили по его костюму, рукам; затем я выглянул в окно и уловил мрачный, невероятно мрачный массив проспекта.

– Меня перевели в запас, – продолжал он спокойным тоном.

Я слышал, как вопит радио у соседей. С этажа на этаж с необоримой силой разносилось неистовое, крикливое пение, настоящий коллективный голос.

– Как вижу, я вас удивил, – внезапно улыбнувшись, сказал он. – Быть может, и в самом деле необычно говорить: меня уволили, я потерял свое место. Так не принято. Впрочем, я был не настоящим врачом, всего лишь ассистентом, и был связан со многими учреждениями. По сути дела, я только прошел стажировку, этот вид деятельности мне не подходил.

– Вы много путешествовали, – с трудом выдавил я.

– Да. И да и нет. Я пожил за границей, но там не перемещался. Жил в гостиничном номере.

– Но… На каком основании вы там пребывали?

– На каком основании? – Его взгляд застыл на мне. – Я думал, что уже донес до вас, – сказал он холодным голосом. – Я ввязался в государственные дела. И в некоторый момент вынужден был покинуть страну.

– Этого не может быть! Что вы хотите сказать? Почему мне это рассказываете?

– Успокойтесь, – сказал он, тоже вставая. – Что в этом такого уж необычного? Полагаю, вы человек лояльный, я могу вам доверять.

– О чем вы?

– Я здесь на законном основании. Вы можете не беспокоиться. Со мной все по закону, – настаивал он.

Я чувствовал, что он возвышается совсем рядом, и оперся о книжные полки.

– Речь идет об истории, не имеющей никакого значения и никаких последствий. Я не совершил ничего постыдного, уверяю вас. Меня не преследовали. Я отправился в изгнание по своей воле, поскольку счел, что так для меня будет лучше, и хотел попробовать разобраться в некоторых вещах. В настоящий момент у меня есть должность, я работаю. Вам достаточно этих разъяснений?

– Но зачем рассказывать мне об этом? – проговорил я вполголоса.

– Вы меня спросили. Рано или поздно вы бы узнали все это и рассердились на мою скрытность. Меня зовут Пьер Буккс.

– Буккс, – сказал я. – И по этой-то причине вы и покинули свой пост?

– Да… в общем-то, да. Впрочем, повторяю, я не годился для того, чтобы заниматься больными в подобных условиях. Я очень быстро понял, что не могу оставаться заодно со всем этим.

– Вы одиноки? У вас есть семья?

– Нет, у меня нет семьи. Знаете, я далеко не молод, у меня уже нет родителей. За границей я женился, но моя жена умерла. Я женился на ней в Базеле. Я жил тогда совсем один. У большинства моих сотоварищей по изгнанию была профессия или какое-то занятие. После ее смерти я решительно взялся за работу; мне стало ясно, что даже если я, собрав все силы воедино, сумею изменить всего лишь что-то одно, сдвину одну-единственную соломинку, это не будет бесполезным. И быть может, тем самым мне удастся сделать много больше.

Он открыл дверь и переждал несколько мгновений.

– Вы уходите?

Он не пошевелился.

– Судя по всему, вам от моих слов не по себе. Не подумайте, что это в моем обыкновении – разглагольствовать налево и направо. Меня захлестнула симпатия. Мне кажется, как я вам уже говорил, что в вас есть что-то совершенно особое, то есть не обязательно в данный момент, может статься, ему еще предстоит родиться. Я знаю, что в этом городе бесполезно обращаться с речью к кому бы то ни было. Нечего сказать, нечему научиться. Это и называют городом. С вами, напротив, меня тут же потянуло поговорить. И пошел следом за вами. Короче, вбил вас себе в голову. Но, само собой, если эти отношения вам докучают, я не буду настаивать. Тот факт, что мы соседи, можно не принимать во внимание.

Когда он ушел, я, к своему удивлению, испытал чувство необыкновенного отвращения. Меня не оставляло ощущение, будто произошла какая-то постыдная сцена. И тем не менее мне хотелось вновь его увидеть. Я подвел итог словами: ну и комедиант!

На следующий день Луиза пришла навести в квартире порядок. Я слышал, как она подметает, рыщет вокруг. Она сворачивала ковер, двигала табуреты, переворачивала стулья. «Что будем делать? Не хочешь сходить в кино?» Я взял газету, уселся на кровать. «Оставь же наконец, ты нервируешь меня своей уборкой». Она принялась разглаживать одеяла, у меня возникло было желание схватить ее за руку и вытащить на прогулку, но я сдержался. «Что сказала после встречи маменька? Ну же, рассказывай». – «Да она ничего особенного не говорила».

Едва оказавшись на улице, я пожалел, что вышел. Было тепло, влажно. Метро выбросило нас на площади О., где я вдохнул воздух, сдобренный дымом и шумом. Гвалт стоял невообразимый. «Что за гам! – крикнул я ей». – «Суббота, все отправились за покупками». Я подхватил ее под руку и увлек на боковую улочку. Там было значительно меньше народу: вся толпа проходила в нескольких шагах от нас, прямо перед нашими глазами.

– Окажи мне услугу, – сказал я. – Опиши в деталях все, что ты видишь.

– Что?

– Ну да, по сути, что ты видишь?

Мы стояли какое-то время, рассматривая неспешно дефилирующих по бульвару людей. Иногда какая-нибудь девица отделялась от сутолоки и проскальзывала к витринам магазинов. Приближалась к ним безвольно, скупыми движениями, как по принуждению, на мгновение замирала там, а потом впопыхах, неверным шагом, спешила снова затеряться в толпе.

– Ты действительно хочешь пойти в кино? – спросил я Луизу.

Кафе было набито битком. Царило праздничное настроение, каждый казался чрезмерно возбужденным, каждого, казалось, лихорадило. Луиза выбрала мороженое, попробовала его, отодвинула. «Что, невкусное?» Она улыбнулась. Мимо нашего столика прошел продавец газет, предлагая полуразвернутый выпуск. «Любопытно, – заметил я, – еще один пожар». Посетители следили за теми, кто приходил и уходил, со страстной, почти болезненной серьезностью. Они ничего не говорили, и тем не менее стоял оглушительный шум, сумятица голосов, криков, то расстроенных, то вновь созвучных музыкальных инструментов; вопли долетали даже из недр заведения – там, судя по всему, вспыхнула свара между официантами и метрдотелями.

– Итак, дома меня вовсю обсуждают. Не могла бы ты слово в слово пересказать их разговоры – за столом, например?

– Разговоры? Маменька хочет, чтобы ты вернулся. Но ты же знаешь об этом, она тебе говорила.

– А ты, тебе это будет приятно?

– Я думаю, рано или поздно пойдут споры.

– Споры?

Загрохотала музыка. Играл женский оркестр, крупные, сильные женщины в белых блузках с красными вышивками. Они исполняли вступительную пьесу, шумную и диковатую; при каждом ударе тарелок вопили, обжигали голоса. Я почувствовал усталость. Все вокруг оцепенело. Когда Луиза открыла сумочку, я подумал, что она ищет губную помаду, но в это мгновение заметил по ее лицу, что она, как говорится, не накрашена. Я видел ее глаза, губы, смотрел на нее в упор.

– Как ты плохо одета, бедная моя Луиза. Почему мать не купит тебе другое платье? У тебя такой вид, будто тебе тридцать.

Она распахнула плащ и скользнула взглядом по черной ткани своего платья, грязной и поблекшей.

– Что происходит? Теперь я наконец понимаю: меня весь день смущало это впечатление. Я не мог на тебя толком взглянуть, у меня возникало ощущение чего-то неприятного, мучительного. Почему тебя одевают как нищенку?

Она пристально смотрела на меня с чуть ли не презрительным видом.

– Ты преувеличиваешь, – сказала она.

– Мне кажется, ты выглядишь как-то странно. Ты не больна? Ты меня в чем-то винишь? Ты тут, а мы ни о чем не говорим.

– Мы видимся не обязательно для того, чтобы поговорить, – сухо бросила она.

Я хотел сказать ей о том, что все ее поведение пронизывала унизительная сдержанность. В ее взгляде на меня читалась напускная праведность, словно я вел себя неподобающим образом. И это ее старило, начинало казаться, что она принадлежит другой эпохе. Она выглядела так, будто ее время прошло, она хотела заставить смотреть в прошлое и меня. Подозвав девочку с корзиной цветов, я купил для Луизы букетик фиалок.

– Лучше бы мы пошли в кино, – заметил я, когда мы выходили.

Я проснулся разбитым. Воскресенье – жуткий день, подумал я. Постучав, вошла консьержка. По ее взгляду я понял, что она не одобряет мой внешний вид, беспорядок в комнате, все еще закрытые ставни. В двух герметически закупоренных судках она принесла мне завтрак.

– Я открою?

Она отворила окно. Я был раздет, чувствовал себя грязным, с растрепанными волосами, с едва разлепляющимися веками.

– Вот так он спит! – сказала она с досадой.

Она, вероятно, какое-то время понаблюдала за мной, прежде чем сложить мою одежду и придвинуть стул с подносом поближе к дивану. Измотанный, я лежал пластом.

– Вам бы лучше прогуляться на свежем воздухе. Хотя бы попробуйте поесть.

Когда она уже выходила в коридор, я ее окликнул.

– Сегодня утром что, было какое-то шествие?

В полусне мне слышался безбрежный гул толпы, возгласы, далекая музыка, перезвон колоколов. Эти звуки не были отголосками с улицы, а доносились по радио откуда-то по соседству.

– Ну да, отмечали годовщину… – Она назвала мне дату.

Задумавшись об этой церемонии, я четко представил себе ее основные образы: тут и там совершенно пустые улицы, закрытые лавки, целая часть города погружена в тишину – и, напротив, в центре шумная толпа, прижатые друг к другу тела, переминающиеся с ноги на ногу люди, глаза, ожесточенно устремленные на другую толпу, ту, что торжественно выступает с плакатами и транспарантами как воплощенная уверенность, что в жизни не может быть ничего лучше, чем этот момент всеобщего спокойствия.

– Мне так нравятся эти церемонии, – сказал я. – Все утро их было слышно по радио. Если бы я чувствовал себя лучше, ни одну не пропустил бы.

– Мне они тоже нравятся, – сказала она.

– Заметьте, что есть и другие интересные поводы собраться вместе. Для многих воскресенье – прекрасная возможность приобщиться к спорту: люди встречаются, воодушевляются, все дружно кричат; можно ли их в чем-то упрекнуть? Такие моменты исполнены совершенства.

– Спорт – дело хорошее, – сказала она.

– Да, таков наш долг: воспитать сильное юношество. Но и кино тоже здоровое удовольствие. По сути, хороши все сборища.

У нее вырвалось что-то вроде смешка, и она опустила голову. Засмеялся и я. «В чем дело?»

– Но вы-то нечасто выходите.

Я взглянул на нее, меня вдруг охватило желание подробно объяснить ей, как я воспринимаю вещи. Я чувствовал, что она меня поймет, это была простая женщина, сильная и молодая. Мы с ней были одного поля ягоды. Но она сказала:

– Виной всему ваше плохое здоровье.

– Спасибо, мне все лучше и лучше. Вы знаете, я холостяк, но вопрос не в этом. Я не более одинок, чем кто-то другой, и живу отнюдь не в одиночестве. Я участвую во всем, что происходит, мои мысли принадлежат всем. Чтобы быть добропорядочным гражданином, мне не нужно жениться или участвовать в сборищах.

– Ох! Я не хотела вас обидеть, – поспешно произнесла она. – Все в нашем доме вами не нахвалятся. Все знают, как вы сознательны и трудолюбивы.

Я молча посмотрел на нее.

– Да, я сознателен, но этого все еще мало: так хотелось бы ни на миг не забывать, что в счет и мельчайшие впечатления, ничтожнейшие слова! К тому же я слишком часто болею.

Спустя какое-то время я услышал, как закрывается дверь. Я подумал, что останусь один на весь день, со всем этим шумом толпы, спортивными репортажами над головой, буду рассматривать деревья на бульваре, посплю у себя в кресле. Мысль о сне вызвала во мне странное воспоминание. На какой-то миг я вновь увидел клинику, медсестру. Я вспомнил, что был погружен там в глубокое оцепенение, меня пробуждал малейший пустяк, я знал, что перед этим не спал, был убежден, что во сне присутствует некая комедия, иллюзия, и к тому же искушение: я ни на мгновение себя не терял – вот что утверждали мои бред и горячка, и я повторял это, ибо, несмотря ни на что, надо себя защищать. Эта мысль вернулась ко мне в тот миг и меня не оставляла. Я не должен был об этом думать: я пересчитывал квадраты на двери, разглядывал стол. Впрочем, была ли это мысль? Я откупорил еду и поел.

Ближе к вечеру из-за стенки стали доноситься звуки. Начала постанывать музыка из граммофона. Я различал поскрипывание паркета, неопределенное, без ритма, расхаживание толпы, топчущейся, казалось, где-то в глубинах подземелья. Время от времени пробивался крик и на него откликались нескончаемые смешки. В продолжение нескольких часов я вслушивался в этот гам, но, когда стемнело, накинул домашний халат и отправился на кухню. Не включая электричества, при свете из комнат напротив, выпил стакан воды. Беспорядок – хлам на столе, запах несвежей пищи – камнем лег мне на сердце. Я медленно направился по коридору и, узнав чуть дальше по левую сторону дверь квартиры Буккса, повернул направо, к той стенке, из-за которой, как из какого-то могильника или места пыток, просачивалась музыка.

Я громко постучал в дверь. Спустя несколько мгновений вместо молодой женщины, которую я ожидал увидеть, дверь открыл какой-то парень, без пиджака, с блестящими волосами и круглым, возможно, раскрасневшимся лицом. Сразу за прихожей все было залито светом. Музыка внезапно прекратилась.

– Я бы хотел поговорить с хозяйкой.

– Что вам угодно?

– Я живу в этом доме, я неважно себя чувствую. Этот шум…

В свою очередь показалась светловолосая женщина.

– Извините, что вас беспокою, – произнес я, уставившись на нее.

– Мы слишком шумим?

Свет падал на нее сзади, и все же вокруг ее лица расходилось своего рода свечение, которое объяснялось цветом ее лица и волос, нечто лучистое и мертвенно-бледное. На ней было свободное домашнее платье, довольно элегантное, но, как мне показалось, поношенное и сшитое из недорогой материи.

– Сегодня воскресенье, – сказал мужчина. – Сейчас девять часов. Мы имеем право слушать музыку.

– Сейчас девять? Извините меня.

– Но разве вы не говорили, что больны? – спросила она.

Тут она зажгла в прихожей свет.

– Болен? Да нет, я был нездоров и еще неважно себя чувствую, попытался было поспать после обеда и услышал отголоски вашего маленького празднества. Я думал, у вас полно народа. Раз вы одни, мне не надо было приходить.

Мужчина обернулся к женщине, и его внешний вид говорил: но в чем дело? что за тип! Она на секунду посмотрела на него.

– Это неважно, – машинально проговорила она. – Мы как раз собираемся идти. Вы сможете спокойно отдыхать.

Я продолжал ее рассматривать: на свету ее лицо казалось костистым и несколько вульгарным, но кожа соблазняла здоровьем, юностью, жизнью.

– Но не уходите из-за меня.

– Да ладно, все в порядке, – сказал через мгновение мужчина. – Доброго вам здоровья.

Я побрел по коридору. Зайдя к себе, зажег во всех комнатах свет. Должно быть, мне хотелось написать отчет об этом дне, как, впрочем, и обо всей своей жизни: отчет, то есть самый банальный дневник. Все люди в одинаковой степени верны закону… о! эта мысль пьянила меня. Каждый, казалось, действовал сугубо на свой лад, каждый совершал непонятные поступки – и тем не менее вокруг этих скрытых жизней распространялся ореол света: не было никого, кто бы не рассматривал любого другого как надежду, как изумление и не устремлялся к нему осознанным шагом. Что же такое тогда, говорил я себе, это самое государство? Оно пронизывает меня насквозь, я чувствую, как оно пребывает во всем, что я делаю. И ко мне приходила уверенность, что достаточно записать час за часом комментарии к своим поступкам, чтобы обнаружить в них расцвет высшей истины, той, что активно обращалась среди всех нас и которую общественная жизнь без конца вновь пускала в ход, прослеживала, снова поглощала, отбрасывала в навязчивой и продуманной игре.

II

Я встал ни свет ни заря. Я был усталым и нервным. Всю ночь свистел ветер, чисто осенний ветер; содрогание стекол не давало мне спать.

Продолжал свистеть ветер, дрожали стекла и на лестнице. Я догнал свою соседку, она тоже спускалась вниз.

– Позвольте чуть-чуть пройти с вами. Я хочу сказать вам пару слов.

Снаружи ветер оказался столь неистов, что подчас приходилось останавливаться и, повернувшись спиной, пятиться ему навстречу. Ее волосы были перехвачены шарфом.

– Что вы хотите сказать?

– Тем вечером с моей стороны это было так грубо. Всю вторую половину дня меня оглушала музыка. Я представлял себе веселую встречу, и это мне скорее нравилось: были слышны звуки шагов, взрывы смеха, и все это в нескольких метрах, прямо за стенкой. Но внезапно мои нервы оказались на пределе.

– Оставьте, этот случай не стоит выеденного яйца.

– Да, это не столь важно.

Мы шли бок о бок, теперь под защитой деревьев. В конце бульвара показалась станция метро.

– Вы работаете на площади у мэрии? Может быть, знаете, я тоже работаю в этом квартале. Я часто замечал вас в мастерской.

Она не ответила. Вокруг нас все спешили, торопились и мы.

– Я все же хотел бы вас поблагодарить. Вы могли встретить меня куда как хуже. Когда сосед заявляется, чтобы сказать: вы слишком шумите, едва ли хочется его сочувственно выслушивать.

– Неужто мы так уж хорошо вас приняли?

– Да, конечно. По крайней мере, мне кажется, вы. Доказательство тому – вернувшись к себе, я был в восторге. Мне казалось замечательным, что отношения между людьми бывают такими легкими, такими наполненными. Только подумайте, все это на грани безумия: я стучусь к вам в дверь, вы меня не знаете, даже не ведаете о моем существовании. И несмотря на это, прекрасно понимаете причины, по которым я так поступил, вы их принимаете и воздаете им должное, сколь бы неприятным это ни могло вам показаться.

– Между соседями это в порядке вещей!

– Послушайте, я отлично знаю, что вы были столь любезны со мной вовсе не потому, что замечали меня раньше или внезапно сочли симпатичным. Я для вас невесть кто, кто угодно, какой-то там сосед. Нет, меня как раз и восхитило, что мне не нужна была особая рекомендация. Я не представлял для вас никакого интереса, а вы тем не менее меня уважили. Не кажется ли вам поразительным, что мы можем вот так понимать друг друга? Я говорю с вами, вы мне отвечаете; не исключено, что я докучаю вам, но мы разговариваем, словно нас ничто не разделяет, словно у нас общая сущность. Я уверен, вы же понимаете, о чем я.

– Вы… вы энтузиаст. Впрочем, я не понимаю, к чему весь этот разговор.

– Я, напротив, думаю, – сказал я, глядя на нее, – что вы видите меня насквозь.

Мы дошли до станции и должны были встроиться в очередь пассажиров. Между нами втиснулся один, потом другой, я видел, как в суматохе уплывает красный шарф. На перроне я догнал ее у самых дверей поезда. Пока мы ехали, я, стоя совсем рядом с ней, пытался удержать взглядом ее лицо: оно было то таким, то этаким, но по большому счету я различал лишь белую, блестящую кожу; возможно, она была отнюдь не юна, но ее черты, ее скулы свидетельствовали о здоровой и сильной натуре.

– Я уже опаздываю, – сказала она, выходя из метро.

– Мне нужно сказать вам еще кое-что. Уверяю, это очень важно.

– Прошу, оставьте меня в покое.

Все утро мне не удавалось спокойно поработать. Ко мне прислали двоих посетителей, которым требовалась копия утерянного документа. Их поведение меня взбесило. Неловкие, робкие, они разговаривали со мной как с большим начальством, я был с ними груб, все катилось под откос. Когда они отбыли, я набрал номер дома. С какой стати? Чтобы унять нетерпение, потому что смог бы успокоиться, поговорив с сестрой? Но мне ответил кто-то другой; услышав этот голос, я подумал: консьержка, – хотя знал, что это моя мать. Осторожно положив трубку, я вышел. Зайдя в кабинет Ихе, поскольку пришлось его дожидаться, я пересмотрел всю шеренгу постаментов, на которых возвышались изваянные в добротном старомодном стиле головы исторических деятелей. Я восхищался ими, но не без неловкости: по памяти они виделись мне совершенно иными, не такими торжественными, даже не столь обездвиженными – скорее настоящими живыми личностями; эти же преисполнились замогильной степенности.

– Если честно, почему вы держите у себя в кабинете все эти бюсты?

Ихе в свою очередь с интересом оглядел изваяния, гобелены, расписной плафон, все помещение, потом его взгляд угас.

– Я пришел извиниться за те несколько недель, что меня не было. Я еще не полностью вошел в прежнюю колею. Но зато временное отсутствие открыло мне глаза на многие ускользавшие до сих пор детали.

Хотя он был моим начальником, я мог его разглядывать, всматриваться в его упитан-ное лицо, безусое, почти безволосое, молодое и все же потасканное. Я говорил с ним как равный с равным: иерархия не влияла на смысл моих слов, мы изъяснялись на одном и том же языке.

– Во время болезни я размышлял на самые разные темы. И заметил, что у меня нет четкого представления о нашем времени. Это явилось своего рода откровением, я ничего не узнал, но для меня открылась важность того, что я утомлен жизнью. Вплоть до са-мого последнего времени люди оставались всего лишь фрагментами и проецировали свои мечты на небо. Вот почему все прошлое представало длинной чередой ловушек, схваток. Но теперь-то человек существует. Вот что мне открылось.

– Ну-ну, мой дорогой, – произнес Ихе с каким-то присвистом.

Я улыбнулся.

– Скажу вам честно. Пока я болел, меня мучило, что я не работаю. Я особенно страдал от этого, поскольку не чувствовал себя по-настоящему больным. Бездействие казалось мне непереносимым. Я хотел сделать что-нибудь полезное, но мне был категорически предписан покой. Я понимаю, что, наверное, временами вел себя не как принято. Случалось, вооружившись метлой, подметал коридоры или бросался в палату, потому что слышал, как кто-то из больных звонит в колокольчик. Эти выходки навлекли на меня неприязнь медсестры. Но все же, если я вызывал мелкие скандалы и вел себя так, словно от горячки потерял рассудок, за моим поведением стояли вполне праведные устремления, ощущение, что работа – основа существования, что ты не существуешь, пока живешь в мире, где, работая, себя унижаешь или уничтожаешь.

– Что с вами? – сказал Ихе. – Это уже философия какая-то!

– Я, заметьте, знаю, что это избитые идеи.

Я увидел, как он взял чистый лист и, подняв брови, словно наугад начал набрасывать что-то карандашом.

– Раньше, – продолжал я, хотя мне и хотелось бы на этом остановиться, – я не очень-то любил канцелярскую работу. Прошу прощения, но я ее не любил. Быть может, она оставляла слишком много пустого времени или сама бюрократия… короче, я питал ко всему этому отвращение. Но замечал, что даже и на этом месте приношу пользу. Да и вообще, что значит работать? Это не только сидеть у себя в кабинете, сделать запись в реестре, поручить секретарше скопировать выписку. Я полагаю, что – в этом-то и состоит мое открытие, – что бы я ни делал, моя работа приносит пользу. Когда говорю, когда размышляю, я работаю, это очевидно. Все понимают это. Но даже если я рассматриваю… неважно что, этот кабинет, эти бюсты, – да, я все еще работаю, на свой лад: вот человек, и он видит вещи так, как их и до́лжно видеть, он существует – и вместе с ним существуют все понятия, над которыми мы бьемся на протяжении стольких веков. Я достоверно знаю, что, если я изменюсь или выживу из ума, история рухнет.

– Вы слишком мудрите, – произнес Ихе после секунды молчания.

Из окна мне был виден мост и деревья на набережной. Течение там было быстрое, и баржи, лодки боролись с ним в водоворотах недавнего паводка. На берегу маячили рыбаки. Я подошел к окну. Деревья, дома проступали в нежном освещении. Все было настолько подлинным! Что за безмолвная перспектива! Это была действительно наша и никакая другая река. Значит, я заблуждался? Быть может, мои объяснения бесплодны? Внезапно меня задели слова Ихе: «Вы слишком мудрите».

– Вы правы, не стоит высказываться слишком общим образом.

Но тут я обнаружил, что он подписывает свою корреспонденцию. Стоявшая рядом секретарша переворачивала страницы в папке и следила, как он читает. «Вы незнакомы с моей новой секретаршей: Сюзанна». Она слабо улыбнулась мне. «Эта бедная девушка стала жертвой большого несчастья, ее дом сгорел, она практически все потеряла». Секретарша продолжала улыбаться, ее лицо лучилось, как будто одного упоминания об этой катастрофе было достаточно, чтобы обратить оную в бесконечное благословение.

– Ваш дом сгорел? Огонь не смогли погасить?

– Несчастное стечение обстоятельств, – сказал Ихе, провожая меня до двери. – Знаете, я виделся с вашим отчимом. Если вам понадобится новый отпуск, можете ни о чем не беспокоиться.

Все еще дул ветер, но теперь обжигающий, с юга. Мастерская, в которой работала моя соседка, показалась мне совсем маленькой и к тому же была загромождена самыми разными предметами. Яркий свет заливал стены, с них застывшими улыбками поблескивали бесчисленные портреты. Из кабинки вышла девушка.

– Мне нужны фото для документов, – объяснил я.

Она приподняла занавеску и усадила меня внутри закутка. По окончании процедуры я осмотрел развешанные на стенах портреты, по большей части мужчин, все на одно лицо, – несмотря на разницу в чертах, смелые, открытые и в то же время внушающие доверие лица. Среди них мое внимание привлек оттиск большого формата. Это была она: пышущие здоровьем плечи, лицо слегка запрокинуто с выражением одновременно и простодушным и вызывающим. Я бы никогда не сумел себе ее такой представить. Что меня поразило, так это ее живость, ее здоровый вид, тут она представала как свой собственный идеал: как свой закон, который, впрочем, был от нее неотличим; я был уверен, что вновь обнаружу его у нее на лице, стоит ей повернуться, но при этом он с какими-то странными намерениями оказался выделен на этом кадре в чистом виде. По правде говоря, это была обычная рекламная фотография, но от этого она не становилась менее интересной. Напротив, тот факт, что ее лицо стало доступным, что ее лицо принадлежало публике, подвиг меня на самые разные размышления.

К этому времени мои фотографии были готовы: она прошлась по ним кисточкой, обрезала, протянула мне. Я едва взглянул. Она вложила их в пакетик, я расплатился.

– Если собираетесь мне что-то сказать, – заявила она враждебным тоном, – так и сделайте, а не ходите вокруг да около.

Я уселся, она с глубоко раздраженным видом осталась стоять рядом с дверью.

– Не знаю, смогу ли я с вами теперь разговаривать. Я вижу вас в новом свете. Вы давно здесь работаете?

– Уже несколько лет.

– Вы здесь простой работник или хозяйка?

– Я здесь за хозяйку.

На краю прилавка цвели пышные цветы, наводившие на мысль не о сельской местности, а об оранжерее, пленительной роскоши городов. Мастерская казалась очень современной. Я пребывал в глубочайшем раздрае. Мне уже случалось в других обстоятельствах, того не желая, нести невесть что, но, если в тех случаях моими устами говорило нечто более спокойное, более общее, чем я сам, на сей раз за этим слышался пьяный, никчемный и невежественный персонаж. То, что я ей объяснял, было, однако, не лишено смысла. Я внезапно заметил, что к ней приходили в основном из-за официальных бумаг, удостоверений, паспортов и тому подобного. С этой точки зрения наши обязанности были почти одинаковыми, мы сотрудничали друг с другом: благодаря нам отдельные индивиды обретали юридическое существование, оставляли длительный след, становилось известно, что они имеют место; ко всему прочему я хотел показать ей, что в глазах закона мы выполняем аналогичные функции. Все это было не бессвязно – наивно. Но мои слова, должно быть, казались ей запутанными и неуместными, она в удивлении не сводила с меня глаз. Я и сам хотел уже с этим покончить. Если я тем не менее продолжал, то потому, что все лучше постигал ее характер – никакой оригинальности или прозорливости, но взамен нечто большее: сильная, заурядная натура, настоящая девушка нашего времени, которая все знает и отметает частные аспекты, стесняющие пережитки. По счастью, зашел клиент, тоже за фотографиями на документы.

– У вас есть архив? – спросил я, когда он ушел.

– Архив? У нас есть фотографии нескольких известных людей.

– Почему бы вам не оставлять оттиск каждый раз, когда вы делаете фотографию? Вы бы вклеивали его в большую книгу, вместе с именем, адресом, какими-то датами, наблюдениями. Получился бы замечательный источник документации. Если бы так поступал каждый из ваших коллег, у нас были бы самые настоящие архивы, почти такие же полные, как в префектуре.

– Но зачем? – спросила она задумчиво. – К чему? Вот именно, этим занимаются другие службы. И чем была бы ценна наша документация?

– Вы бы требовали подтверждающий документ, как делают на почте или в других местах. Возможно, в этих формальностях было бы мало толку. Да, в конечном счете это были бы всего лишь очередные бумаги.

– Вы это и хотели мне сказать?

– Нет, совсем нет. Несколько недель назад я сильно болел. Я живу один. Прошлой ночью я не очень хорошо себя чувствовал, я был перевозбужден, меня почти лихорадило. Предыдущие приступы болезни тоже начинались с жестокой лихорадки. Внезапно я испугался, что снова заболеваю. И мне пришло в голову… Послушайте, вы, наверно, рассердитесь, но все это из-за моего воскресного визита. Я сообразил, что мы живем совсем рядом друг с другом: достаточно постучать в эту стенку, сказал я себе. Ну так вот, вы разрешите мне постучать, если со мной случится что-то очень серьезное, если, например, я окажусь парализованным или не смогу встать?

– Вы боитесь, что вас разобьет паралич?

– Я боюсь не столько паралича. Я даже не боюсь болеть и быть одному. Конечно, это мучительное положение – обреченно задыхаться ночью без капли воды и тщетно звать, но в этом одиночестве есть и свои преимущества. Короче, такое положение можно стерпеть. Страшусь я совершенно иного. Ночью мне случается почувствовать, что я действительно одинок. Я просыпаюсь и вспоминаю все: семью, товарищей по работе, промелькнувшее где-то лицо; я узнаю свою комнату, снаружи проходит проспект, стоят другие дома, все пребывает на своем месте, повсюду вместе со мной есть кто-то еще, и, однако, мне этого не хватает. В такой момент мне хотелось бы, чтобы кто-то, во плоти и крови, был рядом со мной или в другой комнате и отвечал мне, если я заговорю: да, вот так, чтобы я знал, что говорю и для него. Ну а если ответа нет, если я возвышаю голос, понимая, что говорю в полном одиночестве, меня чуть ли не начинает бить дрожь; и это хуже всего. Это позор, настоящий проступок. У меня такое чувство, будто я совершил преступление, жил вне общего блага. А впрочем, живу ли я? Жизнь идет в другом месте, среди этих тысяч держащихся рядом людей, которые живут вместе, которые слышат и понимают друг друга, которые воплотили закон и свободу. Вы, наверное, и не догадываетесь, какие безумные идеи охватывают меня в такие моменты: бесстыдные, унизительные идеи, я не могу вам их пересказать. Прошлой ночью мне вспомнилась сцена, произошедшая позавчера, которая поначалу меня почти не задела. В метро одна дама закричала: «Держи вора!» – у нее украли бумажник, и виновник, она на него указала, достаточно представительный и хорошо одетый мужчина, держался в нескольких шагах от нее. Он с презрением протестовал, но дама бросилась к нему, запустила руку в карман его пальто и с торжествующим видом извлекла оттуда бумажник. На следующей станции они оба вышли в сопровождении нескольких свидетелей под бурные крики публики; полагаю, все направились в полицейский участок. И вот… ну, это все.

Я посмотрел на нее.

– Вам не кажется странной эта история?

– Нет, – сказала она, поразмыслив, – не вижу в ней ничего такого.

– Ну да, так и есть; и тем не менее этой ночью она показалась мне просто невероятной. Я сказал себе: почему этот человек совершил кражу? Он взял что-то – предположим, что он действительно это сделал, – не имея на это права, это очевидно. Как такое возможно? Несколько минут я пребывал в полной растерянности, я больше ничего не понимал. Меня донимала идея, что если я ошибаюсь в этом пункте, то ошибаюсь во всем. И вдруг забрезжил свет. Я вспомнил, что там не было настоящего прегрешения, человек украл, но все же был человеком; и полиция вполне могла бы бросить его в тюрьму, в этом больше не было настоящего осуждения. Речь шла лишь о симуляции, своего рода игре, чтобы пустить закон в обращение, чтобы напомнить каждому глубину, незыблемость свободы. И там, и здесь это один и тот же человек, поймите: кричать «Держи вора!» не имеет, стало быть, смысла, по крайней мере такого, какой в это вкладывают, а означает просто – мы обладаем истиной, миром, правом, и вот этот человек крадет не потому, что пребывает вне правосудия, а потому, что государство нуждается в его примере и что время от времени нужно открывать скобку, через которую устремляется история, прошлое.

Она повернулась и посмотрела на маленькие электрические часы, было около полудня. Я спросил ее, не перекусит ли она со мной где-нибудь поблизости, прежде чем вернуться в мастерскую. В этот час площадь была оживленна и шумна. Медленно проезжали автомобили. На тротуаре ждали прохожие, ничего не говоря, покорно смиряясь с неизбежностью правил. Когда я увидел, как она сидит рядом со мной, собирается поглощать ту же пищу, что и я, совершать те же жесты, разглядывать тех же людей, я был ошарашен. Это было нечто большее, нежели удивление. Я всегда предчувствовал то, что здесь происходило; я знал, что мы живем все вместе, отражаемся друг в друге, но с ней это совместное существование становилось головокружительной и неистовой достоверностью. Во-первых, у меня было доказательство этому, я мог с ней говорить: то, что я изрекал, вполне соответствовало, стало быть, общему мнению, той газетной мудрости, которая подчас проходила у меня перед глазами как рассказ из каких-то других времен. Но к тому же подоспело и совершенно иное впечатление. Обычно все вокруг диктовало мне чувство, что закон пребывает в непрестанном движении, что он бесконечно переходит от одного к другому, проникая повсюду своим равномерным, прозрачным и абсолютным светом, освещая каждого и каждый предмет всегда отличным и тем не менее тождественным образом, – и, чувствуя это, я то был восхищен и упоен, то спрашивал себя, не мертв ли я уже. Но ныне, то есть теперь, когда я смотрел на ее руку, довольно красивую руку с ухоженными ногтями, большую и сильную, под стать ей самой, я не мог представить, что эта рука подобна моей, как не мог и поверить в ее единственность и неповторимость. Смущало то, что если взять ее, коснуться ее определенным образом, да, если бы мне удалось коснуться этой плоти, этой кожи, этой влажной пухлости, вместе с ней я коснулся бы и закона, который там пребывал, это было очевидно, который, быть может, помедлит тогда здесь таинственным образом, задержавшись для меня на какое-то время в отрыве от мира.

Осознав эту мысль, я сделал усилие, чтобы перевести взгляд на ресторан: как обычно, там было полно народа, кое-кого я узнавал, одних – чисто внешне, других – потому, что некогда перекинулся с ними несколькими словами, там даже был один из моих коллег по работе. Но происходило нечто странное: никто не смотрел на меня, не замечал, казалось, моего присутствия, будто там никого не было и вокруг нас раскинулась лишь шумная пустота, настоящая пустыня, вульгарная и гадостная. К этому добавлялось молчание, которое с тех пор, как мы сели за стол, постепенно становилась неловким. Моя соседка ела с аппетитом и даже прожорливостью: она жевала, глядя прямо перед собой, с серьезным лицом, безразличными глазами. Я испытывал странное чувство, глядя, как она, обратившись в безликий рот, жует и пережевывает, без внешнего удовлетворения и все же по глубокой, неудержимой потребности, идущей из недр ее чрева. Чем больше я ее рассматривал, тем отчетливее видел, под каким странным углом она предстает. Но ви́дение было тут ни при чем, речь шла не о чем-то зримом, а о более глубоком видоизменении, в некотором смысле еще грядущем, которому, чтобы осуществиться, требовалось нечто большее, нежели взгляд, – сближение с моей рукой, например. Это казалось мне неотвратимым. Ее лицо несло на себе неминуемую перемену, которая произошла бы через меня, благодаря мне, если бы я только пошевелился. Я прикрыл глаза. Медленно наклонился к ней. Да, теперь должно было что-то произойти. Она слегка заколебалась, затем, посмотрев мне в лицо, улыбнулась. Я покрылся потом, я прижал к себе руки, так меня трясло. Она произнесла несколько слов, вероятно: «Вы не едите». Потом продолжила со мной разговаривать, речь шла о ее работе, о клиентах, которые к ней приходили, я отчетливо расслышал слово «семья». Меня снова охватило желание, безумное желание в свою очередь заговорить с ней.

– Я запутался со своей семьей, – сказал я, не сводя с нее взгляда. – Мой отец умер, мать вышла замуж второй раз. Я довольно часто вижусь с сестрой. Когда я заболел, мать пришла в клинику меня навестить и предложила перебраться к ним. Родители живут на юге города, там у них вилла с просторным домом, по крайней мере он мне таким помнится, ибо я туда давно не возвращался. У вас есть семья?

Она сказала, что у нее еще жива мать.

– Мать? Она занимается вами? Я имею в виду, каковы ваши с ней отношения, близки ли вы друг другу? Рассказываете ли вы ей обо всем, что делаете?

Она пожала плечами.

– Нет, естественно.

– Я был в этом уверен. Вы лжете ей, это неизбежно. Послушайте, мне не следует возвращаться домой, а мать, я чувствую, будет меня к этому принуждать. Она слишком настаивает. И уже впутала в свои игры мою сестру. Она властна и упряма. Это жуткая перспектива, вам не понять почему. Обещайте, что поможете мне остаться в своей квартире.

– Но постойте, – сказала она, – в чем, собственно, дело? Вы же свободный человек.

– Да, я свободен, но что, если я заболею? Вы не представляете, до какой степени я боюсь, что вновь накатит болезнь. Вы никогда не болели? Ты проходишь через нечто фантастическое: это постоянное искушение, больше не понимаешь, о чем идет речь, не узнаешь людей и в то же время бесконечно лучше все понимаешь. Больше никакого начала, все предстает в спокойном законченном свете, и точки зрения всех и каждого совпадают, исчезли, вы понимаете?

– Что с вами? – сказала она, толкая меня локтем. – Осторожнее, вы слишком возбуждены.

Я впился взглядом в ее глаза, это было мгновение надежды, необычайной силы. Я отчетливо ощущал, что сказав это, снова достиг ключевого момента своего существования.

– Это бред, – сказала она.

– Да, бред, – сказал я, останавливаясь. – Ужас в том, что потом, когда он проходит, думаешь, что потерял сознание и стал могилой глупости и ничтожества. Вы вставали с постели, рассказывала мне медсестра, и без остановки вышагивали вокруг стола. Что за глупость, не так ли? И однако, это имело свой смысл, уверяю вас, и даже было необыкновенным символом. Что не мешает болезни быть пагубным происшествием, катастрофой: больше не улавливаешь закон, его созерцаешь, и это плохо. В подобный момент моя мать могла бы с легкостью забрать меня к себе.

– Вы готовы? – спросила она сердечным и даже ласковым голосом. – Уходим?

– Вы не спрашиваете, почему я отказываюсь перебираться к родителям? Вам же это кажется естественным, не так ли?

– Идемте. – И она встала, потянув меня за рукав.

И тут произошел нелепый случай, повлекший самые разные последствия. Я последовал за ней и, целиком захваченный тем, что хотел сказать, не заметил, что не оставил денег. Официантка перехватила меня у дверей: «А счет?!» Это напоминание привело меня в ярость. Тон был оскорбительным, меня подозревали, что я не хочу платить, тогда как моя забывчивость в компании молодой женщины была проявлением неловкости, простой оплошностью. Чтобы поставить эту кухонную замарашку на место, я гаркнул: «В следующий раз!» И, должно быть, к тому же ее оттолкнул. Тогда она повисла у меня на руке, как будто я был вором, вопя пронзительным голосом, выкрикивая ругательства и тряся меня. Это было невыносимо, комично. Я уже не понимал, что, собственно, происходит. Я видел, что вляпался в постыдную историю, все смотрели на меня. Что я сделал? Возможно, угрожающий жест, намек на удар, чтобы обратить ее в ничто. Но она ответила на это с невероятным проворством и со всего маху отвесила мне затрещину. Я наполовину ослеп, потом швырнул ей свой бумажник и вышел.

На улице, на свежем воздухе, я вновь обрел спокойствие. Я ничего не видел, я не видел свою соседку, и ее отсутствие казалось мне явлением далеким и нормальным. Когда она ко мне присоединилась, протягивая бумажник, который подобрала после моего ухода, как подобает дисциплинированной и методичной персоне, точно таким же естественным показалось мне и ее возвращение. Возможно, мы сделали несколько шагов куда глаза глядят. Потом пришло время возвращаться на работу, она живым и приветливым жестом протянула мне руку.

– У меня на лице не осталось отметин?

Она сказала, что нет. Мне показалось, что она хочет что-то добавить, но ее затянула толпа, поглотила ее и рассеялась. На работе я мог подняться к себе по служебной лестнице, что избавляло от необходимости идти через доступный для посетителей зал делопроизводителей. Я возвращался туда без цели, надеясь провести послеобеденное время в темноте, в пыли и забвении. Я, конечно же, был готов и поработать. На службе у меня было несколько товарищей, с которыми меня связывали сердечные, но поверхностные, самые что ни на есть рабочие отношения: это были молодые люди без каких-либо идей, достаточно заурядные, по этой причине они мне и нравились, и не нравились. Как правило, меня не слишком заботило, куда и зачем они ходят, я не знал, чем они занимаются, и сам я, когда мы бывали вместе, был одним из них – и точка. В тот день я взялся было составлять черновик письма, когда парень по имени Альбер пришел с просьбой помочь ему вычитать длинный список имен, который он должен был скрупулезно проверить. Он передал мне листы, придвинул стул. Я бросил взгляд на эти бумаги и быстрым жестом смахнул их со стола. Альбера очень позабавила эта шутка. Он прыснул со смеху, хлопнул меня по плечу и принялся радостно собирать разлетевшиеся страницы. Едва он привел их в порядок, как я снова одним щелчком разметал их по углам комнаты и, чтобы придать своему жесту как можно больше серьезности, провозгласил: «Я сегодня не работаю», – не слишком удачные слова, ибо они, как казалось, продолжали шутку. Альбер, очень довольный этой игрой, бросился на поиски своих несчастных листков. Но когда он выпрямился, то, будучи уже у самой двери, посмотрел на меня с нахмуренным видом и удалился, пожав плечами и ничего не говоря. Спустя четверть часа появился высокий тщедушный парень, которого прозвали калекой, потому что в результате серии кризов его левая рука осталась парализованной. Я интересовался им, поскольку его звали так же, как и меня, и к тому же, глядя в какие-то дни, как он застыл за своим столом, склонив голову над реестрами, в которых ничего не писал, я воображал, что его терзают те же проблемы, что и меня, и он пытается превозмочь трудности своей работы. В то же время надо отметить, что всякий раз, когда я предлагал ему свою помощь, он отвергал ее самым сухим тоном. Он раскрыл у меня на столе огромную папку, более пухлую, чем Библия, и попросил уделить несколько минут, чтобы помочь с нею разобраться. Я тут же понял, в какой заговор против меня он вовлечен. Я медленно встал, в упор посмотрел на него: на этом болезненном лице, замкнутом и чопорном, читалась ложь, та ложь, которая превращала эту комедию в двусмысленную, отталкивающую сцену, попахивающую доносом. Потом мне пришла в голову другая мысль. Быть может, он ни о чем не знает. Заваленный работой, он действительно нуждался во мне, администрация сделала так, что его всегда шаткое душевное равновесие не выдержало как раз в этот момент: он был как обломок кораблекрушения; помогая ему, я спасу его и заодно себя. Необычайное совпадение! В этом было что-то нарочитое. Я пока-чал головой. «Я сегодня не работаю», – сказал я ему. Он начал разворачиваться, я услышал, как он бормочет: «Прошу прощения». По сути это, вероятно, была комедия. Остальные, вопреки моим ожиданиям, не явились. Тем не менее я так и видел сцену: вереница писарей, которые каждую четверть часа будут приносить мне свои досье, свою статистику, и я буду упрямо повторять… свою фразу. Ну да ладно, они не пришли. Моя победа была полной, слишком полной. Возможно, было бы приятно их изобличить, но теперь поток их ахинеи останавливался перед моей дверью. Что они говорили, что делали? Я вспомнил о другом сотоварище, который там, в маленьком кафе, был свидетелем пощечины и не преминет это высмеять. Ну да какая разница! Я встал и вышел.

На улице было необычайно светло, ветер стих. Своего рода светозарный поток перетекал от прохожего к прохожему, от машины к машине. Мостовая, дома сверкали. Я шел, касаясь пальцем стены, потом витрины, потом двери с железными поперечинами и снова бугорчатой поверхности стены. В этот момент я заметил белый квадрат, настоящий сверкающий образ, выделяющийся на более темном горизонте. Я пересек площадь и узнал вычурные цвета фотомастерской. Я туда, естественно, не пошел. Я не хотел этого, у меня не было ни малейшего желания, чтобы передо мной вдруг возник кто-то наособицу, я даже думал, что это невозможно. Я пошел одной улицей, потом другой. Я шагал вперед, никто меня не останавливал, день был великолепный – один из тех, что в полной мере объясняют, почему из сезона в сезон, поверх смены дня и ночи пролегает неизгладимый горизонт света. С каждым прохожим на меня накатывало чувство, что ему раскрыты все мои секреты, все его – мне ведомы: его секреты, то есть тот факт, что он шагает, что на ходу его посещает идея и ничто странное в нем не в силах меня удивить. Я побежал. Зачем? В городе не бегают. Но именно я мог вести себя эксцентрично. Действительно мог: я был там, повсюду, снаружи, каждый мог меня видеть, на фоне зданий, на фоне белой перчатки полицейского, на фоне далекого берега реки, и, однако же, я бежал; впрочем, я не бежал – меня несло ощущение триумфа, неизбывная уверенность, что нам принадлежит и небо, что мы обязаны управлять им наравне со всем остальным, что в каждое мгновение я касаюсь его и его облетаю. Я добрался до реки. Странно, что я пришел именно сюда, поскольку при всем своем спокойствии ее вид меня смущал и тревожил. Складывалось впечатление полного покоя. Текли воды, на берегу рыбачили люди, другие читали, вдалеке буксир тянул за собой баржи. Такой пейзаж таил уйму угроз. Он чего-то требовал, но чего? Здесь меня душило ощущение некой интриги, я предчувствовал переплетение мотивов и эпизодов, нити которых безмолвно пребывали в моей руке: таким был голос этой реки, шутовской смысл ее покоя, неподвижных образов, связанных с каким-то иным временем. Весь этот район был очень старым, и не просто старым, он выглядел так, будто никогда не менялся, и река, в свою очередь, тоже текла, казалось, через время, утверждая своим пространным спокойствием, что не было ни начала, ни конца, что история ничего не отстроила, что человек все еще не существует, – как знать? От этой уверенности, как своего рода удушающий обман, исходило напоминание о лжи, о бесконечном надувательстве, вкрадчивый намек, призванный принизить благородные чувства. Впрочем, ничем, кроме бесчестной глупости, это быть не могло.

Я прогулялся по набережной, пошел другой дорогой. Возбуждение схлынуло. День из-за своего света казался мне омерзительным. К горлу подкатился комок, странный и мучительный спазм, словно я хотел выблевать этот день, как иногда может стошнить от слишком чистой воды. Я возвращался с чувством отвращения к тому, что менее всего отвращения заслуживало. Я был заражен этим чувством. Так не могло продолжаться – а впрочем, это было не так уж неприятно, привлекателен даже спазм. Я знал, куда меня ведет эта улица: к ее мастерской. Между тем я не хотел ее видеть. Пересекая порог, я заметил ее со спины, вполоборота вглубь помещения; она, судя по всему, разговаривала с кем-то, кто находился в другой комнате. Тогда я ничего не знал о тамошней планировке: за нишей в стене ютилась маленькая студия для «художественных фотографий»; в определенные часы приходил техник; из студии в коридор здания выходила дверь, а другая, напротив через коридор, вела в еще одну комнату, используемую как кладовая, которой распоряжалась хозяйка. Я вошел, я даже не посмотрел на нее. Я узнал место, рамки, увеличенные оттиски, небольшие кресла. Я до крайности устал, у меня было такое ощущение, будто я наведывался сюда стократно и просто заглянул в очередной раз, проходя мимо. Этим впечатлением был окрашен весь мой визит.

Она сидела – возможно, потому, что было уже поздно и она не ждала клиентов. Между ее утренним и теперешним поведением ощущалась заметная разница. Это могло объясняться многими причинами: она привыкла ко мне, перепалка в ресторане ее разжалобила или же у нее в голове возник план. Она рассказала мне о некоторых жильцах нашего дома. Я их не знал, я их остерегался. Я не узнавал тех, кого встречал на лестнице. Она упорно рассказывала мне их истории. Предметом досужих домыслов стала семья с седьмого этажа: старшая дочь там тяжело болела, и болезнь, вполне вероятно, была инфекционной. За несколько недель до этого умерла ее младшая сестра. Мою соседку попросили ее сфотографировать, и она показала мне эти снимки. Неприятное зрелище: в мертвом ребенке уже нет ни красоты, ни юности; девочка была страшно истощена и производила впечатление случайно найденного на помойке мешка костей. По мнению моей соседки, старшая сестра заразила младшую. Квартира показалась ей чистой, но в ней царило ощущение спертости, отсыревших стен, и это превращало ее в трущобу. Всех удивляло, что больную девушку отпустили из больницы, что даже после смерти и свидетельства врача санитарные службы не приняли никаких мер. История заканчивалась следующим образом: один из их сыновей служил в полиции; совсем молодой – в форме он казался подростком, если не девушкой, – он наверняка обладал разве что какой-то крупицей власти; однако именно его вмешательству приписывали отступления от правил, которыми воспользовалась его семья, хотя это было чревато угрозой для них всех.

Пустяковая история, подумал я, просто пересуды. «Как вас зовут? – По имени или по фамилии?» Она сняла со стены свой портрет, и тот очутился у меня в руках: лицо, казалось, разглядывало меня совсем издалека, с многообещающей и милой улыбкой, и тем не менее оно смотрело также и куда-то позади меня, подставляло на мое место кого-то другого, не знаю кого. Внизу портрета ее крупным почерком было выведено: «Мари Скадран». Я положил фотографию на стул. Стоя за прилавком, она подводила дневные итоги. По ту сторону витрины площадь изменилась, стала серой площадкой, испещренной огнями фар, бесформенной суматохой, поверх которой веером разворачивался быстрый бег автомобилей. «И давно сделана эта фотография?..» Она покопалась у себя в книге. «Шесть месяцев назад, – сказала она, – или около того». Я встал и выглянул за дверь: перед витриной остановились несколько человек, привлеченных россыпью блестящих и тонких, гладких и неуловимых, не оставляющих за собой никакого следа лиц. На какое-то мгновение они прильнули к стеклу, потом проскользнули в уличных испарениях дальше. Обернувшись, я увидел, что портрет со спокойной фамильярностью по-прежнему не сводит с меня глаз, словно на протяжении шести месяцев я постоянно пребывал в его присутствии, говоря «да» этому бумажному свету и, за ним, полному обещаний образу, который якобы был здесь. «Я пошел», – сказал я.

Горловина метро пока была лишь немного подсвечена. Было светло, день нисколько не потускнел, но сквозь дымку дневной свет казался чуть ли не более пронзительным, более лучистым, нежели в полдень. С края тротуара за наплывом машин наблюдал полицейский. В нескольких метрах другой, держа руку на переключателе светофора, вынуждал толпу выплескиваться неощутимой зыбью на проезжую часть, пока наконец, подловив его жест, натиск толпы не совместил подмигивание переключаемого сигнала с прокатыванием черных, мутных волн через переход. Я не двинулся с места, и добрую минуту прохожие словно налипали на меня, потом медленно, неодолимо ныряли вперед и устремлялись на ту сторону. Тут я сорвался с места. Она была еще в мастерской, с перекинутым через руку пальто, уже потушив свет внутри. «Не могли бы вы сфотографироваться?» – «Прямо сейчас?» Она как-то смутно улыбнулась. Я зашел в маленькую студию и начал искать выключатель. «Но сейчас у меня нет помощника», – произнесла она у меня за спиной, включая свет. Тем не менее она показала мне устройство, позволяющее, задав нужную выдержку, фотографировать самого себя. Но она вдруг заартачилась. «Не сегодня, я устала, уже слишком поздно». Ей нужно было еще убрать в кладовую одну из кассет. Только это помещение и было слегка освещено; там хранилось множество всякой всячины: мебель, папки и картотеки, даже старый диван. Пока она хозяйничала вокруг, я на него уселся. Мы услышали звонок в дверь мастерской. «Подождите минутку. Это может быть мой начальник», – сказала она. Пока ее не было, я обнаружил в картотечном ящике фотографии всевозможных форматов – неудавшиеся кадры, забракованные оттиски, сваленные в поблескивающую кучу. Я погрузил в нее руки, десятками выбрасывал себе на колени чьи-то лица. Это огромное количество лиц вызвало у меня необыкновенное ощущение, в моем распоряжении их было сто, может быть, двести, я вывалил их перед собой. Все эти снимки напоминали друг друга, как и свойственно продукции профессиональных фотографов: одна и та же поза, одна и та же непременно парадная одежда переходила от персонажа к персонажу; различие черт стиралось однотипностью выражения; одним словом, нет ничего однообразнее. И все же я не мог оторваться от их созерцания, мне нужно было все больше. Да, они были одни и те же, но одни и те же в бесконечном количестве. Я погружал в них пальцы, их ощупывал, я был от них пьян.

Тем временем вернулась моя соседка. Целиком в мыслях о своем шефе, она только о нем и говорила. Это был замечательный человек с сильным характером; к тому же он обладал огромными техническими познаниями и, в частности, изобрел новый аппарат и все такое прочее; благодаря всем этим качествам он вошел в Экономический совет. Эти похвалы показались мне чрезмерными. Поэтому расхваливать начальство пустился в свою очередь и я. Вообще говоря, я не считал этих людей такими уж замечательными – не дурные и не хорошие, не мне было об этом судить; у меня своя работа, у них – своя; по существу мы ничем не отличались. Но тут я вдруг оторвал их от исполняемых функций и начал громоздить неумеренные хвалы. По правде говоря, это была не более чем проба: описать Ихе как энтузиаста, одного из тех администраторов нового типа, которые интересуются каждым случаем, как будто он уникален, и тем не менее никогда не теряют из вида целое; сказать о нем, что он дотошно проверяет отчеты и выслушивает всех с одинаковым вниманием, что он допоздна, куда позже положенного засиживается в своем кабинете, я никак не мог. Прежде всего это было неверно: он был груб, в общем-то рассеян и невнимателен; когда я попытался увязать с его личностью конкретные факты, получалось, что он ведет себя отнюдь не как образцовый чиновник (впрочем, в нашем кругу его критиковали открыто). Но я все же дошел до того, что признал за ним сплошные достоинства, его недостатки не шли в счет. Надлежало раскрыть его еще более неясные черты, которые относились бы только к нему и при этом подходили всем и каждому; вот я и заговорил о пунктуальности – это не имело значения, это его описывало.

После своей речи я снова заметил ее перед собой, она сидела на диване. Обхватив руками колени, покачивалась из стороны в сторону. «Ну что, уходим?» – спросила она. Она взглянула на меня, я подошел и сел рядом. «Когда вам будет угодно». Ее рука легла на платье ладонью вверх, широкой, плотной ладонью со сплющенными в контровом освещении пальцами, средний чуть набух под красным перстнем. Я захотел снять с нее этот перстень. Она слегка откинулась назад, по-прежнему глядя на меня, оперлась затылком о спинку дивана. Ее рука медленно поднялась к плечу, обогнула шею и расстегнула цепочку, на которой висела крохотная серебряная гирька. «У меня есть друг», – сказала она. Она уставилась на подвеску фальшивым, теплым взглядом, чуть раскачивая ее своим дыханием. «Тот парень, которого я у вас видел?» Она не шевельнула головой, не подала никакого знака, затем подняла глаза на мое лицо, его обегая, его касаясь, со своего рода удивлением, простейшим удивлением, которое, в свою очередь, почувствовал и я, как будто мы с ней в одно и то же мгновение заметили мое присутствие. «Я всего лишь выполняю свою работу, – сказала она. – Но стараюсь как могу. Вам не следует приходить сюда в рабочее время». – «Да». Ее глаза не оставляли меня. Она встала, и я, тоже встав, схватил ее за руки. Я сильно сжал ее. Она будто окаменела, такая окаменелость взывала к молоту. Внезапно ткань ее платья обрела у меня под пальцами телесность. Она стала чем-то странным, возбуждающей и гладкой поверхностью, своего рода черной плотью, которая скользила, льнула и не льнула, топорщилась. Именно в этот момент она преобразилась: клянусь, она стала другой. И я сам, я тоже стал другим. Ее распирало дыхание. В каждой части ее тела что-то изменилось. До сих пор, как бы странно это ни прозвучало, у нас было одно и то же тело, настоящее общее тело, неосязаемое и прозрачное. И это тело с потрясающей быстротой распалось надвое, рассосалось, а на его месте образовалась обжигающая толща, влажная и жадная, нечто стороннее, что не могло ничего видеть или узнать. Да, клянусь, я стал посторонним, и чем сильнее сжимал ее, тем сильнее чувствовал, что и она становится посторонней, ярящейся представить мне кого-то другого или что-то другое. Никто мне не поверит, но в это мгновение мы были разделены, мы чувствовали и вдыхали это разделение, мы его воплотили. Это было очевидно, наконец мы больше не касались друг друга.

Теперь нужно попытаться понять, что именно произошло вслед за этим. Она встала и повернула выключатель. Потом толкнула дверь. Чуть позже мы вышли. У себя дома, бросившись на кровать, я всем телом прижался к стене. Было очень холодно. В восемь часов или, быть может, после восьми постучала консьержка, принесшая поднос с ужином. К этому времени уже совсем стемнело. Несколько мгновений спустя в дверь постучали снова, так что я подумал, что это вторая попытка консьержки. Открыв, я наткнулся на поднос и заметил в коридоре тень пришельца. Сначала мне подумалось, что это приятель моей соседки, но, еще не повернув выключатель, я узнал Пьера Буккса. Его посещение казалось до крайности неприятным. С его стороны прийти в такой момент было безумием.

– Вы плохо себя чувствуете? – спросил он. – Я заглянул по-соседски; если вам мешаю, скажите.

Я дал ему усесться, а сам снова лег.

– В тот день я сказал вам неправду. Я не занимаюсь политикой. В былые времена один из моих друзей впутался в подобные дела, но я потерял его из виду. В настоящее время я связан с одним медицинским учреждением, работаю в должности подчиненной, но почетной.

Он говорил очень тихо; лампа в изголовье почти не давала света.

– Хоть и сам работаю в клинике, я тем не менее ищу хорошего доктора. И на данный момент устал. Похоже, меня донимает бессонница.

Я жестом дал понять, что не знал об этом. Он замолчал. Вокруг лампы кружило какое-то мелкое насекомое; до крайности внезапно оно рухнуло рядом со мной с такой весомостью, что меня пробила дрожь: тут я понял, до чего замерз.

– Не имею ни малейшего представления, что за люди живут в этом доме. Вероятно, такие же, как и повсюду. В связи с этим меня глубоко задело то, что вы сказали в прошлый раз. Я всех охотно вижу, у меня нет предпочтений. Вы сказали нечто очень и очень важное.

Я всматривался в него, ничего не отвечая. Затем одна мысль оформилась во мне с такой силой, что я, похоже, ее высказал. «Это официальная доктрина, – сказал я. – Впрочем, даже когда кого-то предпочитаешь, предпочитаешь кого угодно».

– А! – сказал он, – если вы принимаете эту максиму буквально! Что меня поражает, это ваша привязанность, даже больше: настоящее почитание властей. Вы выражаете это почитание каждым своим жестом. Мало того, вы чеканите его в формулу. Простите меня, на первый взгляд это кажется почти что угодничеством: так и подмывает сказать, что вы чиновник, что вы ищете повышения. Но не обижайтесь на эту мысль, я ее тут же отбросил. Я даже спрашиваю себя, не питают ли вас совершенно иные мысли, слишком уж вы много об этом говорите, слишком много размышляете, это так необычно.

Да, подумал я, я уже слышал эти слова.

– Хочу вам кое-что рассказать: у нас в госпитале уже пятнадцать лет служит один кассир; это очень порядочный и работящий парень, у него большая семья, но некоторые из его детей работают, так что в целом они живут в достатке. Этого кассира несколько раз удостаивали знаков отличия, но в силу каких-то нарушений он попал под подозрение и был вынужден вернуть все эти награды. После этого за ним тщательно наблюдали и убедились, что он ворует. Ну и вот, я прочел поданный его начальниками рапорт: его обвиняют не в воровстве, а в заговоре и саботаже.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Хочу поведать и еще одну историю. Все в той же клинике есть дежурный по палате, весьма недалекий, действительно простая душа. Он подметает, оказывает мелкие услуги, но все, что делает, он делает как попало. Естественно, платят ему совсем гроши. Заметьте, что это хороший парень, этакий мечтатель; тем не менее было бы уместнее освободить его от всех работ. Но знаете, почему его оставляют? Мне это объяснил сам директор: он все же приносит пользу.

– Это выдуманные истории, – внезапно откликнулся я. – Ненавижу подобную манеру выражаться. Впрочем, я плохо себя чувствую, мне кажется, я должен поспать.

Он встал и посмотрел на меня с сочувствующим видом.

– Действительно, вам, кажется, не по себе. Простите меня, мне не стоило заходить. Я видел, как вы поднимаетесь по лестнице с девушкой, которая живет на этом этаже. Мне показалось, что сегодня мое посещение будет вам не так неприятно. Кстати, я пришел как раз для того, чтобы спросить об этой девушке.

– Что?

– Я ее не знаю, знаю только, что она заведует маленькой фотостудией. У меня есть для нее некая специфическая работа. Вы психолог: могу ли я ей доверять?

– О чем это вы?

– Очень просто: не поможет ли она мне изготовить фальшивые удостоверения личности?

Я посмотрел на него.

– Отлично вас понимаю, – сказал я. – Вы пытаетесь раздразнить мой ум ошеломляющими историями. Но они меня не смущают. Хотите, чтобы я прокомментировал случай с вашим кассиром? Он оказался повинен в заговоре, поскольку нет ничего выше закона. Ведь все правонарушения суть заговоры против закона: ты хотел бы ему не подчиняться, но, поскольку это невозможно, приходится восставать против его законности. В былые времена можно было удовольствоваться кражей, теперь через кражу совершается бесконечно более тяжкое преступление, самое ужасное из всех, – и все же преступление, которое не реализуется, которое проваливается, от которого только и остается, что ничего не значащий след, воровство. Все это сплошное ребячество. И еще, почему вы напомнили то, что я сказал по поводу своих частных отношений, почему вслед за этим под смехотворным предлогом заговорили об этой девушке? Яснее некуда, все ваши речи – намеки. Поверьте, возможно, я брежу, но ваше вмешательство ни к чему не приведет: вы ничему меня не научите, вы выражаете только то, что думаю я, и когда говорите, то это говорю я, а не вы. Так что вам меня не смутить.

– Прошу меня простить, – сказал он, – это самое настоящее недоразумение. Напротив, я весьма вам симпатизирую.

– Дело не в симпатии. Впрочем, все это неважно. Я, возможно, как вы говорите, услужлив, но это слово меня не оскорбляет. По отношению к кому могу я быть услужлив? Напротив, я горд и независим, вот почему я услужлив. Вы, вы сами услужливы.

– Умоляю, успокойтесь. Если хотите, я немедленно уйду. Позвольте все же сказать еще пару слов. Не знаю, каким вам видится этот мир, вы выражаетесь весьма странным образом. Но имеется и другая точка зрения. Вы находите это общество совершенным. Почему? Для меня это всего-навсего некая несправедливая система, горстка людей против массы. Каждый день на дне общества класс без имени и без прав прирастает тысячами личностей, каковые в глазах государства перестают существовать и исходят как этакая плесень. Устранив, вычеркнув их, государство в дальнейшем может требовать, чтобы все, что существует, прославляло его и ему служило. В этом его лицемерие. В глубине своей оно коварно и лицемерно. Оно поставило себе на службу все, что ты только можешь сказать или сделать. Не найдется ни одной мысли, которая не несла бы на себе его мету. Таковы все правительства.

