Иван Никитчук

Капкан для Александра Сергеевича Пушкина

© Никитчук И. И., 2018

© ООО «ТД Алгоритм», 2018

* * *

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгуз, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокой век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно,

И не оспоривай глупца.

А. С. Пушкин

Предисловие

Когда-то Руссо написал замечательные слова:

«Прекрасное существует, но его нет, ибо оно является нам единственно для того, чтобы исчезнуть, чтобы нам сказаться, чтобы нам оживить, обновить душу…

Величественное зрелище природы, еще более величественное зрелище души человеческой, поэзия, счастье, несчастие дают нам сии высокие ощущения прекрасного – и весьма понятно, почему почти всегда соединяется с ними грусть… но грусть, не приводящая в уныние, а животворная, сладкая; какое-то смутное стремление… Это происходит от его скоротечности, от его невыразимости, от его непостижимости… В эти минуты живого чувства стремишься не к тому, чем оно произведено и что перед тобою – но к чему-то лучшему, тайному, далекому, что с ним соединяется и что для тебя где-то существует. И это стремление есть одно из невыразимых доказательств бессмертия души: иначе от чего бы в минуту наслаждения не имеет полноты и ясности наслаждения? Нет, эта грусть убедительно говорит нам, что прекрасное здесь не дома, что оно только мимо пролетающий благовеститель лучшего… она есть восхитительная тоска по отчизне, она действует на душу не настоящим, а темным в одно мгновение соединенным воспоминанием всеюго прекрасного в прошедшем и тайным ожиданием чего-то в будущем».

Приведенные слова можно считать ключом к пониманию Пушкина.

И в самом деле, явление миру Пушкина – событие уникальное, удивительное, величины галактической. Не было в русском мире до него и после него, оставившего после себя такое бесценное богатство, начиная с самого русского языка, которому он придал и ныне существующую удивительную музыку его звучания. Что касается самого творчества Пушкина, то его глубину и какой-то сакральный смысл, несмотря на многолетнее в него погружение лучших литературных умов (Белинский, Гоголь, Герцен, Л. Толстой, Достоевский и др.), так и остается до конца не познанным, непостижимой загадкой.

Вся сущность Пушкина, его души и натуры отражены в его завораживающей поэзии. В своем творчестве он не принадлежал к какой-либо конкретной философии или ученью. Как художник в сфере поэтического миросозерцания он был гражданином вселенной. Историю, как и природу, он рассматривал исключительно как мотивы для своих поэтических вдохновений, как материалы для своих творческих концепций…

Лирические произведения Пушкина в особенности подтверждают эту мысль о его личности. Чувство, лежащее в их основании, всегда тихо и кротко, человечно и гуманно!.. Он ничего не отрицает, ничего не проклинает, на все смотрит с любовью и благословением. Самая грусть его, несмотря на ее глубину, как-то необыкновенно светла и прозрачна; она умиряет муки души и целит раны сердца. Общий колорит поэзии Пушкина и в особенности лирической – внутренняя красота человека и лелеющая душу гуманность. В этом отношении, читая его творения, можно превосходным образом воспитать в себе человека, и такое чтение особенно полезно для молодых людей обоего пола. Ни один из русских поэтов не может быть столько, как Пушкин, воспитателем юношества, образователем юного чувства.

«Пушкин, как художник, – писал Александр Николаевич Пыпин, – был носителем идеи о достоинстве человеческой личности, проникнут был стремлением к правде, глубоким гуманным чувством, убеждением в необходимости просвещения и в свободном действии человеческой мысли; наконец, он проникнут был горячей любовью к своему народу, к его славе и величию. Он стремился служить просвещению, добру и правде. Поэтому общественное значение его поэзии весьма велико: как прелесть стихов, то есть художественная сторона его произведений, впервые приобщала массу общества к наслаждению чистой поэзией и уже тем оказывала великую услугу внутреннему развитию общества, так и его высокие нравственные идеи, идеи чистой человечности, благотворно влияли на воспитание общества».

Пушкин деятельно служил общественному прогрессу. Несмотря на все сложности и противоречия своего времени, итог его творчества в этом смысле, безусловно, положительный и огромен, особенно в смысле соответствия основным задачам культуры, так как его поэзия, его творчество своей формой и содержанием воспитывает в душах людей чувство любви, милосердия, чуткости к красоте и добру.

Человечество только пытается строить на земле величественный храм разумного и любовного общежития, а Пушкин был уже и остается одним из полезнейших участников этой созидательной работы. Он не только видел этот иной мир, но и сознавал, что видит его.

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Пушкин как личность не был понят ни в его эпоху, ни позже, и менее всего понят сегодня, воспринимают его иногда вульгарно, чаще как икону. Но Пушкин – явление Космоса в поэзии, как человек он был вполне земной, которому ничто человеческое не чуждо. Он любил земную жизнь и радовался ее красоте, видел и ее мерзости. От природы был человеком вполне здоровым, с огромным запасом энергии и жизненных сил.

Пушкин был невероятно переменчивым в настроении человеком. Резкие переходы от глубочайшего уныния, депрессии к пламенеющей страсти и окрыленной одухотворенности были свойственны ему как в любви, так и в работе, в дружбе, в общении с людьми.

Второй страстью Пушкина, после поэзии, были женщины. Связи он заводил очень быстро, длились они обычно недолго – вплоть до очередной встречи с хорошенькой дамой. В них он ценил ум и красоту. Причем неоднократно Пушкин был готов жениться уже после второго-третьего свидания.

Очень страстный в любви, эмоционально легковозбудимый, страдающий из-за внешней непривлекательности, Пушкин был страшный ревнивец. Причем болезненное чувство в нем вызывала не только чисто теоретическая возможность физической измены любимой женщины, но и ее возможные мысли о других мужчинах.

Страстно любил играть в карты и много проигрывал. Любил и вино.

В то же время Пушкин был беспечен, прост, простодушен, что, правда, ему не всегда нравилось. Но, встрепенувшись, как орел, обнаруживал ум, к удивлению его друзей. И также, проявляя беспечность, он был как бы податлив, уступчив (особенно по отношению к жене, что весьма усложняло его жизнь), но едва его честь задета, перед всякой опасностью, он становился спокоен и тверд, как перед поединком на смертельной дуэли. И ценил в людях и в себе пуще всего мужество и отвагу.

Преждевременная его гибель была обусловлена не только отдельными чертами его характера, но прежде всего тем, что он был чужд той среде, в которой ему пришлось жить, чужд самому времени своего рождения. Преждевременная его гибель была неизбежна…

Смерть Пушкина вызвала боль у огромного числа людей. Она и сегодня сжимает сердце каждого, кто считает себя русским по духу. И сегодня мы соглашаемся с горестными словами, написанными поэтом В. Ф. Одоевским:

«Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой мысли нельзя привыкнуть!..»

Январь 1836 года. Отгремели новогодние праздники с их балами и маскарадами. Пушкины вернулись с очередного бала под утро, но Александр Сергеевич проснулся по привычке рано. Он посмотрел на спящую Наталью Николаевну, которая во сне чему-то улыбалась, тихонько поднялся, чтоб ее не разбудить, надел халат и вышел в свой кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.

Войдя в кабинет, он сел в свое любимое кресло, посмотрел на ворох ожидающих его бумаг. Среди бумаг было много начатого, но руки в последнее время до них не доходили. Дотрагиваться или читать их не стал. Он откинулся в кресле, закрыл глаза и погрузился в воспоминания…

Прошло почти пять лет, как он женат. У него свой дом, любимая жена, дети… Все то, чего он так желал в последние годы своей бурной молодости.

Был ли он счастлив в эти последние годы? Конечно! И прежде всего своей любовью к первой красавице, к своей Натали – «чистейшей прелести чистейший образец». Своей красотой она усладила сердце и страсти поэта, вдохновила высочайший взлет его гения…

Ему почему-то вспомнились годы южной ссылки в Кишиневе и Одессе… Как это было давно, а кажется, что вчера…

Глава 1. 1824 год

В возрасте 21 года, по высочайшему повелению царя Александра I, его, чиновника 10-го класса Коллегии иностранных дел, за возмутительные стихи отправили в ссылку из Петербурга на юг России, сначала в Кишинев к старому генералу Инзову под надзор, а затем в Одессу под неусыпное наблюдение губернатора Воронцова. С тех пор он, как клещами, захвачен надзором и преследованием власти.

Из Одессы его вернули в родовое Михайловское. Ему двадцать пять лет, но слава уже подняла его на свои крылья. Его творчество знакомо всей России. И не только. О нем пишут газеты и журналы далеко за пределами страны. Его стихи переписываются и расходятся по всей грамотной России. Его язвительных эпиграмм боялись, как огня. Стихи и поэма «Бахчисарайский фонтан» переведены на немецкий, английский, французский, финский и польский языки. Его имя заносится в энциклопедические словари! В печати появляются лестные отзывы о поэмах «Кавказский пленник», «Братья-разбойники» и «Руслан и Людмила», по мотивам которой создается балет. Его тетради заполняются новыми главами романа в стихах «Евгений Онегин», «Цыганы» и трагедии «Борис Годунов»…

Он весь еще под чарами любовной страсти к прекрасным женщинам – ослепительной красоты Амалии Ризнич и графине Елизавете Воронцовой.

Амалия – жена крупного коммерсанта Ивана Ризнич. Она была высокая ростом, стройная и необыкновенно красивая. Александр Сергеевич быстро поддался ее чарам и сумел заслужить благосклонность красавицы. Эта женщина смогла пробудить в душе поэта настоящую бурю эмоций. Последовали свидания, полные признаний в любви, страсти и ревности. Весь жар чувств переливался в стихи.

Простишь ли мне ревнивые мечты,

Моей любви безумное волненье?

Ты мне верна: зачем же любишь ты

Всегда пугать мое воображенье?

Окружена поклонников толпой,

Зачем для всех казаться хочешь милой,

И всех дарит надеждою пустой

Твой чудный взор, то нежный, то унылый?

Мной овладев, мне разум омрачив,

Уверена в любви моей несчастной,

Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,

Беседы чужд, один и молчалив,

Терзаюсь я досадой одинокой…

Тебе смешны мучения мои;

Но я любим, тебя я понимаю.

Мой милый друг, не мучь меня, молю:

Не знаешь ты, как сильно я люблю,

Не знаешь ты, как тяжко я страдаю.

Их связь длилась лето и зиму и порвалась только с отъездом Амалии в Италию. Бедняжка Амалия вскоре там заболела и скончалась. Душа поэта отозвалась на смерть любимой женщины элегией.

Под небом голубым страны своей родной

Она томилась, увядала…

Увяла наконец, и верно надо мной

Младая тень уже летала;

Но недоступная черта меж нами есть.

Напрасно чувство возбуждал я:

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,

И равнодушно ей внимал я.

Так вот кого любил я пламенной душой

С таким тяжелым напряженьем,

С такою нежною, томительной тоской,

С таким безумством и мученьем!

Где муки, где любовь? Увы! в душе моей

Для бедной, легковерной тени,

Для сладкой памяти невозвратимых дней

Не нахожу ни слез, ни пени.

Эта женщина оставила в сердце поэта неизгладимый след. Вот и сегодня, вспоминая пережитое, она стоит перед его глазами восхитительно красивая, с черной косой и очаровательной улыбкой. Совсем недавно он посвятил ей еще одно стихотворение.

В последний раз твой образ милый

Дерзаю мысленно ласкать,

Будить мечту сердечной силой

И с негой робкой и унылой

Твою любовь воспоминать.

Бегут, меняясь, наши лета,

Меняя всё, меняя нас,

Уж ты для своего поэта

Могильным сумраком одета,

И для тебя твой друг угас.

Прими же, дальная подруга,

Прощанье сердца моего,

Как овдовевшая супруга,

Как друг, обнявший молча друга

Пред заточением его.

После отъезда Ризнич он пережил еще один роман. Сердце завоевала жена его непосредственного начальника, графиня Елизавета Воронцова. Дочь польского магната, Елизавета Ксаверьевна, как истая полячка, с врожденным легкомыслием и кокетством, желала нравиться. Она не блистала красотой, но душа и наружность ее были молоды. Нежный взгляд ее глаз, улыбка, казалось, так и призывали к поцелуям. И возвышенная душа поэта откликнулась на этот призыв. Сближению способствовало и то, что граф не утруждал себя хранить супружескую верность… Графиня не оставалась в долгу и тоже могла себя считать до известной степени свободной.

Снова последовали тайные свидания, снова признания в любви, и снова стихи.

Когда, любовию и негой упоенный,

Безмолвно пред тобой коленопреклоненный,

Я на тебя глядел и думал: ты моя, —

Ты знаешь, милая, желал ли славы я;

Ты знаешь: удален от ветреного света,

Скучая суетным прозванием поэта,

Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал

Жужжанью дальному упреков и похвал.

Могли ль меня молвы тревожить приговоры,

Когда, склонив ко мне томительные взоры

И руку на главу мне тихо наложив,

Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив?

Другую, как меня, скажи, любить не будешь?

Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь?

А я стесненное молчание хранил,

Я наслаждением весь полон был, я мнил,

Что нет грядущего, что грозный день разлуки

Не придет никогда…

Столкновения с Воронцовым были неизбежными. Граф решил избавиться от неугодного Пушкина, отправив в Петербург донос на поэта в адрес К. В. Нессельроде, министра иностранных дел, в чьем ведомстве числился Пушкин, составленный в издевательском тоне. «Никоим образом, – писал он, – я не приношу жалоб на Пушкина; справедливость даже требует сказать, что он кажется гораздо сдержаннее и умереннее, чем был прежде». Однако «собственный интерес молодого человека, не лишенного дарований, недостатки которого происходят, по моему мнению, скорее от головы, чем от сердца, заставляет меня желать, чтобы он не оставался в Одессе». Поклонники «кружат ему голову и поддерживают в нем убеждение, что он замечательный писатель, между тем как он только слабый подражатель малопочтенного образца (лорд Байрон), да кроме того, только работой и усидчивым изучением истинно великих классических поэтов он мог бы оправдать те счастливые задатки, в которых ему нельзя отказать». А поэтому удалить его из Одессы – «значит оказать ему истинную услугу». «Если бы он был перемещен в какую-нибудь другую губернию, он нашел бы для себя среду менее опасную и больше досуга для занятий».

Совершилась подлость, вследствие которой поэт был выслан в село Михайловское Псковской губернии под полицейский надзор. Пушкина освободили от государственной службы, оставив его фактически без средств к существованию.

Влюбленным пришлось разлучиться. Внешние обстоятельства оказались сильнее чувств.

Все кончено: меж нами связи нет.

В последний раз, обняв твои колени,

Произносил я горестные пени.

Все кончено – я слышу твой ответ.

Обманывать себя не стану вновь,

Тебя тоской преследовать не буду,

Прошедшее, быть может, позабуду —

Не для меня сотворена любовь.

Ты молода: душа твоя прекрасна,

И многими любима будешь ты.

9 августа 1824 года Пушкин приехал в Михайловское – родовое поместье Ганнибалов, дарованное прадеду Пушкина – Абраму Михайловичу Ганнибалу (арапу Петра Великого) императрицей Елизаветой Петровной в 1742 году. После его смерти в 1781 г. Михайловское перешло к Осипу Абрамовичу Ганнибалу, деду поэта. В 1806 году оно перешло к Марии Алексеевне Ганнибал – бабушке Пушкина. С 1816 года Михайловским владела мать поэта – Надежда Осиповна Пушкина. В дарственной грамоте императрицы было сказано:

«…Вятская, Болгорская и иных Государыня и Великая княгиня Нова города, Земли Рязанская, Ростовская, Ярославская, Белоозерская, Удорская, Обдорская, Вондийская и всея северныя страны Повелительница и Государыня, земли Карналинских и грузинских Царей и кабардинския земли и торских Князей и иных наследная Государыня я Обладательница, объявляем чрез сие, что МЫ, НАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО, по имянному НАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Указу заподписываем собственныя НАШЕЯ руки Генваря 12 дня минувшаго 1742 года НАШЕМУ Генералу Маэору и Ревельскому обер Каменданту Абраму Ганибалу с разсуждений блаженныя и вечныя славы достойныя памяти и родителе НАШИМ ГОСУДАРЯМ их ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВАМ НАМ оказанных верных его заслуг всемилостивейше пожаловали Сыпносском уезде пригорода Вороноча Михайловскую Губу, которая после кончины блаженной памяти Цесаревны ЕКАТЕРИНЫ ИВАНОВНЫ приписана к НАШЕМУ ДВОРЦУ, а со оной поведомости из НАШЕЙ дворцовой канторы исказано попереписи генералитетской пятьсот шестдесят душ со всеми к ней принадлежащими Землями в вечное владение, а понеже упомянутый наш Генерал маэор и обер Камендант Ганибал всеподданнейше НАС просил, дабы МЫ НАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ему на показанную Михайловскую Губу со всеми к ней принадлежащими для вечнаго и потомственнаго владения всемилостивейше грамоту пожаловать соизволили. Того ради МЫ НАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО из особливой НАШЕЙ ИМПЕРАТОРСКОЙ милости сей НАШЕЙ жалованной грамоты за ним Генералом Маэором и обер Камендантом Ганибалом и потомками его оную Михайловскую Губу со всеми к ней принадлежащими землями всемилостивейше утверждаем и оную ему и потомкам его продать, заложить…»

Ранее Пушкин посещал родовое имение дважды: в июне 1817 года после окончания Царскосельского лицея, затем в 1819 году. И вот он снова в милом сердцу воспоминаниями юности Михайловском. Здесь он застал всю семью – отца, мать, сестру Ольгу и младшего брата, Льва Сергеевича. Брат и сестра повисли на шее у Александра. Как же они давно не виделись!

Родители, которые проводили лето в Михайловском, не очень обрадовались появлению опального сына. Только мама, Надежда Осиповна, всплакнула, прижавшись к нему.

– Саша, как я рада тебя видеть, сынок, – прошептала она еле слышно. – Как ты повзрослел…

Искренне обрадовалась его приезду любимая няня, Арина Родионовна. Она не сдержала слез, крепко обняв Пушкина.

– Ах, барин, Александр Сергеевич, – говорила она сквозь слезы, – я уже и не надеялась вас увидеть. Думала, умру и не увижу вас, не поглажу вашу кудрявую головушку, не прижму ее к своей груди… Как я рада! Вот и славно, вот и слава богу!..

Няня ни на шаг не отходила от него, заглядывая в его глаза, пытаясь угадать его желание, чтобы чем-нибудь угостить любимого Сашку.

– Ну, что ты, няня, – притворно отбивался от нее Пушкин, – я теперь здесь надолго. Наглядишься еще на меня. Царь меня не очень жалует… Но и я за тобой соскучился, за твоими сказками да поговорками.

– Чем же ты так прогневил царя-батюшку нашего, Александр Сергеевич?

– Дорогая моя мамочка, Родионовна, да кто их, царей, знает. Не будем их вспоминать худым словом, а хорошим тем более. Дай лучше мне молочка испить. Соскучился я по всему деревенскому… Ох, и заживем мы с тобой здесь, Родионовна, на славу, в трудах праведных!..

Пушкин занял одну комнату возле крыльца, с окном во двор. Против его двери – дверь в комнату няни, так что няня в любое время могла без труда занести своему Сашке молочка свежего или творожку, до которых он был очень охоч. Здесь у него и кабинет, и спальня, и столовая, и гостиная.

Комната поэта обставлена была скромно: деревянная кровать, одна ножка которой заменена березовым поленом, простой письменный стол с чернильницей, диван и шкаф с книгами. С первых же дней комната наполнилась исписанными листами, всюду валялись обкусанные кусочки перьев…

Своего буйного сына мнительный, бесхарактерный Сергей Львович не очень любил. Буквально через несколько дней между ними начались дикие сцены, особенно после того, как стало известно, что отец согласился быть надзирателем за сыном.

– Мало того, что царь за мной следит тысячами глаз своих слуг, так еще и родной отец дал согласие доносить на меня… Как вы могли, потомственный дворянин, превратиться в филера, – с негодованием выговаривал он Сергею Львовичу. – У вас нет ни чести, ни совести…

– Бунтовщик, безбожник, либералист, революционер, якобинец, вольнодумец!.. – яростно возражал ему отец. – Видит бог, я желаю тебе добра и только поэтому дал согласие, чтобы твое сумасбродство не довело тебя до Сибири… Я не мог отказать губернатору Адераксу в его просьбе быть ответственным за твою благонадежность, оградить тебя от преступных шагов противу правительства…

– Я не мальчик, и в няньках не нуждаюсь, – яростно возражал ему Пушкин…

Очень скоро ежедневные ссоры осточертели Пушкину. Африканская кровь его деда, «арапа» Ганнибала, взыграла в нем, и он написал псковскому губернатору, В. А. Адеркасу, письмо: «Государь Император соизволил меня послать в поместье моих родителей, думая тем облегчить их горесть и участь сына. Но важные обвинения правительства сильно подействовали на сердце моего отца и раздражили мнительность, простительную старости и нежной любви его к прочим детям. Решаюсь для его спокойствия и своего собственного просить Его Императорское Величество да соизволить меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства Вашего Превосходительства».

Наконец, через три месяца отцу тоже надоела эта бурная жизнь, и он, отказавшись от политического надзора за сыном, со всей семьей уехал в Петербург, оставив этого «сына-выродка» томиться в деревенской глуши…

Первые месяцы своего пребывания в Михайловском Пушкин продолжал жить мыслью об Одессе. Сердечные раны были еще слишком свежи. Он жаловался няне:

– Все, что напоминает море, печалит меня. Шум воды причиняет мне буквально боль. Прекрасное небо заставило бы меня плакать от бешенства. Но слава богу, что небо наше серое, а луна похожа на репу… Мама моя, Родионовна, ты единственная моя отрада в этом заброшенном уголке. Я оживаю, слушая твои патриархальные беседы и сказки…

– Ну, что вы, Александр Сергеевич, – отвечала Арина Родионовна, – бог с вами. Не убивайтесь так, все наладится. Посмотри, у нас своих-то девок полон двор, да вон соседки наши из Тригорского – барышни-красавицы. Выбирай любую…

Пушкин не сразу смог забыть Воронцову. На берегах Сороти, что плавно несла свои воды вблизи барского дома, его преследовали воспоминания о любви, проникшей в его сердце на солнечном берегу Черного моря. Он не мог не написать ей. И она ответила письмом, наполненным любовью и благодарностью, но попросила уничтожить его ради ее спокойствия.

Прощай, письмо любви! прощай: она велела.

Как долго медлил я! как долго не хотела

Рука предать огню все радости мои!..

Но полно, час настал. Гори, письмо любви.

Готов я; ничему душа моя не внемлет.

Уж пламя жадное листы твои приемлет…

Минуту!.. вспыхнули! пылают – легкий дым

Виясь, теряется с молением моим.

Уж перстня верного утратя впечатленье,

Растопленный сургуч кипит… О провиденье!

Свершилось! Темные свернулися листы;

На легком пепле их заветные черты

Белеют… Грудь моя стеснилась. Пепел милый,

Отрада бедная в судьбе моей унылой,

Останься век со мной на горестной груди…

Оторванный от общества, загнанный в глухую деревню, поэт весь отдался творчеству. Он много гулял в парке, полной грудью дышал чистым деревенским воздухом, наполненным запахами цветов, скошенного сена, меда и бог знает еще чего. Иногда уходил на берег Сороти, задумчиво смотрел на ее прозрачные струи. Не отказывал себе в удовольствии искупаться, погружая себя в наполняющую силой прохладу реки.

Днем он почти не бывал дома. А если оставался, то не выходил из комнаты, посвящая время чтению. По ночам он очень часто просыпался, садился за стол и писал. В такое время писалось особенно вдохновенно.

Вечерами он часто засиживался с Ариной Родионовной. Пушкин был очень привязан к своей няне, ухаживал за ней, когда ей нездоровилось. Она рассказывала ему сказки, напевала старинные мелодии и песни. Он тонул в красоте ее настоящего русского народного языка, впитывая в себе его прелесть и музыку. С ее слов он записал несколько десятков народных песен: «Береза белая», «Между гор по каменью», «Мимо дворика батюшкиного», «Уже вечер на дворе»… Записывал он и сказки няни: «Некоторый царь задумал жениться», «Некоторый царь ехал на войну», «Поп поехал искать работника», «Царь Кащей бессмертный»… И вообще, он ладил со своими дворовыми, особенно близки были ему кучер Петр и садовник Архип.

На свои прогулки брал с собой тяжелую железную палку, бросал ее кверху и ловил потом ее на лету или бросал вперед. Дойдя до нее, он ее поднимал и снова бросал вперед…

Пушкин был неприхотлив к одежде. Обычный его костюм состоял из красной рубашки, подпоясанной кушаком, широких штанов и белой шляпы…

Жил отшельником, никого не посещал и никого из соседей не принимал. Однако вскоре сделал исключение для обитателей соседнего имения Тригорское, которое располагалась в трех верстах от Михайловского. Вскоре он стал частым, почти ежедневным гостем тригорских соседей.

Его влекло сюда настоящее женское царство, к которому он всегда был неравнодушен. Молодая энергия страстного сердца поэта требовала выхода в новых чувствах и увлечениях. Мужчин представлял только сын хозяйки – дерптский студент Алексей Вульф, который появлялся в Тригорском лишь во время каникул. Пушкина же привлекали барышни, которых здесь было сколько угодно.

Во-первых, владелица поместья, дважды овдовевшая Прасковья Осипова, по первому мужу Вульф, две ее дочери – Анна и Евпраксия Вульф, падчерица ее Александра Ивановна Осипова и ее племянницы – Анна Вульф и Анна Керн.