– Вы меня не удивляете, – сказал ему я. – И ничуть не шокируете. Вы – не более чем отжившая свое старая-престарая книга, ничего более. А теперь оставьте меня.

– Еще одно слово. Я уже говорил вам, вы мне симпатичны. Вы меня не знаете, но наши отношения примут, может статься, совсем другой оборот. Только что, когда я к вам зашел, я был намерен зачеркнуть свои предыдущие утверждения и отрицать, что занимаюсь политикой. Теперь вы видите, как все обернулось: мои слова решили по-иному. Я не скрываюсь.

– Да, – сказал я. – Кем вы можете быть? Самозванцем, шпионом, неудачником? Я слышу, как вы суетитесь рядом со мной словно муха. И все, что вы говорите, так топорно. К чему это: Я не скрываюсь? Вы вполне свободны конспирировать у всех на глазах, государство ничуть этим не омрачится. Вы просто-напросто усилите то, что, как вам кажется, рушите. Я не скрываюсь! Как будто вы могли бы себя скрыть! А теперь спокойной ночи; в конце концов я поверю, что вы и в самом деле меня навестили.

Он вышел в коридор, и я подождал пять, десять минут. Теперь я был совершенно спокоен. Ветер потихоньку потряхивал стекла. Была своя нежность и в самой ночи. Я несколько раз постучал в стену, но, как я того ни ждал, она не пришла. И мне пришлось задуматься, почему она не пришла и почему пришел он. Чуть позже, полностью проснувшись, я увидел, что в комнате все еще был свет: мои глаза остановились на чем-то по другую сторону от кровати, на пятне, которое слегка шевелилось. Это пятно было мне хорошо знакомо. В первый раз я увидел его у своих родителей спокойно устроившимся на простенке там, где стоял диван. Оно расположилось на стене в клинике, прямо передо мной, в том месте, которое прикрывала дверь, когда ее оставляли распахнутой настежь. Здесь оно возникло из-за протечки воды. У этого пятна была та особенность, что оно было пятном, и только. Оно ничего не представляло, не имело никакого цвета, и, не считая пропитавшей его пыли, ничто не наделяло его зримостью. Да и было ли оно зримым? Оно не существовало под обоями; оно не имело никакой формы, а напоминало что-то порченое, способное испачкать, но в то же время и по-своему чистое. Я долго его разглядывал, у меня не было никаких причин отрывать от него взгляд; будучи всего-навсего пятном, оно меня поглощало; оно никогда на меня не смотрело: именно это делало его вид незаконным. Я встал и на ощупь выбрался в коридор.

– Это вы? – сказал он.

Он был еще одет, но, должно быть, отдыхал, растянувшись в шезлонге. Комната оказалась просторной, намного больше, чем комнаты в моей квартире; она показалась мне почти пустой, без ковра и почти без мебели. Это была не бедность, а не знаю уж что того хуже, бедность через отказ от жизни, неопрятность без пыли и ветоши, гнусная нищета диспансеров и клиник без разбросанных где попало бумаг.

– Я подумал, – сказал он, – что это один из моих товарищей. – Он смотрел на меня, не предлагая сесть. – Он живет в этом доме, его зовут Дорт. Вы, может быть, его встречали?

– Почему вы испытываете ко мне симпатию?

– Уже очень поздно. Мне кажется, вам не стоило покидать постель. Хотите, я провожу вас обратно?

– Ответьте мне. Мой приход кажется вам ненормальным, но у меня есть причины не откладывать это на потом. Произносили вы, да или нет, эту фразу: «Вы мне симпатичны»?

– Да, действительно.

– Почему?

– Вам непонятно, мой дорогой? Не слишком ли большое значение придаете вы одному слову?

– Это формула вежливости?

– Если вам угодно, то да.

Я повернулся к нему спиной и шагнул в прихожую.

– Ну же, – крикнул он, – не уходите так. Почему вам было нужно задать этот вопрос?

– Ваша симпатия что-то для меня означает, что-то опасное. Вы схожи со мной и к тому же поверяете мне свои планы. Не обращая внимания, какое отвращение они у меня вызывают. Вы изъясняетесь самым что ни на есть неуместным, недопустимым образом. И притом обращаетесь ко мне. Почему ко мне? Вы отвечаете: из симпатии. Я хочу, чтобы вы честно объяснились по этому поводу.

– С удовольствием. Прежде всего, извините, но вы симпатичны мне только до какой-то степени. Я намеревался оставаться с вами в добрых отношениях, но это, кажется, ставит перед вашим рассудком слишком много проблем, и в конечном счете мы приходим к достаточно нелестным замечаниям.

– Почему вы не перестаете суетиться вокруг меня?

– Я не суечусь. Я даже не могу понять, что вы имеете в виду. Быть может, вы не отдаете себе отчета в странности своего поведения, в том, что в вашем случае присутствует определенная фантасмагория. Словом, вы склонны все усложнять и к тому же предельно чувствительны. Ваш способ существования вызвал у меня любопытство, вот и все.

– Мой способ существования… – сказал я, уставившись на него.

– Ваши манеры и слова подчас просто поразительны. Ну да ладно, уже два часа ночи. А вы тут, у меня. И почему? «Потому что вы мне симпатичны». Это очень странно, это блажь.

– В моем поведении нет ничего странного: почему вы поделились со мной своими планами?

– Позвольте, мне не кажется, что я чем-то с вами делился: что вы имеете в виду под планами?

– Я предпочитаю не возвращаться к формулировкам, которые меня ранят или смущают. Я бы предпочел их никогда не слышать.

– Смотрите-ка, какая чувствительность! Нормально ли это? У вас жар; возможно, это начало серьезной болезни. К тому же тут очень холодно. Возьмите это одеяло.

Я сел, и он передал мне свое одеяло.

– Я не болен. Я сохраняю полное хладнокровие.

Он смотрел на меня, пока я тщательно укрывался, затем, поднявшись, медленно прошелся по комнате.

– Почему вы говорите: я не болен? Похоже, болезнь вызывает у вас страх. В том, что вы больны или у вас лихорадка, нет ничего позорного. – Он добавил: – У этого самого Дорта, о котором я вам говорил, тоже бывают приступы лихорадки. Когда-то он заведовал гаражом, очень большим гаражом с множеством работников, с самым современным ремонтным оборудованием: он инженер, многому учился и прочел множество книг. А потом все пришло в упадок. Он оставил свое предприятие. В какие-то дни я даю ему лошадиные дозы хинина, но приступы переменчивы по своей интенсивности, то слабые, то неистовые. Вы никогда не принимали лекарств?

– Вы говорили, что страдаете от бессонницы?

– Ну да, бессонница… Просто я должен следить за своей кровью, у меня слишком ярая кровь: по ночам она неудержима в своем обращении, впадает в настоящее исступление, она – моя госпожа, потом она утихает; но я все равно провожу ночь без сна.

– А ваш друг разделяет ваши идеи?

– Оставим это… Эти проблемы со сном очень забавны. Много лет назад, в те времена, когда я должен был покинуть свой пост в госпитале, я несколько раз видел один и тот же сон. Мне снилось, что ранним утром, в неурочный час, я являюсь к какому-то судейскому чину. Естественно, прислуга не пускает меня в дом, к тому же я очень плохо одет. Тем не менее я попадаю внутрь и, как-то добравшись до дверей ванной, выкрикиваю: «Я виновен!» Кажется, я держу в руках палку. Судья, который в это время бреется, в полном изумлении оборачивается и от неожиданности произносит странную фразу: «Виновен? Что это такое? Я ни разу не видел виновного». Эта фраза, как я понимаю, неимоверно отягощает мой случай. Но все же это не более чем впечатление. Судья принимает меня хорошо, кормит и поит, помещает в самую красивую комнату; в конце концов он отсылает меня прочь. Начиная с этого момента, сон преследовал меня как кошмар, ибо шел по уже проторенному пути; и, так как он повторялся почти каждую ночь, я заранее знал во сне все, что вот-вот произойдет, так что у меня уже не оставалось сил на то, чтобы это увидеть. При каждом новом посещении судейского я знал, как он меня примет и почему так хорошо ко мне относится. Всевозможные знаки внимания, прекрасные трапезы, празднества – все это имело только одну цель: заставить меня отказаться от своего призыва к справедливости, заставить меня забыть слово «виновен»: это намерение читалось во всем. Но мне никак не удавалось расшифровать, что за этим стояло. Что это было, ловушка? Шанс на спасение? Быть может, они хотели увидеть, как я исчезаю, чтобы самим остаться в стороне от этого неприглядного дела? Или же дожидались сигнала или момента забвения с моей стороны, чтобы нанести мне удар и уничтожить? Эти сомнения изнуряли и к тому же ни к чему не вели, не мне было что-то решать. Сцены следовали друг за другом механически, приближалась развязка, предвещаемая знаками, которые не могли меня обмануть. Судьи становились все более угодливыми, они превращались в моих слуг, я был окружен почестями, ко мне относились с отвратительным уважением. Сверкали огни, звучала музыка, шел бал: в этот момент моя тревога достигла предела и внезапно я все понял. То, что я на протяжении дней искал у этих судей и чего нигде не находил, даже на этом балу, где собралась огромная толпа, это была…

– Что же?

– Прошу прощения, но я полагаю, что это была женщина. Я испытывал потребность в женщине. Но даже на том балу ее не было. Мир правосудия из-за этого удушлив. Оправдательный приговор мне сулило только присутствие женщины, но добиваться оправдания я мог лишь в тюрьмах, где женщин не было. В этом и состояло наказание.

– Этот сон выдает ваши безнравственные и развратные мысли. И еще, вы слишком много говорите. У меня такое впечатление, что и вы, вы тоже больны, вы не в своей тарелке.

– Я рассказал вам сон, каким он повторился несколько раз. Точнее говоря, сон разворачивался именно так, но развязка часто бывала другой. Хотите, я расскажу, как еще он заканчивался?

– Нет. Я понимаю ваши намеки. Но все эти разглагольствования с недомолвками слишком затянулись. Если за вашими загадками стоит моя соседка и наша с ней прогулка сегодня вечером, не утруждайте себя.

– Видите ли, Анри Зорге, я человек очень занятой, на мне лежит весомая ответственность. Я работаю день и ночь. Уверяю вас, что вы можете встречаться с кем сочтете нужным, мне до этого нет дела: меня это не интересует.

– Я знаю, вас интересует, что я делаю. Впрочем, вы ошибаетесь, это очень приличная девушка. Она с большой ответственностью заправляет своей мастерской и поддерживает мать, которая находится у нее на попечении. Я виделся с ней два или три раза, вот и все.

– Не стоит ли рассказать вам окончание этого сна?

– Какого сна?

– Да, дайте мне закончить. Я уже говорил вам, что работал ассистентом в одной клинике. И вот последний из моих судей оказался администратором этой клиники. И тут же, даже не узнав, что я мог бы сказать, – и как раз перед ним я почувствовал себя невинным и решил настоять на своей невиновности, – он привел меня в замешательство моими же предыдущими признаниями, он заткнул мне рот, не дал протестовать, поймав на слове с лицемерием, от которого мне стало плохо даже во сне. Я задыхался, меня тошнило: так вот что они скрывали, вот почему чествовали меня с такой невероятной услужливостью – все потому, что я признался, сам того не заметив; потому, что я говорил неосмотрительно и преждевременно, лишая себя права заговорить в тот единственный момент, который потребует от меня честных и правдивых слов. Как это было низко! Какая низость!

– Вас, стало быть, из этой клиники выгнали?

– Какая разница!

– Не думаете ли вы, – медленно проговорил я, – что можно встретить… например, женщину, на нее посмотреть, сблизиться с ней и мало-помалу почувствовать, как исчезает все то, что было с ней общего? Кто это тут? Нечто совсем другое. Это может быть только ловушка! На протяжении нескольких мгновений ты касаешься чего-то постороннего; поймите меня: ты этого касаешься. Тут не просто ощущение, это неоспоримо, это чудовищно ясно. Это может быть только искушение.

– Да. Не начинаете ли вы уставать? Если хотите, можете провести ночь в этом кресле. Я сейчас выключу свет.

Я смотрел, как он взял в углу одеяла, постелил одно на шезлонг, потом закутался в остальные до самого подбородка.

– Но, – сказал я, – вы-то спать не ложитесь? Мне лучше вернуться к себе.

Он уже погасил свет. Через несколько мгновений через окно без занавесок проник тускловатый свет.

– Вы действительно намерены просить эту девушку о работе такого рода? Я ее не знаю, я не знаю, кто она.

Теперь я говорил тихим голосом. Он не отвечал, но я чувствовал сквозь темноту, что он повернулся в мою сторону и внимательно меня слушает.

– Я знаю, – сказал я, – что все еще существуют организации, которые распространяют листовки против государства. Они проводят собрания и провоцируют беспорядки. Поостерегитесь, государство в курсе всего, и то, что случается, происходит с его согласия и по его наущению.

Он упрямо хранил молчание. Мне казалось, что я различаю, как поблескивают, словно глаза зверя, его глаза, и этот отблеск не выражал ничего, кроме встревоженного и испуганного присутствия.

– Не верю, чтобы вы меня выслеживали, – сказал я. – Я даже, в общем-то, вам доверяю. По крайней мере, до определенной степени, поскольку весьма настороженно отношусь к вашей личности. Впрочем, мое мнение о вас меняется. Часто вы меня раздражаете, своей изворотливостью вызываете у меня настоящую неловкость, и, однако же, я здесь. Странно, я даже подчас сомневаюсь, что вы существуете. Думаю, это из-за того, что вы больны.

– Вы согласитесь принять участие в одной из наших организаций, организовать ячейку в вашем отделе мэрии?

– Нет.

– Почему?

– Это противно моим взглядам.

– Могут ли ваши взгляды поставить вас на сторону системы, которая под предлогом освобождения подавляет, которая обрекает на несуществование тех, кто проскальзывает сквозь петли ее сетей?

– Я уже читал все это в листовках, это вздор: государство не подавляет, никто не подавляет сам себя. Истина в том, что все эти критические эскапады нашептывает вам сам закон: он в них нуждается, он вам за них признателен: иначе бы все остановилось.

– А те, кто вне закона, кто на дне?

– Что? – Я выждал мгновение; пусть и в самых общих чертах, я мог различить его лицо. – Я и в самом деле слышал разговоры об этом. Но вы безумец, – внезапно выпалил я. – Это история былых времен, просто-напросто их отголосок. Вы – книга, вы не существуете.

– Не говорите глупостей. Вы отлично знаете, что я сам вне закона. Вы сейчас боретесь за свой класс, ваш грандиозный класс, который объемлет в вашем мозгу все и вся. Вы поете дифирамбы вашей администрации и даже не замечаете, что, помимо вас, есть еще кое-что, но рано или поздно вы поскользнетесь.

– Никогда. Это невозможно. Включите свет.

Я зашевелился, он зажег свет.

– Почему вы обратились ко мне? Почему вам пришла в голову эта идея?

Он едва взглянул на меня и быстро проговорил:

– Не знаю, просто по ощущениям. Впрочем, мне хотелось бы скомпрометировать вашего отчима. А теперь идите спать.

Я поднялся. У дверей я попытался было сказать ему что-то, потом забыл, что именно, или запутался. Вернулся к себе и лег в постель.

III

Едва я вытянулся у себя в постели, как на меня навалилась усталость, близкая не столько ко сну, как к безвольной ясности. Да, смерть, сказал я себе. На следующий день Луиза увезла меня домой. Я вновь попал в свою старую комнату, и все тут же принялись приглядываться, пытаясь понять, вышел ли я из своей апатии. Что за абсурд! Я знал, что выйду из нее, как только захочу, поскольку я не спал. В ожидании я помалкивал. Однажды утром, когда еще никто не встал, ко мне в комнату спустилась Луиза. На ней было красное платье странного, темного и резкого оттенка. Опережая на пару шагов, она провела меня через комнату, потом другую, побольше, потом мы вышли в вестибюль. Я шел за ней следом, всматриваясь в странность этого красного цвета. В вестибюле она подтолкнула меня к лестнице, и мы стали медленно подниматься. На втором этаже открылся просторный холл, с двумя входами с каждой стороны; еще одна дверь виднелась в глубине. Луиза показала на одну из дверей, подошла ближе, еще раз на нее указала, скрытно и настойчиво уставившись на меня своими столь черными глазами – ах! донельзя древними глазами, которые, казалось, всегда смотрели на меня со смесью ожидания, упрека и приказания. Ее рука скользнула к дверной ручке, схватилась за нее. Я вглядывался в Луизу изо всех сил; за этим жестом стояло какое-то необычное намерение, невероятное напоминание, память о том, что я уже приходил сюда с нею однажды, что она уже когда-то смотрела на меня усталыми искрящимися глазами, пока ее рука тянулась к двери, так что я дрожал не только в настоящем, но и в прошлом – и, может быть, только в прошлом, так что пот, который, я чувствовал, тек у меня по коже, означал только другой, уже вошедший в поговорку пот, мертвую воду, что стекала и будет стекать с меня, снова и снова, до самого конца.

Она живо увлекла меня за собой, повела по еще одной лестнице. Втолкнула в какую-то комнату. Едва войдя, я пробудился, охваченный необыкновенным впечатлением холода, сырости, ветхости, впечатлением столь сильным, что я остался в растерянности и даже раздражении. Во всем этом было что-то чрезмерное, словно эти ветхость и сырость отделились от комнаты, дабы обрести зримость, стать более зримыми, чем стены, окно, плитка на полу. «Спустимся обратно, прежде чем мать встанет», – сказала Луиза. – «Это твоя комната? Почему ты живешь в таком месте?» – «Но я жила здесь всегда». Она встала рядом с большим портретом, одиноко возвышавшимся над столом. Позади виднелся старый гобелен с затертыми фигурами, поблекшими красками. Я подумал, что этим старьем, впрочем все еще довольно величественным, и объяснялось убожество комнаты.

– Не покажешь ли мне портрет?

С трудом приподняв, она отнесла его на кровать: настоящий монумент. Рама напоминала гранитную плиту, толстую и со всех сторон гладкую; давящая масса, чуть ли не до нелепости импозантная в сравнении с обрамленной ею фотографией обычных размеров. Я рассматривал длинное костистое лицо – оно мало что выражало, но глаза смотрели с ожесточенной пристальностью, поразительной на этом столь невыразительном лице. Чело-век долга, нет сомнений; казалось, лет сорока. Луиза поддерживала раму сзади, и одновременно с портретом я видел ее собственное лицо, в равной степени холодный и живой взгляд, в ревнивой спешке соскользнувший с верха рамы на изображение, словно для того, чтобы убедиться в их материальной тождественности. Тут я вспомнил обо всех остальных фотографиях, за которыми тоже было что поискать: все они, казалось, отсылали меня сегодня к этому лицу с ожесточенным взглядом, пронизывающими глазами.

Рама давила так тяжело, что мое бедро, казалось, то пылало, то обращалось в камень. Но стоило мне пошевелиться, как Луиза, не дав за нее взяться, поспешила унести портрет. Издалека, на своем постаменте, он смотрелся как настоящая икона. В комнату начинал проникать свет; она была довольно длинной, узкой, с, в общем-то, низким потолком; дневной свет преодолевал только полпути до стоявшей в глубине кровати, как раз до гобелена; далее полумрак образовывал что-то вроде алькова. В общем и целом все это походило на сейф.

– Это все та же комната, в которой ты жила, когда была маленькой, – заметил я. – Подойди, – сказал я ей, видя, что она застыла в неподвижности рядом с портретом. – Подойди же!

Я схватил ее руку, поднес себе ко лбу. Она коснулась его отнюдь не ласково, а грубо; у виска, наткнувшись на шрам, медленно прошлась по нему, скрупулезно обследуя отметины, затем принялась неистово его ощупывать, прослеживать с чуть ли не маниакальной настойчивостью.

– Почему ты опускаешь глаза? – сказал я, слегка ее отстранив. – Это тебе не идет. Сколько тебе было лет, когда я ушел из дома?

– Двенадцать.

– Двенадцать! Значит, ты швырнула в меня этот камень, когда тебе было двенадцать, – сказал я, указывая на свой висок.

Она покачала головой.

– Как это нет! Я рыл яму. Ты стояла с краю. Взяла камень, обломок кирпича, и бросила в меня, когда я выпрямился.

Она продолжала качать головой.

– Ты отлично знаешь, – сказала она, – что упал, когда был маленьким, мать не уследила за тобой.

– Мать? Да, мать. Послушай, это все-таки правда: когда мы были маленькими, я служил для тебя козлом отпущения, выполнял все твои капризы. И как раз здесь ты заставляла меня часами лежать на животе под кроватью, пока ты подметала, забрасывала меня пылью и мусором.

Она смотрела на меня со все более суровым видом, не улыбаясь этим сумасбродствам. Я с жаром взял ее за руку, поцеловал ее, надеясь смягчить. И действительно, мне показалось, что ее лицо расслабилось, по нему пробежало что-то вроде улыбки, затем оно вдруг, наоборот, скривилось, ужасно исказилось – я подумал, что она расплачется: секунду она пребывала в неподвижности, потом бросилась мне на шею, неистово меня обнимая. Этот поступок потряс меня. Она никогда не показывала мне свою привязанность иначе, нежели молчанием и деспотизмом. Я замер в удивлении, я испытывал чуть ли не ужас, я что-то пробормотал и, увидев, что она скрестила руки с таким же свирепым, как и до этого, видом, ощутил к ней смертельную ненависть.

– А теперь, – сказала она, – пора вниз.

Я забыл, что у меня затекла нога. На мгновение мне пришлось опереться на ее руку, и я бросил взгляд на гобелен. В самом деле старье: сильно потертое, расползается сама ткань. Мне взбрело в голову подойти и дунуть на шерстяное тканьё; тотчас меня окутали хлопья пыли, десятки крохотных мотыльков залепили глаза, я сплюнул.

– Что за гадость, – вскрикнул я, прикрывая лицо, – просто рассадник насекомых. – Я с отвращением подумал о тысячах личинок, молей, всевозможных тварей, кишащих внутри. – Как ты можешь хранить подобный хлам?

Она тоже опустила под этим облаком голову.

– Он очень старый, – тихо сказала она.

«Очень старый! Очень старый!» – и, повторяя эти слова, я внезапно увидел, как прямо у меня на глазах от стены отделяется и устремляется в комнату изображение огромного коня, вздыбившегося к небу, закусив в исступлении удила. Запрокинутая голова являла совершенно поразительное зрелище: свирепая морда с блуждающими глазами, которую, казалось, захлестнули гнев, страдание, ненависть; и эта невнятная ей самой ярость все более и более превращала ее в коня: он пылал, он кусался – и все это в пустоте. Образ и в самом деле был безумен и притом несоразмерен: он занимал весь передний план, только его и было видно, только морду я и мог отчетливо рассмотреть. Между тем в глубине заведомо крылось много других деталей, но там над красками, линиями, над самой тканью верх взял износ. Когда я отступал назад, ничего не делалось виднее; стоило подойти ближе, все и вовсе смешивалось. Застыв в полной неподвижности, я почувствовал, что позади этого лоскутного хаоса, едва его задевая, пробегает легкий отблеск; судя по всему, там что-то двигалось; изображение пребывало где-то позади, оно следило за мной, как следил за ним я. Что же это было такое? Разрушенная лестница? Колонны? Быть может, лежащее на ступенях тело? Ах! ложный, коварный образ, исчезнувший и нерушимый; ах! конечно же, нечто старое, преступно старое, мне хотелось его потрясти, его прорвать, и, чувствуя, как меня окутывает облако сырости и земли, я оказался накрыт явной слепотой всех этих существ, их безумным, шальным поведением, которое делало их проводниками жуткого, мертвого прошлого, дабы затянуть в самое что ни на есть мертвое, самое жуткое прошлое уже меня самого. Я смотрел на Луизу с настоящей ненавистью, она отчаянно цеплялась за мою руку, не хотела меня больше отпускать, удержав, не иначе, навсегда. Ах! девчонка, проклятая девчонка; и внезапно ко мне вернулись слова, которые сорвались у меня недавно, в ту секунду, когда она меня обнимала: «Я буду во всем тебе подчиняться». Я уже говорил это, я был в этом уверен. Это воспоминание тотчас же меня успокоило. По-прежнему ошеломленный, я смотрел на нее в упор. И услышал, как она шепчет: «Иди». Она открыла дверь. Я видел ее на лестнице, повернувшуюся в ожидании ко мне своим красным платьем. «Иди же, – сказала она, – иди скорее».

После полудня я ушел в сад. Обычно я отказывался туда выходить, запираясь у себя в комнате.

Было уже довольно жарко. Я присел на скамейку рядом с беседкой. Сад, такой скромный, был обнесен огромными стенами, оградой чрезмерной высоты, и та отбрасывала слишком много тени. А деревья? Слишком много деревьев, слишком разросшихся и могучих для такого маленького участка. А земля? Черная даже на поверхности, бесплодная, но черная, чего почти не скрывал гравий. Я сгреб щебенку: на самом деле земля не имела никакого цвета – ни серая, ни желтая, ни охристая, она тем не менее казалась такой черной, как будто из недр на поверхность в тусклом обличье целиком окаменевшей земли вышел слой, в котором вещи уже не могли даже гнить, а сохранялись навечно как навеки исчезнувшие. Я представил себе ту яму, которую выкопал некогда, вероятно, рядом с самым большим деревом: глубокую яму почти с меня ростом; я был в этой яме, она стояла у ее края, я видел ее ноги, руку; я уверен, она метила в меня. Почему? Что взбрело ей в голову?

– Ты правильно сделал, что вышел, – сказала мне мать. – Когда-то тебе очень нравился наш сад.

Я смотрел, как она медленно спускается, переступая со ступеньки на ступеньку: издалека она выглядела необычайно величественно, почти царственно; я вспомнил, что Луиза в разговоре всегда называла ее королевой.

– Он очень нравится мне и теперь, – сказал я.

Садясь на скамейку, она искоса бросила на меня беглый взгляд: ровно то, чего я не переносил. Я вполне нормально воспринимал, когда меня рассматривают, даже Луиза, но от матери я этого стерпеть не мог, я волновался, я терял самообладание; она же, из-за моего бросающегося в глаза смущения, осмеливалась наблюдать за мной лишь исподволь, с беспокойным и подозрительным видом, что усугубляло мою неловкость. Я слушал, как она рассказывает, что после моего ухода они обустроили пруд, его место отмечал небольшой, украшенный цветами холмик посреди аллеи. Во всем саду это было единственное хоть отчасти веселое место.

– Ты хорошо ладишь с сестрой?

– Да.

– Ну что ж, тем лучше. Она хорошая девочка, но у нее трудный характер. Она так замкнута. Когда вы вместе, она говорит с тобой, вы много разговариваете?

– Ну да, когда как.

– Я уважаю ее и, пожалуй, даже ею восхищаюсь. Но ты вряд ли представляешь, до чего она скрытна. Я уверена, что, когда ты заболел, она изымала все письма врача. Она хотела, чтобы, кроме нее, никто не знал о твоей болезни, и никому ничего не сказала, молчала до последнего. Она навещала тебя в клинике?

– Нет, не думаю, не помню.

– Она заявила, что навещала тебя и ты попросил помешать моим посещениям. Почему? Скорее именно она не хотела, чтобы мы встретились: из глупой ревности, чтобы лишний раз отодвинуть меня в сторону. Какой жуткий характер! Она никогда меня не любила, – внезапно прорвало ее. – Когда она была маленькой, я уверена… да, об этом трудно говорить, но я думаю, она меня ненавидела. Ей было три года, она меня уже ненавидела, царапала меня, залезала под стол, чтобы подобраться поближе и ударить. Сейчас ее отношение изменилось к лучшему. Но в какие-то дни, не замечал ли ты, она хмурится, чуть ли не морщится: она не разговаривает и, кажется, ничего не слышит. На самом деле она все слышит, от нее ничего не ускользает. Когда я вижу ее такой, степным кочевником, я ухожу, для меня это пытка.

Я услышал, как она всхлипывает. Ее слезы тоже выводили меня из себя. Я бы хотел избавить ее от них или видеть, как она плачет еще сильнее; Луиза никогда не пролила ни слезинки: из-за этого я сердился на них обеих. В это мгновение я внезапно кое-что вспомнил, одну сцену: я так глубоко ее позабыл, и она вернулась ко мне с такой силой, что мне показалось, будто я присутствую при ней прямо сейчас. Это произошло около четырех часов вечера. Я открыл дверь и увидел стоящую посреди комнаты Луизу, руки за спиной, чудовищно худую, худющий призрак пяти лет от роду, и, в нескольких шагах, угрожающая ей мать с занесенной в жесте досады и гнева рукой. Я видел это одну, две секунды; видел Луизу, с мрачным лицом, вопиюще худую и бесстрастную той бесстрастностью, что не знает возраста и пребывает вне времени, а прямо перед ней – поднятый кулак моей матери, величие моей матери, сведенное к угрозе, тоже жалобной, более бессильной перед этим клочком красной ткани, чем перед маской собственного преступления. Потом она меня заметила, заметила свой воздетый кулак; у нее по лицу пробежало выражение ужаса, какого я еще никогда не видел ни на одном лице, какое хотел бы никогда больше не видеть и какое, быть может, теперь отворачивало меня от ее лица, как она отворачивала от меня свое, позволяя нам лишь украдкой обмениваться подозрительными взглядами.

– Почему вы меня боитесь? – сказал я.

Я почувствовал, как ее глаза обращаются к моим. Очень красивые, казалось мне, глаза, глаза из других краев, бледные, холодновато-голубые, взыскующие света. Теперь же до меня доходило лишь их беспокойное, скупое движение.

– Почему ты так говоришь? Подчас я боюсь за тебя. Так и есть, ты нас пугаешь. Ты слишком одинок, ты так часто болеешь. А тут я узнаю, что ты провел несколько недель в клинике.

– Я не одинок, я живу так же, как все.

– За тобой нужно присматривать, ухаживать. Когда тебе станет лучше, может, поживешь какое-то время за городом?

– Не знаю… не думал об этом.

– Я беспокоюсь, не буду скрывать. Может быть, и зря; но сам посуди: ты ушел от нас так давно. Я мало что о тебе знаю. Из нового – только крохи, вырванные у твоей сестры. Зачастую я оставляю тебя одного, потому что у меня такое ощущение, будто мое присутствие… Да, я боюсь, что я лишняя, разве это не печально?

В ее голос снова просочились слезы, превращая его в нечто постыдное, старое, голос плакальщицы.

– Почему ты спросил, боюсь ли я тебя? Что навело тебя на эту мысль?

– Ничего, я ошибся.

Не глядя на нее, я протянул ей руку. Она нежно взяла ее, хотя и с некоторым смущением.

– У тебя красивая рука, – сказала она, – почти как у девушки.

Пока она говорила это, я услышал какой-то звук: рядом с самым кряжистым деревом, почти скрывшись за его стволом, виднелось красное пятно платья, неподвижное, будто упавшее с дерева, едва заметное и в то же время слишком зримое, словно, глядя на него, ты видел нечто лишнее. Я хотел было убрать руку, мать, ни о чем не догадываясь, пыталась ее удержать, гладила ее, успокаивала, но, в свою очередь поняв, кто там, она не просто меня отпустила, а поспешно оттолкнула.

– А, ты здесь, – сказала она. – Ты, значит, уже кончила работать?

Красная ткань слегка напряглась, сплавилась в холодное, невозмутимое виде́ние, которое не смогла бы отодвинуть или отстранить никакая угроза – быть может, потому, что оно и без того пребывало бесконечно в стороне.

– Сегодня суббота, – сказала Луиза. Она осталась рядом с деревом, не глядя ни на меня, ни на мою руку, с которой я не знал, что делать, как будто все это уже было стерто, раздавлено гранитом ее суждения.

– Ты водила его утром к себе в комнату?

– Да.

– Как погляжу, ему разрешено проникнуть в твое святилище. А почему вы выбрали подобный час?

– Потому что он меня об этом попросил – и для того, чтобы избежать кривотолков, если бы удалось не предать этот случай огласке.

– До чего же ты странная, – сказала мать смущенным и в то же время спокойным голосом. – Ты говоришь только то, что другие сказать постеснялись бы. Это гордыня, это чтобы смотреть на меня свысока? Впрочем, ты же все равно не говоришь правды.

– Я знала, – сказала Луиза, – ты будешь недовольна, что он туда возвращается.

– Почему? Вы вполне можете поступать, как вам нравится. Я уже давно смирилась с тем, как вы себя ведете. Вы всегда держались от меня в стороне. Унижения – да, я была достаточно близко от вас, чтобы им подвергаться. Я была вашей матерью только для того, чтобы меня можно было ранить, оскорбить. Вы заставили меня стыдиться; да, это правда: благодаря вам я узнала, что такое стыд. Но вы будете за это наказаны, я это чувствую, мы все вместе будем наказаны из-за озлобленности этой…

– Замолчи, – тихо сказала Луиза.

Я не хотел всего этого слушать. Мне показалось, что мать назвала ее паучихой. Это верно, когда она была помоложе, она походила на маленького красного паучка. Однажды я видел такого на самшите или, может быть, на ветке кипариса. Крохотный паучок, этакий прыщик; я очень долго наблюдал, изучал его: забравшись на влажный листик, он не шевелился, он, казалось, был не способен сплести даже самую крошечную паутинку; я счел его до крайности странным и даже красивым. В конце, желая к нему прикоснуться, я его раздавил.

– Все время секреты, – сказала мать, – и, по сути, что за секреты? Просто ерунда.

– Замолчи, ты распорядилась своей жизнью так, как хотела.

– Моя жизнь! Что вы можете сказать о моей жизни? Естественно, вы спешите меня осудить; вы ничего не знаете и судите со всем своим неведением, со всем бессердечием. А ты, ты считаешь себя выше других, только ты справедлива, верна, средоточие всех добродетелей.

– Замолчи, – тихо сказала Луиза.

– Ты не должна говорить: замолчи. Возможно, для тебя было бы лучше, чтобы я замолчала или забыла кое о чем. Нет, ты не средоточие всех добродетелей, отнюдь: говорю тебе это не со злобой, а с печалью, потому что это печально, у тебя плохой характер, в тебе есть что-то дурное, и то, что произошло наверху, – да, действительно, лучше замолчать. Но, по крайней мере сегодня, оставь своего брата в покое, с ним нужно быть бережнее. Что у тебя на уме? Что тебе нужно? Боюсь даже представить.

– Замолчи, – тихо сказала Луиза.

Красная ткань, вновь обретя зримость, с тихим звуком перебиралась от дерева к дереву. Странный звук, этот шорох ткани. Он влек меня за собой. Я встал, чтобы пойти следом.

– Ты уходишь, – робко сказала мать.

– Да, по-моему, пора вернуться в дом.

– Побудь еще чуть-чуть, буквально минутку. Я сожалею обо всех этих, таких неприятных, сценах, но не надо преувеличивать их значение. Луиза сходит с ума от гордыни, она такая необузданная. Когда ей говорят о ее плохом характере, она отвечает: «Я холодна и лицемерна», потому что однажды я упрекнула ее в лицемерии и холодности. Но она скорее как пламя. В сущности, я ее не понимаю. У нее представления маленькой девочки, только и всего. Она когда-нибудь говорит обо мне?

– Иногда.

– И наверху, как это получилось? Уже десять лет, как я туда не заходила. Ни я, ни кто-либо другой. Никто не имеет права туда проникнуть, даже кошки. Это ребячество, она как маньяк.

– Даже кошки?

– Да. Что ты на это скажешь? Я, пожалуй, расскажу тебе кое-что по этому поводу, историю, случившуюся два или три года назад. У нас тогда был великолепный кот. Ты же помнишь это, своего… в общем, кошек здесь всегда любили. В виде исключения – ибо, как правило, животные ее не любят – этот кот страстно привязался к Луизе; к ее неудовольствию следовал за ней по пятам; едва ее заметив, спускался со своего трона и устремлялся к ней. Она, как водится, не обращала на это ника-кого внимания. В один прекрасный день он исчез, и никто его больше не видел. Что с ним случилось? Его не украли, он никогда не уходил, не покидал дом, разве что выбирался иногда в сад. У меня нет доказательств, но…

– Ну?

– Я уверена, что, постоянно слоняясь за ней, ему удалось пробраться в ее комнату. Консьерж утверждает, что однажды ночью слышал жуткое мяуканье.

– Она убила его, – сказал я категорическим тоном.

– Что? Она тебе что-то сказала? Она говорила об этом коте?

– Вот что произошло. Однажды ночью она проснулась, почувствовав, что в комнате рядом с ней кто-то есть. Она не встала, не пошевелилась, хотя наверняка очень испугалась. Она не подумала ни об этом животном, ни о ком-то из домочадцев: как кто-то здешний мог проникнуть в ее всегда закрытую комнату, в эту пустынь? Она часами оставалась в полной неподвижности, чувствуя рядом с собой лишь присутствие кого-то, кто явился не обычным путем, кто явился в тени и как тень, кого она, может быть, ждала давным-давно. Кто это был? С кем, она думала, что провела эту ночь? Это предстояло разгадать. Утром она увидела кота и зарубила его топором.

– Это она тебе рассказала?

– Так все сложилось. Она мне так сказала.

Я вернулся к себе в комнату. К вечеру я тихонько приоткрыл дверь, я вслушивался в странный шум, шушуканье, словеса бумаги, когда та с осторожностью мнется и разрывается. Я скорчился в темноте. Шум прекратился, но что-то продолжало примериваться к тишине: шуршание ткани, слабый плеск воды или, скорее, приближение голоса, да, попытка, скромная и терпеливая, подобраться ближе к речи. В этом не было ничего тревожного, и если я испытывал легкое опасение, то, напротив, из-за того, что тут присутствовало нечто слишком спокойное, небывалое, настолько это умиротворяло, более мудрое, чем любая мудрость: рассказ, полный и завершенный, о всех событиях нескончаемого дня. Внезапно шум прервался, я заметил почти открытый рот, так же полуоткрытые глаза, еще блуждающие и неспособные видеть, – вплоть до момента, когда шум, полностью прекратившись, обратился в четкий, направленный на меня взгляд, столь же спокойный и столь же серьезный, как и шум, взгляд покладистый, сдержанный и с виду сердечный, но ничего более.

– Ну хорошо, – сказал он, не отводя руки от лампы. Потом выпрямился и встал.

Меня поразило, насколько он мал ростом. Он, должно быть, был на редкость силен, и даже его голова, широкая и массивная, показалась мне опасно крепкой. Он подошел, чуть подволакивая ногу.

– Извините, – сказал я, – я услышал шум и стал вслушиваться.

Он протянул мне руку.

– Да ничего, я сам виноват.

Я не выпрямлялся, я рассматривал эту совершенно белую руку, исполненную исключительного изящества и изысканности, если учесть, насколько брутальным был его облик.

– Когда мне предстоит работать вечером, я стараюсь поспать пару минут перед ужином.

Я снова посмотрел на него.

– Но, может быть…

– Нет, – сказал я, вставая, – я вас узнал.

– Ну хорошо, я счастлив вас видеть. – Он спокойно рассматривал меня. – Мы еще не встречались, на мой взгляд, вы хорошо выглядите.

– Да, спасибо, я чувствую себя лучше.

Мне показалось, что распахнулась другая дверь. Я поймал себя на мысли: вот так встреча! Как чудесно все складывается! И, словно эта мысль вырвалась наружу, быстро подошла Луиза и бросила на меня свирепый взгляд.

– Позавчера, – сказал он, – я имел разговор с Ихе. Не беспокойтесь: с вашим отпуском все в порядке.

– Ихе?

– Ну да, начальником вашего отдела.

– Да, спасибо.

– Я пришла отвести тебя на ужин, – сказала Луиза.

– Идите ужинать, – живо откликнулся он.

Я поел. Луиза ничего не говорила, не оставляла меня. После ужина она не стала убирать со стола, так что мать, войдя, увидела оставленные в беспорядке тарелки и приборы. «Луизы что, здесь нет?» Она заметила ее в глубине комнаты, та сидела на полу, на подушке, в свою очередь уставившись на маленький столик, поднос, грязные тарелки. Мать подошла к столу; Луиза поднялась и тоже к нему приблизилась. Я смотрел, как рядом друг с другом скользят их руки, мелькают, встречаются, не соприкасаясь. Луиза, унося поднос, вдруг как-то странно попятилась; она смотрела на дверь и, по мере того как та открывалась, не сдвигаясь с места, отстранялась, по-прежнему с подносом, окаменевшая.

– Вы уже поели? – спросил меня отчим. – Позволите остаться на несколько минут?

Он уселся, не замечая, казалось, необычного виде́ния, возникшего из черных глубин дома, которое держалось позади и вперилось в него с несгибаемостью металла.

– Посмотрите на них! – сказал он, указывая на двух кошек, которые разгуливали взад-вперед, то и дело встречаясь, растерянные и напуганные. Они, похоже, еще не вполне обжились здесь. Он приподнял меньшую, осмотрел перевязанную лапу и уткнулся носом в ее жуткий желтый мех. Но тут же скривился и, взяв за загривок, отставил подальше, к себе на колени, где кошка с трудом удержала равновесие. – Очень странно, – сказал он, поворачиваясь ко мне. – Их вымыли, обработали всевозможными средствами, даже пропустили через дезинфекционную камеру, но ничего не помогает, они все равно пахнут паленым. – И он наклонил голову, чтобы еще раз принюхаться к желтоватой шерсти. – Не знаю, чем в точности это пахнет: гарью, задохшимся пламенем. Невозможно уловить, так странно! Я подобрал их во время одного из наших осмотров, среди развалин сгоревшего здания. Вы никогда не бывали в таких домах? Что за вонь там внутри! Нечто тошнотворное, что я с трудом переношу. Можно подумать, что в такой куче углей… Но, кажется, нет – это всего лишь брожение огня, всевозможных обломков и отходов, которые коптятся в дыму. В любом случае это зараза.

Я услышал, как мать спрашивает, не опасно ли для здоровья задерживаться в подобных местах. Он рассмеялся негромким, скрытным смешком.

– Но мы же там никогда не задерживаемся! Во время осмотров, если мы заходим внутрь, то буквально на несколько секунд, а подчас довольствуемся тем, что обозреваем почерневшие фасады с улицы, так что будь там даже чума – она не успеет нас поразить.

– Однако ходят слухи об эпидемии.

– Действительно, об этом пишут газеты: с десяток подозрительных случаев. Но нужно читать между строк – это, скорее, административные случаи, повод покончить с грязью старых кварталов и подстегнуть отстающий район идти в ногу. Впрочем, этим занимаются специалисты, и даже эти зверьки прошли через лабораторию.

– А откуда берутся эти пожары? – вдруг спросил я.

– Пожары… Но вы же читаете газеты. Тут одна причина, там другая. Служба безопасности переживает непростые времена. В социальном отношении пожары представляют собой очень странное, очень сложное явление: это нечто древнее и коллективное. Когда видишь, как горит дом, всегда возникает ощущение, что это история из былых времен, что всполыхнуло старое чувство, старая злоба или, точнее, что это внезапно пробуждается и хочет вновь отбросить свой отсвет малый, позабытый осколок времен самых что ни на есть отдаленных. Посмотрите, насколько странен свет от пожаров: он светит и не освещает; он тушит сам себя; он чувствует, что незаконен, уязвим, невозможен. Отсюда его мучение, его ненависть. Если вдуматься, в этом есть что-то безумное. У нас пожары больше не в чести, но в былые времена столица не раз выгорала дотла. И смотрите, даже сегодня, если огонь охватывает какой-то участок, тут же стекаются тысячи зевак – кажется, что это зрелище их возбуждает, они словно опьянены им. А в результате к этому примешивается вредительство, вновь начинают коптить небо старые идеи. Но, по сути, это к добру; пусть нас прошибает пот, но это и идет нам на пользу, в конце концов сгорит как раз то, чему до́лжно сгореть.

Я полулежал, полусидел на диване: я знал, что слишком уж на него смотрю, слишком слушаю.

– Быть может, теперь нам стоит дать ему поспать, – сказала моя мать.

– Вы хотите спать?

– Нет.

– Я, когда говорю, отдыхаю, – сказал он с извиняющимся видом. – Когда я слишком устаю, мне нужно поговорить. На совете это стало предметом шуток. Если речь мне удается, сосед изучает мой цвет лица, заглядывает мне в глаза: ты, говорит он, слишком хорошо говоришь, хватит отдыхать. По сути, так и есть. Я либо говорю, либо сплю. В моей болтовне выходят наружу слишком сильные впечатления, накопившиеся за день, потом они ко мне возвращаются, потом снова уходят. В конечном счете они окончательно переходят к кому-то другому, они больше мне не принадлежат: я чувствую себя хорошо. А вы, вы не особенно разговорчивы?

Я всматривался в него, не отвечая.

– Во время наших инспекций я видел ваш район и даже, кажется, улицу.

– Она слишком вредна для здоровья, – сказала мать. – Он живет там в очень плохих условиях.

– Действительно, грязный, не слишком привлекательный район. Дома там сгорели бы в свое удовольствие. Вы не хотели бы перебраться в другое место?

– Вы проезжали мимо моего дома?

– Кажется, да. Вы же знаете, как передвигаются официальные кортежи: они нигде не задерживаются. Почему вы улыбаетесь?

– Да нет, просто так.

– Быть может, эти церемонии кажутся вам смешными? Но мы не можем без них обойтись. Видите ли, тут как тут газеты, фотографы, кинохроника. Все сопричастны, и с того момента, как все увидели, что мы на месте, развалины уже не совсем развалины, они становятся началом нового дома.

– Что вы имеете в виду?

– Хотя в общем вы правы: в этих манифестациях не обходится без комических подробностей. Как раз сегодня произошел забавный случай. На пути нашего следования, в начале улицы…, неподалеку от здания, которое нам предстояло осмотреть, мы заметили значительное скопление людей, оно выплеснулось на проезжую часть и затрудняло движение. Что это было такое? Не иначе, местные жители, прознав о нашем приезде, ожидали нас – из любопытства, страсти к церемониям или по каким-то другим причинам, – короче говоря, это было необычно и не слишком приятно. Вперед выступили представители служб охраны порядка; не спеша продвигались наши машины; один из коллег, который стоя смотрел по сторонам, закричал: «Да это же ярмарочное представление!» И действительно, люди столпились вокруг маленького уличного оркестра: там были борцы и, кажется, танцоры. В то же время кое-кто в толпе почувствовал что-то новое: они узнали наши машины, раздались крики, возгласы, зазвучали патриотические песни. Вы же знаете, каковы у нас толпы, они любят жизнь, любят зрелища – чудо, а не толпа! К сожалению, предписания строги. Службы охраны порядка вмешались, следуя своим методам, полицейские хотели очистить площадь, но их было слишком мало, им сопротивлялись, они потеряли терпение, раздались свистки. Похоже, вспыхнула потасовка, доносились крики, брань. Наконец, после того как мы прождали в машинах около часа, вновь воцарилось спокойствие, и церемония могла разворачиваться по всем правилам.

– И что в этом комичного? Чем именно может рассмешить этот случай?

– В самом деле, это, может быть, не так уж и комично, – сказал он, глядя на меня с серьезным видом. Меня пронзила эта серьезность. Я был уверен, что этот, такой значительный, человек меня понимает, более того – что он принимает меня всерьез.

– Мне показалось, вы немного хромаете, – сказал я.

– Старая история! Всего-навсего слегка назойливый ревматизм.

– Хочу вам сказать, что нахожу это сегодняшнее происшествие из ряда вон выходящим. Да, я понимаю, почему вы рассказали о нем как о чем-то забавном. Вы должны были рассеять толпу, прогнать людей, остаться в одиночестве: никто не имеет права присутствовать на ваших церемониях, хотя они и вершатся для всех. Это странно, но именно так проявляется вся глубина закона: нужно, чтобы каждый устранился, не был там лично, только в общем, незримым, как, например, в кино, образом. А вы сами? Вы прихо́дите, но для чего? Это официальный жест, простая аллегория, это почетно. Еще до вас кто-то, явившись обследовать развалины, уже начал возводить новое строение, превратил эти рухнувшие обломки в материалы для реконструкции. И даже поджигатели, просто потому, что смотрели, как горит здание, уже загасили огонь и восстановили дом. Вот почему газеты могут сколько угодно публиковать статьи, но, по сути, говорить о пожаре невозможно: настоящего бедствия никогда не было – как, тем более, и развалин. Такова истина.

– Я и не подозревал, что вы рассуждаете с такой легкостью. Ваши наблюдения понравились бы одному из моих коллег, он не преминул бы задать вам свой излюбленный вопрос: «Ну а сегодня что за муха?» Муха – это слишком сильное или слишком тонкое рассуждение, это дух истины и глубины, когда он воспаряет и пытается отделиться от своего движения: он жужжит, слышно, как он вибрирует. Видите, вот и еще одна аллегория.

Я знал, что рассуждаю со смехотворным жаром, я продолжал гореть – что с того. Я чувствовал, что даже если он и находит меня несколько смешным, он меня одобряет. В его манере говорить присутствовала столь совершенная доброжелательность, его тон был настолько спокоен и точен, что все, что бы он ни говорил, меня поддерживало.

– О ком это вы?

– Вам, наверное, случалось слышать о таком человеке, как Этьен Агров? Достойнейший муж с отличным послужным списком; он заведует Архивным кабинетом, и через его руки проходят все важные отчеты. К несчастью, это уже весьма пожилой господин, он почти ослеп, но всегда все знает. А также – всегда все забывает: по правде говоря, его отдел является предметом суровой критики.

– Почему он говорит о мухе?

– Недоброжелатели называют его отдел Мушиным отделением, подразумевая вульгарную остро́ту. Но когда знаешь этого человека, низенького, худого, не слишком ухоженного, когда представляешь, как он вышагивает вкривь и вкось, настолько он близорук, натыкаясь на стулья в поисках кого-нибудь, у кого мог бы спросить своим пронзительным голоском: «Ну а сегодня, вы ее нашли, эту муху?» – это словечко смешит, ибо он сам и есть… муха.

Он выложил все это со странным, почти бесстыдным добродушием. Контрастируя со всем, что в его личности было жесткого, властного и даже беспощадного, подобная безграничная благожелательность начинала в конце концов смущать; от нее меня словно пробрала дрожь. Он встал, прихватив своих кошек; я увидел, что одет он по-домашнему. Стоя передо мною секунду, другую, он смотрел на меня с нейтральным, почти мертвенным видом, одновременно и таким приветливым, и таким странным, что я самым постыдным образом потерялся. Хотя он не протянул мне руку, я схватил ее и пробормотал:

– Я испытываю к вам только симпатию и доверие. Такое не принято говорить, но я уверен, что вы понимаете мою мысль.

– Благодарю вас, я вас очень хорошо понимаю.

Он продолжал меня рассматривать с тем же нейтральным, угасшим видом.

– На службе, – сказал он, – вы всем довольны? Вам не на что жаловаться?

Я наконец отпустил его руку.

– Нет, не на что.

– А теперь отдыхайте. Держите, – доба-вил он, неожиданно наклоняясь и подсовывая мне под нос желтоватую шерсть, – принюхайтесь-ка к этому запаху.

Поначалу я уловил только легкий душок мокрого зверька и из любезности кивнул в знак согласия. Но когда он ушел, когда все меня оставили, стоило мне выключить свет, как я начал подозревать, что можно было учуять и что-то еще. Запах подступал медленно, я вдыхал его с дивана, со своего рукава, потом он отступил. В какой-то момент он замер в неподвижности – монументальный, выжидающий, – в темноте, в нескольких шагах от моего лица: я угадывал его там, тщетно я глубоко вдыхал воздух, запах не приближался, он меня в некотором роде наблюдал, собравшись в единую точку, и стерег меня оттуда, как это мо-жет делать запах: скрытным, нечистоплотным образом. На протяжении части ночи он так и оставался передо мной, на расстоянии; и пусть я в раздражении решал больше не обращать на него внимания, он все равно не приближался, а коварно давался обонянию как запах, который не дает себя вдохнуть, низменный, неприметный и горделивый запах, похоронный душок, где-то там, всегда где-то за, со слабым лекарственным привкусом.

Утром я безо всякого удовольствия обдумал вчерашний вечер. Я заметил, что на протяжении всей ночи считал правдоподобной версию, что он подволакивает ногу вследствие удара топором, который я нанес ему, когда был моложе. Просто пришедшая ночью идея, так как он хромал, как говорили газеты, будучи довольно тяжело ранен в бедро во время покушения. И тем не менее мое объяснение показалось мне верным и доставило удовольствие. Меня захватила другая мысль: почему Луиза согласилась работать с ним, служить на дому его секретаршей? Почему, вместо того чтобы уйти, внедрилась в этот самый дом, причем до такой степени, что, если бы ее по той или иной причине от него отстранили, она не преминула бы прорыть туда нору, чтобы тайком вернуться, и продолжала бы в подземной темноте свою неустанную крысиную работу? Она его ненавидела, это было видно, сквозило во всем, – и в то же время никуда не делась та сцена былых времен, которую я никогда не забывал, хотя смог забыть другую, со своей матерью: в один прекрасный день он посадил ее к себе на колени, он гладил ее лицо, целовал руку, а она не царапалась, не отбивалась; она как-то по-особому, пристально и безмолвно, в него всматривалась, хотя ей было уже двенадцать, хотя она никогда не была девчушкой, которую можно без опаски посадить к себе на колени, а в этом возрасте – тем более; и она смотрела на него, возможно, без нежности, но и без гнева, с серьезным, углубленным видом. Увидев меня, она не пошевелилась, он довольно быстро спустил ее на землю, нежно прикоснувшись перед этим к волосам. Я повернулся к ним спиной, я был напуган, растерян: в тот момент, несомненно, удар топором доставил бы мне удовольствие, а что до нее, я бы охотно ее задушил. Но даже и после этого случая она продолжала надо мною властвовать. Она не выказала ни смущения, ни попыток потворствовать мне, чтобы я ее простил. Напротив, пренебрегала, казалось, мною еще больше и даже меня ненавидела, словно только я один и был во всем виноват. Как раз спустя какое-то время она и швырнула в меня тем кирпичом, дабы меня наказать, – она, та, что согласилась, чтобы ее целовали и ласкали.

Как-то к вечеру меня решили отправить на прогулку. «Минут на пятнадцать, не больше», – наказала мне мать. Улица оказалась почти пустой, было очень жарко. Вместо того чтобы направиться в парк, мы пошли в сторону большого бульвара. Луиза крепко сжала мне руку, потом отпустила и побежала впе-ред. Я увидел, как она скользнула к витрине какого-то магазина. По стеклу текла вода, стекала беспокойными слоями, сочась отовсюду, так что казалось, будто она истекает наружу, мало-помалу подменяя солидную прозрачность стекла переменчивой и беспокойной прозрачностью воды. Через открытую дверь я вдыхал холодный запах, душок сырости и земли, чреватый удушающим изобилием.

Нас подхватило такси, мимо чередой потянулись дома, все время одни и те же, а подчас, когда машина останавливалась, перед нами мелькали свободные блестящие платья, фигуры и лица с длинными блестящими волосами – едва исчезнув, все это тут же возвращалось. «Мы спешим», – сказала Луиза, постучав по стеклу. От нее опять исходил тот же холодный аромат, тот же запах земли из подвальных окон; ее платье снова было блеклым, и сама она словно постарела, погрузилась в исходящее из глубин земли чувство. Мы вышли, и сразу за главными воротами я остановился, чтобы осмотреть безмолвную безграничность, не пустыню, а, напротив, беспредельную протяженность конструкций, каменных верениц. Никакой пустоты. Ни одного закоулка без мрамора, ни метра земли, который бы не был прикрыт и застроен, словно всем, кто приходил сюда, был дан один и тот же наказ: строить, строить, возводить, громоздить цоколь на цоколь, – так что в результате сложилось чудовищное переплетение построек; и при всем том это была пустыня, но пустыня, которая боялась самое себя, самое себя ненавидела и, появляясь, в отвратительной форме призрачных конструкций гнусно пыталась вывести из-под земли призванный длиться вечно город ям, подвалов и могил. Мы шли по главной аллее. По сторонам от нее цвели цветы; редкие из них успели поблекнуть или засохнуть; повсюду царил один и тот же запах: запах свеч, перелопаченной земли и застойной воды. Мне хотелось задержаться, но Луиза, теперь уже совсем близкая к цели, к которой она доселе неуклонно приближалась, множа зигзаги, по дуге бесконечного круга, могла уже лишь мчаться к ней напрямую, цель притягивала ее почти ощутимым образом, заставляла стремиться вперед, не глядя вокруг себя, не позволяла отвлекаться на мелкие изгибы дороги. Мы проходили над холмиками, перешагивали через чаши и вазы, держась позади колонн. Я почувствовал, как ее рука судорожно сжимает мою, начинало казаться, будто она тянет меня к земле, хочет перенести в мою руку и на мое тело свой пот, а ее жизнь, пробегая вдоль газона, мешкая перед расщелинами, уже ушла на три четверти в землю.

Когда мы подошли к ограде и через открытые ворота стала видна аллея с двумя огромными кипарисами, а в нескольких метрах далее две могилы, одна – в виде небольшого, кичливого дворца в скульптурном узорочье, с манерными, утонченными колоннами, слишком яркими витражами; другая – тяжелая и массивная, своего рода приземистая башня, придавленная сверху гигантской аллегорической фигурой, я не испытал ни малейшего удивления. Я знал, что уже приходил с ней сюда под схожим солнцем, уже встречал ее в том же платье, с подобранными волосами, оскорбляющую солнце своей неприкаянностью. И когда мы проходили мимо самшитов, держа путь к двум монументам, один – блистающий легким замогильным кокетством, юный, милый, почти что счастливый, как будто смерть была здесь исключительно женственной и попыталась продлить прелести, грезы и даже измены и преступления под видом смеющейся мысли и выпестовавшего их в полной веселости сердца; другой – в обнаженности мужской гордыни, беспрестанно созидаемый из глубин черной, неупокоенной пустоты, сожаление, монумент обвинения, глухое и немое злопамятство в камне; подходя к этой медленно вознесенной к дневному свету безумием и терпением паре, я знал, что Луиза, отвергая любое примирение между двумя версиями прошлого, готова с ненавистью попрать манерную, украшенную кольцами руку, любезно протянутую к ней из-под земли, и может проявить жалость разве что к темной, полной ужаса и проклинаемой стороне смерти.

Она достала ключ, отперла дверь. Спустилась по трем пролетам лестницы, я – следом за ней. Из-за темноты я спотыкался. Я ничего не видел. Еще по-настоящему не стемнело, но я ничего не различал. Даже ее, я не видел даже ее. Шел медленно, чуть вытянув вперед руку; я надеялся найти ее рядом с кенотафом, а тот – в глубине склепа. Я сделал еще несколько шагов, попытался заметить ее в этом полусвете, но передо мной – ничего; рядом со мной – ничего. Я позвал ее, прошептал ее имя и почувствовал, как оно тает у меня во рту, становится анонимным, исчезает, и я ничего не сказал. И, охваченный странным предчувствием, подумал: она убила себя, она сейчас себя убивает, это не может кончиться по-другому; и, нечто особое, я задрожал, но задрожать меня заставили не только страх или ужас, но и желание. В этот момент, подавшись назад, я увидел ее и просто окаменел. Она стояла в трех шагах от меня, утонув в стене, замерев в какой-то нише, закостеневшая, руки прижаты к телу, у ног тяжелый пакет. Ее лицо, так часто темное, было белым-бело, глаза не отрывались от меня; на этом лице ни содрогания, ни признаков жизни; и тем не менее глаза смотрели на меня, но настолько необычным, настолько леденящим образом, что я почувствовал: не они, но, за ними, кто-то меня разглядывал, кто-то, а быть может – ничто.

Я не приблизился, не отшатнулся, просто стоял – и ничего более. Внезапно увидел, как тяжело и нескладно шевелится ее рот. «Встань на колени», – сказала она. Я обернулся, мне казалось, что этот голос принадлежит кому-то другому, у меня за спиной. Из-за этого движения я ясно увидел весь склеп: низкое помещение, узкое и длинное, без кенотафа, без надгробной плиты, пустая комната, простая гробница, чистая и холодная – и пустая. «Встань на колени», – сказала она. Я встал на колени, я начинал задыхаться, приник лицом к камню. В этой пустоте я испытывал нечто вроде ненависти к своему дыханию, я не принимал его, я его отвергал, я больше не дышал, и дышать меня заставляла сама пустота; я задыхался, и удушающая пустота наполняла меня более тяжелой, более полной, более давящей субстанцией, нежели я сам. «Ложись», – сказала она. Я распростерся на полу. Я слышал звук ее шагов, шорох платья, близящийся и колеблющийся. Затем она скомкала какую-то бумагу, та упала на землю. Теперь она стояла совсем рядом, почти надо мною, и, в свою очередь, побелело уже мое лицо, глаза остановились на ней и в нее вглядывались, не они, но, за ними, кто-то ее разглядывал, кто-то, а быть может – ничто. Я услышал, как она быстро шепчет: «Пока я буду жить, будете жить вы и будет жить смерть. Пока у меня будет дыхание, будете дышать вы и будет дышать справедливость. Пока у меня будет мысль, ум будет злопамятством и местью. А теперь клянусь: там, где была несправедливая смерть, будет смерть справедливая; там, где кровь сделалась преступлением в беззаконии, кровь сделается преступлением в наказание; и да станет лучшее тьмой, чтобы худшему недостало света».

Я слышал этот неистовый, низкий голос потому, что его уже слышал; и слова, пенящиеся у нее на устах и, как пена, смачивающие уголки губ, стекающие, становясь потом и водой, – я их уже слышал. Внезапно я вновь обрел дыхание, выпрямился. Я отчетливо ее видел: она приближалась, она нагибалась. На секунду-другую осталась склоненной надо мной, и я увидел, как она теребит огромный пук цветов, кругом поплыл тот самый запах, которым я дышал ночью, запах земли и застойной воды; она разбросала цветы, еще сильнее нагнулась и, склонив голову и развязав шарф, разметала волосы, так что те потекли, пролились, меня задевая, меня касаясь и погребая в более черной и мертвой массе, нежели земля в саду. Я испытал чувство, которому нет имени. Я обонял эти волосы. Я видел, как к ним приближаются ее руки, как туда погружается острие белого лезвия: я услышал, как раскрылись и впились ножницы. И что произошло?

Я заметил ее, и она, она тоже бежала. Я свернул на поперечную дорожку, потом на другую; чувствуя, что она догоняет, я оставил аллею и повернул было к камням и колоннам, но она за секунду настигла меня. Мы, тяжело дыша, замерли. Подняв глаза, я увидел ее свободно рассыпавшиеся по плечам красивой, нетронутой пеленой волосы. Не знаю, что она прочла у меня во взгляде. Ее глаза наполнились пеплом, что-то оборвалось, и она ударила меня по лицу: оплеуха разбила мне рот. Ей пришлось достать платок, и, пока мы спешили к выходу, она промакивала мне кровоточащую губу.

«Вы откуда? – спросила мать. – Куда вы ходили?» Луиза отвела меня в мою комнату. «Что вы делали? Вас не было почти два часа. Что случилось?» Она посмотрела на Луизу, посмотрела на меня. «Взгляни на брата, он совершенно измучен. – У него был приступ удушья. Ему нужно было отлежаться». Моя мать с подозрительным видом подошла ко мне поближе, я приложил пальцы к губе. «Но что у тебя со ртом? Ты упал? Он распух и раздулся. Это от удара». Она повернулась к Луизе; та, неподвижная, немая, смотрела на нее блестящими и злыми, слишком блестящими глазами. «Ты лжешь, – вскричала мать, – я уверена, что ты лжешь». Луиза отстранилась, сняла шарф и, встряхнув головой, пошла к зеркалу. «Да, я лгу», – сказала она. Ее волосы рассыпались, она их причесала: они были нетронуты. «Но какая дерзкая дочь, какая наглость!» – И мать с силой ударила стулом по паркету. Луиза, с шарфом в руке, оторвалась от зеркала; проходя мимо, она бросила мне глубокий заговорщицкий взгляд. «Оставайся здесь, приказываю тебе остаться!»

Вечером у меня поднялся небольшой жар, я провел странную, беспокойную ночь. Утром поднялся к Луизе и сказал, что не могу больше оставаться дома.

– Я одеваюсь, – сказала она. – Пойду искать машину.

IV

Туман постепенно рассеивался. Я не мог понять, почему с таким трудом узнаю свою квартиру. Из-за того, что все было таким обезличенным? К себе ли я вернулся? Из окна виднелись проступающие сквозь туман деревья, в них не было нюансов, слишком все напоказ, они утомляли меня так, как если бы кричали. Чуть далее, еще скрытые туманом, высились, как я знал, дома́; я их почти не различал, но они были там, похожие на мой, возможно чуть иные – какая важность! – все равно дома́.

Я быстро задернул занавески, и, как всякий раз, произошло легкое завихрение, сулящее мне надежду: что-то пыталось изгладиться, словно я понемногу утрачивал способность видеть сзади, словно мой затылок, плечи слепли, соглашаясь передохнуть. Я переждал мгновение-другое. Что за глупость! Снова повсюду был свет, вкрадчивый, мутный, он был мне виден, он выставлял себя напоказ. Возможно, это было к лучшему: другой, невидимой белизны свет струился в приторной прозрачности и показывал все, показывал даже самого себя, я видел, как он работает, мне подумалось, что он нападет на вещи, что он их затопит, что в конце концов найдется место беспорядку. Я переждал мгновение-другое. Что за глупость! Ни темноты, ни беспорядка, все было на своем месте, ясно как днем. Я вновь лег. Луиза, несмотря на полумрак, все еще читала. В ярости я вырвал у нее книгу, разорвал ее – все эти страницы, страницы, все эти тома. Я швырнул книгу в угол.

– Извини, – сказал я, отворачиваясь к стене.

Чуть погодя снаружи, может быть из соседней квартиры, стала доноситься приглушенная музыка. Она потихоньку подбиралась ко мне, ничего не выражала; мало-помалу ускользая куда-то дальше, переходила с места на место, из одного мира в другой, неуловимая и печальная. Потом внезапно громыхнула для всех и каждого. Как я не узнал ее раньше? Должно быть, был объявлен национальный траур, и похоронный марш искал каждого из нас, в домах, на улицах, приобщая к общей печали, когда боль обретала смысл для всех и становилась праздником, погребальным, но все-таки праздником. Музыка эта, медленная и торжественная, всегда уносила меня за собой. Мне виделся огромный, возвышающийся над толпой катафалк, там, опять же, поднимался туман, проходила армия, шли делегации; на примыкающих проспектах ритм марша издалека слушали тысячи прижавшихся друг к другу людей. Да, несомненно, я был там, я не мог отличить себя от них; мое лицо, поднятое, как и у них, к монументу, было лишь одним из тысяч: оно было не в счет, и, однако, в счет было; это и казалось поразительным – оно шло в счет даже в отсутствие; я являлся частью кортежа, был охвачен удушающей массой и не мог пошевелиться, не мог найти опору. Я услышал, как на фоне неба поднимается звук единственной ноты, далекий, нескончаемый. Слышал ли я его? Не свою ли собственную печаль видел на окружающих лицах? А они, не были ли они печальны из-за моей бледности, моей усталости? Зазвучали краткие призывы. Я задрожал; я был неподвижен и плыл: что-то высвободилось у меня в груди. Я отчетливо видел, как истираются лица, становятся белыми, как мел, и грязными; мне в рот ударила волна. Пока меня рвало, я говорил себе, что моя рвота тоже выражает их печаль, что каждый готов почувствовать, что его рвет вместе со мной, и из-за общности этого чувства мой обморок не имеет никакого значения.

Луиза, вытерев мне лицо, на какое-то мгновение осталась стоять с испариной на лбу. Я чувствовал себя хорошо, но теперь уже она пребывала в растерянности; она тоже оказалась причастна к моей тошноте, ничто не прошло даром. Она вышла на кухню, принесла воды и меня обмыла. Музыка прекратилась. Кто-то произносил длинные монотонные фразы. Я подозревал, что Луиза ничего не поняла в этом инциденте: она объясняла мою тошноту на свой лад, считая, должно быть, меня больным или потрясенным ночным бегством, но все это не играло никакой роли. Как бы там ни было, она ее, к несчастью, объясняла.

Несколькими неделями ранее я бы испугался недомолвок. Теперь они доставляли мне мгновение передышки: всего мгновение, один краткий миг. Даже глядя на Луизу и заставляя себя думать, что это не Луиза, а, например, медсестра, я не мог забыть, насколько поверхностна эта разница: для меня она была сиделкой, заботилась обо мне, ничего больше. (Впрочем, я не верил во всю эту ерунду.) Надо бы, думал я, замедлить проносящийся сквозь меня с небывалой скоростью поток отражений: все происходит слишком быстро, мчится, словно я должен действовать все быстрее и быстрее, и не только я, но и другие, вещи и даже пыль; все настолько ясно; эти отражения, все эти тысячи бесконечно малых и отличных друг от друга потрясений никогда не смешиваются. Всю ночь напролет я слышал, как дребезжат стекла; это было нейтральное, все более быстрое, все более близкое к слому содрогание, а теперь это дрожащее стекло – уже я сам. Я смотрел на Луизу, я хотел бы заговорить с ней, но все это было так странно: я спрашивал себя, не говорю ли с ней как раз в этот момент. Она рассеянно оглядывала комнату; то, что видела она, видел и я; она, как и я, замерла перед стеной, перед, как и я, пятном на стене; то, что она обдумывала, тоже располагалось на стене или где-то еще, в городе, может быть, у моих родителей. Да, она наверняка думала о матери, она ждала телефонного звонка, да неважно чего; тут не было ничего таинственного, ей только и нужно было сказать об этом, чтобы я имел какое-то представление. Разве мы могли бы понимать друг друга, если бы я сначала так или иначе с ней не заговорил? Я говорил с ней, это было видно хотя бы по тому, как она держалась рядом со мной, в той же комнате, с теми же мыслями. Отсюда рождался гул, глухая, бесконечно тянущаяся нота, которая обращалась к ней и позволяла нам быть вместе.

Этот звук, мне хотелось его, только его и слушать. Он падал с регулярностью колокольного боя, совсем рядом со мной, совсем вдалеке. Я выбежал в коридор: он был там и даже увлек за собой Луизу, которая смотрела на меня, стоя перед дверью. Я, значит, был прав? Он был столь же близок, как и мой голос, и, вероятно, в мире не было места, где я не мог бы его, как и свой голос, услышать. Только я никогда не смолкал. Луиза взяла меня за плечо, тихо отвела обратно. Что она подумала? Что я все еще болен, что хотел сбежать? Как только это пришло ей в голову, у меня имелось доказательство, что она меня услышала и слушает: из меня струилось что-то, что я не мог остановить, хозяином чего я был, не будучи вполне его хозяином. Вот почему я подозревал, что говорю, хотя на самом деле этого не слышал: по большей части я с легкостью отличал одно от другого, подчас мне казалось, что слова выходят сами по себе, я отпускал их, чтобы передохнуть. По сути, я имел на это полное право. Во всем этом не было ничего нового. Это даже было настолько в порядке вещей, что объяснялось уже просто тем, что так было, а так было все время, так что все постоянно находило себе объяснение.

Среди ночи я снова начал задыхаться. Луиза поспешно выбежала на поиски помощи. Я увидел, как они вместе входят и, за застекленной дверью, под лампой, стоят лицом к лицу. Я спокойно рассматривал его, скованного и смущенного.

– Ожидал, что вас увижу, – сказал я, – но не в подобный час. Луизе не стоило вас беспокоить.

– Луизе?

– Да, это моя сестра.

Он слегка повернулся к ней.

– Ваша сестра? Но она права; я ложусь поздно и только-только вернулся.

Он промедлил какое-то время, и, заметив, что он готов ретироваться, я подал ему знак.

– Видите, как обстоят дела. Всего несколько дней назад я бы пошел на все, чтобы избежать встречи с вами. Я даже съехал, чтобы больше с вами не видеться. А теперь вернулся, вы все еще живете в этом доме, и среди ночи беспокоят именно вас.

Он посмотрел на меня со странным видом – озадаченным и заинтересованным.

– Вы съехали, чтобы больше меня не видеть?

Я наклонил голову.

– Почему? Я был вам настолько неприятен?

– Не неприятен – или, по крайней мере, не очень, не все время. Вы меня смущали, я говорил вам об этом. А теперь…

– Теперь?

– У меня такое впечатление, что больше не смущаете. Думаю, мне даже будет приятно поговорить с вами, по крайней мере в данный момент; я имею в виду, что в данный момент, в вашем присутствии, у меня такое впечатление. Быть может, оно не продлится долго. Быть может, я просто счастлив, что могу поговорить, а до вашего появления здесь не был достаточно спокоен, чтобы это сделать.

– Вы чувствуете беспокойство?

– Я не беспокоюсь. Я помню, что одной из причин, отдалявших меня от вас, было то, что у меня в уме вы оказались связаны с идеей болезни. Вы относились ко мне как к больному, я боялся, что вы хотите извлечь выгоду из моего болезненного состояния. Для меня же, наоборот, странным, ненормальным были вы. Тогда как теперь…

– Теперь?

– Я не знаю. Я вижу, что это была глу-пость, наивность. Болен я или нет, это ничего не меняет.

– Вы наверняка не тяжело больны. Я вскоре вернусь вас проведать. Это ваша сестра?

– Да, Луиза.

– Я представлял ее не такой. Вы не похожи.

– Отнюдь, – сказал я. – Мы очень похожи.

Он не вернулся. Мне только и оставалось смотреть на Луизу. Она наводила порядок, ходила по комнате, все ее движения были точны. Можно было подумать, что она провела всю свою жизнь среди именно этой мебели: ее рука наперед знала эти предметы, бралась за них с полным пониманием. Вот почему, не иначе, ей удавалось хранить настолько полную тишину. Она исчезала в том, что делала, она скрывалась; за нею скрывались и вещи.

И все же, с течением времени, я вновь почувствовал, что горю. Как-то днем я предупредил ее, что собираюсь выйти. Мое нетерпение было слишком велико, настолько велико, что я вполне мог бы и не выходить, оно перерастало в своего рода терпение. Я сделал по улице сотню-другую шагов. Мне хотелось вдыхать свежий воздух, видеть людей, особенно прохожих. Я жадно в них вглядывался: рассматривал всех, издалека, поближе, еще и еще один взгляд. Все время, пока я смотрел, как они приближаются, я сознавал, что их не вижу – ни их одежду, ни их черты, даже их внешний вид, и, однако, они полностью себя показывали, они были в моем распоряжении, я кого-то рассматривал. Для женщин, возможно, все было немного не так, по крайней мере для тех, которые чем-то о себе заявляли, например цветом, красным цветом. Я видел их не лучше других, а, напротив, намного меньше: они не желали показываться, и поэтому я пристально их разглядывал.

Добравшись до площади, я оказался захвачен неистовым движением машин; они, перекрещивая свои траектории, вырывались из темноты проспекта, внезапно замедлялись, пока пешеходы, как могли, пробирались между ними. Безумное перемещение, не менее значительное, чем какая-нибудь официальная процессия: машины, велосипеды, прохожие – их вереница была бесконечной, все время одной и той же. Меня все это утомляло, но я не мог увернуться – как невозможно отбиться от демонстрации, пока она продолжается. Стоило мне рассмотреть процессию, и я уже к ней принадлежал и, пока в ней дефилировал, не мог ее не рассматривать. На проспекте я почувствовал, что немного устал. Там было все еще темно, уличные фонари пока не горели. Я увидел, что одна из улочек, ведущих к торговому кварталу, была перекрыта – примерно так, как перегораживают закрытые для проведения ремонтных работ дороги, но более решительным и суровым образом. Чуть дальше, в начале Западной улицы, – такой же кордон, выставленный службой порядка. Я заколебался, подойти ли ближе. Каски и винтовки не давали мне пройти по тротуару. Запретная улица казалась спокойной; выставленные на ней товары исчезли; несколько окон оставались открытыми: на крохотном балкончике наивно выстроились в ряд шесть горшков с геранью, два последних – с красными цветами. Встав на цыпочки, я заметил в конце улицы груды строительного мусора – наверное, там снесли дом, – им была завалена вся проезжая часть. Неприятная история, подумал я. Я испытывал замешательство – как перед лицом коварной и лицемерной идеи; во всем этом крылось что-то нездоровое, как в самой улице, так и в этих касках. Должно быть, это был один из тех обреченных кварталов, которые угроза эпидемии позволила отправить на снос. Вся улица, непритязательная с виду, с обшарпанными фасадами, напоминавшая внезапно застигнутого болезнью, сама, казалось, навлекла на себя приговор. Она принимала его безвольно, и я, рассматривая ее, видел этот приговор вынесенным и написанным на стенах; видя его, я к нему присоединялся, и вместе со мной в этом участвовал каждый, каждый оказывался в ответе за него наравне со мной. Достаточно было пройти мимо: прохожий исполнял свой долг. Разве не удивительно? Я вышел на несколько минут с Луизой, я хотел прогуляться; и что же я при этом совершил? Я поспособствовал циркуляции закона, внес свою лепту в исполнение публичного постановления. Это должно меня воодушевить, подумал я, помочь мне жить. И все же я испытывал огромную неловкость. Знать, что каждый благодарен мне за мой взгляд, благодарны даже те, кто, с той стороны от кордона, был обречен этим взглядом на изоляцию и уничтожение, – что я мог с этим поделать? – было невыносимо; от этого в моем взгляде ширилась пустота. То есть на самом деле я, несмотря ни на что, это выносил, ведь пустота ничего не меняла, я даже не отключался – продолжал смотреть по всем правилам, видел то, что видят другие, и сама неловкость, также подчиненная правилам, становилась почтенным чувством печали, вызванной зрелищем общих бед.

Прогулка подошла к концу: перед нашим домом я заметил такси, из которого вылез парень в наброшенном сверху белом халате, проскользнул внутрь, поспешно нырнув в широко распахнутую дверь. Когда мы пересекли улицу и первый коридор, я понял по звуку, что лифт поднимается не то на пятый, не то на мой этаж. Бросившись вдогонку по лестнице и ничего вокруг себя не видя, я был внезапно остановлен и даже грубо оттянут в сторону. Я едва дышал. Мне была видна кисть руки, сама обнаженная рука, рука боксера. Я дал себя увести, у меня было ощущение, что мы поднимаемся вместе, что он втолкнул меня к себе в комнату, велел мне ждать. До меня с трудом дошло, что он ушел. Еще не вполне придя в себя, я уже был раздражен и уязвлен подобной бесцеремонностью. Ему на все плевать, он бросил меня сюда, потом ушел; да еще и вел себя как покровитель. В приступе подозрительности я подумал было, что он прячется за дверью, и распахнул ее: там никого не было, он, стало быть, ни во что меня не ставил! И почему, подумал я, он был в одной рубашке, да еще и с закатанными выше локтя рукавами? Но когда я увидел, как он, вернувшись, идет к вешалке, берет куртку и рассеянно ее надевает, когда я увидел, как эта по-прежнему поразительно крупная фигура, пройдясь туда-сюда по комнате, в конце концов замирает над письменным столом и поворачивается ко мне, он показался мне настолько усталым, таким потухшим, что во мне вновь шевельнулась легкая симпатия, пусть даже столь монументальная усталость наверняка сулила большую опасность.

– Кто этот раненый? Почему его доставили сюда?

– Раненый?

– Знаете, – сказал я, – я о многом догадываюсь. Вы как-то сказали мне: «Вы слишком много размышляете». Вы, может быть, не совсем так сформулировали, но смысл был такой. Не думаю, что размышляю слишком много. Но действительно, иногда и вправду складывается впечатление, что тут не обошлось без какого-то «слишком». Я слишком много размышляю, даже когда не размышляю. Ну да, возможно, это «слишком» относится к вам.

Он смотрел на меня все с тем же видом загнанной лошади, без выражения.

– Кажется, вы очень устали, – заметил я.

– Вы хотите сказать: поболтаем – или хотите мне что-то сообщить?

Я сидел у него на диване и видел совсем другую комнату, чем та, куда приходил прежде: стены перекрашены, мебель на грани роскоши.

– Попав сюда, я заметил некоторые изменения. Я оставил их без внимания, повел себя так, как будто это меня не касается. Но мог бы их и учесть.

– Изменения? Какого рода изменения?

– Не столь важно. Но хотел бы вас предупредить: даже если я закрываю глаза, даже если с виду кажется, что я в чем-то ошибаюсь, принимаю, например, вас за другого, было бы ошибкой рассматривать эти недоразумения всерьез. Что бы я ни делал, я все же знаю, кто вы такой.

– Что вы имеете в виду? О чем вы говорите?

– Я только что прошелся по улице: мне хотелось видеть новые лица. Возможно, это покажется вам ребячеством, но я получаю определенное удовольствие, рассматривая прохожих. Впрочем, таковы мы все – все любят смотреть, рассматривают друг друга, это поразительно. И вот, когда я вышел на небольшую площадь, при виде кого-то меня вдруг осенило: если вы в данный момент на улице, то я встретил именно вас, поскольку вы – всего лишь точно такой же прохожий, как и прочие. И несколько секунд это впечатление оставалось настолько сильным, что я не мог ему противиться, я действительно вас увидел, более того, я не видел никого другого. Почему вы кривитесь?

– Вы меня действительно видели?

– Да, я вас видел. В подобном случае это не называется в точности «видеть». Разве видят прохожего? А ведь вы таки были всего-навсего прохожим.

– И часто с вами случаются такого рода истории?

– Время от времени. Расскажу вам еще кое-что. Год или два назад я делил свой кабинет с одним сослуживцем, парнем работящим, на хорошем счету, но большим молчальником. Молчалив он был необыкновенно. День изо дня не говорил мне ни слова, ни единого раза, разве что раскланивался или пожимал руку. В конце концов ситуация стала невыносимой. Я больше не мог его видеть, я боялся, что на него наброшусь. Я предпринял определенные шаги, чтобы сменить кабинет, и в ответ на вопрос: почему? – не стал скрывать от начальника: с этим парнем невозможно найти общий язык. Каково было мое удивление, когда я узнал, что он тоже просил перевести его и по той же самой причине: я ни разу не сказал ему и слова. И тогда меня осенило: пусть это и неправда, но не произошло ли все это потому, что я был таким же, как он, и как донести, что мое молчание являлось, возможно, лишь эхом его собственного?

– Вы это выдумали?

– Нет… с чего бы вдруг? Это не выдумка, а эпизод моей юности. Я вижу, вы приобрели новую мебель. Вы окончательно обосновались?

– Да, несомненно.

– Поначалу я подумал, что для вас это лишь временное пристанище, что вам нужно часто менять местожительство. Но нет ничего удивительного, что вы отказались от подобных предосторожностей. Вы странный человек.

Я посмотрел на него.

– Нужно, чтобы вы поняли, – сказал я ему, собрав воедино всю свою эфемерную симпатию. – Я для вас – ловушка. Мне не стоит вам все рассказывать; чем честнее я буду, тем сильнее вас обману, заманю своей искренностью.

Он рассмеялся. Его смех показался мне наглым и угрюмым.

– Не забивайте мною себе голову, – сказал он. – Как вы додумались до подобных идей?

– Я не додумывался. Я думаю то же, что и все остальные. Вы не замечаете этого, наверное, потому, что вы – враг всех на свете, потому, что уже стали реформатором, интриганом. Поймите, я не могу в вас ошибаться. – Я дал ему подойти поближе. – Даже если бы там были не вы, – сказал я, беря его за куртку, – то все равно… ну да, это могли быть только вы.

– Почему вы засмеялись? – спросил он, злобно в меня вперяясь. Потом резким движением схватил меня за запястья. – Покончим с этим. Вы отлично знаете, что я не тот и не этот, а ваш врач. Я вас лечу. Вы должны мне доверять.

Я попытался высвободиться, он не отпускал меня.

– Почему вы притворяетесь, что принимаете меня за другого? – завопил он. – Почему говорите о реформах, об интригах?

Я чувствовал, как он дрожит, дрожал и я сам.

– Осторожнее, – прокричал я, – ни шагу дальше.

Он явно хотел на меня броситься. Наконец все же отступил к двери. Он собирается позвать, подумал я, сейчас он…

– Какое мне, по-вашему, дело до того, врач вы или нет? Врач вы, не врач. Знаю я все это. И это здание вполне может быть клиникой. Что это меняет? Глупость – и только.

– Хорошо, – сказал он. – Заключим мир.

– Просто невероятно, как вы цепляетесь за свою личность. Пытаетесь прилепиться к своим жестам, своим словам. Вы бросаете мне в лицо невесть что, лишь бы добиться признания. Опираетесь на эту стену словно для того, чтобы оставить на ней след. А ваша профессия? Вам нестерпимо, что вас отвергли, что вы в ней только наполовину, вы хотели бы слиться с ней полностью, в единое целое, не оставляя пустоты, не занимать место кого-то другого. Вы этого не чувствуете? Все это на грани безумия. Вот почему я сразу почувствовал отторжение, своего рода мурашки по коже. Послушайте, отнюдь не желая вам вреда, я бы хотел вас просветить. Действительно, эта потребность, чтобы вас не приняли за другого, этот яростный инстинкт, ибо вы внезапно впадаете в ярость, это страстное желание, чтобы вас ни с кем не спутали, – вы не догадываетесь, что это вас выдает? Да будь у вас другая голова, будь ваша голова всего лишь маской, вас узнал бы кто угодно, хоть вы и не желаете быть кем угодно, отчаянно цепляетесь за себя, чтобы выделиться, чтобы быть кем-то наособицу, отклонением от нормы, исключением без правила, исключением, не ведающим и попирающим правила. Все ваши поступки пронизаны интригой: даже если бы здесь, в данный момент, громоздились кипы доказательств вашей незаконной деятельности, я узнал бы в тысячу раз больше, просто взглянув на вас. О, с нашей первой встречи я вас изучил, я не перестаю к вам присматриваться: ваша манера быть, ходить, держаться – все это работает в вас против закона, это отчаянное усилие, направленное к интриге, к заговору; усилие и даже не усилие, ибо – внезапно вы обнаруживаете это сами – никакая интрига невозможна, все уже провалилось, вы – невесть кто, какой-то врач, и вы принимаетесь кричать: «Я ваш врач, не надо принимать меня за другого», – так что ваши протесты в тот же миг опять вас выдают, и тут как тут снова интрига, надежда на интригу, и все начинается заново.

Меня охватил страх, я зашел слишком далеко: он так незыблемо замер в центре комнаты, ему, казалось, было до меня так мало дела, что во мне зародилось предчувствие: он собирается меня убить. И когда он посмотрел мне прямо в лицо, я впал в оцепенение.

– Заключим мир, – повторил он.

– Почему… почему вы вынудили меня все это высказать? Я не хочу вас ранить. Напротив, иногда я испытываю потребность вам помочь. Вас просветить, честно объясниться с вами: с другими это бесполезно, но с вами, мне кажется, это может принести мне облегчение. Во мне избыток света, и он меня изводит, поскольку я не встретил настоящего неведения, чтобы его рассеять.

Мы пристально смотрели друг на друга.

– Как вы к этому пришли? – сказал я. – Это было заманчиво? Опьяняло? Если вам просто не поручили за мной шпионить. – Я все еще всматривался в него. – Не секрет, что в осведомителях нет недостатка. Лучшие граждане должны чувствовать себя под подозрением. Долг велит их беспокоить: их тревожишь – и в то же время за ними надзираешь.

– Ну и если я осведомитель?

– К несчастью, вы не из их числа. Итак, что вы имеете в виду? Вы хотите бросить вызов государству, вам бы хотелось… его поколебать?

– Это вас пугает? Ведь это же преступление, да?

– Нет, не преступление, а лицемерие. Это бесполезно, это невозможно, это даже глупо.

– Глупо? Неплохо сказано!

– Вы не принимаете мои слова всерьез. На ваш взгляд, я болен, и то, что я говорю, интересует вас лишь как связанный с болезнью симптом. Не так ли?

– Быть может. Но у вас, у вас самого другое мнение?

– Нет, я болен, я это знаю. Меня изматывают мои идеи: дело в том, что я ни о чем не думаю и тем не менее не могу избавиться от того, что думаю.

– У вас такое ощущение? Вы действительно считаете себя больным?

– Да, я болен. Мои идеи пропахли болезнью.

Мы продолжали рассматривать друг друга. Он подошел и сел рядом со мной на диван.

– Какие именно идеи? Что вас мучит?

– Личные истории.

– У вас неприятности? Быть может, я могу вам помочь, вы должны мне довериться.

– Спасибо… Но почему вам?

– Не знаю. Я слушаю вас с интересом. По сути, я вами весьма впечатлен.

– Вы льстите, чтобы вызвать меня на откровенность. Хотя… почему бы и нет? Я покинул семью совсем юным. Мой отец скоропостижно скончался, когда я пошел в седьмой класс. Вскоре мать снова вышла замуж. Заметьте, что она должна была растить двух малолетних детей. При ее молодости – она долгое время оставалась поразительно молодой на вид – второй брак был неминуем. Она вышла замуж за сослуживца моего отца, весьма примечательного, весьма значительного человека.

– Почему вы покинули семью?

– Почему? Я сбежал. Да, в один прекрасный день я исчез, из удальства, чтобы удивить свою сестру. Вы ее знаете. Я был к ней очень привязан: это жуткая девица, которая делает то, что взбредет ей в голову, пылкая, самовольная. Очень, очень странная. Впрочем, нет, не странная, просто она – фигура из былых времен. Кстати, вы же мне как-то сказали, что хотели бы скомпрометировать моего отчима?

– Почему вы вдруг засмеялись?

– Просто так; как бы там ни было, вот моя история. Что вы думаете о моей сестре?

– Ваша сестра… Она, кажется, вам очень предана.

– Да, она меня презирает; она злобна и полна ненависти. В детстве она пряталась в стенных шкафах или даже в баке с мусором и оставалась там часами, она хотела плохо пахнуть и походить на замарашку, это был ее идеал. Потом она выросла, но идеал остался прежним.

– Ну и поведение! но вы не преувеличиваете? Почему она так себя ведет?

– Чтобы расстроить мать, я думаю, чтобы ее наказать. Или же из стыдливости, из тяги к чистоте. И к тому же это стало частью истории.

– Истории?

– Посмотрите на этот шрам. Однажды она швырнула мне в голову кусок кирпича. Почему? Потому что так было нужно, я должен был носить эту метку. Она всегда любила лгать. С самых ранних лет повсюду шныряла, выслеживала. Вы ее видели, она маленькая, смуглая, она некрасива. Каждый раз, когда моя мать думала, что она одна или с кем-то наедине, в уголке или под столом скрывалась эта чернавка, тоже была там и за ней шпионила. И ее никак нельзя было наказать. Она гонялась за наказаниями, желала их превыше всего.

– Это она подтолкнула вас уйти?

– Она меня не подталкивала. Она меня презирает, но выше меня ничего не видит. Я ушел, чтобы дать ей понять, что способен на что-то из ряда вон выходящее. Впрочем, инициатива, может статься, исходила от моих родителей, они хотели вывести меня из-под ее дурного влияния. Короче, часть своей юности я прожил за городом. Все это не так уж важно.

– Но разве вы не провели сейчас какое-то время с семьей? Вы же теперь помирились?

– Да, помирились: я избавился от всех этих историй.

Он рассматривал меня с мрачным видом. Уже темнело.

– Моя история кажется вам банальной? Вы попали в точку: это воплощение банальности. Послушайте, – внезапно подхватил я, – многие ситуации повторяются, тут не может быть никаких сомнений. Они воспроизводятся: вчера, сегодня, некогда. Они возвращаются, они приходят из глубины веков: это произошло один раз, десять раз – и, хотя детали меняются, это все то же событие. Очень странно, вы не находите?

– Почему вы дрожите? Что это значит?

– Это значит… Теперь вы слушаете меня с куда бо́льшим вниманием! Вы настороже. Вы знаете мою семью?

– Естественно; имя вашего отчима красуется во всех газетах.

– Сознаете ли вы, что речь идет о совершенно превосходном, первоклассном человеке? Он непрестанно трудится, он все направляет, он повсюду: с виду кажется, что он не один, что его много и даже больше – и при всем этом никаких претензий, он почти безличен. Моя сестра его не выносит.

– А вы?

– Я нет.

– Совсем никакой неприязни? Он, как-никак, занял место вашего отца.

– Да, моего отца. Знаете, я не слишком хорошо его знал, я его почти не помню. Это был кто-то наподобие вас, высокий, сильный, но более суровый, скорее величественный – понимаете?

– Понимаю. Вы все же говорите о нем с почтением. По сути, вы гордитесь своей семьей.

– Вовсе нет, – живо откликнулся я. – Для меня это картонные персонажи, мне не удается думать о них. У меня такое впечатление, что они еще не знают в точности, кто они такие: они ждут. И я тоже жду вместе с ними.

– Чего они могут ждать?

– Что я решусь, быть может. Задумайтесь: все события всей истории пребывают здесь, вокруг нас, в точности как мертвецы. Они накатывают на сегодняшний день из сокровенных глубин времени; они, конечно, осуществились, но не полностью: когда они происходили, это были всего лишь невразумительные и абсурдные черновые наброски, жестокие грезы, пророчества. Они проживались, но не понимались. Но теперь? Теперь они осуществляются на самом деле, это подходящий момент, все появляется вновь, все предстает в ясном свете истины.

– Ну а ваша семья?

– Полые статуи. Как только я вижу Луизу, я вижу не ее, а, за нею, другие, все более и более отдаленные фигуры: одни из них хорошо знакомы, другие безвестны, они вырисовываются как ее последовательные тени. Вот почему она неотступно меня преследует, не оставляет мне ни секунды передышки, это спираль. И моя мать: она даже не может посмотреть мне в лицо, она меня опекает, за мной приглядывает – но не смотрит прямо в лицо, настолько боится, что ее взгляд вызовет позади меня жуткую фигуру, воспоминание, которого она не должна видеть. Послушайте хорошенько: из глубины времен к нам, ко мне устремлены самые мрачные ужасы крови, самые жуткие содрогания земли; об этом говорят книги, мне не было нужды их читать, я их знаю. Все эти истории замерли позади, в отвратительной неподвижности, и выжидают: они ждут, что́ именно я предприму, чтобы наложить на мою жизнь свою форму. Никто, слушайте внимательно, никто еще не знает, чем они будут, ибо они еще никогда на самом деле не имели места, они сбывались лишь как первая дремотная попытка, неуверенная, возобновляемая век за веком, вплоть до истинного свершения, которое придадут ей сегодня другие. Именно теперь мы готовы понять истину всяческих жуткостей, теперь застойное прозябание былых времен, которое столь долго загнивает в наших домах и их заражает, готово показать себя таким, каким оно должно быть, готово решиться и отныне судить себя сообразно закону.

Через мгновение я увидел, что он поднялся с места, заходил по комнате. Он бесшумно прошел перед письменным столом, проскользнул мимо кресел, и внезапно его шаги, обретя звучность, мощно застучали по паркету, как молот из камня и свинца; затем, вновь став мягкими и тихими, проскользнули, стушевались.

– Вас волнуют идеи подобного рода?

– Это не идеи. – Я слушал, как его шаги молотят по паркету, потом внезапно вступают в зону сна, в мертвый район. – Вы все еще страдаете от бессонницы?

– Да, время от времени. Вы должны быть со мною честнее: вы что-то планируете?

– В каком смысле? Вы думаете, что у меня навязчивые идеи, что я одержим? Следите за тем, что я делаю? Не заблуждайтесь: у меня нет ни жара, ни бреда, я не болен. К тому же у меня нет никакого желания быть честным.

– Разве вы только что не говорили, что сами считаете себя больным?

– Ну конечно, так и есть. Когда вы меня слушаете, я – больной. Направляясь к вам, мои слова движутся в сторону болезни, они достигают вас, пройдя через болезнь. Иначе они даже не дошли бы до ваших ушей, вы не обратили бы на них никакого внимания или они еще сильнее ввели бы вас в заблуждение. Вы же все еще врач? Ну и вот, тогда нужно, чтобы я в свою очередь был болен. Вот так в данный момент мы понимаем друг друга.

Он сделал несколько шагов, потом рассмеялся.

– Вы зануда, – сказал он, продолжая расхаживать.

Он опять засмеялся – униженным, неловким смехом. Я слышал, как он удаляется, давит всем своим весом тысячи крохотных ракушек, я слышал тысячу живых, испуганных звуков, потом он вернулся и тихо, того не замечая, погрузился в мертвую часть комнаты; опять удалился, снова топтался, поднимая целое облачко песка и пыли. Я подумал, что во время приступов бессонницы он, должно быть, вот так расхаживает взад-вперед, тщетно призывая сон в оцепенении своей крови.

– Полагаю, вы слышали, – объявил он, – что это здание будет превращено в диспансер. Мы уже занимаем два первых этажа. Остальные будут отведены под центр по приему тех жителей района, которые должны покинуть свои дома, но при этом больны. Так что вы не сможете здесь оставаться.

– Вы серьезно?

– В любом случае вам придется уйти. Вам здесь не место. Санитарная ситуация плачевна. В любой момент может произойти множество неприятных вещей.

– Здание будет реквизировано?

– Возможно. Обстоятельства тем временем его уже реквизировали.

Я слушал его так усердно, что мне стало больно, я даже ощутил стреляющую боль в бедре.

– Диспансер? Но если речь идет о диспансере, почему я не могу остаться? Я болен, за мной будут ухаживать прямо на месте.

Я услышал, как он снова рассмеялся.

– Мы будем принимать других больных, больных особой категории. Видите ли, Анри Зорге, вопреки тому, во что вы верите, будучи членом правящей категории, не все везде идет наилучшим образом. Вы прогуливаетесь по улицам, и то, что вы видите, вас устраивает, вас поддерживает. Вы заходите в дома, и люди, которых вы встречаете, кажутся вам довольными, кажутся примерными гражданами, тружениками, тороватыми общим благом, подчас бедными, но все же очень богатыми. Но вот я, я не захожу в дома, не прогуливаюсь по улицам. Я спускаюсь под землю и встречаю там людей совсем иного рода: людей замурованных, падших в юдоль унижения и стыда и превративших этот стыд в свою гордость, тех, кто выпал за пределы официального существования и, чтобы к нему не возвращаться, предпочитает жить вне существования, без имени, без дневного света, без прав. Для них то, что вы называете надлежащим светом, это дно могилы, а ваша свобода – тюрьма. И они не подвижники, не труженики, не добряки, в них нет гражданского духа, они ничего никому не дают и не повторяют каждый миг наподобие вас: «Ах! я хотел бы вам помочь, я хотел бы вас просветить». Они требуют отнюдь не быть богатыми, а быть бедными против вас, преступниками против вас. А вы, со своим коварством, с вашим духом господства, хотите лишить их и этого. Хотите знать, почему меня заинтересовал ваш случай, почему я в конце концов провел столько времени рядом с таким довольным и словоохотливым юнцом? Из-за вашего имени? Возможно. Но прежде всего – потому, что вы настолько подчинены этому миру, что даже когда ваши мысли становятся совсем диковинными, их все равно нашептывает вам он, они его отражают, его защищают. Наставить меня на путь истинный не прочь даже ваша болезнь. Что-что, а это вы до меня донесли. Весьма впечатляюще. Оно того стоило.

Он продолжал расхаживать, его шаги убивали меня.

– Вы довольны, – сказал он, – но многие не разделяют ваше удовлетворение.

– Но это идет не от меня! Это всеобщее удовлетворение! Я нахожу его повсюду: когда дышу, когда смотрю. Оно и здесь, в этой комнате, я его чувствую, я не могу от него избавиться, оно входит во все мои поры. Даже когда что-то идет не так, я ощущаю его как ауру вокруг зла, оно меня не покидает, оно было в ваших словах, как оно есть и в моих. Если бы вы не потеряли рассудок, вы бы знали, что оно здесь и за нами тайно следит.

– Хватит, – закричал он.

– И вы говорите, что вы бедны, что вы ничего не даете? Но что же вы тогда делаете в данный момент? Я вижу вас сквозь тьму, вы идете, вы увлекаете меня за собой, я знаю о вас все; вы для меня прозрачны; я понимаю вас со всех сторон, я улавливаю вас, и вы сами себя и объясняете. Благодаря вам эта ночь светла, невероятно светла. Вы просвещаете меня, вы помогаете сделать из меня примерного гражданина, вы непрестанно наставляете меня на путь истинный. Что вы скажете на это? Разве это не чудо?

– Хватит, – закричал он.

– Да, я доволен. И это удовлетворение не мелочно и пошло, оно благородно. Я чувствую свое благородство и свою истину – и ничего не могу с этим поделать. Я всего-навсего ничтожество, никаких сомнений, никчемный молокосос. Как ни крути, я всего лишь нуль, поскольку закон – это все, и поэтому-то я и удовлетворен. И я, благодаря закону, также всё, и мое удовлетворение не знает меры, и то же самое верно для вас, даже когда вы думаете обратное – и особенно потому, что вы думаете обратное.

Я вдруг заметил, что он зажег свет. Несколько мгновений я продолжал что-то лепетать: мне хотелось говорить дальше, так было надо, или писать. Я чуть было не попросил у него лист бумаги, он показал мне знаком, что ему нужно выйти. Следом за ним я вступил в мертвую зону комнаты, пределы которой очерчивал толстый красный ковер. В коридоре дверь напротив его квартиры была приоткрыта, он толкнул ее и смело проник внутрь.

– Но, – сказал я, – ведь здесь жила та девушка?

– Посмотрите.

Он повернул выключатель и заставил меня войти внутрь. Все пребывало в полнейшем беспорядке, перегородка, разделявшая две комнаты, снесена, и теперь это было одно довольно просторное помещение.

– Когда будет разрушена общая с вашей квартирой стена, – сказал он, – мы получим самый настоящий зал.

– Так ей пришлось съехать? – робко спросил я.

Эта мысль овладела моим умом, окрашивая будущее в самые темные тона.

V

Я вышел без особых приключений. Запах начинал охватывать дом, он не ограничился двумя первыми этажами, он поднимался по лестницам, растекался по коридорам. До сих пор моя комната оставалась от него свободна, но я часто вдыхал его с самого себя. Проспект предстал по-утреннему замкнутым, выглядел так, будто среди бела дня оказался залит светом слабо светящих то тут, то там фонарей. На перекрестках были развернуты силы полиции. Когда между двумя станциями метро медленно, со спокойной механической благожелательностью остановился состав, я заметил, что в вагонах замерло в полной неподвижности раза в четыре больше людей, чем обычно. Никто не шевелился, не шевелился и я; только, блестящие и застывшие, выделялись отдельные лица, тут же вновь исчезая в огромной недвижной массе. Погас свет. Через стекло все еще поблескивал туннель – свечением переменчивым, опасным, исходившим, казалось, из подземных глубин. Затем этот свет исчез. Никто не разговаривал, не говорил и я. Продолжала поблескивать чернота свода, как могла бы лосниться под влиянием жара черная кожа. Потом этот отблеск рассеялся. Вагон в своем спокойном механическом оцепенении тихо погрузился во тьму. Никто, казалось, не дышал, не дышал и я.

На станции меня подхватила толпа: по переходам, по лестницам, наружу, одна и та же толпа, недвижная, передергиваемая внезапными содроганиями, потом опять впадающая в неподвижность, затем вновь сотрясаемая содроганиями, не продвигающаяся вперед и тем не менее все время продвигающаяся, так что улицы возвышались как далекие и близкие укрепления, без конца возводимые все выше и выше и укрепляемые теми, кто стремится их преодолеть. Оказавшись у мастерской, я не испытал никакого удивления, ибо на всем пути смутно понимал, куда меня ведет эта толпа с тем хмурым терпением, которое заставляет ее на протяжении часов застаиваться на узких улочках и вдруг с быстротою потока устремляет к внезапно открывшейся ей цели, – все это для того, чтобы добраться до блестящей витрины, куда стекался туман. Я вошел, и туман вошел вместе со мной, занял все место. Я прислонился к двери. «Что с вами случилось? Вы упали?» Я слышал эти слова из-за тумана, их произносил голос без тела, сам по себе телесный, настолько непохожий на мой, плодородный и жадный, – ах! очень красивый голос. Затем, внезапно, туман унесло прочь. Комната засияла всем своим блеском. И она, я видел, как она стоит, высокая и сильная, похожая на мощную крестьянку. Вокруг искрились десятки лиц со схожими глазами, и все они смотрели, купаясь в спокойной роскоши. На прилавке, не в состоянии увянуть, сияли цветы, как будто их миновало неминуемое.

– Метро бастует, – сказал я. – Я попал в давку. На улицах, кажется, стычки.

Я не отходил от двери; не приближалась и она, не сводя потухших глаз с моей одежды, вероятно грязной и мятой.

– Вам плохо? – спросила она.

Несмотря на звучащую в нем симпатию, я не узнавал в ее говоре тот голос из тумана, голос без тела, телесный сам по себе; этот был вполне отзывчивым и добрым, но говорил откуда угодно, я не видел, с чего бы мне к нему приближаться. Я обойдусь с ним спокойно, терпеливо, подумал я.

– Почему вы вернулись? Вы не должны больше сюда приходить.

Она повернулась ко мне спиной. Я смотрел на спокойные плечи, красную вышивку вокруг воротника ее блузки. На затылке легкие пятнышки складывались в маленькое созвездие. «Не двигайтесь», – пробормотал я. Она обернулась, моя бледность, должно быть, испугала ее.

– Вы белы как мел, – сказала она, толкая меня в кресло. – Одеколон вам поможет?

Она вернулась с флаконом и, смочив тампон, протерла мне лицо. В этот момент зашли клиенты, она встала на стул, сняла одну из рамок и протянула им, она разговаривала с ними своим благожелательным, исполненным доброты голосом. Вернувшись к кассе, наклонилась, чтобы сделать запись в реестре, не спеша, пунктуальными и уверенными жестами, не помышляющими ни о чем, кроме своей цели. Но то, что она была таким замечательным работником, тоже мне нравилось.

– Почему вы съехали из нашего дома?

– Слишком дальний район.

– Слишком далеко? Вы, значит, переехали из-за работы?

– Да. Я уже давно искала квартиру, хотела переехать.

– Где вы живете?

– Там, – сказала она, махнув рукой в неопределенном направлении.

Она повернулась к входной двери, словно для того, чтобы встретить очередного клиента. Снова у нее на затылке с какой-то порочной самоуверенностью показались крохотные пятнышки: они надувались, растягивались, они выставляли себя напоказ так, как будто тут некому было на них смотреть, как будто они, полностью показываясь, оставались невидимыми и меня здесь не было. «Что это? – сказала она. – Парад?» Она распахнула дверь. Меня потряс рев моторов тяжелых машин, шедших сплошной вереницей. Поскольку она стояла у самой двери, мне из кресла было видно только туман и людскую массу. Вся мастерская содрогалась от гула, все жутко тряслось, мощь и весомость неспешно прокладывали себе путь, добираясь до мельчайших предметов и с непререкаемой властностью завладевая ими. «Закройте дверь, прошу вас!» – крикнул я. Она вышла на тротуар, зрелище захватило ее; она была готова все отбросить и смешаться с толпой.

– Идут огромные военные машины, – сказала она. Потом рассеянно взглянула на меня. – До чего грандиозный парад.

Она осталась у самой витрины; время от времени она издавала возгласы, вторя свисткам полиции, а когда проходила особенно впечатляющая машина, от рева которой дребезжали стекла в витринах и содрогались зеркала, энтузиазм поднимал ее на ноги, она хлопала в ладоши, добавляя свои аплодисменты к рукоплесканиям толпы. «Послушайте, – сказала она, внезапно обернувшись, – лошади!» Я встал, мне было трудно дышать. «Наверняка не обошлось без стычек», – сказал я, не приближа-ясь к ней.

– Вам лучше?

Когда она вернулась ко мне, на ее лице все еще отражалось только что испытанное удовольствие. Ее щеки блестели, она настолько походила на свою фотографию, что у меня сжалось сердце. «Мне нужно с вами поговорить», – сказал я, дотронувшись до нее. Я удерживал ее чуть в стороне от себя; я смотрел на нее в упор, хотел увидеть… не знаю что, быть может, ее лицо, тогда как наталкивался только на улыбку и любезный вид. «Взгляните же на меня!» Я, должно быть, стиснул ее сильнее, меня захлестнул гнев; я подумал, что, сжав, заставлю ее появиться из-под этого общего для всех облика, снова ее преображу. «Что с вами? Вы сошли с ума? Эй, оставьте меня». Она отбивалась; на секунду на меня налипло ее платье, она выкручивала мне кисть, но я почти не шевелился: да, так и было, это все еще могло произойти. «Это необходимо, – сказал я. – Сейчас, сейчас». Она снова меня ударила. «Умоляю вас, только не здесь. Вдруг полицейский…» – «Нет, – сказал я, – в мастерской». Но, будто эти слова придали ей сил, одним движением она высвободилась.

Я остался в неподвижности, дышал, ждал; она перешла в соседнюю комнату. Чуть позже я обнаружил, что она смотрится в зеркало.

– Прошу, извините меня. Я повел себя как одержимый.

Она слегка приподняла перед зеркалом запястье, как будто чтобы показать, не обращаясь ко мне напрямую, что оно слегка припухло.

– Я сделал вам очень больно?

– Вам не удалось сломать мне руку, – сказала она резким тоном, в котором, однако, проскальзывали определенные нотки примирения.

В это мгновение я заметил в зеркале за ее лицом свое собственное; какую-то секунду мы так на себя и смотрели. «Ах!» – вскрикнула она. Этот крик оставался у меня в ушах, пока она меня тянула, меня тащила; я все еще слышал его, когда вновь раскрыл глаза, так что, наверное, это он и привел меня в чувство. Я лежал на диване в складской комнатке, но она, полностью переделанная и обставленная заново, выглядела теперь как уютная спальня.

– Вы здесь живете?

– Вы меня напугали, – сказала она. – Это было так внезапно. Я решила, что это припадок… Вы не страдаете падучей?

– Нет, это ерунда. Наоборот, от отсутствия воздуха. Вы не могли бы открыть окно? Я причиняю вам столько неудобств, – сказал я, глядя, как она отодвигает стол, чтобы добраться до оконной рамы.

– Ну да, в ваших посещениях мало приятного.

Она вышла, потому что в дверь позвонили. Когда она вернулась, я встал, чтобы уйти, я еще не совсем хорошо держался на ногах. «Если вам надо передохнуть еще какое-то время…» – она сделала жест, который означал: оставайтесь, раз уж вы здесь. «Я должна вернуться в мастерскую, – добавила она, – ведите себя благоразумно, сидите смирно». Она вышла в коридор, потом вернулась.

– Хотите, я закажу машину, чтобы отвезти вас домой? Вам не следовало выходить. Вы в последние дни не болели?

– Вы так добры. Нет, я не болен; я был потрясен. Это пройдет.

– У вас глаза блестят от жара, – сказала она, приближаясь ко мне и с определенным интересом в меня вглядываясь. – Вы знаете, что в настоящий момент по городу, и особенно в вашем районе, разгуливают болезни? Возможно, на вас подействовала вакцина. Вас же вакцинировали? – Я сделал знак, что нет. – Вам не делали укол? Но его должны сделать всем, у вас там выявлены следы эпидемии! Уже неделю принимаются самые суровые меры, оповещено население. У вас на службе не появлялся врач? Вас не проверяли?

– Я в последнее время не был на работе.

– Почему? Это очень досадно. Вы вспотели. У вас расширены зрачки, – сказала она, вглядываясь в меня в упор. – В ваших глазах словно вырыты ямы. В газетах писали о таких симптомах. Наверное, было бы разумно оповестить кого-нибудь… вашу семью.

– Семью?

Мы уставились друг на друга; ее рука, поднявшись к горлу, принялась играть с кулоном.

– Ну да, – сказала она, с фальшивым видом глядя на кулон. – Разве вы не рассказывали мне о своей семье, своей сестре?

– Сестра заботится обо мне не более, чем остальные. Я поссорился с ней и с тех пор ее не видел. Оставим это. Если бы я был серьезно нездоров, обо мне позаботились бы прямо в доме, который превратили в диспансер. Вы этого не знали?

– Это западня, – сказала она так резко, что чуть не налетела на меня, – ваш дом заражен. Вы забыли про девочку с седьмого этажа и обстоятельства, при которых она умерла? Я уверена, что зараза уже повсюду.

– Нет, я не знал о ее смерти.

Я вновь уселся на диван; она осталась стоять, совсем рядом со мной.

– И как же она умерла?

– Врач появился только после кончины. И сразу после этого, среди ночи, тело увезли. На следующий день был эвакуирован весь этаж.

– От чего она умерла?

Она не ответила. Я видел только ее полновесную талию и свисающую в пустоту неподвижную руку.

– Вы не могли бы оповестить мою семью?

– Да, я могу это сделать, – сказала она вполголоса. – Думаю, это было бы разумнее всего. И меня бы успокоило.

Я посмотрел на нее, рассмеялся.

– Вы такая добрая.

– Это вызывает у вас смех?

– Да, почему вы все еще заботитесь обо мне? Почему вас интересует моя судьба? Вы не обязаны за мной присматривать.

Она пожала плечами.

– Ах! вы мне надоели, – сказала она, отходя.

– Прошу вас…

Мой крик дошел до нее не сразу; возможно, она сделала еще один шаг. Я видел, как ее спокойные плечи останавливаются, ждут в удивительной неподвижности, потом перестают ждать, полнеют, наливаются тяжестью, обретают безмерную безучастность, и та передается воздуху, мне самому, всему. Я слегка коснулся рукой ее руки; скользнув вниз по рукаву, моя рука последовала за швом, обогнула запястье, искала, касалась… и вдруг открылся рельеф вышивки: он скручивался, врастал, в свою очередь и моя кожа стала чем-то столь же толстым и столь же тяжелым, как эта ткань. Я услышал, как она что-то бормочет, потом говорит громче, мои глаза открылись, я увидел ее и тотчас же узнал лицо с фотографии, блестящий бумажный облик. «Что?» – сказала она. И тогда я схватил ее, встряхнул, охваченный желанием увидеть, как она оторвется от самой себя, отделится от меня, станет чем-то другим, совсем иным. Она упала. Очутившись на полу, она словно сорвалась с цепи, она сошла с ума, схватила меня, оттолкнула и тут же придушила своими железными руками. Это соприкосновение, более резкое и жесткое, чем контакт с деревом паркета, ее смешавшееся с моим дыхание, в котором я задыхался, близость выпущенного мною на волю разгула, прижимавшего к моему телу другое такое же, – все это при все более ярком свете, доходившем из окна, словно день, чтобы разгуляться, дожидался именно этого мгновения, ввергало меня в оцепенение. Я видел, я чувствовал все: безвольный, стал частью ее ярости; без слез, был ее спазмами и всхлипами; я вбирал, я до тошноты пил эту ложную ненависть к самому себе, эту кажущуюся странность, которая изо всех сил тянулась к вызывающей близости. Внезапно ее передернуло от страха, она открыла глаза. Что было у меня в руках? Другое существо, другая жизнь, прощание с ничем? Все столь же прозрачный воздух, ничего не изменилось. Я оставался на паркете, пока она проскальзывала в воздухе словно сквозь кольца, чтобы вновь повалиться на диван. На какое-то мгновение я потерял ее из вида. Она, однако, когда я вновь увидел ее, открыв гла-за, не сдвинулась с места; она медленно проводила ладонями по лицу, время от времени поглядывая на меня все еще ничего не выражающими глазами. Машинальным движением подвинула к себе телефон и начала набирать номер.

– Что вы делаете, – поспешно сказал я. – Кого собираетесь предупредить?

– Мне вас жалко. Я не могу вот так отпустить вас на улицу.

Тем не менее она положила трубку.

– Кому вы хотите позвонить? Откуда знаете номер?

– Вы понимаете, что вы совершенно безумны? Не начинайте все сначала, – сказала она, повысив голос. – Не смотрите на меня с таким… таким одержимым видом.

Я растерялся.

– А! – сказал я, – вас беспокоит, если я смотрю на вас, не так ли? Значит, вы тоже это чувствуете? Это ужасно, я не могу с этим справиться.

Она не переставала смотреть на меня с тем видом, который назвала одержимым.

– Я только-только это обнаружил, мы похожи друг на друга. Мы похожи друг на друга небывалым, немыслимым образом, нас можно перепутать. Мы подобны. И вы, вы тоже это чувствуете. Мой взгляд беспокоит вас, потому что это ваш взгляд: на вас смотрите вы сами.

– Замолчите, – пробормотала она.

– Так и есть, вы не можете на меня сердиться. Нам нужно смешаться друг с другом. Если мы и отличаемся, то разве что какими-то уловками, натужными хитростями, но, что ни мгновение, между нами проскальзывает смутная тождественность, и из-за нее мое присутствие становится ложным, а ваше ничтожным. Вот почему я не могу к вам прикоснуться.

– Замолчите.

– Мне нужно говорить, я задыхаюсь. В этом нет ничего загадочного: мы словно слишком хорошо друг друга знаем; можно подумать, что мы прожили вместе тысячелетия, целую вечность, спокойную вечность, без происшествий, без осложнений, и она постепенно устранила любое расстояние между нами. Мы слишком близки.

– Остановитесь же, – закричала она. – Мы совсем разные. У меня с вами нет ничего, ничего общего.

– Нет, наши лица похожи, у нас одни и те же мысли. С вами я не существую, я существую дважды.

– Наши лица…

– Да, лица. Это хуже всего, это непереносимо. Пойдемте.

Я увлек ее в студию, бесцеремонно подтолкнул к зеркалу, ее лицо показалось в нем рядом с моим, головы соприкасались, ее глаза, не отрывавшиеся от моих, подернула трево-га. Мало-помалу в этом раскрывшемся перед нами мире проступило сходство, охватило его, навязывая свою очевидность, высокомерно царя и господствуя в безмятежности недосягаемого присутствия, и я видел по ее растерянному виду, что она тоже признала это сходство, уловила его и не может от него отделаться, что впредь оно не перестанет ее преследовать как неотвратимая близость закона.

Она медленно прикрыла лицо руками и так, вслепую, побрела в мастерскую. Я все еще был совсем рядом с ней. Она выпрямилась, посмотрела на меня со спокойным видом; навернувшиеся ей на глаза слезы делали их еще более доброжелательными и спокойными: они их окутывали, тихо затопляли; наполняли, но не переливались. Когда они потекли, я ушел.

На площади я хотел нырнуть в толпу. Многие все еще ждали, сбившись в группки, случайные скопления, которые я рассеивал, просто проходя через них. Уже царил полуденный свет, но фон этого полудня оставался сумрачным. Медленно проезжали машины. В тени деревьев остановился автобус, все маленькие группки слились в одну плотную очередь, которая продвигалась, не нарушая порядка. Стоящий на подножке контролер начал покрикивать: с каждым выкриком кто-то оказывался выбранным, предпочтенным; оставшиеся моментально пропускали его, чтобы занять освободившееся место. Вновь потекло ожидание. Время от времени на меня посматривал человек в коричневой фуражке, в тщательно застегнутом до самого воротничка кителе. По этой униформе я, казалось, узнал одного из курьеров мэрии. «Жду уже полчаса, – пожаловался он мне. – Так мне никогда не добраться до дому. Нет, так не годится». Я кивнул. «Я что-то не видел вас в последние дни. Вы болели?» – «Я в отпуске». – «Многих в последнее время нет на месте». Со скрежетом и запахом гари остановился другой автобус; всех пассажиров попросили выйти, и рядом образовалась вторая, параллельная нашей очередь, что вызвало протесты, но полицейские лишь отшучивались: это их не касалось. И тогда, мне кажется, я расслышал произнесенное тихим голосом, пришедшее из глубины времен слово, от которого я похолодел: Саботаж. Я не повернул головы, не посмел ни на кого взглянуть, прежде всего нельзя было смотреть на кого бы то ни было, стоило прозвучать этому слову, этому обвинительному ропоту, который ставил все под вопрос и был настолько бли-зок к запрету, что его почти невозможно было услышать на людях. Саботаж, Саботаж. Мой голос? Я был парализован, услышав, как мой собственный голос откликается эхом на подобное непотребство. Гнусность, грязь. Как это случилось? Во имя кого, против кого он говорил? Как пособник закона? его разоблачитель? как его палач? «Прошу помолчать!» – бросил полицейский, но его призыв к порядку был слишком слаб. Он ничего не мог сделать против нечленораздельного крика, который сам угрожал его погубить. Вокруг меня образовалась пустота, люди должны были отступить, они не смотрели на меня, они не имели на это права, они испуганно ждали, как будто над каждым нависла угроза оказаться виновным. Что делать? Куда идти? «Эй, в чем дело?» – крикнул мне кто-то. Я оттолкнул его локтем, он напрягся, привалился к своему соседу; я видел это глупое препятствие, это воплощение принципа, которое не желало устраняться. «Давайте-ка поспокойнее», – сказал полицейский. «В конце концов выходишь из себя», – по-дружески, с видом соучастника сказал мой коллега, беря меня за локоть, но в то же время подмигнул своему соседу. Этот образ хорошего парня, а! я узнал его: от пристава и до верховного комиссара, все мы были такими – снисходительными, понимающими, вносящими во все ясность, все превращали наихудшие небрежения законом, выворачивая их наизнанку, в нормальные поступки.

Я ушел. Я шагал все дальше, с одной улицы на другую, почти падал от усталости. Уже добравшись было до своего квартала, я наткнулся на полицейский кордон. Полицейские были повсюду, на любом перекрестке, перед каждым кафе, вокруг площади. Прохожие, разделившись на три очереди, представали перед проверяющими, которые, сидя за расставленными на открытом воздухе столами, их рассматривали, выслушивали и выносили решения. Я понял, что в принципе право на проход имели только обитатели квартала, и подумал, что эта формальность не должна меня беспокоить. Инспектор посмотрел на меня, посмотрел на мое удостоверение. «Тут чиновник», – сказал он, протягивая документ своему помощнику. Оба они были одеты как любой из нас, говорили без выражения, без страсти, и то, что они говорили, не казалось страшным, но этого хватило, чтобы у меня перехватило дыхание. «Почему у вас на удостоверении нет печати?» Он покрутил мое удостоверение, словно хотел этим жестом низвести его до состояния самой заурядной картонки. Внезапно он обратил внимание на мое молчание. «Ну-ка, ну-ка, – сказал он, – вы действительно служащий мэрии, Анри Зорге, 24 лет, проживающий на улице… Почему на вашем удостоверении не проставлена печать?» На инцидент уже обратили внимание и за соседним столиком, где другой инспектор уставился в нашу сторону и прервал работу, так что тишина стала казаться еще более тягостной. Мой собеседник, вежливо повысив голос, объяснил, что все жители квартала получили предписание в четырехдневный срок пройти вакцинацию и срок этот истек накануне, что в качестве госслужащего я должен был воспользоваться услугами медицинской службы мэрии, что в сложившихся условиях… он с вопросительным видом обернулся к своему коллеге. «Безусловно», – подтвердил тот. «В сложившихся условиях ваше удостоверение должно иметь подтверждающую печать – вот здесь, видите?» Он показал мне место пальцем. Я был болен, я не ходил в эти дни на работу. «В чем дело, – произнес он своим полицейским голосом, – вы что, немой?» Я был болен, я не ходил в эти дни на работу. Он смотрел на меня настолько сухо, что это лишало всех надежд объясниться с ним как-то иначе, кроме как мысленными речами, его взгляд был пылью, летней пылью. «Почему вы не хотите отвечать?» – тихо спросил меня другой. Но он понадобился за соседним столом, я потерял его поддержку. «Мы должны проверить вашу личность. А пока вас доставят в комиссариат».

В зале я не мог никого разглядеть, в воздухе струился какой-то холодный дым. Я видел только, как полицейский протянул сидевшему рядом со мной человеку пакет: хлеб и сыр. Тот украдкой передал мне краюху. «Коммерсант? Инженер? Преподаватель?» Он шептал, не глядя на меня, торопливо разламывая хлеб, и, в этой спешке, от смешения беспокойства и аппетита у меня закружилась голова. «А я консьерж», – сказал он. Полицейский, проходя мимо нас, секунду меня разглядывал, потом вызвал парня в измятой одежде, худого, явно совсем молодого, который в одиночку сидел на скамье; они вдвоем вышли. Затем в зал бросили с полдюжины человек, без кепок и курток, их оттеснили, осыпая ударами дубинок, и заперли в углу, где они, повалившись на пол, так и остались лежать, кто скрючившись, кто растянувшись во весь рост. «Кажется, я нарушил правила сдачи меблированных комнат, – сказал, поспешно отворачиваясь, мой сосед. – В моем доме их несколько. Жильцы приходят и уходят, но все делается по правилам. Вчера арестовали управляющего, а он очень тертый калач: у него под началом с полсотни, наверное, домов. Вы не едите?» – И он перехватил кусок хлеба, который я так и держал кончиками пальцев. Потом обратился к кому-то другому. Чуть позже я заметил, что его увели, почти тут же вызвали к комиссару и меня.

– Ваш дом – настоящий Ноев ковчег, – сказал он жизнерадостным тоном консьержу. – Вот ваше удостоверение, господин Зорге, – добавил он в мой адрес, глядя на меня так, будто хотел выгравировать у себя в голове мои черты для личного пользования.

Раскрасневшийся консьерж подмигнул мне – вероятно, давая понять, что для него все уладилось. У самых дверей я узнал подручного из диспансера. Снаружи сновали люди.

Туман, более разреженный, но и более влажный, чем утром, помог мне немного отойти от спертого воздуха комиссариата, хотя, как мне показалось, продолжал его атмосферу – настолько, что, вновь нырнув в него на улице, я задумался, не видел ли я, как он выходит оттуда вместе с нами. На территории рынка марево, стекая сверху вниз с домов этого захудалого квартала, скопилось в форме столь плотного облака, что, погружаясь в него, ты, казалось, направляешься к особенно блестящему и реальному островку. Рынок был пуст. Узкая улочка, на которой торговцы, стоя у своих лотков, обычно зазывали покупателей пронзительными и подчас угрожающими голосами, безмолвно терялась в тумане. Маленькие магазинчики были закрыты. Из какого-то переулка выскочил мальчуган, помчался по тротуару, топоча деревянными башмаками. Чуть дальше я увидел замершую в неподвижности женщину; засунув руки в карманы огромного фартука, она привалилась спиной к ставням одной из лавочек. Две другие женщины, проскользнув перед нами, внезапно толкнули какую-то дверь и исчезли. Улица, казалось, оживала. У кафе, на витрине которого виднелось огромное официальное объявление, мой спутник остановился, посвистывая, и несколько раз тщетно дернул дверь; шагов через пять он попробовал другую – за ней, когда она приоткрылась, обнаружился коридор, в его глубине я заметил двух женщин, освещенных керосиновой лампой. «Табак?» – спросил он у них. Те запустили руки в большой мешок и медленно подняли вровень с глазами тяжелые куски мяса. Мой спутник выругался. Чем дальше мы шли, тем оживленнее становилась улица. Прямо на тротуарах перекупщики останавливали прохожих и предлагали заглянуть к ним в кошелки. Все сталкивались, притирались друг к другу. И продающие, и покупающие лишь на мгновение выныривали из тумана и возвращались в него так быстро, так поспешно вновь из него выходили, что ты чувствовал, будто на каждом шагу тебя преследует один и тот же неуловимый персонаж, который требует все время одного и того же, предлагает, не дожидаясь ответа, одно и то же. В самом конце улицы, у фонаря, пять или шесть полицейских, повернувшись к незаконному рын-ку спиной, разглядывали проходящих перед ними по тротуару женщин; разглядывали их, но из-за тумана наверняка не видели, да и их самих можно было заметить издалека только из-за легкого электрического света, в нем они представали неподвижными, окоченевшими от холода и неуклонно верными своей задаче, которая, казалось, состояла в том, чтобы поблескивать, как маяки у далекой отмели. Чтобы сократить путь, мы свернули на Прачечную улицу. Все дома на ней казались пустыми, общественная прачечная заброшена, вода в стоках застоялась. Воздух уступил место пару, нездоровый холод которого ощущался не столько ртом, сколько плечами. Мой попутчик почти что бежал.

Я добрался до дома с облегчением: во что бы то ни стало вернуться к себе в комнату, ни о чем другом я и не помышлял. Но мое облегчение мгновенно рассеялось, стоило мне увидеть запруженный народом вестибюль; там толпились десятки людей, в бывшей комнате консьержа, на ступенях лестницы, вплоть до второго этажа. Кроме того, стоял невыносимый для меня запах. Он проник через дверь и в мою комнату, я чувствовал его за стеной, какой стыд! Как будто условный знак, предуведомление от слепых сил. Открыть окно? Снаружи, как угольная вода, поднимался туман. Часть вечера я слышал, как на лестничной площадке расхаживают туда-сюда, дышат запыхавшиеся люди; по другую сторону стенки топтались, двигали мебель. Я лег, одеяла мерзко пропахли дезинфекцией, карболкой. Я видел, как издалека приближается и словно бродит по комнате тошнота, мне было холодно. Какими могли быть симптомы этой болезни? Что-то вроде тифа? Я хотел что-то написать, взял со стола блокнот, но внезапно свет начал гаснуть, все, что от него осталось, – тонюсенькая красная нить внутри лампочки. Наверху, внизу, повсюду затихли шаги. С той стороны стенки ничто не шелохнулось. Темнота была полной. Внезапно, что за крик! – это было в нашем квартале, со стороны проспекта. Я сбросил одеяла. Оттуда же донеслось несколько глухих звуков, повторились, как серия ни к чему не ведущих небольших взрывов. Мне показалось, что воздух стал более едким. Внезапно прямо передо мной раскинулось необъятное зарево. В двух шагах плоский, холодный отблеск, куда более жуткий, нежели пламя, да, огненная картина. Я уставился на нее, я медленно двинулся к ней, она сопротивлялась, в конце концов она приклеилась к стеклу. Вдалеке, за деревьями, поднималось огромное пятно; оно захватило всю ночь, даже ее самые темные уголки. За открытым окном принялось потрескивать пекло, но как-то спокойно, как будто для того, чтобы его подпитывать, кто-то размеренно отламывал ветки. Ни души у наших окон, никаких отголосков. Ни ветерка. Скорее тяжелая неподвижность, грузное, душащее само себя лето. Я тщетно ждал воя сирен. Если мне и показалось, что я их расслышал, то это было разве что отдаленное воспоминание и эхо эха. Несомненно, спасательные службы хлопотали где-то в другом месте. Но здесь, закричал ли хоть кто-то: пожар? Быть может, только я один и наблюдал за бедствием; быть может, это уже выходило за рамки, наблюдать было запрещено. Я ухватился за поперечину рамы. Над деревьями простерлись раскидистые белесые листья, к дому подступали обломки. По временам треск становился громче, словно лопались камни. Казалось, что вот-вот все полыхнет единым махом, что пожар обернется исступлением, посягательством, вызовом всему. Но мало-помалу вновь установилось спокойное гудение; пламя было всего лишь крутящейся без спешки и без конца бобиной, воплощенным терпением и отупением. Как его вынести? Оно полыхало в полном одиночестве.