Веселый характер Пушкина, его заразительный смех, остроты и каламбуры стали повседневной частью жизни соседей. Им льстило близкое знакомство со знаменитым поэтом. Вскоре с живописного холма, на котором расположено Тригорское, ежедневно глаза его обитателей жадно смотрели на дорогу в Михайловское, а сердца бились трепетно, когда по этой дороге вдоль извивистых берегов Сороти показывался их михайловский сосед с толстой палкой в руке и в шляпе с большими полями. Трудно ли представить атмосферу веселья деревянного барского дома хозяйки Тригорского, наполненного всей этой молодежью? Поднимался невероятный шум, смех, шутки, зарождались интриги, кипели страсти молодости…

Пушкин перенесся в привычную помещичью жизнь, в дворянский сельский быт, которого так не хватало ему в грязном Кишиневе и пыльной Одессе. Здесь, в Тригорском, он чувствовал себя центром притяжения. Вся жизнь вращалась вокруг него. Он наслаждался и потешался ею. Тригорские девицы кокетничали с ним и даже серьезно влюблялись. Да и он сам со своим любвеобильным сердцем влюблялся в каждую из них, включая и хозяйку имения Прасковью Александровну. Хотя она была старше Пушкина лет на 13–15, но выглядела довольно молодо и привлекательно. Пушкин сумел буквально околдовать ее. Разве могла она устоять против его очарования и отказать в близости? Для молодежи это не стало секретом, и они ревновали Пушкина к ней.

Из молодежи первой выделил Пушкин Евпраксию Вульф. Веселая и красивая, она в жизни ничего не искала, кроме удовольствий. К комплиментам Пушкина и его ухаживанию относилась с равнодушием. Казалось, она ждала чего-то большего от судьбы. Многие, наблюдая ее, называли это кокетством. Вместе с тем она всегда была в центре общества, собиравшегося в Тригорском, веселила его музыкой. Кроме того, она мастерски варила жженку, часто выступала заводилой всяких удовольствий… Соседи начали даже поговаривать о скорой женитьбе Пушкина на Зизи (так все домашние называли Евпраксию). Но Пушкин еще и не помышлял о браке. Его внимание к младшей из барышень Вульф было совершенно невинным, безобидной шалостью… Все это было всего лишь игрой и закончилось ничем, кроме дружеских отношений на долгие годы.

Зизи, кристалл души моей,

Предмет стихов моих невинных,

Любви приманчивый фиал

Ты, от кого я пьян бывал…

Анне Николаевне, старшей дочери Осиповой, шел двадцать пятый год, когда она впервые встретилась с Пушкиным. По тому времени она была уже почти старая дева. Назвать красивой ее нельзя было: слезлива, сентиментальна, но обладала недюжинным умом. В душе ее хранился неистощимый запас нежности, преданности и желания любить. Само собой разумеется, что она со временем серьезно увлеклась Пушкиным. Если принять во внимание характер Пушкина, способного легко вскружить и более спокойную голову, то можно лишь удивляться, что это случилось не сразу. Состоявшееся объяснение не зажгло в душе поэта ответного чувства, и проявление влюбленности Аннет часто его тяготило. Результат этого объяснения отразился в не совсем скромном стихотворении:

Увы! напрасно деве гордой

Я предлагал свою любовь!

Ни наша жизнь, ни наша кровь

Ее души не тронет твердой.

Слезами только буду сыт,

Хоть сердце мне печаль расколет.

Она на щепочку нассыт,

Но и понюхать не позволит.

Вообще говоря, Пушкин был не особенно высокого мнения о псковских барышнях и дамах:

Но ты, губерния Псковская, —

Теплица юных дней моих,

Что может быть, страна пустая,

Несносней барышень твоих?

Меж ними нет, замечу кстати,

Ни тонкой вежливости знати,

Ни милой ветрености шлюх,

Но, уважая русский дух,

Простил бы им их сплетни, чванство,

Фамильных шуток остроту,

Пороки зуб, нечистоту,

И неопрятность, и жеманство —

Но как простить им модный бред

И неуклюжий этикет.

Тем не менее, в конце концов, он все простил и со всем примирился. Впрочем, в действительности владелицы Три-горского были очень милы. Вряд ли бы он стал проводить с ними много времени, несмотря на всю скуку заточения, если бы это было не так.

Настоящей страстью влюбленности Пушкин загорелся к падчерице Прасковьи Александровны – Александре Осиповой, или Алине, как все ее называли в семье. Это была обаятельная, но строгая девушка.

– Алина – это женщина! – говорил он с восторгом. – Не говори Алина, а говори малина…

Но строгая девушка, видя, что Пушкин готов увязаться за всякой юбкой, умело держала его в некотором отдалении. Да и слухи о его связи с дворовой девкой Ольгой донеслись до нее… Он так и не осмелился признаться ей в любви, и даже до конца жизни не сумел отдать посвященное ей стихотворение:

Я вас люблю, – хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей:

Без вас мне скучно, – я зеваю;

При вас мне грустно, – я терплю;

И, мочи нет, сказать желаю,

Мой ангел, как я вас люблю!..

Алина! сжальтесь надо мною.

Не смею требовать любви.

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Все может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

Но не только соседки занимали Пушкина. Он ведет интенсивную переписку с друзьями, младшим братом Львом и сестрой, жадно поглощая новости двух столиц, по-прежнему много работает, появляются новые стихи, продолжает роман в стихах «Евгений Онегин». Начал работу над балладой «Жених». Внимательно знакомится с трудом И. И. Голикова «Деяния Петра Великого». В Москве и Петербурге издаются «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», стихи, что поддерживает его, лишенного жалованья, материально. Творчество порой полностью захватывает, отвлекая от грустных мыслей, скуки и хандры, замысла тайно бежать за границу.

В трудах и развлечениях минула осень, наступила зима с ее вьюгами, заносами и морозами. В зимние дни Пушкин чаще оставался дома, много читал, с удовольствием беседовал с няней, которая продолжала радовать его волшебными сказками. По ночам, прислушиваясь к разбушевавшейся за окном природе, из-под пера рождались стихи:

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя,

То по кровле обветшалой

Вдруг соломой зашумит,

То, как путник запоздалый,

К нам в окошко застучит.

Наша ветхая лачужка

И печальна и темна.

Что же ты, моя старушка,

Приумолкла у окна?..

Легкая метелица метет, порошит по широкому двору, насыпая у крыльца снежный гребень пушистой волны. Ничто не нарушает тишину в комнате. От печи тянет теплом. Ее мерцающий огонь освещает всю комнату. Тикают со спокойной уверенностью часы. Серый кот на лежанке, повернувшись усами к огню, жмурится и мурлычет от тепла.

Со своим вязанием, склонившись, сидит Родионовна. Про себя она поет жалобную свадебную песню. За окном плачет метелица, бросая временами в него горсти снега, поддерживая невеселую песню няни. Пушкин сидит в кресле рядом с печкой, курит трубку, пуская кольцами дым, и думает он о чем-то своем, далеком. Он сейчас мыслями далеко, там, на море…

Почему-то вспомнилось ему крымское путешествие с семьей Раевских, как стоял он на скале, и гигантские волны с грохотом сражались с каменным берегом, желая отодвинуть его и дать простор вольному морю… Потом вдруг горы… Пятигорск, прогулки с юной Раевской, купание в горячих серных водах, кавказское солнце, вино…

– Черт возьми! – с порывом досады вскочил Пушкин и зашагал по комнате. – Вот бы сейчас снова туда, в Крым!.. Но не пустят, нет…

– Успеешь, родимый, не торопись, – утешает его няня, подкидывая дрова в печку. – Будет золотое времечко, ногу вденешь в стремечко, и поминай как звали.

Родионовна взяла кочергу, помешала в печке, села и задремала.

Пушкин зажег свечу, сел к столу, взял перо и положил его на чистый лист. В голове зародился вихрь мыслей, которые просились излиться на бумагу. Он, наполненный впечатлениями своей короткой, но бурной жизни, уже много переживший, передумавший, перечитавший, перелюбивший, взялся за работу напористо, едва успевая записывать бушующие мысли. Иногда он останавливал перо, задумывался, и рука начинала чертить на листе женские головки…

Далеко за полночь… Пора спасть…

Глава 2. 1825 год

Пушкин, проснувшись, любил подолгу оставаться в кровати, предаваясь любимому творчеству. Вот и сегодня, хотя на улице еще было темно, но Пушкин уже проснулся. Только потянулась рука к колокольчику, чтобы попросить своего лакея Якима подать чай, как ему послышался вдруг отдаленный звон колокольчика. Сердце почему-то вдруг тревожно забилось. «Фельдъегерь? – подумал он. – Может быть, до царя дошло мое прошение, и царь решил удовлетворить просьбу опального поэта?..»

Он быстро собрал бумаги в потертый портфель.

– Няня! – громко позвал он Арину Родионовну.

В ту же минуту няня показалась на пороге комнаты.

– Няня, возьми портфель и спрячь его подальше… Побыстрее! – попросил он.

Арина Родионовна, захватив портфель, скрылась в глубине дома.

Пушкин подбежал к окну. Сквозь заплетенные морозными узорами стекла ничего не видать. Дыханием и ногтями он проделал пятнышко чистого стекла и со страхом приник к нему глазом. За окном была знакомая картина: снег, далекий лес и едва заметные берега Сороти…

Звон колокольчика нарастал вместе с тревогой в груди. Поднимая снежный вихрь, во двор влетела тройка. Кто там в ней? Кажись, слава богу, не фельдъегерь. На сердце стало легче. Но кто это за человек, укутанный весь в тяжелую медвежью шубу? Он пригляделся и ахнул, полураздетым, в одной рубашке, выбежал на крыльцо. Кони, еще разгоряченные недавним бегом, пронеслись мимо крыльца.

Из покрытых инеем и снегом саней к нему поднимался… Ваня Пущин – лицейский закадычный друг, Жанно, как звали его в те годы все лицеисты.

Друзья тут же, на крыльце бросились обнимать друг друга. – Да ты совсем голый, Француз (так Пушкина прозвали лицеисты за его прекрасный французский), – говорил радостным голосом Пущин. – Давай в дом, скорее!

Пушкин от радости встречи заразительно смеялся своей белозубой улыбкой:

– Не беспокойся, не замерзну… Жанно, друг мой, как я рад тебя видеть! Если бы ты только знал, как я тебе благодарен. Все трусят навещать меня…

– Ты прав! Даже дядя твой, Василий Львович, отговаривал меня от этой поездки.

– Дядя мой всегда был осторожным. Так и проживет жизнь в страхе и послушании…

Они вошли в дом и здесь, уже в передней, еще раз крепко обнялись. Слуга Пущина, Алексей, тоже бросился обнимать Пушкина. Он любил поэта и знал много его стихов наизусть. Из девичьей показалось несколько головок, но, увидев барина полуодетым, рассмеялись и спрятались.

В дверях передней появилась Арина Родионовна, старушка с приятным, добродушным лицом. Пущин тут же бросился ее обнимать, сразу догадавшись, что это и есть та самая няня, о которой он так много слышал от Пушкина.

Посмотрев на Пушкина с укоризной, она с теплотой и лаской проговорила:

– Что же это ты, бесстыдник, в таком виде гостей встречаешь? Одень что-нибудь, как бы не заболел…

Няня никогда не переставала смотреть на Пушкина, как на того курчавого мальчугана, которого она с пеленок носила на руках, этакого увальня неподвижного. Но потом произошла удивительная метаморфоза, в нем проснулась какая-то внутренняя энергия, которая не давала ему усидеть на одном месте. «Как будто его кто подменил, – говорила няня. – Настоящий непоседа, шалунишка…»

С Пущина стащили его шубу, и Пушкин со смехом увел его в свой кабинет. Как же давно они не виделись! Глядя друг на друга влюбленными глазами, они торопились задать как можно больше вопросов…

В дверях появилась няня:

– Александр Сергеевич, приглашай гостя кофию испить. Я пирожков горячих уже наготовила. Милости просим, гостек дорогой…

– Мамочка, уже идем, – отозвался Пушкин.

В столовой было еще холодно, но уже вовсю урчала растопленная печка, выдыхая из себя приятное тепло. Пахли кофе и румяные пирожки, горкой сгрудившиеся на большом блюде.

Друзья уселись за столом друг против друга, угощаясь кофе и пирожками, жадно обмениваясь новостями…

Пушкин и Пущин были совершенно разными. Если Пущина отличало спокойствие и солидность, то Пушкин – это огонь и буря, постоянно проявляющиеся в общении. Наружности их тоже были не похожи. Пущин был коренаст, не очень высок, глаза его излучали добро… вообще, он имел солидный, степенный вид. Пушкин тоже был коренаст и не велик ростом, но его глаза были полны огня, а смуглое, горбоносое лицо озарялось белозубой улыбкой, а то и звонким хохотом. Очень часто люди, глядя на него, тоже заражались его смехом, не понимая причины…

– Вижу, тебя заинтересовали мои ногти, – вдруг рассмеялся Пушкин.

– И в самом деле… – улыбнулся добродушно Пущин. – Мне было бы лень.

– А разве тебе не кажется, что

Быть можно дельным человеком

И думать о красе ногтей?

– Честно признаюсь тебе, брат, нет времени у меня для подобных забав… – ответил Пущин, пуская ароматный дым из трубки. – Меня больше интересует, за что тебя здесь законопатили? В столицах столько об этом разговоров… Даже слух пустили, что ты застрелился…

– Как видишь, болтают, – блеснул своей улыбкой Пушкин. – Не дождутся! А официальная причина – мои письма к Вяземскому об атеизме. Но это лишь предлог. На самом деле царь меня ненавидит за эпиграммы, за близость кое с какими опальными офицерами, как, например, с Владимиром Раевским, которого мучат в Тираспольской тюрьме, пытаясь выбить у него признание о тайных обществах… Я слышу об этих обществах постоянно, но никто толком ничего сказать не может.

Несколько поколебавшись, Пущин сказал, смутившись:

– Не удивляйся… Я состою в таком обществе ради, надеюсь, служения отечеству, но…

– Можешь не продолжать, – отозвался Пушкин. – Я все понимаю… Вы совершенно правы, отказывая мне в доверии… Я не заслуживаю вашего доверия из-за своих чудачеств…

Пущину было неловко…

– А давай посмотрим твой дом, – меняя тему разговора, предложил Пущин. – Люблю вдохнуть воздух старого помещичьего гнезда.

– Пойдем, посмотрим, – согласился Пушкин. – Хотя, честно говоря, хвастаться нечем, все в запустении, валится…

И действительно, в доме чувствовался какой-то дух мертвечины. Они зашли в комнату няни, где работало несколько дворовых девушек. Пущин сразу заметил хорошенькую девушку с голубыми глазами – настоящая русская красавица, которая вся зарделась и еще ниже наклонила свою русую головку. Пущин мельком взглянул на Пушкина и заметил на его лице слегка смущенную улыбку. Ознакомившись с работами девушек, побалагурив, похвалив их прилежание, друзья вернулись в согретую гостиную.

– Француз, где это ты нашел такую прелесть, что вспыхнула маковым цветом? – спросил Пущин.

– Ты заметил? – смущенно улыбаясь, ответил Пушкин.

– Ну, как не заметить такую красавицу!!!

– Ах, брат, это моя настоящая сельская муза, Оленька. Люблю я ее, и она меня любит. В другое время женился бы на ней и зажил барином… Но чувствую, не созрел еще для семьи… Душа просит чего-то другого, сам не знаю чего… Постой, я слышал, что и ты нашел красавицу…

– А ты как об этом узнал, – улыбнулся Пущин… – Я не налюбуюсь на твою нянюшку… Какая она у тебя славная!..

– Не просто славная, а золотая, – отозвался Пушкин. – Но захотят – и продадут ее, как какую-нибудь вещь или корову… Это наш позор!..

И они стали говорить о том, что было на уме у всякого честного русского человека, – крепостном праве, о том, что все задавлено в стране царем и Аракчеевым. Потом перешли на воспоминания о лицее.

– Да… – с грустью проговорил Пушкин. – Как говорится: иных уж нет, а те – далече. Мне искренне жаль нашего товарища, бедного Корсакова, умер на чужбине. Не завидую его смерти: мне ближе родительские гробы. А что слышно о Кюхле – нелеп и кюхельбекерн? Давно не было от него весточки…

– Вильгельм, как всегда все забывает, путает… Но товарищ он замечательный, золотое сердце, – отвечал с раздумьем Пущин. – Ты ведь знаешь, наверное, что они с Одоевским решили издавать альманах «Мнемозина», но сборник идет с рук плохо… Мне недавно встретился Корнилов.

Пушкин расхохотался.

– Я до сих пор помню, как он с императрицей разговаривал!.. Марья Федоровна неожиданно подошла к нему за обедом, взяла его за плечо и на своем коверканном русском языке сказала: «Ну, что, карош суп?» А Корнилов баском ответил: «Да, мсье!..»

Оба приятеля рассмеялись.

– Золотое было время!.. – ударился в воспоминания Пушкин. – А помнишь, сколько было шума, когда я в темном коридоре, обманувшись, стал тискать фрейлину Волконскую, эту бабушку? Крепко тогда всем нам досталось… Потом, как-то несколько лет спустя, директор лицея Энгельгардт признался мне, что Александр Павлович, пожурив его, рассмеялся и сказал: «Старуха, между нами говоря, вероятно, восхищена ошибкой молодого человека…»

Время летело незаметно. Снова появилась няня.

– Время обедать, господа… – проговорила она своим ласковым голосом. – Александр Сергеевич, совсем своими разговорами гостя уморил…

– А не рано ли, матушка? – удивился Пущин.

– Мы в деревне рано обедаем, – пояснила Арина Родионовна гостю.

– Я с удовольствием подчиняюсь вашему обычаю, – улыбаясь, ответил Пущин.

Обнявшись, друзья перешли в столовую. Они уселись за стол, на котором уже стояли всякие деревенские закуски и наливки.

– Как ты смотришь, Жанно, если мы начнем с рюмки водки да закусим маринованными грибочками? – весело спросил Пушкин.

– С преогромным удовольствием. Но закусывать я буду студнем с хреном, – в тон ему ответил Пущин.

Выпив и закусив, друзья принялись за горячие щи.

Наконец, Яким подал румяного поросенка с гречневой кашей, до которой Александр Сергеевич был очень охоч. Пущин тут же мигнул своему слуге:

– А ну, братец, неси нашу!..

Вскоре Алексей вернулся с запотевшей бутылкой Клико. Пушкин был в восхищении: давно его таким не баловали. Пробка полетела в потолок, и вино заискрилось в бокалах.

– За что поднимем бокалы, Жанно?.. – сверкая глазами, спросил Пушкин. – Предлагаю выпить за лицей и за всех наших друзей, куда бы их ни забросила жизнь.

– А может, лучше за нее!.. – лукаво улыбаясь, подмигнул Пущин.

– Так их две – моя и твоя! За какую пить будем?..

– Обе красавицы, так и пить давай за обеих!

– Почему бы нам не угостить и няню? – сказал Пущин, обратив внимание на сидящую поодаль Арину Родионовну.

– Вы уж сами кушайте… Покорнейше благодарю…

– Непременно надо выпить, дорогая нянюшка! Тебе положена не только рюмка, но и медаль, за то, что для России выпестовала такого поэта! – весело сказал Пущин.

Няня не прочь была опрокинуть рюмочку, но приличия требовали отказа.

– Мамочка, ну что ты привередничаешь! – смеясь, сказал Пушкин. – Вспомни, как мы недавно с тобой кружками чокались. А здесь всего лишь рюмка!

– Бог знает, что гость подумает, – смущаясь, проговорила няня, поднимая рюмку, и, пожелав здоровья и благополучия, с поклоном выпила ее до дна.

Выпили и друзья.

Вдруг Пушкин вскочил, повалил бокалы, рассмеялся и крикнул:

– Мамочка! У меня сегодня настоящий праздник! Праздник для всех! Прикажи всем выдать наливки!..

Вскоре весь дом веселился…

Метель на дворе, кажется, стала утихать. Сгущались сумерки…

Поднимаясь из-за стола, Пущин обнял друга и с загадочностью в голосе сказал:

– У меня для тебя уйма подарков. Где будем рассматривать? Пойдем в гостиную… Алексей, тащи мой чемодан.

Пока Алексей бегал за чемоданом, Арина Родионовна успела приготовить кофе.

Пущин раскрыл свой чемодан и вручил Пушкину письма от друзей – Рылеева, Бестужева… несколько книг…

– А это особый подарок, – сказал он, вынимая пакет, завернутый в бумагу.

То была рукопись «Горе от ума» А. С. Грибоедова. Поэму печатать не разрешили, но она в списках разлетелась по всей России, а ее меткие выражения стали чуть ли не пословицами.

Пушкин смотрел на подарок завороженными глазами:

– Жанно, я готов расцеловать тебя! Ничего лучшего мне и не надобно!..

Он то рассматривал исписанные листы, то их гладил…

– Ты только послушай, Жанно, – с хохотом воскликнул Пушкин и прочитал: «Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!..» – Что за прелесть, что за чудо! Давай немедленно засядем за чтение!.. Мама, – крикнул он, иди сюда, будешь слушать!..

– Что же ты так озоруешь? Слышу все! – с притворной строгостью отозвалась Арина Родионовна. – Сейчас приду, только вязанье захвачу.

– Ждем. А тем временем я посмотрю письма. Мне страх как интересно, что написал Рылеев.

Пушкин вскрыл конверт, начал читать и не удержался, чтобы не рассмеяться:

– Ах, как он меня ругает, и все за мое чванство. Не угодно ли послушать:

«Ты мастерски оправдываешь свое чванство шестисотлетним дворянством, но несправедливо. Справедливость должна быть основанием и действий, и самых желаний наших. Преимуществ гражданских не должно существовать, да они для поэта Пушкина ни к чему и не служат ни в зале невежды, ни в зале знатного подлеца, не умеющего ценить твоего таланта… Чванство дворянством непростительно, особенно тебе. На тебя устремлены глаза России. Тебя любят, тебе верят, тебе подражают… Будь поэт и гражданин…»

Удивительно: им мало тех струн, которые у меня на лире есть, им подавай и того, чего нет… А, вот и няня!.. Садись, мама, читать будем…

Все расселись по своим местам: няня с чулком на диване, Пущин разместился в кресле, а Пушкин остался сидеть за столом и раскрыл рукопись.

– «Читай не так, как пономарь, – промолвил Пущин, – а с чувством, с толком, с расстановкой…» – процитировал он Грибоедова.

Пушкин начал читать, как всегда мастерски, когда был в ударе…

Не успел он и страницу перевернуть, как послышался за окном визг полозьев саней.

– Мама, – обратился он к няне, – подойди к окну, посмотри, кого там леший принес.

Арина Родионовна посмотрела в окно и недовольным голосом сообщила:

– Кажись, отца Иону принесло!..

Пушкин бросил рукопись на стол, быстро спрятал письма и раскрыл книги житий святых православной церкви.

– Что случилось? – с удивлением спросил Пущин.

Пушкин и ответить не успел, как в двери появился, улыбаясь и кланяясь, монах с красным, наверное, от мороза, носом. Монах перекрестился на висящую в дальнем углу икону и снова начал кланяться.

– Представляю тебе, – обратился поэт к Пущину, – настоятеля Святогорского монастыря отца Иону. А это, батюшка, мой приятель, Иван Иванович Пущин.

Монах продолжал кланяться и извиняться, что, может быть, помешал своим приходом.

– Мне люди сказали, – начал монах извиняющимся голосом, – что в Михайловское приехал господин Пущин. Так я, грешная душа, подумал, что это тот Пущин, что в Кишиневе бригадой командует… Мы давно дружны с ним… А выходит, ошибся я. Простите великодушно…

Пушкин относился к отцу двояко: с одной стороны, с монахом можно было и поговорить, и выпить он был не дурак, а с другой – это был один из соглядатаев, один из тех царских клещей, которые безжалостно вцепились в него.

Пущин никак не мог понять некоторого замешательства хозяина.

Арина Родионовна уже хлопотала насчет чая. В гостиную, помимо самовара, было подано все то, к чему отец Иона был охоч, – варенье, печенье, сухарики и, конечно, ром. Няня разлила чай.

– Садись, отец, – сказал Пушкин, приглашая монаха за стол.

– Благодарствую… Замерз, едучи к вам, погода скверная… Морозец крепчает, – проговорил монах, ощупывая глазами все, что лежало на столе, с аппетитом прихлебывая с блюдечка чай наполовину с ромом. – Надолго ли в наши края? – обратился он к Пущину.

От чая и рома у монаха глазки стали маслянистее. Пушкин снова плеснул ему в чашку рома. Отец Иона еще больше размяк.

– Арина Родионовна, ох, и мастерица ты… Люблю твое варенье… Еще одной чашечкой согрешу с вашего позволенья… А что это, Александр Сергеевич, на столе, никак ваше новое сочинение? – заметил монах, обтирая вспотевший лоб.

– Хотелось бы, чтоб мое было, да не мое. Это Грибоедов написал комедию «Горе от ума», – ответил Пушкин с явной неохотой.

– Как же, слыхал, – оживился монах. – К нашему благочинному недавно сын из Петербурга приезжал, так сказывал. Весьма-с любопытно…

– Отец Иона, вам могу предложить только церковные книги, – с усмешкой посмотрел на монаха Пушкин, – а грибоедовская комедия для вас будет скоромной…

– Ничего, ничего, бог простит, а по должности надобно познакомиться, дабы в случае мог предостеречь овец своих духовных…

– Тогда, если не будете возражать, мы продолжим чтение… – уже совсем веселым голосом сказал Пушкин. – Хотите?