Сидя на кровати, я часами оставался в неподвижности. Со временем комната осветилась так сильно, что я подумал, что в доме занялся пожар. Чуть позже я увидел, что это день, мучительный, пылающий дневной свет, обезумевшее солнце. Так обознавшись, я впал в крайнее возбуждение, я испытывал огромную потребность действовать, хотел поспеть повсюду. В конце концов я вспомнил о своей соседке, которая жила у меня за стеной и которая теперь… Смертельное воспоминание. Я был уверен, что если сейчас же брошусь в ту квартиру, то отыщу ее и все придет в норму. Я толкнул ее дверь с такой уверенностью, что, войдя и очутившись лицом к лицу с человеком, который пил и при этом смотрел на меня поверх своего сосуда, мне пришлось осознать, что именно его-то я и пришел повидать в эту разоренную комнату, дожидавшуюся лишь моего отъезда, чтобы слиться с соседней, моей собственной. Мое смятение от этого только усилилось. Комната была едва приспособле-на, пол еще усеян строительным мусором; в углу свалены части железной кровати. Судя по его отталкивающему виду, болезнь полностью скрутила лежащего у самой стены человека: борода, растрепанные волосы и эта кожа – о! он явно был очень и очень болен; зайти сюда мог только безумец.

– Моему телу необходимо пить, – сказал он. – Ночью, когда мне удается встать, я хожу и пью. Походив, забираюсь под одеяло, потею, потом пью. И опять принимаюсь ходить.

Он налил из кувшина к себе в сосуд какой-то отвар.

– У вас лихорадка?

– Да. Коварная хворь! Сначала приступы жестоки, но длятся недолго; потом становятся слабее и дольше. Ну а далее легенькая лихорадка вас уже не отпускает. Меня зовут Дорт, – добавил он.

– Дорт? – Я посмотрел на него с таким чувством, будто мне было знакомо не только его имя, но и его голова. Он тоже походил на статую, но статую скомканную. Я ужаснулся, осознав, насколько его лицо изуродовано опухолью.

– Почему вы захотели меня видеть? – сказал он. – Я совсем без сил.

– Простите, я сейчас уйду. Я зашел просто по ошибке.

– Это вы работаете в администрации?

– Да, и живу за стеной.

Я сделал шаг, чтобы выйти, мне было неловко, я пребывал в нетерпении. Мне хотелось сделать тысячу вещей, оказаться в сотне разных мест, писать, например, заставить его говорить и долго записывать его слова, мои слова, описывать, что происходит в данный момент, комнату, я видел все с необыкновенной, жуткой ясностью, без единой тени (и в то же время все, что происходило снаружи). Все было так, как будто через меня прошла вся история, во всех смыслах. Я задыхался. Я попытался открыть окно. «Не открывайте, – закричал он, – я весь в поту». Он дрожал, он, казалось, был на грани приступа. «Вам плохо? Хотите, я кого-нибудь позову?» Несколько секунд он шумно дышал.

– Почему вы рыщете вокруг этой комнаты? Захо́дите, выхо́дите.

– Успокойтесь. Я и в самом деле зашел довольно внезапно. Но здесь всего несколько недель назад жила одна моя знакомая. Я вломился не подумав.

– Почему вы приходили сегодня ночью?

– Сегодня ночью?

– Да, вы врываетесь, шпионите за мной, меня рассматриваете.

– Я ни за кем не шпионю, я вас не знаю. Буккс однажды произнес ваше имя, и это все.

– Я под камнем, им раздавлен; я пытаюсь приподняться. В это время приходите вы, чтобы на этот камень усесться, и еще даете мне советы.

– Я сожалею о своем внезапном появлении, оно, кажется, усугубило вашу горячку. Но это чисто по невнимательности. Я не желаю вам ничего плохого. Ну а сегодня ночью…

– Сегодня ночью вы ворвались точно так же, как шквал, потом вышли. Если вы любопытствуете по поводу моей болезни, могу заверить, она других не трогает.

– При чем тут ваша болезнь… По правде говоря, я как нельзя далек от мыслей подобного рода. Что вы, собственно, имеете в виду?

– Вы человек образованный, – сказал он более спокойным тоном. – Полагаю, вас не особенно впечатлят приступы лихорадки. В то же время так и есть, больные поступают сюда десятками. При текущем положении дел это может вызывать озабоченность.

– Вы хотите сказать, что начинается эпидемия?

– Эпидемия! Мне кажется, – сказал он приподнявшись, – что вы произнесли это слово как-то не так. Вы в нее не верите? Не принимаете это бедствие всерьез?

– Не знаю.

– Почему вы улыбаетесь? Вам что-то известно? Из-за этой проклятой лихорадки я совсем оторван от жизни. Не могу встать. Да, я сказал, что хожу и прогуливаюсь. И это правда, так и было, но какое-то время назад. А теперь я могу еще сесть у себя на кровати – смотрите, вот так.

К моему вящему ужасу, ему удалось отбросить одеяла и повернуться вбок, спустив с кровати ноги. Он двигался как человек, наполовину разбитый параличом. Но в то же время осуществил этот поворот со своего рода ловкостью, что, принимая во внимание его вес и высокий рост, свидетельствовало о все еще весьма значительных запасах сил и сноровки.

– Я исхудал, – сказал он, хватаясь за свои ноги, которые показались мне, напротив, непропорционально толстыми и бесформенно оплывшими. – Вы находите, что я никуда не гожусь? Скажите честно, какое у вас впечатление, – добавил он, глядя на меня снизу вверх.

– Вам лучше снова лечь. Мгновение назад вы обливались по́том. А я почти замерз. Давайте, ложитесь же.

– Вам холодно? Тут на солнце довольно жарко. Но, возможно, с вами не все в порядке. По сути, вы сами… почему вы находитесь в этом доме?

– Вероятно, я вскоре отсюда уеду. – Я с отвращением наблюдал, как он опирается ступней о землю, потом приподнимает ее и ставит чуть дальше, оставляя на паркете целую череду влажных отпечатков: упражнение, которое, казалось, доставляло ему живое удовольствие, словно он находил в нем эквивалент настоящей ходьбы. – Вас вакцинировали? – внезапно спросил я.

– Вакцинировали? Нет, а что?

– Но всех должны вакцинировать! Ну и дыра! И это называется диспансер! Впро-чем, я так и думал. Чего еще ожидать от этого жалкого дурдома.

– И чего же? Почему вы пришли в ярость?

– Вы друг Буккса?

– Да, это мой товарищ. Но мне кажется, что вы действительно в ярости.

– В этом доме зашли слишком далеко. Вы, возможно, не знаете, что служба коммунальной гигиены установила общий план по переводу населения в укрытия. Все работают, полиция останавливает вас на каждом углу, не терпят ни опозданий, ни небрежности. А в этой берлоге, которую экстренно преобразовали в специализированное за-ведение, поскольку она находится в центре заразы, насмехаются над предписанными мерами, не соблюдают сроки. Скапливают людей – и все.

– Я и в самом деле слышал разговоры о вакцине. Здесь, как и всюду, остается о ней мечтать. Но дом переполнен, а организация еще не на высоте. Посмотрите на эту комнату. Но как же вы раскричались! Вы, кажется, чего-то опасаетесь. – Он остановился и попытался натянуть одеяло себе на колени, но сумел лишь перевернуть все на кровати вверх дном. – Да, мне становится холодно, – сказал он хрип-лым голосом. – В общем и целом вы тоже воспринимаете все эти слухи о болезни слишком всерьез. Вам кажется, что все и в самом деле идет из рук вон плохо?

– Я об этом ничего не знаю. Я не специалист. Все, что я знаю, – что были предписаны общие меры и что в интересах общества их применять.

– Да, все и в самом деле принимает плохой оборот. Вы полагаете, что меня должны были бы вакцинировать?

– Наверняка.

– Помогите мне лечь обратно. – Я подошел, но он не пошевельнулся, вперившись в свои огромные ступни, настоящий Колосс Родосский. – Быть может, из-за приступов лихорадки эта процедура невозможна или слишком опасна? – неуверенно спросил он. – Думаю, меня лечат, как только могут, учитывая, насколько здесь во мне заинтересованы. Иначе такое пренебрежение не объяснить, как вам кажется? Может быть, эти коллективные меры не особенно эффективны, предпринимаются напоказ, чтобы впечатлить людей. Но для заболевших нужно, конечно же, делать что-то другое.

– Вы ловко выгораживаете своих друзей, – сказал я, хотя его медленная, даже путаная речь казалась мне не вполне уместной. – С вашей стороны это естественно, при вашей-то широте взглядов. И все же именно в вашем случае единственной разумной мерой была бы немедленная эвакуация: оставляя вас, при вашей слабости, с остальными больными, вас подвергают риску подцепить к одной болезни другую.

– Что вы имеете в виду? Вы, кажется, на что-то намекаете. – Он переждал мгновение. – Вы внушаете мне, что, раз меня здесь оставили, я уже… Вы слышали, как кто-то говорил об этом? Вы думаете, я заразился?

– Да нет, я не говорил ничего подобного. Просто высказал свое мнение.

– Да, знаю, вы охотно даете советы. И еще любите задавать вопросы и за мной шпионите. Ну хорошо, будьте довольны, моя болезнь подозрительна. Взгляните-ка.

Он распахнул рубашку, его грудь густо поросла волосами, огромные клочья которых оставляли впечатление не изобилия, а худобы и убожества. За исключением этого я не обнаружил ничего ненормального.

– Ложитесь обратно. Буккс говорил мне о ваших приступах лихорадки, ничего более. Все это ребячество.

Он исподволь бросал ревнивые, чуть ли не смакующие взгляды себе под рубашку.

– Вы же видели, – сказал он изменившимся, доверительным голосом. И показал пальцем на что-то, не знаю что, на боках, возможно, на какие-то красные полосы.

– Что это? – чуть поспешно спросил я.

Он в два счета, с омерзительной прытью улегся обратно, затем, натянув простыню до самого подбородка, как будто боялся вопреки своему желанию оказаться обнаженным, с вызовом взглянул на меня.

– Это вас пугает, – сказал он, – тут дело нечисто?

У меня было желание дать ему пощечину. Что за фиглярство! И теперь он нарочито помалкивал. Мое нетерпение становилось чудовищным, я боялся, что не смогу больше ждать.

– Все это родилось у вас в мозгу, как и то, что я приходил сегодня ночью. Вы сами в это не верите.

– Сегодня ночью вы завопили, вы ввалились сюда как безумец, хлопнув дверью. По счастью, у меня под рукой была зажигалка. Если вы намеревались меня напугать, вам это удалось. Всю остальную часть ночи меня била дрожь.

– Что за наваждение! Этой ночью три четверти времени мне не давал спать пожар. Лихорадка сыграла с вами злую шутку. Да и при чем тут я?

– У меня было время понаблюдать за вами, вы с невероятным напряжением уставились на пламя моей зажигалки, как будто хотели его выпить, исчерпать, словно стремясь объяснить мне, что ему долго не протянуть. Когда вы сейчас зашли сюда, я сразу же вас узнал.

– Да, ваше лицо тоже мне о чем-то говорит. Но мы наверняка сталкивались на лестнице. В любом случае я не какое-нибудь привидение, я не стремлюсь напугать вас и не выслеживаю. На мой взгляд, вы пытаетесь испугать самого себя, рассуждая об эпидемии и заражении.

– Вы не верите в серьезность этой эпидемии?

Я покачал головой.

– Не верите, что я тяжело болен?

– Нет-нет.

Он скорчил что-то вроде гримасы и, резко отбросив простыню, раскрыл передо мной весь свой бок, на котором стали видны красные, с фиолетовым отливом, пятна.

– Хватит ломать комедию, – вскричал я, бросаясь к двери.

– Постойте, – сказал он смиренным тоном. – Еще минуту.

– Что означают эти выходки? Почему вы рассказываете, что я приходил ночью? Это же сплошное лицедейство.

– Шутки больного, очень и очень глупые шутки. Не забывайте, что я практически не сплю, провожу дни без малейшего отдыха: я вне себя, это лихорадка.

– Вас не посещает иногда впечатление, что что-то толкает, бросает вас вперед, что все горит, идет все быстрее и быстрее – и все же недостаточно быстро? Нет, недостаточно быстро!

– Сядьте; вы ходите по кругу, и у меня кружится голова. Нет, я этого не чувствую. Скорее я лежу в могиле или под камнем, не столь важно. Говорят, вы вхожи в правящие круги. Быть может, они считают невыгодным признать, что вдруг объявилась чума и угрожает немалой части страны. Осознайте эти цифры: вчера в одном только этом доме было зафиксировано полсотни серьезных случаев, случаев установленных, подконтрольных; в небога-тых кварталах их уже несколько сотен, может быть тысяча.

– Чума?

– Не в точности, конечно, но для людей это – чума.

– Все это россказни. К тому же сегодня мы располагаем действенными средствами против всех этих инфекций, у нас есть замечательные ученые, которые изобрели новые методы лечения. А еще, истина на самом деле может быть совсем иной: это инсценировка, я слышал, как об этом говорили, – план, чтобы оправдать определенные административные меры. Почему вы утверждаете, что правительство замалчивает эпидемию? Оно отнюдь не стремится обойти ее молчанием; напротив, газеты вовсю ее обсуждают.

– Вас раздражает, что я сомневаюсь в государстве?

– Вы повторяете пересуды, которыми полнится этот район. Это нездоровые идеи, вредные в первую очередь для вас самих.

– Возможно, для государства совсем не на пользу, – сказал он, глядя на меня с беспощадностью больного, – видеть, как чума превращает каждого в отвратительного отщепенца, очаг инфекции; очень неприятно видеть, как каждый дом становится гноящимся логовом, а страну засасывает трясина. Что вы об этом думаете? Вы добропорядочный гражданин?

– Да, я добропорядочный гражданин; я изо всех сил служу государству.

– Ну хорошо, это не про меня: я не добропорядочный гражданин, я подозрителен.

– С чего бы это? Вовсе нет.

– Подозрительна моя болезнь.

– Вы играете словами, – с трудом выдавил я из себя.

– Подойдите поближе, я хочу вам кое-что поведать. – И он схватил меня за рукав огромной влажной ручищей, прикосновение которой я почувствовал через ткань. – Болен ли я на самом деле? – произнес он вполголоса. – Я не отрицаю этого и не утверждаю, я ничего не говорю, это секрет. Но я подозрителен. Вдумайтесь в это. Мне удалось стать подозреваемым. И здесь, теперь, имеются тысячи подозреваемых, людей, от которых государство охраняет себя кордонами, актами насилия, – людей, которые от него ускользают, которых оно более не признает, к которым оно больше не может относиться как ко всем остальным. Мы вне закона.

– Говорите не так быстро. Как вы дошли до таких мыслей, именно этих мыслей? Это извращенная фразеология, за ней не стоит ничего реального. Вы не вне закона, вы – больные. И, напротив, как больными государство именно вами и занимается: выделяет лучших медиков, предоставляет самые современные помещения. Оно могло применить и жесткие гигиенические меры, но всеобщее благо потребовало иного, так лучше для людей.

– Да, оно скрытно, но скрытны и мы. Я был доведен до отчаяния, теперь это отчаяние стало оружием, страшным оружием, камень приподнимается. Чем больше он меня давит, тем сильнее я становлюсь. Да, вы правы, садитесь же на меня, так надо, давайте же.

– Замолчите, – закричал я. – Кто внушил вам эти идеи? Это невозможно: вы нашли их написанными на земле, на стенах, вы крадете их у меня, их искажаете, они не вашего уровня, вы превращаете их в каракули больного. Погодите, – сказал я, – дайте мне прийти в себя. По-моему, что-то подобное я говорил Букксу, что же? о болезни; какая разница. Итак, вы, другие, хотите под предлогом общественного бедствия породить беспорядок и обречь закон на неудачу? Вы собираетесь развивать ваши организации? Диспансер, значит, это обманка? До чего архаично и забавно. Диспансер скоро закроют, ваши организации ликвидируют. Буккс – это хаос, который ведет вас на убой.

– Но больные существуют! – закричал он. – Я сам болен!

– Что? – Я его почти не слушал: что за вид; землистый, мертвенно-бледный; до тошноты. – Что же именно довело вас до отчаяния? Кому какое дело – ваше отчаяние, ваша болезнь? Вы не первый болеете. Вас будут лечить, вы выздоровеете, снова начнете работать. Или же…

– Или же?

– Оставим это. Вы вывели меня из себя своим фиглярством. В конце концов, я тоже болен.

– Мы, может быть, не умрем, – сказал он. – Эта болезнь может разделаться с вами за считаные часы, но иногда она развивается очень медленно. Вы же видите, я разлагаюсь, мы станем как бы землею, будем свободны.

– Хватит, – закричал я, – хватит. Это уже мистицизм какой-то.

Я оттолкнул кого-то на лестнице и бросился вон. На улице я, несомненно, продолжал бежать. Но от запаха дыма у меня быстро перехватило дыхание. Да, пожар. Улица тем не менее была спокойна, дома целы. Я пересек небольшую площадь. На проспекте дышалось легче: в воздухе чувствовалась влага, свежесть деревьев. Меня душило только отсутствие дневного света. С погашенными фонарями этот просторный проспект превращался в туннель, из которого через его концы убегал свет. Посреди проезжей части я налетел на нагромождение больших камней и сваленного в кучу горелого дерева; вывернутая по всей ширине брусчатка создавала своего рода заброшенный карьер, над которым горел огонек фонаря. Я почувствовал, что меня в упор разглядывают: сбоку, из-за бута, на манер ночной птицы меня рассматривал кто-то с вымазанным мазутом или грязью лицом. По мере моего приближения он приподнимался, его рот по-детски кривился, будто он что-то сосал, рука кралась под куртку. Внезапно он расслабился, я подумал, что он швырнул в меня камень, и действительно получил удар, от которого зашатался. Что-то отскочило, покатилось, а сам он пустился наутек. Должно быть, это был мяч. Тут же началась какая-то беготня, суматоха; в общей тишине улепетывали шаги, словно, скрываясь за баррикадой, дюжина мальчишек прыснула по проулкам во все стороны. Бросился следом и я. Ненадолго, надо думать: уже на середине улицы меня окружил дым, он окутал меня настолько быстро, что я ощущал его со всех сторон, даже позади, если поворачивал назад, и всякий раз более густой, более удушливый там, куда я стремился. Мне пришлось закрыть глаза, я шел наугад, мне совсем отказало дыхание. Упал я, однако, достаточно мягко, не потеряв на самом деле сознание, ибо при приближении людей следил за направлением их шагов, догадываясь, что они собираются вокруг меня. Один из них несколько раз пихнул меня в спину. Я встряхнулся. Я разглядел их: маленькая группка осматривала меня, спокойно дожидаясь момента, когда я перестану кашлять и отплевываться. Глаза мне заливали слезы. «Это из-за дыма», – сказал я, улыбаясь парнишке, который стоял рядом со мной на коленях. Он сунул мне в руку носовой платок. В тот момент, когда я начал было вставать, он выпрямился, словно хотел сделать это вместо меня, и бросился прочь; остальные к этому времени уже разбежались. Меня тут же пронзили жуткие свистки, вопли. Я сидел на краю тротуара, зажав в руке этот клок ткани, вокруг были полицейские, они наблюдали за мной, я смотрел на них. Может, я попытался сделать какой-то жест? Встать на ноги? Я был отброшен на землю, плашмя, на живот, и чем сильнее пытался перевернуться, тем весомее, с молниеносной скоростью, сыпались на меня удары их каблуков. Один из полицейских бросился мне на спину. Затем случилось то, чего я ожидал: мне обожгло затылок, безостановочные удары камнем пригвоздили меня к мостовой. Я осторожно перевел дух. Один из них, должно быть, держал меня за плечи, другой вытирал лоб. «Ну что, теперь лучше? – спросил он. – Теперь все будет в порядке». Я пристально смотрел на него, я попытался ему улыбнуться. В это мгновение я увидел, что он держит в руке мое удостоверение, мое удостоверение личности, из которого выяснил, что я являюсь госслужащим. Едва я узнал эту бумажку, как на меня накатила тошнота: да, в ответ на безмерный зов всех моих жидкостей во мне отверзлось жерло, и я с горечью открыл рот, чтобы их исторгнуть. Увидев, что меня рвет, они мгновенно меня отпустили, отшатнулись; я блевал, и этому не было конца, блевал неудержимо, склонив голову над тротуаром, и они пустились бежать, я слышал их вдалеке, они спасались бегством. Я утерся все тем же клочком ткани. «Скоты, – выдавил я из себя. – Трусы, скоты!» Но, встав, заметил перед собой омерзительную лужицу. В свою очередь и я с содроганием отвернулся и поспешно обратился в бегство, как будто эта лужа могла заразить меня холерой.

VI

– Поднимайтесь скорее, – крикнула мне уборщица. – Что вы делаете снаружи?

Я оставался в неподвижности и только по скрипу паркета, по своего рода скользящей пустоте почувствовал, что отодвигаюсь назад. Прижавшись спиной к стенке, я рассматривал их обоих, а они рассматривали мое лицо, мое дыхание, мою изгвазданную одежду. Я что-то пробормотал. Но сильнее всего была усталость: воспоминание об ударах, тошнота – все придавливало меня к земле. «Постойте, не приближайтесь ко мне». Распростершись на кровати, я заметил, что они держатся чуть в стороне. Мой отчим снял трубку внутреннего телефона, я подал ему знак, чтобы он не беспокоился.

– Вы в состоянии идти? – спросил он. – Луиза соберет ваш чемодан.

Он почти робко оглядывался вокруг. Комната, ее неухоженность, запах, да, прежде всего запах, вызывали у него, похоже, определенную неловкость.

– Стой, где стоишь, – сказал я Луизе, когда она направилась к платяному шкафу. – Лучше заберите ее отсюда. Весь дом забит больными.

– Да, похоже, все идет не лучшим образом. Телефон что, не работает? – спросил он, встряхивая аппарат. – Вам пора отсюда выбираться. Неподалеку от Жоблена есть дом отдыха в деревенском стиле; там очень уютно, вы отлично проведете время.

– В деревне?

– Увидите, там замечательно. Просторный дом, парк, лучше не придумать.

– Мне жаль, – сказал я тихим голосом, – но уже слишком поздно.

У меня горели глаза. Я взял стакан воды, меня трясло, я не осмеливался пить.

– Но что с тобой? – сказала, делая ко мне шаг, Луиза.

– Не двигайся, не прикасайся ко мне. Здесь все заражено, все нечисто.

– Глотни воды. – Она упрямо подталкивала стакан к моему рту.

– Вода… она даже некипяченая. Ну так пей же, – бросил я, выплескивая жидкость в ее сторону. – Оставьте меня, уходите отсюда.

Через мгновение я поставил стакан на место.

– Вам лучше не мешкать. Думаю, я тоже заболел.

– Как! – сказала Луиза. – Где ты только что был?

– Что вы чувствуете?

– Что я чувствую… лихорадку, приступы тошноты, – сказал я, уставившись на свои ботинки.

– Вас сильно лихорадит?

– Откуда мне знать. Мне холодно, я весь в поту. Вы же видели, меня не держат ноги.

– Но вам делали анализы?

А! он смотрел на меня со всей своей серьезностью, с сознанием правоты. Я сорвал с себя жилет, рубашку.

– Вы хотите доказательств? Вот они! – вскричал я, показывая следы от ударов, мрамор прожилок от выплесков черной, обесчещенной крови; сам я вперился в эти отметины с ужасом. – А теперь уходите. Вы меня убиваете.

– Подождите меня минутку, – сказал он Луизе. – Я спущусь повидать дирекцию.

– Мне собирать чемодан?

– Если ты к чему-нибудь здесь прикоснешься, я… я выброшусь из окна.

Она придвинула табурет, долго в меня всматривалась. «Какой ты грязный!» – кротко сказала она. Да, я был одет самым жалким образом; вся одежда измята и порвана, к тому же еще и эти отвратительные пятна. «Не оставляй меня», – сказал я. Было похоже, что вновь появилось ее лицо, бледный лик, а еще платье, как всегда, чужое платье у нее на коленях. Откуда все это пошло? Почему такая печаль в одежде, сущее наказание, которое стирало с нее дневной свет? Среди всех девушек я не видел лишь одну, и именно она сводила меня с ума; это была моя сестра! Как это все угнетало!

– Что теперь будет? Как ты думаешь, у меня лихорадка? Не хочешь пощупать мне руку? Я весь горю, ведь так? Утрись, только не этой тряпицей, она заразная. Я думаю, пот заразен. – Она вытирала палец за пальцем. – Если ты боишься, можешь отодвинуться. Послушай, – сказал я, глядя на руку, которую она положила мне на рукав и которую я слабо отталкивал, – меня только что посетило странное чувство, у меня возникло впечатление, что твоя рука принадлежит какому-то другому миру, что она – нечто мне незнакомое, что-то совсем другое. Да, очень странно. Не хочешь положить ее еще на секунду? Нет, не делай этого, не приближайся ко мне. Мне любопытно… каким ты меня теперь видишь? Что я для тебя такое? Когда мы были маленькими, ты меня изводила; ты хотела, чтобы я был нищим. Помнишь? Ты не раз забирала у меня хлеб и бросала его в пыль, а то еще запихивала меня под кровать и сметала на меня мусор, всякую дрянь. Все-таки это было странно. Теперь твое желание осуществилось, я и вправду нечист. Знаешь ли ты, что сегодня утром, за несколько мгновений до вашего появления, меня нашли на улице полицейские и нещадно избили? Вчера они забрали меня в комиссариат. А этот запах, ты чувствуешь его? Он заполонил весь дом, что это может быть такое? Можно подумать, что это разит из могилы, тебе лучше уйти. Луиза!

– Я тут.

– Я не настолько… слаб, как ты думаешь. Я разочаровал тебя своей никчемностью. А ты ждала от меня… ты ждала, да, чего же ты, собственно, ждала? – Мы смотрели друг на друга. – Я понял очень многое, я все это бесконечно знаю; в каком-то смысле я знаю все. Ты же, ты не способна видеть в точности ни кто ты такая, ни чего ты хочешь. Ты слишком погружена в прошлое; ты – своего рода призрак. – Я схватил ее за руку. – Хочешь, я раскрою тебе семейную историю? Поближе, я же не могу трубить об этом на каждом углу. Да не бойся же. Я всегда восхищался тобой, Луиза. Ты имела на меня огромное влияние, ты такое замкнутое, такое ненасытное существо; и, кроме того, ты так преданна. Мне кажется, я никогда не видел, как ты смеешься. Почему? Это из-за… не артачься, не дергайся. – Она прижалась к стенке, я смотрел на вырванный мною клок ткани. – Ты права, – пробормотал я, – нужно быть осторожней.

Через мгновение она вернулась и встала на колени. Меня начала бить дрожь.

– Ты… ты существо высшего порядка. Ты тоже все понимаешь. Хотел бы сказать тебе кое-что. В конторе у меня есть сослуживец, его зовут… Ты найдешь его в зале выписок, высокий и худой, левая рука у него наполовину парализована. Наверное, из-за серии кризов. Ты никогда не заходила в мэрию? Само собой, извини меня. Я занимаю там совсем незначительный, почти смехотворный пост; дурак дураком, не в этом дело. Служить государству, наделять закон его теплотой, его светом, жизнью, бесконечно переходить с ним от человека к человеку, – когда ты почувствовал, что это возможно, уже не просишь ничего другого. Выше этого ничего не бывает; вне этого ничто не в счет, а впрочем, там ничего и нет – понимаешь, ничего. Моя маленькая сестричка, обещай мне иногда прогуливаться по улице – просто, без дела. Прошу тебя, делай так, иди по проспекту, разглядывай прохожих, дома, ковырни кусочек щебенки и присмотрись к нему: поступай так время от времени, прошу тебя, это очень важно, сделай это для меня.

– Почему ты так говоришь? – прошептала она. – Ты действительно чувствуешь, что заболел?

– Не знаю. Ты не находишь это место мрачным? И весь этот квартал…

– Но ты же не собираешься здесь оставаться. Мы через час уедем. Давай я соберу чемодан.

– Ты думаешь? Куда мне деться? Скажи, Луиза, что ты знаешь об этой эпидемии?

Она встала, снова села на табурет.

– Я знаю то, что об этом говорят, – колеблясь, произнесла она. – Были отдельные случаи, но это не так уж опасно.

– Об этом говорят? Что это такое, что-то вроде тифа?

– В основном принимают предупредительные меры, – сказала она, оглядывая комнату вокруг себя. – Врач говорил тебе что-нибудь?

– Врач! И это все, больше ничего не говорят? Заражены тысячи людей, под угрозой десятки тысяч; весь район поражен смертью. А в ваших кругах говорят о случаях, предупредительных мерах! Что за гнусность, низость; впрочем, это не случайно.

– Действительно тысячи?

– Да, тысячи; ты что, слепая? Когда ты зашла в этот квартал, тебе показалось, что все нормально? Нормально, что половина города находится под запретом, что ты замурован здесь как в тюрьме, что магазины закрыты; это нормально, что полиция набрасывается на тебя и избивает, что поджигают дома, что горят целые округа, а ни один пожарный и не чешется? А как тебе воздух на улицах? Самая настоящая черная вода, застой нечистот, нищеты. Как вам разрешили сюда пробраться?

– Не знаю, это он…

– Да, само собой. И что же он делает? Что замышляет? Сходи за ним. Я решил не уезжать.

Я задержал ее; я без конца ее разглядывал, всматривался в ткань ее платья, что-то вроде черного шелка, местами блестящую, кое-где потускневшую материю; это была не столько одежда, сколько пятно, что-то, чем она пропиталась, что исходило из нее, что не имело ни формы, ни цвета, что напоминало это плесневелое пятно на стенке. И даже при мысли, что это пройдет, я испытывал чувство виновности, совершённого проступка. Я предавал: что? Платье? Над этим можно было смеяться, но этого оказалось достаточно, чтобы меня сразить, я больше не желал говорить. И когда он появился вновь, я едва заметил его возвращение; я не имел ничего против него. Я знал, что он занимает мое место, что он является моей живой, работящей частью, что он – мое здоровье. Так и должно было быть. Меня даже не смущало, что он перешептывается с Луизой.

– Ему лучше лечь, – внезапно сказал он. – Не хотите ему помочь? А я попробую найти кого-нибудь.

– Я не уезжаю?

– А! – сказал он, оборачиваясь и подходя словно бы на цыпочках. – Ну да, все улажено.

– Как?

– Директор считает, что вы должны уйти как можно скорее. Осталось оформить несколько бумаг, чтобы перевести вас за пределы этой зоны. Но прежде всего, что касается эпидемии, будьте спокойны, вы точно не заражены.

– Я уезжаю? Когда?

– Сегодня, конечно. Сегодня после обеда.

– Откуда он знает, что я не заражен? Он никогда меня не осматривал, он даже не врач. Он преследует только свои интересы.

– Будьте благоразумны. Эти пересуды о всяческих болезнях, вы должны понимать, это несерьезно: никакой эпидемии нет и никогда не было.

– Вы в самом деле так утверждаете? Вы согласитесь это засвидетельствовать… письменно?

– Но… почему? Да, если вы на этом настаиваете; почему бы и нет?

– Напишите, пожалуйста, например на этом листке, это не столь важно.

– Это вы тут задекларировали: «Я добропорядочный гражданин; я изо всех сил служу…»?

– Да, я. А теперь, будьте любезны, напишите: «После ознакомления с отчетами и консультации с экспертами я удостоверяю, что в Западном районе, как и во всех кварталах города и во всех регионах страны, нет никакой эпидемии».

– Только и всего? Вы хотите, чтобы я это подписал? Нет? Что вы собираетесь делать с этим документом?

Я взял листок в руку, я не читал его, и однако как все изменилось! Буквы прояснились, замерцали: над ними загорелись тысячи других знаков, всевозможных фраз, постыдных, деспотичных выражений, витийств пьяницы, криков хищного зверя, и из всего этого разгула закон формировал безукоризненную, окончательную сентенцию, неоспоримый для всех небосвод.

– Что с вами? – сказал он. – В чем дело?

– Да, – сказал я, – этот текст обжег мне пальцы. А теперь он блекнет. Но я не расстанусь с ним; я сохраню его как талисман; это будет талисман от меня, постоянное доказательство, что я не прав.

– Для шутки это уже слишком. Полноте, не стоит мучить себя этой бумагой, давайте-ка лучше ее сюда.

– О! – сказал я, – не могли бы вы хотя бы на мгновение сменить тон? Вы что, думаете, я придаю вашей бумаге хоть какое-то значение? Я могу ее порвать, смять в комок. Почему администрации всегда свойственно известное лицемерие? Чиновникам рекомендуют быть искренними, простыми. Им следует быть вроде оконного стекла, прозрачными; но они лишь глянцевые: с этикетом, церемониями, формальностями, через которые, никогда не достигая цели, постоянно ищет дорогу дух понимания. Ну или еще…

– Так и есть, это очень справедливое, очень тонкое замечание. Итак, никаких обиняков между нами? Вы же этого хотите? Беседа с открытым сердцем! Только в другой раз. Сегодня нужно решить вопрос вашей отправки.

– Нет, – сказал я, – еще пару минут. Я слишком долго вас ждал. И для начала, знаете ли вы, что ваши полицейские меня избили, что вчера меня несколько часов продержали в комиссариате, что весь этот район пребывает на осадном положении, что здесь царит полиция, жителей преследуют или, того хуже, оставляют на произвол судьбы, без снабжения, без поддержки, без помощи? Меня самого, предварительно избив так, что я от этого заболел, полицейские, скрывшись, оставили на тротуаре как какого-то чумного. У меня больше нет удостоверения, они его конфисковали, украли. Что от меня осталось? Как назвать подобное положение дел?

– Вас избила полиция? При каких обстоятельствах? Почему вы ничего не сказали мне об этом?

– Я вам об этом говорю, я не перестаю об этом говорить. Но ведь эпидемии-то нет, не так ли? Следовательно, нет и беспорядка, нет забастовки, нет пожаров. Нет волнений, я полагаю?

На мгновение он замер в неподвижности, как будто мое нетерпение нагнало на него скуку.

– Нет, – сказал он, – боюсь еще более вас рассердить, но их нет. Весь этот вокабулярий здесь неуместен. Кто вбил вам это в голову?

– Никто, – живо откликнулся я. – Но что значат все эти ушибы и дым вон там, видите? И все эти люди, которые стекаются отовсюду, которые наводнили дом, у которых больше нет убежища?

Он еще несколько мгновений простоял словно в сомнении, потом уселся на табурет. Он с любопытством всматривался в меня, ничего не говоря.

– Правда ли, – спросил он, – что вы рассказывали своим сослуживцам о намерении уволиться? Не упоминали ли вы в беседах с ними о претензиях наподобие только что вами упомянутых? Не могли бы вы попытаться вспомнить, что именно могли сказать или сделать в духе подобного круга идей?

– Почему вы выбрали именно этот момент, чтобы подвергнуть меня подобному дознанию?

– Но это же вы его потребовали. Вспомните: с открытым сердцем, с открытым сердцем! И к тому же это не дознание. Отвечайте, да или нет, и все будет сказано.

– Как до ваших ушей дошли подобные слухи?

– Ну, полноте, дорогой! На работе вы никогда не говорите в пустоту. Всегда находится кто-то, чтобы доложить о болтовне, только и всего. В этом нет никакой драмы.

– Я не вел на работе подобные разговоры, клянусь.

– Хорошо, очень хорошо. Так мне проще говорить с вами начистоту. Я всегда ценил ваш склад ума, глубину ваших сомнений, вашу серьезность, особенно серьезность. Без серьезности глубокие сомнения никуда не годятся. Ну ладно, если я напомнил вам теперь, как раз теперь эти истории, то отнюдь не для того, чтобы привести вас в замешательство, и не из семейного любопытства. Просто, могу вам в этом признаться, уже несколько дней вокруг наших служб наметились весомые признаки кризиса, на подходе суровые меры. Можете представить себе, что происходит: проверяются, пересматриваются, прочесываются досье; нас волнует малейшая аномалия в поведении – а прежде всего, слушайте хорошенько, ибо это злободневная мысль: каждому, от самого великого до самого малого, предложено подписать своего рода символ веры, теоретическую декларацию.

– Декларацию? Декларацию какого рода?

Он рассматривал меня с навязчивой мягкостью, обольстительной и коварной доброжелательностью, и от этого мне казалось, что он был не только рядом со мной, но и с другой стороны, перед, позади – и даже в другой комнате, где слышались шаги Луизы, все равно расхаживал взад-вперед именно он.

– Простую формулу. Могу вам ее записать, она совсем короткая. Вот: «Я обязуюсь поддерживать законную власть и действовать в согласии с ней. Я буду прививать уважение к ней своим примером и в любой момент буду ее защищать. Я почитаю ее за незыблемую и верю в ее верховенство». Таков бюрократический стиль, – насмешливо добавил он.

– Но к чему такие предосторожности? Что происходит?

– Вы же знаете поговорку: у бед короткая память. Это не первое и не последнее потрясение. А еще, ко всему прочему, администрации нужно в определенные моменты контролировать самое себя. Надо ли это объяснять? Это правило, это норма.

– Но не лжете ли вы, часом? Не пытаетесь ли просто меня впечатлить, напугать?

Он снова посмотрел на меня со своей дружеской и коварной улыбкой.

– Какой же вы недоверчивый и изворотливый! Не зря же вы чиновник. Хотите, я поделюсь с вами секретом? Что до этой формулы, это моя идея, я ее автор. Что вы об этом думаете? Вы обратили внимание на некоторые детали, вы заметили небольшое противоречие: «Я буду ее защищать, я почитаю ее за незыблемую»? Ха-ха, что вы на это скажете?

Он засмеялся странным, нестерпимым образом, словно хотел заявить: я сохранил право смеяться; горе тем, кто не может больше смеяться над такими вещами.

– А мое досье попало к вам в руки?

– Ваше досье? Само собой! Но вы-то знаете, что туда входит: кипа всяческих отчетов, целая жизнь на бумаге, все это не имеет особого значения. Наше учреждение хорошо тем, что оно ни во что не ставит порождаемые им горы текстов. Оно говорит каждому: вы – свое собственное досье, судите и решайте. Ну и, если отложить в сторону рекомендации, секретные замечания и другие авторитарные докумен-ты, мы все же остаемся в рамках семейных связей, и когда упоминается ваше имя, упоминается также и мое, и имя… вся, в конце концов, история, вы же понимаете. Так что мы оба волей-неволей находимся на одной галере, что обязывает нас оповещать друг друга о мелких перипетиях наших карьер.

– Почему вы насмехаетесь надо мной, ставя себя на одну доску со мной? Я годен разве что списывать ненужные бумаги, а вы – вы на самой вершине. Это издевка.

– Прошу прощения, закон формален: равные права, равные обязанности, никаких второстепенных служб, никакого exceptio capitis[1]. Как поется в детской песенке, в прихожей ты уже на самом на верху.

Откуда он взял эти слова? Я знал их и сам. Знал, что каждый, от самого смиренного до самого великого, всегда обязан видеть в себе единоличного представителя всей администрации, а та постоянно ощущает, что вся ее власть, весь ее престиж передан или предоставлен в руки одиночки. Но получилось так, будто эта истина полностью рассеялась при свете дня, так что мне приходилось выискивать ее бессильной памятливостью сна.

– В могиле выше ты уже не будешь, – внезапно сказал я.

– Можно и так, – воскликнул он. – В старых текстах всегда что-то есть. Нет, вы, знаете ли, поддались своим проблемам со здоровьем. Вы взяли больничный, вы посчитали себя ущербным. От нечего делать получили возможность встречаться то с одним, то с другим; вы стали ощущать беспокойство; вы пустились на поиски чего-то, как будто вам было дано еще не все. И вот, что же происходит? В конце концов наступает головокружение, кажется, что история вас бросила, что она продолжает свой путь без вас, – и вы начинаете судить, говорить и даже пишете в прострации, раз вам не дано опередить свои сапоги.

Он еще раз бессознательно повторил доверительным тоном слово «пишете», как будто обронил его, сам того не заметив. Меня внезапно задел этот намек, я вспомнил написанный в жуткий день черновик письма; в один миг я утратил самообладание.

– Но нельзя же принимать во внимание то письмо. Я его не отправлял. Черновик, того меньше, две или три фразы без конца и начала, написанные, чтобы занять перо.

– Тсс! Вот именно: школьное задание. Я это понял сразу, как только этот листок попался мне на глаза: письменная работа. Знаете, когда пробуешь новое перо, выбираешь весьма специфические фразы, несуразные сочетания слов, грамматические примеры. И все же на будущее, будьте бдительны, выбирайте в своем компендиуме формулировок не такие броские.

– Куда делась эта бумажка? Кто забрал ее с моего стола, у меня же в кабинете?

– Я провел небольшое расследование о вашем каникулярном упражнении. Хотел узнать, не отправляли ли вы его. Ну и посмотрите, до чего, как всегда, все оказалось просто. Случай! Даже нет: так получилось. Виновник – один из ваших сослуживцев. Кажется, он работал вместе с вами: складывая свои бумаги, он по недосмотру прихватил с ними и вашу. На следующий день, когда он показывал свое досье Ихе, этот листок внезапно возник к всеобщему изумлению, ваш почерк тут же узнали; одно к одному, записка пошла в оборот.

– Кто из сослуживцев?

– Имени я не знаю: худой, болезненный.

– Этот паралитик, я так и думал. Он копался у меня на столе, он сделал это специально.

– Ха! бедный парень: этот случай был не менее неприятен ему, чем вам. Только представьте себе сцену: степенный Ихе, пунктуальный, методичный, постоянно занятый повышением эффективности труда, который буквально не существует вне рамок своей работы, и вот он перелистывает досье страница за страницей, обсуждает, делает заметки, как всегда ослепляя своими знаниями и решениями, его окружают секретари, новая машинистка напряжена от восхищения – и трам-тарарам, прямо среди цифр с неба сваливается ваша выходка, ваша сногсшибательная проделка! – Он извлек листок у себя из кармана и, по-актерски смакуя, стал с ним сверяться. – Да, это действительно забавно: «Сударь, я не могу продолжать работать в Вашем департаменте. Прошу Вас освободить меня от всех работ, всех обязанностей. Начиная с… я вновь обретаю свободу…»

Я хотел вырвать у него листок, я молча боролся с ним.

– Верните мне это; это принадлежит мне. Уйди, – закричал я прибежавшей из соседней комнаты Луизе, словно своим присутствием она угрожала осложнить положение, вклинившись между текстом, до которого и без того было трудно добраться, и мною. – Быть может, это кажется вам забавным, – сказал я с вызовом, – но даже если это смешно, мне не так уж хочется смеяться, когда за этими словами видятся пожары, насилие, бесчисленные невзгоды, целый проспект гробов.

Да, я бросал ему вызов, но он отнюдь не казался задетым и наблюдал за мною с симпатией, которая, напротив, расцветала, которая безмолвно распространялась, без коварства, без злобы, как нежный взгляд. Он тщательно разгладил листок бумаги и положил его на маленький столик.

– Что же подвело вас к мысли об увольнении? – Я сделал неопределенный жест. – Видите ли, – сказал он с предельной мягкостью, – вы ошибаетесь, считая, что ваши действия и намерения недооцениваются. То, что делает каждый, полезно для всех, и за каждым стоит свое будущее. Ваш голос – это глас народа. Быть может, вы еще зададите нам хлопот грезами из вашей чернильницы, но какая разница, мы не дадим им затеряться, мы будем следовать за ними так долго, сколько понадобится, чтобы определить их ценность и извлечь выгоду. Если я насмешничал над вашими измышлениями, то не из-за недостатка уважения, а потому, что в них есть и положительная сторона, они успокоительны, над этим можно посмеяться. Смотрите, – сказал он, вновь беря лист бумаги, – этот листок содержит точные слова, цепочку ясных фраз, он четко выражает тяжелое решение, от которого даже могут содрогнуться небеса, и в то же время он ничего не значит, да, посмотрите, тут ничего нет, все это не существует. В самом деле, когда я представляю себе, как Ихе, оттачивая свои гранитные тексты, продвигается с когортой приспешников по несокрушимому утесу и внезапно натыкается на эту пустоту, простите, но меня это забавляет: вечные скрижали, священнейшие предметы, реформы, декреты, а потом вот это: клуб дыма, пятно, траченость молью; что вы хотите? настоящий цирковой трюк, это успокаивает.

Он посмотрел на меня – да, это было ужасно, от этого прошибал пот – со своего рода признательностью.

– Написано не по форме, это, возможно, глупость, – сказал я, – но… – Он подбодрил меня движением подбородка. – Почему вы напускаете на себя такой добрый вид? – заикаясь, выдавил я. – Почему хитрите? Вы же знали это с самого начала…

– Что?

– Но…

Я чувствовал, как на меня с яростью урагана накатывает потребность уничтожить эту доброту, раздавить ее, чтобы обнаружить на дне не знаю уж какой осадок жестокости, лицемерия, трусливого презрения. О! до чего это все было подло. Было ясней ясного, что этот обрывок письма обладал такою же ценностью, как и самая добротная юридическая формулировка, что, не послав, я не отменил его, а сделал окончательным, отмел любой ответ, любой возможный отказ со стороны моих начальников и тем самым избрал единственное средство, чтобы действительно освободиться от всех этих историй, насколько это зависело от меня и в той мере, в какой это была моя и только моя работа.

– Возможно, это была мальчишеская выходка, – сказал я, – но, хотя она может мне дорого стоить и я не знаю, почему это стало неизбежным, должен вам повторить: я все тот же мальчишка и, как вы говорите, отныне предоставлю своим сапогам бежать в одиночку.

Я секунду вглядывался в него, его глаза блестели, можно было подумать, что он опрокинул рюмку крепкого напитка.

– Все так, – сказал он, будто мой протест был всего лишь простым отступлением. – Вы серьезный человек, и ваше решение не могло не быть серьезным. В этом-то вся его соль. – Он неожиданно остановился. – К чему вы клоните? То, что вы делаете, противоречит установлениям и обычаям, – подхватил он, начиная говорить все быстрее. – Вы же знаете, что работа строго регламентирована, что всякая смена должности должна получить официальное одобрение и возможна только по весомым причинам или по инициативе контрольных комиссий. Таково общее положение. Что касается сотрудников центральной администрации, они, вне зависимости от занимаемой позиции, подчиняются специальным обязательствам, они одновременно и более, и менее свободны, поскольку их часто командируют на должности вне администрации, но при этом, даже если они проводят там всю свою карьеру, в плане формальной принадлежности, вознаграждения и карьерного роста их оценивают по критериям их первоначального функционала. Впрочем, это не вопрос статуса или контракта. То существование, за которое мы боролись, обязывает нас понимать, что в каждое мгновение мы пребываем либо за работой, либо в перерывах между ней, оно связывает нас с жизнью и, через нашу жизнь, с возлагаемой нами на себя задачей. Вот почему нет, так сказать, никакой разницы между работой и тем, кто ее выполняет: существовать, продолжать существовать – значит с каждым мгновением без остатка отдаваться своему делу. Подобное положение вещей составляет честь и славу нашего государства, поскольку позволяет избежать той постыдной жизни, какою мы, прикованные к работе как к какой-то чуждой деятельности, были бы обречены прозябать, если бы не выражали на глубинном уровне, мельчайшими жизненными перипетиями нашу приверженность работе.

Казалось, что он читает, но читал-то он во мне, из меня извлекал эту безупречную мысль, причем то, что он излагал как бы механически, безразлично, со снисходительностью и легким презрением человека, который говорит единственно ртом, я должен был исторгнуть из недр своей искренности, со все более и более утомительным усилием, с горячечностью того, кому каждое мгновение может изменить слово и у кого нет времени ни в нем усомниться, ни в него поверить.

– Послушайте, – сказал он вдруг уже своим обычным тоном, – в этом мы сходимся: ваше увольнение – не шутка, оно исполнено серьезности, но оно ничего не изменит. Итак, не думаете ли вы, что и для вас, и для меня было бы куда полезнее вернуться к своим привычкам, не тратя время на ребяческие благоглупости:

Дважды два четыре,

У палки два конца,

Кошка на помойке,

Как и мы, не пёс!

– Как я понимаю, все это кажется вам занудством, – с трудом выдавил я. – Утомительно это и для меня.

– Так что, договорились? Откладываем все это в сторону? И вы не будете жалеть, что остановились и не высказали все, что имели сказать по данному поводу? Высказаться… это может быть хорошо, может быть плохо, как взглянуть. Но высказаться наполовину… это подозрительно, это деспотизм. Я часто сталкивался с этим в последнее время, уже после потрясения. Поймите, все это очень и очень серьезно. Речь идет о том, чтобы решительным образом сломать рамки, убрать перегородки, которые отделяют тех, кто управляет, от того, чем они управляют. Ну, вы же знаете, как это происходит: для каждой должности имеется свой представитель администрации; за каждым работником стоит уполномоченный, который собственной персоной воплощает смысл его работы. В принципе, этот уполномоченный тут для того, чтобы обеспечить техническую и моральную помощь, но также, по правде говоря, чтобы контролировать происходящее и как можно лучше его использовать. Все это с грехом пополам работает, у системы есть свои слабости; в конце концов я взялся до основания переделать подобную организацию; я изучаю ценность отдельных сотрудников со стороны, болтая с ними с утра до вечера, я увязаю в сплетнях, стремясь разобраться, есть ли у моих собеседников уши и в то же время доходчивы ли все еще мои слова, не заржавел ли я уже и не созрел ли для того, чтобы меня отправили на свалку. И вот раз за разом я убеждаюсь в странном феномене: я говорю с ними о сущих пустяках – и почему же? Да потому, что это проще всего, потому, что мне не хочется ломать себе голову, пусть будут общедоступные темы; но почти все думают, что я с ними играю, и, охваченные страхом, теряются, сознаются в своей вине, рассказывают фантастические истории. Кстати, – сказал он, – вы часто разбрасываетесь записками вроде той, что я нашел у вас тут на столе? Что вы там написали? «Я добропорядочный гражданин; я изо всех сил служу государству», – так ли это? Само собой, я не имею ничего против. Весьма патриотично и достойно. Но это вас не шокирует? Нет? В конце концов, дело вкуса. И даже кажется вам уместным? Вам не хотелось бы, скорее, написать: «Я не слишком добропорядочный гражданин, я обычно принимаю общественно полезные меры за притеснение, методическую и преднамеренную приостановку работы – за забастовку, я делаю красивые заявления о своей преданности государству, но…» А! забыл вам сказать, что на протяжении этих нескончаемых собеседований я познакомился с одной из ваших приятельниц. Статная, симпатичная девушка, которая, если не ошибаюсь, работает на одного из представителей Торгового отделения. Она наивна, хороша собой. И даже… могу поведать вам кое-что, и вы увидите, с какими запутанными ситуациями нам постоянно приходится иметь дело. Эта молодая особа не замужем… да, все это довольно деликатные материи, но не пугайтесь, тем более что только обстоятельства заставили ее в конечном счете сыграть ту роль, которая ей исходно не предназначалась. Короче говоря, оказалось, что вы живете чуть ли не дверь в дверь. Она встречала вас несколько раз, вы заходили повидать ее в крохотную мастерскую, вы достаточно хорошо ладили друг с другом. Нет, – сказал он, вперяя в меня свой настороженный взгляд, – уверяю вас, ей не давалось в отношении вас никаких поручений: ничего преднамеренного, можете мне поверить. Но естественно, что незначительные связи, установившиеся между вами, все же привязали вас к ней, вы стали частью ее истории, ей пришлось заниматься вами, и к тому же одно весьма кстати сложилось с другим: из-за вашего здоровья все беспокоились за вас, особенно ваша бедная матушка, которая каждый день хотела знать, что вы делаете, и охотно посадила бы вас на поводок, лишь бы не терять из вида. Так вот, когда мне показали ваше досье, я вызвал ее и, как обычно, чтобы вступить с ней в более тесные отношения и убедиться, что мы не слишком расходимся в понимании слов, принялся разглагольствовать и рассказал ей первое, что пришло в голову, непритязательную историю времен моей молодости. В двадцать лет я работал в типографии, я не был механиком, а наблюдал за состоянием машин, за производственным процессом; это была довольно крупная типография, занимающаяся выпуском учебных пособий, брошюр и даже дисциплинарных бланков для школ. Среди сотрудников этой типографии мне особенно нравился один; он был уже в возрасте, обла-дал опытом, был очевидцем многих событий и охотно обсуждал организацию труда; все, что он говорил, было справедливо или, по крайней мере, поучительно. К несчастью, его когда-то сбила машина, и он страдал от неврита: в определенные дни он работал с трудом, начинал жестикулировать, судороги, резкие движения, которых он стремился не допустить, делали его почти калекой; со всем этим он уже никуда не годился и был не в состоянии поддержать свою машину в порядке, он ругался, только его и было слышно; я проводил время у него за спиной, приходя ему на помощь или подправляя материалы; увы, дела шли все хуже и хуже; в конце концов, к моему глубокому сожалению, пришлось отправить его на пенсию. Вот такая история. Я спросил у этой девушки, что она об этом думает; я имел в виду: «Вам нравится эта история? Она вас тронула, вы почувствовали, о чем я намеревался вам всем этим поведать?» Ну и вот, мой дорогой, ее ответ оказался стандартным: «Это вы вставляли ему палки в колеса, потому что его работа вас уже не удовлетворяла и он слишком много разглагольствовал». Вот такой у них склад ума. Они уже больше не могут воспринимать какую-либо историю всерьез, они ее перетолковывают, разбирают по косточкам, они извлекают из нее урок. Ну да, это я был саботажником, ну и что с того! Сама история не перестала от этого существовать, и ее-то без всякой задней мысли я преподнес ей в дар, потому что я такое же живое существо, как и она, и, увидев ее, я вновь обрел свою юность и годы ученичества, когда видел, как более пожилые люди оступаются и исчезают как раз в том возрасте, в каком сейчас пребываю я сам. Что вам сказать? Я ее не осуждаю, права-то именно она, и, если бы она оценила мой рассказ только с чисто бытовой стороны, его декоративную составляющую, я сказал бы себе: просто дурочка, сентиментальная гусыня. Но послушайте дальше, вот что самое странное. Как вы уже догадались, в мои намерения входило заставить ее свидетельствовать против вас, так было нужно, это был мой долг – разобраться в степени обоснованности всех тех слухов, что распространяются на ваш счет. Но что происходит? Мои бесцветные слова начинают покрываться пеной и словно бы бродить, она обнаруживает в них нечто, она зачарована. Честно говоря, я распознаю такое завихрение издалека, я следую за его стадиями, это настоящий кризис, и его развязка мне не менее хорошо знакома: тысяча признаний в нерадивости, в пособничестве, легкомыслие, которое внезапно обнаруживает и выдает себя бесконечными уликами, избытком улик. Для вашей приятельницы в силу досадных обстоятельств это зашло особенно далеко, и что же она внезапно делает, несомненно понимая, что попала в безнадежную ситуацию? Она бросает мне ваше имя. Ну вот, наконец-то, говорю я себе, готовясь зафиксировать примечательные детали, я жду их, я их наперед формулирую, я некоторым образом ими наслаждаюсь, когда… Да, вот они, причуды речи. Вместо того чтобы вас уличать, несчастная из глубин своего отчаяния поступает совсем наоборот: она уже видит в вашем имени лишь средство себя передо мной зарекомендовать, видит поддержку, свой шанс. Вы уже более не подозреваемый, которого она должна погубить, вы становитесь тем единственным, кто сделает ее невиновной. Что вы на это скажете? После таких разочарований учишься быть терпеливым и обнаруживаешь, насколько история, даже законченная, длинна, как медленно она проходит. Совсем как сон.

Я не мог на него смотреть – и, однако, знал, что теперь или никогда: мой взгляд должен проникнуть в него до дна. Почему он пустил в ход всю свою откровенность, чтобы выставить напоказ то, что в ней было ужаснее всего, чтобы показать, что при всей своей масштабности откровенность эта была отвратительным притворством, а глубочайшее понимание – маской на никогда не показывающем себя лице? Зачем пытаться заставить меня узнать за всеобщим доверием и солидарностью возвращение не имеющего конца предательства, за его собственной благожелательностью – вечную подозрительность? И почему туман его слов, эта рассеянная повсюду пыль, которую не видишь, но которой дышишь, расступался только перед гнусными сценами, историями осведомителей?

– Осведомители? – спросил он.

– Да, полиция, – выдавил я, показывая на свой избитый бок.

– Полиция, – повторил он, вглядываясь в меня с растущим удивлением, своего рода беспокойством, как будто при взгляде на меня впервые осознал, что́ она собой представляет, как будто при виде меня увидел ее с отвратительной стороны, в преступном обличье. – Что вы имеете в виду? Разве она не исчезла? Можно ли ее где-то все еще обнаружить? Не для того ли остаются открытыми тюрьмы, чтобы попавшие туда поддерживали со своим проступком, вынесенным вовне как некая конструкция, лишь невинные отношения, пребывая в неведении о глубине своей виновности; чтобы они могли выйти оттуда примиренными и там, и уже вне стен, за которые попали лишь для того, чтобы обнаружить, что свободны, что внутри сочтенного ими преступлением ничего нет, что они из всего этого выбрались? И может ли кто-то, – добавил он, с озадаченным видом глядя вокруг себя, – быть достаточно близким к полиции, чувствовать себя достаточно с ней слившимся, чтобы зафиксировать вещи с ее точки зрения, бесконечно сдерживать их в качестве отвратительной и насильственной власти, вместо того чтобы дать им включиться во всеобщее движение? Возможно, полиция – как далеко это слово, не из морских ли оно явилось глубин? – да, возможно, она низка для тех, кто смотрит на нее снизу, но, когда у тебя не такое дробное представление об истине, это впечатление преображается, и для того, кто ви-дит все, уже нет больше полиции, она исчезла, она – перевернутый образ, который никогда не виден, но нужен для правоты всего и вся.

– Я уже слышал это оправдание; я его унаследовал. Но я больше не могу брать на себя это наследство. Слишком велико лицемерие. Вы злоупотребили пылью, воздухом больше невозможно дышать.

Он на мгновение задумался.

– Почему вы используете этот оборот, это «вы»? Вы – это кто?

– Это государство, – сказал я, – это вы.

– Осторожней с лицемерием, – сказал он серьезным тоном. Потом наклонился и взял со столика лежавший рядом с письмом об отставке лист бумаги, на котором записывал формулу верности. – Я не собирался обсуждать сего-дня с вами этот вопрос, но мы зашли уже слишком далеко, а лучше не открывать дискуссию каждый день. Не хотите ли подписать это? – Он протянул мне листок.

– Нет, – сказал я и его оттолкнул.

– Почему? Вы не согласны с этой формулировкой?

Я покачал головой.

– Эта формула не имеет никакого значения, – сказал я.

– Вы готовы представить государству свои возражения? Вы чувствуете, что расходитесь с ним во мнениях?

– Я не знаю, не думаю.

– Если вы жаждете реформ, – сказал он с многозначительным видом, – не колеблясь их предлагайте, они нас не пугают. Режимы былых времен могли бояться новых мер, потому что движение к будущему им угрожало. Но нам не приходится опасаться чего-то подобного: мы и есть это будущее, будущее уже совершается, и проясняет его наше существование.

И тут я поддался искушению.

– Вы не думаете, – сказал я ему, – что наш режим окажется подобным другим, что рано или поздно он рухнет? Не думаете, что этот момент, может статься, совсем близок?

Он посмотрел на меня, поднялся на ноги, я вжался в подушки; он наверняка увидел, как я вздрогнул, как попытался защититься, предвидя удар. Он ограничился смехом.

– Подобным другим? – повторил он, тяжеловесно потягиваясь. – Да, возможно; но в качестве истины, которую они предуготовили и которой не знали, в качестве утверждения, которое они искали в своем разрушении. Как он может подойти к концу, – произнес он своим доктринерским тоном, таким раздражающим и таким надоедливым, поскольку своей властностью он был обязан мне, – как он может окончиться, если именно он наделяет смыслом все закончившиеся режимы и если в его отсутствие было бы уже невозможно представить, что может закончиться вообще что бы то ни было? Некоторым образом он сам закончен, он обрел свое завершение, положил конец всему и самому себе. Да, с этой точки зрения вы правы и меня не шокируете: он не слишком-то ассоциируется с идеями смерти, остановки или падения, но именно его стабильность выражает смерть, именно его нескончаемая длительность и есть его падение.

Он немного походил, тихонько поскребывая паркет одной из подошв. Мне подумалось, что в газетах слишком много говорили о покушении на него, чтобы это не было выдумкой.

– Не стоит пускать слова на ветер, – сказал я, – вы не профессор права у себя на кафедре. Вы напрасно погружаетесь в историю и вникаете в нее так глубоко, что все происходящее немедленно превращается для вас в закон. Но я-то вижу этих больных, эти забастовки, волнения на улицах, я не могу закрыть на них глаза; я и сам болен; я знаю, что означает слово «кончиться».

Он обернулся ко мне и улыбнулся.

– Нет, возможно, именно этого-то вы еще и не знаете. Вам необходимы события, вам хотелось бы, чтобы вам не хватало солнца. Мне интересно, о каких это событиях можно сожалеть. Все необходимое для того, чтобы меня просветить, произошло, и если ничего более не происходит, то потому, что ничто из способного произойти ничего не прибавит к той истине, через которую я прохожу. Возможно, будет еще много исторических дат, забастовок, как вы говорите, землетрясений, крушений всякого рода, возможно также, что грядущие годы окажутся совершенно пустыми. Какая мне разница, ибо в счет идет не то, что я в данный момент расхаживаю по вашей комнате или работаю, как мне следовало бы, у себя в кабинете, и не то, что во́йны и революции будут впредь не более и не менее важны, чем мои мелкие каждодневные занятия, – в счет идет, что при каждом своем шаге я могу вспомнить от начала и до конца то полное несчастий и триумфов движение, которое позволяет нам всем сказать последнее слово, оправдывая первое.

– Почему вы теперь так со мной говорите? – спросил я, глядя, как он неспешно расхаживает взад-вперед, слегка шаркая ногой по паркету. – Для чего вы пришли? Решу ли я что-то или не решу, для вас ничего не значит. Вы неподвластны личным чувствам, вы их упразднили; вы не любите меня, я не люблю вас… – Я остановился. А что, если бы здесь оказался мой настоящий отец? Если гробни-ца тоже была всего-навсего фарсом? Нет, он прежде всего покачал бы головой, он бы долго, с доверием смотрел на меня, не сбивая с толку всем этим пустословием; он бы в конце концов взял меня за руку со словами: ну вот, а теперь пошли отсюда! – Луиза, – внезапно позвал я.

– Ваша сестра вышла.

– Меня лихорадит. Она вышла? Когда она вышла?

– Пару минут назад. Она должна уведомить одного из моих коллег, он поспособствует вашему переезду.

– А почему остаетесь вы?

– Я тоже вот-вот уйду.

– А это? – спросил я, показывая бумаги.

– С ними будет так, как вы пожелаете. Государство вынесет постановление согласно вашему решению.

– И если я откажусь?

– Оно запротоколирует ваш отказ.

– А последствия, какими будут последствия, санкции?

– Их не может быть – и их не будет. Вы останетесь на государственной службе, которая использует вас в рамках выбранного вами существования.

– Но я уволился! Я подтверждаю свое письмо.

– Мы этого не забываем. В былые времена были такие, кто, поступив на работу, в приступе болезненного непостоянства уходил с нее и считал себя свободным, поскольку они, как малые придатки, могли елозить внутри своей раковины, ибо не выросли полностью, не доросли до того, чтобы прильнуть к ее стенкам. Потом пришла пора, когда эти отголоски стародавнего духа пресекались, когда те, кто уклонялся от своего дела, шли под суд. Но сегодня о подсудности не идет речи, поскольку никто не уклоняется. Внутреннее и внешнее соответствуют друг другу, самые интимные решения сразу же включаются в общественно полезные формы, от которых они неотделимы.

– И тем не менее вы здесь! Вы кружите вокруг меня, морочите голову, дабы убедить: я должен подписать это, уничтожить то, поклясться в верности. Все, стало быть, идет не лучшим образом?

– Да, все пойдет не лучшим образом, но – для вас и только для вас. Ибо государство сумеет использовать ваше неповиновение и не только извлечет из него выгоду, но, среди оппозиции и мятежа, вы станете его не менее полномочным делегатом и представителем, чем были бы в своем кабинете, следуя его законам. Единственное изменение состоит в том, что вы желаете изменения, а его не будет. То, что вам хотелось бы назвать разрушением государства, на деле всегда будет оборачиваться для вас служением государству. Все, что бы вы ни делали, чтобы ускользнуть от закона, вновь обернется для вас силой закона. И когда государство решит вас уничтожить, вы узнаете, что это уничтожение не наказывает вас за ошибку, не сулит вам перед историей суетной гордыни мятежника, а превращает в одного из своих скромных и пристойных прислужников, на прахе которых покоится благо всех, и в частности ваше.

– Идите прочь, – бессильно выдавил я.

– Я уйду, но это ничего не изменит. Вы могли бы быть на моем месте, а я на вашем. Быть может, вы уже занимаете мое место.

– Уходите, – повторил я.

– До свидания. Я собираюсь во второй половине дня прислать за вами машину. Она подъедет к дверям и остановится. И не забывайте, – сказал он, внезапно возвращаясь к своим былым манерам, – «я добропорядочный гражданин; я служу государству!»; до чего удачная формулировка!

Потоки слюны затопили мне рот, но он уже исчез. Чуть ли не в тот же миг в комнату вошел Буккс. Он увидел разложенные на круглом столике бумаги и не церемонясь протянул руку, чтобы их взять. Я сделал было движе-ние, но наши взгляды встретились, и он сделал то, что хотел. Он был в своих довольно уродливых сапогах, которые, хотя и доходили до колена, подчеркивали его массивность и грубость. Я до крайности устал. «Очень хорошо, – сказал он, – пишите, продолжайте писать!» В ответ я пожал плечами. Я хотел бы сделать паузу: он занял место другого так быстро и с такой бесцеремонностью, что мне не удавалось вполне отделить их друг от друга. А кроме того, его присутствие меня изматывало, в его огромном теле было нечто давящее, настоящая гора, эквивалент, в камне и земле, моей усталости.

– Тяжелый день, – сказал он, показывая на свои изгвазданные сапоги, покрытые нагаром, обуглившимся мусором. – Похоже, вы не совсем хорошо себя чувствуете?

– Вы, кажется, не удивлены? – сказал я, указывая на бумаги.

– Из-за чего? Из-за этого? Я уже давно догадался, почему вы мучаетесь. Вы отбивались, вы не хотели видеть, что осуждаете то, что для вас ближе всего. Но логика взяла свое, ясность, доведенная до конца, выдала себя.

– О чем вы догадались? – спросил я, устало глядя на него.

– Я уже давно иду по вашим следам. Вы помните нашу первую встречу? С тех пор я знал вас и понимал, как вы себя поведете. У меня были о вас данные. Вы – особый случай.

– Случай?

– Да, – сказал он, покачивая головой.

– А чем этот случай так живо вас заинтересовал? Можете мне сказать?

– Да, могу ответить, ваш вопрос меня не смущает. С самого начала у меня были на вас, что верно, то верно, определенные, не слишком благовидные планы, я хочу сказать – виды, которые нравственность правящего класса квалифицирует как аморальные, когда речь идет об их противниках, и как исторические, когда они используют их сами. После своего возвращения я, как вы знаете, работал то тут, то там, в клиниках, чаще всего на подчиненных должностях, но также иногда подменял по службе своих старых товарищей, – врачебные круги менее других подвержены официальному давлению. Именно в клинике я и заметил вас в первый раз. Вы только что пережили приступ. Вы спокойно прогуливались по коридору. Почему же вы произвели на меня впечатление и даже озадачили? Не знаю. Быть может, виною ваша манера идти или смотреть. Да, вы фиксировали предметы вокруг себя поразительным образом, вы, казалось, с ними сцеплялись; ну вот, даже сейчас, в том, как вы меня рассматриваете, я нахожу то же выражение: это очень странно, можно сказать, что ваш взгляд привязывается к моему, хочет его коснуться; я заметил такое один раз у пациента в состоянии обморока: в тот миг, когда он приходил в себя, открывающийся глаз прилеплялся к предметам. Вы никогда не страдали падучей? – Я покачал головой. – После той встречи я спросил, кто вы такой; ваше имя стало для меня сюрпризом, и мало-помалу я пришел к убеждению, что наши дороги пересеклись не случайно. И я начал расследование. Мне разъяснили ваше положение, вашу болезнь. Я многое узнал о ваших семейных отношениях и о многом догадался. Да, в конце концов я зашел слишком далеко. Случай, говорил я себе, почти абсурдная возможность беспорядка и скандала. Может ли заново начаться самая что ни на есть старинная история и на сей раз стать управляемой, подручной? Во всем этом присутствовало, преследовало меня нечто смущающее. По правде говоря, я еще не отдавал себе отчета, чего я, собственно, хочу: я ходил вокруг да около, вас испытывал, ни на что не решался. В конце концов это вы открыли мне глаза: вы меня искушали. И это тоже странно. В подобной истории моя роль – стать вашим искусителем. Но это вы были для меня искушением, открыв мне, чего же я искал. Именно в тот момент, когда вы увидели меня насквозь, я тоже ясно увидел, получил откровение обо всем том, что планировал. Но вы заточили меня в моих планах и с этого мгновения их уничтожили. Ибо с того момента, как, заглянув за свою навязчивую идею, вы догадались, на что я мог бы вас подвигнуть, сделать это для вас было уже невозможно. Вы выбрались из старой истории и вернулись к себе. Быть может, это моя ошибка, быть может, я мог действовать осмотрительнее, более тихим, подспудным образом, подражая скорее терпению и вызреванию времени. Не столь важно: существенно, что вы не переставали все понимать, что ваша лихорадка знала все сама, а я всегда был у нее на службе, как бы ее инструментом. Так что я уже только и хотел, что от вас отделаться.

– К чему весь этот экскурс? – сказал я, ощущая все нараставшее утомление. – Все это врачебные истории. Вы претерпели профессиональную деформацию, и она постоянно возвращает вас к профессии, в которой вам было отказано, причем как раз потому, что вы не можете ее исполнять.

– Что вы имеете в виду? – спросил он, оживляясь. – Это очередная насмешка? Почему ваши насмешки всегда до такой степени обидны и оскорбительны? Нет, это подведение итогов было необходимо, потому что сейчас все это позади; теперь я хочу быть с вами честным. Я как раз и пришел к вам, чтобы предложить открытое сотрудничество, настоящую совместную работу. Послушайте, – сказал он, как будто его слова стремились опередить мои, дабы застолбить свое отличие от моих мыслей, – не отвечайте, подождите. Правда в том, что вы мне необходимы. В один прекрасный день я объясню вам все, что уже сделано, с каких пор работают наши группы, в каких формах они действуют, какие перед нами перспективы. Вы не подозреваете, да и никто не подозревает, насколько источена гора: я сам – всего лишь звено, звено в единой цепи, в то время как тысячи цепей ищут друг друга и тайно смыкаются, дабы образовать силу, способную отменить все остальные.

– Зачем я вам нужен?

– Вы мне нужны… – повторил он, неожиданно смутившись. – Я мог бы вам сказать, что у нас мощная поддержка, свои агенты во всех кругах: в вашей пресловутой администрации, на всех уровнях, сверху донизу. Но мне не нужен просто еще один агент. Тем более что вы больны, обездвижены.

– Заложник?

– Да, – сказал он с внезапным возбуждением, – быть может, заложник. Я хотел бы не отпускать вас, оставить вас в этой комнате и приходить сюда время от времени. О! я говорю не просто так, я долго за вами наблюдал. У меня в картотеке множество касающихся вас документов. Вы не враг закона и, однако, хотите от закона отказаться, это крайне важно. Сам по себе ваш отказ меня не интересует. Я знаю сотни чиновников, которые предают то, чему служат. Но вы-то как раз не предаете: вы связаны с законом и больше ему не служите. Я смотрю на вас и нахожу на вашем лице все то, что ненавижу: доброжелательность, чуткость, смешанную с самой унизительной иронией, да еще и этот взгляд, ласковый, отрешенный, почти мертвый, тот самый, что перенимаю я, чтобы вас видеть. До чего все это оскорбительно! Но вы никого не оскорбляете. Напротив, я испытываю удовольствие, ощущение покоя, созерцая то, что так долго меня ранило. Видя вас, я не могу больше обижаться. Вы меня озаряете, вы меня не обжигаете. Вы – именно тот, кого я ищу.

Он жадно смотрел на меня, быть может, всего несколько секунд; затем, видя, что я не отвечаю, то ли внаклонку, то ли приседая, бросился ко мне на кровать, задрав колени вместе с сапогами прямо к моему лицу. Меня поразило, что его казавшееся чуть ли не безумным возбуждение увязывалось во мне с такой усталостью, будто мне пришлось сопутствовать ему в головокружительном подъеме из глу-бин депрессии, и из грезы, в которой он видел взлет, успех, примирение, мне было дано познать лишь удушающую, подобную его весу и способную парализовать меня массу. К тому же его смирение было слишком велико, он подсознательно унижал себя, думал, что обретет достоинство благодаря услужливости, покорности побитого животного; даже не так: он был всего лишь шкурой осыпаемой ударами лошади. Я отодвинулся и при этом движении заметил, что он спит. Тогда я убрал руку, он еще сильнее склонился вперед. Исходивший от его кожаной куртки душок пробуждал для меня все запахи дома. У него был изнуренный вид. Я подумал о той слишком медлительной и слишком возбудимой крови, которой он не доверял, которая, говорил он, была его госпожой и в этот момент одним махом его обуздала. До чего странный сон! Он навевал покой и на меня, это был сон комнаты, всего дома, мой сон. Сколько могло быть времени? Внезапно он выпрямился, взглянул на меня и встал на ноги. «Я измотан», – сказал он мрачным голосом. Он стоял и с сонным видом смотрел в сторону окна. «Пойду попрошу чашку кофе». Он все еще пребывал в неподвижности, в апатии, но мало-помалу, казалось, стал пробуждаться, я заметил, что он прислушивается. «Слышите?» – спросил он. Я действительно услышал что-то вроде приглушенного крика, своего рода ущербный кашель, которому никак не удавалось пробиться на свет.

– Это ваш товарищ. Я его уже недавно слышал.

Он послушал еще и явно был раздосадован, в плохом расположении духа.

– Надо его утихомирить. Скулит, как собака.

– Что с ним? – спросил я после того, как он несколько раз постучал по стенке; быстрые, беспорядочные удары, и они тут же остановили стенания. Он пожал плечами и вернулся на середину комнаты. – Но что вы собираетесь делать со всеми этими больными? Их-то, постучав в стену, не утихомиришь. А вы, что, если вас посадят под замок, если диспансер закроют?

– Диспансер, здесь? С какой стати его закрывать?

– Вас выслеживает полиция, вы отлично об этом знаете.

– Полиция? С какой стати они сюда явятся? Да и вообще, где они? Они вовсе не желают появляться, даю вам слово. Они даже не рыщут по окрестностям. Это не день полиции.

– Рано или поздно они придут, они всегда приходят. Вы, значит, не отдаете себе ни в чем отчета! Они знают ситуацию лучше вашего, и она их не пугает.

– Еще бы им не знать. Статистика говорит сама за себя. Наступил момент, когда болезнь выставляет себя напоказ. Контрольные комиссии выделили нам сегодня средства на открытие четырех новых центров. Завтра, возможно, понадобится пункт первой помощи на каж-дой улице. Никто больше не склонен изворачиваться.

– Что вы говорите? Но тогда… И вы здесь! В вас, Буккс, есть что-то от безумца. Но если они вам потворствуют, это еще хуже! Разве вы не понимаете, что они поддерживают вас только для того, чтобы пустить ко дну, их помощь вас погубит, а впрочем, они вам не помогают, это одна видимость: какими вы располагаете средствами? Какие меры можете принять? Вы не справитесь с ситуацией, они это знают, она вас сметет. Вы проиграете, проиграем мы все. Что вы собираетесь делать со мной?

– Вы хотите уйти?

– За мной должны прислать машину. Вы в курсе?

– Естественно, оставаться в этом доме – не слишком заманчивая перспектива.

– То, что вы говорите, весьма неприятно. Не я отвечаю за это решение. Если меня приказано эвакуировать, мне остается подчиниться.

– Как вам угодно. – Он собрал бумаги и рассматривал их с безразличным, почти наглым видом. – Ваш отъезд, само собой, настоятельно необходим. Ваша семья спит и видит, чтобы вы отбыли, в этом можно не сомневаться!

– Почему вы так говорите? Вы о чем-то догадались? Вы получили другое предписание? – Он все еще держал в руках бумаги и разглядывал их, явно не читая. – Ну же, по-дружески. Почему вы дали понять, что мой отъезд нежелателен? Откуда вы это знаете?

– Я ничего не знаю.

– Идите к черту! – сказал я, забиваясь в угол.

Он чуть приблизился.

– Если хотите остаться, то это проще простого: я подпишу свидетельство, что вы… больны, заразны. С этого мгновения никто не будет вправе заставить вас выйти, даже верховные власти.

– Но это превышение полномочий. Или же… скажите мне правду! Я требую, чтобы вы ее сказали. Вы поступаете со мной бесчеловечно, ваша предупредительность отвратительна.

– Я не удерживаю вас силой. Я подпишу бумагу только с вашего согласия.

Мы погрузились в молчание. За стенкой снова начал кашлять Дорт – действительно, омерзительный, грязный кашель, который душил сам себя.

– Каковы симптомы этой болезни? – Он мимикой изобразил неведение, что означало: «Я же, как вы сказали, не настоящий врач», – но могло означать и: «Прежде всего, не начинайте заниматься симптомами, вам они достаточно известны, они достаточно известны нам всем». – Посмотрите на это, – сказал я.

Плоть отсвечивала теперь кармином, это и отталкивало, и притягивало. Его руки пробежали мне по ребрам самым что ни на есть профессиональным образом, под стать рукам санитара; внезапно, дотронувшись до казавшегося невредимым бедра, он причинил мне резкую боль.

– Полиция! – сказал я тихим голосом, в ушах у меня гудело. – Сегодня утром они меня избили.

Он долго смотрел мне в лицо, потом несколько раз резко шлепнул по щекам. «Не закатывайте глаза. Я скажу, чтобы вам сделали влажное обертывание. Что это такое?» Вставая, он заметил, что я сжимаю в руке листок бумаги. «Покажите-ка!» Он попытался неожиданно у меня его выхватить. «Хватит!» – сказал я, отталкивая его. Потом, под одеялами, перечитал этот текст.

– Знаете, что это? Это шутка моего отчима, чтобы меня успокоить: письменное заявление, утверждающее, что нет никакой эпидемии, что я не подвергаюсь никакому риску!

– Это от вашего отчима? – И он отпихнул меня, норовя выхватить бумагу. Я его ударил.

– Вы зашли слишком далеко, – сухо сказал я. – Впрочем, тут нет ничего, помимо того, что я уже вам прочитал: «Я удостоверяю…»

– Мне хотелось увидеть его почерк.

– Самый обычный, как у всех и каждого, как у меня. – Издалека я показал его ему. – Знаете, почему я храню эту бумагу? Возможно, вы рассмеетесь. Это талисман!

– Талисман? Чтобы оберечь вас от эпидемии?

– Предположим, – сказал я, – что вы врач и пытаетесь лечить меня, рассказывая бог весть какие истории, но предположим, что вы и вправду ведете незаконную деятельность, что вы хотите прибрать меня к рукам, что что-то сломалось в этой стране, что болезнь стала вашим соумышленником; предположим, что вы оригинал о двух лицах. Если вы надеетесь успешно противостоять государству, не больны ли вы на самом деле? А если вы больны, все, что вы якобы делаете, не просто ли это марево, не знак ли того, что вы увязли? Но если вы – действительно отклонение, то есть чужды государству, то само государство – всего лишь обманка, построенная на лжи и лицемерии, и вы правы, вы боретесь за бо́льшую справедливость, за подавляемую и несчастную истину; но если вы правы, вы все равно лишь инструмент государства, его рьяный, хотя и отвергнутый служитель, который претерпевает свое отторжение законопорядком, чтобы заставить закон жить и торжествовать; а если вы – этот служитель, то тогда служитель и мой, вы служите мне, заботитесь обо мне, и не имеет значения, как настоящий врач или врач без мандата – или заблудший, который ищет у меня гарантию своих грез. Я висельник на гвозде, и гвоздь этот – истина. И теперь я задыхаюсь, и никто меня с этого гвоздя не снимет, ни вы, ни кто-то другой: вот о чем напоминает мне эта бумага.

– Вы действительно принимаете меня за маньяка?

– Я раскачиваюсь в надежде выдернуть гвоздь, только и всего. Вы его слышите? – сказал я, указывая на стенку. Я еще никогда не слышал подобного кашля: кашель надтреснутый и как бы ложный, болезненный, как будто раскашлялся не больной, а сама болезнь.

Он замер в задумчивости перед стеной. «Я знаю его уже двадцать лет, – сказал он. – У меня не было лучшего товарища. А теперь, что он теперь? Скелет на кровати!»

– И если я останусь, что будет со мной?

– Не волнуйтесь. Время от времени я буду вас навещать. Все будет хорошо. Пока что, – добавил он после секундного колебания, – я прошу вас только об одном: когда вам захочется писать, пишите все что угодно, все, что взбредет в голову, даже пустяки.

Я посмотрел на него.

– Не доверяйте мне, Буккс, прошу, не доверяйте мне.

Он дружески попрощался со мной и распахнул дверь.

– Постарайтесь поспать. Медсестра придет позже.

VII

Время от времени я чувствовал, как у меня по руке стекает пот, и, однако, кожа оставалась лишь чуть-чуть влажной, даже холодной; зато день, – тот пылал. Я поднялся, сел на край кровати. Нога, стоило ее вытянуть, начинала болеть – полусогнутая, она слегка давила на нарыв, так что время от времени ее пронзала колющая боль; припухлость, казалось, слегка спа́ла. Я подобрал свои сандалии. Солнце добралось до шестой канавки в паркете; удары продолжались: три удара, еще три, один, затем пять ударов. Словно какое-то животное безмолвно скреблось с той стороны или покусывало штукатурку. Пять ударов, потом два; один, потом пять. Это могло быть все что угодно: умирающая муха – но мухи, те кружились, липли друг к другу, крохотные мушки, чуть ли не мошки, которые слипались на солнце в летающую массу; нам рекомендовалось их убивать. Я грубо хватил сандалией по стене. Стена немедленно откликнулась: стук, стук; стук, стук. Ха-ха! Я знал, что он стучит уголком своей зажигалки. Ха-ха! Он счел это забавным, стена смеялась. Она только что сказала: Я встаю. Я взял палку и тихонько постучал: картина была у меня перед глазами, я видел на ней пять строк, написанных прописными буквами, я слышал их как легкий ожог в голове, как раздражение моего нарыва. И сама стена была для меня чувствительнее, чем моя нога, и не только стена, но и все перегородки, все предметы, каждая паркетина; она стучала часами, днем, ночью, без остановки, с ненавязчивой скромностью смешиваясь со всем, что скрипело, шагало, летало, так что теперь не оставалось ни одного звука, ни одного мгновения тишины, которые уже не были бы словом. Дневной свет добрался до седьмой канавки, я снова улегся, боль тут же принялась пульсировать с внутренней стороны бедра, глухо, целенаправленными толчками: четыре медленных удара, потом один совсем короткий; еще один медленный, затем пять быстрых: М. б., может быть, чума. По своим кромкам плоть казалась жестче камня, настоящий панцирь, воплощенная нечувствительность того, что причиняет наибольшие страдания. Порчу можно было в этом месте по ошибке принять за повязку, так что чем более она обострялась, тем легче было поверить в избавление от нее, но и наоборот: чем менее она становилась ощутимой, тем большие причиняла мучения; в любом случае сейчас ее сжигала лихорадка. Я снова встал; ночью упала занавеска, и солнце, не ограничившись окном, целиком захватило комнату. Во всем этом было что-то, чего я уже не мог перенести. Жара? Да, жара, но к тому же и сам свет: в нем было оцепенение и терпение воды, он тек, если ему предоставляли отверстие, просачивался, когда отверстия не было; часами, днями, веками он распространялся, он был как вода. Что вы делаете? спросила стена. Я подошел, всмотрелся в нее, проследил пальцем контур пятна: теперь оно расширилось кверху, казалось более заметным, а прежде всего – более влажным, более жирным. Рассматриваю пятно, тихонько отстучал я. Я догадывался, как он там сейчас прижимается к стенке, так что, кажется, в ней обитает; отслеживая ее, приклеился к ней головой. Ну и как оно? – Все больше. Стена тут же весело рассмеялась: Ха-ха! Ха-ха! Два отрывистых удара, которые повторялись несколько секунд. Я вновь бросился на кровать. Вдали отдавался ропот воды: весь день стояла тишина, с шумом воды, чашек, блюдец, изредка – вскриком. Я завернулся в одеяла, рассматривая эту стенку. С течением времени я почти четко, как будто они были там вывешены, увидел ряды слов: Во всех домах, если у кого-то начинается лихорадка и на любых частях тела появляются пятна или припухлости… Текст внезапно потускнел, раздался сигнал тревоги; я понял, что напрямую прочел обычное постукивание в стену. На лестнице послышались шаги поднимающейся медсестры: ее походку было легко узнать, всегда одна и та же, без ритма, с одинаковой опорой и на левую, и на правую ногу, на правую и на левую, но при этом очень тяжелая, неуклюжая, что, наверное, объяснялось слишком грубой обувью. «Почему вы не встаете?» – «У меня разболелась нога». Она наклонилась над опухолью. Ее халат не гнулся, словно накрахмаленный ее собственной скованностью. С помощью отмычки она открыла окно, поправила занавеску и впустила через форточку немного воздуха. «Это не должно помешать вам выйти, – сказала она. – Наоборот». Стена немедленно возобновила свои маневры: Что нового? Я укрылся с головой и простучал Тише, тише, но едва моя рука сделала паузу, как вновь раздались все те же удары, такие проворные, легкие и, однако, такие упорные, что я различал их даже сквозь собственный перестук. Прогулка, сказал я. Тогда стена сменила язык, она повторяла слово: Смотри, смотри, – она повторила его раз десять, и на каждое слово приходилось с полсотни ударов.

Вот только Буккс не догадывался, что мне не было нужды писать: события регистрировались, записывались, складывались в рассказ просто потому, что я был здесь. Все тогда было так ясно, так стремительно – или, наоборот, становилось очень медленным; в каждый миг происходил конец, но к тому же он произошел давным-давно. Я подошел к окну; что было видно? Ничего; там, где высились дома, – разве что темная масса; ни одного освещенного окна. Я вернулся к кровати, но она меня не приняла. Я улегся на паркет. Мне отчетливо виделась эта улица. Десять, двадцать жилых домов, возможно, были закрыты, одни – потому, что в них уже вошла беда; другие – потому, что не хотели ее впускать. И, как всегда, прохожие, ровные шеренги домов, тротуары; в некоторых окнах я даже заметил цветы. Пути людей по-прежнему пересекались, они шагали, не глядя друг на друга, и, однако, всё видели: при малейшем подозрительном знаке, перевязанной ноге или нарукавной повязке, они отступали в сторону. Я не мог оставаться на полу. Я знал, что если буду ходить, то он меня услышит. В почти полной темноте достаточно было раз десять обойти по кругу мебель, чтобы закружилась голова, днем понадобилось бы сорок, а то и пятьдесят таких витков – и еще думать о головокружении. Я попытался заснуть. Сквозь полусон меня постоянно донимало его мышиное поскребывание. По правде говоря, это были уже не удары, а шарканье, взмахи крыльев; ночью, выбившись из сил, он, должно быть, довольствовался тем, что проводил по стене кулаком. Что? спросил я. Вы слышали? Что он мог услышать? Горячечных в доме? Они бредили и кричали; те, у кого были язвы, кричали в момент перевязки, то есть примерно в девять и около пяти вечера. Но ему почти каждую ночь случалось слышать вопли, жуткие крики, доносящиеся из соседних кварталов. За три дня до этого, когда мы во время прогулки проходили мимо одного из запретных домов, распахнулось окно, и какая-то женщина трижды прокричала: «Насмерть»; это был совсем небольшой дом, и в нем явно не осталось других жильцов; меня в равной степени изумил и тон, и слова – не брань, не злоба, простой голос, нейтральный и смиренный, словно эта женщина призывала саму себя умереть. Насмерть, насмерть, насмерть, – стена теперь повторяла ее крик как раз с этим тайным и невыразительным акцентом. Так продолжалось до нового удара палки, потом все затихло. Я попытался пересчитать шумы: в доме ни звука, молчат кашель, двери, вода. Тишина, безмолвие, какое бывает в поезде, когда грохот заставляет всех молчать, но здесь рассчитывать на грохот не приходилось, и снаружи доносилась только лишь более протяженная, более непроницаемая тишина. Я прикинул, где проходит ближайшая улица: прямо у меня за головой. Справа пустыри, слева улица, площадь, за нею проспект. Вдалеке, возможно, раздавалось что-то вроде смутного урчания грузовиков. Я выпрямился, он снова начал барабанить. Могила. – Что? – Там работают. – Замолчите. Судя по всему, это происходило со стороны пустырей, откуда до него, по его словам, часто доносились звуки земляных работ, но я улавливал лишь все тот же фон тишины: в принципе ничего, разве что едва слышный топот. Ему же, должно быть, слышался шум машин. Тут не приходилось сомневаться, вдалеке катили грузовики, тяжелые грузовики – или длинная вереница обычных. Шум был неравномерным, он приближался, удалялся, исчезал; время от времени казалось, что одна из машин останавлива-ется, трогается, снова останавливается, пока другие продолжают движение. Возможно, забирали мусор. В этот момент мне показалось, что в доме открываются двери. У меня над головой кто-то спрыгнул с кровати. Снова начали кашлять и стонать больные. И теперь, теперь-то точно, грузовик свернул на нашу улицу, его грохот приближался, заставлял дрожать вокруг стены, потом внезапно прекратился. Через окно я ничего не видел, дверь в прихожую не открывалась. Я услышал скользящие звуки, шум шагов, со стороны улицы осторожно работали люди, переносили какие-то предметы, что-то перетаскивали. Не желая больше ничего слышать, я уселся на табурет. И действительно, вскоре вернулась тишина, но, едва восстановившись, снова сплоховала, просела под жутким гулом, который разнесся повсюду, который накрыл весь город: я слышал, как он накатывает на нас, он окутал меня, меня ударил, – я знал наверняка, что это был дождь, грозовой ливень, но такой красноречивый, настолько переполненный предостережениями и угрозами, что это не оставляло ни мгновения роздыха, он травил меня, сводил меня с ума. Когда я снова лег, шум вновь затих, спокойно шел дождь. Дорт спросил, слышал ли я, как шел конвой. Какой конвой? Он повторил свой вопрос и смолк.

Нарыв жег все сильнее. И все более и более обретал вид и бесчувственность пластыря. Во время прогулки я увидел бегущего человека; вынырнув с боковой улицы, он свернул на проспект; он был закутан в одеяло, никто не пытался его остановить. На углу проспекта он упал; двое или трое прохожих хотели было прийти ему на помощь; но, подпустив поближе, он бросился на них, издавая вопли. Только и оставалось, что просмотреть бумаги Буккса; я чувствовал, как огнем полыхает хворь: в глубине нарыва словно был воткнут живой гвоздь, и если я читал, этот гвоздь погружался глубже, если продолжал читать дальше, становился буравом. И все же я силился читать. Страницы за страницами, отчеты, нагромождение напыщенных благоглупостей. Зачем он прислал мне все эти комментарии? Чтобы узнать мое мнение? Чтобы побудить меня писать? Чтобы жечь меня еще сильнее? Я чувствовал, что это не сможет длиться долго: если жжение продолжит меня донимать, я тоже помчусь бегом, ринусь куда глаза глядят, брошусь в реку. Это жжение прокатывалось по всему телу, отдавалось в кончиках пальцев, в шее, оно меня иссушало, но его истинная цель была не в этом: на самом деле оно хотело добраться до глаз, затронуть мой взгляд, столь из-за него горький и жгучий, что я больше не мог ни опустить глаза, ни поднять веки, – и оно читало. Оно, не пропуская ни знака, с ликующим вниманием читало записанные четким, отточенным почерком школьного учителя слова Буккса: «Я обиженный человек. Не то чтобы меня кто-то обидел. Нет, просто я претерпел обиду. Меня ранит первый встречный, я же в ответе за всех, и если я прибегаю к репрессиям, то обязательно по отношению к тому, кто более всего не прав. Я не ищу ответственного. Одни виновнее других, но безмерно виновен каждый. Выделять учреждения, людей, законы не столь уж важно. Уничтожить администрацию – пустой, лишенный смысла акт; но обесчестить общественного деятеля – значит навсегда превратить его в своего союзника». Я знал, что эти слова в определенном смысле написаны мною, я их читал и полагал постыдными, но я их понимал, их одобрял; вот почему он заставлял меня все это читать. На другой странице была статистика: четыре новых Центра, двадцать один эвакуированный за последнее время дом, пятьдесят семь изолированных, сорок три – из-за подозрительных случаев, четырнадцать – потому, что их жильцы контактировали с зараженными. К чему все эти цифры? Он предоставил их мне, чтобы меня напугать? Чтобы сделать их неоспоримыми, чтобы заставить меня их признать в качестве единственного оставшегося авторитета? Я понял, почему меня выпроваживали на эти изнурительные прогулки: нужно было, чтобы я увидел закрытые дома с их охранниками, с их предписанными законом заграждениями, нужно было, чтобы весь этот район предстал предо мной пронизанным гнусным пожаром, который изо дня в день отравлял воздух и губил день. На улицах, конечно, все еще встречались прохожие, и в то же время это была пустыня, столь же пустое пространство, как и запретная по закону зона, проходящие здесь уже не могли обеспечить этот район подлинно реальным населением. Все это ради того, чтобы мой взгляд наделил окружающее легитимностью, донес до всех, что эпидемия оправдывает смертоносные меры, такое преображение вещей, при котором выйти на улицу означает вступить в грязь, в уединение дурных вод. Я отбросил эти бумаги, я хотел пить, любую жидкость, даже дезинфицирующую. Стакан тоже был в жирных пятнах, от моих пальцев повсюду оставались отпечатки, на простынях, на стене. Возможно, все дело было в лихорадке; мне казалось, что у меня из тела проступает что-то вроде жира; осматривая ногу, я не осмеливался до нее дотронуться, она походила на камень, кожа была тошнотворно бледной, словно на плоть, чтобы ее преобразить, оказывалось огромное, очень странное давление, которое мне что-то напоминало, соотносилось с другими временами, столь же весомое, как и воспоминание, как все прошлое. Даже смотреть: я чувствовал, что уже смотреть было слишком, взгляд проливал на ожог кислоту, загонял его в самого себя. Быть может, виной было соприкосновение с воздухом или дневной свет? Днем болезнь обретала зримость; больше недостаточно было ее переносить, надо было ее еще и видеть, она занимала всю комнату, она вытягивала меня из себя, вся комната причиняла мне боль, даже не боль, нечто более непереносимое, что меня возбуждало, меня воодушевляло. Вы болеете? Но стена по-прежнему не отвечала; заявляло о себе только большое бесформенное пятно, служившее словно росписью Дорта, доказательством его присутствия, результатом работы его лихорадки и пота: так и было, оно казалось крупнее, чем раньше, расползалось кляксой; я метнулся провести по нему рукой и постучал снова, я знал, что он не спит. Не хочет – не надо. Я зашагал снова. Возможно, комната была слишком пустой, стены – слишком белыми; к тому же она слишком напрямую выходила вовне, из-за этого я и не мог усидеть на месте. Для отдохновения я попросил каких-нибудь картинок, чтобы было что поразглядывать, и он соизволил передать мне всего одну фотографию, на которой, среди пары десятков других людей, был запечатлен он сам вместе с Дортом, причем весьма странным образом – так, что все это казалось мне чуть ли не комедией, но при этом и чудовищно подлинным. Узнать можно было только Буккса; он казался ничуть не моложе, все таким же, но костюм превращал его в совершенно другую личность, не имевшую ничего общего с тем Букксом, которого я знал, он становился немыслимым, невероятным существом, почти что героем. Другие, тесно сомкнувшись в два ряда, напоминали заключенных, или больных, или служащих какой-то конторы, но у всех был один и тот же погасший вид, погребальный, но не лишенный некой уклончивости облик. Дортом мог быть тот, что стоял левее, сразу за Букксом. Дорт? Что он делал? Из его комнаты не доносилось ни звука, он больше не кашлял, изредка постанывал. Теперь мне уже хотелось бы слышать, как он кричит или хотя бы говорит. В его комнате почти не разговаривали, по крайней мере я этого не слышал, и медсестра старалась там не задерживаться. Мысль, что с ним что-то произошло, ввергла меня в растерянность, как будто во всем доме только он и присутствовал по-настоящему. Я посмотрел на его пятно, на его стену, которую он усеял мысленными знаками. Среди бумаг я выбрал развешанные повсюду на улицах объявления, для него они были словно молитвой. Я разместил их на его стене. Каждое заблокированное здание находится под наблюдением двух или более охранников, которые обязаны обеспечивать его связь с внешним миром. – Каждое здание, в котором медицинские власти обнаружат подозрительные случаи, будет заблокировано на недельный срок. Если протекание болезни выявит наличие заразного заболевания, здание будет немедленно эвакуировано. Незараженные лица, проживающие в здании, подпавшем под постановление об эвакуации, должны на протяжении недели наблюдаться в Центре. – Доступ в заблокированные здания предоставляется только наделенным соответствующими полномочиями лицам. Жители таких зданий ни при каких обстоятельствах не могут получить разрешение их покинуть. – Все предыдущие правовые предписания приостанавливаются впредь до нового распоряжения. Я услышал, как внизу кто-то бежит по коридору. Я ощущал странную тошноту и чувствовал, что она связана с моим чтением, но не мог понять, каким образом. Я подошел к окну, которое не открывалось; воздуха не хватало; я встал на колени и вдохнул через щели немного наружного воздуха. С другой стороны двора, в комнате прямо напротив, я различил белесую массу кровати, казалось, что она пустует. Тем не менее через несколько мгновений к толще стекла добавилась какая-то тень, нечто наделенное собственной толщиной. Я подал ей знак. Тень оставалась неподвижной. На глаз она казалась настолько маленькой, что у меня возникло впечатление, будто это стоящий на кровати на коленях человек или, может быть, ребенок, но он был очень широк, почти уродлив. Я поскреб покрывавшую стекло толстым слоем шпаклевку; взял одну из бумаг и, поцарапав ногтем, сумел сделать стекло несколько прозрачнее. Тот персонаж не двигался, он явно меня видел, за мной наблюдал. Знаками я посоветовал ему, с его стороны, тоже потереть стекла. Внезапно мой визави, охваченный необычайным возбуждением, принялся привставать и опускаться, очень быстро, по всей ширине окна. Он пресмыкался, потом вновь приподнимался; в какой-то момент его тень чудесным образом растянулась и достигла верхушки оконного переплета, чтобы вновь пуститься затем в свой танец. Меня потрясло это зрелище. Я был охвачен испугом, я бросился на кровать. Ощущение, что эта сцена продолжается у меня за спиной, что увиденное мною можно по-прежнему видеть, вызвало у меня судороги, я упал на пол. Тем не менее чуть позже я вновь обрел спокойствие: тот факт, что я лежал на паркете и ощущал его пыль, был мне странным образом приятен; я тихо дышал; мое нетерпение вновь вошло в свои берега. Я ползком подобрался к окну. В нескольких местах горел свет. Во всех этих квартирах, должно быть, размещались административные службы диспансера, и мне пришло в голову, что Буккс живет на четвертом этаже в комнатах, находящихся в другом конце здания, поскольку блок, в котором мы были заперты, принимал теперь уже только больных. Комната напротив была погружена в темноту. Я оставался на корточках, пока не зажегся ночник.

Плеснув себе в лицо немного воды, я решил написать Букксу. Свет был настолько слаб, что я едва мог писать: на протяжении всего этого времени я ощущал, насколько унизительность моего существования здесь превосходит унижение всех остальных, поскольку я должен был читать, писать, размышлять. Я все понимал. «Я прочитал ваши бумаги. Вы не просили у меня совета, но уже несколько дней мне хочется дать вам один: вы слишком много пишете. Вы пристрастились писать. Вы чрезмерно увлеклись комментариями, инструкциями, отчетами. Кроме того, вашим формулиров-кам недостает какой-то точности. Это невежественные копии, выученный язык, который стремится возродить стародавние образцы, не слишком приложимые к тому, что происходит, так что начинает казаться, что прошлое возвращается, но оно выступает в роли карикатурного пророчества и делает иллюзорным все, что предпринимается. Что касается меня, ситуация становится нестерпимой. Болезнь всегда вещь невеселая, но когда она носит настолько унизительный характер, она сама становится невозможной. Может быть, вы забыли, что я понимаю все, что происходит. Я во все проникаю, запомните это; вот почему я не смогу продержаться долго. Мне стыдно. Запах у меня в комнате еще можно как-то терпеть. Но выйдите в коридор: гниение, сплошное гниение, можно подумать, что в каждой комнате разлагается лошадь. Дело уже не в воздухе, речь идет о чем-то постыдном. И улицы, прошу вас, избавьте меня завтра от прогулки по ним. Я не хочу больше провоцировать встречных, заставляя их отшатываться из-за того, что я плохо выгляжу или дурно пахну. Разлагаются целые улицы. Ужас слишком велик. И вы еще разрешаете некоторым мясникам торговать своей продукцией? Просто безумие. Послушайте, вы не должны унижать несчастных, которые втоптаны в грязь, даже чтобы их вылечить. Уверяю вас, нет ничего хуже, чем лечить унижая. Когда, как я, все понимаешь – это ад». Я было лег, но меня вновь охватило беспокойство. Я видел этого несчастного, подскакивающего, приседающего. Он, должно быть, был в рубашке. Он мучился? Почему мой вид вывел его из себя? Или дело было в чем-то более мерзком, подстроенном? В полусне я отчетливо слышал выстрелы. Все еще горел ночник. Откуда-то издалека донесся едва слышный выстрел; возможно, с пустырей. Но много ближе вспыхнула перестрелка, такая громкая, что мне показалось, будто она смыкается вокруг, и я даже вроде бы услышал, как крошится штукатурка на стенах с задней стороны дома. Мне пришло в голову, что наконец проснулись власти. Хотелось встать, пойти посмотреть, закричать, заколотить в дверь, но я не встал. Утро я вновь встретил в предельно болезненном состоянии. Я понюхал свою руку, куртку. Передо мной блестел маленький белый ореол, от которого, казалось, с момента пробуждения не отрывались мои глаза: это свечение покоилось на стене, но не как пятно – оно двигалось, оно даже отклеивалось от стенки, чтобы обрести форму в воздухе; в конце концов я начал наблюдать за ним с опаской. Чуть позже из соседней комнаты донеслись голоса. Потом кто-то вышел. Я выскочил в прихожую и попытался заглянуть в щелку. Опять лег. Мало-помалу опасный характер белой бляхи становился очевидным; из-за нее я почувствовал, что в свете есть нечто режущее, теперь это был зубец, обломок, достаточно непристойный, чтобы меня растолочь и вынудить начать вчерашнюю историю заново. Тут я вышел из столбняка и догадался, что эта отметина соответствует прогалине в замазке на окне, через которую проходил солнечный свет; мне показалось, что стена гудит. Дорт? В качестве ответа – бесконечно легкий звук, звук падающей капли воды, потом еще одной. – Вы болеете? Вы меня напугали! В ответ ни капли. Я подумал, что он занимает свое место в стене. Ответьте. У меня было такое чувство, что какой-то резервуар ждет наполнения: на одну каплю уходили часы ожидания, на эти две капли – все время хранимого им столько дней молчания. Внезапно слегка беспорядочным, но отчетливым образом возобновилось постукивание. Паралич. – Это был Буккс? Но вновь наступила тишина. Мы оба вслушивались в шаги медсестры. Она вошла с солдатским котелком кофе и ведерком воды. Проникший вслед за ней в комнату запах был настолько глубок, настолько тошнотворен, что предложение выпить эту жидкость, которая тоже отдавала чем-то отвратительно фармацевтическим, казалось нелепостью, вызовом. Так как я дал понять, что пить не буду, она протянула руки, чтобы забрать у меня чашку, и я был поражен размером этих простертых, выставленных прямо передо мной напоказ рук, их грубостью; они выглядели как-то наособицу: в каких трудах они успели намы́каться? Лучше было об этом не задумываться. Они взяли чашку и медленно поднялись у меня перед глазами, как будто, до поры схороненные про запас в чехле, специально выбрались оттуда, чтобы показаться в том виде, какого больше никогда не увидишь. И тут я понял, что она почти всегда носила перчатки; возможно, я впервые видел ее с голыми руками. Она отошла, чтобы открыть форточку. Я едва слышал ее у себя за спиной. «Почему за мной не ухаживают? Моя нога в огне». – «Я могу сделать вам компресс». – «Мне плевать на ваши компрессы. Я мучаюсь. Вы понимаете, что это означает, мучиться, мучиться! Меня постоянно мутит». Кажется, она обмыла мне лицо водой, изрядно попахивающей креозотом. Потом привела в порядок постель. «Как вы выносите эти запахи?» Но она, даже не взглянув на меня, продолжала хлопотать, взирая на все с лишенным и сочувствия, и суровости безразличием, вокруг холодной ауры которого расходился затхлый запах. «Почему вы выполняете эту работу? Почему не сбежите?» Возможно, она пожала плечами. Она отвернулась, собрала принесенное к завтраку. «Хотите, я оставлю вам кофе?» Я посмотрел на нее, показал знаком, что нет, но в тот момент, когда закрывалась дверь, закричал и позвал ее. «Кто живет там, в комнате напротив?» – «Где-где?» – «С той стороны двора». Я встал на кровати на колени. Она прошла к окну и довольно долго всматривалась. Я видел ее наполовину согнувшейся, грубая обувка доходила ей почти до середины голени: подобного рода чёботы можно встретить у шахтеров на западе. «Это комната для собак, – сказала она, оборачиваясь. – Для собак! И что же они здесь делают? Следят?» Она сделала едва улови-мый жест. Я с трудом дождался ее ухода, чтобы встать и броситься к окну. За стеклом простиралась все та же белесая масса, которая казалась кроватью, она занимала всю ширину комнаты. За шпингалет – или, быть может, за стул – цеплялась белая тряпка. Комната казалась пустой. Я знал, что было дано указание уничтожить всех животных, и те, что бродили еще по улицам, были отслежены и истреблены. Тем не менее за несколько дней до этого, во время одной из наших первых прогулок, мы прямо на проспекте наткнулись на добрых четыре десятка здоровенных псов; люди, которые вели их на поводках, перекрыли всю проезжую часть. Это были огромные зверюги с обритой шерстью, обнажавшей их болезненную белесую кожу, карикатуру на женскую. Не лая и даже не рыча, они шли в ногу со своими хозяевами, поднимая всем скопом безмерный шум. Ни вправо, ни влево, они не обращали ни малейшего внимания на прохожих, которые поспешно забирались на тротуар, чтобы дать им пройти. Возможно, они их даже не видели, шли вслепую, этакие чудовищные гнойники, выведенные на короткую прогулку, прежде чем вернуться в свои конуры. Это, конечно, было трудно вынести, даже запах стал другим, интимный, вкрадчивый запах, как будто самое что ни на есть пресное и безвкусное вдруг обрело удушающую насыщенность. В то мгновение я почувствовал немыслимое отвращение, и вот теперь оно обосновалось напротив, в комнате вроде моей. Я остался у окна в ожидании, не сводя глаз с комнаты и со двора. Мне подумалось, что если я когда-нибудь услышу, как эти собаки лают, то не выдержу этого – произойдет наихудшее. В конце концов, ближе присмотревшись к приоткрытому мною в стекле на три пальца дневному свету, я обнаружил, что он походит на надпись, которая через этот просвет давала, казалось, одно и то же имя всему, что я видел.

Из двух почти нетронутых домов сзади выбивался черный дым, сгущаясь над улицей в неподвижную массу, своего рода мрачное скопище, не желавшее никуда уходить. Люди смотрели на это – их, если пересчитать, набралось бы человек двадцать, может быть тридцать, но они старались держаться подальше друг от друга и не складывались в настоящую толпу, между ними оставался широкий коридор, а некоторые, прикрывая лицо какой-нибудь тряпицей, норовили и вовсе исчезнуть. Я чувствовал, что она мешкает, чего не должна была делать. Она смотрела не на два сгоревших дома, а прямо перед собой. Первые здания, хотя явно еще заселенные, казались самыми мертвыми, с закрытыми окнами, заброшенными балконами; на многих оконных стеклах топорщились куски материи или бумаги, словно для того, чтобы законопатить малейшие отверстия. Там, где имелись ставни, они были задвинуты. Из-за выгоревших построек за нами наблюдали охранники, один – с порога убогой караульной будки, другие – с улицы, с дубинками в руках. Дальше были помечены все дома, и улица превращалась в пустыню. Я заметил, что кое-кто переговаривается, и это было донельзя странно, потому что они говорили, не глядя друг на друга, не сближаясь, на бесконечном расстоянии, словно слова лишь добавляли некое нейтральное присутствие, так что весь этот шум напоминал перестукивание Дорта через стену. Да и слышал я от него, помнится, почти такие же высказывания. Судя по всему, эти дома подожгли жильцы из дома напротив; это был довольно большой многоквартирный дом, первый этаж которого занимал магазин готового платья. Они, должно быть, возомнили, что за окнами, от которых их отделяет всего лишь улица, вызревает болезнь, и, вместо того чтобы дожидаться плановой эвакуации, бросили туда несколько канистр керосина, не мешкая отправив своих соседей в пекло. «Не мешало бы сжечь все эти халупы, – сказал кто-то вполголоса. – Да, надо все это поджечь». И каждый принялся втихую это повторять. Словно таков был тлеющий среди пепла лозунг, мертвое слово, которому огонь придал блеск. Начинало казаться, что запах дыма, все веявшие вокруг горькие флюиды освежали и предохраняли нас от вдыхания болезни, становились под этими небесами чище всего прочего. Охранники знаками велели нам проходить дальше. Кое-кто тут же ретировался. Подошел, зажав дубинку под мышкой, один из охранников. Это он, как говорили, поддерживал минувшей ночью порядок, не давая выйти из горящих домов пытающимся сбежать карантинным жильцам. Тем не менее каждый считал, что, несмотря на стрельбу, кто-то сумел выбраться и бродит по соседству.

Охранник остановился в десятке метров и нас окликнул. В этот момент я увидел, что она всматривается в табличку с названием улицы – Западная; над табличкой были расположены черный круг и белый круг, это означало, что на данной улице есть как эвакуированные жилые дома, так и заблокированные. Выше красным было выведено слово «тишина». Она, должно быть, заметила, что мы остались одни, но не обратила никакого внимания на голос охранника, голос, в котором, в моих ушах, звучало подозрение, что если мы замешкаемся тут и дальше, то потому, что связаны с одним из этих нечистых, зараженных домов. На проспекте чуть ли не на каждом дереве висело объявление, но почти все они были разорваны; клочьями свисала бумага, отсыревшая и грязная. Одно из них тем не менее осталось нетронутым; его, хоть и не очень большое, я увидел издалека, потому что по диагонали его пересекала цветная линия, указывающая на официальный характер извещения. Возможно, оно было совсем свежим, но ни один прохожий не подходил, чтобы с ним ознакомиться. Охранникам Прачечной улицы. На Прачечной улице, где эвакуированы все жилые дома, за исключением двух заблокированных, охранники этих двух домов при участии ряда других не только грабили опустевшие опечатанные здания, но и убивали и обкрадывали жильцов все еще населенных домов. Во время одной из инспекций были обнаружены трупы двух женщин, одна застрелена из револьвера, другая задушена засунутой в горло тряпкой. При обследовании выяснилось, что обе страдали острым инфекционным заболеванием, так что все, кто к ним приближался, подвергаются серьезной опасности заражения. «Чем вы заняты? – сказала она. – Идемте!» В последних строках охранников ставили в известность об опасности, которой они подвергаются сами и подвергают население, не явившись как можно скорее в диспансер. Я знал, что она не хочет, чтобы я разговаривал на улице. Так что я продолжал тащиться на некотором отдалении, и с каждым шагом мне все больше казалось, что боль в ноге вот-вот станет нестерпимой и вызовет сильнейшую судорогу. Уже добравшись до места, как раз перед бывшей комнатой консьержа, я, должно быть, не сдержал головокружения. Меня отвели в крохотную комнатку, где обнаружился парень в белом халате; он брал из ванночки замаранные ватные тампоны и тряпицы и выбрасывал их в ведро.

Сквозь хлопчатый воздух этот парень запустил пальцы мне под веки, потом отстранился. Я видел, как она стоит рядом со мной, до локтя засунув руки в карманы плаща, а он, со своей стороны, что-то показывает руками, время от времени стремительно поднося их ко рту. Он несколько раз повторил медным голосом, самоуверенным и категорическим, слово «тюрьма», и она явственно следила за этим словом у него на губах, рассматривала его, будто оно имело зримую форму, столь же блестящую, как недавно слово «огонь» для людей с улицы. «Тюрьму вот-вот эвакуируют, – вдруг объявил он громовым голосом. – Более чем очевидно, что во всей стране не найти постройки здоровее». – «Да», – сказала она приглушенно. Именно тут я заметил, до чего зримым стало ее лицо: даже шея, вынырнув из плаща, восходила к голове таким странным и явным движением, что, когда она поднесла к ней руки, стало ясно: она сама чувствует, что слишком выставляет себя напоказ, и пошла на это, чтобы разузнать, что происходит. По-прежнему глядя прямо перед собой, она начала было снимать плащ, потом что-то ее остановило, и она, напротив, потянув за пряжку пояса, теснее в него закуталась. «Это решительный этап для нашей организации», – гремел он. Пройдя передо мной, взял со стола какую-то тетрадь, что-то вроде ведомости с отрывными страницами; она медленно повернулась, следуя за ним глазами, но он нервно бросил: «Посмотрите», – и она так резко дернулась к нему, что я отлетел в сторону. Он смерил меня раздраженным взглядом. «Вот, – сказал он, – четырнадцать непредвиденных пациентов; их предварительно разместили в малом зале», – и наклонился, чтобы указать какую-то точку на висящем на стене плане. Девушка взяла с одной из полок флакон. «Это?» – спросила она. От протянутой мне склянки поднимался легкий запах мятной настойки. Я пожаловался на ногу. Она в свою очередь посмотрела на план с множеством воткнутых флажков. «А его комната?» Оба повернулись к стене. Я желч-но пожаловался на ногу. «Вам действительно больно? Дайте-ка я посмотрю». Он взял красный флакон, ватный тампон и щедро плеснул жидкость, которую тут же ловко подтер всюду, где она пролилась мне на одежду или на пол. Она наблюдала за ним со странным видом. Огонь быстро охватил живот и грудь, сквозь ожог я ощущал неотступность его злобы: можно было вынести боль, но не ту враждебность, что изливалась из бутылки и норовила задеть меня за живое. Я отбивался. Он продолжал поливать. «Этого хватит?» – спросил он, затягивая у меня на бедре повязку, которую я попытался сдвинуть, чтобы, оставаясь на открытом воздухе, на глазах у всех, боль не оказалась опасным образом заточена во мне. «Все будет хорошо!» – сказал он, слегка похлопав меня по плечу. Я всмотрелся в него, и внезапно мне показалось, что человек в рубашке, бегущий по улице среди прохожих, которые не осмеливаются до него дотронуться, сошел с фотографии Буккса: точь-в-точь как один из этих парней, тот же землистый вид, та же нервозность, с которой невозможно совладать; в какую-то минуту страдание заставило его выпрыгнуть из постели и, босиком, выбросило наружу с сорванным одеялом; босиком, но я заметил, что его левая ступня была перевязана, повязка, охватывая лодыжку, оборачивалась вокруг ноги. «Заключенным выделят место», – объявил он, провожая меня к выходу. Он подтолкнул меня к двери, но я не сводил с него глаз: на шее у него виднелась цепочка сильно раздутых, чуть влажных ганглиев, веки по краям покраснели – ну и хлюпик, еще моложе, еще болезненней меня! Важным голосом он прокричал еще: «Жанна, не забудь об этих четырнадцати!» Она улыбнулась ему через мое плечо.

Я не сомневался, что нескольких больных поместят в мою комнату. Судя по шуму, переселениям и вселениям не было конца. Подселили к Дорту. Нескольких, похоже, разместили в старой квартире Буккса. Весь этаж наполнился шумом, запах так усилился, что проник и ко мне в прихожую. К вечеру все треволнения подошли к концу. Но тут же появились вновь прибывшие, двадцать, тридцать, может больше: я насчитал во дворе, где их предварительно разместили, более пятнадцати, кто-то из них улегся, по большей же части они присели на корточки или остались стоять. За этими пятнадцатью последовали другие, я их слышал, я издалека, не знаю уж как, улавливал в них нечто заунывное и враждебное: они не выглядели особенно больными, это были в общем-то крепкие малые. И однако, всякий раз, когда вновь начиналось хождение, на улице, во дворе, по коридорам, я чувствовал, как нарастает болезнь, воспламеняется мой ожог, и на смену возрождающейся при каждом успокоении надежде, что боль пресечется, приходила другая, более мрачная боль, вышедшая из более глубинных логовищ. Откуда они взялись? Как будто все эти тщательно охраняемые дома вновь обрели контакт с внешним миром, как будто, прорвав плотины, вновь хлынули воды и теперь катили, спокойно и одиноко. Не приходилось сомневаться, что все шло из рук вон. Судя по всему, их распихивали по прихожим, по коридорам, оставляли прямо у дверей, у моей двери, в какие-то моменты я даже воображал их у себя в комнате, настолько легко было поверить, что со своим все более и более близким дыханием, проникавшим сквозь стены, своим брюзжанием, а прежде всего манерой ворочаться на паркете, будто они связаны в единое целое, они с минуты на минуту захватят территорию и захотят занять любой клочок пустующего пространства. Медсестра пришла довольно поздно. Электричества не было, и я не мог взять в толк, как ей удалось, стоя рядом со мной, оказаться на виду с залитым невыразительным светом лицом, подталкивая к моей руке что-то, чего я не видел. Она опустила фонарик, и я, взяв у нее стакан, отставил его в сторону, чтобы к ней присмотреться. «Пейте же, – сказала она, – я тороплюсь». Я смотрел на нее, у нее было землистое лицо. «Больных разместят в этой комнате?» – «Нет». Я выпил жидкость и вернул стакан. Когда она забирала его, я положил руку ей на перчатку и медленно направил фонарик вверх, на ее лицо; она не сопротивлялась, лицо заблестело, стало еще более серым, серым как цемент. «Что происходит? Все идет из рук вон плохо, не так ли?» Она чуть попятилась, возможно, для того, чтобы лучше меня видеть, но в тот момент, когда она отодвигалась, на неподвижность ее черт, сделав их еще более застывшими, наложилось нечто, встречи с чем она хотела бы избежать: нечто, казалось, отвечавшее моим собственным страхам. «Все идет из рук вон плохо!» – сказал я, и я знал, что у меня перед глазами нечто куда более пустое, более бесплодное, чем любой страх, – и более унизительное. Девушка качнула головой. «Откуда взялись все эти люди?» – «Тсс, замолчите». Она еще раз цыкнула своим резким голосом. «Откуда они взялись? Это же не тяжелобольные?» – «Нет». – «Но почему их сюда доставили?» – «Я ничего об этом не знаю. Как ваша нога?» Я искал ее за той точкой света, что отталкивала ее в тень, и, пока вглядывался в ее широкие плечи и такую же широкую и грубую нижнюю часть лица, мой ожог стал ожогом стыда, чем-то ничтожным и унизительным. «Да, – сказал я, – ваш ассистент со мной не церемонился: этого хватит, все будет хорошо. Что это за парнишка?» – «Надо выпустить пар», – сказала она. – «Спасибо, я понял. Кто этот стажер? Я с ним уже встречался». – «Его зовут Рост, Давид Рост», – холодно ответила она. – «Рост?» На дверь в прихожую упал свет. Я увидел, что она накинула поверх халата свой плащ. «Больше ничего не принимать?» – «Нет, – сказала она. – Я дала вам болеутоляющее. Спокойной ночи».

Несмотря на болеутоляющее, я не заснул. Мне было не так уж и больно. Хотелось, чтобы было больнее. Чем больше я думал об этом Росте, тем яснее видел, как он вместе со мной погружается в туман, углубляется в пустые улицы и, охваченный страхом, бежит сквозь марево. Он был тогда всего лишь стажером, а теперь кричал, его голос отдавался громом. Слово «тюрьма» становилось в его устах его сугубой собственностью, монументальным указанием, понять которое мог только он один. Но меня то, что он говорил, ничему не могло научить. Я знал тюрьму лучше, чем он, я ходил по тамошним кабинетам, у меня там был товарищ, Крафф, через застекление он показывал мне столовую, где можно было различить отдельные столы, показывал старые постройки, на которые постоянно взирал, сидя в своем кресле. Сколько раз я у него побывал? Регулярно на протяжении целого года, с удивлением сообразил я. У Краффа там была откровенная синекура, и он не особо горевал о тех четырех пальцах, которых она ему стоила. Однажды я увидел, как он поднял к глазам руку и долго, почти любовно ее разглядывал, а затем, хотя на вид она была отвратительна – не столько из-за четырех отсутствующих, сколько из-за оставшегося, этакого белого волоконца, невероятно длинного и тонкого, недоброжелательного и беспощадного указательного пальца, – самым настоящим образом ей поклонившись, ее поцеловал. Ему выделили большой, светлый кабинет, выходивший во двор для прогулок заключенных. Все постройки действительно были великолепны, самые современные во всем районе, где хватало убогих улиц. Чуть дальше раскинулся новый, предназначенный для детей, очень красивый сквер с большими деревьями, озерцом, лужайками и маленьким зоопарком. Этот парк был виден из тюрьмы, великолепное зрелище. Несчастный случай произошел с Краффом за два или три года до этого. Тогда как раз подходило к концу размещение административных служб, и тюремные помещения пустовали. В старых постройках, которые должны были пойти на снос уже в следующем году, но в результате продолжали использоваться, поскольку их камеры оказались удобны для определенных дисциплинарных целей, оставалось лишь с полсотни заключенных. Крафф находил новое здание слишком пышным, а я сам, теперь я отдавал себе в этом отчет, очутившись там, не увидел особых отличий от других жилых домов – разве что в плане тамошнего комфорта, роскоши и хорошей практической организации. Крафф желчно называл это здание санаторием. Он знал все, что происходило в тюрьме, все, что случалось с заключенными, и заносил это в свой Дневник. Для большей информированности он приплачивал охранникам; хотя его работа имела отношение только к гражданскому состоянию, подозревали, что ему даны особые поручения по надзору, и эта репутация осведомителя, может статься, вызвала у него желание быть ее достойным. Его Дневник стал знаменит. Он читал отрывки из него всем посетителям, своим сослуживцам и даже простым клеркам из канцелярии. Мне он тоже зачитывал из него множество страниц; все эти истории о порочности заключенных походили друг на друга, но он никогда не пресыщался ими, утверждая, что переживаемое ими более сокровенно, более необычно, чем мы в силах себе представить. По его словам, многие правонарушители сами искали наказания, чтобы продлить свой срок, и охранники знали об этом и опасались нападения только от новичков и от тех, чье наказание подхо-дило к концу; от новичков – потому, что они хотят быть свободными, от прочих – потому, что они не хотят больше такими становиться. Этот Крафф был маньяком. Он охотно разделил бы камеру с кем-то из заключенных, чтобы лучше его узнать и втереться в доверие. По сути, занимаемое им положение его унижало. Его изменил несчастный случай. Когда он понял, что зажат между дверью и шахтой лифта, он закричал так, что его услышала вся мэрия, и это, кстати, спасло ему жизнь, ибо лифтер успел выключить ток. Что с ним стало сегодня? В данный момент я видел его руку, видел его самого настолько четко, как будто он находился в комнате, и тем не менее я никогда о нем не думал. А тюрьма? Почему Рост говорил о ней с таким торжествующим напором? Что он о ней знал? Осторожно, сказал я себе, ты обманываешь сам себя, тебе хотелось бы перестать все ясно видеть. Я так и не заснул. Болеутоляющее не слишком помогало. Утром на следующий день я не мог подняться.

К полудню, истомленный жарой и тревогой, я оделся. Это утро могло длиться двадцать лет, оно могло оставаться тем же веками, и, попробуй оно вобрать наихудшие часы самых неудачных дней, едва ли я был бы в более прискорбном состоянии. В коридоре не было ни души. Одеяла, мешки. Все, должно быть, ушли в столовую. Я так сильно толкнул дверь в комнату Дорта, что ударил кого-то внутри. Как я и ожидал, их там оказалось десятка полтора: восемь на кроватях, остальные растянувшись на полу. Дорт, по-прежнему на своем месте, дремал. Меня испугала перемена в его лице – особенно когда он через мгновение открыл глаза. В упор посмотрев на меня несколько секунд – и я чувствовал, что он восприни-мает меня как нечто ужасающее и что я сам его из-за этого страшусь, – он приподнялся, вытянулся у себя на кровати, протянул свою огромную руку и попытался отбросить одеяла. Это движение меня ужаснуло. На мгновение замерев, он окинул меня тусклым взглядом, посмотрел на пол, потом его тело, слегка поколебавшись, осело назад. Я не мог избавиться от жуткого чувства. Мне хотелось уйти, но спертый воздух, теснота ввели меня в ступор. Полулежа у самых моих ног, с меня не сводил глаз какой-то старик. Другой, рядом с окном, уткнувшись лицом в колени, наблюдал за мной с определенным любопытством. В этот момент я понял, насколько свыкся с мыслью, что эпидемия меня не затронет или что, не без доли преувеличения, эта напасть может иметь устрашающие последствия, только если ты тщишься ее видеть, если не имеешь сил выйти за ее пределы, дабы признать ее истинную природу. Теперь я задыхался. Уверенность в том, что мой нарыв, по подобию его руки, обернется параличом, была написана на всем: на его обесцвеченном лице, на моей синюшной руке, на оставленной мною открытой, поскольку зараза уже не могла больше обойти меня стороной, двери. Я, не иначе, повалился на его кровать. Продлилось это недолго. Услышав, как он произносит какие-то слова, я насторожился, обхватив голову руками, и тут он издал крик – пронзительный, отвратительный крик; его голова запрокинулась, мне были видны только подбородок и вещавшая невесть что губа. «Дорт!» – закричал я. Закричал так же громко, как и он, я стоял на ногах. В этот момент произошло нечто совершенно безумное. Я стоял и смотрел на всех этих людей, которые вперились в меня с усталым и сонным видом, я хотел их избить, убить, чтобы вывести из оцепенения и вынудить принять участие в происходящем, я, должно быть, сделал какое-то необычное движение. И вот тут-то он, бросившись на мою руку, впился в нее зубами. Каким-то образом я знал об этом еще до того, как он это сделал, до того, как боль раскатилась до самого плеча. Я догадался об этом по охватившему меня, стоило ему приподняться, ощущению страха и, быть может, был готов к куда худшему, к тому, например, что он вцепится мне в горло и меня задушит. Какую-то секунду, от силы две, он вонзал зубы с такой яростной решимостью, что я почти ослеп и повалился на кровать. Я не потерял сознания, поскольку слышал сотрясавшие меня своего рода всхлипы и икоту; я также догадался, что он пытается отодвинуться, чтобы оставить мне место. Чуть позже он трижды или четырежды дружески похлопал меня, что-то пробормотал. Я выпрямился, продолжая изо всех сил сжимать свой большой палец, прижимать его к себе, так что ему тоже пришлось смотреть на него – застенчивым, испуганным взглядом, девическим взглядом, как будто то, что он только что сделал, было несколько чрезмерно, предосудительно, но неизбежно. И когда он поднял глаза, чтобы в свою очередь посмотреть на меня, и я увидел, насколько он спокоен, насколько оживлен – и почти что лучезарен – его взгляд, меня пронзила мысль, что этот укус был еще более безумным поступком, чем я думал. Я слышал, как он объясняет, что вспышки боли бывают такими, что ему нужно разодрать, прокусить одеяло, подчас собственную руку; я слушал это, и в то же время он не переставал смотреть на меня с величайшим спокойствием, со странным выражением удовлетворенного тщеславия. «Идет кровь», – глупо сказал я, указывая на распухший палец. Он со смущенным видом посмотрел на ранку. «Вас надо немедленно перевязать», – сказал он. Я встал, меня подхватило застывшее движение. Он снова закричал, да, еще один крик, столь же пронзительный, столь же отвратительный, как и первый, по крайней мере таким я слышал его на лестнице, даже в самом низу, когда добрался до медпункта. Ассистент прошелся по ладони крохотным электрическим огоньком, отчего у меня закололо в плече; он работал медленно и старательно. «Откройте рот», – сказал он, закончив бинтовать. Я видел, как под покрасневшими веками колеблется его взгляд, поднимается с подозрительным видом к моему лбу. «Он вышел, – сказал он маленькой служанке, которую позвал на помощь. – Как такое возможно? Вам в данный момент нельзя выходить, санитарные условия сейчас хуже некуда». – «Дверь была открыта». – «Ну да, даже когда дверь открыта. И вы говорите, что из-за боли привели руку в подобное состояние? Вы что, не чувствовали, что причиняете себе боль?» – «Нет, – сказал я, – это не я сам, это больной, которого я пошел навестить». – «Больной?» – «Да, вы должны его знать, это Дорт». – «Дорт», – повторил он, опуская глаза. В этот момент меня вновь начал донимать приглушенный давешним прижиганием ожог; у меня возникло желание опрокинуть Роста, произнести опрометчивые, вызывающие слова, способные привести его в замешательство. «Где Буккс? Я хочу его видеть». Он, казалось, не услышал этих слов, но внезапно посмотрел на меня со снисходительно удивленным видом, чуть ли не развлекаясь; он, такой маленький, рос на глазах. «Так он не приходит сюда?» – «Нет», – сказал он жалостливым тоном, – разве что изредка!» На выходе из медпункта служанка заставила меня подождать внизу лестницы: по ней спускалась целая орава, не то тридцать, не то сорок парней, в большинстве своем совсем молодых с виду, они были бледны, в плохой форме, но их вряд ли можно было принять за больных. Маленькая служанка, которую окликнул один из них, побежала за ними следом, крикнув мне, чтобы я возвращался к себе в комнату, а она скоро придет. От дверей я показал Дорту повязку. Комната поразила меня, она выглядела как очаг лихорадки, болезни: точь-в-точь перегретое подземелье, могила; и все эти полуспящие люди, которых, казалось, убаюкивала постоянная кома, которые не делали ничего ни для того, чтобы жить, ни для того, чтобы умереть, – откуда они взялись?