– Сделайте милость!.. Буду вам премного благодарен… Мать Аринушка, налей мне, касатка, еще чашечку чая, а я тебя молитвой отблагодарю.

– Да что вы, батюшка, – более приветливым голосом откликнулась няня, – давайте вашу чашку.

Пушкин продолжил чтение, которое все более захватывало его. Жестикулируя руками, он листал за листом лист.

– «…Когда постранствуешь, воротишься назад, и дым отечества нам сладок и приятен…» – прочитал он, рассмеявшись. – Вот именно!.. А, Пущин?..

Пущин улыбался Пушкину, его чтению и тому, что слышал.

– Ха-ха-ха… – раскатывался хозяин. – «Как станешь представлять к крестишку иль к местечку, ну как не порадеть родному человечку?!»

Отец Иона слушал с большим вниманием, стараясь не пропустить ни одного слова.

Арина Родионовна с благодушным выражением лица продолжала вязать свой чулок. Она не совсем понимала смысла всех этих побасенок, но ее Сашка доволен, ну и слава богу… Няня была сама народная мудрость, без всякого лукавства принимала жизнь во всех ее проявлениях. Может быть, именно поэтому Пушкину всегда было около нее так спокойно…

– «…А о правительстве иной раз так толкуют, что если б кто подслушал их – беда!..» – весело читал Пушкин и покосился на отца Иону: тот плавал в блаженстве.

– Ты посмотри, Александр Сергеевич, какое дарование дал Господь человеку, – восхищенно произнес монах. – Конечно, божественного здесь мало, но очень востро!.. Нянюшка, дай-ка еще черепушечку за здоровье сочинителя Грибоедова.

– Нет! Жанно, мой «Онегин» не идет ни в какое сравнение! – возбужденно крикнул Пушкин. – Только высочайший талант может так писать: ни единого лишнего слова!

И он снова принялся за чтение:

Я князь Григорию и вам

Фельдфебеля в Вольтеры дам:

Он в три шеренги вас построит,

А пикнете, так мигом успокоит…

Пушкин, всеми силами сдерживая смех радости, уже заканчивал чтение:

Ах, Боже мой, что станет говорить

Княгиня Марья Алексевна?!

– Еще раз скажу, что мой «Онегин» ни к черту!.. – воскликнул повторно Пушкин. – Вы уж извините, батюшка, за черта… но не могу сдержаться: ведь режет меня прямо ножом Грибоедов… Вот подарок так подарок! Спасибо, Жан-но! Истинное удовольствие. А как тебе, отец Иона? Не очень скоромно?

– Что вы, Александр Сергеевич, ничуть, даже в семинарии можно читать… – вытирая потное лицо, отвечал монах.

– Ты слышал, Пущин? – рассмеялся Пушкин.

– Как не слышать? Слышу…

Отец Иона тяжеленько поднялся из-за стола и стал прощаться:

– Как не хорошо у вас, а мне пора бы и к дому податься… Благодарствую за угощение: и за духовное, и за телесное… Рад был познакомиться с вами, Иван Иванович… Редко к нам такие гости заявляются… Прощайте, даст бог, может, еще когда-нибудь свидимся… И тебе, нянюшка, особое спасибо за угощение… Александр Сергеевич, а с тобой я хочу на минутку отдельно обмолвиться парой слов, – поманил монах поэта в переднюю.

Пушкин вышел следом за монахом.

– Ты не очень серчай на меня, Александр Сергеевич… Знаю, что я для тебя гость не очень желанный, да что делать… Сам знаешь, не по своей воле… Ты не опасайся меня, я тебе никакого вреда не принесу. Понял? Вот и весь мой сказ… Но ты все же остерегайся: все в их силе и власти… Спасибо тебе и прощай, родимый…

Яким помог монаху одеться и кликнул кучера.

– Ну, вот теперь совсем прощай, Сергеевич… Давай, душа моя, расцелуемся по-хорошему, да не забывай меня, приезжай. А ежели какие-нибудь стишки у тебя найдутся, ты уж захвати…

– Обязательно захвачу, – хохотал Пушкин.

Расцеловавшись, поп вышел, сел в сани и покатил к себе в монастырь.

Пушкин вернулся в дом, подумав: «Повезло мне с попом: душа у него есть, и душа добрая… А мог на его месте и подлец какой-нибудь оказаться».

– Ты уж извини, брат, что я стал причиной этого беспокойства… – сказал Пущин, которому теперь стало все понятным.

– Ах, Жанно, стоит ли об этом… За мной все равно присматривают… С монахом мы ладим… Давай не будем говорить об этой ерунде…

Пущин начал торопиться, было поздно…

– На дорожку неплохо было бы чего-нибудь закусить, – сказал он. – У меня есть еще одна бутылка Клико.

– Так что же ты ее прячешь, тащи на стол… Мамочка, – позвал он няню, – брось нам закусочки.

Друзья сели за стол, хлопнула пробка, заискрилось вино… Все кругом уснуло, а они все говорили и говорили… Прощание затянулось…

– Если бы ты знал, Жанно, – говорил горячо Пушкин, – как мне здесь все осточертело… Не знаю, сколько смогу выдержать такую жизнь… Убегу… Я еще в Одессе думал об этом, Лиза Воронцова помогала моему побегу за границу, но ничего не вышло… А теперь я хочу сыграть на моем аневризме…

– Каком аневризме? – удивился Пущин. – И как давно ты им болеешь?

Пушкин рассмеялся:

– Да нет у меня никакого аневризма. Это я придумал для царя, чтобы он отпустил меня за границу лечиться. Ты же видишь, я здесь погибаю…

– Нет, брат, вряд ли ты их надуешь. К тому же царь на тебя по-прежнему очень сердит. Все твои насмешки ему известны. Я и так удивляюсь его терпению. Был бы Павел, давно бы тебе сидеть в остроге или Сибирь коптить. Надеюсь, тебе известна история лейтенанта Акимова?

– Нет, не помню, расскажи…

– Как и ты, Акимов сочинял эпиграммы, но только на Павла, и наклеил ее на стене Исакия… Его прямо на месте, как говорится, преступления и схватили… Постой, сейчас вспомню эпиграмму:

Се памятник двух царств,

Обоим столь приличный, —

Основа его мраморна,

А верх его кирпичный…

– Ты же помнишь, – продолжал Пущин, – строительство Исакия началось при Екатерине, и строили его из мрамора, а закончили при Павле кирпичной кладкой. Так вот, лейтенанту царь повелел отрезать язык и сослать в Сибирь. А твоя дерзость гораздо острее… «Владыка слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда…» За такое можно и на эшафот попасть…

– Ссоримся мы с царем… Но было ведь и другое время… Помнишь, он моей «Деревней» восхищался и выражал благоговение, плешивый черт…

– Подумай, стоит ли по пустякам рисковать своей головой… – с грустью в голосе проговорил Пущин. – Но мне, брат, пора…

– Куда ты так торопишься, Жанно?.. Я отдыхаю с тобой душой, друг мой… Вот ты уедешь… и я снова один… один… – у Пушкина на глазах показались слезы.

– Что делать? Я провел у тебя, поверь мне, самые радостные минуты моей жизни… Но надо ехать… Давай выпьем по последнему бокалу, и в путь…

Часы пробили три… Во дворе уже давно позванивала бубенчиками прозябшая тройка. Ямщик тоже озяб, пытаясь согреться, он ходил вокруг саней, размахивая руками, притопывая ногами, нетерпеливо посматривая на освещенное окно.

Друзья поднялись из-за стола.

– Прощай и будь здоров, Француз… И попусту не безумствуй…

Пушкин помог Пущину надеть его медвежью шубу. Они обнялись… Оба от волнения не могли произнести ни слова, вышли на темное крыльцо. У Пушкина в руках горела свечка. Пущин вскочил в сани… Поэт что-то ему кричал на прощанье, но тот уже не слышал… Зазвенели колокольчик с бубенчиками, и сани исчезли в снежном тумане…

– Прощай, друг, Жанно… – смахивая слезу, прошептал Пушкин.

Пушкин, вернувшись в свою комнату, сел за стол, опустив голову на руки.

– Предки мои поставили свои подписи под избранием царем Романова, а что я, кто я и где я… – с горечью пронеслась в его голове неожиданная мысль…

Горела свеча. В ушах все еще звучал голос Пущина. Душа наполнялась грустью и печалью… Пушкин придвинул к себе чистый лист бумаги, обмакнул в чернила перо и стал быстро писать:

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил…

Наступила Масленица. Стало чаще пригревать солнышко, которому радовались даже куры, индейки, гуси, бродившие по двору… Ольга, выглянув в окно, увидела кучера Петра. Он держал в поводу уже оседланную лошадь, которая, как и кучер, щурилась от солнца. Лошадь была неказистой, как и рыжее седло на ней, не раз уже чиненное. Но молодого барина это мало волновало…

Дверь на террасе заскрипела, и на крыльце появился Пушкин, готовый к прогулке. В руках у него хлыст и перчатки.

«Наверное, снова к соседкам в Тригорское», – пронеслось в голове у Ольги. Сердце ее бешено забилось… – Куда же мне? В Сороть, в прорубь?.. И всему бы конец…»

Тем временем молодой барин вскочил в седло и поскакал со двора, махнув Ольге на прощанье рукой.

«Скоро весна!» – подумал Пушкин, ощутив и на себе слепящее солнце. Вокруг она начинала свое торжество. Под копытом лошади он вдруг заметил подснежник. Воздух был удивительно свеж, пахнущий тающим снегом, весенним солнцем и чем-то еще, неведомым, но прекрасным. И сразу начали в душе слагаться стихи:

Только что на проталинках весенних

Показались ранние цветочки,

Как из царства воскового,

Из душистой келейки медовой

Вылетает первая пчелка…

Полетела по ранним цветочкам

О красной весне разведать:

Скоро ль будет гостья дорогая,

Скоро ли луга зазеленеют,

Распустятся клейкие листочки,

Расцветет черемуха душиста?..

Пушкин осторожно продвигался вперед: снег держал плохо, лошадь проваливалась, и легко можно было слететь. Глазами, которые слепило солнце, он радостно осмотрелся вокруг и тихонько запел гусарскую песню, незабытую еще с лицейских лет:

Поповна, поповна, поповна моя,

Попомни, как ты целовала меня…

Тригорское от Михайловского было всего лишь в получасе езды. Пушкин ехал опушкой соснового леса. Вот и граница дедовских владений! Здесь росли три сосны, у которых он любил сидеть и смотреть на красавицу Сороть с ее зелеными лугами и простирающимися за горизонт синими далями. Дальше под снегом дремали древние курганы, а на холме виднелся бедный погост Вороноч. Когда-то он был цветущим и богатым пригородом вольного града Пскова. Теперь здесь ютились лишь несколько полуразваленных избушек и две церквушки…

Распевая песню о поповне, Пушкин въехал во двор три-горских соседей. Передав лошадь казачку, Пушкин вбежал в переднюю дома хозяйки имения. Его радостно встретила Прасковья Александровна:

– Смотрите, кто к нам в гости… А я смотрю утром в окно, а на дворе сорока скачет. Мне и подумалось, что какой-то гость будет… А вы вот и приехали… Очень рада… Проходите… Сейчас блины будут…

Вместе они вошли в большой зал, в котором много лет ничего не менялось. Все тот же большой стол, простые стулья, бронзовые канделябры. На стене тикали часы с огромным маятником. На другой стене висела уже состарившаяся картина «Искушение святого Антония», на которой святой был окружен отвратительными бесами…

Соседняя гостиная тоже была скромно обставлена. Здесь на стене висел портрет Екатерины Великой с буклями, нарумяненными щеками и бесстыжими глазами. Царица когда-то подарила это имение деду Прасковьи Александровны. Здесь же под портретом стояло роялино Тишнера. На этом инструменте Алина часто музицировала, развлекая Пушкина…

Весть разнеслась по дому: Пушкин приехал!.. Дом сразу наполнился шумом и девичьим смехом. Сегодня у хозяйки были не только ее дочери и племянницы, но и соседская молодежь. У Пушкина сразу возникло затруднение: в кого влюбиться, или во всех сразу?

– Александр Сергеевич, – раздался голос Зизи, – мы ждем вас в библиотеке… Где вы… Шевелитесь быстрее…

Пушкин, скорчив страшную рожу, влетел в библиотеку. Зизи расхохоталась… В библиотеке была и ее старшая сестра Анна. Всего несколько месяцев назад Пушкин, в день ее именин, подарил ей стихотворение:

Хотя стишки на именины

Натальи, Софьи, Катерины

Уже не в моде, может быть,

Но я, ваш обожатель верной,

Я, в знак послушности примерной,

Готов и ими вам служить…

Но предаю себя проклятью,

Когда я знаю, почему

Вас окрестили благодатью…

Нет, нет, по мненью моему,

И ваша речь, и взор унылой,

И ножка, – смею вам сказать, —

Все это чрезвычайно мило,

Но пагуба, не благодать!..

Анна берегла этот стих, как самый дорогой подарок, хотя прекрасно понимала, что это только лишь слова, которые ни к чему не обязывают. Пушкин не замечал завороженного взгляда Анны, все внимание его было обращено на очаровательную Зизи.

– Александр Сергеевич, помогите Анне найти книгу, которую она ищет для вас, – прощебетала Зизи.

– Помогу… – со строгостью в голосе сказал Пушкин, – но вначале вы должны доложить мне, как дела с «Горе от ума». Вы его переписали?..

– Аня заканчивает…

– Клякс много насажали?

– Нет, всего лишь две… Да и тех не видно, я их аккуратно слизала.

– Ладно, тогда помогу… Что за книгу ищите?..

– Всем все бросать… Никаких книг… – раздался голос хозяйки. – Все в зал, блины стынут…

Снова раздался шум, смех, топот ног… Здесь уже был настоящий цветник женской молодежи, вместе с ними отец Герасим, по кличке Шкода, и молодой барон Вревский, сосед тригорских обитательниц.

Высокой стопкой дымились блины. Прасковья Александровна была хлебосольной хозяйкой, любила угостить. На всю округу славились ее наливки, травники, квасы, соленья, варенья… Пушкин шутил, что ее наливки и травники могут и мертвого на ноги поставить…

Батюшка перед трапезой сотворил молитву, благословил брашна, и все дружно принялись за угощение.

– Александр Сергеевич, и вы, батюшка, не отведаете ли наливки или травника? Кто чего хочет? – с радушием в голосе обратилась Прасковья Александровна к гостям.

– Если можно, хозяюшка, – смущаясь, поговорил попик, – мне, как всегда.

– Конечно, батюшка!.. Наливайте сами… Не заставляйте себя угощать… Александр Сергеевич, не в службу, а в дружбу, помоги батюшке.

– С превеликим удовольствием, – со смехом ответил Пушкин.

В рюмках заискрился травник, распространяя приятный запах.

– Ну, что ж, – поднялась хозяйка, – с Масленицей, господа и гости мои!

Все выпили… Чем же закусить? Глаза разбегались от изобилия… Может, балычком янтарным, или белорыбицей, розовой семгой, икрой, грибками?.. А рядом дымилась гора рубленых яиц, белела сметана…

– Как вы думаете, отче, может, повторить? – улыбаясь, спросил Пушкин.

– От вас за милость приму, Александр Сергеевич, – застенчиво улыбаясь, ответил попик.

Отец Шкода любил молодого барина и часто захаживал к нему в гости попить чайку, но и опасался его: иной раз такое богохульство произнесет, что хоть святых выноси…

– Еще травничку или рябиновой испробуем, отец? – спросил Пушкин.

– Благодарствую, но для здоровья лучше травничку, он пользительней…

Обеденные приборы мелькали в руках гостей, раздавался смех и шутки. Ключница Акулина Памфиловна следила за порядком. Хоть блины и таяли прямо на глазах, но дотаять не могли: дворовые девки тут же тащили новую порцию.

– Возьмите горяченьких, – призывала ключница.

Вдруг раздался громкий смех Пушкина:

– Представляю, как мучится святой Антоний, наблюдая наше пиршество!.. – при этом он указал на висящую картину. – Его бесы окружают, а нас блины и травничек. Не знаю, как святой, а мне больше по душе травничек закусывать блинами. Изнемогаю уже, но беру еще… – Захватив сразу два блина, он облил их маслом, густо намазал сметаной и отправил их в рот… Зажмурился и застонал: батюшка, небеса вижу!..

Раздался дружный смех. Даже ключница улыбнулась, хотя она не очень любила михайловского барина из-за его ногтей, за шумное поведение, а из-за стола выйдет, так даже лба не перекрестит. Но шутки его и ее радовали, и она в благодарность часто угощала его моченой антоновкой, которая была ему по вкусу.

Батюшка тоже смотрел на Пушкина со смехом, ожидая чего-нибудь необычного, озорного… Пушкин не заставил себя долго ждать. Попик еще не успел даже налить себе и соседям смородиновки, как Пушкин встал с поднятой рюмкой, начал нараспев:

Настоичка травная,

Настоичка тройная,

На зелья составная —

Удивительная!..

Вприсядку при народе

Тряхнул бы в хороводе

Под «Взбранной воеводе —

Победительная…»

Раздался общий смех. Хозяйка укоризненно посмотрела на Пушкина и погрозила пальчиком.

– Ну, что вы сразу на меня… Я здесь ни при чем… Это стихи Мятлева, и я не виноват, что он в грех вводит отца Георгия…

Отец Георгий от неожиданности поперхнулся, застенчиво улыбаясь, вытирал свою вспотевшую лысину. Гости все смеялись, не придавая особого значения шутке поэта…

– Можно подавать сливки, барыня? – спросила ключница.

– Конечно можно! Неси мороженые сливки, – распорядилась хозяйка.

В те времена сливки выставлялись в деревянном корытце на мороз. Замерзая, они превращались в белую твердую массу. Эту массу скоблили ножом на раскаленный блин, заворачивали его со сливками и блином закусывали. Было очень вкусно.

– Какое блаженство, – поглощая блин со сливками, проговорил Пушкин. – Как вам, отче? – с улыбкой обращался он к попику, уже охмелевшему, в то же время заглядываясь на Зизи…

А Анна Николаевна не сводила своих теплых глаз с поэта. Где-то внутри ее звучала грустная музыка, и она сама себе повторяла: – Нет, он не любит ее…

Пушкин был в своей тарелке, он уже и о Зизи забыл, что-то нашептывая на ушко своей соседке справа, симпатичной, румяной блондинке. «Если мне придется когда-либо ее описывать, скажу, что эта девушка выросла среди яблонь… Она и пахнет антоновкой… – думал поэт. – Но как обхаживает Зизи Борис!.. Губа не дура…»

Ревнивое чувство вдруг взыграло в душе у Пушкина:

– Борис Александрович, отвлекитесь! Ваше здоровье!.. Борис все понял, улыбнулся и поднял рюмку.

Кажется, все объелись блинами. Подошла очередь моченым яблокам, варенью, взвару и квасу. Когда и с этим покончили, начались танцы под музыку Россини и Рамо. Утомившись, Пушкин с Борисом вышли в сад, чтобы пострелять из пистолетов. Пушкин стрелял отменно…

– Что вы здесь за трескотню устроили?!.. – крикнула подошедшая Зизи. – Давайте лучше кататься…

– Божественная Зизи, кататься не получится, – ответил ей Пушкин. – Лошади проваливаются в тающий снег.

– Дети, чай готов!.. Самовар подан…

Уже затемно, после ужина, Пушкин отправился домой. Кругом полыхали костры. Это сельские ребятишки жгли масленицу. Слышались веселые песни…

Только лишь въехал во двор, как Ольга устроила ему бурную сцену ревности. Арина Родионовна все слышала и жалела девку, но в то же время понимала, что, возможно, худшее впереди…

Весна набирала обороты. Под жаркими лучами снег сбегал с окрестных холмов мутными ручьями на заливные луга Сороти. Запели птицы… Легкой дымкой покрылись леса… Земля казалась раем, но Пушкину было грустно в неволе. Вольная жизнь была вот, рядом, она манила его… Ему казалось, что где-то там, вон за тем горизонтом, его ждет счастье… И все же весну он не любил:

…я не люблю весны;

Скучна мне оттепель; вонь, грязь – весной я болен;

Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены…

Впрочем, и лето его не радовало:

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

Ты, все душевные способности губя,

Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;

Лишь как бы напоить, да освежить себя —

Иной в нас мысли нет…

И только осень возбуждала в нем чувства прекрасного, так ярко врывающиеся в его поэтическое дарование:

И с каждой осенью я расцветаю вновь;

Здоровью моему полезен русской холод;

К привычкам бытия вновь чувствую любовь:

Чредой слетает сон, чредой находит голод;

Легко и радостно играет в сердце кровь,

Желания кипят – я снова счастлив, молод,

Я снова жизни полн…

Неволя раздражала Пушкина. Временами он беспричинно ссорился с тригорскими девицами, то снова мирился, ухаживая за кем-нибудь из них. К удивлению отца Шкоды, Пушкин заказал панихиду по боярину Георгию. То была годовщина смерти Байрона. Мысль о побеге не оставляла его, он даже заказал дорожные чемоданы и просил приятелей найти для него пятнадцать тысяч денег на дорогу. Наконец, он вцепился в свой аневризм. С этой идеей он решил обратиться к царю с письмом через своего приятеля В. А. Жуковского. Ответ пришел неутешительный. Царь посоветовал больному лечиться в Пскове. В отчаянии он написал еще одно письмо, но теперь Жуковскому, в надежде, что его содержание дойдет и до царя:

«Неожиданная милость Его Величества тронула меня несказанно… Я справился о псковских операторах. Мне указали на некоторого Всеволожского, очень искусного по ветеринарной части и известного в ученом мире по своей книге об лечении лошадей. Несмотря на все это, я решился остаться в Михайловском, тем не менее, чувствуя отеческую снисходительность Его Величества. Боюсь, чтобы медленность мою пользоваться монаршей милостью не почли за небрежение или возмутительное упрямство…»

Ему показались все эти попытки нереальными и даже смешными. В письме другу своему Антону Дельвигу он пишет: «…Идет ли история Карамзина? Где он остановился? Не на избрании ли Романовых? Неблагодарные!.. Шесть Пушкиных подписали избирательную грамоту, да двое руку приложили за неумением писать… А я, грамотный потомок их, что я, где я?..»

Жуковский, который очень любил Пушкина, писал ему в ответ, пытаясь успокоить его буйные порывы: «До сих пор ты тратил свою жизнь с недостойною тебя и оскорбительной для нас расточительностью, тратил и физически, и нравственно. Пора уняться. Она была очень забавной эпиграммой, но должна быть возвышенною поэмою…»

И все же Пушкин продолжал надеяться на побег. Он даже обсуждал его детали с сыном хозяйки Тригорского, Алексеем Вульфом. Нужда заставляла и много трудиться. Пушкин продолжает работать над «Борисом Годуновым», «Онегиным», готовит к изданию книжку своих стихов… Тоску периодически разгоняет, сочиняя письма своим друзьям…

В апреле его посетил еще один лицейский товарищ и друг – барон Антон Дельвиг. Пушкин давно ждал его. И вот, наконец, Дельвиг перед ним. Пушкин радостно обнял друга.

– Ах ты, толстяк, увалень… – притворно ругаясь, – с восхищением говорил он другу. – Как я заждался тебя, уже и надежду почти потерял. Что так задержался?

– Тебе же известно, Француз, – с улыбкой растроганности отвечал Дельвиг, – что мы предполагаем, а бог располагает. Моя поездка в Витебск увенчалась лихорадкой. Провалялся с температурой больше двух недель…

– Как же я рад тебя видеть!.. – глядя на друга, восхищался Пушкин. – Но болезнь пошла тебе на пользу, барон: ты стал еще толще.

И Пушкин рассмеялся своим заразительным смехом.

– Мама, – крикнул Пушкин, – встречай гостя!

На крыльце появилась Арина Родионовна, вся кругленькая, аккуратненькая.

– Здравствуйте, – поклонившись, поздоровалась она. – Заходите в дом.

– Мама, это мой друг Дельвиг, поэт, прошу любить его и жаловать.

– Мы всегда гостям рады, – пропуская друзей вперед, сказала няня, улыбаясь.

– Какая прелесть твоя няня, – с восхищением воскликнул Дельвиг, когда они вошли в кабинет поэта. – Именно такой я себе ее и представлял.

– Вот побудешь у меня недельку-две да послушаешь ее сказки, ты в нее влюбишься окончательно.

– Нет, Француз, я надолго не задержусь, надо возвращаться в Петербург. Дел, брат, невпроворот…

На пороге появилась няня.

– Милости просим откушать кофейку с пирожками, – проговорила она своим каким-то по-особому звучащим голосом.

– Пойдем, барон, перекусим. А потом я тебя засыплю вопросами. Ты, наверное, с дороги проголодался.

– С удовольствием откушаю ваши сельские брашна, – согласился Дельвиг, который никогда не страдал отсутствием аппетита. – Да и у меня есть для тебя, дорогой Александр Сергеевич, целый ворох посланий. Но, как водится на Руси, сначала гостя надо накормить, в баньку свести, в постель уложить, а потом уж к делу приступать.

– Нет, барон, – заливаясь своим смехом, ответил Пушкин, – покормить мы тебя покормим, а с банькой и постелью погодим. Мне не терпится прочитать, что пишут мои друзья.