– Откуда взялись все эти люди?

Он, чуть улыбнувшись, посмотрел на меня с усталым видом.

– Скажите, – прошептал он, – как вы меня находите? Я сильно изменился!

– Здесь слишком много народа, – сказал я, оглядывая комнату.

– Подойдите же! С правой стороны я больше не могу пошевелиться, там все отказало. У меня такое впечатление, ну да, попробуйте понять, мне кажется, что половина моего тела состоит из кирпича: там мурует, возводит стену каменщик. Может ли такое быть?

– Если вас действительно парализовало, вы не должны больше особо страдать, – сухо заметил я.

– Но иногда стена разваливается: тогда все рушится, все распадается. Возвращается жизнь. – Он оглядел меня. – Вы выглядите…

– Да, со мной тоже не все в порядке.

– Вполне терпимо.

Он продолжал мучительно меня разглядывать. Он казался растерянным и при этом предельно усталым; мне хотелось из милосердия его прикончить.

– Мне кажется, вы не изменились. Вы справитесь с болезнью: вы ее выматываете.

– Вы так думаете?

Он погрузился в размышления. Ему приходилось изо всех сил напрягаться, чтобы не впасть в дрему. Время от времени он гримасничал. «У меня прошла лихорадка», – сказал он с мимолетной улыбкой. Но вдруг уставился на меня краем глаза с не внушающей доверия живостью; я видел, как позади его лица проступает злобная проницательность, так и норовящая вынырнуть из глубин этого огромного тела, дабы сказать свое слово. Но только слова не выходили; доносился какой-то храп, не имеющий никакого отношения ко рту, разве что к груди или животу; открытый рот ждал и, получая лишь бесформенные крохи, с отвращением их отбрасывал. Внезапно он отчетливо произнес: «Болезнь не всегда развивается одинаково»; затем, удовлетворенный, задержал на мне исполненный силы взгляд, который длился, колебался и наконец меня потерял. Я обернулся, дверь все еще была полуоткрыта. «Не уходите. А это?» – пробормотал он, глядя на мою руку. – «Это Рост постарался». – «Рост?» – «Да, медик с первого этажа». Тут он начал кашлять или, скорее, шумно задышал; его словно переполнял воздух, от которого следовало как можно скорее избавиться. Когда он закончил, прошла, казалось, и подавленность.

– Ну вот! Теперь каменщик может спокойно вернуться к своей стене, – весело заявил он. – Он работает не слишком быстро, что верно, то верно. Сегодня заболевшие уже не затягивают: три дня, два дня, одна ночь. Некоторые семьи гибнут за двенадцать часов.

– Я слышал о подобных случаях.

– Почему для одних – несколько мгновений, а для былых больных – недели, месяцы, а то и больше? И что хуже, что лучше? Говорят, что критическое время – три часа пополудни. Вы знали об этом?

– Что вы понимаете под былыми больными?

– Первопроходцев, тех, кто подцепил заразу раньше, пока эпидемия еще не разгорелась. Вам рассказывали историю семьи Роста, его сестры и матери?

– Нет, Рост не особо меня интересует.

– Ха-ха, он вам не нравится? Из-за его тщеславия? Вы находите его слишком заносчивым?

– Осторожнее, вы начинаете уставать.

– Нет, если я прервусь, я потеряю нить. Послушайте, это произошло какое-то время тому назад, во второй половине дня: две эти женщины, выйдя по соседству за покупками, вернулись довольно поздно. По словам девушки, которая жила у них на правах пансионерки, обе были в полном здравии. За едой сестре Роста показалось, что все блюда невкусны, слишком пряны, ей хотелось пить, и после ужина ее сморила легкая сонливость. Проснувшись, она, однако, почувствовала себя нормально и начала наводить в квартире порядок. За работой на нее напал неодолимый зуд, она непрестанно скребла себе колени и икры: внезапно она вскрикивает и показывает остальным красные пятна, высыпавшие цепочкой у нее на бедре. Стоило ей это заметить, как она словно помертвела. Мать, увидев, в каком состоянии ее дочь, забегала по квартире как безумная, крича и жестикулируя, не думая ни о больной, ни о соседях, ни о самой себе. Пансионерка выбежала на поиски помощи. Что произошло во время ее отсутствия? Когда она вернулась, позвонив в диспансер, квартира была в огне, горел уже весь дом. Захотела ли мать в своем безумии погибнуть вместе с дочерью, или же та, очнувшись и слишком страдая, подожгла на себе одежду? Все может быть.

– И это произошло с близкими Роста?

– Пансионерка живет здесь, – со смехом продолжал он, – и могла бы рассказать вам всю эту историю. С тех пор Рост стал героем, легендарной фигурой; он давит своим превосходством других, кому не выпало умереть настолько необыкновенным образом. Ну, что вы на это скажете? Если задуматься, – добавил он, исподволь в меня вглядываясь, – разве те, кто, как вы говорите, выматывает болезнь, кто заставляет ее тянуться и выживать, у кого хватает сил носить ее в себе и делать достаточно цепкой, чтобы заразить все встречное, не столь же важны, как и другие, которые увязают и исчезают за считаные часы?

– Что!?

– Да, леденить людей ужасом, затягивать их в болезнь, заставляя ее бояться, – это впечатляет, это геройство, но у этой драмы нет завтрашнего дня. Нужно также, чтобы хворь жила, поймите, нужно, чтобы болезнь работала в глубину, неспешно, без конца, чтобы у нее было время преобразить то, чего она касается, чтобы она обратила каждого в могилу и чтобы эта могила оставалась отверстой. Так надо! Именно так окажется заражена история.

Он воодушевился, приподнялся на постели, и тем не менее для меня это были все те же старые фразы, термины которых он вы́носил в былые времена, когда еще пребывал в добром здравии, и повторял теперь, поскольку в голове у него больше ничего не было. А у меня в это время пылала рука!

– Я жутко страдаю. Боже мой, почему вы меня укусили? И я, я тоже в конце концов подожгу эту халупу! И вы, в вашем теперешнем состоянии, все еще продолжаете рассуждать по поводу своих бредней? Вы в самом деле думаете, что эпидемия изменит ход событий? Вы полагаете, что из-за вашей болезни мир окажется потрясен?

– Да, – мрачно бросил он.

– Ну ладно, так почему же вы даете себя лечить? Почему вас лечат?

Он посмотрел на меня с обезумевшим видом, и в его взгляде я мог прочесть примерно следующее: «Но нас особенно и не лечат, нас, скорее, оставляют подыхать!»

– Лечение составляет часть болезни, – неуверенно произнес он.

Болезнь заражает закон, когда закон заботится о больном, – ну да, у него в голове, должно быть, припасены максимы подобного толка. Я принялся расхаживать, кружить перед кроватью. Ах, никому не дано знать, что значит гореть! У меня по руке поднималась своего рода лава: огонь, металлический огонь, в тысячу раз более ужасный, чем тот, что сжег все эти дома.

– У вас странное выражение лица, – пробормотал он.

– При чем тут мое лицо? Вам всего-то и нужно сказать: я заражен до костей, со мной будет как с вами. И что дальше? Будут миллионы больных, трупов, инвалидов, безумцев, вы пройдете длинный путь! И что при этом изменится? Вы пытаетесь утешить себя суевериями. Воображаете, что сможете покончить с законом. Но закону только на пользу ваши болезни и горы трупов. Вы уничижаетесь без всякой пользы. И я, поскольку знаю это, еще ничтожнее, чем вы.

Я понял, что он прилагает огромные усилия, чтобы помешать мне расхаживать взад-вперед, он следил за мной глазами, я кружил ему голову.

– Где Буккс? – спросил я, останавливаясь.

Он в замешательстве покачал головой. Он наблюдал за мной, и его выражение что-то мне напоминало: он смотрел на меня с уважением, да, с увлечением, почтением, и в то же время казалось, что он надо мной насмехается. «Но что же должно со мной произойти?» – подумал я.

– Это правда, – спросил он, – что вы произвели на него впечатление?

– Нет, надеюсь, что никакого впечатления я на него не произвел. Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Потому что вы впечатлили и меня. А Буккс очень сильный человек, очень тертый, и, заметьте-ка, он безумен. Его никому не превозмочь.

– Вы до такой степени верите в то, что он делает?

– Для меня он как пес, – сказал он мечтательным тоном. – Как пес, он не может оставаться на одном месте, он потрясающий, он все переворачивает вверх дном, ищет, рыщет и внезапно засыпает, ибо, не забывайте, его кровь может спать. В тюрьме он спал неделями; он спал даже стоя.

– В тюрьме?

– Да.

– Буккс сидел в тюрьме?

– Ну конечно. Вы этого не знали? Иначе как бы я с ним познакомился? Мы были товарищами по карцеру. Вы никогда не сидели в тюрьме?

– Нет. Мне даже в голову не приходило, что я могу туда попасть.

– Я провел там треть своей жизни. Половина этого времени прошла в карцере. В ту пору наказание карцером отбывалось на дне обширной цементной ямы, поделенной на отдельные боксы. Это была самая настоящая могила, узкая и длинная; дно ее было сильно стиснуто; скаты круто поднимались кверху, слегка расходясь в стороны.

– Постойте! Я не хочу знать все эти подробности.

Но слова так и текли у него изо рта, казалось, он должен был осушить целое море, вывести наружу тысячи потоков, которые, стекаясь из всех точек его жизни, спешно искали выход для своих черных ручьев. Теперь, закрыв глаза над своими воспоминаниями, он выглядел как старик, совсем как тот старец, что лежал по соседству и, набросив на голову полу своей накидки, наблюдал за мной с нравоучительным видом; казалось, слово «болезнь» подходило ему заведомо не вполне или, по крайней мере, не все время.

– Стенки между боксами были тонкими, но каждый бокс отделялся от других пустым пространством, и, чтобы общаться со своими соседями, приходилось стучать достаточно сильно, так что было слышно надсмотрщикам наверху; они, впрочем, не пытались нас утихомирить, а хотели подслушать и доложить, о чем мы переговариваемся.

– Почему вы попали в тюрьму?

– По техническим причинам, за нарушение правил. Я был обвинен в том, что по поручению заводов подпольно собирал у себя в гараже новые машины, которые не подвергались производственному контролю.

– И за это вы провели в тюрьме десять лет?

– Нет, – сказал он, – не совсем. Неважно. Важно знать не почему кто-то попал в тюрьму, а почему он в ней остался. Да, конечно, тому, кто в ней оказывается, рано или поздно, зачастую сразу же, предлагается выйти на свободу. Но какой ценой? Работа, непрестанная работа, сверхурочно, часами, а потом еще часами, подчас целую ночь, целый день; кто в состоянии выдержать подобный режим? А если захочешь от этого уклониться, придется заручиться попустительством надзорной службы, чтобы они закрыли глаза, а за подобную снисходительность надо платить. В конце концов снова оказываешься в полиции, так что всегда имеешь дело с тюрьмой, причем с ее самой унизительной стороны, с тюрьмой, из которой уже не можешь выйти.

– Вы не преувеличиваете? И там-то вы и повстречали Буккса?

– Буккс немедленно ополчился на тех, кто соглашался принять льготы подобной отсрочки. Используя свои способности к интригам, он их преследовал, травил, уничтожал. В результате он поставил на ноги самую настоящую организацию, и этот опыт стал для всех нас решающим. Ибо когда государство пытается вырвать людей из тюрьмы и силой выставить их на вольный воздух, то дело тут в том, что тюрьма представляет для него угрозу и, внедряясь в нее, ты подвергаешь государство опасности.

– Вы так думаете? Вы только что с иронией спрашивали меня, сидел ли я в тюрьме. Нет, я не познал ее на ваш лад; но, со своей стороны, тоже мог бы вам о ней рассказать. Я много раз приходил туда, общаясь по делам с административным отделом, где работал некто Крафф. Для него те сценки, о которых вы только что упоминали, объяснялись совсем по-другому, самыми обычными, столь свойственными нравственности этих кругов скандалами.

– Почему бы и нет? Это весьма специфические круги, – изрек он с горделивым высокомерием.

– Да не такие уж специфические. Боюсь, вы строите досадные иллюзии, и все, что вы только что наговорили, почти не имеет значения. Вы считали, что это ловкий ход – сбежать в свои карцеры; но что вы сделали? Ответили государству согласием, только и всего, ибо его самое заветное желание – оставить вас в тюрьме, потому что вы совершили проступок, и понудить остаться там по своей воле, потому что подлинной целью вашего заключения и было это обретение свободы воли. Впрочем, действительно ли вы сидели в тюрьме, вы и Буккс? Может статься, мне все равно. В любом случае это не причина подавлять меня своим превосходством!

– Сильно сказано! Жизни, мне кажется, в вас предостаточно.

– Я говорю не из духа отрицания. Но вы не видите вещи как они есть. Вы не видите всего. Я же вижу все.

– Это верно, мы не видим всего. По-этому-то так велика наша сила.

– Что за тон, откуда такое недружелюбие! Не хотите ли теперь объясниться начистоту? Только что, когда вы меня укусили, вы сделали это того не желая, потому что вам было больно, или по другой причине: по… по злобе?

Он хитро на меня посмотрел.

– Но на самом деле я вас не кусал. Просто сжал вашу руку вот так, – и необычайно живым жестом он схватил мою здоровую руку и прижал ее к губам. В меня словно ударила молния. Я машинально отдернул руку, потер ее об одеяло; я смотрел на нее с ощущением, что этот холодный, терпкий, горький, ну да, кусачий рот от нее не отрывался. – Видите, – косноязычно продолжал он, разевая рот, – больше никаких зубов. Я вовсе вас не ненавижу. И жаль, что больше не могу общаться с вами через перегородку, мы в некотором роде были товарищами по карцеру. А потом вы, несмотря на болезнь, пришли меня навестить. Ваш приход идет мне на пользу; после того как вы вернулись, у меня не было приступов, я много говорю. В сущности, – произнес он, глядя на меня с тенью бесцеремонности, – почему вы вернулись?

Я опустил глаза на свою руку. Хотел ли он и в самом деле ее поцеловать? Он изобразил что-то жестами, какое-то действие, будь то еда, укус или поцелуй.

– Не знаю. Должно быть, поддался тревоге. Со вчерашнего дня весь дом просто захлестнуло. Откуда такой наплыв больных? Эвакуируются новые районы? Вы не в курсе?

– Когда вы вошли, я подумал, что вы явились, потому что конец… У меня было такое чувство, что момент настал. Я не ожидал вас увидеть, а вы двигались так величественно, так торжествующе! Можно было поверить, что одним движением подбородка вы собираетесь решить нашу судьбу, прикрыть и запечатать могилу. Какая выразительность, какой горделивый вид! Вполне может быть, что в тот момент меня это покоробило: это уж чересчур, дерзость казалась мне чрезмерной, ранила мою убежденность, что через все это нужно пройти со скромностью, соблюдая полное равенство; и, как бы то ни было, не забывайте, вы-то тут не победитель.

– Но, – сказал я, глядя, как дрожат мои руки, – если вы меня сразу не узнали, за кого же тогда вы меня приняли?

– Да нет, я вас очень даже узнал. – Он снова в меня вгляделся. – Думаю, меня взбудоражил ваш здоровый вид. Открыв глаза, я обнаружил вашу лучезарную внешность: это было так неожиданно! У меня перед глазами только вот эти головы, и тут я вдруг вижу ваше лицо, ваш сияющий взгляд. Очень странное мгновение.

– У меня что, в самом деле был настолько здоровый вид?

– Чудовищно.

Он чуть прищурился и затем закрыл глаза. Каким печальным и униженным чувствовал я себя! Но разобраться, почему именно, мне было все еще трудно. В то же время я чувствовал себя лучше, мое запястье оцепенело; я решил уйти, раздраженно думая о маленькой служанке, которая, вместо того чтобы за мною присматривать, смылась с ватагой парней.

– Еще один булыжник, – сказал он, не открывая глаз и слегка кривясь.

– Опять ваш каменщик? – спросил я в некотором раздражении.

– Работает как может, – с улыбкой заметил он. – Возможно, он излишне добросовестен: тщательно отделывает, возвращается к одному и тому же месту, кладка никогда не кажется ему достаточно гладкой. По какому-то колебанию я чувствую, когда он собирается переместить камень. Ой! – завопил он. – Ой, ой!

Он выпрямился, свирепо уставившись на меня выпученными глазами, и его крик, хоть я его и предвидел, столь яростно меня отбросил, что я пнул ногой старика. Впрочем, он тут же успокоился.

– До моей комнаты редко доносятся ваши крики, – сказал я, придвигаясь ближе.

– Дело в том, что я почти не просыпаюсь. Такое случается в полусне. И еще, я ему помогаю. Мне всего-то и нужно слегка переместиться, буквально на волосок, чтобы работа пошла на лад. И я, я тоже играю свою маленькую роль.

Он хочет произвести на меня впечатление, подумал я; он мнит, что он выше, поскольку болен.

– На этом листке, – продолжал он, глядя на стену, – расписано приблизительное течение болезни. Вторая стадия может не занять много времени. Когда позвонки уже позади, все происходит чуть ли не одним махом; каменная масса аккуратно заполняет место между подготовленными сочленениями. Нужно быть очень внимательным, иначе вся конструкция разлетится вдребезги.

– А если все проходит гладко?

– Ну, – весело сказал он, – вы же догадываетесь, что происходит.

– Вы выздоровеете, – злобно сказал я, – выздоровеете, как и многие другие. Все они не кажутся такими уж больными.

– Не знаю. Есть и очень тяжелые, – прошептал он. – Некоторые только-только вышли из карцера. Скажи, Абран, тот парень, что лежит рядом с тобой…

К кому он обращался? Не в силах повернуться, он выбрал кого-то наугад – возможно, вот этого, массивного, очень смуглого мужчину, крестьянина с Юга, который, казалось, продрог, съежившись на своем матрасе; вплотную к нему – даже отчасти его придавив – терялся в пустоте другой больной; на фоне одеяла я видел, как его кирпичного цвета рука туго сжимает другую, забинтованную. Почему он удивил меня и даже шокировал, обратившись к ним, словно мы условились оставить их вне нашей беседы или хотя бы это само собой разумелось? И теперь все пристально смотрели на него напряженным взглядом, а некоторые даже с не слишком приветливым выражением. Я понял, что он обращался к патриарху в накидке: тот, выпрямившись, казался несколько скованным, без всякого выражения на лице, как бывает с очень пожилыми людьми; вероятно, он вслушивался. Наконец воцарилась тишина. Прошло достаточно времени. С тех пор как мы обратили на них внимание, атмосфера стала еще более угнетающей, более насыщенной тошнотворными запахами, которые казались чуждыми теплоте, нагромождению тел, дегтю дезинфекции, которые едва чувствовались; можно было подумать, что где-то в уголке гниет что-то совсем крохотное, и, однако, из-за этого невозможно дышать: запах был настолько неприметным, настолько низменным, что у меня возникло ощущение, будто я чую его на полу, ищу, скорчившись, руками и лицом среди пыли из канавок в паркете. Я вышел на середину комнаты. «Вернусь, – сказал я, ни на кого не глядя, – как только представится возможность». Дверь ко мне была распахнута настежь. Входя, я ясно увидел, в каких бедах мне предстоит убедиться. Ибо мои глаза не закрывались. Я знал слишком многое, нет большего унижения. Я упал на кровать, я прогнал служанку с ее котелком и пищей: маленькая, упитанная, порочная – я вызывал у нее страх, она была отвратительна. В какой-то момент, услышав за перегородкой шум, я с чувством неловкости подумал, что эти люди могли начать говорить или ныть. К вечеру я решил написать Букксу: никто не знал лучше меня, насколько опасно поддаваться искушению писать, но эти часы выдались такими долгими, такими мертвыми, что мне недостаточно было их пересказать: они сводились к единственной фразе, все время одной и той же, и мне было этого мало.

«Я знаю, что вы очень заняты. Тем не менее прошу вас, прочтите эти строки. Я вел на службе у государства спокойную и размеренную жизнь, изредка омрачаемую проблемами со здоровьем. Теперь с ужасом присутствую при ваших попытках изменить ход событий. Дело не в том, что я вас виню, я испытываю к вам симпатию, и от вашего безумия мне становится легче: увы! это значит, что оно ставит вас в услужение всему тому, что вы осуждаете.

Мне бы хотелось быть вам полезным, проявить максимальную лояльность. Но вы слепы, вы стремитесь в пропасть. Как открыть вам глаза? Вы сражаетесь в рядах врагов, и я сам обманываю вас, убеждая в своей искренности. Если я скажу вам правду, вы откажетесь от борьбы. Если оставлю надежду – то на борьбу, в которой вы обманываетесь. Умоляю, поймите: все, что к вам от меня приходит, для вас – ложь, ибо я – сама истина.

Мне бы хотелось убедить вас, что, нападая на учреждения, администрацию, весь видимый или скрытый аппарат государства, вы идете по ложному пути. Они не в счет. Если вы их упраздните, то не упраздните ничего. Если вы замените их другими, то замените их теми же самыми. И к тому же они направлены только на общественное благо: чтобы справляться со своими функциями, они всегда будут с вами заодно. Уверяю вас: в учреждениях нет ничего таинственного, никаких мелких секретов, скудных привилегий былых администраций – всего, что приводит в замешательство просителя и убеждает его, что за фасадом происходит что-то существенное, к чему он никогда не получит доступа. Кто угодно всегда может разобраться в чем угодно. Управляют, распределяют, решают среди бела дня, на глазах у всех, и благодаря полному равенству в каждое мгновение все государство целиком населяет душу и тело того, кто к нему обращается. Государство повсюду. Каждый его чувствует, видит, каждый ощущает, что живет в нем. В учреждениях оно скорее представлено, нежели присутствует. Здесь оно проявляется в своих официальных чертах, и, конечно, нет недостатка в его видимых проявлениях: исторические здания, учреждения, чиновники, реестры, картотеки, самые заурядные вещи облекаются здесь особым достоинством. Именно здесь взыскующий центра может тешить себя надеждой его обнаружить. Но это все же всего лишь центр. Едва его достигнув, уже улавливаешь его только косвенно, по столь же ничего не значащим показателям, как надписи над дверями, униформа привратников и т. п., он исчезает для любого, кто не вне его. Если быть с ними заодно, учреждения улетучиваются; они по-настоящему существуют только для тех, кто на них нападает. Отсюда и то ощущение пустоты, которое там встречаешь и которое объясняется не только немного печальным и торжественным зрелищем залов, где скользят колеблющиеся отблески прошлого: по всем этим комнатам расхаживают взад-вперед занятые работой предельно серьезные люди, стоит необыкновенный деловой гул, все суетятся, и, однако, посетителю не превозмочь что-то томительное и бесполезное, словно все вокруг зевают от праздности и скуки.

Мне бы хотелось, чтобы вы задумались об этих ложных видимостях. Все, что предпринимает администрация, дабы наделить законы внятной реальностью, – постановления, правила, меры разного рода – подчас кажется лживым проявлением власти, которой сопричастен каждый. Как будто размышление подвергает непосредственное чувство неоправданному искажению. Хорошо известно, что именно так законы обретают свое истинное значение, только такой ценой они и становятся законами. Но остается неприятное впечатление скрытой работы, вмешательства задним числом. Когда правительство, официально проводя в жизнь неотъемлемое, признаваемое за всеми право все знать, чтобы ввести в курс дела частных лиц, направляет к ним своих представителей или вывешивает на стенах и печатает в газетах основные решения, с точки зрения подспудно принадлежащего каждому гражданину знания все эти мелкие – в плане материальных средств – откровения скорее, кажется, маскируют меры устрашения, и закон, отнюдь не являясь местом встречи, где каждый чувствует, как его призывают к общности духа, оказывается уже лишь персональным и чужеродным уведомлением, которое адресует нам чиновник, неизвестно почему решивший относиться к нам как к врагам.

Не следует принимать это кажущееся извращение всерьез. Престиж государства, любовь к нему и, прежде всего, абсолютная с ним смычка, проявляющаяся через уклонение и неповиновение, связывают каждый ум, так что он не видит ни малейшей трещины в огромной конструкции, от которой он неотделим. Никто не в состоянии отличить режим от его проявлений, ибо закон раскрывается не как придется и наделен истиной только в общем движении, которое и вписало его глубоко в души, и вывело наружу в виде представляющего его суверенного аппарата. На практике всегда есть место критике, и в ней нет недостатка. Чиновники – такие же люди, как и все остальные, они ни в чем не превосходят тех, кем управляют. Если бы они присвоили себе особые, пусть даже совсем незначительные, права, мы бы оказались отторгнуты от родной земли и нам пришлось бы постоянно бороться, как и требовалось на протяжении веков, против далекой всесильной власти. При этом они выполняют свои функции, не извлекая из этого никакой выгоды, отнюдь не из-за того, что наделены большей человечностью, нежели простые смертные. Предполагается, что они лучше осознают, кто они такие: они не столько живут, сколько размышляют; в этом-то, как я знаю, мы и обнаруживаем административные искажения, в наших самых глубинных мыслях присутствует некая упорядоченность, объективность, как будто они всегда должны быть предметом отчета или без ретуши включиться в повествование. Отсюда, несомненно, и тот момент обдуманности и изворотливости, который отличает некоторых видных общественных деятелей, а также грубые и низменные манеры, зачастую свойственные представителям исполнительной власти, как будто у этих последних размышление, вместо того чтобы выражаться в выжидании, увертках и промедлении, требует от власти поспешности и слепой жесткости. Закон коварен: такое он производит впечатление. Он обманывает, даже когда карает. Он вмешивается повсюду под тем предлогом, что никогда не отказывает. Не в силах осудить никого на свете, он, кажется, всегда скрывает за благожелательностью лицемерие своих замыслов. Он – сама прозрачность и при этом непроницаем. Он – абсолютная истина, которая выражается без экивоков, взывая при этом и снаружи, и в наших сердцах к самому вероломному лицемерию, тому, что не оставляет следов. И тем не менее не думайте, что он строит заговоры. Изо всех сил предостерегаю вас от подобной мысли, в равной степени наивной и порочной. Просто мы подчас притворяемся, будто верим, что он способен на коварные интриги, дабы приглушить ощущение бдительности, которым окружает нас его добросовестность. Мы бы хотели избавиться, оправиться от этого ощущения. Мы воображаем, будто имеет место заговор, потому что не можем смириться с мыслью о бесконечно более сложных отношениях, основанных на добросовестности и ясности, отнюдь не чуждых нам отношениях, выражающих самое для нас близкое и самое глубинное.

А теперь, прошу вас, выслушайте меня. То, что я вам поведаю, очень важно. Я опасен для вас не только своим способом существования, складом ума и привычками. Я тоже вынужден работать: я играю роль, получаю распоряжения, их выполняю. Как? Не могу сказать, ибо по сути это не так. Просто меня обуревают, потом отпускают мысли, успокоительные формулировки, призванные удержать меня на должном расстоянии от ситуации, взглянуть которой прямо в лицо мне недостает смелости, бесконечно переживать которую мне не хватит сил. И однако все это не выдумки, отнюдь. Во времена, предшествующие нашим, подобное ви́дение вещей было бы самой истиной; сегодня оно все еще сохраняет точность метафоры. Чиновники, в той мере, в какой они живут в кабинетах, подписывая указы, работая по поддержанию государства, принимая решения, кажущиеся нам жестокими или несправедливыми, не являются ли они сами всего лишь образами, которые никто не воспринимает как таковые, но которые, как пережитки прошлого, все же дают представление о том, что такое нравы, политическая неизбежность, вообще жизнь общества?

Задумайтесь, ведь это так ужасно. Я же сам во многих отношениях всего лишь фи-гура. Лицо? Способны ли вы постичь, какой способ жизни, опасный, ненадежный, лишенный надежды, предполагает подобное слово? Я – маска. Я заменяю маску и тем самым играю обманчивую роль в том развертывании универсального сюжета, которое накладывает на переполненное законом человечество – как легкую лакировку, чтобы смягчить его блеск, – человечество более неотесанное, более наивное, напоминая о предыдущих этапах эволюции, тщетно пытающейся, достигнув конечной точки, вернуться назад».

К полуночи я снова почувствовал себя почти хорошо, я отдохнул, пожалел, что не поужинал. Хотя было очень темно, я видел, что коридор остается пустым, моя дверь по-прежнему была не заперта. Чуть позже, как раз когда я раздевался, комнату вдруг залил свет, холодный, слепящий, исходивший, мне показалось, от мощной лампы во дворе. Почти в тот же миг поднялся жуткий гам. Собаки! Я бросился на пол. Я увидел их, десяток огромных псов, гигантские зверюги, которых пытались усмирить двое мужчин; псы выли, застыв на месте, повернувшись к моему окну. Никто никогда не слышал подобных завываний: они задыхались, пресмыкались, ползли по земле; не столько завывания, сколько жирные и слепые личинки, копошащиеся во дворе, а мо-жет быть, уже и у меня в комнате. Не бывает ничего низменнее. Они сторожили меня со смиренной свирепостью, они оцепенели, чтобы меня выследить. Внезапно прожектор погас. Почти тут же успокоились и собаки. Ложась в постель, я услышал, как они лают на улице. Куда они направлялись? Куда их повели? Я долго размышлял над происшедшим. Эти ночные прогулки с собаками внезапно пробудили в ночи мир упадка и ужаса, на который я не мог закрыть глаза. Да, я знал, что по ночам всегда нарастает беспорядок. Именно по ночам сгорали дома, насиловали и убивали охранники. По ночам выходили все те, кто однажды, сбежав из-под карантина, оказались вне всяких правил, те, кто, сведенные с ума болезнью, скрывались где придется, в глубине дворов, на пустырях, больные, которые, ускользая из своих не имеющих выхода домов, думали, что ускользают от неминуемой смерти; весь этот доведенный до крайности сброд, затаивавшийся днем, внезапно появлялся ночью и, в поисках пропитания, в безрассудной ярости и с ненавистью к счастливчикам, нападал на дома, решался на налеты, а теперь, возможно, и на по-настоящему организованные экспедиции. И хаос все время приумножался. Это была вышедшая из берегов река, волна обломков, требующая все нового и нового пополнения, черный прилив, против которого теперь выступали столь же темные, как и он, властные силы; ранее побудив его выйти за свои пределы, теперь они приказывали ему туда вернуться. В этот миг удел всех этих бедолаг предстал передо мной во всем своем невероятном обмане с такой очевидностью, что мне захотелось предупредить их, написав на небе огненными буквами проясняющие это бедствие слова. И я действительно такие слова написал. Но бедствие было из камня и свинца, и смотреть вверх, дабы сподобиться оттуда ясности, с ним не вязалось, да и было вообще ни к чему. Ибо мощь запущенного зла была такова, что если бы даже оно засияло среди звезд, то не раскрыло бы ничего, кроме оскорбительной насмешки, кроме более жестокого, чем само зло, обмана, при этом неизбежного, который можно разоблачить, но нельзя прекратить. И все это разлагающееся отребье, этих бегущих и вопящих как настоящие факелы смерти больных, этих вышвырнутых из самих себя безумцев теперь преследовали за то, что они сбежали, как раз те, кто в некотором роде их бежать вынудил, – что за постыдное помешательство, мрачный фарс. Но кто был за это в ответе? Можно было винить излишне жесткие предписания. Но предписания оказались суровы только потому, что болезнь была беспощадна, и вот, вследствие строгого порядка, который следовало навязать, чтобы воспрепятствовать распространению заразы, – порядка и безжалостного, и, в свою очередь, уже смутного, с изъяном, тронутого болезнью, – все происходило так, как будто изо дня в день все большее число несчастных, видевших себя обреченными, если подчинятся этому порядку, и осужденными на существование в грязи, если не подчинятся, насильно подталкивалось к нарушениям. Многие, как собственно кары, начинали бояться уже охранников, по сути призванных их беречь. Некоторые из этих стражей воровали и убивали. Им случалось жить за счет охраняемых домов, они взимали свою долю с порученных им покупок, вымогали, разрешая за большую мзду отлучиться тайком из дома или оттягивая прибытие помощи и медиков, – на самом деле действовали так, что правила, призванные помешать распространению болезни, становились страшнее, чем сама болезнь. Такие злоупотребления встречались, возможно, не слишком часто и были объяснимы, поскольку работа охранников оставалась весьма опасной; нередки при этом были и проявления самоотверженности и храбрости. Но хватило нескольких получивших огласку случаев, чтобы внушить, что всякий находящийся под наблюдением дом поражен смертью, стоит на пороге агонии. К этому добавлялись доносы, слежка, ужасы болезни, бравшие верх надо всем, даже над семейными узами. Каждый следил за своими близкими, стерег, не появляются ли у них трагические симптомы, постоянно подозревал, что они слишком близко подошли к больному, дотронулись до подозрительного, не отшатнулись от беглеца. Многие исчезали, неотвязно донимаемые угрозой доноса. Другие, из-за боязни ловушек, расставленных, в их представлении, на каждом шагу, играли на упреждение, организуя у себя в доме самые настоящие западни, и частенько отлавливали впущенного соседями горемыку, одного из тех несчастных затравленных, которые, чтобы найти убежище на ночь, принимали любое предложение, не загадывая, какую роль им предстоит сыграть. Если кто-то скрывал-ся, его исчезновение наносило удар по всем родственникам, знакомым, по самым отдаленным приятелям, даже тем, с кем он не виделся со стародавних времен, но кого все-таки можно было заподозрить в предоставлении ему убежища. Имел место самый настоящий коллективный донос, и он порождал тысячи драм. Санитарные службы призывали людей при малейшей возможности оставаться дома, не подходить друг к другу на улице. Но даже внутри семей начинали делить квартиры, разгораживали слишком большие комнаты; каждый норовил замкнуться. Семья обернулась настоящей каторгой. Впрочем, бывало и наоборот, и если случалось столько самоубийств, то и потому, что некоторые, едва заразившись, видели в этом средство избавить своих близких от опасностей слишком долгой болезни: многие, кого считали пропавшими, умерли именно при таких обстоятельствах (если только их не убили) и, кое-как закопанные в укромных местах, становились очагами мора, внося свой вклад в дальнейшее распространение эпидемии на некоторых улицах. Что творилось на протяжении этих ночей? Все это выплескивалось в вое собак, происходило прямо в данный момент или должно было произойти вскоре, завтра. Я знал, куда направлялись те парни, не больные и не интернированные, что попались мне на лестнице. Ни один из тех, кто сбежал, пусть даже самый жалкий, не осмеливался вернуться в пустые дома на эвакуированных улицах: они чувствовали, что там их поджидает агония, они бежали оттуда, и их бегство обратило эти дома в обиталище смерти. Они искали, скорее, яму в глубине подвала, тайник под лестницей, потайной уголок в еще живом доме, но на всех таких убежищ не хватало, и им волей-неволей приходилось отступать к пустырям, где, несмотря на отвращение к совместному быту, они по большей части объединялись и находили прибежище. Там, на этих пустырях, были вырыты огромные ямы, и по этой причине туда наведывалось только несколько сотен людей, сотрудники служб домашних отходов, как их называли, банда порочных, вечно пьяных людей, наполовину свихнувшихся от той работы, которую им приходилось исполнять. Эти приготовленные загодя могилы и стали для большинства убежищем. Дорт иногда рассказывал через стенку о найденных там еще живых людях, которые, – говорил он с возбуждением, – пытались похоронить сами себя. На самом деле это были просто-напросто те из беглецов, которых угораздило спрятаться в действующем могильнике, где их перепутали с мертвецами, хотя они только и пытались, что выжить. Ибо трагическая подоплека их удела состояла в том, что это жалкое отребье не могло обойтись без пищи. Если больных насыщала лихорадка, остальные хотели есть; а для этого надо было во что бы то ни стало вернуться в нормальный мир. Чтобы не перерасти в эксцессы безумия и резни, неминуемым ежевечерним вспышкам агрессии требовалось заручиться определенной поддержкой властей, которые в данном случае были связаны для меня с именем Буккса. Такую большую массу нельзя было предоставить самой себе, она не могла обойтись без контроля, и чем больше эти изгои хотели убежать от смертоносных постановлений, ужас которых бросил их в эти могилы, тем сильнее они навлекали на себя строгость не покидавшего их надзора. Над этой задачей и работали люди, чей уход я застал. Впредь им предстояло жить там, навязав себя этой лишенной ресурсов массе, организуя безопасные вылазки за заранее заготовленными припасами и, путем скрытного управления, подтягивая ее к жизни. Не было ли все это жутким фарсом? В то самое время, когда анархическое скопище впавших в величайшую нужду людей чувствовало себя до предела загнанным, осужденным существовать вразброд среди ужасов текущего дня, даже если этот сброд что-то и делал, то только с ведома и по наущению властей, от которых эти отверженные бежали, властей, которые помогали им выжить, удерживая в стороне, и которые в подходящий момент без колебаний предписали бы против них жестокие репрессии, одновременно и для того, чтобы предотвратить слишком большие беспорядки, и для того, чтобы и далее лишать их возможности вернуться к нормальной жизни. Да, фарс. Но этот фарс было уже не остановить. И другой, более жуткий, чьими жертвами оказывались те, кто считал себя его инициаторами. Но жутче всего – мой собственный. И внезапно надо всем высился уже не фарс, а жестокая, властная истина. Было ли хоть кому-то невдомек, что сами парни, призванные поддержать в живых это мертвое общество, тоже рисковали в любой момент загреметь в могилу? Вместо того чтобы подвергаться угрозе заражения, многие из них, в свою очередь, пускались в бега, образуя новую категорию отщепенцев и обездоленных. Было ли хоть кому-то невдомек, что между теми, кто сброшен на самое дно, и теми, кто, дабы принудить их там к жизни, присоединился к ним по приказу, есть немало общего: анонимная возможность кончить одной и той же бедою, одинаковые трудности с тем, чтобы из нее выбраться, и в конечном счете зачарованность могилой. Приказ, данный одним, скрываемый от других, не менял ничью судьбу. Посланные Букксом, возглавив безответственную массу, в свой черед проникались безответственностью, насаждая все более неведомую им ответственность, неспособную спасти их самих и тем более их не спасавшую, что они в конечном счете не знали, кому служат; ибо, если они полагали, что находятся на стороне Буккса и в сговоре с теми отщепенцами, за которыми присматривают, то сам Буккс, ослепленный обидой, действовал от имени закона, от коего хотел избавиться. И весь этот хаос, все это безумие служило власти, для которой тем самым все шло как нельзя лучше. Я не должен так думать, говорил я себе. Но за этой мыслью проходила вся ночь, остаток ночи, и, быть может, день, быть может, много дней. Подчас я также говорил себе: «Ну а я, почему я здесь?» Я заметил, в каком беспорядке моя постель; в мое отсутствие из нее наверняка забрали несколько одеял, раздав их вновь поступившим, и, может статься, унесенные в багаже этой ватаги, они служили теперь одному из свернувшихся калачиком в яме оборванцев. Эта идея меня поразила, завладела мною. Она не преследовала меня и даже служила доказательством совершенно особого безразличия; вот только я не мог ее оттолкнуть, держаться от нее в стороне, сдвинуть ее с места. Она безмолвно маячила за всем, что я делал, заменяла все это. И когда заходила медсестра, ничего сверх того не происходило. Напрасно я всматривался в нее: жара была такой давящей, свет – таким изнурительным, что я в оцепенении смотрел, как она приближается к кровати, отходит от нее к столу, берет и перекладывает бумаги, словно сквозь иссушающую жару и неподвижный свет дни проходили за днями, не приближая эти безмолвные манипуляции к концу.

Как-то утром, собираясь перестелить постель, она попросила меня встать. Сидя на табурете, я разглядывал ее со спины: вместо обычного халата на ней было серое, выцветшее почти до полной бесцветности платье и тяжелые, высокие чёботы, над которыми виднелись голые ноги. Она расхаживала по комнате, я видел ее то рядом с кувшином, наполненным водой, то перед окном. У нее за головой вздымали свою мертвую листву деревья с проспекта, а за деревьями высились безмолвные фасады домов, терпеливо дожидаясь, пока нагло торжествующий день не выявит скрытую в них гниль и спрятанные трупы. Глядя на нее, я думал: «Что она здесь делает? Не хватит ли ей уже протирать стены, ей что, больше нечем заняться?» Я думал о том, как она скоблит стекла, как она скоблила их целыми днями, неутомимая и равнодушная, каждое утро вновь оказываясь перед этим окном, каждое утро приходя сюда, потом удаляясь, вновь приходя, одетая то в пропахший креозотом халат, то в это бесцветное платье, уже почти и не платье. Я встал с табурета в поисках одежды. «Где мои вещи?» На мгновение она отстранилась от окна, бросила полный безразличия взгляд на мои голые голени, на забинтованную ляжку, обнаженное бедро. Я видел ее невыразительное лицо, остановившиеся на моей коже серые глаза, видел голые ноги, с леденящей внезапностью выныривающие из голенищ высоких, грубых чёботов. Я наполовину оделся, она мне не помогала. Я сообщил, что собираюсь наведаться в соседнюю комнату. «Как вам угодно», – спокойно сказала она. Я зашел туда вслепую, спотыкаясь. Дорт, как мне показалось, был совсем плох. У него распухла уже и левая рука. Он смотрел на меня и не двигался; я подумал, что его окончательно парализовало. Я хотел обратиться к его сотоварищам, тоже более сонным, более апатичным, чем показалось мне ранее. Тот, кого они звали Абраном, вытянувшись на соломенном тюфяке и наполовину прикрыв голову накидкой, открыл рот; мне никак не удавалось понять, что доносит до меня это настолько странное лицо, худоба которого не имела отношения ни к его впалым щекам, ни к тусклым и ненасытным глазам. Как он чудовищно стар, подумалось мне. Его возраст явно уже перевалил за ту точку, до которой старость, не обретя еще надуманной весомости, остается просто печальной данностью. Он уже достиг почтенности. Рукой он подергивал, от подбородка и до груди, легкую растительную материю. Она выглядела как сплетение шерстяных, слегка вьющихся нитей рыжеватого и белого цвета. Он дергал их навязчивым движением, разделял их на пряди, вытягивал. Я примостился с краю на ящик. Стояла страшная жара. Там, наверное, были сотни мух и других насекомых, они жужжали и бились о стены, стекла и потолок, производя больше шума, чем все эти неподвижные люди. Постепенно я заметил, что всех их парализовала не лихорадка, не жара, не болезнь. Отнюдь не настоящий паралич лишал Дорта движений, оставляя единственно изменчивый, недоверчивый и сухой взгляд. В один момент кто-то что-то уронил – сандалии, наверное. Этот звук пронесся через комнату как дыхание, никто не пошевелился, но каждый был потрясен наравне с остальными, лица напряглись, повернувшись к окну; я сам изо всех сил всматривался через стекло. Дорт, пробудившись, выдавил два или три слова. Он говорил с трудом, едва внятным голосом. Я догадался, что он жалуется на свою руку, он сказал, что ему не хватает воздуха, он просил воды, потом опять погрузился в молчание. Вокруг него летали десятки мух; одна за другой они пытались добраться до маленького белого рубца, что виднелся у него над губой, в том месте, где не росла борода; подчас они садились сверху на лоб, спускались прихотливым и хитрым шагом по щекам, путались в волосах и как бы случайно добирались до белой полоски, где начинали жужжать. Я дважды вставал, чтобы их отогнать, но он пугался моего движения. «Мерзкие твари», – сказал я. Маленькие мушки. Вроде бы до эпидемии такой разновидности никто не видел. У них были целиком черные тела и даже крылья. Подпрыгивая, они едва слышно шуршали, издавали отрывистый звук, примерно такой же получался, если раздавить их тельца. Одна из них осмелилась сесть на губу, потом вторая. Я рассматривал их так терпеливо, как только мог: они замерли без движения, неподвижной оставалась и губа. Мне казалось, что кожа у меня под глазами растрескалась, иссохла и тем не менее покрылась влагой. В это мгновение меня подбросил чудовищный взрыв: я лежал на полу; дом, казалось, пошатнулся на своем основании; дрожал, превратившись в жесткие отблески, даже сам свет. «Что происходит?» Я попытался встать. Лицо Дорта было измождено, заштриховано серым. Я плеснул на него воды из кувшина; его рот медленно задвигался. Намочив тряпицу, я стал выжимать, капля за каплей, в этот рот воду. Мне показалось, что он произнес имя Роста. «Надо бы позвать Роста», – сказал я старику. Опрокинутый на тюфяк, тот попытался выпрямиться. Но, оказавшись на ногах, не приблизился, даже не посмотрел на больного, а повернулся к остальным, сгрудившимся у окна. «Мне лучше», – произнес Дорт. Он глубоко дышал. Его лицо слегка ожило, вспотело, что придавало ему своего рода выразительность. «Мне лучше», – сказал он. «Что произошло?» – спросил я. Вокруг меня переговаривались, шептались. Сколько там было взрывов? Два? может быть, три? И тем не менее казалось, что все еще впереди. Я вновь присел на ящик. Теперь среди нас нависло что-то зловещее. Быть может, оно исходило из этого рта, который бессознательно повторял: «Мне лучше», – и никому не было до этих слов никакого дела, так что среди всеобщего безразличия им хотелось прозвучать снова, и они вновь пробовали смешаться с окружающим ропотом. Я сообразил, что это пытались взорвать старые тюремные здания; эти ветхие строения служили рассадником паразитов, и их нельзя было терпеть по соседству с новыми постройками, если те должны были послужить больничным центром. Но слово «тюрьма» оставалось при этом предоставленным самому себе, подходило к чему угодно, выражало все, что ему заблагорассудится: чтобы раздаться, ему не нужен был никакой рот, и за ним, сомкнувшись лицом к лицу, все держались вместе, выкрикивая его, его бормоча, круша между зубами. Судя по всему, заключенные отказались покидать свои карцеры, укрылись в них, упорно там окапывались, и их инерцию не могли превозмочь никакие аргументы, так что Буккс, чей почерк тут прочитывался, лицом к лицу столкнулся с предписаниями, каковые сам когда-то и отдал, и они противились ему своим каменным молчанием, в результате ему приходилось с ними бороться, бороться против самого себя с тем первобытным неистовством, которое, казалось, ни перед чем не отступит, поскольку он хотел победить безотносительно к тому, оставит ли победа его со щитом или на щите. Должно быть, я произнес имя Буккса вслух. И едва у меня вырвалось это слово, как Дорт бросил на меня исполненный мольбы и ужаса безумный взгляд: остановившись на мне, его глаза, казалось, видели меня не там, где я был, а где-то дальше, по ту сторону стены, у двери, потом еще дальше, за пределами комнаты и даже до́ма, и повсюду они, отыскав меня, все равно пускались дальше, чтобы отыскать еще раз. В этот момент я был уверен, что он тоже слышит, как подступает прилив – те мертвые, истощенные воды, которые были слышны мне уже столько дней; он чувствовал, что они медленно прибывают вместе с жарой, вместе со светом и тщетно пытаются добраться до нас слепой черной волной, в которой кружили гниль, беда и унижение; они коснулись бы нас только для того, чтобы оставить навсегда потерпевшими крах в апогее дня, навсегда обессиленными, пристыженными, отчаявшимися из-за великолепия и правдивости дня. И уже, чувствуя, что именно в тот момент, когда снова сомкнется могила, он окажется из нее окончательно исключен, с испугом и удивлением чувствуя, что после всех страданий и долготерпения, после того, как вырыл в глубинах своего злополучного прошлого эту могилу, он рискует снова оказаться завлеченным под свет закона, причем, что особенно унизительно, действием тех, кому он полностью доверялся, чувствуя этот провал, он смотрел на меня удивленными, умоляющими глазами – глазами, которые отрицали то, чему предстояло произойти, которые отрицали все, которые повторяли: «Мне лучше», – которые призывали жизнь, выздоровление, в точности как того и требовал закон, и через меня наполняли комнату избытком смирения, сожалений и надежд, чего я не мог вынести. «Нужно известить врача», – сказал я парням, которые собирались спуститься на обед. Они ушли. За ними в столовую потянулись те, кому позволяло здоровье. Во время трапезы мне слегка полегчало. Комната опустела почти наполовину. Рядом со мной спокойно жевал старик, старательно и серьезно. Теперь я видел, чему обязана своей странностью его худоба: дело в том, что тощей была и его борода, буквально две или три прядки, которые никак не соотносились с его лицом, их даже сейчас продолжала тянуть и скручивать его рука. Все еще продолжая есть, он поднялся и мне поклонился. Показал свою накидку, в которую продолжал зябко кутаться, потом несколько слоев ткани, обмотанных вокруг голеней: он показывал мне это как нечто любопытное, способное заинтересовать, а не для того, чтобы пожаловаться, что ему холодно там, где меня удушает жара; и в то же время, призывая меня в свидетели, он словно хотел сказать: «Позабавьтесь этим, но заметьте: человек, который пожил в застенке, уносит с собой оттуда холод». Ибо он тоже не преминул рассказать мне, что пришел оттуда, что провел бо́льшую часть жизни под ярмом закона, на дне карцера, где был сам себе надзирателем. О, конечно, он мог быть осужденным только в свое время, очень и очень давно, прошло много лет, но стоило его послушать, и начинало казаться, что тюрьме приятно выбраться через его старческую память на свет и она пользуется этим, чтобы обрести более чуждую, более закрытую для дня реальность, в которую он и проваливался со всеми своими воспоминаниями. Упоминая о ней, он нико-гда не называл ее тюрьмой, для него это был острог, или кутузка, так что, хотя он рассуждал о ней спокойно, в неспешных и чопорных выражениях, в его языке присутствовал опасный своим коварством намек, все время повторявший одно и то же: дело в том, что тюрьма со временем погрузилась в землю, она стала могилой и нижним миром, в котором исчезли собственные годы старика.

– Что он там плетет? – бросил Давид Рост. – Старый пустомеля! – И он дернул его за руку. Я встал. – Но вы-то что здесь делаете? Вы не должны выходить из своей комнаты и тем более заходить в другие. Разве я не говорил вам об этом?

– Я пришел с разрешения медсестры.

– Какой еще медсестры?

– Жанны.

– Что? – Он поднес руку к шее.

– Дорту не очень хорошо. Я подумал, что стоит вас известить.

Он резко направился к кровати, нагнулся над лицом, изучил его со снисходительным, но тем не менее заинтересованным видом. Дотронулся рукой в перчатке до рта. Затем перелил в склянку содержимое какой-то ампулы и дал медленно выпить.

– Старый пустомеля, – сказал он, отталкивая старика и усаживаясь на ящик. – Почему вы все время рассказываете одно и то же?

– Я это пережил, – чинно сказал старик. – И все еще переживаю. Мои воспоминания настолько близки мне, будто я так и не избыл тех мучительных дней.

– Они все время плетут одно и то же, – сказал Рост, глядя на меня. – Как будто у них на всех одна и та же история. Трудно отличить то, что с ними произошло, от того, о чем они слышали. – Он пренебрежительно причмокнул губами. – Вам лучше вернуться к себе в комнату, – добавил он, обращаясь ко мне.

– Мы не все прошли через одни и те же страдания, – произнес Абран своим елейным тоном, – но рассказы, о них повествующие, принадлежат всем, и каждый узнаёт в них что-то пережитое на опыте, а это дает ему право и на все остальное. Забыть невозможно, воспоминания слишком мучительны, и мы восстанавливаем их в памяти с большой печалью. Но все же нужно о них напоминать, ведь такой была наша жизнь – и никакой другой.

– Только его послушайте, – сказал Рост. – Они причитают, блюдут траурные ритуалы, не было никого их несчастнее. Но на деле их хлебом не корми завести свои иеремиады, погрузиться в экстаз своего убожества. А сделали они хоть малейшее усилие, чтобы добиться чего-то лучшего? Они работали? Да, начинаешь верить, что им самое место в тюрьме. Ее-то они и любят. А если не любят, то тем хуже: ведь как ни крути, охотнее всего они живут именно на дне застенков.

– Они больны, – сказал я.

– Я тоже, тоже болен, – сказал он, ощупывая свои ганглии.

Я взглянул на него.

– Как я понимаю, у вас пострадала семья?

– Так рассудила эпидемия, – произнес он не без тщеславия.

– Доктор намекнул на торжественный строй наших рассказов, – заговорил старик, поворачиваясь ко мне с чем-то вроде улыбки. – Самые печальные церемонии все же напоминают празднества. Наши горести поминаются в тягостной форме, как и подобает трагическим событиям. Мы не можем говорить о них запросто и препровождаем к воспоминаниям о них лишь подготовленные умы, преисполненные не только страха, но и уважения. Никто не в состоянии в одиночку выдержать их бремя. И чтобы должным образом ответить на столь великие невзгоды, нам даже недостаточно соединить самое в нас злосчастное: нужно еще присовокупить к этому все, что мы испытываем, даже такие неуместные с виду чувства, как радость или благодарность. Наш траур не был бы достаточно полным, если бы ограничивался слезами и скорбью. С чего нам отказывать ему в той или иной части нашей жизни?

Сошедший с ума язык, подумал я. Что за густой елей разлит в его словах? Что за невнятная ссылка на нечто слепое, способное проявиться только в раздумчивости голоса? О, для меня этот язык, конечно же, содержал величайшую угрозу, его тон был почти что безумен, как будто он задался передать на моем наречии, следуя обычным культурным установлениям, неведение, стоящее за неведением, ужас изначального деяния. Да, он хотел, чтобы я в это поверил: вполне приспособившись к положению престарелого человека, он мог воспользоваться только принятыми оборотами речи, не зависящими от обстоятельств и такими, что ответить на них можно, лишь принимая предварительно закрепленную сей литургией роль. И у меня, у меня тоже была своя роль. Она состояла в том, чтобы подключиться к рассказу под видом постоянно отсутствующего, но всегда подразумеваемого слушателя. Я ничего не говорил, но все должно было выговориться передо мной. В продолжение торжественных псалмодий, по ходу которых повторялись, как будто речь шла о сиюминутных страданиях, воспоминания о скорбных днях, каждый, несомненно, обращался в слух, но слушал их также и кто-то из высших, тот, кто своим вниманием наделял эти жалостные причитания толикой надежды и красоты.

– Ну хватит уже, – закричал Рост. – Хватит пережевывать одно и то же! Вы отребье, вы уже меньше, чем ничто, но вам этого мало. Вы еще хотите и преклониться перед своим прошлым. Вы только о нем и мечтаете, вы его обожаете. Это ваш господин.

Даже замолкнув, он продолжал жестикулировать. Резко встав, едва не налетел на парня, который почти навис над ним. Я узнал его по перевязанной руке. Он вплотную прижался к Росту и сказал чуть ли не басом:

– Почему мне не дают выйти? Почему мы должны менять одного господина на другого?

Рост едва взглянул на него, пожал плечами. «Фигляры, – проворчал он. – Никчемные попрошайки!» Стоя, он казался совсем слабаком.

– Даже когда кажется, что мы полностью погружены в злосчастное прошлое, – сказал, обращаясь ко мне, старик, – все равно в будущем перед нами маячит одна и та же надежда – очень большая надежда.

– Какая еще надежда, – спросил парень с басовитым голосом. – Надежда сгнить в этом сумасшедшем доме, как этот несчастный? Надежда быть выброшенным наружу под взрывы бомб, как остальные?

– Хотя я очень стар, – продолжал Абран, – все, что мне довелось знать, это острог. Карцер вчера, могила сегодня: где же еще искать мне надежду, как не в остроге? Как отделить глубины наших невзгод от надежды из них выбраться? Отвратительные, жуткие невзгоды: есть от чего вздрогнуть, просто вспомнив о них. Вы напоминаете, что мы провели всю свою жизнь на дне ямы. Но эта яма была нам также укрытием, и это убежище, в котором мы были погребены, мало-помалу стало жилищем, еще непригодным для жилья, но как-никак просторным. Теперь яма – этот жилой дом, чистый и проветриваемый, где мы испытываем неудобства, но который расширяют по мерке наших потребностей. Если выражаться осмотрительно – ибо в нашем положении не стоит говорить со всей ясностью, – все идет так, словно наша надежда – что-то вроде такой ямы, которая нас то поглощает, то укрывает.

– Не правда ли, – пробормотал раненый, все сильнее прижимаясь к Росту – возможно, не из агрессивных побуждений, а чтобы составить со своим собеседником единое целое; и Рост даже не отстранялся, довольствуясь тем, что упорно, с глубоко пренебрежительным видом отворачивал голову, но презрение это все равно оставалось мальчишеским, – не правда ли, выйдя из карцеров, мы думали, что заживем свободно? Не правда ли, удаляясь от тех гиблых мест, мы, как показалось, выбрались из глубин и обрели место в новой жизни? Для нас этот дом, управляемый такими, как мы, был чем-то большим, нежели воплощение наших чаяний, – это было опережающее надежду благословение, благодать, которая, что ни миг, давала нам все. А теперь? Мы только и делаем, что ждем приказов – приказов, направленных против нас, против других? Кто нам это объяснит? Жилой дом – это всегда тюрьма, говоришь ты. Само собой, но тюрьма, которая оказывается проваленным обещанием, обернувшейся проклятием надеждой, удушающим разочарованием.

– Ну хорошо, – сказал старик, – ты честно открываешь нам свое сердце и страстно высказываешь то, что думаешь. Но сила, с которой ты выдаешь свои нарекания, показывает также, что они обоснованы только наполовину. Твои слова складываются в самую настоящую обвинительную речь против нашего быта здесь, но через них свое выражение находят также благодарность и излияние чувств. Судя по твоим словам, ты сожалеешь о свободе мокрицы, которая может распластаться между двумя паркетинами. Но с того момента, как ты начинаешь стенать и артачиться, наряду с ощущением удушья тебе даровано и ощущение той облегченной и счастливой жизни, во имя которой ты протестуешь, и твои нарекания оборачиваются в конечном счете всепрощением. Обещание не реализуется, но оно никогда и не исчезает. Оно сверкает, когда все меркнет. Оно тут, когда все исчезло. О, дорогие мои сотоварищи, я не знаю, что означают наши сетования, и мы, может статься, впустую растрачиваем свои слова. Наша скорбь, конечно, безмерна, и, как бы я ни был стар, мне, кажется, недостанет всех этих лет, чтобы прочувствовать всю ее горечь, чтобы ею насытиться. Может ли кто-то избавить нас от этого? Воздержусь от подобного предположения. Кто-то? Вроде вас, вроде меня? Позвольте мне улыбнуться в своем убожестве столь неразумной мысли. Призываю вас всех в свидетели: если нужно, подтвердите, что я не взывал ни к кому недолжным образом, не требовал, чтобы меня освободили от моего бремени, и что, постоянно отдаваясь ощущению собственного злосчастия, я хотел лишь глубже спуститься в могилу.

– Хватит, – вскричал Рост. – Идите прочь. Что за шутовская церемония! – Он поднес руку к горлу. Старик спокойно вернулся к себе на тюфяк, остальные расступились. – Это просто-напросто церемониал, – сказал Рост с нервной ухмылкой. – Диалоги меняются в дета-лях, но всегда кружат вокруг одних и тех же слов. В некоторые моменты они повышают голос, один подает реплику другому, то, что должно быть сказано, вторит тому, что мнится сокрытым. Чего они хотят? О чем думают? Ни о чем, в этом нет ни одной мысли. Все это чистое шутовство.

– Церемониал? – переспросил я. – Вы уверены? Вы уже слышали эти речи?

– Сто раз, – бросил он со своим обычным пренебрежением. – Все маньяки повторяются. Вы не замечали? Вы тоже, вы тоже повторяетесь.

Но повторялся целыми фразами и он сам: казалось, я слушаю Буккса. Экий гномик, – думал я, – если захочу, я обращу тебя в ничто.

– Может ли быть, – сказал я, пристально в него всматриваясь, – что они настолько потеряли интерес к тому, что делается ради них самих?

Он взглянул на меня со злобной веселостью, веселостью того, кто думает: вот так-то, что я вам говорил?

– Но они об этом думают, – с внезапной серьезностью подтвердил он. – Послушайте, оставим это.

Он рассматривал Дорта, который тоже смотрел на него. Приподнял ему веко, нагнулся над серым, почти черным пятном вокруг недоверчивого взгляда. «Что за болезнь, – пробормотал он. – Все будет хорошо, старина, все будет хорошо. Я сейчас пришлю сделать вам укол». От дверей он прокричал мне своим надтреснутым голосом: «А вы ступайте к себе в комнату. Хватит болтовни на сегодня!»

Как только он ушел, я снова уселся. Словно закончился антракт. Поднимался прилив, и мы это знали. Он поднимался и, хотя никто не был с ним заодно и даже воздух доносил до нас среди круговерти насекомых лишь свет и жару, не было никого, кто не заметил бы легкого просачивания, кто не видел бы сам по себе следы поднимающейся воды на улицах, вдоль дома, на стенах. «Может ли такое произойти на самом деле? – думал я. – Что это…» Все теперь было мирным и тихим. Наступил час послеобеденного отдыха. Старик спустил свою накидку на нос, другие спали, раскрыв рот. Спал каждый. И тем не менее среди нас не было ни одного, кто бы не слышал словно глухие раскаты, кто, сквозь свет и жару, не испытывал бы ощущения чего-то сочащегося, образующейся в темноте и вслепую раздувающейся капли, ищущей среди бела дня, среди дневного великолепия единственную щелку, в которую она могла бы упасть и стать настоящим, неизгладимым пятном. И внезапно показалось, что подобная щель найдена. Дорт выпрямился. Его руки слегка зашевелились, и даже правая, совершенно парализованная, немного подвинулась. Он степенно, прямо сидел у себя на кровати. Поднял голову и посмотрел на меня. Я подошел ближе, но он продолжал вглядываться в меня там, где я был до этого, на ящике, ясным и доверчивым взглядом. Так и продолжалось: его глаза оставались неподвижными, потом он увидел меня дальше, за стеной, в моей комнате, лежащим на кровати и не сводящим глаз с пятна на стене. Так продолжалось и дальше, мы спокойно смотрели друг на друга: я – стоя перед ним, он – в том месте, где меня видел, лежащим у себя в комнате и уставившимся на что-то на стене. Мы оба разглядывали друг друга, и не было ничего спокойнее нас – ничего более мирного, чем комната, дом и глухой гул вод вокруг нас. Он медленно повернулся на бок, медленно и ловко, так, чтобы смотреть в сторону перегородки, и, пока он совершал это движение, почва начала шевелиться, раздался легкий шум, как шуршит, осыпаясь, земля. Когда его тело обрело устойчивое положение, я увидел, как одна рука вытягивается, тянется к стенке и ее касается. Ощупав поверхность, он обнаружил очертания какого-то рисунка и начал его уверенно отслеживать. И тогда, в момент, когда донесся грохот взрыва, пока у нас под ногами с хрустом вскрывались трещины, а шум обрушения отверзал вокруг черное жерло, мои глаза увидели на стенке в прослеженных его рукой границах густое и влажное пятно, которое его пот, его яростное давление пропечатали за все эти дни сквозь кирпич и штукатурку вплоть до стены уже в моей комнате. Я видел это пятно таким, каким еще никогда не видел, – без очертаний, проступающим из недр стены как просачивание некоей влаги, непохожим ни на вещь, ни на тень вещи, текущим и растягивающимся, не образуя ни головы, ни руки, ни какой-либо вещи, всего-то густое и незримое истекание. И он тоже должен был его видеть, как видел я. И он тоже должен был слышать смерч взрыва. Внезапно он обернулся, сел, уставившись мне прямо в глаза; потом ужасным прыжком вскочил на ноги и, издав пронзительный крик, похожий на крик женщины, принялся вопить: «Я не мертв, я не мертв», – и даже когда ему на рот, давя и сокрушая, лишь бы его заглушить, легла моя рука, я продолжал слышать пальцами все тот же крик, и ничто не могло заставить его замолчать.