На столе в столовой дымился кофе, а на большом блюде, как всегда под полотенцем, ароматный запах издавали нянины пирожки.

– Угощайтесь, – пригласила она друзей к столу с поклоном.

Плотно перекусив, друзья вернулись в кабинет Пушкина.

– Дорогой барон, показывай, что ты мне привез, я горю от нетерпения.

– В этом чемодане книги, которые передали тебе твой брат и Жуковский, а в этом портфеле письма от Вяземского, Погодина, Рылеева…

– Дорогой Дельвиг, как я тебе благодарен… Почитаем вместе?

– Нет, Александр, позволь мне с дороги прилечь после такого сытного завтрака, – умоляющим тоном попросил Дельвиг.

– Узнаю ленивца… Мама, – громко позвал Пушкин няню, – прикажи постелить гостю.

– Прошу вас, гость дорогой, в приготовленную для вас комнату, – пригласила барона Арина Родионовна.

– Отдыхай, барон, а я погружусь в твои подарки.

Пушкин вскрывал один за другим конверты, жадно вчитывался в каждое слово друзей, которые искренне переживали за него, за его здоровье, за его талант. В письмах были литературные новости, слухи и сплетни Москвы и Петербурга, сообщения о выходе в свет его поэм и стихов, отзывы критики на его произведения… А в некоторых были даже деньги, недостаток которых поэт чувствовал постоянно…

Ближе к вечеру Дельвиг проснулся и появился в кабинете Пушкина.

– Как отдыхалось, барон? – спросил Александр Сергеевич.

– Спал, как никогда! У тебя здесь волшебный воздух, пьянящий и успокаивающий.

– Да, брат, воздух у нас чудесный, и природа волшебная… Но скука, барон, удушающая. Я задыхаюсь здесь… За мной ежедневно следят, как за каким-нибудь ужасным государственным преступником.

– И все же последние творенья твои восхитительны. Вся Россия зачитывается ими. Я понимаю и сочувствую тебе. Друзья хлопочут о твоем освобождении… Не будем о грустном… Я еще в дороге мечтал услышать твои новые стихи и поэмы. Будь так любезен, погрей душу своим талантом.

– Ну, что с тобой поделаешь? Я тебе, как лучшему другу и поэту, прочту только что написанную трагедию из Смутного времени «Борис Годунов».

Пушкин взял рукопись и стал читать. У Дельвига, по мере чтения, глаза становились все шире от восторга, и даже появились слезы. Когда Пушкин закончил читать, неповоротливый Дельвиг вскочил на ноги, обнял Пушкина и стал его целовать.

– Что за чудо, что за прелесть ты сочинил, друг мой!!! Я в восторге! Предрекаю ей бешеный успех…

Долго еще они говорили, спорили, кричали… Несколько раз даже няня заглядывала к ним, обеспокоенная шумом.

Заглянув в очередной раз, она позвала их пообедать:

– Хватит вам балагурить, пора обедать, уже почти полночь. Да и спать пора ложиться.

– Идем, мама, – отозвался Пушкин. – А завтра, барон, съездим в Тригорское, познакомлю тебя со своими соседками. Может статься, что мы тебя здесь и оженим.

На следующий день они гостили в Тригорском. Женское общество с любопытством рассматривало гостя из Петербурга. Медлительный и застенчивый Дельвиг не впечатлял барышень, но когда его упросили прочитать свои стихи, глаза их загорелись.

Пообедав, Дельвиг шепнул на ухо Пушкину, что ему барышни надоели и он хотел бы уехать обратно…

Больше Дельвиг в Тригорском не появлялся. Ему пришлось по сердцу Михайловское, барская усадьба, парк, прекрасная природа, речка Сороть с ее живописными берегами. Он здесь дышал и не мог надышаться чистым воздухом, отдыхал душой и телом. Няня ухаживала за ним, как за маленьким. Иногда вечерами она рассказывала им обоим свои волшебные сказки…

Только через две недели Дельвиг решил возвращаться. – Милый Александр Сергеевич, я провел здесь самое счастливое время. Но хочешь, не хочешь, друг мой, а надо ехать. Дела… Да, наверное, и невеста заждалась. Я ведь женюсь осенью.

– Что ж ты молчал все это время? Кто она?

– Прелестная девушка с прекрасной душой – Сонечка Салтыкова…

– Ах ты, тихоня!.. Кланяйся ей от меня. Я ее уже наперед люблю, как и тебя… Дорогой барон, друг мой бесценный, я всегда буду помнить наши встречи здесь. Я благодарен тебе за все. Мне очень жаль с тобой расставаться, но для Михайловского и одного узника много. Давай присядем на дорожку, выпьем по рюмке рябиновой. – У Пушкина на глазах показались слезы. – Я провожу тебя до первой станции…

Дельвиг уехал, увезя с собой вторую главу «Евгения Онегина», письма к Жуковскому, Вяземскому, брату Льву и царю Александру с просьбой разрешить выехать за рубеж на лечение…

Летом ему не писалось. Мучила жара, мухи… Сидению за столом он предпочитал дальние прогулки…

В самом конце мая в Святогорском монастыре обычно проводили ярмарку. В этот день сюда съезжались со всей Псковской губернии. Кто-то – чтобы на людей посмотреть, другие – чтобы себя показать, третьи – чтобы помолиться перед почитаемой иконой Одигитрии Божьей Матери, четвертые – чтобы что-то продать или купить…

Пушкин любил посещать ярмарку, побывать с народом, пообщаться… Вот и на этот раз надел простую рубаху, подпоясался ремешком, на голову надел шляпу, взял свою толстую палку и пошел на богомолье…

До монастыря рукой подать, всего чуть более трех верст.

Ярмарка была в разгаре. Вокруг ограды и внутри ее было полно народа. Празднично звонили колокола…

Всех забавлял цыган своим медведем.

– Миша, покажи народу, – горланил цыган, – как девицы красоту наводят!..

Поднявшись на задние лапы, медведь передними лапами старательно тер свою морду. Народ, довольный, хохотал…

– Мое уважение Александру Сергеевичу, – вдруг раздался рядом голос.

Пушкин повернул голову и увидел торговца из Опочки, Ивана Лаптева, с которым познакомились ранее тоже на ярмарке.

– Рад вас видеть, Иван Иванович! Торгуешь?..

– Нет, какая нонче торговля!.. Одни убытки… Дорожатся мужики… А вы как изволите поживать?..

– Как говорится, помаленьку, – ответил Пушкин, жуя апельсин. – Будешь апельсин?

– Благодарю покорно, – беря апельсин, ответил Иван Иванович, – Я люблю их с чаем… Как долго еще в наших краях гостить думаете?..

Хитрый мужик прекрасно знал, почему Пушкин «гостит» в Михайловском. Поэтому Пушкин промолчал…

А Иван Иванович гордо поглядывал на толпу – пусть смотрят, как он с самим Пушкиным общается.

Пушкин пошел в самую гущу толпы… Кое-кто, особенно помещики-соседи, смотрели на него не очень приветливо, считая его гордецом, поскольку не навещал никого из них, некоторые боялись его острого слова и задорного характера.

Возле главных ворот монастыря, в пыли, на палящем солнце, сидели старцы, гнусавя что-то свое скрипучими голосами. В небольшую деревянную чашку крестьяне бросали жалкие свои гроши.

Пушкин подошел, остановился, послушал и сел рядом с нищими, прислушиваясь к их грустному пению. Все с удивлением стали смотреть на поэта. А Пушкин, сложив ноги калачиком, продолжал слушать, надеясь что-то почерпнуть для своего «Бориса Годунова».

В толпе начали раздаваться голоса:

– А кто это такой?.. Смотри, Аксинья, какие у него когти!.. Наверное, не нашей православной веры…

– Да наш это… барин михайловский…

Вскоре толкотня, жара, вонь, гам утомили Пушкина. «Не заглянуть ли мне к отцу Ионе, испить у него чайку, передохнуть?..» – подумал Пушкин. А потом вспомнил, что сейчас у отца Ионы полно посетителей, и не пошел.

Пушкин решил идти домой… Направлялся лениво к спуску в Михайловское. Он почувствовал наступившее какое-то бессилие, мир побледнел… Но вдруг, словно сбросив с плеч тяжесть, он остановился, бросил высоко свою палку, поймал ее и начал вслух читать:

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила

И в жертву мне Бориса обрела…

Димитрий я… Довольно!.. Стыдно мне

Пред гордою полячкой унижаться!..

Пушкин был доволен. В приподнятом настроении, насвистывая какую-то мелодию, он быстро зашагал к своему дому. Неожиданно из-за кустов через тропу выскочил крупный заяц. Пушкин даже вздрогнул… «Черти бы тебя взяли», – выругался Пушкин, – суеверно перекрестившись. – И откуда ты только взялся…»

Он уже почти подходил к своему дому, мечтая о холодном квасе, как вдруг увидел всадника, который скакал по дороге от Вороноча к Михайловскому. В нем поэт узнал Алексея Вульфа и помахал ему рукой. Алеша тоже его узнал, пришпорил коня и вскоре оказался рядом с соседом. Он соскочил с коня, а подойдя к дому, передал его конюху. Не мешкая, они укрылись в прохладном доме.

– А я, друже, все прилаживаюсь, как бы дать стрекача… – сказал Пушкин. – Я не могу отказать себе в удовольствии надуть царя и всех агентов его…

– Для этого я и приехал… – сразу принял озабоченный вид Алеша. – Мне пришла по этому поводу прямо гениальная мысль…

– Да не может быть!.. – захохотал Пушкин.

– Факт. Я поеду за границу и возьму с собой кого-нибудь из слуг. От границы я отошлю его обратно домой, а вы с его паспортом переедете…

– Отец!.. Благодетель!.. – закричал Пушкин. – Век не забуду!.. Но постой: а как же потом ты сам вернешься к царю? За такие художества он сожрет тебя со всеми потрохами…

– Ну… – пренебрежительно отмахнулся Алеша. – Устроиться всегда как-нибудь можно…

– Няня, Родионовна!.. – завопил Пушкин. – Волоки немедленно шампанского!.. Впрочем, нет: ко мне заезжал недавно Дельвиг, и шампанское мы выдули все… Ну, хоть наливки, что ли, какой… Или бутылочку Бордо, может быть?

– Нет, нет, лучше всего квасу… – сказал Алеша. – Такая жара… Да, между прочим, к нам скоро приедет моя очаровательная кузина, Анна Петровна…

– Керн? – сразу просиял Пушкин.

– Да. Она в письме спрашивает о вас…

– Давно не видал я ее… – сказал Пушкин задумчиво. – С тех пор, как встретились мы с ней у Олениных в Приютине… Какая женщина!.. Этот девственный вид ее… и в то же время эти страстные глаза… Когда же у вас ждут ее?

– Чрез неделю или две…

Они уселись в полутемной от прикрытых для прохлады ставен гостиной, надулись холодного забористого квасу, а через полчаса на дворе захлопали уже пистолеты: они состязались в стрельбе в цель. Пушкин, как всегда, отличался.

Пронеслась веселая летняя гроза, освежившая пылающую землю и засыпавшая леса и травы россыпями бриллиантов. Дышалось, как в раю… Крестьяне, как только синяя туча свалила и в небе засияла нарядная радуга, снова бросились в поля, – жатва была в полном разгаре, – и, опаленные солнцем, за страду исхудавшие, они снова с головой ушли в тяжелый труд… А все тригорское общество под предводительством Зизи, забрав разномастные корзинки, весело углубилось в душистую прохладу леса по грибы.

Пушкин не отходил от Анны Петровны, которая словно ошеломила его с первого взгляда. Она расцвела, и теперь красота ее была просто мучительна.

Красавица почувствовала впечатление, которое произвела на молодого поэта, о котором говорила уже вся читающая Россия. Между ними сразу началась игра влюбленных, которую сдерживало только присутствие тригорской молодежи. Да и тетушка Прасковья Александровна сразу насторожилась… Взволнованный Пушкин в эти дни был то шумно весел, то грустен и молчалив, то робок, то дерзок до чрезвычайности, то очень любезен, то томительно скучен… И дома, грызя по своей привычке свои и без того уже изгрызенные перья и совершенно не замечая терзаний бедной Ольги, он все писал стихи. Но при первой возможности уносился с утра в Тригорское…

– Смотрите, белый!.. – воскликнула Анна Петровна своим певучим голосом. – И какой молоденький!..

Она была вся в белом, и только у корсажа был приколот маленький букетик гелиотропа.

– Нет, это подосиновик… – осторожно освобождая гриб из чащи трав, сказал Пушкин. – Посмотрите, какой красавец!..

Грибы не занимали его. Он решил, что сегодня он скажет ей «все». Но вокруг шумела молодежь…

– А-у-у-у!.. – раздался голос Алины. – Зизи, где же ты?

– Здесь, здесь я… – отозвалась та из-за густого малинника. – Александр Сергеевич, а-у-у у!..

– Ответа не было. Вдали, среди золотых стволов сосен, мелькали, то темнея, то вспыхивая, стройные фигуры Анны Петровны и Пушкина, который, потупившись, шел рядом с ней…

– Не до тебя теперь твоему Александру Сергеевичу… – усмехнулась Алина.

Аня закусила губу: ей было больно…

– Анюта, a-y-y-y!.. – крикнула Прасковья Александровна племяннице.

Прасковье Александровне показалось, что ее новая гостья повела игру с поэтом слишком уж откровенно.

– Анюта, а-а-а-у-у-у!.. – настойчивее крикнула она.

Анна Петровна сразу опомнилась.

– А-у-у-у-у!.. – пропела она. – Идем…

Но в лесу было так хорошо. Местами блудными косыми полосами прорезывали его душистый полумрак солнечные лучи. И бриллиантами сверкали последние капли дождя, срывавшиеся с ветвей на блаженно размокшую и парившую землю…

– А вот рыжиков еще нет… – сказала Анна Николаевна, чтобы скрыть грусть, которая захватывала ее. – Разве после дождя пойдут…

Пушкин, ничего не видя, раздавил несколько молодых маслят.

– А еще помещик!.. – сразу взяла его в переплет Зизи. – А маслят не видит… Где вы? На Парнасе?..

– А вы едали когда-нибудь похлебку из гречневой крупы с маслятами? – улыбнулся он ей. – Объедение!.. Когда няня наладит мне ее, я пришлю за вами верхового… А посмотрите, как красивы эти красненькие сыроежки на солнце…

– А почему их так странно зовут? – спросила Анна Петровна, так только, чтобы показать еще и еще раз теплую музыкальность своего прелестного голоса.

– Потому, что в народе многие едят их сырыми… – ответил Пушкин.

– Да не может быть?! Бррр!..

– Почему же бррр?.. Едим же мы устриц… Посолят и едят, и говорят, очень вкусно…

А Пушкин злился: ему так хотелось быть со своей красавицей наедине. Она видела это и, играя им, нарочно держалась в стайке девушек.

– Ух, какой красавец!.. – вдруг восторженно рванулась вперед Зизи. – Смотрите-ка!..

И она высоко подняла свою находку – осанистый темно-головый белый с бледно-жёлтым подбоем.

– Что? – погордилась она перед Пушкиным. – А вам бы только маслят давить… А кстати: знаете вы, как по-нашему, по-псковски грибы?

– Пожалуйста!.. Сколько угодно!.. – в тон ей, задирая, отвечал поэт. – Грибы по-псковски, сударыня, блицы, а клюква – журавина, а стрекава – крапива… Пожалуйста, пожалуйста!..

– Пчиххх!.. – дурачась, громко чихнула Зизи.

– Ну, вот… – сразу рассердилась Прасковья Александровна. – Непременно все насморк схватите… Едем домой… Нет, нет!.. – решительно воскликнула она, когда Зизи заныла. – Если у вас всех носы пораспухнут, что скажут ваши поклонники?

Предостережение о носах сразу сломило всякое сопротивление.

– Едем, едем… – торопила Прасковья Александровна.

И две коляски, запряженные ладными доморощенными лошадками, покатились по мокрой песчаной дороге к дому. С осиянных солнцем сосен падали, сверкая всеми цветами, последние капли. От запахов леса – мокрой хвоей, грибами – блаженно радовалась душа…

Ночь весенняя дышала… —

вдруг тихонько запела Анна Петровна романс слепого Козлова, и все притихли.

Не мила ей прелесть ночи… —

пела она, и ему чудилось, что она вкладывает в стихи что-то свое, только для него… И голова его кружилась… Потные, опаленные крестьяне, изнемогавшие от солнца, жажды и тяжкого труда, встречали коляски низкими поклонами и снова с серпом в руках склонялись в душистую, поникшую от дождя рожь…

– Вы удивительно поете… – сказал Пушкин. – Ваш голос точно вино!

– Но я не пою даром… – живо отвечала она. – Вы должны мне сегодня же прочесть ваших «Цыган»…

– Хорошо. Но вы споете мне эту вещь с роялью еще, и еще, и еще…

И, когда на широкой террасе, среди вековых лип, кончился чай со всевозможными вареньями и печениями, тут же, среди цветов, в золотой тишине вечера, Пушкин начал читать своих «Цыган»:

Цыганы шумною толпой

По Бессарабии кочуют…

Прасковья Александровна втайне немножко тревожилась, не слишком ли все это откровенно для девиц? – но ей хотелось быть на высоте века: читают же это все, печатают же… Но все же ей было немножко неловко…

Взгляни: под отдаленным сводом, —

все более и более разгораясь, звенел Пушкин, —

Гуляет вольная луна;

На всю природу мимоходом

Равно сиянье льет она.

Заглянет в облако любое,

Его так пышно озарит —

И вот – уж перешла в другое;

И то недолго посетит.

Кто место в небе ей укажет,

Примолвля: там остановись!

Кто сердцу юной девы скажет:

Люби одно, не изменись?

Красавица гостья про себя чуть усмехнулась. И ей казалось, что Пушкин вкладывает теперь в свою поэму что-то особенное, ей одной предназначенное, и она волновалась. И все невольно любовались им: он теперь действительно был обаятелен.

– Мерси… Прелестно… – пропела красавица, когда он кончил, и протянула ему руку. – Очень, очень хорошо…

Он видел, что она была взволнованна его стихами, и торжествовал. А Прасковья Александровна улыбнулась и уронила:

– Да… Но во всей поэме только один честный человек, да и тот медведь…

Все засмеялись…

– А вы знаете, Рылеев и Вяземский очень сердились, что Алеко не только водит медведя, но еще и деньги с публики собирает… – весело сказал Пушкин. – Рылеев просил, чтобы из Алеко я сделал бы хоть кузнеца, что ли…

– Но все-таки это хоть стихи… – авторитетно сказала Прасковья Александровна. – Но зачем вы пишете такое озорство, как эти ваши… как они там?.. «Ах, тетушка, ах, Анна Львовна, Василья Львовича сестра…» Совсем не остроумно…

Пушкин рассмеялся:

– Я надеюсь, сударыня, что мне разрешается не всегда быть умным… – сказал он и вдруг захохотал: – Вы не можете себе представить, как разозлился мой дяденька Василий Львович на эти стихи! Мне пишут, что Мосолов, встретив его, поздравил с таким знаменитым племянником. «Есть с чем!.. – сразу разозлился тот. – Негодяй он, ваш знаменитый племянник!»

И он залился своим заразительным хохотом.

– Как у вас тут мило… – все играя, проговорила красавица печально. – И как жаль, что завтра я все это должна буду покинуть…

– Как завтра? – сразу встревожился Пушкин. – Но вы хотели…

– Да, но муж уже на взморье и ждет меня… – сказала она. – Завтра я должна выехать…

– Сегодня, на прощанье, мы поедем после ужина в Михайловское, – сказала Прасковья Александровна, которую немножко коробила смелая игра ее очаровательной племянницы с пылким поэтом, но в то же время и забавляла: эта непременно обработает!.. – Александр Сергеевич, вы ничего против не имеете?

– Но, боже мой… Я в восхищении…

И, когда все деревни вокруг спали уже мертвым сном и через Сороть лег золотой мост полного месяца, две коляски лунными дорогами покатились в Михайловское. Запахи ночи – то сжатою рожью с посеребренных полей, то сладким духом болотных трав с берегов Сороти, то смолистою лесною глушью, то гелиотропом, свежий букетик которого Анна Петровна снова прицепила к корсажу, – сладко волновали души: хотелось дышать еще и еще, хотелось жить, хотелось быть счастливым, во что бы то ни стало и скорее, скорее… И серебристые звезды чрез головы кучеров тихо плыли навстречу…

Старая усадьба спала. Только в одном из посеребренных луною окон мелькнуло молодое, бледное лицо: неспавшая Ольга увидала в лунном свете две четверки, его – она признала по соломенной шляпе – и их… И, закусив губу, она застонала тихонько…

– Мой дорогой Пушкин, окажите же честь вашему саду, покажите его госпоже Керн… – сказала Прасковья Александровна.

– С величайшей радостью… – отозвался он. – Идемте… И он подал колдунье руку. Нежный запах гелиотропа и ее теплая близость пьянили его. Они опередили немного других в этих высоких, полных причудливой игры лунного света аллеях старого, запущенного сада. Светляки нежно сияли в траве…

– Сегодня я вознагражден за нашу первую встречу у Олениных… – сказал он. – Ах, как бесился я тогда, – помните? – когда вы уехали с Александром Полторацким!.. И у вас был такой вид, как будто вы… крест какой невидимый несете…

Она с колдовской улыбкой смотрела молча в это возбужденное лицо и вдруг тихонько зазвенела:

Не мила ей прелесть ночи…

У него в глазах потемнело, он схватил ее теплую руку, и вдруг рядом, за поворотом аллеи, раздался голос Прасковьи Александровны.

– Пушкин… Аннет… Где вы?

Он заскрипел в бешенстве зубами, она серебристо рассмеялась и прелестным движением своей белой руки протянула ему свои гелиотропы…

– Мы тут, тетя… – отозвалась она…

И, когда они уехали, он с пылающей головой бросился к себе и, не вспомнив даже об Ольге, – она все давилась слезами в девичьей – всю ночь писал, перечеркивал и рвал стихи и – целовал исступленно ее привядшие гелиотропы… Заснул он только под утро, ненадолго, а потом вскочил, как всегда, принял в бане ванну со льдом, приказал оседлать себе лошадь и, позавтракав, понесся в Тригорское. По селам торжественно пел благовест: было воскресенье…

Там все суетилось в последних приготовлениях. Он едва мог уловить минуту, чтобы наедине передать ей с надписью отдельный оттиск второй главы «Онегина».

– Это так прелестно!.. – с улыбкой сказала она, прочитав надпись, и вдруг воскликнула: – А это что еще? Между страницами «Онегина» лежала вчетверо сложенная бумажка. Она развернула ее и с загоревшимися любопытством глазами стала читать:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

Она кончила и засияла на него теплыми глазами. Он пьянил ее своим волшебным даром…

– Вы… милый… – дрогнула она голосом. – Я пред вами в долгу…

Она хотела было спрятать стихи в шкатулку, как вдруг он выхватил их из ее рук и спрятал за спину: «Нет, – бешеной молнией пронеслось у него в мозгу, – я чужд ей, и для нее это только один лишний трофей!»

Она не поняла, что было в его взволнованной душе.

– Но это совсем не хорошо с вашей стороны… – опечалилась она. – Я от вас этого не ожидала…

В раскрытые настежь окна уже слышалось пофыркивание лошадей и позванивание бубенчиков: четверня ожидала у крыльца. А она низким, теплым голосом умоляла его отдать ей ее стихи… И наконец, не в силах противиться ей, уступил…

Еще немного, и четверня унесла ее с Анной Николаевной и Алешей – он провожал дам до первой станции – в солнечные дали, а поэт, расстроенный, поскакал домой. Никогда еще не была так тяжка ему его неволя… И через несколько дней он писал уехавшей на взморье Анне Николаевне:

«Все Тригорское поет: “Не мила ей прелесть ночи…” – и это сжимает мне сердце. Вчера мы с Алексеем Николаевичем говорили четыре часа подряд. Никогда у нас с ним не было такого долгого разговора. Узнайте, что нас вдруг соединило. Мука? Сходство чувства? Не знаю… Я все ночи хожу по саду, я говорю: “она была здесь…”, камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе, рядом с ним – завядший гелиотроп. Я пишу много стихов. Все это, если угодно, очень похоже на любовь, но клянусь вам, что ее нет. Если бы я был влюблен, мною в воскресенье, когда Алексей Николаевич сел в ее карету, овладели бы судороги бешенства и ревности, а я был только задет. Однако мысль, что я для нее ничто, что, разбудив ее воображение, я только тешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни более рассеянной среди ее триумфов, ни более пасмурной во дни ее печали, что ее прекрасные глаза будут останавливаться на каком-нибудь рижском фате с тем же душу разрывающим сладострастным выражением – нет, эта мысль для меня невыносима!..»

У Анны Николаевны, читая его письмо, из глаз одна за другой на беспорядочно исписанный листок бумаги, от которого пахло его табаком, капали и капали слезы…

Целое лето он оставался в плену чар Анны Петровны Керн. Между ними завязалась переписка, в которой они признавались в чувствах. Он мечтает о ее приезде в Тригорское, предлагает бросить мужа и приехать в Михайловское. И она приехала в Тригорское, но с мужем, и это было невыносимо для влюбленного сердца поэта…

Царь отказал ему в поездке за границу и даже в Ревель. Высочайше было разрешено на поездку в Псков для консультаций с врачами по поводу аневризма. Друзья в Петербурге также занимались придуманным им аневризмом, даже известного хирурга было уговорили приехать в Михайловское и сделать операцию. Но Пушкин отказался принимать доктора.