VIII

В конце концов я вернулся к себе в комнату. И там замкнулся. Теперь ей случалось садиться ко мне на кровать, часами так оставаться. И если я говорил, она, может быть, меня и слушала, но мои слова оставались сказанными для меня. Делать вид, что пишу, – только от этого я никак не мог избавиться. Я подходил к столу, совершенно не собираясь писать, а между тем страницы чернели, проживались события; может статься, я только и делал, что писал. Чем она занимается у меня за спиной? Не оставлял меня и этот вопрос. В былые времена в этот час женщины вытряхивали простыни, передвигали мебель, мужчины уходили на работу. Теперь по лестнице разносился непрестанный шум шагов, кто-то поднимался, кто-то спускался, вверх-вниз, как в каком-то кавалерийском сне. И все же эпидемия шла на убыль. Но с тех пор, как она стала менее яростной, яростность, как я заметил, перекинулась с болезни на больных. Даже здесь их жалобы стали иными. Если я вслушивался, то слышал уже не равно зловещие крики и тишину, а беспокойные и дикие крики и, поверх этого, казарменное возбуждение, как будто с возвращением нормальной жизни больные и здоровые все более и более смешивались. А она? Она присматривала за мной, но с какой небрежностью, меня не видя, меня не слушая. Даже в этот момент, у меня за спиной, она смотрела не на меня, а вглядывалась скорее в стену, и если я оборачивался, то видел ее серое, вылинявшее от дождевой воды и от стирки платье, ее тяжелые мужские чёботы, из которых, полнясь белесой, растительной жизнью, выныривали голени, и все это выставлялось, показывалось с таким спокойным бесстыдством, как будто тут некому было на это смотреть. И вскоре она спустится за обедом, вернется с подносом, оставит меня, чтобы я поел, вернется уже за полдень. Еще даст мне лекарства, сделает одно, другое; впрочем, она могла бы сделать еще тысячу вещей – и, наверное, ей случалось их делать, – все это никак не сказывалось на ее свинцовом присутствии, на каменной неподвижности платья, которое казалось не более чем топорно выделанной облицовкой чего-то, что могло быть ее телом или, с равным успехом, гордым своей неотесанностью гранитом. Не она ли была той девушкой, которая присутствовала, участвовала, быть может, в напастях Роста? – я не знал, я этого так и не узнал. Какое мне до этого дело! Но она продолжала видеться с этим самым Ростом, а он меня ненавидел. Я тоже его ненавидел или, по крайней мере, не любил: я ни к кому не испытывал ненависти. Этот вполне заурядный парень стремился сыграть какую-то роль. Возможно, он заменял здесь Буккса, деятельность которого разворачивалась на столь обширных территориях, что до нас он добирался крайне редко, хотя, как со своей обычной ухмылкой утверждал Рост, мои сообщения ему постоянно передавались. Молчаливый, надменный, сноровистый, деятельный – да, некоторыми чертами он походил на своего начальника; ему не хватало более ярой, более трагичной крови, не хватало непринужденности и, кроме того, образованности. Он никогда меня не понимал, он не стремился меня понять. Я слишком хорошо догадывался, что представляю собой в его глазах. Но он не знал, что я его разгадал, вот в чем отличие между нами, думал я. Его роль состояла в том, чтобы лечить, помогать, болезнь была его делом – что, при всей его услужливости и рвении, не исключало определенной дикости. Подобная дикость выплеснулась теперь повсюду. Я знал это, она заполонила улицы; она была словно остатком болезни, ценой за излечение от нее, и если из пароксизма лихорадки и растерянности под давлением слишком строгого регламента, если из среды беглецов, которые, еще официально не вернувшись к себе, проникали в жизнь всех и каждого, начинало подниматься темное, ненасытное и достаточно жестокое движение, в этом следовало видеть новую форму наконец усмиренной болезни – то, что она привнесла и оставила, то, что позволяло ей продолжать существовать, исчезая. Всем стало видно, что, согласно извечному правилу, эпидемия, угасая на западе, появилась на востоке, преодолела санитарные кордоны и вот-вот начнет свирепствовать в доселе незатронутых районах. Так что казалось, что повсюду должны вновь воцариться ужас и беспорядок, от которых мы все так настрадались. И те, кто прежде под блистательным прикрытием закона списывал губительные последствия чумы на безрассудное попустительство нищете, рисковали быть выброшенными вне сообщества, в свою очередь погрязнуть в этом недуге, от которого распухал язык, воспламенялись тела, исподволь разлагаемые, превращаемые им в могилы, где они должны были гнить. Возможно, многие тешили себя надеждой на это; возможно, больные, возвращаясь к жизни, привносили с собой тот дух смолы и серы, который подстрекал их передать болезнь другим, как не раз случалось здесь, когда умирающие находили в себе силы пересечь улицу и напроситься в квартиры, где не было больных, с тем чтобы там свалиться, там умереть и, умирая, обречь на смерть вполне здоровых людей. И кто мог сказать, не было ли на самом деле в других районах случаев тифа или чумы? Мне-то было видно, что слово «эпидемия», оказавшись из-за лавины вызванных им последствий здесь как бы выхолощенным, уже не могло пересечь границы в этой форме или оказаться столь же злокачественным где-то еще, но если верно, что теперь, вступая в новое для себя время, преодолев сотни или тысячи лет, оно вошло в соприкосновение с чистой вотчиной закона, что оно стремилось заразить его и парализовать, то проявлялось оно и пыталось победить как дух беззакония. В знаках этого преображения не было недостатка. Когда люди, движимые более ужасным, нежели ощущение несправедливости, – это я признавал – чувством, ослепнув к повсеместной доброжелательности государства, бесстыдно бросаются в глубины истории, запускаемые ими события без труда затрагивают разные уровни и к тому же, при всей своей грубости, позволяют упредить себя своему смыслу, блуждают как мифы перед химерическим взглядом того, кто с самого начала их понял, пережил и вновь постоянно переживает. Но ни Буккс, ни люди из созданного им Комитета, казалось, не осознавали безумность условий, в которых им предстояло действовать и жить. Я так ему и сказал, я не переставал ему об этом писать, писал снова и снова:

«Вы пошли по ложному пути, вы боретесь с этим режимом, как будто он подобен другим. Возможно, он и похож на них, но к тому же он совсем иной. Он так глубоко проник в общество, что уже не может от него отделиться, он состоит не только из политической организации, социальной системы: люди, вещи и, как гласят пословицы, небо и земля суть закон, они подчиняются государству, поскольку они и есть государство. Вы нападаете на его уполномоченных, на общественных деятелей, но могли бы с таким же успехом нападать на все население, на все дома и даже на этот стол, этот лист бумаги. Вы знаете, что вам придется напасть на самого себя. Нет ни одной пылинки, которую бы вам не пришлось воспринять как препятствие. Против вас все в заговоре с тем, что вы хотите ниспровергнуть».

Но что отвечал мне он на эти предостережения? Иногда в самых общих чертах:

«Какова наша цель? Не ищите ее, она слишком проста. Я сочту свою задачу почти выполненной, когда мы поставим под свою власть правительственные органы. Если бы я хоть на миг принял вашу точку зрения, то оказался бы навсегда заточен в мире, из которого стремлюсь выйти».

Иногда более обеспокоенно:

«Послушайте, я не фантазер. Я потратил годы на наблюдение за этим обществом, никто не знает лучше меня его силу, я много анализировал, вникал в его историю. Я принимаю в расчет все истины. Были потрясения и до меня. Хотя все они ни к чему не привели, даже когда успех уже вознес их до спокойного уровня государственности, от них тем не менее остались следы незаконных сил, и ими полнится мир. Смог бы я развить за простую человеческую жизнь настолько мощную организацию, такую сеть действий и пропаганды, надсмотра и подавления, если бы все это не существовало еще до меня, не обрело во времени, сохранившем ее отпечаток, отчасти сочувствующего пособника? Нет ни района, ни квартала, даже в самых что ни на есть официальных центрах, где дух противления, еще не осознавая сам себя, не ведая о своем прошлом, о своей цели, не нес бы в потенции будущую подрывную организацию. Именно благодаря этим зачаткам сохранили свой смысл такие слова, как „восстание“, „война“, „забастовка“, „ячейка“. Каждый завод, каждый жилой квартал на протяжении веков сохранял свой противозаконный сектор; тот становился то ничтожным профсоюзом, то корпорацией болтунов, но, даже преследуя самые безобидные цели, не переставал стремиться к неупорядоченности существования. Я раскопал все эти формы и сумел их оживить. Но, естественно, все это не имеет никакого значения. Государство, являясь хозяином всего, пытается поглотить свои смуты. Оно радо тому, что его будоражит, и в таком незначительном беспорядке обретает сохраняющее его движение. Правительство и нападающих на него граждан беспрестанно примиряет безграничное доверие. Никаких виновных, только подозреваемые. Какими бы ни были наши преступления, нас в конце концов привечает с удовлетворением объясняющая их добрая воля. И несомненно, все злополучные чувства, которые однажды, когда настал момент, помогли переменам, удерживаются еще глубже, чем обычно, но теперь печаль подавления, ужас несправедливости, страх, смерть чувствуются уже лишь как моменты полноты и препровождают нас к государству, где, выйдя из самого себя, в конце концов обретается дух. Итак, доктринам нет никакого смысла отвоевывать тот мир, из которого они черпают свою истину и силу. Но я-то ненавижу идеи. Мне все равно, если меня уличают в противоречии с самим собой. Я мечу лишь в простую цель, точными, сводящимися к схемам методами. Мне скажут, что я ничего не хочу, что избавиться от материальной системы государства ничего не значит. Мне напомнят, что больше ничего не может произойти. Ну и пусть. Если это вызов, я его принимаю. Ничего не произойдет. И тем самым мы уверены, что вышедшее из наших действий, нашей грязи, наших слез преодолеет уклон всего того, что ныне происходит».

То есть он отшучивался. И в самом деле, как ответить на шутку? Она была написана, на этом всё, мне оставалось ее прочесть; я ее перечитал и, чтобы сделать истинной, записал ее сам. В это мгновение произошло нечто необычное: она, должно быть, встала, она приближалась, я это чувствовал; там, за спиной она в меня вглядывалась, меня выслеживала. Я продолжал притворяться, что читаю и пишу, я слушал ее свинцовый шаг, который, казалось, венчал собой тяжелые мужские труды и сопровождался шуршанием платья, словно вместе шли женщина и мужчина. Она остановилась почти вплотную ко мне. Я позволил ей смотреть мне через плечо: я раскладывал бумаги, их перелистывал, я позволил своей руке писать в ее присутствии все, что заблагорассудится. Потом не смог удержаться и обернулся. Я увидел ее в двух шагах от себя. На несколько секунд она предстала такой, какой я ее никогда не видел. Ее лицо было видно все целиком – возникая передо мной, как будто меня там не было и в помине, продвигаясь, проплывая, нависая, выдвигаясь мне навстречу как нечто тусклое и необыкновенно зримое, а меня там так и не было. Шаг за шагом, не сводя с меня глаз, она отступила к двери; я услышал, как она тихонько повернула у себя за спиной задвижку и выскользнула в прихожую. «Не беспокойтесь, – сказала она, удаляясь. – Вы меня не напугали. Пойду принесу вам завтрак». Я подождал, она не возвращалась. Я ждал ее в ярости, я хотел понять, почему в одиночестве я пребывал вместе со всеми, а с нею оставался наедине. Зачем меня так рассматривать? Далеко за полдень она вернулась вместе с маленькой служанкой. Они принесли простыни, одеяла. Она застелила постель, убрала в комнате, потом отослала служанку. Через несколько мгновений, прервав работу, повернулась к углу, где я жался к стене; ее полностью освещало солнце. Из-за этого солнца я ее едва видел; я сдвинулся, дневной свет падал ей на голову, мне стала видна выпуклость ее щеки, широкая челюсть, одержимая силой, которая не могла иметь никакого отношения к ее воле, а была невозмутимой необходимостью, неизбежностью камня и свинца. Я подошел и дотронулся до ее руки; она же, сцепив пальцы, окоченела, как статуя, настоящая надгробная статуя, поднятая и водруженная, которая теперь, в первый раз стоя, могла среди бела дня выказать всю горделивость женщины, опирающейся на гробницу. На ней не играл ни единый отблеск – скорее она была тусклой и необыкновенно зримой, и тень у ее ног не двигалась, как и она сама. Я не сводил с этой тени глаз. Я наблюдал за ней и не видел, чтобы она смещалась или удлинялась, словно день ничего не мог изменить в наших отношениях или между нами вообще отношений не было. Только когда в опускающейся темноте – но было все так же душно, как и в полдень, – я догадался о ее отсутствии, я поднял голову и поискал ее в комнате. Она сидела на табурете. Я заставил ее подняться, бросил на кровать. Ее грубые мужские чёботы ударилась о деревянную раму и тяжело свалились мне на ноги. Она, собственно говоря, не сопротивлялась. Я сорвал с нее это платье. Ее крепкое, с мужскими мышцами, тело включилось в борьбу, мы бились, но борьба эта, варварская и словно бы безучастная к тому, что стоит на кону, казалась схваткой двух существ, не ведающих, чего они хотят, и меряющихся силами, потому что так надо. Даже когда она прекратила отбиваться, слегка повернувшись в конце ко мне, с ее стороны не было ни согласия, ни уступки – точно так же, как в усилиях меня отбросить не было ни отказа, ни решительного противления. Ни в один момент она не выказала нетерпения, или смущения, или вообще какого-то чувства. Но, вроде бы подчинившись принятому посторонним вершителем решению, которое касалось ее лишь косвенно и откладывало ее собственное решение, она сохраняла спокойствие и не противилась, когда я трогал сухое, жесткое тело, чей холод не обладал даже безучастностью сна, и это служило свидетельством не столько потворства, сколько доброжелательной и презрительной проницательности.

В ее услужении ничего не изменилось. Она убирала в комнате, приносила мне еду. Продолжала за мною присматривать, выполняла обязанности, которые были возложены на нее функциями сиделки и распоряжениями врача. Возможно, целые дни уходили у меня на то, чтобы смотреть на нее, ее слушать, когда она появлялась, направляясь прямиком к столу, чтобы поставить на него еду, или ходила, кружа по комнате, с бесконечным тщанием протирая самые никчемные предметы, внося избыток терпения и скрупулезности в действия, которые, казалось, вершились в тысяче миль отсюда. Я предоставлял ей поступать по своему усмотрению. Передо мной ставились подносы, и иногда, в тот момент, когда моя рука скользила к ним, мне думалось: вот я кормлюсь, утекают дни, и нечто, чего я до сих пор не знал, ну или разве что по книгам, и что называют временем, пытается меня подхватить; но иногда, напротив, мне казалось, что я навсегда застрял в особенно иссушенном моменте этих неизменных летних дней, я отказывался понимать, с каких пор длится это безмолвное хождение туда-сюда и не в первом ли его дне мы все еще пребываем, в том мгновении, когда, рассматривая меня странным образом, она стала более зримой и более тусклой, чем ей следовало быть. Время от времени заглядывал Рост. Усаживался, и то, что он начинал вещать, не всегда доходило до моих ушей. Если его послушать, Буккс начал испытывать большие затруднения. Они подстерегали его даже со стороны массы отщепенцев, которые, проскользнув сквозь ячейки закона, не могли не ускользнуть и от него, как ускользал от них своим желанием триумфально освободить их он сам. Его парализовала инерция надежд этих жалких пережитков катастроф, словно влекомых вследствие трагической усталости постоянно проваливаться вглубь истории, и самое темное, самое опасное в них для закона в равной степени мешало в его борьбе против этого закона и ему самому. Чтобы принудить их к жизни, он всячески насаждал самоуправство, практикуя столь методическую и жесткую власть, что, казалось, хотел дискредитировать все ее формы, даже самые умеренные и самые лицемерные: бесконечное примирение, взаимное доверие, прозрачность обязанностей – все это было на стороне закона, беззаконие же прибегало к непреклонности правил и строгости одновременно расплывчатой и скрупулезной дисциплины. Фиглярствующий ум Роста полагал, что такая строгость в организации необходима, чтобы преобразовать инстинктивную враждебность к сложившемуся порядку вещей в подлинную силу. По его мнению, пользуясь системой помех и препон, следовало медленно повышать, не нарушая ее пассивности, уровень застоя сей безмерной инерции, пока она не перехлестнет через все плотины. Вот почему в нашем доме, где каждый больной или бывший больной должен был подчиняться множеству ограничений, не мог выйти, не мог даже спуститься во двор и, мало-помалу заточенный в одной комнате, ежесекундно ощущал, что пребывает под контролем то врача, то болезни, в то же время складывалось впечатление, что, несмотря на все предписания и надзор и по причине строгости этого вызывающе унизительного надзора, жизнь была более аморфной, более беспорядочной и запутанной, чем если бы каждый вел себя так, как ему заблагорассудится. Должно быть, так же обстояло дело и в других приютах, в обычных домах, где по-прежнему несущие свою службу охранники продолжали все высматривать, все выбалтывать, укрывая за своей спиной невесть какое немое и слепое кишение. За всем этим Рост горделиво прозревал проявления высшего плана. Но он не мог знать того, что знал я, – что вся эта власть и порядок были той же природы, что и якобы организованное ими бесформенное опустошение. И если Буккс уделял максимум энергии тому, чтобы расписывать, регулировать, управлять, вкладывая в эту задачу больше размышлений и живости, чем любой представитель государственной власти, то дело тут в том, что беспорядок в нем был методом, а инерция – работой; настолько неистовой и беспощадной работой, что все то, что он делал самым организованным образом, казалось результатом бесцельной страсти, скорее недоделанным, чем сделанным. На что еще он мог надеяться? Не то чтобы ему недоставало сил, или навыка в интригах, или чутья на ошибки, похожие на его собственные, – их он умел выявлять или порождать в любом месте. И мало-помалу он проникался простой истиной: закон присутствовал всюду, и всюду, где он проявлялся, происходящее озарялось светом, в то время как невидимыми становились тяжеловесные материальные пружины государственного механизма. Когда появляется полиция, когда позади своего рабочего места труженик замечает контролера, того, кто надзирает за ним и может на него донести, такие насилие и контроль не кажутся одними из тех прискорбных положений, которые приписывают силе обстоятельств и с которыми, не принимая в них участия, мирится закон. Совсем наоборот, следовало прочувствовать, что удары дубинок, отнюдь не противореча бесконечной терпимости государства, представляли собой в чистейшем виде его дух понимания и что скрытая слежка готового выдать вас предателя полностью отождествлялась с прямым и справедливым надсмотром коренящейся в глубинах сердца истины. Так что избитый, истязаемый, брошенный в застенок, безнадежно взывая к закону, бесконечная доброжелательность которого была ему известна, мог разве что получить дополнительные удары, а полицейские, услышав его, начинали смеяться, били его по лицу и жгли, бесновались как одержимые, поскольку в это мгновение именно так они могли показать себя самыми человечными и достойными из людей. Из подобного взгляда на вещи Буккс, кажется, извлек странное заключение, что его основные шансы связаны с государственными службами и что бесчисленные сотрудники официальных служб должны быть его союзниками, а не противниками. Еще и поэтому вся система притеснения и неравенства, которую он ненавидел, поскольку в его глазах именно она, и ничто иное, и была царством универсального закона, стала его собственной системой, установленной повсюду, где это было в его власти, и усовершенствованной терзавшим его помешательством на методичности. Наряду с этим он установил множество связей с функционерами самого разного рода; повсюду, где государство вело публичное существование, у него были небольшие подпольные отделения. Именно необходимость для государства быть в определенных местах явственным и незыблемым и поставляла ему, утверждал он, нужные средства, чтобы государство победить. Любая официальная организация в конце концов неминуемо давала приют его собственной тайной организации: обе пользовались одними и теми же ресурсами, теми же бумагами, теми же печатями и подчас теми же людьми, но одна из них была противозаконной, использование ею законных формулировок было лишь очередной фальсификацией, а другая являлась подлинной и наделяла подлинностью все, что проходило по ее ведомству. Буккс не мог не понимать, что вся его столь умело, столь тщательно выстроенная сеть целиком и полностью известна тем, кого он хотел застать врасплох; что он, конечно же, воспользовался, чтобы ее организовать, сообщничеством общественных служб, но это сообщничество было о двух концах и не только служило ему, но и его выдавало. Все, что он делал и решал, становилось известно, классифицировалось и оценивалось; все, что, как ему казалось, он обнаружил, обнаруживало его и обезвреживало. Он как бы шпионил за самим собой и продавал свои секреты в тот самый миг, когда их покупал. Это его ничуть не смущало. В нем присутствовала страсть к действию, которую подпитывало все что угодно, и чем больше ему казалось, что им, используя его против него же, злоупотребляют в своих играх официальные силы, тем сильнее он ощущал их лицемерие, их подлость и обман – настолько, что находил в своем поражении новую причину бороться и победить. Когда наведывался Рост, медсестра, обменявшись с ним взглядом, удалялась. Если мужчины относились к нему с недоверием, то женщинам он, как правило, нравился: неистовое и детское в нем, своего рода леность в работе, находили и соблазняли в них нечто еще более неистовое и детское. Однажды утром, поставив передо мной поднос с чашкой и хлебом, когда я начал было пить, она, слегка встряхнув, остановила меня:

– Мне, вероятно, поручат другую работу. У меня больше не будет времени приходить сюда.

Она сказала это агрессивным тоном. Я поднял голову, я чуть не слез с кровати.

– Да! Ну и что с того? – сказала она со смехом. – Вас обслужит кто-нибудь другой.

Чего она хотела? В ее словах было что-то бредовое. Я никак не мог ее понять. Происходило нечто, что произойти не могло. Что это было? Что она сказала? Внезапно до меня дошло: я в изумлении обнаружил, что на протяжении всех этих дней она исправно делала все, что должна была делать, но не разговаривала. Говорить, по-настоящему разговаривать… я не мог припомнить, чтобы она хоть раз так поступила. Конечно, она обращалась ко мне с какими-то словами – но тогда, когда это было абсолютно необходимо, и таким безличным тоном, что, едва прозвучав, сказан-ное переставало быть сказанным. И к тому же случалось это только в начале дня, когда она поднималась из общей спальни, проведя там ночь, или из кухни, где работала с другими женщинами. Но после того как она меня осматривала, оставляла еду, помогала умыться, наступало безмолвие. С ее лица стиралось все относящееся к речи. Я смотрел, как она делает одно, другое, даже не в силах подумать: сейчас она делает это, теперь она делает то; я о ней даже больше не думал; рассказывай она мне на протяжении часов, в малейших деталях, обо всем, что делала у меня на глазах, тишина не стала бы ни больше ни меньше, и в конце концов я не был по-настоящему уверен, что какой-то из ее дней не исчез в монотонности набившей оскомину болтовни, когда, сидя в уголке, я шаг за шагом следовал за ней, слушал ее, отвечал ей, сам того не замечая.

– Что с вами? – сказал я ей. – Чего вы хотите? – Я подумал, что внизу ей добавили работы, которая освободит ее от сверхурочных часов, – например, гладить или штопать белье, – и что она в таком случае похожа на ограниченную и равнодушную служанку, не способную взглянуть поверх своих обязанностей. – Что вы в точности сказали?

– Наверное, я не смогу больше приходить.

Я слушал этот голос: нейтральный, лишенный тела, пришепетывающий. Я долго в него вслушивался. Почему она не сможет больше приходить? Она пробормотала:

– Я этого не хочу. Это… это выше моих сил.

Так и не взглянув на меня, она уставилась на чашу, на хлеб. К чему все шло? Словно чтобы подхватить эти слова, в ней изнутри поднимались, норовили прорваться следующие, которые мешали ей говорить, которые заставляли ее говорить, ее сотрясали, заморажи-вали в неистовой, фанатичной неподвижности. Ее губы сжимались, слюна чуть окропила уголки рта.

– Я… я не могу, – пробормотала она. – Я не могу к этому привыкнуть.

Легкая пена вспузырилась, обсохла. Я взял чашку и стал медленно пить. «Оно само», – сказала она со своим характерным смешком, как бы извиняясь. Она подняла руку, чтобы вытереть губы. Все ее тело было настолько рельефно, что мне не было особой нужды на него смотреть. Внезапно она обернулась, посмотрела мне прямо в лицо, слегка приоткрыв рот, расставив руки; до кровати доносился ее запах, уже не запашок дезинфицирующих средств, а испуганный, темный и жалкий запах. «Оно само, – повторила она, – само», – и, пока произносила это, я начал слышать поверх ее слов долетающее из глубин горла бульканье: да, это началось с ропота воды, потом она закричала. Я схватил ее за плечи, встряхнул и, через свои руки, почувствовал, как она кричит, она вопила все неистовее: в конце концов ее тело задеревенело, и вопль замер на белой, монотонной ноте, которая не выражала ни ужаса, ни бреда, только нерадивую жалобу, простое нечеловеческое устремление. Не пытаясь ее утихомирить, я уселся, чтобы вслушаться. Она чуть склонила голову, поискала табурет. «Ну вот, прошло», – сказала она. Через мгновение она направилась к двери, я решил, что она уходит, но она остановилась, подошла к столу, поспешно пошарила на нем и вернулась с листком бумаги. Ее лицо было мертвенно-бледным, серым как пепел; белыми были даже губы. Я понял, что она хочет, чтобы я написал какие-то слова.

– Напишите, что вы хотите оставить меня в качестве медсестры. – И она просунула лист мне между пальцев.

Я смотрел на эту совершенно чистую страницу.

– Напишите, что не хотите другой сиделки.

– Что? Я должен так и написать?

– Да.

– Речь действительно о том, чтобы вас заменить?

– Такое может случиться.

– Это Рост хочет использовать вас по-другому? – Она опустила голову. – К чему эта бумага? Она ничего не даст.

Она тотчас вздрогнула; ее плечи осели, задрожали.

– Да нет, – произнесла она своим низким, пришепетывающим голосом. – Это все же кое-что. Для меня это значит… многое.

Меня охватил страх: эти слова пришли из такой дали, они все еще казались такими далекими; мне хотелось исчезнуть, спастись бегством. Я услышал, как спрашиваю:

– Почему вы вдруг закричали?

– Не знаю. – Она подняла голову, и у нее на лице мало-помалу разлилось выражение злобы, чуть ли не ненависти. – Я внезапно увидела, что вы тут, собственной персоной, – сказала она с легкой усмешкой. – Пишите же! Чего вы ждете?

Она вынула из кармана карандаш, бросила мне на колени поднос.

– Почему я должен требовать, чтобы вы остались? Вы же сами этого не хотите.

– Ситуация станет яснее.

– Я не могу заставлять вас делать то, что выше ваших сил.

– Ситуация станет яснее, – произнесла она мечтательным тоном.

Поскольку я по-прежнему не двигался, она вырвала у меня карандаш и бумагу и принялась писать, потом передала мне листок, на котором было написано: «Я хочу, чтобы Жанна Галгат продолжала в доступные ей часы исполнять обязанности моей сиделки».

– Это все? – Она кивнула.

Я вернул ей лист. Хитрость, девичьи интриги! Я вытянулся на кровати. Свет уже настолько отяжелел, что комната напоминала желоб с обжигающей водой. Я думал о дне, конца которого мне предстояло дожидаться часами. Останусь лежать, буду смотреть, как поднимается солнце, сливается с безмерным сиянием дня, потом опускается, бледнеет, расплывается, опускается; оцепенение станет еще тяжелее, и с приближением темноты свет, который на протяжении дня означал надежду, все еще останется и все еще будет означать надежду, и днем и ночью лето будет продолжать сиять и пылать, не оставляя места ни заходу солнца, ни предчувствию осени. Я слышал, как она объясняет, что проводит здесь слишком много времени, больше, чем должна, что в доме полно работы, что другие женщины жалуются на ее отсутствие, что если бы я подписался под этой формулой, она, по крайней мере, знала бы, какой линии придерживаться, ее долгие задержки у меня в комнате показались бы более оправданными, и она больше не чувствовала бы себя виноватой, что проводит время, ничего не делая. Я слушал и не слушал ее слова. Присев на кровать, она все еще держала в руках этот листок и ждала.

– Союз, – внезапно произнесла она тихим голосом и потянула меня за рукав.

– Что-что?

– Это будет как бы договор, союз.

– Эта бумага?

– Да, знак, удостоверяющий, что речь действительно идет обо мне, что именно мне, а не кому-то другому предписано быть здесь.

Я взглянул на нее, она в меня всматривалась. Сколько ей могло быть лет? Столько же, сколько мне? Как это было бы странно! «Сколько вам лет?» Она втиснула карандаш мне между пальцев: «Подпишите здесь». Я подписал. Она тотчас вскочила на ноги. С невероятным выражением хитрости, гордости, удовлетворения, высоко подняв голову, она осматривала все вокруг себя; по очереди, словно чтобы их унизить, останавливала торжествующий взгляд на окружающих предметах, на всем подряд: на табурете, столе, бумагах, на мне. Она сняла с головы стягивающую волосы ленту, с растрепанными волосами ее лицо определилось с возрастом, и меня пронзила мысль, что теперь она заговорит, что слова теснились в ней с самого утра, ее мучили, сводили с ума. Она подошла к кровати, встала на колени. Она сказала мне, что ей тридцать, что она родилась неподалеку, на Западной улице, где проживали ее родители. Ее отец был зажиточным коммерсантом; не имея постоянного помещения, он продавал мясо на рынках, а иногда сбывал свой товар в рабочих кварталах прямо посреди улицы. Он работал по лицензии, все по закону. Однажды… Теперь она говорила скороговоркой, без всякого выражения, как будто прошлое, взяв слово, оставило ей только одну роль: безучастного, чуждого тому, о чем говорит, го́лоса. Как я понял, однажды ее отца обвинили в мелком правонарушении, какой-то инспектор составил протокол, что он торговал негодными к употреблению продуктами. Незначительное происшествие, и оно в худшем случае могло стоить ему небольшого штрафа. Но Галгат счел, что с ним поступили несправедливо, и безмерно раздул инцидент. Он оставил свою коммерцию, покинул квартал, где работал, и решил перебраться с женой и маленькой дочкой в пригород, чтобы, как он говорил, быть подальше от авторов указов. Ребенку это путешествие запомнилось как отчаянное бегство в края свалок. Не исключено, что они прошагали всего несколько часов, толкая перед собой тележку, сворачивая с улочки на улочку, пока наконец не добрались до заваленных обломками и мусором городских предместий. Но ее память описывала – говоря: «Было так, я знаю», – совсем другое: дни за днями скитаний, жизнь, занятую единственно пересечением бедных кварталов, монотонным шествием мимо заброшенных или разрушенных домов, спуском со ступени на ступень в самые глубины нищеты и запустения. Она вспоминала, что несколько раз засыпала и каждый раз, когда просыпалась, тележка катилась по бесконечной равнине, где в беспорядке громоздились кучи строительного мусора и металлолома. Когда она по-настоящему проснулась, ее несли на руках, было темно и очень холодно. А еще в ее детских воспоминаниях представало полуобрушившееся с двух концов длинное кирпичное строение, без окон, открытое всем ветрам, в пятнах от сырости, населенное шумными, сварливыми людьми, – там они приютились в ту ночь. Однако вокруг было немало и других, все еще заселенных домов, ибо она рассказывала о спокойно занимающихся своим делом ремесленниках и об отправляющихся каждый день куда-то на службу рабочих: речь несомненно шла о каком-то периферийном захолустье, небольшом поселке где-то на границе департамента, все же связанном неразрывной нитью с городской агломерацией. У ее отца были деньги, и он собирался возобновить в этих обездоленных районах свою коммерцию. Даже ничего не делая, они могли бы вполне сносно прожить какое-то время. Но отцу взбрело в голову наняться к местному столяру. Он выполнял незначительные задания и изготовил для своей семьи кое-какую мебель. Странным было то, что он почти ничего не знал о ремесле, которым занялся только для того, чтобы ему научиться и достичь безупречного мастерства. Но так ничему и не научился: он любил все обсуждать; даже для того, чтобы скрепить две дощечки, он пускался в бесконечные рассуждения и споры. Забивая гвоздь, приводил путаные доказательства, из которых следовало, что нет более трудного дела, и если кто-то до него и справлялся с этой задачей, то лишь по счастливому стечению обстоятельств. Он был словоохотлив и тем не менее неразговорчив, подозрителен и доверчив. Он несколько раз менял имя. Позаимствованной, наверное, была и фамилия Галгат. Так как он много разглагольствовал, то заговаривал и о политике, и эти его речи, невнятные и пылкие, зачастую казались совершенно неуместными; по словам девушки, все они сводились к одному и тому же замечанию: каждый человек наделен своими особенностями и уже поэтому служит для всех остальных упреком; каждый опровергает своего соседа, и его сосед – его наказание. Он сам в совершенстве умел мучить окружающих: он стал непереносим для всех окрестных жителей, то и дело вспыхивали драки. Девочке было, наверное, уже на пару лет больше, чем во время бегства, когда в пылу спора он ранил столяра, у которого служил, и должен был оттуда убраться. В детском воображении эти отбытия приняли видимость закона, и, как все подчиненное закону, возобновляясь, они с каждым разом отягчались. Главной их чертой было то, что с каждым разом они все более оттягивались – единственно с целью подготовить путем тщательного исследования все более и более посредственные условия жизни, променять достаток на безденежье, безденежье на нищету, нищету на слепую и безумную нужду. Отец старел. Повсюду, где обосновывался, он якобы начинал учиться чему-то новому. Но его целью не было научиться. Его не интересовала работа. Если что-то его и интересовало, то разве что найти собеседника и убедить его, что ни он, ни кто-либо другой не обладает азами своего ремесла. Он упрямо настаивал на этом, повторял при каждой возможности даже тем, кто совершенно не собирался его выслушивать или понимать. Худой, строгий, седеющий, он говорил, не обращая на других никакого внимания, и, должно быть, ему случалось говорить в одиночестве или не отвечать, когда говорили с ним: он целыми днями пребывал в задумчивости и спокойствии, с видом человека, который не то размышляет, не то спит; потом он снова начинал рассуждать в пустоту, и когда смеха ради кто-нибудь спрашивал у него, почему так трудно стало работать, он впадал в жуткий гнев, сочиняя в качестве последнего слова пословицы: «Там, где нет прошлого, десятью пальцами не обойдешься. – Когда не осталось ни воздуха, ни земли, вырастает трава под названием лень». Для домашних он стал самым настоящим пугалом; мать просто-напросто сбежала. Его смерть оказалась отчасти таинственной. Во время своих скитаний они вновь оказались в том самом предместье, где все начиналось, и, узнав полуразрушенное кирпичное здание, в котором они приютились в первый раз, Галгат чуть не сошел с ума. Полагая, что попал в руки полиции, он размозжил себе голову, бросившись на стену. Похоронили его, как показалось, с определенными предосторожностями. Девушка сказала, что тело опустили в цистерну, где уже находились другие тела, вероятно, для того, чтобы их сжечь. Когда он коснулся дна этой могилы, девочка, а ей было, наверное, лет двенадцать, почувствовала – или позже в это поверила, – что жизнь старика достигла своего высшего часа: он спустился до самого низа, он обрел достойный конец; ребенку эта цистерна казалась чем-то важным и утешительным. После смерти отца ее отправили обратно в город, где отдали в сиротский дом. Через девять месяцев ее оттуда отчислили, по ее словам, без всяких на то оснований: она вела себя безупречно. Однажды ее побила воспитательница – тоже без всякой причины; в другой раз ее лишили пищи и продержали взаперти несколько дней, почему – она не знала; она никогда не переставала вести себя как надо, никогда не противилась порядку. Так или иначе, к ней относились все строже и строже, со все более неоправданной суровостью, и наконец исключили. «Что это была за воспитательница?» Она толком не помнила, женщина как женщина. «И чтобы так ополчиться на вас, именно на вас, не было никаких причин?» Нет, никаких причин не было. Она говорила это, и с ее горделивого и сурового лица не сходило выражение непреклонности. И, может статься, не в силах убедить себя, что все замкнутое и озлобленное в ней было ее виною, она искренне видела в этом несправедливом обращении необъяснимую жестокость. Ее отчислили, но не лишили вспомоществования, определив к коммерсанту, торговавшему на окраине обувью; тот собирался ее удочерить. Там она жила, спокойно и размеренно, избегая жесткой дисциплины коллективного труда, – и даже начала осваивать азы ремесла медсестры, – вплоть до того дня, когда он попросил ее сменить фамилию. Цепляясь за фамилию Галгат, которая, скорее всего, ей не принадлежала, она отказалась принимать имя приемных родителей. Торговец, некто Ленж, узнав о ее отказе, направился за ней в отведенную ей каморку. Услышав, как он поднимается по лестнице, она побросала свою одежду в картонную коробку. Он открыл дверь и уставился на девушку. Возможно, он всего лишь испытал болезненное удивление при мысли, что его план провалился, тогда как подразумеваемое согласие, казалось, было ему гарантировано, провалился без внятных причин, по непонятному капризу девицы; и, может статься, пришел только для того, чтобы попросить у нее объяснения и попытаться загладить обиду, снова предложить ей фамилию, которую она отвергла. Но перед молчанием этого человека, перед решимостью, которую она прочла у него на лице и во взгляде, она испугалась и запустила ему в голову табуретом. Ленж рухнул. Девушка, даже не захватив пакет с одеждой, бежала. Итак, пробил час пуститься в путь на свой страх и риск. Движимая безошибочным инстинктом, она направилась в бюро по трудоустройству Западного округа, каковое, будучи связано с Комитетом Буккса, предоставляло работу тем, у кого были проблемы с законом. Она по очереди работала на бумажной фабрике, потом на фармацевтическом заводе, потом на шахте, где под конец стала заниматься вопросами санитарии. Контора по найму помогала и за ней следила; она была более или менее защищена от официального дознания, живя как бы ниже уровня законов, в символическом колодце шахты; чередуя разнородные занятия и в качестве меры предосторожности на них долго не задерживаясь, она следовала почти той же дорогой, что и – от предместий и до цистерны, на дно которой его спустили, – ее отец. Странно, но казалось, что по мере приближения к настоящему моменту ее жизнь все сильнее ускользала у нее из памяти, становилась чем-то зыбким, вереницей тусклых эпизодов, абстрактных отношений, и еще чем-то мифическим, что было приложимо к ней только потому, что именно ее-то жизнь в счет и не шла. Казалось, что между порой, когда совсем еще юная девушка трудилась днем и ночью в подземных галереях, управляясь с электрической вагонеткой, и тем днем, когда она бросила работу, согласившись на убогую жизнь в диспансерах и приютах, упрямо решив исключить простым Я Больше Не Буду Работать весь тяжеловесный внешний аппарат труда, ничего не произошло, и что даже два этих периода, оба накрытые сумрачной тенью эпидемии, во всем подобны – до такой степени, что было трудно различить угнетение и освобождение, печаль рабства и печаль свободы. В один прекрасный день она перешла из одного мира в другой, и это был тот же самый мир, тот же самый муравейник. И далее по сию пору она пребывала здесь, и ни она, ни я не могли быть вполне уверены, что мрачные дни в шахте действительно для нее миновали.

Единственная разница, если таковая имелась, состояла в том, что она наконец-то решилась заговорить. Мы сохранили те же самые отношения, никто не заметил бы в ее поведении ни малейшего изменения. Она ставила поднос на стол и даже, когда я говорил, чтобы она поела со мной, садилась и ела за обе щеки, не выказывая ни отчужденности, ни фамильярности; напротив, каждый ее жест имел только один смысл, повторял: вы меня не стесняете, и я не стесняюсь. Ночью, если я ее об этом просил, она оставалась; если не просил, уходила в положенный час. И точно так же, как не было никакой спешки и еще меньше сожаления в том, как она открывала дверь в момент ухода, она не выражала ни противодействия, ни согласия, когда ее удерживали мои руки. С того дня, когда я получил представление о ее истории, она отказалась от своей склонности к молчанию, хотя наши разговоры всегда оставались сухими и лаконичными. Я ее слушал, но, не слушай я ее, может статься, она говорила бы со мной точно так же – холодным, безличным голосом, спешащим избавиться от того, что он должен сказать, и в то же время со скрупулезной честностью не упускающим ни одной подробности. В этот период, расспрашивая ее о товарищах, о том, чего они хотели и о чем говорили, я понял, что близится момент отчаянных решений. Буккс пребывал в странном положении. Хотя незаконные организации вышли на поверхность, они по-прежнему оставались неизвестными государству, им не учитывались. Само это неведение проявилось не сразу. Поначалу, при виде того, как мало противодействия встречает администрация Комитета, даже подумалось, что официальные власти, некогда столь чувствительные к минимальным эскападам, внезапно сменили методы и согласились с выдвижением людей, в которых доселе видели отстой истории, тюремное отребье. Никто не пытался оспорить право людей из Комитета управлять и постановлять. Теперь они работали уже не на дне подвалов, а занимали огромные здания; не позволяли заправлять всем хаосу эпидемии, а вмешивались напрямую, с бесстыдством, чураясь любых попыток понравиться. Они не говорили ни о правом деле, ни о справедливости, ни о том, чтобы добиться новой правды, поставить новые цели. Они, скорее, были готовы заговорить от имени стыда и отправляться от низости и бесчестья, поскольку эти понятия представлялись им более человечными, не такими скомпрометированными. Но они ни к чему не взывали. У них не было времени себя оправдывать, и они об этом не думали. Да и в чьих глазах могли бы они это сделать? Кому могли бы заявить: «Мы согласны с вами, мы боремся за ваши права, мы представляем то, чем вы хотите быть», – если те, кто не видел ничего, кроме закона, могли понять только желание закона, а другим нельзя было предложить ничего, что им подходило бы, настолько запредельная солидарность, никогда не позволявшая отличать их друг от друга и говорить об одном из них, не задевая всех остальных, в то же время обрекала их на ожесточенный, одинокий удел, несовместимый с общими формулами? То, чего добился Комитет в черные дни, никто не оспаривал. Этих дней оцепенения – а воспоминания о них сопровождали все, что он делал, – было достаточно, чтобы его признать, и атмосфера дерзости и удивления, которой всё повсюду продолжало дышать, заменяла самые броские идеи, делала смехотворными программы и обещания. Его деятельность, казалось, обрела мощь, противник еще не был повержен, но, по мере того как антураж земли и морового смрада распадался, стало видно, что в первых рядах претендующих на верховенство обосновались самые жалкие и презренные. И вскоре эти катастрофические власти распоряжались всем. Это никем не обсуждалось. Когда вырытая чумой огромная воронка стала подступать все ближе, официальные представители объявились даже в штаб-квартире Комитета – они вели себя как ни в чем не бывало, лишний раз демонстрируя свое традиционное лицемерие, и, похоже, не имели иных задач, кроме как поздравить специалистов, проявивших в трагических обстоятельствах образцовые качества. Само собой, встречали этих представителей жестко. С ними прогуливались по улицам, где они видели пустые здания, еще не расселенные дома в окружении надзирателей, диспансеры, переполненные эвакуированной из тюрем молодежью. Их отправляли на заваленные нечистотами пустыри, где вдали перед ними клубился поднимающийся над могилами туман. Их водили по приютам, чтобы они видели больных, слышали их крики. Сопровождавшие общались с ними без слов, помалкивали и они сами. В этой оскорбительности я узнавал дух Буккса – глубоко озлобленный дух, идущий своими путями. Он отсылал их обратно свободными, этих посетителей, явившихся из самых блестящих сфер, но отсылал, предварительно приторочив на спину каждому весомый труп, от которого не так-то просто было избавиться. Когда Буккс решил открыто показать, что он главный, и в зоне, очерченной прихотливым продвижением болезни, взял административный аппарат в свои руки, он ожидал, что его не признают. Но этого не произошло. Официальные лица, которые, несмотря на опасность заражения, остались на своем посту, доказывая тем самым, что действуют с ним заодно, добросовестно ему помогали. Извне же, вместо предвидимой им враждебности, не поступило никакого отклика. Его не беспокоили, его не одобряли, – на него не обращали внимания. События вскрыли пустоту между двумя властями. Раненый закон, видя, что один из его органов необъяснимым образом поражен, собирался в тишине с мыслями, дожидаясь, пока тот восстановится. Эта свобода многих пьянила. Она проникала сквозь стены. Но была при этом слишком огромной, неуловимой. Все, что решал Буккс, исполнялось, он подписывал тексты, и те обретали силу закона. Он собирал нескольких людей в одной комнате и говорил им: с сегодняшнего дня вы представляете Комитет в такой-то функции, и эти люди выполняли эти функции и становились представителями Комитета. Активность была бешеная. Из-за постоянной нехватки всего и вся результаты оставались несоизмеримыми с этой активностью, но тем не менее делалось очень многое, куда больше, чем могли надеяться принимавшие в этом участие. Каждый тем самым мог порадоваться; и, так как от одной службы к другой, нагло отметая любые оправдания, по подготовленным им путям дух неправильности распространялся на все более и более широкие зоны, не было видно, как эта фальшивая власть, наделенная живостью и тяжестью ртути и вышедшая с самых низов, из развороченных домов и уличной пустыни, может не занять повсюду место закона и не подорвать его престиж.

И тем не менее, как говорили, Буккс все чаще и чаще запирался в центральном штабе у себя в кабинете и, неразговорчивый или разъяренный, никак не мог справиться с приступами апатии, когда его одолевала кровь. Целый вечер он поносил своего основного оппонента по Комитету – некоего Ленца; тот, фигура первого ряда, какое-то время возглавлял официальную оппозицию в государственных структурах, но в один прекрасный день принял свою роль слишком близко к сердцу и отправился в изгнание; это был человек лет пятидесяти, небольшого роста, щуплый и хилый. Функционеры очень его уважали. Буккс прозвал его Колоссом Родосским. Колосс Родосский – никто не заслуживал это прозвище больше самого Буккса с его глиняным величием, и если он весь вечер с разъяренным видом повторял это как оскорбление, то, возможно, потому, что в действительности рассматривал как гигантскую статую самого себя – как статую, мельчайший шаг которой должен был потрясти мир, но которая, увидев, что ее грозный поход вершится, не встречая препятствий, в результате спрашивает себя, не осталась ли она простой глыбой земли, аморфной и инертной. Он, конечно же, был слишком серьезен, чтобы обмануться легкостью своих завоеваний. Успехи поражали. Вокруг него все ими упивались. Кто мог предположить настолько внезапный паралич закона? Собирались бороться против чего-то грандиозного, против чудища, чьи бесчисленные щупальца протянулись повсюду и дозволяли только определенные поползновения; но с самых первых часов зверь отступился: он словно устал, словно обиделся; его оскорбили, и эта обида могла иметь непредвиденные последствия. Тем же вечером Буккс объявил: «Когда я вижу ваш энтузиазм оттого, что план реализуется, что решения выполняются, я думаю о погребенном у себя в бункере военачальнике, который продолжает отдавать приказы по телефону: если все идет слишком хорошо, если все его приказы в точности исполняются, он начнет подозревать, что провода перерезаны, что его никто не слышит, а ему кажется, что все идет как надо, потому что он больше понятия не имеет о том, что происходит. Нам все удается, потому что мы заперты в комнате и отдаем приказания этим часам на стене. Так что наш успех просто выражает тот факт, что мы все еще пребываем в своей норе, все еще совершенно бессильны». Влияние Буккса уже дав-но дало трещину: ему приписывали слабости, обусловленные его воспитанностью, слишком явную готовность пойти навстречу властям и договориться с ними по ряду спорных вопросов. Соратники полагали недопустимыми любые переговоры с официальными органами. Но в его намерения, вероятно, входило проверить, учитываются ли его решения на государственных советах, с уважением ли к ним относятся, или хотя бы производят ли они там впечатление. Мне представлялось, что в своем поступательном продвижении, занимая один за другим руководящие посты, встречая не больше затруднений, чем если бы речь шла о прогулке по пустоши, он испытывал головокружение и ему прежде всего требовалось доказать себе, что все это не мираж; что, когда он собирается за столом с Комитетом, дабы решить те или иные вопросы, эти решения затрагивают историю; что все эти настолько драматические и необыкновенные ходы, все эти решающие победы не сводятся к шахматным рокировкам, и, отходя ко сну, он, возможно, чуть ли не молил об уверенности в том, что Комитет и в самом деле существует, что тюрьмы открыты, что он уже не мелкий отставной медик или того хуже и что чудовищнее всех обманутые люди не становятся снова жертвами системы иллюзий, побуждающей их с энтузиазмом работать на свое собственное порабощение. Все просьбы о помощи чудесным образом исполнялись. Диспансеры были целиком переоборудованы. В зданиях, где скапливался сомнительный контингент эвакуированных домов, распределяли постельные принадлежности, одеяла, одежду; со скрипом начинали работать заводы. Такое вспомоществование, полученное после считаных беглых контактов, доказывало силу организаций, которые расползлись уже повсюду, но для Буккса это ни о чем не говорило, поскольку эту тайную сеть, эти проложенные во все стороны пути установил именно он. И он, конечно же, мог быть доволен такими обширными средствами воздействия, но ему хотелось большего: не испытывать, когда, взяв под контроль новые районы, он открывал там представительства, удовлетворение при виде того, как его соратники кивают ему в знак согласия, то есть повсюду вновь обнаруживать самого себя, а всего раз, один-единственный раз увидеть на лице чужака, представителя противной стороны, выражение беспокойства при неожиданном появлении одного из несчастных, столь долго считавшихся раздавленными и уничтоженными.

Однажды я получил от Буккса краткую записку, где говорилось: «События назревают, теперь участие в конфликте должен принять каждый». Именно тогда, хотя никто мне об этом не говорил, хотя Жанна отвечала на мои вопросы лишь молчаливым взглядом, я по-нял, что все это огромное предприятие, предуготовленное столькими ночными бдениями и снами, все эти несчастные, погребенные в могилах и тюрьмах, это безжизненное неистовство, эта свобода, растекающаяся по дорогам и неспешно поднимающаяся до уровня самых высоких домов, дабы стереть их жалкие ветхие фасады, все эти победы, все эти сомневающиеся в себе надежды стремились, не чураясь насилия репрессий и кровавого правосудия, извлечь закон из лона умиротворения, чтобы наконец добиться от него декларации о нападении. Теперь я знал, что означают тусклые, невзрачные толпы, которые заполняли ули-цы в определенные часы, тогда как в другие, с приближением ночи, даже самыми густонаселенными кварталами завладевала собственной персоной пустыня, как будто ее присутствие было столь же зримым, как и присутствие изгнанных ею толп. Когда я вновь слышал по ночам, как лопаются огромные пузыри, когда утром к словно бы случайно выбранным местам начинали стекаться взрывы, сначала капля за каплей, потом с жадностью раны, к которой по тысячам вен и каналов переносится все, что течет, и все, что оживляет, я мог догадаться, к какой мрачной работе готовятся униженные силы мира, дабы извлечь из своего унижения нечто отличное от согласия и успокоения. И тогда я расспрашивал Жанну о людях, которых знал: о поносившем Роста парне с раненой рукой – она рассказала, что в роковой час он, развалясь у себя в каморке ночного сторожа, спокойно наблюдал, как горит доверенный его надсмотру завод; об Абране, таком благородном старце, – тот в один прекрасный день примкнул к какой-то банде, чтобы расправиться с бригадиром, и, затолкав бедолагу в складское помещение, швырял ему в голову куски металла и осколки стекла; о кухарке, некогда консьержке одного из красивых загородных домов, утопающих в зелени на Юге: ее муж служил чернорабочим то на одном, то на другом предприятии, чаще же всего – на большой лесопильне, где помогал сортировать лес. В какой-то момент вспыхнули производственные конфликты; он занимал слишком незначительное положение, чтобы они его хоть как-то затрагивали; работает он, не работает – никого особо не трогало; и он так и продолжал служить то у одних, то у других, выбирая по обстоятельствам более прибыльное занятие. Женщина занималась домом, садом, часть которого была отведена для поддержания хозяйства; на ее попечении находился также сын хозяев, не вполне нормальный молодой человек, которого родители, высокопоставленные чиновники, прятали за городом. Однажды вечером ее муж не вернулся, не появился он и назавтра, и через день; она не знала, что с ним произошло. Через два дня явился человек из полиции и объявил ей, что во время стычки на лесопилке ее муж напал с киркой на заместителя директора и тот, защищаясь, выстрелил в ответ из револьвера. Раненый находился в госпитале. Женщина отнеслась к его словам с недоверием. Возможно, она разделяла предубеждение против полиции, не сомневаясь, что у той всегда есть причины изложить именно такую версию, а не другую, и восприняла рассказ полицейского лишь как смутное и зловещее предзнаменование. Возможно также, что, сочтя происшедшее непонятным, она не могла допустить, что простому работяге могло прийти в голову покуситься на кого-то в стычке, до которой ему не было никакого дела. Она отказалась посетить госпиталь и, оставаясь дома, как и раньше, день за днем ожидала возвращения мужа. Когда пришло официальное извещение о его смерти, она не поверила и ему – или, по крайней мере, слишком долго ждала, чтобы теперь ему поверить. Еще шесть месяцев она продолжала свою службу, потом в один прекрасный день ушла вместе с молодым идиотом, сыном своих хозяев, который жил с ней по сей день. Девушка рассказывала мне обо всех этих людях холодным, лишенным какой бы то ни было вовлеченности тоном – просто потому, что разговоры составляли теперь часть ее жизни со мною. Но, выслушивая ее излагаемые равнодушным голосом рассказы, я не переставал в то же время слышать, как будто какому-то громкоговорителю было поручено повторять их для меня и для всех, слова из записки Буккса: События назревают, теперь участие в конфликте должен принять каждый. Эти слова, я знал об этом, ждали ответа, но ответ был обречен приобрести настолько трагический и оскорбительный смысл, что никто в мире не смог бы найти в себе силы встать, подойти к столу и остановить на несколько мгновений репродуктор, чтобы этот ответ записать. Возможно, было что-то смешное в его ярости, ярости человека, который хотел заставить себя ненавидеть и задыхался в проявлениях дружбы. Но предусмотреть заранее, что многим из тех, кто под ударами несправедливости, которую невозможно загладить, вышел из состояния не воспринимаемого ими унижения, для обретения свободы потребуется превратить своих недругов во врагов, а свои отношения с ними – в битву; что эти люди, вконец утратив хладнокровие, окажутся готовы превратиться в волков, открыть за каждой дверью мясницкую лавку, запуская механизмы репрессий и войны; что в конечном счете все эти преступления приведут разве что к удвоению добросердечных предосторожностей, было невозможно даже на мгновение ока. Война, думал я. Но с кем сражаться? Обескураженные воспоминаниями о зле грезят о войне. Но когда она начинается, это все же не война, а всего лишь унизительный маскарад, фиглярствующее желание, новая и постыдная версия мира.

Как-то утром мы вышли на улицу. Ей поручили посетить несколько домов, а она уже не могла больше оставлять меня одного. Сразу же накатила жара. Мы оставили проспект за спиной, дома стали реже; земля – почти желтой. Улица расширилась; казалось, потекла, снова сузилась; следы дороги терялись среди жмущихся друг к другу захудалых доща-тых лавочек, крытых жестью лачуг, пытаясь прочертить начатки проулков, которые никуда не вели. Кое-где открывались заваленные металлоломом пустыри, их пересекали уже лишь жалкие остатки дороги, но чуть дальше вновь обнаруживалась все столь же колеблющаяся, столь же уверенная в себе улица, уходящая вдаль между домов под непоколебимым сводом жары. Я не мог понять, я ли иду за ней или она за мной. Она шагала бок о бок со мной, сама по себе, размеренным шагом, не глядя ни направо, ни налево. Навстречу нам попадались люди, другие шли следом и на мгновение ускоряли шаг, чтобы нас нагнать. Машины оттесняли нас на тротуар или к дощатым заборам. Иногда шум усиливался, словно со всех соседних дорог единственно на эту улицу оказалась сброшена вся городская суматоха и прохожие сотнями соскальзывали сюда, стекаясь ручейками, с медлительностью истощенных, неспособных отыскать уклон вод. Этот шум, эта толпа подчеркивали, в какой пустыне продвигались две тени, связанные друг с другом тенью связи. Несомненно, было бы куда пристойнее, будь эта улица затерявшейся в обезлюдевшем районе дорогой; было бы не так удивительно, если бы она, миновав живую местность, проникла в каменный хаос, в холодный и бесплодный Север. Но это был и город с его грузовиками, двухколесными крестьянскими тележками, жестоким солнечным днем, с женщинами, неспешно, без цели высыпающими стайками из магазинов, и вместе с тем – пустыня, угрожающая сила которой проистекала не из одиночества, не из мертвой земли, не из какой-то там ущербности мира, а из великолепия и спокойствия неистощимой жизни.

Дом, перед которым она остановилась, возвышался среди разбросанных в беспорядке складов и пустых дворов. В коридоре не было ни души. В самом конце, перед слабо освещенной лестницей, ютилась комнатка уполномоченного; он вышел, посмотрел на меня, посмотрел на нее и пропустил нас внутрь. Ни с его стороны, ни со стороны кого-нибудь, кто встретился мне в этом доме и в других, ни разу не промелькнуло и тени сомнения относительно моей личности: никто не спрашивал, кто я такой, зачем пришел; никто, казалось, не удивлялся моему присутствию. Он вынул из шкафа бумаги и разложил их на столе – в частности, там был перечень беженцев с их именами или предполагаемыми именами: в здании ютилось более трехсот душ. В других списках указывалось число больных, стариков, детей, профессия дееспособных, уточнялся объем продовольственных запасов вкупе с адресами поставщиков и именами ответственных за доставку; в конце шел длинный перечень предметов первой необходимости, в которых ощущалась нехватка. Пока она листала все эти бумаги, мужчина не знал, чем заняться, – не знал, чем заняться, и я; мои глаза останавливались то на именах и цифрах, то на темных закоулках комнатки, освещенной тусклой электрической лампочкой. В глубине, должно быть, находилась втиснутая в узкую нишу кровать; два ряда скамей загромождали проход; комната не была грязной, но, клетушка клетушкой, вся в пятнах застарелой темноты, казалось, уже никогда не сможет оказаться на свету. Жанна направилась к двери. С первых же ступенек нас окутал сладкова-тый и едкий запах, вызывавший в памяти жуткий запах диспансера, но более коварный, подобный нашептыванию женских голосов, исполненных подозрений и обвинений. На лестничной площадке человек из каморки толкнул несколько дверей, как будто хотел, чтобы мы заглянули внутрь, но вместо квартир открылось небольшое помещение, как бы вестибюль, в который, похоже, выходили другие комнаты. Помещение это казалось довольно опрятным, но ничто не указывало, что здесь, среди скатанных матрасов, одеял и сваленных в кучу, как в багажном отделении провинциального вокзальчика, чемоданов, могут жить люди: так и виделось, как со свистком женщины, подхватив уже завернутые и перевязанные тюки, взвалят их на плечи и уйдут прочь. При моем появлении не прозвучало ни слова. Я вошел первым. Шесть или семь женщин, кто в халате, кто в плаще, смотрели на меня не двигаясь, с таким видом, будто их собрали тут в ожидании кого-то, возможно меня, возможно кого-то другого, но ни один из их жестов не выдавал, что́ они о таком появлении думают. Тем временем зашел и мужчина, он хотел было пройти к окну, но не успел, в свою очередь появилась Жанна, за ней же, словно до того она каким-то магическим образом удерживала их в стороне, а теперь своим вторжением, наоборот, созвала со всех концов дома, теснились другие женщины, сошедшиеся с этого этажа и предвещавшие появление следующих, чьи шаги доносились с лестницы. Вмиг в небольшую комнату набилось еще с десяток душ, десять любопытных и апатичных особ со схожими лицами, не молодых и не старых, не городских и не деревенских, своего рода привидений, вышедших, казалось, скорее из какого-то абстрактного источника, средоточия неподвижности и терпения, а не из настоящих комнат с жильцами из плоти и крови. Никакого удивления на лицах, никаких следов неодобрения, как и вообще никакой заинтересованности. Их бесстыдные глаза, безучастно заявляя, что я не из их числа, ограничивались этим приговором, не пытаясь его усугубить. Они рассматривали меня со всей своей безучастностью, с той праздностью, что, собственно, побуждала их смотреть; и эта, на грани фанатизма, праздность заставляла меня бояться сам не знаю чего непоправимого, одного из тех безумных поступков, последствия которых могут выйти за любые рамки. Я показал Жанне жестом, что хочу выйти. Несколько детишек, затесавшихся среди взрослых, изводили меня, один из них вцепился мне в куртку; я с размаху отпихнул его, и он упал, но не закричал, не отвел от меня глаз – даже падая, он продолжал вглядываться в меня с невозмутимым и удовлетворенным выражением на лице. Я пробился через их толпу. На лестничной площадке, на ведущей на другие этажи лестнице толпилось еще множество народа. Рой мух, подумал я, осенних мух, заискивающих и навязчивых, уже на три четверти раздавленных.

Потом опять улица. Теперь и ее пропитал запах: тяжелый, как жара, он предварял, выплескиваясь из них, дома́, а те, попирая все пределы, простирались, казалось, до бесконечности, повсюду, где еще имелось пространство. Вдоль дорожного полотна мы натыкались на людей, преспокойно обосновавшихся на этой вре́менной отмели в полном убеждении, что, коли сюда их выбросило прибоем, именно это, и никакое другое, место им и отведено. Лежащие, стоящие, едящие, спящие, они оставались без движения, принимая все: обжигающий свет, пыль от машин, пинки прохожих, – и глядели на меня с вызывающей бесстрастностью, угрожая в своем молчании чем-то безумным и непоправимым. Рядом со мной возвращалась Жанна, столь же спокойная, столь же сторонняя тому, что собиралось произойти, как будто бы я не слышал, как на протяжении всей прогулки она повторяет слова из громкоговорителя: Теперь! Теперь! Теперь! Так было каждый раз, когда мы возвращались. И в то же время я знал, что наши отношения меняются. Она становилась все более и более холодной, но ее холодность служила скорее знаком чего-то, что невозможно признать. Случалось, на нее накатывала неприязнь ко мне, но это отвращение было ненасытно. Она была, безусловно, холодна, но холодное отчаяние, холодная ненависть, холодная и замкнутая дикость проявлялись также и рядом со мной, в очерченном вокруг меня круге, и от этих двух состояний, живого и мертвого, которые, ожесточенно соединяясь, постоянно держались в двух шагах друг от друга, мне виделся лишь безразличный взгляд, устремленный на меня духом ярости и голода. Она была скромна, сдержанна, во всем мне повиновалась – но в этом сквозило такое безразличие к приказам, как будто ее пунктуальность шла от невнимания, была невольной и безусловной реакцией. Скромна – и я упирался во что-то пассивное и анонимное, ибо передо мной ничего не было, сам пустой и всего лишенный, уже не понимал, тут ли она, чувствуя, что в ней скрывается кто-то другой, нездешний, одно из тех свирепых существ, что принимают опознаваемый облик, но в постоянно призрачном диалоге с которыми разрушаются «ты» и «я».

Однажды она сорвалась и закатила безумную сцену. Заявила, что больше не покинет мою комнату, и запретила мне из нее выходить. Она заставила меня повторить слова, которые я едва разобрал, что-то вроде: «Я буду тебя лелеять и защищать, только на тебя смотреть». Мне пришлось от нее спасаться, ибо она расцарапала мне лицо. Я скорчился в углу, она терзала себя, плакала, кричала. И пока я в нее вглядывался, внезапно вновь увидев напряженной, наполовину голой, но при этом столь же непреклонной и столь же бесстрастной, как если бы она просто-напросто сделала мне с высот своего авторитета дипломированной медсестры выговор за какое-то там прегрешение, я заметил, как у нее из тела капля за каплей вытекает черная, густая вода, подобная той, что однажды уже просочилась сквозь стены. Быть может, более чем вода: предзнаменование, вышедшее из еще нетронутой, но уже готовой растечься вещи, что-то сочащееся и колеблющееся, поднимающееся к дневному свету и его разлагающее, распространяясь на манер запаха, разливаясь, застаиваясь, потом вновь поднимаясь как дух холодной, густой и черной воды.