Он интенсивно переписывается, пишет статьи, продолжает работать над «Борисом Годуновым»…

Незаметно пришла осень.

Уж небо осенью дышало, —

перечитывал Пушкин новую, только что отделанную главу «Онегина», —

Уж реже солнышко блистало,

Короче становился день.

Лесов таинственная сень

С печальным шумом обнажалась.

Ложился на поля туман,

Гусей крикливых караван

Тянулся к югу: приближалась

Довольно скучная пора…

И в самом деле, за запотевшими окнами уже ворожила рыжая колдунья осень. Это было любимое время Пушкина: никогда в году не работал он с таким аппетитом, как осенью, когда ливни, холод и непролазная грязь накрепко запирали его в Михайловском. Осенью упоительный запах яблок и соломы наполнял все комнаты. Порывы за границу, на волю, стихли. Недавно, в сентябре, он ездил в Псков засвидетельствовать у начальства свой выдуманный аневризм, и хотя он и получил там по-приятельски казенную бумажку, удостоверяющую его скорую кончину, но дальше дело не пошло. Он понял, что обмануть правителей будет все же трудно. Достать денег тоже ему было негде. Приятели, узнав, на что он их ищет, всячески это дело тормозили. А главное, осенью работа захватывала его с головой…

Он бросил свое изгрызенное перо и, громко зевая, потянулся так, что все суставы хрустнули. Потом посмотрел на часы: время подвигалось к полудню, но обедать было рано. На глаза попалось только что полученное письмо князя П. А. Вяземского, с которым он поддерживал приятельскую переписку. Пушкин хотел было ответить на письмо приятеля, но тотчас же бросил эту мысль: он устал. Он обежал глазами стол и остановился на начисто переписанном «Борисе Годунове». В заголовке толстой тетради было старательно выписано: «Комедия о настоящей беде Московскому Государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве. Летопись о многих мятежах и проч. Писано бысть рабом Божиим Алексашкою Пушкиным в лето 7333 на городище Вороноче». Он потянулся к рукописи, открыл ее и побежал глазами по строкам:

Наряжены мы вместе город ведать…

Не прошло и нескольких минут, как свое творение захватило его целиком, и он, встав, разыгрывал вслух страницу за страницей… Подошло и прошло время обеда. Няня не раз подслушивала у дверей, что делает ее любимец, но, заслышав чтение, отходила прочь: в такие минуты беспокоить его было нельзя. А он разыгрывал уже сцену между царем и Семеном Годуновым:

…Вечор он угощал

Своих друзей: обоих Милославских,

Бутурлиных, Михайла Салтыкова,

Да Пушкина, да несколько других.

А разошлись уж поздно. Только Пушкин

Наедине с хозяином остался

И долго с ним беседовал еще…

«Сейчас послать за Шуйским…» – «Государь,

Он здесь уже…» – «Позвать его сюда…

Сношения с Литвою… Это что?

Противен мне род Пушкиных мятежный!..»

Он не мог удержать веселого смеха… И дочитал до последней страницы, постоял, подумал и, утомленный, опустился на стул… И, вдруг просияв – его веселило ощущение силы, – он треснул кулаком по столу, забил в ладоши и закричал:

– Ай да Пушкин!.. Ай да сукин сын!..

И, щелкнув себя по лбу, воскликнул, как Андрей Шенье перед эшафотом:

– Да, тут что-то есть!

Дверь тихонько приотворилась.

– Ну, чего ты тут все орешь? – заворчала от порога Арина Родионовна. – Аль опять накатило?.. Иди обедать: простыло уже все…

Он крепко обхватил старуху и стал кружить ее по комнате.

– Нянька, твой Александр Сергеич так отличился, что дальше некуда!.. – кричал он. – Понимаешь ли ты, старуха, кого ты на погибель себе и всему роду христианскому вынянчила?..

– Да пусти, греховодник!.. Отстань, говорю!.. Ух, дыханья нету… Пусти!..

Поправляя повойник и тяжело дыша, она стояла посредине комнаты и смотрела на него веселыми и добрыми глазами.

– Непременно пошлю это комедийное действо царю… – продолжал он весело. – Пусть читает, пусть казнится!.. А потом, конечно, вызовет меня к себе. Я приезжаю, расшаркиваюсь, – он проделывал все это в лицах, – и подсыпаю: не угодно ли еще вот это, ваше величество?.. Ась? – Он принял величественную позу и всемилостивейше проговорил: «Помилуйте, Александр Сергеич, вы доставляете нам приятное занятие… Наше царское правило: дела не делай, а от дела не бегай…» – И, округлив локти и расшаркиваясь, он изобразил и себя: «Но мы со всем нашим полным удовольствием, ваше величество…»

– Экой озорник!.. – качала головой нянюшка. – Тебе бы только медведей по ярмонкам водить. Нет, ведь недаром царь на цепочку-то посадил!.. Отпусти тебя, ты всю Рассею вверх тормашками поставишь… Ну, иди уж, иди: я на закуску тебе свеженьких груздочков подала, в сметане, как ты любишь…

– А тогда необходимо рюмочку померанцевой…

– Да уж дам!.. Иди… – сказала няня… Неожиданно она, остановив его, почти шепотом спросила: – А что у тебя опять с Оленькой-то? И днем, и ночью девка глаз не осушает…

– Я… решительно не знаю ничего… Что случилось?..

– То и случилось… Ты ее пожаливай маненько… Она девка мягкая, покорливая… Мое дело сторона, а ты все-таки пожаливай… Ну, иди уж, иди, баловник…

Он, смущенный, прошел в столовую, но скоро успокоился: так, бабьи причуды какие-нибудь… Он выпил, закусил груз-дочками и с большим удовольствием пообедал. Потом, встав, подошел к запотевшему окну столовой. Он чувствовал себя усталым и думал, что прокатиться верхом в Тригорское было бы очень хорошо. Но сильный ветер бился среди деревьев, срывая с них последние листья, по небу валами катились низкие, серо-синие тучи, и все было так мокро, что даже в комнатах чувствовалась эта сырость. Вороны, взлохмаченные, нелепые, боком летели из-за нахмурившейся и вздувшейся Сороти, и две пегие сороки прыгали и трещали по забору. Уныло все было, неприветливо, холодно… Скрипя старыми половицами, он прошелся всеми комнатами с их уже ветхими обоями и старой мебелью. Он подошел к биллиарду, взял кий и прицелился:

– Ну, красного в угол… – сказал он себе и с треском положил шар на место. – А теперь…

– Барин, голубчик…

Он быстро обернулся: пред ним стояла Ольга. Она была бледна, губы ее тряслись, а в милых, детских голубых глазах стояли слезы. Она была необычайно трогательна. Он быстро подошел к ней…

– Что с тобой, Оленька? – тепло сказал он. – Мне и няня сегодня говорила, что ты что-то не в своей тарелке… Что случилось?

Она, закрыв лицо, горько заплакала.

– Да говори же, милая… Ну, что ты?..

– Ба… барин… я… чижолая… – едва пролепетала она, сдерживая рыданья. – Что же… теперя… моей го…головушке… бу…деть?.. – в крайнем отчаянии пролепетала она.

Он оторопел. Он не знал ни что думать, ни что говорить… А она, жалкая, пришибленная, давилась рыданиями.

– На дворне уж смеются… – говорила она. – На глаза… никому… показаться нельзя… Барин, голубчик, спасите меня!.. А не то в… Сороть…

А он не знал, как быть. Мелькнула было горячая мысль: жениться. И сразу потухла: тогда прощай воля, прощайте все сказки жизни, прощай все… Невозможно! Но невозможно и быть подлецом… И она так жалка и прелестна… Он обнял ее и привлек к себе.

– Ты здорово озадачила меня, Оленька… – сказал он. – Но не отчаивайся так… Надо обдумать дело толком… И нельзя так сразу нос вешать… – утешал он ее без большой, однако, убедительности для самого себя и, целуя ее в белую шею с золотистым нежным пушком, тихонько продолжал: – Ты приходи сегодня ночью ко мне… да?.. и мы потолкуем тихонько… Хорошо? А теперь утри свои милые глазки и будь у меня молодцом… Все уладим, не тревожься…

Оля долго, долго смотрела в его смуглое, взволнованное лицо своими прелестными, чистыми глазами, а потом вдруг, зарыдав, крепко обняла его и прижалась к нему беззащитно.

– Не… покидай… ме…ня… родимый… Я… без вас…

В коридоре послышались неторопливые шаги Арины Родионовны. Оля схватила руку Пушкина, поцеловала ее и быстро скрылась. Он тоже спрятался к себе в комнату: теперь ему няни было бы стыдно… И, повесив голову, он ходил по комнатам до самых сумерек. Потом пошел к себе, потребовал свечу и попробовал было писать. Но работа не пошла: душа ныла. Отбросив с досадой перо, он снова зашагал по темным комнатам и слушал, как снаружи воет и бьется буйный ветер и как хлещет в стекла дождь… Жестокая тоска схватила его…

– Что ты тут все из угла в угол топчешься? – появившись в дверях гостиной со свечой, проговорила Арина Родионовна. – То смехи да хаханьки, а то вдруг и захандрил… Али что?

Он вздохнул.

– Не работается что-то, мама… А может, и этот чертов ветер. Ишь, как завывает, чтобы черти его взяли!

– А ты к ночи не черкайся, – строго остановила няня. – Разве к ночи кто путный поминает его?

– А, мне все опостылело! – махнул он рукой. – Вот что, няня, вели-ка подать мне сюда чаю… И ты чашечку со мной выпьешь… С малиновым… А?

– Это вот так, – одобрила старуха. – Сичас велю подать. Самовар давно уж наставили, небось, кипить…

От свечи стало уютнее. А потом и чай на круглом столе задымился… Он сел в кресло, а Арина Родионовна с чулком устроилась на большом диване в своем уголке.

– Расскажи-ка ты мне сказку какую-нибудь хорошую, мама, как, бывало, в старину рассказывала, – сказал он, прихлебывая из стакана. – Может, скука-то и пройдет…

– Какую же тебе? Давно уж все переслушал, небось…

– Все равно какую…

Няня над чулком задумалась. Снаружи бился и взвизгивал, и выл ветер… Дремотно дымился чай в стакане…

– Ну, слушай, коли так, – проговорила старуха. Своим особенным голосом начала: – В некоторыим царстве, но не в нашем государстве, жил старик со своею старухой у самого синяго моря… Они жили в ветхой землянке ровно тридцать лет и три года. Старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу. Раз он в море закинул невод – пришел невод с одною тиной; он в другой раз закинул невод – пришел невод с травою морскою; в третий раз закинул он невод – пришел невод с рыбкой, с не простою рыбкой, золотою…

Сквозь сизый дым трубки Пушкин смотрел на свою няню. Когда она рассказывала ему сказки, у нее и лицо делалось совсем другое, тихое, серьезное, особенное… Слушал старую сказку: как попросилась рыбка у старика за хороший выкуп в море, как добряк отпустил ее без всякого выкупа, как забранилась на него старуха: хоть бы корыто у рыбки новое выпросил!.. И выпросил старик у рыбки корыто – тогда старухе избу захотелось новую, выпросил он избу – подавай ей царские хоромы, выпросил хоромы – царицей старуха быть хочет, произвела ее рыбка в царицы – захотела старая дура владычицей быть морскою и чтобы сама рыбка у нее на посылках бы служила… Тут уж рыбка ничего не сказала, ушла себе в синее море, а когда вернулся старик к своей старухе, перед ним была их старая землянка, а у входа его старуха стирала свое тряпье в старом, разбитом корыте…

Снаружи билась вьюга. В комнате было тихо, хорошо… – Ну а ты, мама, как бы себя в таком деле повела? – спросил с ленивой улыбкой Пушкин.

– И-и, батюшка мой! – тихонько воскликнула Родионовна. – Да неужто ты думаешь, что твоя старая нянька умнее других?.. Такая же дуреха, как и все… Ты-то вот гляди, как рыбку пымаешь, маху не дай…

И оба засмеялись тихонько…

Пушкину в тихом Михайловском было по-прежнему кюхельбекерно и тошно. Он много писал, читал, посылал приятелям письма, но томился чрезвычайно. Праздник лицейской годовщины, 19 октября, он отпраздновал в полном одиночестве, отметив его, как всегда, прелестными стихами:

Роняет лес багряный свой убор,

Сребрит мороз увянувшее поле,

Проглянет день как будто поневоле

И скроется за край окружных гор…

Пылай, камин, в моей пустынной келье.

А ты, вино, осенней стужи друг,

Пролей мне в грудь отрадное похмелье,

Минутное забвенье горьких мук!..

И, строфа за строфой, он, одинокий, помянул в этот день всех друзей пролетевшей юности. И это еще более усилило его тоску… Угнетало его и тихое горе Ольги. Няня обо всем уже догадалась, значительно помалкивала.

Единственным гостем Михайловского об эту пору бывал только поп Шкода. Он всегда заводил с Пушкиным свой любимый разговор насчет божественного, который неизменно кончался тем, что попик срывался с места и, отмахиваясь обеими руками от наседавшего на него со смехом Пушкина, убегал к себе на Вороноч. Вернется домой туча тучей, шваркнет шапку свою из крашеного собачьего меха на пол и скажет:

– Разругался я с михайловским барином нонеча вчистую… И ушел, не попрошамшись… И как только мать сыра земля таких богохульников носит, вот чего я не понимаю!..

Но не проходит двух-трех дней, как под окном поповского домика раздается энергичный стук.

– Поп дома? – кричит Пушкин. – Скажите ему, что я мириться приезжал… Пусть зайдет ко мне – чайком попою…

Чуть не каждый день он ездил, как всегда, в Тригорское. И терзался, не зная, в кого бы влюбиться: строгая Алина держала его в отдалении, Анна казалась ему пресна, а чертенок Зизи была слишком уж молода, да и молодой Вревский Борис что-то уж очень с ней любезничал…

И вдруг по тихим белым полям поползли тревожные слухи: скончался государь император Александр Павлович. Попы, как полагается, отпели сперва панихиду по царе-батюшке, а потом молебен по случаю восшествия на престол государя императора Константина Павловича. А из далекого Питера прошла волна новых слухов: Константин царем быть не желает, а будет Николай. Проверить ничего было невозможно. Всякий врал, как ему казалось лучше. Тревога нарастала. Дьячок Панфил с погоста Вороноч, первый политик на всю округу, давал окрестным деревням тон.

– Все брехня!.. – авторитетно говорил он, понюхав табачку из своей старенькой табакерки и вытирая нос красным платком. – Болтают разное. Одни говорят, что царя убили, другие – что в гроб солдата какого-то положили, а лицо воском залили, третьи уверяют, что царю самому надоели дела царские и он в монастыре спрятался… В Опочке недавно так вообще сказывали, что царя нашего продали за границу… Но это брешут люди, не знамши… Царь кое-кому поперек горла стал… Сказывают, что графиня Орлова с женой графа Потемкина решили царя отравить прямо на балу… Но не смогли, разоблачили их. Высекли и одну, и другу плетьми. Крепко высекли, всю кожу с жопы спустили. Там, брат, не поглядят, что ты фрейлина или графиня – ты хошь разграфиня будь, а пакостить Расее не моги… Ну, а как гроб доставили из Таганрогу, поставили его в большую церковь… А дьячок один, не будь дурак, пошел туда поглядеть, а как поглядел, то, придя домой, всему народу и рассказал: «В гробу, робята, не царь лежит, а какой-то черт… Царь же наш, слава богу, жив и здоров. Он сам гроб свой встретит в Петербурге, чтобы разоблачить врагов…»

Дьячок Панфил снова зарядил нос. Мужики были чрезвычайно довольны: нагорит теперь стервецам здорово!

Пушкин буквально места себе не находил. Уж очень он Александру насолил, чтобы можно было надеяться на его милость, а с переменой царствования, вероятно, освободят и его…

Было 10 декабря. Стояли крепкие морозы. Пушкин пришел пешком в Тригорское и застал всех за чаем. Поздоровавшись со всеми и отказавшись от чаю, он прислонился к жарко натопленной печке и стал греться. Зизи читала около дымящейся чашки сонник. Самая маленькая и любимая дочь Прасковьи Александровны – Маша, большая озорница, – из-за стула матери показывала Пушкину откуда-то вырезанную обезьяну: она всегда говорила ему, что он похож на обезьяну. Он украдкой делал ей зверское лицо, но девчушка не унималась. Тогда он, свирепо выставив вперед свои ужасающие когти, медленно, на цыпочках, с хищным выражением на лице, стал красться к ней. Она теперь испугалась и завизжала.

– Ах, да будет тебе! – досадливо сморщилась мать, разливавшая чай. – Индо в ушах звенит… Что ты так орешь?

И, увидав Пушкина, она рассмеялась.

Алина была в гостях в Голубове, у Вревских, Анна Николаевна, склонившись к столу, внимательно разбирала какой-то узор, а непоседа Зизи подумывала, не наладить ли катание на тройке, и грызла подсолнышки.

– Ах, да… – вдруг вспомнила она. – Александр Сергеевич, разрешите наш спор.

– Можно, – отвечал он. – Могу разрешить всякий спор. Говорите.

– Мамочка хочет начинать учить Машу грамоте и непременно хочет засадить ее за эту противную грамматику Ломоносова, над которой столько мучила меня, – сказала Зина. – А я говорю, что грамматика совсем не нужна…

– Сама мудрость глаголет вашими устами, Зиночка, – сказал он. – Грамматика – предрассудок…

– Нет, серьезно?.. – заинтересовалась Прасковья Александровна. – Нужно же знать правила…

– Не думаю, – отвечал он. – Я вот отродясь не учил русской грамматики, а, слава богу, пишу помаленьку и не очень безграмотно. Я не знаю, кому нужна грамматика, – думаю, что только учителям, чтобы им было чему учить… Послушайте, как говорит моя Арина Родионовна, ваша Акулина Памфиловна или московские просвирни: не наслушаешься!.. А они о существовании грамматики, слава богу, и не подозревают…

– Право, не знаю уж, как и быть… – задумчиво проговорила Прасковья Александровна, внимательно разливая чай. – Так-то оно и так, а все же как будто без грамматики и неловко…

– Александр Сергеевич, подсолнышков хотите? – спросила Зина.

– Со всем нашим удовольствием…

И они начали, смеясь, лущить вперегонку семечки…

Дверь отворилась, и в дверях появилась дородная Акулина Памфиловна со своей солидной бородавкой и очками на лбу.

– Акули-и-ина Памфиловна, дайте моченого яблочка! – сразу заныл Пушкин, подражая детям. – А, Акулина Памфиловна?..

Та с притворной строгостью махнула на него рукой: он всегда привязывался к старухе…

– Матушка, барыня, Арсений из Питера вернулся… – озабоченно доложила она хозяйке. – Ну, только ничего не привез… И сам, говорит, едва ноги унес…

Все взволновались. И Зина, шумя юбками, сразу унеслась за Арсением. Он ежегодно по первопуточку ездил в Петербург продавать яблоки и всякую другую деревенскую снедь, а на вырученные деньги покупал там сахар, чай, вино и прочее.

– Вот он!.. – крикнула раскрасневшаяся Зина с порога.

Арсений, почтенный, чистоплотный старик с круглым, бритым лицом, солидным брюшком и сдержанными манерами, помолился от порога на образа, степенно подошел к Прасковье Александровне к ручке и так же степенно раскланялся с Пушкиным и с барышнями. Зина так вся ходуном и ходила: вот еще китайские церемонии!..

– Ну, что там еще такое? – спросила Прасковья Александровна. – Правда ли, что ты не привез ничего?..

– Ничего-с… – подтвердил Арсений. – Свое все продал, а закупить не успел ничего… И подводчиков своих бросил, а сам поскорее на почтовых поехал, чтобы упредить вас на всякий случай…

– Да в чем дело?

– А все это волынка там идет, кому на престоле быть… – отвечал Арсений, видимо, не одобряя. – По улицам везде разъезды конные пущены, караулы выставлены и полиция ко всякому привязывается, что вот, прости господи, собака цепная… Все опасаются, как бы чего не вышло… Николая-то Павлыча, сказывают, в гвардии не больно уважают…

– А Константина Павловича обожают? – рассмеялся Пушкин.

– Может, и его не очень уважают, но главная вещь, каков он там ни на есть, а все же законный… – солидно сказал Арсений, которому не понравилось, что Пушкин в таком важном деле зубы скалит. – Конечно, не нашего ума дело, сударь, но мы по-простому так полагаем. Очень, которые опасаются, что при Каскянкине Павлыче полячишки наверх полезут, а все-таки закон – это закон…

– А немцы лучше? – опять рассмеялся Пушкин. – Известно, хрен редьки не слаще…

Арсений махнул только рукой… Дамы еще и еще раз заставили его повторить все, что он там видел и слышал. На всех лицах были недоумение и тревога. Пушкин замолк и нахмурился.

Немного погодя, не оставшись, как обыкновенно, ужинать, он простился со всеми и быстро зашагал снежной дорогой к Михайловскому. Он решил ехать в Петербург. В суматохе его, вероятно, там не заметят, а если что разыграется, он будет на месте. И он, шагая, обдумывал, как поумнее все это дело наладить. В гостинице, понятно, остановиться нельзя. Нельзя заехать и к кому-нибудь из своих великосветских приятелей, которые враз разболтают все. Лучше всего будет поехать прямо к Рылееву и от него узнать все, как и что…

– Ах ты, косой черт!.. – вдруг выругался он, останавливаясь: матерый русак, ковыляя, перебежал ему дорогу. – Чтобы тебя черти взяли!..

Это считалось в народе очень дурной приметой, и Пушкин был раздосадован… Он подходил уже к своим любимым трем старым соснам на границе михайловских владений, как услыхал в темноте скрип полозьев и пофыркивание лошади. Он посторонился в сугроб.

– Никак Александр Сергеич? – послышался из возка знакомый голос.

Это был поп Шкода со своим верным спутником Панфилом, дьячком и политиком.

– Ах, чтоб тебе провалиться, батька!.. – с досады воскликнул Пушкин. – Ведь знаешь же, что встреча с попом – это еще хуже зайца, а лезешь…

Попик с Панфилом засмеялись.

– А что новенького слышно? – спросил отец Шкода.

– А, поди ты к черту!.. – выругался Пушкин. – И какого черта тебя тут в темноте носит!..

Отцы духовные закатились веселым смехом.

– Ага!.. Не любишь… Бога опровергать – это сколько угодно, а попа боишься… Эх, вы, Аники-воины!.. Ну, прощай, коли так…

Пушкин сердито зашагал к дому: «Приметы скверные, ехать нельзя… Но, с другой стороны, там, может… Нет, поеду, наплевать…»

Вокруг в темных полях стояла глубокая тишина – только где-то за Соротью, на деревне, упорно лаяла собачонка… Потом в лесу сова жалобно прокричала. Это был тоже недобрый знак… Пушкин, входя, сердито хлопнул дверью, но, увидев Арину Родионовну, смягчился…

– Мама, собери мне с Якимом все, что нужно в дорогу на короткое время, – сказал он. – Я еду на рассвете в Петербург…

Старуха удивленно посмотрела на него. Она хорошо знала, что ему ехать никуда нельзя. Он угадал ее мысли.

– Няня, прошу тебя не вмешиваться в мои дела!.. – решительно сказал он. – Мне многого с собой не надо, только то, что войдет в кожаный чемодан…

В почти сонном доме началась беготня. В кабинете Пушкин остановился в задумчивости над ворохом бумаг на столе. Неожиданно тихо вошла Оля. Сильно исхудавшее и бледное лицо ее было все в слезах.

– Ну, ну, ну… – нахмурился он. – В чем дело? Я еду всего дня на два, на три, а потом назад…

Она закрыла лицо обеими руками и заплакала еще больше. Ему было и жаль ее, и как-то противно все это. Он чувствовал себя точно в западне. И, пересилив в себе недоброе чувство, он подошел к ней, обнял и стал шепотом успокаивать ее. Но она не отвечала ни слова и была безутешна…

Ночью он почти не спал. В темноте фантазия его буйно разыгралась. Что думает тайное общество? Неужели они упустят такой прекрасный случай?.. Нет, он сразу воспламенит их всех на подвиг! И он чувствовал в себе такой прилив решимости, что был совершенно уверен, что, если понадобится, готов пожертвовать всем…

Он забылся только под утро. И ему приснилось, как-то смутно и исковерканно, что он снова попал к той же гадалке в Петербурге, которая предсказала ему некогда гибель от белого человека. И теперь она снова, зловеще глядя на него от разложенных ею на столе карт, повторила свое жуткое предсказание…

Сквозь сон он услышал голос няни… С оплывшей свечой в руке она будила его. Он разом вскочил, оделся, позавтракал и, так как его Яким вдруг заболел, решил ехать с Петром. У подъезда в ночи уже позванивал колокольчик его тройки, слышалось пофыркивание лошадей… Он надел шубу, сунул в карман заряженный пистолет и обнял няню…

– Ну, Христос с тобой… – говорила она. – Только ты там… смотри… не везде суйся, где тебя не спрашивают… И об… Оленьке подумай… – тише прибавила она. – Надо выручать девку-то…

– Ладно, ладно… – смутился он. – Ты тут за ней поглядывай… Я скоро…

Зазвенел колокольчик, завизжали полозья… Как вдруг, едва выехали из ворот, Петр крепко выругался.

– Что такое?..

– Да заяц, косоглазый блядун, дорогу перебежал… – хмуро отвечал Петр. – Теперь добра не жди. Косой черт, право, косой черт!..

– Врешь ты все!.. – с досадой крикнул Пушкин. – Так, померещилось тебе…

– Ну, померещилось… Слава богу, трезвый… Во, гляди, след-то его…

Действительно, в предрассветной мгле на снегу были четко видны следы русака. И сейчас же увидали и самого виновника: он, не торопясь, пробирался к гумнам…

– А, черт!.. Поворачивай назад!.. – крикнул Пушкин. – Не везет, так уж не везет… Ворочай!..

Тройка повернула обратно.

– Ну, и слава богу, – узнав, в чем дело, проговорила няня. – Раздевайся, а я тебе сичас кофейку свеженького погорячее подам…

Оля сразу ожила: ей все казалось, что это от нее убегает так молодой барин… И тихонько, про себя, все благодарила Владычицу, что она, послав вовремя зайца, помогла ей в ее и без того непереносном горе…

Пушкин рвал и метал. Он забросил всякую работу и жадно ловил слухи, которые летели снежными полями из Петербурга. Потом вернулись из Питера мужики, возившие туда дрова, и привезли уже вполне определенную весть: был бунт, была стражения, государь анпиратор победил врагов отечества, и теперь все тюрьмы, сказывают, битком набиты бунтовавшими господишками. Потом приползла весть о бунте войск на юге, который был подавлен с такою же легкостью, как и в Петербурге. Говорили, что по пути следования тела Александра народ везде волнуется и генералишкам не доверяет, и сказывают, в Туле мастеровые требовали даже вскрытия гроба. А потом на дороге, в Белеве, умерла вдруг возвращавшаяся в Петербург императрица Елизавета Алексеевна – так же одиноко, как и жила всю жизнь. И еще тревожнее стало в народе: «Нечисто дело в царской семье… Быть беде!..»

Пушкин все сжимал кулаки и метал глазами молнии: и на озверевшего Николая, который хватал в Петербурге и по всей России людей, запирал их в крепости, мучил на допросах, и на этот проклятый народ. Ведь местами он выпрягал лошадей траурной колесницы и вез на себе прах умершего царя!.. О, презренные рабы!.. Но когда раз, ночью, он представил себе, что его у Рылеева арестовали, он попал бы в самую кашу, если бы не зайцы, и он сидел бы теперь, как все они, в каменном мешке, в цепях, без этой воли, без милых женщин, без своих стихов, его вдруг охватил страх… Нет!.. он все же у себя в Михайловском, он жив, и перед ним бездна всяких возможностей…

Одновременно ему было нестерпимо стыдно, что он здесь, а не с друзьями: ведь там его Пущин, там Кюхля, там целый ряд других милых людей!.. И, чтобы закрепить за собой все те блага, которыми он тут пользовался и которые так мало прежде ценил, он, краснея от стыда до того, что на лбу у него проступал пот, отправлял письма то Жуковскому, то Вяземскому, то Дельвигу, в которых успокаивал друзей о своей непричастности к событиям в Петербурге, хотя у многих из арестованных нашли письма и «возмутительные» его стихотворения. Пушкину верилось, что новый царь освободит его. «Может быть, Его Величеству угодно будет переменить мою судьбу… – писал он Жуковскому. – Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости…»

– Ах, какие молодцы зайцы!.. – не раз повторяла довольная Арина Родионовна. – Сидел бы ты в крепости, ежели бы Господь не наслал их на тебя?.. Ты озоруешь и все не в путь что городишь, а он, батюшка, жалеет вот тебя…

И она сходила старыми ногами своими в Святогорский монастырь и отслужила Владычице благодарственный молебен о спасении своего буйного воспитанника. А Пушкин не раз втайне дивился на причуды волшебницы жизни…

Глава 3. 1826 год

Новый 1826 год он встретил с няней. Они посидели, выпили вина, поговорили о погоде, о том, какая весна ожидается… А за окном злилась вьюга. Казалось, сто чертей завывают на крыше, творя свой шабаш.

Но уже 1 января Пушкин весь в трудах, набрасывая план драмы «Скупой рыцарь». Он заканчивает четвертую главу «Евгения Онегина» и приступает к пятой и шестой главам.

В Петербурге выходят из печати его «Стихотворения», «Русалка». В Петербурге ведется следствие по делу о 14 декабря, и некоторые из участников дают показания против Пушкина. Пущин все отрицает на допросе, защищая его.

Ему присылает письмо Анна Николаевна Вульф, наполненное грустью и обвинениями в равнодушии к ней. Агент 3-го отделения, поэт и драматург С. И. Висковатов направляет начальству донесение: «Прибывшие на сих днях из Псковской губернии достойные вероятия особы удостоверяют, что известный по вольнодумным, вредным и развратным стихотворениям титулярный советник Александр Пушкин, по Высочайшему в Бозе почившего Императора Александра Павловича повелению определенный к надзору местного начальства в имении матери его, состоящем Псковской губернии в Апочецком уезде, и ныне проповедует безбожие и неповиновение властям и по получении горестнейшего для всей России известия о кончине государя императора Александра Павловича он, Пушкин, изрыгнул следующие адские слова: “Наконец не стало Тирана, да и оставший род его недолго в живых останется!” Мысли и дух Пушкина бессмертны: его не станет в сем мире, но дух, им поселенный, навсегда останется, и последствия мыслей его непременно поздно или рано произведут желаемое действие»…

Вкруг тихого Михайловского цвела, пела, смеялась весна, но Пушкин изнемогал душой среди этого рая. Опасность быть взятым, как ему казалось, миновала, и опять он думал, что хорошо на свете всюду, только не здесь. Друзья его томились в страшных казематах, в цепях, но этот ужас миновал его. И невольно ему хотелось облететь на крыльях радости весь мир и упиться всем, что только в нем есть. Он неутомимо писал своим уцелевшим друзьям письма, требуя, чтобы они хлопотали о нем, чтобы они открыли, наконец, для него двери его темницы. Житейски умудренный Жуковский всячески старался держать Пушкина в узде: «Ты ни в чем не замешан, это правда, – писал он, – но в бумагах каждого из действовавших находят стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством. Не просись в Петербург. Еще не время. Пиши Годунова и подобное: они откроют тебе дверь свободы».

Пушкин пренебрегал увещеваниями ловкого царедворца и продолжал рваться на свободу. Он был слишком страстен, чтобы остановиться на полдороге: ему нужно было непременно все.

А у Ольги приближался срок родов. Арина Родионовна прятала ее в своей комнате. Вопрос – что делать? – подступал к горлу. Медлить было уже нельзя. И, посоветовавшись с няней, – ему было очень совестно старухи – Пушкин решил отправить Ольгу пока что в Болдино, в нижегородское имение отца. Ему было совсем не ясно, как устроить там все это дело, и он решил просить своего приятеля, князя П. А. Вяземского, помощи: князь – человек ловкий и сумеет там все наладить, как следует. Ольга, исхудавшая, подурневшая, просто места себе не находила: невозможно было родить тут, на глазах у любопытной и злорадствующей дворни, но немыслимо было и оторваться от любимого. Она ясно чувствовала: с глаз долой – из сердца вон. Но так как это было, похоже, на какое-то решение, она покорилась, и Арина Родионовна молчком собирала несчастную в далекий путь…

В широко раскрытые окна дышало черемухой ослепительное майское утро. С погоста доносился весь точно омытый росой и согретый солнцем благовест. Послышался звук подъезжающей телеги. Дверь кабинета отворилась, и у порога встала закутанная до глаз Оля. В ее милых, детских глазах, застланных слезами, была бездна горя и стыда.

– А!.. – смутился Пушкин. – Сейчас… Я уже приготовил письмо князю. Он там тебе все скажет…

И он торопливо пробежал письмо – не забыл ли чего? «Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, – читал он наспех, – которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег сколько понадобится, а потом отправь ее в Болдино. Ты видишь, что тут есть о чем написать целое послание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню? Милый мой, мне совестно, ей богу, но тут уж не до совести…»

– Ну, вот… – запечатав письмо и вручая его Ольге, проговорил он, стараясь не глядеть на нее. – Ты… не беспокойся… С кем греха да беды не бывает?.. Все потихоньку уладится, ты вернешься, и мы заживем опять за милую душу… А это вот тебе… на дорогу… и на… разное там…

– Спаси… бо… вам…

Упав на колени, она схватила его руку и стала покрывать ее поцелуями. Его перевернуло. Он с усилием поднял несчастную и обнял ее.

– Но ты сама видишь, что ничего другого пока придумать нельзя… – путаясь, говорил он. – Прежде всего надо тебе освободиться… Не надо, милая, так волноваться… Я…

– Привет!.. – раздался из сада молодой, веселый голос.

– Я здесь… – отозвался Пушкин в окно, радуясь прервать этот тягостный разговор.

Это был Алексей Вульф. Он застрял в Тригорском еще с Пасхи. Напуганная слухами о многочисленных арестах, Прасковья Александровна держала сына около себя. Теперь он только что вернулся из Пскова, куда ездил с каким-то поручением от матери.

Оля жарко, вся содрогаясь в рыданиях, обняла Пушкина и быстро скользнула в коридор. Пушкин поспешно – прощание было так мучительно – бросился к окну.

– Уже дома? – крикнул он.

– Как видите…

– Ну, ползите сюда… Или нет, я лучше выйду в сад.

– Наши у обедни. Пойдемте на погост, а оттуда к нам пить чай с пирогами.

– Великолепно… Тогда я должен прифрантиться немного…

Пушкин быстро оделся, схватил шляпу, тяжелую трость и вышел к своему молодому приятелю. Они обменялись крепким рукопожатием и пошли. У ворот стояла телега, а в ней уже сидела закутанная до глаз Оля. Няня заботливо раскладывала в ногах всякие узелки и корзинки. В отдалении, у ветхих служб, стояла дворня, с любопытством глядя на проводы полюбовницы молодого барина. Мирон, ее дядя, потерявший зимой сына в Петербурге на Сенатской площади, угрюмо поклонился и отвернулся к лошади, чтобы будто бы поправить сбрую. Вульф, поняв все, покосился на Пушкина.

– Да, да, друг мой… – вздохнул тото. – Но делать нечего!.. Я в церковь, няня!.. – крикнул он старухе. – Обедать дома не буду…

– Да уж иди, иди… – отвечала та ворчливо: сегодня она была определенно недовольна своим воспитанником.

С неловкой улыбкой он помахал рукой Оле и зашагал с приятелем солнечным и душистым проселком к погосту.

– Ну, что в богоспасаемом граде нашем Пскове слышно? – спросил он Вульфа. – Какие вести из Петербурга?

– Из Петербурга новости совсем плохие… – сказал студент. – Николай лютует вовсю. Упорно утверждают, что все главари восстания будут публично казнены…

Пушкин весь потемнел.

– Проклятая романовщина!.. – стиснув зубы, пробормотал он. – Выбрали чертей на свою голову!

– И еще вопрос, кому будет лучше, тем ли, кого казнят сразу, или тем, кого в цепях угонят в каторгу, на медленную казнь… – продолжал студент, значительно хмурясь. – Видно только одно: по свойственному императорскому величеству милосердию, Николай шутить не будет. Он хочет ужаснуть раз навсегда, а затем уже спать спокойно…

– Ну, это мы посмотрим!.. – угрюмо обронил Пушкин, тяжело задышав. – Это мы посмотрим!..

– Мама получила письмо от Анны Петровны… – помолчав, переменил разговор Вульф. – Очень кланяется вам… Между прочим, пишет, что Марья Николаевна Волконская в страшном горе. Если князя пошлют в Сибирь, она решила ехать за ним туда…

– Ах, бедная, бедная!..

И снова вспомнился Пушкину далекий солнечный край, где был он в ссылке. Заболев, он поехал с семьей знаменитого героя Отечественной войны, генерала Н. Н. Раевского, на Кавказ. Было жарко. Собиралась гроза… Неподалеку от Таганрога девушки, увидав сверкающее море, остановили карету, в которой они ехали с няней и англичанкой, и побежали к морю. Смуглая Маша – ей было тогда только пятнадцать лет и она, хотя и не такая красавица, как сестры, была исполнена непобедимого очарования – играла с набегавшими, напоенными солнцем волнами. Он вышел промяться немного и стоял в отдалении, любуясь этой тоненькой, переполненной жизнью колдуньей, и в его душе сразу заискрились стихи, которые потом, вспоминая волшебницу, он нескромно включил в «Онегина»:

Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!..

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами!..

По старым, истертым ступеням они поднялись на паперть, где в сиянии солнца дремали несколько нищих и одноногий солдат с медалями за 1812–1815 годы на груди и седой щетиной на подбородке. На Руси всегда много таких жалких калек, отдавших родине все, скиталось без пропитания и без пристанища… Из старой церкви несся запах ладана и козлиный голос отца Шкоды. Крестьяне с молчаливыми поклонами расступались перед молодыми господами. Оба прошли вперед, где справа, в светлом венке своих красавиц, стояла Прасковья Александровна. Анна оглянулась на Пушкина и чуть улыбнулась ему. Зизи покосилась на него своим горячим, лукавым глазом, как бы ожидая от него какой-нибудь выходки. Он, поймав ее взгляд, возвел в купол умиленный взор и громко, сокрушенно вздохнул. Зиночка, давясь смехом, затрясла плечами. Прасковья Александровна строго покосилась на них…

В церкви густо пахло смазанными дегтем сапогами, ладаном, воском, льняным маслом. Слышались шепоты и вздохи. В окна радостно врывалась весна. В закоптевшем куполе с веселым щебетанием носились только что прилетевшие ласточки. Кротко смотрел на молящихся сквозь сизые полосы кадильного дыма большеокий Христос…

Пушкина это никогда не захватывало. Повесив кудрявую голову, он думал о своем: об Ольге, которая теперь ехала на телеге с дядей в неизвестное, об очаровательной Керн, вспомнившей о нем среди своих триумфов… Жизнь пьянила его…

И в тот же вечер, вернувшись из Тригорского, когда вокруг старого дома шел соловьиный посвист и сыпались трели, он решительно взялся за перо:

«Всемилостивейший Государь! – писал он. – В 1824 г., имев несчастье заслужить гнев покойного Императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства. Ныне с надеждой на великодушие Вашего Императорского Величества, с истинным раскаянием и твердым намерением не противоречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем готов обязаться подпиской и честным словом), решился я прибегнуть к Вашему Императорскому Величеству со всеподданнейшей моей просьбой: здоровье мое расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и, представляя свидетельство медиков, осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего в Москву или в Петербург, или в чужие края. Всемилостивейший Государь, Вашего Императорского Величества верноподданный Александр Пушкин».

И, подумав, к письму он приложил обязательство:

«Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы именем они существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них. 10-го класса Александр Пушкин. 11 мая 1826 г.»…

Пушкин не знал, что вскоре в судьбе Ольги примет участие его отец. В Москве Сергей Львович сидел в своем кабинете за столом, задумавшись о непростом положении семьи. Денег нет, и достать негде. Можно было бы заложить крестьян, да закладывать уже было нечего. Грустные его раздумья прервал лакей, постучавший в дверь.

– Что там? – недовольно отозвался он, показывая досаду, что ему не дают заняться делом.

Лакей, приоткрыв дверь, просунул в комнату свое бритое с седыми бачками лицо.

– Их сиятельство князь Петр Андреевич Вяземский… – сказал он вкрадчиво. – Извиняются, что так рано, но, говорят, по нужному делу…

Было, в самом деле, только без четверти одиннадцать.

– Проси, проси, разумеется… – шумно встал от стола Сергей Львович, довольный, что он пока может оставить все эти скучные дела. – Проси сюда… А-а, ваше сиятельство, Петр Андреевич! – широко раскинув свои толстые короткие ручки, весело возгласил он. – Ты уж извини, что принимаю тебя в халате: за делами засиделся…

– Это я должен извиняться, что так рано потревожил тебя, – отвечал князь своим несколько хриплым голосом. – Но, думаю, умчится наш петербуржец с визитами по Москве, тогда его и собаками не найдешь, так при вставании с постели, думаю, будет вернее…

– Садись, садись… Вот в это кресло…

Князю было под сорок. Он был богатый помещик, известный поэт и великий острослов и срамослов. Попасть ему на язычок опасались. Его лицо, обрамленное темными, густыми и холеными бакенбардами, носило выражение какой-то щенячьей серьезности, и золотые очки еще более подчеркивали это выражение…

– Ну, как вчера в клобе? – спросил Сергей Львович.

– Так себе… В последнее время что-то не везет мне в картах…

– В картах не везет, в любви везет, – хе-х-хе…

– Ну, в любви!.. Пора и о душе подумать…

– Думаете вы о душе!.. Как же!.. Хе-х-хе…

Посмеялись.

– А я к тебе по делу, Сергей Львович… – сказал князь. – Только уговор дороже денег: не кипятиться… Дело обыкновенное, житейское, и портить себе кровь из-за пустяков не стоит…

Сергей Львович воззрился на него.

– Насчет девки?

– Насчет девки… Я получил от Александра письмо и… Сергей Львович поднял ручки к потолку и в отчаянии потряс ими над головой.

– Этот монстр сведет меня в могилу!.. – закричал он. – С правительством на ножах, чуть было не вляпался в эту грязную историю 14-го, а теперь…

– Постой, постой, Сергей Львович… – остановил его князь. – Уговор был не горячиться… И не будем расширять темы до бесконечности: оставим наше милое правительство и сосредоточим внимание на девице…

– Сосредоточим!.. – воскликнул, кипятясь, Сергей Львович. – Давно сосредоточил… Ночей не сплю… Ведь он, этот монстр, чтобы насолить мне, может даже и жениться на ней… От него всего можно ожидать… И чтобы спасти от глупости этого выродка, – видит бог, сколько мне пришлось страдать от него!.. – я уже решил… да, решил пойти для него на всякие жертвы. Ее отец служит у меня буфетчиком – ты знаешь его, Михайла Калашников, представительный такой из себя… И не дурак… Ну, чтобы сделать ему эдакую… компенсацию… и чтобы, главное, удалить ее от Александра, я назначил его управляющим в Болдино, и он на этих днях выезжает туда со всей семьей… Но я поставил ему условием, чтобы он Ольгу забрал с собой… Я тебе говорю, князь, что сын способен назло мне сделать ее мадам Пушкина!.. Либералист, революционер, якобинец, вольнодумец… А на отца наплевать!

– Ты несколько неточно представляешь себе положение, Сергей Львович… – засмеялся князь. – Дело в том, что вышеупомянутая девица уже здесь, в Москве, что Александр после того, как она здесь распростается, и хочет направить ее в Болдино… Я и решил испросить предварительно твоего родительского благословения на это дело…

– Ты спрашиваешь, а он?.. А он?! – закипел Сергей Львович. – А ему согласия отца не надо?.. Нет, я решительно заявляю всем: он меня убьет!..

Вяземский опять успокоил его и заставил говорить о деле. Но говорить, собственно, было уже не о чем: раз Михайла Калашников получил компенсацию, обязался Ольгу взять к себе и уже ехал в Болдино, то все, таким образом, улаживалось как нельзя лучше.

– Ну, вот и прекрасно, – сказал Вяземский. – На том и порешим…

Дома князь написал Пушкину:

«Сегодня получил я твое письмо, но живой чреватой грамоты твоей не видел, а доставлено оно мне твоим человеком. Твоя грамота едет с отцом своим и семейством в Болдино, куда назначен он твоим отцом управляющим. Какой же способ остановить дочь здесь и для какой пользы? Без ведома отца этого сделать нельзя, а с ведома его лучше же ей быть при семействе своем. Мой совет: написать тебе полюбовное, полураскаятельное, полупомещичье письмо твоему блудному тестю, во всем ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда волею Божиею ты будешь его барином, и тогда сочтешься с ним в хорошем или худом исполнении твоего поручения. – Надеюсь, ты доволен, vale».

Казнь его приятелей, как громом, поразила Пушкина. Он понял одно: шутить, в случае чего, не будут и с ним. Вокруг него уже шарили какие-то невидимые щупальца. Тайные агенты были посланы Бенкендорфом и в окрестности Михайловского. Они опрашивали и всюду слышали только одно: живет тихо и скромно, бывает только в Тригорском да изредка в монастыре, у отца игумена. А игумен, отец Иона, позевывая, сказал: «Живет он подобно красной девице… Ничем подозрительным не занимается…» Трактирщик же в Новоржеве удостоверил, что он не раз слышал от самого Пушкина такие уверения: «Я иногда балуюсь пустяками, которые, бывает, приходят в мою голову, но в политику не лезу. Пусть кто виноват, тот и отвечает, а за других в крепости сидеть не собираюсь…»

В Петербурге все это было принято с полным удовлетворением, хотя и с некоторым разочарованием. Правда, в донесениях из Псковской губернии одно сомнительное место все же было. Оказывалось, что Пушкин иногда, приехав куда-нибудь верхом, приказывал лошадь свою отпускать непривязанной, дескать, и животное имеет право на свободу… Царь резко отчеркнул эти две строки красным карандашом, но по зрелому размышлению решил оставить это без последствий: поэт на то и поэт, что иногда он должен сбрехнуть что-нибудь эдакое завиральное…

Пушкин лениво работал над «Онегиным», писал свои записки и, как всегда, то, как искрами, брызгал яркими мелочами, то гремел – словно неожиданно для самого себя – строфами чеканки бесподобной. И, как ни старался он укротить себя, подчиниться, все же иногда срывался в свое бунтарство, вспыхнувшее в недавно написанном «Пророке», заключив его бешеными строками по адресу Николая:

Восстань, пророк, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди и с вервием вкруг выи

убийце гнусному явись!..

Как всегда летом, много времени проводил он в Тригорском, куда приехал на лето его приятель Алексей Вульф и где часто бывал его соперник около Зизи, Борис Вревский, теперь офицер лейб-гвардии Финляндского полка и масон. Все более и более расцветавшая Зина варила жженку – она была великая мастерица этого дела – и серебряным ковшичком на длинной ручке сама разливала ее по стаканам, и пела им, а они взапуски ухаживали за ней и в своих стихах воскури-вали ей фимиам:

Вот, Зина, вам совет: играйте, —

писал ей Пушкин в альбом, —

Из роз веселых заплетайте

Себе торжественный венец

И впредь у нас не разрывайте

Ни мадригалов, ни сердец…

А ночью, когда он оставался в тиши своего старого дома один, ему мнились иногда те, погибшие и погибающие, и он не находил себе места от ярости, стыда и тоски, которые выливались в стихи.

…О горе! О безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами

Избрали мы в цари. О ужас! О позор!

Но ты, священная свобода,

Богиня чистая, нет – не виновна ты.

В порывах буйной слепоты,

В презренном бешенстве народа

Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд

Завешен пеленой кровавой…

В задумчивости, он нарисовал на рукописи пять виселиц с повешенными и подписал: «и я мог бы так же…» И тяжело вздохнул…

В середине июня в Тригорское приехал и поэт Н. Языков. Обосновался он в бане, в которой часто с ним ночевал и Пушкин, бывая в Тригорском. Втроем, вместе с Алексеем Вульф, они дурачились, читали стихи, ездили верхом и купались в Сороти. Конечно, говорили и о событиях в Петербурге. Иногда после обеда Зизи привычно варила им жженку. Потом устраивали танцы в саду. Языков посетил Михайловское, ощутив радушный прием няни Пушкина. Во время обеда и ужина Арина Родионовна с юмором рассказывала о старых временах и помещичьем быте под смех Пушкина и Языкова…

А в Болдино в это время Ольга родила сына Павла. В метрической книге записали его как сына крестьянина Якова Иванова. Через три месяца ребенок умер от прививки оспы…

Так проходило это страшное лето. Осень была уже совсем близко, и Пушкин с удовольствием предвкушал ее непогоды и свое бурное осеннее творчество… Стояло нарядное бабье лето, и, пользуясь последними солнечными днями, молодежь в Тригорском особенно веселилась. Часто, чтобы продлить радость быть вместе, девушки ночью провожали поэта до его уединенного домика, а потом, не в силах расстаться с ними, он опять провожал их в Тригорское – как полагается…

И вот, когда он раз вернулся так ночью домой, на столе своем он с удивлением увидал чье-то письмо без марки. На маленьком, изящном конверте женской рукой – знакомой – было написано: «Александру Сергеевичу Пушкину – в собственные руки». Он вскрыл и, подсев ближе к лампе, начал читать:

«Я больше не могу. Я должна сказать Вам все. И то, что я хочу сказать Вам, я не могу лучше выразить, как целиком переписав письмо Вашей Татьяны к ее ужасному Онегину. Когда я перечитываю его, мне делается страшно: как могли Вы угадать так хорошо то, что происходит в моей душе? Я ни слова не могу убавить из того, что сказала она тому ужасному человеку, и не хочу ни слова прибавить: там, в ее письме, все… И зачем, зачем пишу я Вам эти бессмысленные строки? Ведь я же знаю, что и Вы мне ответите так же, как ответил он ей в четвертой главе… Другого вы ничего сказать не можете… Как и он. Вы не добры: ведь я знаю о бедной Ольге все!.. У Вас сердце не то что пустое, а на корню иссохшее… Бога в нем нет и нет ничего святого… И вот тем не менее пишу, потому что то, что я ношу в сердце моем, убивает меня, и мне кажется, что, если я выскажу все это, мне будет легче… И помню Аню Керн, и эти Ваши глаза, которыми Вы всегда на нее смотрите… Ужас, ужас!.. Я хотела молить Вас: уезжайте отсюда совсем и навсегда, но я знаю, что, во-первых, Вам нельзя уехать, а во-вторых, и главное, что у меня нет никакого права обращаться к Вам с такою просьбой… Что мне делать, что делать, что делать?.. Помогите мне… Пожалейте меня!.. А.».