Произошло все это около полудня. Когда вода отступила, вновь стала видна комната: сама комната, великолепие полдня, тишина, возмущенная летучей круговертью мух. А потом вновь потянулись дни. Она присматривала за мной ничуть не больше, чем ранее. Но в комнату никто не заходил, а когда выходили мы, она заставляла меня проскальзывать по коридорам, закрывала в лифте, и на улице мы в полном одиночестве шагали среди людей, которых я не видел. С каждым днем улицы становились все пустыннее. Складывалось впечатление, что теперь право разгуливать по ним имели только события, и если временами еще появлялись бредущие или бегущие между запертых домов люди, то были это лишь временно замаскированные события, сумевшие посредством выдержки и хитрости по крупицам набрать достаточно прочной субстанции, чтобы сформировать тело, но малейшее прикосновение могло без остатка разделаться с его существованием. И место подобная встреча могла иметь в любом квартале, в любой момент. Каждую ночь происходили расправы, а днем хаос, продвигаясь со своей судорожной тяжеловесностью, выхватывал кого попало, что угодно, и до отказа неистовствовал на выбранном объекте несчастья. Кто поджигал? Кто грабил? Никто не задавался такими вопросами, поскольку перед глазами жертв представали не отдельные индивиды, а пылающие и кровоточащие когорты, и каждому виде-лось, что на него нападает его собственная, все еще что-то лопочущая жизнь, подспудные и далекие, невероятные и внезапно высвобожденные воспоминания, обернувшиеся местью и новой справедливостью истории. Каждый вечер вершились бессчетные сцены опустошения. На заре некоторые кварталы пробуждались в отупении, как человек, который забыл о землетрясении и не может понять, почему улицы и дома, почему все вокруг являет собой одно громадное, безмолвное пожарище. Оцепенение еще более усиливалось оттого, что беспорядок не проводил разделительную черту между теми, кто его привносил, и теми, кто претерпевал. Наиболее дисциплинированные формирования, которые, как иногда можно было видеть во время шествий, своим безупречным распорядком надменно бросали вызов общественному порядку, в насильственных действиях друг против друга доходили до крайности, превращая каждый дом в братскую гробницу поджигателей и их жертв: все это более походило на разгул, чем на разлад, и когда мелкие группировки, поднимая бунт против правопорядка, принимались палить наудачу и переходили на поножовщину, жильцы, которым они норовили перерезать глот-ку, внезапно узнавали в нападающих своих защитников, коим были обязаны жизнью. Отсюда проистекала запутанность отноше-ний и неуверенность относительно значения происходящего, и это не позволяло разобраться, на кого, собственно, работали факел и динамит. В том, что ночные ужасы даже не могли поколебать отношения добрососедства, крылось безумие: возможно, не было никакого чувства истинной благожелательности между теми, кто видел, как разрушаются их дома, кто был ранен, и теми, кто грабил эти дома и их ранил; возможно, у жертв было только одно желание – скрыть свой страх и озлобленность и как можно дольше цепляться за вымысел о людской сердечности; но при этом становилось видно, что стародавние зверства ничуть не смущали тех, кто на них шел, и они, отнюдь не намереваясь кого-то спровоцировать, продолжали, сглаживая следы своего произвола, по-дружески жить с теми, кого терроризировали, равнодушные к тому, что совершили.

О чем говорили эти пустые улицы, более мирные и вместе с тем более беспокойные, чем выпадало когда-либо улицам? Что означали все эти расправы и разрушения, не щадящие даже руин? Усилие того, что было несправедливым, стать справедливым? Примирение через смерть? Нашествие безумной грезы, покинувшей свое царство и рыщущей под маской обезображенного закона? Что делала в обычное время полиция? Арестовывала подозреваемых, долгими изводами юридических путей препровождала их к приговору, который оказывался не столько осуждением, сколько очерком всей истории в приложении к обвиняемому, в результате чего тот, столкнувшись с обличающей, невероятной реальностью, видел, что заключен в эту историю как в тюрьму, или, напротив, исчезал, улетучивался, вновь обретал чистую невидимость своей невинности. Но сегодня ты в одно и то же время был подозреваемым, осужденным, казненным, и, вне всякого сомнения, со смертной карой над зарезанными или расстрелянными несчастными вершилось то самое преступление, за которое это наказание должно было служить расплатой. В этом смысле можно было бы сказать, что самые вопиющие беззакония тайным образом выполняли функцию права, пусть еще весьма и весьма поверхностного, лишенного прошлого и в то же время, в глазах знатоков, уже почтенного, но смутный ужас, который они вызывали, доказывал также, что преступление переметнулось на другую сторону и неумолимостью и чудовищностью своих ударов очерчивало вокруг жертв круг подозрений и виновности.

Но где же закон? Куда смотрит закон? Такие крики не утихали никогда, даже в счастливые времена и, хотя и выражая упрек или недовольство, составляли дань уважения его беспримерному величию. Ибо величие закона заключалось в том, чтобы скрываться и показываться: в каждом он скрывался, во всех – показывался; когда его не видели, знали, что это он; когда видели, уже не знали самих себя. Вот почему донос и подозрение так долго сохраняли в себе нечто благородное, и это впечатление благородства подавляло презрение, которое наверняка тоже чувствовалось по отношению к подобным практикам. В доносчиках проявлялась скромность власти, довольствующейся тем, чтобы некоторым образом присутствовать у вас за спиной: их безмолвная вкрадчивость свидетельствовала о щепетильности всевластия, более того, его смирении, о его существовании где-то в стороне, существовании не слишком надежном и чуть ли не близком к опале и изгнанию, тогда как это и был воздух, день, каждое жизненное проявление всех и каждого. И если кто-то, получая вдруг удар в спину, слышал, как раздается фатальное обвинение: «Саботаж, Саботаж», – он, конечно же, испытывал печаль и тревогу, но печаль эта была направлена не на него самого, а на ту власть, которая, чтобы не задевать ничье самолюбие, продолжала делать вид, что подвластна первому встречному.

Но где же закон? Куда смотрит закон? Теперь эти крики вызывали ужас. Я слышал их на пустынных улицах, и именно поэтому, несмотря на горячечную толкотню теснящихся на протяжении нескольких часов повсюду людей, эти улицы были пусты. Я слышал их за ставнями домов, а те были уже не более чем развалинами, куда рабочие, стремясь расчистить обломки, заливали керосин и закладывали в фундамент взрывчатку. И такими трагичными эти крики делала отнюдь не громогласность их обвинений, ибо кто еще осмелился бы плакаться во весь голос, вынося на люди свои невзгоды? Хуже всего было то, что их не слышали. Они были словно приглушены: крики из подземелья, стоны за стенами, стенания, которые не могли сорваться с губ, которые отказывали себе в слышимости. Целые общины видели, как на них стремглав несутся ожог и голод, и, не находя, что на это сказать, были готовы без малейшего ропота скользить к огромной дыре, куда, споткнувшись, опрокидывалась история, – вот о чем гласила тишина, которая проникала в меня как медный крик и, вопя, задыхаясь, шепча, сводила с ума хоть раз позволившее себе ее услышать ухо. И этот крик отчаяния был всеобщим. Я знал, что желавшие закону смерти испускали его наравне с остальными; знал, что та окаменевшая тишина, посредством которой одни продолжали выражать свое доверие к нерушимому режиму, доходящее до того, что они не принимали в расчет происходящее и пожимали плечами, когда им об этом говорили; которая у других означала замешательство перед невозможностью понять, где кончается правосудие и где начинается террор, где торжествует донос ради величия государства, а где донос ради его разрушения, – я знал, что эта, такая трагическая, тишина была еще страшнее, чем могло бы представиться, потому что ее распространял безмолвный труп самого́ закона, отказывающегося сказать, почему он сошел в могилу и спустился ли он туда ради освобождения или чтобы с могилой смириться.

Все эти дни я жил в горячке. Я, как и остальные, стал ждать, словно для меня, как и для других, неотвратимый час отказывался сообщить свое имя, не хотел раскрывать, как он назовется: часом наказания или часом оправдания. Я оставался лежать, изо всех сил стараясь не делать определенных жестов, не писать определенных слов, и никто не догадывался, какая жизнь сжигалась мною в этом сне с открытыми глазами. Я не смотрел на нее, она не смотрела на меня; чаще всего она уходила в другие комнаты, откуда возвращалась с запахом крови и жженой плоти. Пока она была со мной, я двигался как можно меньше, говорил с ней, только если так было нужно, а она совершенно безмятежным и рассудительным тоном сообщала мне о том, что делала сама и что делали другие. Однажды вечером разорвала бумаги, на которых я набросал было какие-то слова, изодрала их в клочки, но сделала это спокойно, не выказывая нетерпения и без единого слова. В другой вечер я едва смог съесть принесенную ею пищу. При ней я скрывал свое отвращение. Стоило же ей выйти, как оно накатило на меня куда сильнее. Оно как будто слегка проступало где-то передо мной, увлекая поближе к туалету, потом, внезапно сменив направление, вывело в коридор, заставило открыть дверь, осмотрительно, аккуратно, как постоянно готовый отступиться пособник, привело на лестницу, я следовал за ним и, очутившись на втором этаже на кухне, обнаружил, что оно исчезло, оставив меня в растерянности и недоумении, для чего я сюда явился. В конце концов, в ответ на вопрос одной из женщин я попросил пить: если можно, вина. Она налила мне стакан, и я отправился восвояси, вновь обретая перед собой – поднимаясь, дрожа, открывая двери – то, теперь слегка расцвеченное вином, ощущение тошноты, которое послужило мне давеча провожатым. Возможно, сей провожатый был не слишком надежен – или у него были задние мысли, о которых я не догадывался: входя в комнату, я споткнулся и очутился на полу, вдыхая пыль. Чуть позже пришла она. Улеглась на кровать, что показалось мне странным. Потом, склонившись надо мной, принюхалась и презрительно сказала: «Вы пили вино». Я не шевелился. Она села на кровати. Наклонилась вперед, почти привстала.

– Вы не должны выходить, когда меня нет, – сказала она. – Не должны пускаться в разговоры с этими женщинами. Вы должны оставаться здесь и, если вам что-то нужно, должны просить об этом только у меня.

Я не шевелился. Она привстала и стала машинально снимать халат, но одна пуговица не поддавалась, она разорвала ткань. Звук рвущейся материи напугал меня. Я услышал, как спрашиваю: «Почему я должен прятаться?» Она наполовину отвернулась, рассматривая выдранный лоскут; коротким движением совсем его оторвала. Я услышал, как повторяю: «Почему я должен прятаться? Почему вы держите меня в стороне?» Она сделала шаг в мою сторону и спокойно произнесла:

– Так будет лучше. – И все таким же спокойным голосом, совсем на меня не глядя, продолжая теребить краешек ткани, добавила: – Вам требуется как можно больше покоя и отдыха. Посмотрите, что с вами творится.

– Но всего несколько шагов… Только до кухни!

– Нет. Тамошние бабы глупы и злы. И не понимают, что вам нужно. Кто вам дал вина?

– Не знаю, я не запомнил.

– Все эта девчонка, – сказала она осипшим голосом. – Она вас выслеживает, она знает все, что вы делаете, и со смехом об этом рассказывает. Я этого не потерплю. Я ее прибью, я ее раздавлю.

– Это была не она.

– Нет, она, – выкрикнула она. – Вставайте, ну же, вставайте!

Она схватила меня за руку, заставила подняться, оглядела с головы до ног, потом рассмеялась. Мне стало казаться, что вот-вот повторится сцена из другого дня, она дрожала, у нее приоткрылся рот, и чем больше он открывался, тем крепче сжимались зубы. У меня закружилась голова. Я хотел отстраниться, но она со страстью меня удерживала. Дважды или трижды прошептала: «Теперь! Теперь! Теперь!» – затем я услышал, как в жуткой спешке, но все еще шепотом она говорит мне:

– Теперь я знаю, кто вы, я это открыла и должна об этом объявить. Теперь…

– Осторожно, – сказал я.

– Теперь… – И она внезапно выпрямилась, подняла голову и голосом, который пронзил стены, потряс город и небеса, голосом настолько звучным и однако спокойным, настолько повелительным, что он обратил меня в ничто, прокричала: – Да, я вас вижу, я вас слышу и знаю, что Всевышний существует. Я могу его прославлять, его любить. Я оборачиваюсь к нему со словами: «Послушай, Господи».

Я больше не мог на нее смотреть. Я вспомнил о том, что произошло несколькими днями ранее. Выйдя, я наткнулся на какую-то женщину, перед которой, слегка поклонившись, распахнул дверь. Женщина мгновение всматривалась в меня, вздрогнула и, мертвенно побледнев, медленно, с полным осознанием простерлась у моих ног, уткнувшись лбом в землю; потом она поспешно поднялась и исчезла. После ее ухода меня переполнял энтузиазм. Мне хотелось сделать что-нибудь необыкновенное, покончить с собой, например. Почему? Наверное, из-за радости. Сейчас же такой приступ радости казался мне невозможным. Я ощущал одну горечь, я был подавлен и удручен.

– Не могли бы вы держать это при себе? – сказал я.

Я сел на кровать, она подошла и тихо сказала:

– Я могу уйти. Если хотите, я уйду из дома.

– Почему вы заговорили? Запомните: я не принимаю ваши откровения на свой счет. Я за них не в ответе. Я не знаю, что вы там сказали. Я тут же все забыл.

Она не шевелилась.

– Ваши слова ничего не значат, – с горечью сказал я. – Помните об этом. Даже если бы они как-то соотносились с истиной, они не имели бы никакого значения.

– Будет лучше, если я уйду, – сказала она.

Я оказался в центре комнаты. И обнаружил, что так и не переставал ходить, что все еще хожу. С меня лил пот. Через открытое окно проникал густой пар. Я хотел пересечь комнату, но наткнулся на ее тяжелые чёботы и с грохотом о них споткнулся. «Убирайтесь, – заорал я, – уходите отсюда!» Мне было стыдно, что я сорвался на крик. И я злобно добавил: «Я не могу вас больше переносить. Я ненавижу вашу кожу, ваши глаза, ваш нос. Это сильнее меня». Она забилась на кровати в угол, она ничего не отвечала. Я молча сел рядом.

– Я устал, – пробормотал я через мгновение. – Я почти ничего не ел. Сколько сейчас может быть времени?

Ни я, ни она не пытались зажечь свет. Чуть позже в дверь постучали, позвали ее по имени. Она пошла открывать. Когда она вернулась, когда я увидел, как она протягивает мне чашку с питьем, я понял, что она спускалась на кухню.

– Меня разыскивал Рост, – сказала она.

При этом имени меня передернуло.

– Он ваш друг? В каких вы с ним отношениях?

Она все еще протягивала мне чашку. Я вырвал ее у нее из рук, швырнул на пол. Черное, на мгновение жидкое пятно неспешно густело, растекалось у ее ног.

– Это мое дело, – сказала она, отступая.

– Итак, вы живете со мной, но живете при этом и с ним!

– Это мое дело, – повторила она, упираясь спиной в стену.

Я смотрел на ее лоб, неказистое лицо. Шагнул вперед, но едва задел ее рукой, как она вскрикнула: «Ах, не прикасайтесь, не вздумайте ко мне прикасаться», – как будто хотела в меня плюнуть, и, продолжая с отвращением меня отталкивать, хотя я был уже далеко от нее, добавила пару очень гнусных слов, и еще: «Оставьте меня». Я, должно быть, попытался сказать, чтобы она уходила, но мои губы дрожали, дрожали у меня на руке, и та мало-помалу стала влажной и, мало-помалу, тоже задрожала. Внезапно я словно пробудился ото сна, и меня пронзило странное ощущение: ощущение великолепия, величественное и лучезарное опьянение. Все было так, будто события дня, слова́ обрели место на своей настоящей территории. Все было прочно и нерушимо. Очевидность этого все преобразила. В то же время я осознал, что влажная, животная рука, опиравшаяся мне на лицо, принадлежала ей: разгуливала туда-сюда и, стоило мне попытаться заговорить, возвращалась на рот.

– Теперь вам нужно лечь, – сказала она.

Я выпрямился; она, с осунувшимся лицом, сидела чуть позади.

– Я такой же человек, как и все, – сказал я, глядя на нее, – запомните это.

– Да.

– Я буду выходить, если захочу, и буду говорить с теми, с кем мне захочется.

– Да.

– У меня нет никакого, ни малейшего представления о том, что произошло сегодня ночью.

– Да.

– Вы пытались ввести меня в заблуждение. Вы хотели надо мной посмеяться, я сразу же об этом догадался.

– Да, – сказала она, – так и есть. А теперь ложитесь.

Я пристально посмотрел на нее.

– Фарс; итак, это был всего лишь фарс, недостойная шутка!

– Да, да, да, – выкрикнула она. – Я шутила, я все еще шучу. Чего вы хотите? Что собираетесь делать?

Я бросился на нее, начал ее душить. «Убирайтесь отсюда», – сказал я. Она оставалась в своем углу, корчась, съежившись. «Уходите сейчас же, сейчас же». – «Да, отпустите меня. Я не шутила, клянусь вам». Она подняла на меня глаза, на мою свисающую у нее над головой, словно тень, руку.

– Послушайте меня!

Она слегка оттолкнула меня, поднялась и устояла, словно окаменев. Потом произнесла низким голосом:

– Я как раз и хотела бы обратить свои слова в шутку, так они меня тяготят. Но теперь, теперь-то вы должны мне поверить. То, что я скажу, – правда. Ловите меня на слове, скажите, что поверите мне, поклянитесь в этом.

– Да, я вам поверю.

Она поколебалась, сделала неимоверное усилие, потом со своего рода смешком опустила голову: Я знаю, что ты Единственный, Высший. Кто смог бы перед тобой устоять?

Я отвернулся, чтобы не встретиться с ней взглядом. Она еще несколько мгновений не двигалась. Наконец направилась к двери. Я решил, что она уходит. Я был счастлив, что останусь один. Она захватила свои чёботы и в самом деле вышла в коридор.

IX

На следующий день она объяснила, что события, возможно, вынудят нас уйти. Между тем я не вставал и не ел. И не смотрел на нее. Я хотел бы все это сделать, чтобы доставить ей удовольствие, но знал, что должен поступать так, как поступаю, что нужно оставаться у себя в углу, в неподвижности, и не подавать признаков жизни. Она всячески пыталась убедить меня поесть, без конца меня изводила. Ча-сами повторяла: «Поешьте, поешьте, поешьте», – монотонным и невыразительным голосом, как будто этот голос как раз и был тем, что она запихивала мне в рот, чтобы накормить. Даже когда она дремала, поддавшись усталости, сам ее сон время от времени повторял: «Поешьте же, ну поешьте». У меня не было ни минуты отдыха, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранить неподвижность.

В конце концов она сказала:

– Можете и дальше отказываться есть. Я никому не скажу, никого не позову. – И отправилась к себе на работу.

Едва она закрыла дверь, как я ощутил искушение сбежать. В укромном месте, примерно под раковиной умывальника, у основания стены проходила очень толстая труба. Там, где она изгибалась, за нею проступало влажное пятно, результат легкого просачивания. Выглядело это пятно весьма неопрятно. Время от времени просачивание обретало зримость, и, прислушиваясь к медлительным шумам истекания, можно было в точности определить мгновение, когда наконец образовывалась самая настоящая капля, которая, набухнув, стекала по металлу и падала вниз на тряпку. Тряпкой служил лоскут очень яркой, сияюще-красной ткани. Теперь – я поймал себя на этом – я частенько разглядывал этот кусок ткани и, оставшись один, продолжал в него вглядываться. Собранный в тысячу складок кусок толстой материи, он сиял и рдел с поразительным блеском. Быть может, на самом деле он не сверкал, ибо в нем медленно проступали наружу также и приглушенные тона, и именно этот глухой, еще скрытый цвет делал его зримость настолько опасной, так что он приближался ко мне, был тут, потом где-то дальше, на улице, неспешно прохаживаясь, с необъяснимым кокетством перемещаясь у меня перед глазами, потом углубляясь еще дальше, и я видел его как раскачиваемую на веревке ветром ткань, видел, как он, скомканный, сияющий и неуловимый, опасно смешивается в помойном ведре с нечистотами. Он не шевелился. Бесконечно долго дожидался прорыва в едва заметном просачивании. Потом внезапно, будто ее подстегивал пришедший изнутри приказ, сквозь металл проступала вполне оформившаяся капля, стремительно полнилась, наливалась вплоть до момента, когда, став настоящей частичкой жидкости и замерев на какую-то таинственную секунду, она оставалась подвешенной – угрожающая, жадная, испуганная – над по-прежнему совершенно неподвижной красной тканью. И пока она не упала, хотя за ней, подстегивая, стоял инстинкт, который как бы являл собой гнусную жизнь этой трубы, все еще пребывала надежда и незапятнанным оставался день. И, даже уже упав, на протяжении пути, который она покрывала, легкая и прозрачная, как крохотный пузырек, она, казалось, ни о чем не догадывалась, и все еще можно было верить, что уже начавшее происходить не произойдет. Но ровно в тот момент, когда она проскальзывала между складок и, полностью поглощенная, без малейшего следа исчезала, мне, сколь бы все это ни было скрытым, достаточно было услышать звук проникающей в ткань воды, чтобы почувствовать, как она сталкивается с неведомо чем постыдно влажным, куда более влажным, чем она сама, – с липкой толщей, перенасыщенным влагой отстоем, – с тем, что не способно просохнуть. Этот звук сводил меня с ума. Звук жидкости, которая портилась, теряла свою прозрачность, становилась чем-то все более и более сырым, насыщенным отбросами существования, – холодным, толстым и черным пятном. И делало эту ситуацию настолько опасной не то, что этого просачивания приходилось ждать часами, что нужно было предвидеть и словно желать падения ничтожной капли или даже слышать или ощущать в себе медленное пропитывание, но что с каждым новым падением ткань продолжала казаться с виду все такой же сухой, яркой, все столь же ослепительно-красной. Тут крылась гнусная уловка этой истории. Я не мог не обращать внимания на ту наглость, с которой это красное, заключая в своей всегда сухой оболочке запас застойной воды, тянуло меня за руку, увлекало мое тело, заставляя его нагнуться вперед, сообщало моим пальцам настоящее опьянение при мысли, что им достаточно будет внезапно сомкнуться на этом столь зримом и столь отчетливом куске ткани, чтобы выжать из него скрытую сокровенность, выплеснуть ее наружу и навсегда оставить на виду нестираемым толстым и черным пятном.

Она возвращалась несколько раз, каждый раз все более нервная и раздраженная. В конце концов заметила, что я не смотрю на нее потому, что смотрю на что-то другое, не разговариваю с ней потому, что не хочу отвлекаться от того, что меня занимает. Чтобы обнаружить это, ей потребовалось время. Но как только она это поняла, ее лицо изменилось, она схватила меня за уши, удерживая изо всех сил напротив себя, словно чтобы заставить ее видеть, встряхнула меня, дернула влево, вправо, затем, бросившись к умывальнику, схватила миску и тряпку, сделала что-то, чего я не заметил, о чем мог догадываться только по безумному звуку, и я увидел, как она исчезает вместе с миской – с таким видом, будто одержала победу и добилась отмщения.

Вернувшись, она тщательно омыла мне лицо. Обращалась она со мной при этом очень бережно. Поэтому, когда она протянула мне чашку с холодным кофе, я сделал усилие, чтобы отпить глоток. Взяв чашку в руки, я перевел взгляд на такую странную, отчасти черную жидкость, я наблюдал за ней, эта влага меня зачаровывала. Но, почти тут же, она новым нетерпеливым движением выхватила чашку, за которую я цеплялся, и, сделав жест, как будто ее отбрасывает, в свою очередь ее осмотрела, скользнув внутрь раздраженным и недоверчивым взглядом.

– Ну, с меня хватит!

Она ходила по комнате – к счастью, медленным шагом, не вызывая у меня головокружения.

– Чего только я от вас не сносила. Но, ей-богу, нельзя требовать, чтобы снесла и это.

Заметив на столе замаранные чернилами бумаги, она остановилась, изорвала их взглядом в клочья и стала разглядывать все вокруг.

– И эта комната! Не могу ее больше видеть. Надеюсь, ее скоро вычистит бомба.

Яростно пнув ногой, опрокинула табурет.

– Все эти вещи! Они похожи на вас! Можно подумать, они довольны, потому что вы их разглядываете, потому что вы только на них и смотрите. Тьфу! Что за сборище!

Она закрыла лицо руками, но тут же, подняв глаза, должно быть, сочла, что я бросаю ей вызов, продолжая что-то разглядывать, и налетела на меня, накрыла мою голову подушкой и несколько секунд колошматила ее кулаком. Я так и оставался. Словно издалека до меня донесся смех. «Слизняк, тряпка», – последнее слово гулко отдалось у меня в ушах, и я снова увидел, что она стоит, почти упираясь в меня руками, так близко, что я невольно отшатнулся. Она тоже посмотрела на эти только что отодвинутые мной руки, матовые, как из гипса.

– Я не слепая, – сказала она, продолжая их разглядывать. – Стоит мне приблизиться, как вы удаляетесь. Если удаляюсь я, вы этого не замечаете. Вы на меня не смотрите, меня не слышите. Вы обращаете на меня меньше внимания, чем на какую-то тряпку.

Она говорила медленно, почти спокойным тоном, настолько то, что она утвержда-ла, не подлежало обсуждению, никому больше не принадлежало. Она нацелилась рукой на кровать.

– Зачем вы сюда явились? Я могла бы долго вас об этом расспрашивать. Для чего сейчас вы здесь, рядом со мной? Если для того, чтобы поднять меня на смех, я этого не стыжусь, я этим горжусь. Если для того, чтобы меня отвергнуть, меня это не ранит, я от этого становлюсь только сильнее. Ибо и я, я тоже в грош вас не ставлю. Я знаю, кто вы, и в грош вас не ставлю.

Она вновь раскричалась, и однако ее голос по-прежнему доходил до моих ушей с печальным и самодовольным спокойствием. Я слушал ее слово за словом, они проходили, от них не оставалось других следов, кроме насмешки, бесстыдства, надругательства, – печальная и холодная истина, истина ее лица совсем рядом с моим. «Мне нет дела до ваших чувств». Теперь она повторяла это с ни на что не направленным раздражением, словно прошедшие дни так и не породили ничего, кроме этого скованного языка.

– Я запру вас как собаку. Никто о вас ничего не узнает, никто, кроме меня, не увидит.

«Дайте мне сказать», – снова закричала она, все ближе приникая своим лицом к моему, и я ощутил ее дыхание, проникся его запахом, запахом пробивающегося из земли растения.

– Я ничего от вас не жду. Ничего у вас не просила. Я жила, знать не зная, что вы существуете. Поймите, не было такого, чтобы я вас молила, к вам взывала. Никогда, никогда я не говорила: приди, приди, приди.

Она издала жуткий вопль: меня мгновенно захлестнула выплеснутая ею черная, отвратительная волна. Опутали волосы, ее тело растеклось по моему. Я не мог понять, происходит ли все на словах, или же и в самом деле она, со своей слюной, своими влажными членами, увлекала меня в угол комнаты, на улицу, в эти всегда запруженные и наводненные места. У меня текло изо рта. Я чувствовал, как она приклеилась ко мне чуждой плотью, мертвой растекающейся плотью; и чем больше я ее отталкивал, тем сильнее она оседала, стягивалась вокруг меня. Мне кажется, в конце я плюнул ей в лицо, мое тело изнемогало, но и она тоже плевала мне в глаза, на щеки, не говоря ни слова, и я догадался о ее торжестве по вырвавшемуся у нее из горла невероятному крику.

Этот крик продолжался, сам по себе, тогда как она, мне показалось, исчезла. Он скитался, бесплотный, смиренный, слегка напуганный, что останется заточённым в этой комнате. Подчас он был уже не более чем шепотом, мыслью открытого рта, потом снова возвышался, выходил за стены, покрывал безграничное пространство, гоня перед собой звуки двора, до́ма, гул всего города. В какой-то момент она выпрямилась и прислушалась. С улицы доносился сильный, властный голос громкоговорителя; из точки где-то на улице, а может, в некоем недоступном районе, на территории огня и голода, тот без передышки извергал скопления слов. Голос сорвался, на смену пришла тишина. Затем послышался снова, где-то дальше, вклинившись в по-прежнему недоступный район, территорию угрозы и страха; затем, после тишины, возник еще дальше, по-прежнему безнадежный и неизменный, продолжая из глубин смерти обращаться ко всем подряд, разыскивая кого-то неуловимого и безымянного, кто не мог ни слышать его, ни понять.

Внезапно она вскочила и сломя голову, с жутким шумом, бросилась прямо вперед, не обращая внимания на двери и стены, будто была в чистом поле. Но шум отделился от нее, молниеносно повернул ей навстречу, все окутал, вобрал, чтобы в конце концов бросить в ту точку, где находился я, и самому наброситься на меня всем весом огромной сплошной массы, которая в то же время была шаткой, пористой пустотой. Я не шевелился. Поднялась едкая, густая пыль, я медленно вдыхал ее. Забившись в угол, я ощутил потребность прижаться к штукатурке – так, чтобы чувствовать, как она обтекает меня и стекает по коже. Сквозь песок я добрался до почти прохладного слоя и, внедрившись в него чуть сильнее, обнаружил прямо у себя в груди душок подлинной сырости. «Не бойтесь», – сказала она. Какую-то секунду она оставалась довольно далеко, чуть ли не на корточках, и все это время ее голос продолжал на ощупь искать меня, как будто цеплялся за воспоминания о былом положении дел и пытался проложить себе до-рогу среди неведомых обломков. И она сама, продвигаясь вперед, казалось, с трудом выбиралась из какого-то шаткого места, которого на самом деле не покидала, которое сопровождало ее в своей неустойчивости, растягивалось, чтобы от нее не отстать, и резко отбрасывало ее назад. «Вы боитесь», – ска-зала она, грубо меня хватая. Я вжимался как мог в штукатурку. Она продолжала пошатываться, перемещалась на манер какой-то вони, мертвенно-бледная, трупная, так что я боялся ее прикосновения, или исчезала в завихрении, проплывая у меня за спиной, чтобы внезапно меня подтолкнуть. Эта вонь была исполнена угрозы. Она оставалась там, лежала, весомая как тело, без очертаний, била через край, присутствовала повсюду, с коварным терпением дожидаясь, пока ее вдохнут. И я чувствовал, что с помощью терпения, ожидания и хитрости она в конце концов отыщет подходящее дыхание; даже нежность штукатурки пропитывала тебя ею, и, когда она говорила: «Ну вот, все прошло, они нас не достали, все закончилось», – на самом деле она не говори-ла, а скользила вслед за своими словами, неся с собой скрытую жизнь, жизнь земли и воды, и терпеливо подстерегая пока еще грядущее дыхание, которое ее воспримет. Она упрямо оставалась там, то удушая меня и затопляя, словно была из призванной поглотить меня грязи, то отлучаясь и заставляя искать себя и вынюхивать в дали, обернувшейся смутной глубиной заполненной водой полости.

По прошествии ночи она вывела меня на улицу. Но дорога, я хорошо это видел, пребывала в нерешительности, казалась неподвижной, канувшей в хаос дыма и пыли. Потом ею вновь овладела страсть к продвижению, она принялась лавировать, вытянулась, сжалась, покрылась черной пылью, прошла рядом с большим зданием, внешне походившим на завод, и наконец пересекла двор. Ее целью оказался небольшой корпус, куда, тихонько меня продвигая, она без церемоний вместе со мной и вошла, как будто вдруг оказалось, что сам этот путь обернулся комнатой. «Теперь вам здесь будет спокойно, – сказала Жанна. – Это корпус для изолированных». После того как она уложила меня на одну из двух кроватей, я увидел, как она сдвигает загромождавшие проход ящики, поднимает их, переворачивает, методично складывает у стены друг на друга. Чуть позже она открыла дверь и вышла. Сквозь стекла этой двери виделся почти пасмурный свет – казалось, он налип на стекло и его затемнял. Оттуда он неспешно растекался по центру комнаты, и, по мере того как он поднимался, я видел, как на стене передо мной приходят в движение бессчетные серые точки, приближаются к его молочно-белой зоне бесконечно малыми движениями, но при этом настолько массово, что двигаться начинала сама стена. В свою очередь всколыхнулся, соскользнул и весь свет, как будто, уже долгое время ее карауля, он в этот момент решил покончить со своей жертвой; и действительно, он на нее набросился: немедленно крохотные точки сгустились, стали мелкой мошкарой, бескрылой, ползающей, едва народившейся и уже охваченной тишиной вегетативного пищеварения. Тут вошла она, распахнув дверь ногой. В одной руке у нее были метла и мешок, в другой – таз. Из мешка она вынула маленькую лампу и приладила ее надо мною. Она входила и выходила, принесла доску и водрузила ее на козлы, открыла чемодан и стала в нем копаться. Какое-то мгновение разглядывала занавеску, скрывавшую что-то вроде закутка, и за ней исчезла; когда она оттуда вышла, с ее лица, шеи, рук стекала вода. Я видел, что она хочет присесть, она оставалась в неподвижности, с выражением подавленности на лице, свесив голову на руки, пока те рассеянно дергали ее за волосы, их разделяли, ощупывали и время от времени подносили что-то ко рту. Так, с опущенной головой, занимаясь этим, она вдруг вскрикнула, издала тревожный, живоный крик, придушенный страхом вой, и меня пронзила уверенность, что в ней в этот миг пробудился звериный инстинкт, инстинкт существа, с тревогой предчувствующего приближение чего-то ужасного; пробудился без ее ведома, поскольку она продолжала спокойно разбираться со своими волосами, и даже когда я увидел, как она вынимает изо рта шпильки и с криком «Сюда нельзя!» смотрит на дверь, я продолжал слышать в ее словах отголоски воя, который оставался своего рода знаком и который уже никто не мог зачеркнуть. Она вернулась, взглянула на меня. «Я иду в диспансер, – сказала она. – В этой бойне уйма раненых. Главное, не двигайтесь». Она стянула волосы куском материи, посмотрела на меня и вышла.

Я оставался в неподвижности. Я знал: что бы ни произошло, я должен оставаться в неподвижности. В этом был мой шанс. На самом деле все было спокойно. Я слышал, как снаружи гудят голоса. Я думал об этой новой комнате, в которую так бесцеремонно вошел и которая мне сразу же понравилась; она во многом походила на другую – стены, дверь, окно; к тому же здесь мне было не так жарко, да и вошел я сюда без всяких церемоний. Чуть позже я обнаружил, что чуть ли не счастлив. Мои мысли были настолько глубокими и спокойными, что эти послеполуденные часы показались мне едва ли не лучшими за долгое время. Я напоминал себе, что ничего не произойдет, напоминал себе, что знаю это. Я это знал. Эта мысль необыкновенно утешала, одним махом возвращала мне все. Надо подняться, – подумал я, – и привести комнату в порядок. Она действительно пребывала в полном беспорядке: на полу открытый чемодан, стол скрылся под ворохом одежды, белья, одеял, а на углу еще гребенка и зеркало. Я встал, взялся за метлу. Я вспомнил, как понадеялся, глядя, как она заходит, что она приналяжет на метлу, ибо плитка на полу была покрыта пылью, засохшей грязью и даже соломой. Было видно, что заходили сюда без всяких церемоний. Я решил подметать неспешно и с тщанием; вернувшись, она будет в восторге, такая чистюля. И тут мне пришло в голову, что она похожа на мою сестру. Я остановился рядом с козлами, оперся на них и, в размышлении, услышал легкий шум. Я замер в полной неподвижности, никуда не смотрел; через несколько мгновений снова принялся подметать. Подметал я довольно долго; я вкладывал в это толику страсти; меня окружала пыль. Собрав мусор в горку, смел его ближе к ящикам. Я ощущал легкую рассеянность, но чувствовал себя очень даже хорошо. Оказавшись рядом с ящиками, я вновь – и отчетливо – услышал легкий шум. Я присел у стены, рядом с наметенной кучкой, на корточки. От мусора исходил затхлый душок сырости и земли, испарина, не остывшая, а никогда и не перестававшая быть холодной. Я медленно вдыхал ее со странным чувством, поскольку было ясно, что тем самым я вдыхаю чей-то страх: я узнавал его мрачный вкус, он растекался на уровне пола, исходил оттуда, где имел место этот звук. Мне надо было встать, но я этого не сделал, а, напротив, осел прямо на мусор. С этого мгновения у меня уже не оставалось сомнений: за ящиками что-то происходило. Я слышал рывок, медленное движение, как будто что-то волочится. Движение? Нет, нечто куда менее подлинное, боязливое и неловкое усилие, наспех предпринятая одиноким органом попытка. Ах, вот бы остаться неподвижным, неподвижным, неподвижным, и мое сердце принялось повторять это, и я его слушал, и чем больше я его слушал, тем больше был мой ужас, потому что оно само было уже безумным и потерянным и каждое из его биений вынуждало расслышать ужасающий звук, подозрительный звук какого-то другого сердца. И однако, это случилось: я таки смог остаться в неподвижности.

Когда я пришел в себя, все еще стоял день. Ничто не сдвинулось, только комната показалась мне более пустой: более монументальной и давящей, но и более пустой; она как бы отступила и дожидалась чуть позади, требуя от меня неведомо чего, чтобы ее наполнить; мне надо было вновь ею овладеть и для этого что-то сделать, я манкировал своим долгом, этого не делая. Ну и что же я был должен? В нее всмотреться? Она тут же от меня увернулась, и я почувствовал, что соскальзываю, падаю в водоворот. Я не мог и пальцем пошевельнуть. Меня облепила какая-то землистая, почти холодная слюна, она стекала, проникала мне в нос, рот, меня наполняла, меня удушала; я уже задыхался. Но в это мгновение она отступила. А еще через мгновение накатила снова, затапливая меня, в меня проникая, с нею я дышал, я ощущал ее так, как ощущал самого себя. Потом она отступила. И в тот же миг вплотную ко мне, совсем рядом, вновь раздался этот звук, прерывистый шум текущего и истекающего песка, предельно замедлен-ная одышка, как будто там кто-то был, дышал, удерживался от дыхания, прячась совсем рядом со мной. Я хотел открыть глаза, высвободиться, но с ужасом осознал, что они и без того открыты, уже смотрят, касаются, видят то, до чего ни один взгляд не должен был бы добраться, чего не смог бы перенести. Я, должно быть, закричал, я вопил, я терзался ощущением, что вопию в другом мире.

Когда она вошла, я все еще кричал, но из-за того, что крик мой устоялся, успокоился, она повела себя так, будто ничего не заметила. Я встал, отошел по другую сторону стола. У меня за спиной высились ящики. «Почему вы так вопите?» – сказала она, поддерживая доску. Извлекла из корзины большие часы, револьвер, коробку от сигарет, набитую бумагами. «Один из раненых отдал мне это на хранение». Она продолжала в меня всматриваться. «Не надо там оставаться, ладно?» – И она схватила меня через доску: с рукой у меня на предплечье, меня изучая, только на меня и глядя, она меня не видела. Тихонько потянула за собой и довела до кровати. Не говоря ни слова, дала мне поесть. Поела и сама, стоя, не отводя глаз от двери, с поднятой надо мной головой. Я услышал, как она говорит, что к полуночи будет ее очередь дежурить. «До тех пор я должна отдохнуть; мне обязательно нужно поспать». Она закуталась в свой старый плащ, стянула его на талии поясом. «Не уходите», – сказал я. Снаружи доносился нестройный шум, одни люди выходили, другие громко стучали молотками. Она высвободила одну руку и, бегло погладив меня по лицу, оставила ее у меня на плече. Другой рукой она искала что-то в кармане халата. Извлекла оттуда листок бумаги и поднесла его к глазам; те сузились, заблестели. «Все идет как надо», – сказала она. Она повернула листок так, чтобы я видел написанное, потом внезапно замерла, прислушалась. Я выпрямился. У изголовья кровати, почти посередине стенки раздался легкий шум. Ее взгляд, казалось, зацепился за что-то, потом стал рассеянным и распылился. Я услышал, как она спрашивает, какой сегодня день.

– Мне трудно поверить, – сказала она, – что однажды может произойти нечто подобное. Возможно ли это? Неужели когда-нибудь можно будет сказать: и с этого дня…

По выражению ее лица я видел, что она вновь начинает прислушиваться, больше не может удержаться и слушает. Но я, я-то ничего не слышал, для меня это было невозможно. Я сам был в звуке, который медленно вздымался, вновь спадал легкими скачками. Я прилепился к этому неопределенному, слепому нащупыванию, которое направлялось повсюду и, словно огромное липкое пятно, уже отловленное, уже окруженное паническим отвращением, к своему собственному ужасу все больше и больше выставляло на белый свет свое присутствие. Когда я удостоверился, что, набросившись было на стену, этот шум двинулся толчками в мою сторону, на открытый воздух, я внезапно успокоился. Взял Жанну за запястье.

– Это… это жаба, – категорически заявил я.

Она слегка отшатнулась.

– О чем вы? Что вы сказали? Почему мне об этом говорите?

Она попыталась встать.

– Где она?

Сначала она посмотрела на меня легкомысленно, потом ее взгляд впился мне в лицо – в мое лицо, не в меня. Она оставалась в напряжении, с подозрением изучала его черты. Возможно, сделала беглое движение, заглянув под кровать, но это произошло так быстро, что она уже вновь не сводила глаз с моего лица, все с тем же беспокойством и подозрительностью. «Знать бы, – сказала она, – что с вами станется». Она отбросила плащ. Я услышал, как слегка шуршит материя, и когда она пошла поплотнее прикрыть дверь, за ней уже тянулись ночные звуки. Вернувшись, она провела рукой по столу, смахнула с него все обратно в корзину. Подняв руки, поставила ее на небольшую полочку возле лампы.

– Прилягу, – пробормотала она, – мне нужно поспать.

Я прижался к стене. Она набросила на нас одеяло, вытянулась и больше не шевелилась.

– Моя радость слишком велика, – произнесла она в темноте. – Придется бороться, если я не хочу, чтобы она меня захлестнула. Днем вещи сохраняют свой облик. Но ночью тебя тянет выстроить тысячу планов, собраться с новыми мыслями. – Ее голос на мгновение заколебался. – Я чудовищно устала. – И она погрузилась в молчание.

Я немного замерз, я подтянул одеяло и прижался к стене. Мгновение-другое я думал, что поборол-таки холод, но тут же начал дрожать. Озноб шел издалека, из разных точек комнаты, он обращал меня в беспорядочную дрожь и уходил прочь, меня не оставляя, будоража пространство все дальше и дальше. В мир озноба проник и ее голос.

– Никогда меня не оставляйте, – сказала она. – Я не просила, чтобы вы явились, но теперь… – Она придвинулась и грубо меня пихнула. – Знаю, рано или поздно придется искупить то, что я сделала. Какая разница. Я дала вам ваше имя, я одна его знаю.

Ее голос вибрировал с таким напряжением, что мне показалось, будто это зовут снаружи.

– Что происходит, – сказал я, – в чем дело?

Мой голос прозвучал резко и хрипло. Она, в свою очередь, выпрямилась, и мы замерли в неподвижности. «Какая жалкая история», – тихо сказала она. Еще немного подождала и забралась под одеяло.

Чуть погодя я почувствовал, что опускаюсь в ледяную дыру; я привстал – казалось, темнота что-то скрывает. Моя рука осторожно двинулась по стене, но, хотя и, продвигаясь, не встречала ничего надежного и действовала вслепую, бессильно, уже не вела себя больше в кромешной тьме как рука. Внезапно я понял, что она встала раньше. Вспомнил стук в дверь, содрогание матраса, когда с него соскальзывало в пустоту тело. Я медленно разыскивал свои сандалии и уже вставал на ноги, когда мои ступни скрючились, оказались жестче, холоднее стали. Я взял их в руки, они чудовищно съежились. Я тер их, отогревал; мало-помалу возвращаясь к жизни, они повлекли меня через комнату, неспешно огибая по пути встречные предметы. Я остановился перед столом. Вернулся к кровати и протянул руку, мои пальцы сняли с полки небольшую коробку, вынули и подняли лампу. Та зажглась тусклым светом. Я остался в неподвижности, держа ее вплотную к себе; исходящая из нее холодная пелена была также и ловушкой. Я быстро нагнул-ся, поставил лампу на пол и бросился ничком рядом с кроватью, застряв ступнями под табуреткой. Я видел перед собой пустое пространство, выщербленное в темноте словно цементный склеп с грубыми срезами. Я не отводил глаз, я оставался прикованным, будто свинцом придавленным к этому месту. Оно виделось мне пустым, голым, лишенным глубины, с четко прочерченными, резкими контурами. И однако, если такое возможно, одна из сторон этого вместилища, со стороны кровати, была не столь четкой, как другие, – она, очерченная вялой линией, закруглялась, словно профиль другой тени… и, боже, эта тень шевелилась, слегка колебалась, расширялась. Я нырнул и безумным движением отдернул лампу подальше. Тут же раздался треск, начало вкрадчиво разверзаться зияние. С жутким размахом гул плещущей в сосуде тяжелой воды разнесся за все пределы, раскатился, ударил в стену. Я видел, как приподнялась кровать, масса окружавших ее вещей и даже сама темнота покачнулись под исполинским, слепым напором, способным осилить любые препятствия; я видел, как этот напор возрастает, с животной силой оборачивается против вещей, о которых он ничего не знал. И вдруг – кто меня подтолкнул? – мне удалось сдвинуться и отбросить лампу на старое место. И сразу тишина. Странная, потрясенная тишина: пустая и потрясенная; и затем, спустя долгое время, как будто эта пустота была отражением, все начало слегка оседать, это оседание продлилось, потом потянулось не прерываясь, медленное и огромное, бесконечное, длясь безо всякой меры, настолько, что мне захотелось было его прервать, длясь до тех пор, пока все, что было сделано, не оказалось полностью уничтожено, полностью сведено на нет отречением, которое со своей стороны казалось презрительным и угрожающим отказом не только от собственных действий, но и от своего существования, так что в какой-то момент я был вынужден признать, что ничего больше не было: все вновь стало таким же, как и раньше.

Как и раньше, я не сводил глаз с кромки светлой зоны. Лампа, как и раньше, испускала все тот же ясный и спокойный свет. Позади, как и раньше, все хранило безмолвие. Ничего не произошло. Я не мог этого вынести. Я встал, вступил в пелену света. Я пронизывал пространство. В безумном движении по нему пробегал. Потом захотел было вернуться назад, но мое тело не двигалось. Я попытался отвести взгляд, но тут же совсем рядом со мной, настолько близко, что от этого могло помутиться в голове, раздался негромкий щелчок, словно началось неторопливое сглатывание, проступил след, возникло смутное бурление, которое стягивалось из всех точек бескрайности и за одно мгновение достигло бессмысленной силы, вздыбясь отталкивающим скачком, наскоком чего-то материального, застывшим в неподвижности своего существования. Я был уверен, что все это падет на меня. У меня запрокинулась голова. На груди я ощутил гнет пузыря, который после грубого столкновения распростерся, с удобством приклеился к моей одежде, пока руки отмахивались и бились в пустоте. Я пытался стряхнуть его с себя, но груз был непомерен, я не мог дышать, он походил на плотную опухоль, которая уже смешалась с моей жизнью. Должно быть, я раскрыл рот, норовя поймать немного воздуха. Воздуха не было, рот судорожно его призывал, все было жирным и вязким. Я корчился в приступе отвращения и, пытаясь отыскать свободный путь наружу, почувствовал, как колеблется пространство; я рухнул, наполовину на землю, наполовину на кровать.

Я перевернулся, мое тело повернулось вокруг себя. Следуя за миганием лампы, я перевел взгляд на зеленоватую, неподвижную, всю на свету, массу; мои глаза смотрели на нее, сами того не замечая, скользили над земляной насыпью, сглаженной при падении и иссеченной трещинами; горка была примерно того же цвета, что и пол: компактная и разверстая кучка – дыра. Но когда я сделал движение, словно для того, чтобы обследовать рукой то, что видел, пальцы вмиг сошли с ума, скрючиваясь, расслабляясь, выворачиваясь; я задыхался, я кусал себе кожу, я смотрел поверх руки зачарованными и испуганными глазами. Она же совершенно не двигалась, неподвижно покоясь на полу, она пребывала там, я ее видел, всю целиком, а не просто образ, как изнутри, так и снаружи, я видел, как что-то течет, затвердевает, снова течет, и ничто при этом не шелохнулось, каждое движение оборачивалось абсолютным оцепенением, все эти борозды, наросты, сама поверхность стылой грязи оказывалась ее обвалившейся внутренностью, ее землистое нагромождение – бесформенной внешностью; все это нигде не начиналось, нигде не кончалось, одинаково воспринималось с любой стороны, и едва различимая форма сплющивалась, опадала месивом, из которого глазам уже не дано было выбраться.

Я понял, что мне не выдержать пустоты этого взгляда. Встал, сделал шаг, потом другой. Скорчился рядом с лампой. Кучка не обращала внимания на мое присутствие. Она позволила мне приблизиться, я стал к ней еще ближе, и она не шевелилась, я даже не был для нее чужаком, я подбирался к ней, как еще никто никогда не делал, и она не уединялась, не уворачивалась, ничего от меня не требовала, ничего не отнимала. Внезапно – и я, я это видел – из этой массы выбился довольно длинный отросток, он, казалось, притязал на независимое существование и стремился наружу, оставался вытянутым, пока вся масса медленно, с нелепой легкостью, не шевелясь, вращалась. Я наткнулся на две небольшие прозрачные сферы, вынесенные на поверхность, без корня, гладкие, маслянистые, глаже не бывает. Они не смотрели на меня, от них не исходило ни тени, ни движения, и я видел их так, как мог бы видеть свои собственные глаза; при этом я был к ним уже очень близок, опасно близок, кто когда-либо оказывался к ним так близко? И тут я почувствовал, как выдвигается моя рука, скользит к лампе, пальцы ее хватают; они медленно ее притянули. Я ви-дел, как они приближаются, медленно проходят передо мной, их продвижение стало до бесконечности медленным, они погрузились в землю, в нее вросли, потом все же добрались до какой-то черты, потом остановились и однако – как так получилось? – оказались еще дальше. В этот момент я увидел, что я один и нет никого, кто мог бы меня сдержать – ни приказа, ни мысли, ни препятствия, – и осознал, что готово произойти что-то отвратительное; я видел, я понимал все… и моя рука подпрыгнула, выбросив перед собой пламя, в то время как я корчился и барахтался, опрокинутый на землю, пытаясь перекрыть своими криками мешавшиеся со мной двусмысленные и бесформенные звуки.

Я услышал, как она возвращается, и бросился обратно на кровать. Она вытащила на середину комнаты еще один соломенный тюфяк. И наверное на него улеглась, но спустя какое-то время захотела дотянуться до края моей кровати, нащупала простыню и, сквозь нее, попыталась до чего-то добраться. Она повторила эту попытку несколько раз. Даже дремлющая, посылала руку в моем направлении. Чуть позже она заволновалась, и я увидел, как из-под ее одеял высовывается голова, поднимается вровень с моей кроватью, потом еще выше, плоская, как диск, пытается расположиться напротив меня, напротив того места, где, ей казалось, я нахожусь. «Где вы? Почему вы спрятались, когда я вошла?» И она тяжело рухнула обратно. Когда я вновь открыл глаза, она стояла совсем рядом со мной. Но я не пошевелился. Она застыла в неподвижности, слегка наклонив тело вперед, и пыталась взглядом сдвинуть простыни. Но я не переводил дыхания. Два или три раза ее взгляд прошелся перед моими глазами, но меня не увидел. Я почувствовал, как соскальзывает одеяло, я не мог его удержать, но она этого не слышала. И, внезапно, застыла. Осталась стоять, прямая, суровая, глаза остановились на мне с необычайной напряженностью; черты ее лица раздались, челюсть увеличилась, шея выдвинулась вперед; на какое-то мгновение все ее существо расслабилось, попыталось отключиться, отдалиться, только глаза, прикованные к моим, мешали ей совсем расплыться; потом они медленно повернулись, зачарованно уставились на меня в своей белизне. Я попытался спрятаться под одеялами, под них проскользнуть, я свернулся в клубок, но мое туловище целиком выпросталось наружу. Она наполовину отвернулась, но тут же вновь оказалась прямо передо мной, яростно размахивая руками в мою сторону. Я отпрянул, попытался увильнуть. Она сорвала со своего тюфяка одеяло, несколько раз хлестнула им перед собой, вынуждая меня уклоняться, метаться из стороны в сторону, и наконец, когда я наполовину сполз с кровати, запустила им мне в голову.

Я оступился и, запутавшись всем телом в материи, повалился на пол. Меня полностью парализовала темнота. Под одеялом царила невнятная тишина, слышался шум воды. Мои глаза налились тяжестью. Я чувствовал, что должен немедленно подняться. Наткнувшись на какой-то кусок дерева, я вцепился в него, подтянулся, но что-то опрокинул и медленно соскользнул. Я вновь начал подниматься, вокруг натянулась ткань, отвратительно шершавая и жесткая, а потом опять была пустота. Из-за этого падения я начал неистово дергаться, барахтался, сбивчивыми рывками встряхивал одеяло, топтал его. Когда же наконец от него освободился, то увидел, что просто лежу на животе рядом с кроватью, привалившись головой к ящику. Я там и остался, я дышал все тише и тише, опустив веки, под сладостный шум воды, вдалеке я заметил обувь, голые ноги, я рассматривал их, я еще немного осел, тяжко навалилась тишина, я смутно различал эти ноги, они удалялись, размывались и наконец стали совсем белесыми. Я тут же их узнал и выпрямился. Показалось и ее лицо, я приподнялся, оно проскользнуло через пространство, приблизилось, отступило в пугающую даль. Я зарылся в одеяла. Она сидела на тюфяке, упершись локтями в колени, и над всем этим маячило лицо. Она пристально всматривалась во что-то в глубине, у меня за спиной. Не отрывая глаз от этой точки, привстала, прошла, пригибаясь, вдоль кровати и, пятясь, вернулась с лампой в руках, которую принялась разглядывать, трогая пальцем осколки стекла. Взяла метлу. Все было мирно и тихо. Она подметала, обратив лицо к полу, посылая в мою сторону легкую черную пыль, та смягчала воздух и помогала мне дышать. Потом она вышла.

Я впал в полудрему, мне слышался далекий гуд мошкары; какое-то насекомое бросалось короткими наскоками на стену, падало, устремлялось вновь, снова падало; на земле оно все еще жужжало, с гулким звуком бежало вдоль стены, не в состоянии дать себе роздых, распространяло вокруг себя запах того непомерного шума, который оно не могло сдержать. Внезапно кто-то со всей силы толкнулся в дверь, та качнулась и подалась, я привстал, дверь распахнулась, ударившись о стенку, за ней появились два человека, которые, подталкивая друг друга, одновременно ввалились в комнату. «Ой! простите», – и с этими словами они было отпрянули, словно отброшенные попятным движением дверной створки, потом медленно вернулись к порогу; мне было видно, как они, все еще оставаясь снаружи, норовили, наклонившись, заглянуть в комнату, потихоньку придвигались, пока не заметили брошенные на тюфяк платье и плащ. «Ух ты, баба!» В это мгновение грянул дикий шум, шквал, беспорядочный, сдавленный гвалт. Что-то бросилось им под ноги. Я скорчился, вжался в стену. Попытался взобраться к окну. Собачий вой набрасывался и бил меня, крики, чудовищные, отчаянные жалобы. Пес подлетел к кровати, с воем рядом с ней распластался: о! я узнал этот давно ожидаемый момент, я видел его тусклую, без шерсти, кожу, кровавые глаза. «Вы сошли с ума», – завопила она. Пес вспрыгнул на одеяла, и я, в свою очередь заорав, отшвырнул его, зверски пихнув сквозь простыню, в то время как лай, возникнув где-то внизу, задыхался, становился все более исступленным и далеким, и даже когда он наконец рассеялся, я не мог отклеиться от стены, ощущая, что он по-прежнему примешан к ткани, из-под которой продолжали пробиваться отвратительные личинки запаха.

Она попыталась заставить меня попить. Приблизилась с протянутой отдельно от нее рукой; я видел, как плывет в пустоте стакан, она поднесла его еще ближе, и темная протяженность жидкости принялась вращаться, мой рот начал ее всасывать, но стакан трясся все сильнее, и она поспешно его отодвинула. Я не пошевелился. Она по-прежнему не сводила глаз с моего лица, с моего рта, который все еще тянулся вперед, все еще всасывал, и стакан неспешно приблизился снова, я почувствовал, как меня ручьем заливает едкий вкус, ранит меня и удушает. Она раскрыла, предоставив дышать в свое удовольствие, мне плечи и грудь. Коснулась руками шеи. Попыталась расправить одеяла, подтянуть простыню; подсунула сзади подушку. Я оставался, насколько мог, в неподвижности. Закончив, она оттолкнула меня в угол и решительно, настойчиво до меня дотронулась, как будто ее рука хотела сказать: «Видите, я вас касаюсь». Затем она уселась у кровати на табуретку. Я слышал, как жужжит насекомое, оно перебралось на стену, добралось до светового поля, но осталось на краю, и его жужжание стало до невозможности тихим.

– Похоже, – сказала она, – это заведение собираются эвакуировать. Но я вас не оставлю, буду и дальше о вас заботиться.

Насекомое издало неистовый, хмельной звук; я увидел, что у него на три четверти оторвано крылышко; прилипнув к стене, оно всячески силилось приподняться.

– Буду работать не покладая рук, – сказала она, – без отдыха, днем и ночью.

Она остановилась и, вслед за мной, посмотрела в сторону стены. Насекомое карабкалось очень быстро, испуская угрюмое жужжание. Оно подобралось к самому окну и, поскольку дорогу преграждала деревянная рама, расправило крылья, те начали безостановочно, чарующим образом вибрировать, и их вибрация вызвала у меня головокружение, схожее с голодом. Она резким движением встала.

– Прошу, выслушайте меня, – выдавила она, с трудом переводя дыхание. – До сих пор я вела себя плохо. Но теперь стану бороться, все, что у меня есть, будет вашим. О, я знаю, я справлюсь.

Я начал потихоньку насвистывать. Свистнул чуть сильнее, и легкое дребезжание крылышек оказалось поколеблено; в тот момент, когда она нагнулась надо мной, насекомое взлетело, закружилось и тяжело рухнуло вверх тормашками на простыню. Какое-то мгновение оно оставалось в неподвижности; подрагивала, мне это было видно, только одна из лапок. Потом все они натужно зашевелились, и снова раздалось жужжание, тихое, назойливое, проникающее сквозь простыню; сбоку коготки уцепились за ткань, слегка потянули за волокно, его увлажнили, и одним махом оно перевернулось – с такой силой, что осталось сплющенным и больше не шевелилось. До меня донесся вопль: «Я буду вашим созданием. Вы никогда, никогда от меня не отделаетесь». Насекомое мчалось с безумной скоростью, меняя, что ни миг, направление; перед ним, позади него возникала одна и та же угроза. Я приподнялся, чтобы лучше его видеть, оно, запыхавшись, остановилось, потом метнулось как стрела, вслепую, вслепую. Она бросилась на меня, отпрянула назад. Я остался распластанным по стенке. Судорожно, до зубовного скрежета, сжимал челюсти. Через мгновение она, опрокинув табуретку, выбежала из комнаты. Я, чтобы не задохнуться, слегка пошевелил ртом.

Она вновь объявилась в комнате, прошла с таинственным выражением на отстраненном и осунувшемся лице, машинально прижимая к губам рукав. Посмотрела на меня с равнодушным видом и растянулась на тюфяке. Чуть позже выбралась за порог. «Похоже, прибыл первый конвой, – сказала она, возвратившись в комнату. – Мне надо будет сделать обход». Она взяла кусок ткани и стянула им волосы. Возвышаясь над столом, в полной тишине смотрела в зеркало. Внезапно она оказалась на коленях у самой кровати. «Я сию минуту вернусь, – прошептала она. – Я со всем справлюсь. Что бы ни случилось, я последую за вами, останусь с вами рядом. Буду жить только у вас на глазах». Она смотрела на меня своими тусклыми глазами, потом стремительно нагнулась, прошлась по мне губами. «Поцелуйте меня, – произнесла она сиплым голосом. – Поцелуйте по-настоящему. Не надо останавливаться на полпути. Давайте, давайте же», – прокричала она, пытаясь схватить меня в охапку, но, когда ее грудь налегла на мою, судорожно высвободилась и отскочила назад. Споткнулась, удержала равновесие. «Ну хорошо, – сказала она через мгновение, – я сделала это. Никто, кроме меня, этого никогда не делал». В ее глазах промелькнул белый отблеск, она взяла плащ и вышла. Вот теперь, сказал я себе. Воздух был тяжел. Я сделал усилие, чтобы повернуться к окну, но, пока совершал это движение, мои глаза закрылись. Я не удивился, вновь увидев ее в комнате, на табуретке стоял открытый чемодан, она мирно разгуливала туда-сюда, собирала, раскладывала. Потянулась к полке наверху, завернула вещи раненого, положила их на стол. Спокойно меня рассматривала. «Теперь, – сказала она, – мне кажется, пора». Она взяла мешок раненого и вышла. Я попытался встать с кровати. Мне мешали одеяла, словно были завязаны вокруг меня. Волоча их за собой, я подобрался к краю кровати. Я готовился потихоньку нырнуть, но заметил ее за открытой дверью, она за мной наблюдала. Не переставая смотреть на меня, закрыла дверь; не сводя своих глаз с моих, шла ко мне, приближалась, почти не двигаясь. Перед самой кроватью снова взглянула на меня и произнесла низким голосом: «Я никогда не обращалась к вам с мольбой. Кажется, никогда перед вами не унижалась. Нам не в чем упрекнуть друг друга». Она все еще прижимала к себе свой мешок. Начала его развязывать.

– Теперь, – сказала она, – пора с этим покончить.

Меня душили одеяла, мне не удавалось толком в нее всмотреться, ее лицо все время исчезало, терялось. Она пнула ногой кровать.

– Вы слышите? Я с камнем, что ли, разговариваю? Вы, может, собираетесь дурить меня до конца?

Меня начала бить дрожь, я не мог пошевелиться, шевелилось все. Она подошла совсем близко и проговорила низким торопливым голосом:

– Но я-то вас вижу. Вы не просто то, о чем грезят, я вас узнала. Теперь я могу сказать: он явился, он жил подле меня, он здесь, что за безумие, он здесь. – Она посмотрела на мешок. – Я обязана это сделать, – тихо произнесла она. – Я не могу оставить вас в живых.

Я чувствовал, что от дрожи у меня может перехватить дыхание, что-то безумное пронизало мое тело. Мне нужно заговорить, подумал я.

– Живым, вы были живым только для меня – и ни для кого более, ни для кого на свете, ни для кого. За это же можно и умереть?

Я готовился заговорить, нужно было обуздать свою дрожь, но она охватила меня всего, целиком, и когда я открывал рот, оттуда вырывалась чудовищная икота.

– Ну что ж, пора. Вы жили своей жизнью только для меня, так не мне ли вас ее и лишить.

Я чувствовал, что эта икота идет из самых глубин, она потрясала меня, переворачивала, душила.

– Никто не знает, кто вы такой, но я, раз уж знаю, с вами покончу.

Я испустил крик, но это не было, как я ожидал, слово: всего-то хриплое, низкое рычание, от которого она содрогнулась и замерла в неподвижности, через которое тем не менее, похоже, в конечном счете что-то восприняла, ибо ее глаза, кажется, вопрошали, ждали, колебались, снова ждали, но я дрожал все сильнее, и, пока она не говорила, у меня больше не было надежды с ней заговорить. И вот она встала на колени, вытащила револьвер. Я не сводил глаз с канавки на полу, до которой добрался дневной свет. Она в свою очередь вглядывалась в свое оружие, и я знал, что, пока она не поднимет глаза, у меня еще есть немного времени. Я перестал дышать. Я опустил глаза, я ничего не слышал. Медленно, медленно поднялось оружие. Она посмотрела на меня и улыбнулась. «Ну вот, – сказала она, – прощайте». И я, я тоже попытался улыбнуться. Но внезапно ее лицо застыло, а рука с таким неистовством дернула за курок, что я отлетел к стене с криком:

– Теперь, теперь-то я заговорю.

Мишель Фуко о «Всевышнем»

(из статьи «Мысль извне», 1966)

<…> Можно ли познать закон и действительно его ощутить, можно ли принудить его к зримости – заставить открыто вершить свои полномочия, говорить – иначе, нежели его спровоцировав, приперев к стене, со всей решимостью направляясь все дальше к внеположному, куда он все более отступает? Можно ли увидеть его невидимость иначе, чем как вывернутое наизнанку наказание, то есть, в конечном счете, тот же закон – преодоленный, раздраженный, вышедший из себя? Но если бы наказание могло быть вызвано простым произволом нарушителей закона, то закон был бы в их распоряжении: они могли бы по своей воле затрагивать его и выставлять въяве; они были бы хозяевами его тени и света. Вот почему преступление, пытаясь привлечь к себе закон, вполне может пойти на преодоление запрета; на деле оно само всегда поддается влечению по существу отступающего закона; оно упрямо продвигается в отверстость некоей невидимости, над которой никогда не одерживает верх; охваченное безумием, стремится выставить закон въяве, дабы суметь его почтить и ослепить его же светлым ликом; оно только и делает, что укрепляет закон в его слабости – в той ночной легкости, что составляет его непобедимую, его неосязаемую субстанцию. Закон – та тень, к которой с необходимостью приближается каждый поступок, – и в равной степени сам он – тень приближающегося поступка. <…> Анри Зорге[2] – чиновник: он служит в мэрии, в отделе записи актов гражданского состояния; он всего-навсего шестеренка, само собой ничтожная, в этой странной организации, которая претворяет индивидуальные жизни в социальный институт; он представляет собой первичную форму закона, поскольку архивирует каждое рождение. Но вот он отказывается от своей работы (впрочем, отказ ли это? Он находится в отпуске, который продлевает – без разрешения, конечно, но с молчаливого согласия администрации, потворствующей ему в сей принципиальной праздности); этой как бы отставки достаточно – причина она? или следствие? – чтобы жизнь всех и каждого пришла в расстройство, а смерть установила уже не классифицирующий мир гражданского состояния, а беспорядочный, заразный, анонимный мир эпидемии; это не настоящая смерть с кончиной и констатацией, а хаотичная покойницкая, где непонятно, кто больной, а кто врач, кто охранник и кто жертва, тюрьма это или больница, охраняемая зона или цитадель зла.

Примечания

1

Исключение по головам (лат.).

2

Нем. Sorge – забота.

Content

Морис Бланшо
Всевышний

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Мишель Фуко о «Всевышнем» (из статьи «Мысль извне», 1966)

Примечания