Письмо было от Анны Вульф. Милая, бедная девушка!.. Но действительно, – он усмехнулся, – он ничего не мог бы ответить ей, как то, что ответил Онегин Татьяне. Вот игра жизни!.. Подойдя с письмом в руке к окну, сел на подоконник и задумался. Где-то за Соротью лаяли собаки. В Михайловском разгулявшаяся молодежь хороводы водила… И он с удовольствием вслушивался в веселый, почти плясовой лад песни:

Не летай, соловей,

Не летай, молодой,

На нашу долинку…

И вдруг ему почудилось, что в веселую мелодию за спящим садом как будто вплетается какой-то посторонний звук. Он вслушался – несомненно, это был снова колокольчик… Кто бы мог быть так поздно?.. Что такое?! Колокольчик нарастал, послышался быстрый бег тройки, собаки взбеленились на дворе. Неужели это за ним?!

Он похолодел…

Колокольчик смолк. Собаки просто из себя выходили. Послышались голоса дворовых, разгоняющих их, и чей-то посторонний бас. Он соображал, как всегда в таких случаях, где и что запретное у него лежит. Сердце неприятно билось. И вдруг на пороге выросла фигура испуганной, полуодетой няни.

– За тобой какой-то офицер приехал… – испуганно уронила она и перекрестилась истово. – Бает, сичас увезет тебя…

– Иди, иди к нему… – зашептал он. – Скажи, что я сейчас… И постарайся задержать его там как-нибудь…

Няня вышла, а он кинулся к столу и стал бросать в печь свои бумаги: записки, «Пророка», письма… Печь выла. Оглядевшись, он застегнулся и быстрыми шагами вышел в слабо освещенную прихожую: перед ним стоял фельдъегерь. В дверях виднелись заспанные и напуганные лица дворни. Усатый фельдъегерь с суровым, запыленным и вместе измученным лицом сделал под козырек и отрубил:

– По высочайшему его императорского величества повелению вам вменяется сейчас же выехать со мной в Москву в распоряжение дежурного генерала…

– В Москву? – поднял брови Пушкин. – Зачем?

– Не могу знать.

– Сейчас? В ночь?

– Так точно…

– Собирай, мама… – с отвращением и бессильной злобой в душе сказал он няне. – Поскорее, старая…

Няня разразилась рыданиями. Послышались испуганные всхлипывания и среди дворовых: молодого барина, который решительно ни во что не мешался и всем предоставлял жить, как им угодно, любили.

– Да будет тебе, мама!.. – обняв ее за плечи, проговорил тронутый Пушкин. – Полно!.. Везде жить можно… Ведь жил же я в Кишиневе, в Одессе! Ну, и теперь опять прокатят куда-нибудь… Не плачь…

– Имею честь доложить, что ехать вы можете в собственном экипаже, не как арестованный… – вмешался фельдъегерь, шатаясь от усталости. – Но только в моем сопровождении…

Закипели приготовления… И через какие-нибудь полчаса коляска под громкий плач и причитания Арины Родионовны скрылась в звездной ночи…

В душе Пушкина было исступленное бешенство, от которого он буквально слеп. Он решил, что если все это в связи с делом 14-го, то он напоет им как следует: если погибать, то с честью!.. И он плотнее закутался в шинель, – было очень прохладно – и в его мозгу ярко вспыхивали картины финальной катастрофы: как его, арестованного, введут куда-то, как будет дежурный генерал его допрашивать и как он, высказав все без колебаний, швырнет им, а может быть, и самому царю своего «Пророка» в лицо… Нет нужды, что он сжег его, – на первой же станции он запишет его снова…

На козлах, рядом с верным Петром, покачивался в тяжелой дремоте замученный фельдъегерь…

Только в Пскове Пушкин узнал от фон Адеркаса, губернатора, что ему решительно ничего не грозит: начальник штаба его величества, барон И. И. Дибич, вызывал его по его же всеподданнейшему прошению.

– Но… для чего же фельдъегерь и весь этот… треск, ваше превосходительство?.. – раздувая ноздри, спросил Пушкин.

Тот бросил на него беглый взгляд и покачал головой… Выйдя от губернатора, Пушкин сейчас же написал в Три-горское письмецо, чтобы успокоить своих друзей и няню и – немножко погордиться. «Я предполагаю, что мой неожиданный отъезд с фельдъегерем поразил вас так же, как и меня. Вот факт: у нас ничего не делается без фельдъегеря. Мне дают его для вящей безопасности. После любезнейшего письма барона Дибича зависит только от меня очень этим возгордиться. Я еду прямо в Москву, где рассчитываю быть 8 числа текущего месяца: как только буду свободен, со всею поспешностью возвращусь в Тригорское, к которому отныне мое сердце привязано навсегда…»

Последние строчки предназначались отчасти для Анны, отчасти для Алины, отчасти для Зиночки – пусть все они там будут довольны!..

И он полетел с фельдъегерем в Москву… Уже под самой Москвой его промочил осенний дождь, и он схватил крепкий насморк. От грязи станционной на лбу у него проступила какая-то сыпь. Усталый чрезвычайно, с покрасневшим от насморка носом, он прибыл в праздничную Москву: там шли коронационные торжества. Ему хотелось заехать в знакомую ему гостиницу на Тверской, чтобы хоть немного привести себя в порядок, но фельдъегерь не разрешил: ему приказано доставить Пушкина прямо во дворец. Пушкин только сбросил в гостинице свой багаж, и снова они загремели по Тверской и через Красную площадь, Никольскими воротами подкатили к огромному дворцу…

Сердце Пушкина забилось. Он вдруг потух и омрачился: его просто обманули, чтобы он не учинил скандала!.. Потому что, если бы они хотели дать ему удовлетворение по его прошению, они просто ответили бы ему, как полагается, бумагой. Но эта спешка, этот дурацкий фельдъегерь… И он снова весь потемнел от бешенства… Сдерживая себя, он прошел за дежурным адъютантом, щеголем неимоверным, в кабинет генерала Дибича. Тот с официальной ласковостью указал поэту на кресло и сказал что-то адъютанту. Позванивая шпорами, адъютант вышел, а генерал вежливо заговорил с Пушкиным о погоде… Эта игра в кошки и мышки поэту очень не нравилась, и он стал нервничать. Вдруг снова послышался звон шпор, и вошел адъютант. На холеном, красивом лице его был отблеск какого-то священного ужаса, и все лицо его было точно медом вымазано. И он потушенным голосом сказал что-то генералу. Сейчас же и на лице Дибича отразился и священный ужас, и медь, хотя и в более слабой степени.

– Его величеству благоугодно принять вас сейчас же… – любезно склонился он к Пушкину.

Огромные покои. Слепящая роскошь… Громадные, тихие камер-лакеи, все красные с золотом. Недвижные часовые гвардейцы… Тишина святилища… Как-то ловко, без задержки, его передавали из одних рук в другие, и вот, наконец, перед ним как будто сама собой распахнулась огромная, тяжелая дверь. Он остановился на пороге. От пылающего камина на него смотрел царь – огромная, тяжелая фигура с белым лицом. От нее точно сияние какое исходило. Вероятно, то коронационные торжества сказывались. Голубые глаза снисходительно осмотрели мелкую, живую фигурку Пушкина. Весь в грязи, с прыщами на лбу и слегка распухшим носом, неказист был поэт в эту минуту… И раздался твердый, уверенный, отечески благосклонный голос:

– Здравствуй, Пушкин!..

Пушкин поклонился.

– Я получил твое прошение… – продолжал Николай. – Но прежде, чем принять то или другое решение, я захотел лично повидаться с тобой: мне надо убедиться, что ты действительно в твоих мыслях исправился… Подойди ближе…

Он скрестил сильные руки на могучей груди. – Что ты теперь пишешь?.. – спросил царь.

– Почти ничего, ваше величество… – отвечал Пушкин. – Цензура стала очень строга…

– Так зачем ты пишешь такое, чего не пропускает цензура?!

– Цензура не пропускает и самых невинных вещей, ваше величество… – оживился Пушкин. – Она действует крайне неосмотрительно…

Государь неодобрительно покачал головой: нет, в этом человечишке духу еще очень много! Но Николай решил добиться своего. Разговор завертелся вокруг цензуры. У Пушкина был хороший запас сведений о дурачествах цензоров, и он еще более оживился, начал делать жесты, а затем, усталый с дороги, оперся задом о какой-то столик и стал с видимым удовольствием греть зазябшие ноги у огня камина. Николай слегка нахмурился, но ничего не сказал.

– А эти стихи тебе известны? – вдруг спросил царь, протягивая ему лоскуток бумаги.

– Это мои стихи… – взглянув, отвечал Пушкин. – Я написал их пять лет тому назад…

– Но ты нападаешь тут на правительство, – заметил Николай. – Эти стихи обнаружены у какого-то молодого офицера, и несколько человек уже запутались в деле и сидят… Видишь, к чему ведет твое легкомыслие!..

– Но эти стихи направлены против революционных безумств!.. – воскликнул пораженный Пушкин. – Они посвящены Андрэ Шенье, которого террористы погубили на эшафоте. Я… я решительно ничего не понимаю, ваше величество!.. Кто же мог так истолковать вам их?..

– А ну дай-ка сюда, – сказал Николай, несколько смутившись. – Видишь ли, заниматься, да еще во время коронации, стихами мне времени нет… – говорил он, пробегая стихи глазами. – Да, в самом деле, мои молодцы переусердствовали… – бормотал он. – Да, конечно… Ну, хорошо… Я скажу там… А чего-нибудь новенького у тебя нет? – спросил он, чтобы замять поскорее скверный анекдот.

Пушкин похолодел: с ним в кармане был только «Пророк», которого он вновь записал, чтобы не забыть, в Твери, на станции.

– Кажется, ничего нет… – замялся он, вытаскивая из бокового кармана сюртука пачку бумажек и перебирая их. – Я выехал несколько поспешно, – промолвил он и еще более похолодел: «Пророка» среди его листков не было – он где-нибудь, может быть, даже здесь, во дворце, обронил его! – Нет, ничего нет… – сказал он.

Николай опять заговорил на разные общественные темы: он ощупывал бунтовщика со всех сторон. Пушкин лавировал, но в душе нарастало раздражение.

– Ну, хорошо… Что сделал бы ты, если бы четырнадцатого был в Петербурге? – поставил Николай вопрос ребром, пристально глядя в это смуглое, живое лицо.

В Пушкине вспыхнула гордость. Но был тут и некоторый расчет.

– Стал бы в ряды мятежников, государь… – вскинул он на царя глаза.

Николаю это понравилось: он принял этот дерзкий ответ за ставку на его рыцарские чувства – он действительно считал себя каким-то рыцарем и гордился этим, – и, несмотря на явную дерзость, ему захотелось оправдать этот расчет «шибздика», как он про себя звал Пушкина.

– Люблю за правду!.. – милостиво улыбнулся он. – Но я уверен, что с тех пор твой образ мыслей действительно переменился… Даешь ли ты мне слово думать и действовать иначе, если я выпущу тебя на волю?..

Пушкин повесил голову и долго молчал: дьявол-искуситель развернул перед ним все прелести мира, который молодой поэт так жарко любил. И он почувствовал, что дьявол побеждает. Он боролся из последних сил.

– Ну, что же? Я жду… – услыхал он отечески строгий голос.

Пушкин почувствовал, что он летит в пропасть. Он поднял глаза: перед ним стоял с протянутой рукой царь. Еще секунда колебания, и он – положил в могучую руку государя свою маленькую, нервную руку. Николай снисходительно, как для детей, усмехнулся. Стыд жег Пушкина, как огонь, по всему телу, но в то же время он почувствовал, что с его плеч точно тяжкий камень упал: какое-нибудь одно определенное решение лучше этих вечных колебаний!

– Ну, я очень рад… за тебя… – сказал Николай. – А теперь договоримся … Во-первых, я даю тебе позволение жить, где тебе угодно… Во-вторых, чтобы избавить тебя от цензоров… а цензоров от тебя, – засмеялся он, довольный своей остротой, – твоим цензором отныне буду я сам: все, что ты напишешь, ты будешь присылать мне чрез Бенкендорфа, а я посмотрю… Ну, и наконец, в-третьих, сколько тебе лет?

– Двадцать семь, ваше величество…

– Время жениться. Не все повесничать… – решил государь. – Для серьезного труда нужен покой семейного очага. Но я слышал, что денежные дела твои несколько запутаны. Не так ли?

– Так, ваше величество… – не мог не улыбнуться Пушкин. – Дела мои не веселы…

– Ну, вот… Служить, конечно, ты не желаешь?

– Служить бы рад, прислуживаться тошно, ваше величество… – пустил Пушкин цитату из грибоедовской комедии.

– Ну, конечно… Ты, слышал я, написал что-то там историческое из времен Годунова?

– Да, ваше величество…

– Ну, вот… С твоим дарованием ты можешь пойти далеко, но надо, наконец, взять себя в руки… Можешь всегда рассчитывать на мое покровительство – при соответствующем поведении, разумеется… – значительно прибавил он. – Все, что нужно, пиши чрез Бенкендорфа. А теперь прощай и постарайся не очень болтать о нашем свидании – надобности в этом нет…

Пушкин откланялся – царь руки ему больше не дал – и, чрезвычайно взволнованный, вышел. Сразу же несколько спин согнулось перед ним: его аудиенция продолжалась необыкновенно долго…

Пушкин вышел из монументального подъезда. Был роскошный, весь в огнях, осенний вечер. За рекой расстилалась тоже вся теперь пылающая Москва. Мир был прекрасен. В груди Пушкина поднялся радостный смех, и он, не удержавшись, широко раскрыл пленительному миру руки… Но мысль о пропавшем «Пророке» тяготила его чрезвычайно: если его кто найдет, все может рухнуть…

Выйдя из Спасских ворот, Пушкин тотчас же взял первого попавшегося извозчика и полетел на Басманную, к дяде Василию Львовичу: надо было прежде всего перехватить деньжонок. Василий Львович, толстый, карикатурный, очень обрадовался племяннику, но сейчас же вспомнил его обидную эпиграмму.

– Подлец ты, а не племянник!.. – закричал он. – Как же можно было родного дядю так осрамить?.. Да еще при гробе тетки… Изверг!..

– Но… но… но… – весело закричал Пушкин. – Прежде всего ты должен обнять своего знаменитого племянника!..

И сразу весь дом наполнился веселым гвалтом… Совершенно забыв о предостережении царя не болтать лишнего, Пушкин, хохоча, в лицах представил все происшествие с ним: приезд фельдъегеря, бешеную скачку по осенним дорогам в Москву, медовые лица генерала и адъютанта и, наконец, беседу с царем. Василий Львович, хотя и поэт, но человек практический, смягчился: шалопай, конечно, но ловок, бестия!..

И, нашумев, сколько полагается, и заняв деньжонок, Пушкин понесся к себе в гостиницу – у дяди гостила по случаю коронации родня из деревни и места не было, – чтобы переодеться. Но пропавшая бумажка со стихами очень грызла его сердце. «Где и как мог я ее обронить?» – в сотый раз спрашивал он себя, перебирая все события дня, и никак не мог вспомнить.

Вбежав в отведенный ему номер, Пушкин стал быстро раздеваться, чтобы привести себя в порядок… Стоя перед испорченным всякими надписями зеркалом, он повязывал уже галстук, как вдруг глаза его поймали валявшуюся на истертом ковре бумажку. Он быстро нагнулся, развернул ее, и сразу с души его отлегло: то был «Пророк»! Он тут же зажег свечу и, смеясь, сжег свое стихотворение: теперь он свободен окончательно!.. Но стихи эти очень нравились ему, надев жилет, он присел к столу и переделал последнюю строфу… Повертевшись перед зеркалом, совсем пьяный от воли, унесся…

В ту же ночь, на блестящем балу у герцога Рагузского, маршала Мармона, чрезвычайного посла короля Франции, Николай сказал маленькому, раззолоченному Блудову, прозванному в свете за свою чопорность «маркизом»:

– А я сегодня говорил с самым умным человеком России…

Блудов с недоумением взглянул на царя снизу вверх.

– С Пушкиным… – снисходительно пояснил Николай. На старом, мужиковатом, с широким носом, лице Блудова недоумение еще более усилилось. Николай засмеялся.

– Нет, нет, это уже не прежний Пушкин… – довольный, пояснил он. – Теперь это мой Пушкин…

– Да неужели?! – воскликнул в небольшой группе не-танцующих денди с разочарованным лицом. – Я от него этого не ожидал… Между нами говоря, наш Николай – больше жеребец, чем человек, но если болтовня о приеме им Пушкина – правда, то – мои поздравления. Засадить Пушкина в каменный мешок всякий дурак может, а вот заставить его лить воду на свою мельницу – это высокое искусство!

– Вы что тут, о Пушкине, кажется, злословите? – обратился к ним, подходя, А. С. Соболевский, приятель Пушкина и всей Москве известный богач и бонвиван, прозванный за свое высокомерие Лорд наплевать. – Смотрите: я в обиду своего приятеля не дам!

– Нисколько не злословим, мой друг… – сказал разочарованный денди и, оттопырив мизинец, посмотрел в лорнет на проходивших мимо дам. – Напротив! Как сказывают, он имел сегодня совершенно исключительный успех у его величества…

– Как у его величества? – пораженный, воскликнул Соболевский. – Да разве он в Москве?

– Но откуда ты, друг мой? – пренебрежительно удивился денди. – С облаков, что ли, упал?.. Здесь, на балу, только об этом и говорят…

Соболевский сел в свою карету и помчался по гостиницам, где мог остановиться Пушкин. В первой же ему сказали, что Пушкин поселился у них, но сейчас его нет. Соболевский вошел в довольно угрюмую комнату с беспорядочно разбросанными всюду вещами и, присев к столу, чтобы написать приятелю пару строк, увидал вдруг обрывок бумажки с наспех набросанными стихами. Это был «Пророк». Он взял бумажку и стал читать:

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился, —

И шестикрылый Серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословной и лукавой,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал, И

Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, Пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею Моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей…

«Замечательно! – подумал Соболевский. – Он растет не по дням!»

Он быстро набросал Пушкину веселую записку о немедленном свидании и на авось помчался к Василию Львовичу. Уже в вестибюле по заливистому хохоту и веселому гвалту в столовой он понял, что Пушкин тут. Пренебрегая всяким этикетом, Соболевский опередил лакея и во всем своем бальном великолепии ворвался в столовую. Пушкин ужинал среди большого общества. Увидав друга, он разом бросился ему на шею… Василий Львович, сам Пушкин, молодежь со всех сторон тянули гостя к столу, но он вежливо отбивался:

– Невозможно!.. Совершенно невозможно… Я только на минутку, чтобы обнять Александра… Александр, милый, как я счастлив!.. Я слышал все о твоих успехах… И уже был у тебя… «Пророк» твой удивителен!.. Я сейчас должен мчаться на бал к герцогу Рагузскому, но завтра с утра ты ко мне: мы должны сразу же наговориться досыта… И ты завтракаешь со мной…

– О, в таком случае мне остается только расшаркаться! – захохотал Пушкин.

Окончательно уговорившись о завтрашнем утре, Соболевский понесся на бал…

На одном из балов известного на всю Москву учителя танцев Иогеля Пушкин впервые встретил Наталью Гончарову. Балы Иогеля были одной из достопримечательностей тогдашней Москвы. Он переучил танцам четыре поколения москвичей. Он придумал устраивать эти веселые балы свои, взимая с посетителей их по пяти рублей ассигнациями с персоны, и балы эти чрезвычайно пришлись по вкусу светской Москве.

В тот вечер Наталья Николаевна чуть ли не со слезами собиралась на бал.

– Но ты же сама видишь, мамочка, что надеть их больше нельзя!.. – почти плача, проговорила полуодетая Наташа, протягивая матери свои длинные бальные, не первой свежести перчатки. – Посмотри, они совсем уже пожелтели от чистки… А пальцы?..

И в прекрасных, слегка косящих глазах ее налились крупные слезы… Наталья Ивановна – когда-то тоже красавица, а теперь ожиревшая и опустившаяся московская барыня – и сама видела, что дочь права, но именно это-то ее и взорвало. Она вдруг размахнулась и, не говоря худого слова, по ее выражению, дала дочери звонкую оплеуху. Наташа, закрыв лицо обеими руками, разразилась плачем. И ее полуодетые сестры, и дворовые девушки, их всех одевавшие, омрачились, и общее предбальное оживление сразу потухло…

– Не хочешь, не езди!.. – задохнулась в гневе Наталья Ивановна. – А покупать тебе к каждому балу свежие перчатки, где я денег возьму? Вас три кобылы, не напасешься… Вот вам и весь сказ мой… По одежке протягивай ножки… Не хочешь, сиди дома…

И она, тяжело ступая по скрипящим половицам и испытывая неприятное сердцебиение, пошла к себе. Сестры – их было три: Катя, Азинька и Наташа – сперва бросили было свои приготовления к балу, но молодость взяла свое. И снова все горячо взялись за туалет, стараясь всякими ухищрениями скрыть его немалочисленные изъяны. Дворовые девушки просто из себя выходили, чтобы представить своих барышень в самом блестящем виде… Наталья Ивановна, по опыту зная, что все уладится, не торопясь, одевалась у себя и для поддержания своего хозяйского престижа бранила горничных…

Еще при Алексее Михайловиче, когда по Волге баламутил Разин со своей вольницей, был в Малороссии гетманом Петр Дорошенко. Гетман и с султаном турецким нюхался, и с поляками шептался, и с Москвой сговаривался: кто больше даст? И наконец, потянул он за царем московским. За это была ему пожалована царем огромная вотчина под Москвой, село Ярополец. Чрез несколько поколений оно перешло в род Загряжских, Ивану Александровичу.

Иван Александрович был большой оригинал. Он имел уже большую семью, когда ему вздумалось вдруг проветриться в Париже. Он поехал и от живой жены, женился там на какой-то милой даме. Дама скоро подарила ему дочку, Наташу. С новой женой и дочерью он воротился к себе в Ярополец. К всеобщему удивлению, обе его супруги очень подружились, и жизнь потекла в Яропольце по-прежнему: сыто, пьяно и безалаберно… В молодости Наталья Ивановна попала в Петербург и благодаря своей поразительной красоте заблистала на петербургском небосклоне звездой первой величины. Победы ее были бесчисленны, и самая блестящая из них – ротмистр, кавалергард Охотников, возлюбленный императрицы Елизаветы Алексеевны. Но он был скоро убит клевретами великого князя Константина, влюбившегося в Наташу. Потом красавица, получив от отца в приданое Ярополец и две тысячи душ, вышла замуж за Гончарова. Основателем большого состояния этого рода был Афанасий Гончаров, посадский человек из Калуги, устроивший при Петре I с двумя «компанейщиками» фабрику парусного полотна. Муж ее сошел с ума и, вывесив язык и распустив слюни, сидел у себя в Яропольце, в одном из флигелей. Наталья Ивановна, несмотря на две тысячи крепостных, билась в самой черной нужде. Вопрос о покупке новых ботинок для дочерей, которые начали уже выезжать, был для Гончаровых вопросом трагическим, а если днем к ним приезжали гости, то Наталья Ивановна старалась выпроводить их до обеда, чтобы не скандалиться перед ними своей бедностью… И потихоньку Наталья Ивановна стала пить – сперва по лечебнику, а потом и просто так, и, как говорили злые языки, жила со своим кучером. А нагрешив, она шла в свою моленную, уставленную множеством образов, и подолгу, в искреннем сокрушении сердца, молилась…

– Ну, готовы?

И, высокая, дородная, с усталыми и печальными глазами, в старом, много раз чищенном платье, она осмотрела на своих дочерей, которые перед старыми, потускневшими трюмо заканчивали туалет. И невольно глаза матери остановились на Наташе: в белом широком платье, с золотым обручем на прекрасной головке, с прекрасными, поющими формами, она просто слепила всех. И даже то, что она чуть-чуть косила, только подчеркивало ее прелесть… И вспомнилось: и я когда-то такой была… И она тихонько вздохнула…

– Танька, Машка, поправьте в талии!.. – строго прикрикнула она на возбужденных, красных горничных. – Видите, складки криво лежат… Ослепли?

И Наташа, слабо освещенная свечами, гордо поворачивая свою прекрасную головку туда и сюда, еще раз осмотрела всю себя в тусклом трюмо, из которого смотрела на нее точно какая греческая царевна, окруженная ползающими вокруг нее рабынями. И она почувствовала, что вот еще немного – и перед ней широко распахнутся златые врата в жизнь-праздник… Улыбка торжества чуть тронула эти прекрасные, еще детские чистые уста… И, подняв свои белые руки, она поправила темно-золотистые локоны, и от приподнятых рук еще более четко обрисовалось это стройное, уже поющее о любви прекрасное тело… Сзади с невольной завистью смотрели на красавицу сестры…

– Ну, идем, едем… Полька, спроси, подана ли карета…

– Подана, барыня… Все готово…

– Ну, с Богом!

Последние волнующие сборы, хлопнула разбитая дверь огромной старой кареты, заскрипел и завизжал под колесами только что выпавший снег, и мимо сразу запотевших окон побежали редкие и тусклые фонари. И слышалось довольное пофыркивание доморощенных лошадей, и говор и смех с тротуаров, и строгое, басистое «па-а-ди!» кучера…

И наконец, карета, попав в вереницу подъезжающих к дому Иогеля экипажей, остановилась перед ярко освещенным подъездом, швейцар ловко распахнул дверцу, и Наталья Ивановна первой тяжело спустилась на затоптанный талым снегом коврик. Дочери, бережно подбирая длинные платья и сияя глазами, следом за ней устремились в ярко освещенный и полный суеты вестибюль, где лакеи раздевали гостей и молодые красавицы в последний раз осматривали себя в сияющие зеркала, а затем цветной рекой, взволнованные, поднимались широкой лестницей наверх, где у дверей, сияя привичной улыбкой и лысиной, встречал своих учеников и учениц старый, кругленький, чистенький, розовый Иогель…

– Ах, мадамы!.. – учтиво просиял он навстречу Гончаровым. – Ручку, Наталья Ивановна!.. А ваши грации все хорошеют, все хорошеют!

Пустив своих девиц в жаркие вихри бала, Наталья Ивановна, чувствуя себя подавленной и грустной, но скрывая это и приветствуя знакомых то улыбкой, то парой слов, прошла в соседнюю гостиную: там было попрохладнее.

– Наталья Ивановна, да что ты, оглохла, что ли, мать моя? Ей говорят, здравствуй, а она и ухом не ведет!.. Посиди-ка со мной…

Наталья Ивановна слабо улыбнулась: то была всей Москве известная Марья Ивановна Римская-Корсакова, величавая старуха в чепце, полная какой-то ровной и глубокой доброты и достоинства.

– Своих красавиц привезла? – продолжала Марья Ивановна. – Садись, посиди со старухой… Девки мои со мной, а Григорий провалился куда-то… С тех пор как этот зуда Пушкин появился в Москве, все точно в Содоме и Гоморре закружилось…

– Терпеть не люблю!.. – садясь в кресло, сморщилась Наталья Ивановна. – Мы хоть с ними домами и незнакомы, но молва-то идет… Сущий вертопрах!.. Мои достали было тут стишки его какие-то скоромные, так я им так по щекам нахлестала, что любодорого… А стишки поганые в печке велела при себе сжечь… Пустой парень…

– Ну, быль молодцу не укор… – примирительно сказала Марья Ивановна. – Кто молод не был? А ты слышала, как государь его на коронации-то принял?.. А после того были мы как-то в театре, а он с Соболевским и войди в зал – все про сцену-то враз забыли, и все глаза и бинокли на него повернулись… Так Москва одного Ермолова разве встречала… Я двадцать шестого числа вечер для него устраиваю. Вся Москва будет… И ты своих привози: жених хоть куда!

– Ну, ты скажешь тоже, Марья Ивановна! – посмотрела на нее с неудовольствием Наталья Ивановна. – Гол как сокол… И картежник, и юбочник, и с отцом, говорят, ругается насмерть, и фармазон, и будто дурной болезнью болен – адъютант Дибича, этот… как его? – намекал как-то… Какая дура за него выскочит, досыта наплачется…

– Денег-то у него, верно, немного, да зато теперь самому государю известен… – отозвалась Марья Ивановна, которой было неприятно злословие старой приятельницы. – А это при уме даст все… А ума ему, говорят, не занимать…

– Да какой же это ум, коли жизнь-то у него дурацкая? – пренебрежительно сказала Наталья Ивановна. – Нет, нет, подальше лучше…

По блистающей зале прошла волна: в дверях стояли московские львы.

– Пушкин приехал… – восторженно зашептали все вокруг. – Смотрите: Пушкин! А с ним кто это?.. Ну, конечно, Соболевский… А это Гриша Корсаков… Пушкин, Пушкин!..

Красивые, серьезные глаза Александры Гончаровой, старшей сестры Наташи, засияли: она боготворила поэта…

Иогель мягким, ватным шариком подкатился ко львам.

– Надеюсь, вы приехали сюда, господа, не только для того, чтобы острословить?.. Господин Пушкин, вы еще не разучились танцевать? Покажите же пример другим!.. Посмотрите, какой цветник красавиц… Прелесть! Прелесть!..

Пошутили, посмеялись, и Пушкин склонился перед Наташей. Она вспыхнула: знаменитый поэт подошел к ней первой!.. И они понеслись в вальсе…

С его стороны приглашение Наташи было только маневром. Его сердце в Москве было уязвлено. Наиболее жгучие уязвления претерпел он от Софи Пушкиной, его однофамилицы, полуденной брюнетки с греческим профилем. Он сам признавался друзьям: «Я вижу раз ее в ложе, в другой на бале, в третий сватаюсь». Но ему отказали.

В последнее время он вдруг стал много думать о женитьбе. Вторая красавица, которая затронула сердце поэта, была Саша Корсакова. Когда он видел Софи, ему казалось, что весь мир в Софи, а когда он, как теперь, вальсируя с Наташей, урывками видел бархатные глаза Саши, он понимал, что перед таким взором и умереть счастье… Красоту Наташи он хотя и заметил, но она была еще слишком девочка…

Вальс кончился, Пушкин отвел Наташу на место, расшаркался и, сопровождаемый ревнивыми глазами Азиньки, так называли Александру Гончарову домашние, направился к Саше Корсаковой. Ее глаза тепло сияли ему навстречу, и он с обычной легкостью вступил с красавицей в разговор… Но им не дали поговорить и минуты: дамы осаждали знаменитого поэта.

– А скажите, правда это, что вы, господин Пушкин, собираетесь служить? – говорила одна, смакуя кончиками губ мороженое.

– Как служить? Зачем служить? – ужаснулась другая, обмахиваясь веером. – Обогащайте лучше литературу вашими высокими произведениями…

– И разве к тому же вы не служите уже девяти сестрам, музам? – щебетала третья. – Существовала ли когда-либо служба более прекрасная?

Саша смеющимися глазами смотрела на эти атаки и на явно польщенного всем этим фимиамом поэта. Но зажигательные звуки мазурки разом оборвали все эти восторги, и Пушкин понесся с Сашей по залу. Чары Софи померкли: он решительно ошибался – только у этих маленьких, беленьких ножек его счастье!.. Но попытка сватовства тоже окончилась неудачей.

Марья Ивановна издали следила за парой: конечно, это не граф Самойлов, сватовство которого к Саше расстроилось год тому назад, но Саше ведь уже двадцать два…

А Наталья Ивановна смотрела совсем неодобрительно: чистая обезьяна и голоштанник к тому же, и фармазон, и вольтерианец…

Было уже около полуночи. Веселье било ключом. Молодежь блаженствовала. Блаженствовали и Пушкин с друзьями. Наконец, Соболевский притворно зевнул и лениво проговорил:

– Поедем в Грузины, к цыганам, господа… Мне вся эта преснятина решительно приелась…

– Здесь пресно, поедем на Пресню!.. – сострил Гриша Корсаков.

И, хотя никому из них совсем не хотелось покидать веселого бала, они, сопровождаемые взглядами всего зала, пошли вон. На пороге Пушкин обернулся, чтобы взглядом проститься с Сашей, но глаза его нечаянно встретили взгляд Наташи, которая, чуть-чуть, очаровательно кося, смотрела на него из-за веера. Она смутилась, потупила глаза, а Пушкин с деланным равнодушием вслед за приятелями спустился в швейцарскую… Еще несколько минут, и бешеная тройка пегих Соболевского – ее знала вся Москва – понесла приятелей темными улицами к цыганам…

Аккуратный Бенкендорф в очередном всеподданнейшем докладе его величеству сообщил, между прочим:

«…Пушкин автор в Москве и всюду говорит о Вашем Величестве с благодарностью и глубочайшей преданностью. За ним все-таки следят внимательно…»

Вырвавшийся из деревенского заточения Пушкин со всей своей неуемной страстью погрузился в светскую жизнь Москвы. Его появление в Первопрестольной вызвало волнение во всем обществе. Он вошел в моду. Его зазывали во все салоны, где он с большим успехом читал своего «Онегина» и «Бориса Годунова». На одном из таких вечеров он познакомился с польским поэтом Адамом Мицкевичем, высланным из Польши, с которым у него сложились теплые дружеские отношения.

Чаще всего Пушкин в Москве общался со своим приятелем Соболевским.

Сергей Александрович Соболевский – внебрачный сын екатерининского вельможи Соймонова. Он был на четыре года моложе Пушкина, но успел уже занять почетное место среди золотой молодежи Москвы. Он блестяще кончил образование и латинским языком владел настолько, что свободно мог переводить на него карамзинскую «Историю Государства Российского».

В короткое время он на всю Москву прославился своими любовными похождениями. Пушкин звал своего молодого друга Калибаном, Фальстафом, а то и просто обжорой и даже животным. Ни такими эпитетами, ни такими качествами тогда не оскорблялись и прославляли их даже в стихах – до сих пор сохранилась меткая эпиграмма Соболевского на брата Пушкина, Льва:

Наш приятель, Пушкин Лев,

Не лишен рассудка,

Но с шампанским жирный плов

И с груздями утка

Нам докажут лучше слов,

Что он более здоров

Силою желудка!..

Тем не менее литературная братия высоко ценила Соболевского. Грибоедов, Баратынский, Дельвиг читали ему свои произведения и дорожили его советами. Пушкин посвящал его во все свои дела, и иногда случалось в трудную минуту, за неимением свободных денег, Соболевский давал ему для заклада свое столовое серебро…

Будучи в Москве, Пушкин не мог не посетить своего давнего друга П. Чаадаева, любомудра и философа…

Чаадаев жил на Новой Басманной, во флигеле у Левашевых. Медный звонок под нетерпеливой рукой Пушкина разорвал тишину чаадаевской квартиры. Никита, лакей, почтенный человек с седыми бачками, в зеленом переднике и мягких туфлях, – барин не любил никакого шума – нахмурился на невежливый звонок и приоткрыл дверь. Увидев Пушкина, он учтиво улыбнулся и посторонился.

– Дома? Здоров?

– Пожалуйте, сударь… Вас приказано принимать всегда…

Одна из дверей, выходивших в переднюю, осторожно приотворилась, и выглянуло бледное, точно мертвое лицо с холодными, серо-голубыми глазами. И слабая улыбка скользнула по тонким губам…

– Наконец-то!

Пушкин сбросил на руки Никиты шинель и кинулся к старому другу на шею.

Они познакомились лет десять тому назад в Царском Селе, у Карамзиных. Тогда Пушкин был лицеистом последнего курса, а Чаадаев – лейб-гусаром. И они подружились, хотя и трудно было придумать людей более несхожих, чем Пушкин и Чаадаев. Пушкин был огонь, порыв и неожиданность даже для самого себя, а Чаадаева Соболевский презрительно звал импотентом в самом широком смысле этого слова.

– Ну, проходи, проходи… – обняв друга за талию, своим слабым голосом говорил Чаадаев, пропуская гостя в кабинет. – Я ужасно рад тебя видеть…

Кабинет был в два больших окна, выходивших в старый, теперь занесенный снегом сад. Первое впечатление от кабинета было гнетущее. Весь стол был завален книгами. Многочисленные закладки между страницами показывали, что книги внимательно изучались.

Друзья, отступив, долго и внимательно ласковыми глазами осматривали один другого…

Чаадаев резко выделялся из всякой толпы своим нежным, бледным, точно мраморным лицом без усов и бороды, с голым, блестящим черепом, с улыбкой на привядших губах, с холодным, далеким взглядом. Одет он был безукоризненно. Он был всегда серьезен и говорил поучительно, книжно и иногда напыщенно. Людям казался он сухим, тяжеловатым, и его сторонились. Сторонились бы его, может быть, и еще больше, если бы за ним не установилась уже слава человека исключительно умного, отменного московского любомудра, знакомство с которым дает известного рода отблеск. Он знал об этой своей репутации и очень ею тщеславился. Надпись, которую сделал на его портрете несколько лет назад Пушкин:

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской.

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

У нас он – офицер гусарской! —

была для него дороже всяких чинов и звезд…

– Здравствуй, друг! – весело блеснув своим белым оскалом, проговорил Пушкин.

– Ах ты, чертенок! – невольно заражаясь его веселостью, отвечал Чаадаев.

– Плохой это комплимент после долгой разлуки, но ты решительно постарел!

Чаадаев слегка пожал плечами.

– Неизбежное – неизбежно, – ответил он… – Но зато ты, как всегда, полон жизни… – сказал он. – Садись, любезный Пушкин. Сколь давно мы с тобой не беседовали!.. А я недавно вспоминал тебя, читая весьма злую критику Булгарина на твоего «Онегина». Очень зло написано!

– Я давно уже перестал обращать внимание на это, – усмехнулся Пушкин. – Критики – это те, которые ничего не умеют, кроме как критиковать. Не хорошо? Сделай сам лучше, только и всего! Не помню, кто это сказал, что критики – это собаки, которые мочатся на пирамиду…

– Пожалуй. Ну, а как тебе понравилась наша старушка Москва после столь долгой разлуки с нами?

– Да как тебе сказать? – с удовольствием сев в удобное кресло, отвечал Пушкин. – Мало времени остается для работы в этом вихре непрекращающихся веселостей. Хочу – уже добровольно на этот раз – бежать в Михайловское: надо работать… Но ведь и ты недолюбливаешь Москвы?

– Да… – погладив себя по блестящему черепу, сказал Чаадаев и вдруг приставил руку к оконной раме: кажется, дует? – Я зову ее не иначе, как Некрополис… В Москве каждого иностранца ведут прежде всего смотреть большую пушку, из которой нельзя стрелять, и большой колокол, который свалился, прежде чем зазвонил. Удивительный город, в котором главные достопримечательности отличаются нелепостью!.. Впрочем, может быть, этот огромный колокол без языка и есть некоторый символ для огромной страны нашей…

– Да, глас народа нашего можно услышать только за Светлой заутреней, – засмеялся Пушкин, – когда священник возглашает «Христос воскресе!», а толпа дружно ответствует ему: «Воистину воскресе!»

Из столовой доносились потушенные звуки сервируемого бесшумным Никитой стола. Чаадаев развивал перед другом свое учение…

В дверь раздался осторожный стук.

– В чем дело? – отозвался, прерывая речь, Чаадаев.

– Кушать подано… – почтительно доложил Никита.

– Сейчас идем… – отозвался хозяин и, вставая, продолжал: – Моя мысль в двух словах вот: дух божий имманентно действует в истории человечества. История человечества – это постепенное воспитание человечества Божественным Промыслом, имеющее конечной целью водворение царствия Божия на земле и совершающееся при полной свободе человеческого разума. Под царствием Божиим, в противность многим легкомысленным людям, я разумею, однако, не общее благоденствие, а единственно и, безусловно, внутреннее слияние человека с богом. Моя идея чисто мистическая: свободное мнение свободного человеческого разума в Божестве. И я жду только появления властного вождя, глашатая этой вечной истины… А теперь пойдем подкрепить немного наше бренное тело…

Они вошли в уютную столовую. Завтрак был сервирован прекрасно. Чаадаев прежде всего внимательно осмотрел, хорошо ли закрыта форточка, не дует ли, а затем, любезно усадив друга, элегантным жестом развернул благоухающую свежестью салфетку.

– Хотя доктор мой и разрешает мне всякие брашна, – сказал он, – однако я все же считаю долгом блюсти некоторую осторожность. Но умоляю тебя, любезный Пушкин, никак не следовать моему примеру и отдать должное всем этим скромным яствам. Ты выпьешь водки?

– С удовольствием. Но разве ты не составишь компании?

– Отчего же? Для милого дружка и сережка из ушка… И очень скоро Пушкин убедился, что возвышенный друг его отнюдь не склонен презирать тленных благ земли: Чаадаев кушал с прекрасным аппетитом и с видимым удовольствием. Но, занимаясь внимательно земным, он отнюдь не пренебрегал и небесным и продолжал солидно выкладывать перед своим другом зрелые плоды своих уединенных размышлений.

– Мы отстали во всем… – говорил он. – В то время как народы Запада в поисках царствия Божия попутно обрели и свободу, и благосостояние, мы же коснеем в рабстве и невежестве чрезвычайном… Я предполагаю, если здоровье мое несколько улучшится, изложить все эти мысли в особой книге или в ряде статей. Хотя где напечатать их? Не только наша дикая публика, но даже наши редакции еще не созрели для восприятия серьезной мысли… – А еще кусочек каплуна? – ласково угощал он. – Кажется, недурен… И стаканчик тепленького лафита… Давай твою тарелку…

Вскоре после завтрака Пушкин ушел: ему нужно было торопиться к Софи, которая затеяла катанье на тройках за город…

В один из сентябрьских вечеров он впервые посетил знаменитый салон З. А. Волконской. Здесь собралось блестящее общество. В ярко освещенных покоях старого дома сияли женские глаза и плечи, звезды сановников, гвардейские мундиры, генеральские эполеты. Пушкина попросила хозяйка прочитать «Бориса Годунова». Он с удовольствием выполнил просьбу. Окончив чтение, Пушкина тут же окружил венок из дам. В углу, под большими бронзовыми, костром пылающими канделябрами, сидел, опираясь на золотую трость, в шитом золотом кафтане и звездах старенький, чистенький, рябой И. И. Дмитриев, екатерининский пиит и министр, и своим генеральским баском медлительно рассказывал почтительным слушателям:

– …они стали унимать меня к обеду. Ну, после кофия я опять поднялся и опять упрошен был до чаю. Весь вечер одни веселости сменялись другими. О, князь – мастер жить!

Все почтительно слушали. В нем чтили великое прошлое.

– О, слава! – кокетничал Пушкин перед красавицами. – Мой приятель Нащокин сказывал мне как-то, что он встретил одного приезжего из провинции. Тот уверял его, что стихи Пушкина там уже не в моде, а все запоем читают нового поэта, Евгения Онегина! Снова общий смех покрыл слова молодого поэта…

В дверях гостиной появился вдруг князь П. А. Вяземский, давний друг поэта, и Адам Мицкевич.

Пушкин, увидев Мицкевича, которого он уже успел полюбить, шутливо воскликнул:

– С дороги, двойка: туз идет!

– Козырная двойка туза бьет… – живо ответил Мицкевич.

И все улыбкой показали, как высоко оценили они этот обмен любезностями между двумя поэтами…

Княгиня Зинаида Волконская, уже привядшая красавица и всей Москвы известная меценатка, метнула лукавый взгляд в сторону Пушкина и села за рояль. Все сразу затихло.

Ряд красивых, бархатных аккордов, и полный голос княгини запел:

Погасло дневное светило…

Все невольно переглянулись: это были стихи Пушкина. Краска удовольствия залила живое лицо поэта. Все затаилось.

Шуми, шуми, свободное ветрило!

Волнуйся подо мной, угрюмый океан!..

Вечер все более и более превращался в какую-то литургию новому божеству. Пушкин чувствовал, что выходит как-то слишком уж приторно. Саша Корсакова сияла на него своими теплыми, бархатными глазами, и улыбка Софи, ему предназначенная, была одно очарование… Все дружно осыпали певицу восторженными изъявлениями своего полного удовольствия…

Вскоре московская жизнь с ее непрерывными балами и развлечениями с друзьями надоедает Пушкину. Ему хочется творить, и в начале ноября он уезжает в Михайловское…

Арина Родионовна сидела у окошка, в задумчивости подперев голову рукой. И вдруг за снежным садом нежно запел колокольчик.

– Кого это бог несет? – подняла старуха свою седую голову и стала поскорее налаживать повойник: показаться простоволосой чужим считается великим стыдом. – Бегай скорее, Катюшка, посмотри…

И не успела Родионовна, повязав повойник, покрыть его теплым платком – подарок Пушкина, – как Катюшка, приотворив дверь, испуганно-восторженно почти прошептала:

– Барин молодой!.. Лександра Сергеич…

– Болтай, дура! – сердито оборвала ее старуха. – Я вот завяжу тебе гузно узлом!..

– Да сичас провалиться!.. С места не сойтить!..

Но в прихожей уже слышалась возня и знакомый звонкий смех. Родионовна ахнула и, не слыша под собой ног, покатилась навстречу дорогому гостю. В передней, окруженный всей дворней, уже раздевался Пушкин. И одни целовали руки его, другие в плечико норовили, и на всех лицах сияла самая неподдельная радость. Пушкин был тронут.

– Сашенька, родимый! Да как это ты?

– Мама, здравствуй!..

И, сбросив промерзшую шубу, московский любимец крепко обнял няню.

– А у нас с вечера кошка гостей замывать взялась… – радостно говорила Родионовна. – А я гляжу на нее и думаю: кого это нам Господь пошлет? А он вон кто прикатил!..

И старуха еще раз крепко обняла курчавую голову…

Старый дом сразу наполнился веселой беготней: одни топили печи, другие хлопотали с самоваром, третьи закусить с дорожки собирали… А няня, помогая своему любимцу разбираться, рассказывала ему деревенские новости:

– А меня поп Шкода на слободе-то молитве новой выучил об умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости. И я все об тебе ее читала. Вот Господь и послал тебе царской милости: мне тригорская барышня Анна Миколавна сказывала, как тебя царь обласкал. У обедни я ее на погосте как-то встряла… А народ болтает, будто, вишь, к ним Вревский барин зачастил, будто, вишь, за Зину свататься хочет. Вот и проморгал невесту-то, озорник! Двадцать седьмой уж, а он все скачет… А надысь Анна Миколавна и сама к нам зашла, навестить нас… Посидела с нами маненько, по комнатам походила и опять пошла… Такая-то хорошая барышня, право… Только словно похудела маленько…

Он ничего не сказал, но душою прошло тепло…

И, когда после раннего деревенского ужина он ушел к себе в натопленную спальню и улегся в чистую кровать, – от белья пахло с детства знакомым, приятным деревенским запахом, – он почувствовал, что не уснет скоро, что надо выяснить сначала, что его тревожит. Соня? Саша? Эта странная Анна с ее покорной и упорной любовью? Бедность? Неопределенность положения?.. Но что же делать? Недавно Бенкендорф передал ему поручение Николая «заняться предметами о воспитании юношества»: «предмет сей – писал генерал дипломатично, но безграмотно, – должен представить вам тем обширнейший круг, что вы на опыте видели все пагубные последствия ложной системы воспитания». Сперва он не ответил на это обращение, но оно настойчиво повторилось, и он должен был представить «Записку о народном воспитании». Надо было защищать в ней необходимость просвещения, ратовать за преподавание истории без искажения исторических событий, восставать против телесных наказаний… Но Николая это не удовлетворило, и Бенкендорф впоследствии писал Пушкину: «Его Величество изволил всемилостивейше благодарить вас за Записку и при сем заметить изволил, что принятое вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание».

Болела душа. Он как бы подмазывается к царю вопреки своим убеждениям, а его друзья, взгляды которых он разделял, томятся в цепях, в страшной Сибири… Что делать? Что делать? И так, в глубокой тишине, которую знает только русская деревня зимой, тянулись томительные часы. И он как будто забывался…

В окна чуть серел зимний рассвет и торжественно звонил вдали, над снегами, колокол: то святогорские монахи к заутрене православных сзывали. В доме уже началось тихое, утреннее шевеление: слышно было, как Арина Родионовна кашляла осторожно, чтобы не разбудить его, как прошел с тяжелой ношей душистых сосновых дров истопник Семен, как шептались о чем-то девушки…

Он встал, принял ледяную ванну, позавтракал. Но опять и опять внутренняя тревога мешала работать. Он протерзался некоторое время над бумагой и, вдруг с шумом отшвырнув стул, встал: нет, надо пройтись, успокоиться…

Он оделся и бодро зашагал по дороге в Тригорское. Снег весело поскрипывал у него под ногами и в лучах утреннего солнца горел, как россыпь алмазов. Над тихими деревнями стояли позолоченные солнцем кудрявые столбики дыма… И так весело было в груди от ощущения этой свежести снежной земли. Верилось в жизнь, в себя, в счастье, – только вот еще одно маленькое усилие – и пред ним раскроются все золотые дали сразу…

Он подходил уже к границе дедовских владений, и его глаза ласково приветствовали три сосны-великана, друзей его. Осыпанные алмазной пылью, старые сосны блаженно нежились на солнышке…

И вдруг впереди на дороге он увидел темную женскую фигуру. Он сразу узнал ее: то была Анна. Сердце его забилось так, что он даже удивился. Увидав его, она остановилась и невольным жестом прижала руку к сердцу. И когда он с любезной светской улыбкой подошел к ней ближе, он увидел ее сияющие глаза, которые без слов говорили ему все. Она молча смотрела на него, а на Вороноче звонил колокол. Ему стало совестно за свою улыбку. Он почувствовал между этой удивительной девушкой и собой какую-то твердую черту, какой между собой и женщинами он никогда еще не чувствовал. А колокол пел…

– Здравствуйте, Анна Николаевна… – не без смущения сказал он. – Не ожидали? Я шел было к вам… Няня говорила мне, что вы были в Михайловском, и я поторопился отдать вам визит…

– Да, я была у вас… – отвечала она. – Я не отступила перед подражанием вашей Татьяне и пошла… – продолжала она, грея его своими чистыми, строгими глазами. – Но… еще более отравилась там… – опустила она печально голову. – Вы… надолго сюда?

– Да… Нет… Не знаю… – опять смешался он. – Немыслимо работать в Москве… А во мне столько всего накопилось…

– Я рада, что вы приехали… – опять вдруг остановилась Анна и вся зарделась, как уголек. – И рада, и боюсь… Рада потому, что вы – светлый праздник всей моей души, всей жизни… Вы не думайте, что я идеализирую вас…

О, нет! Я знаю о вас если не все, то многое. Но и такой, какой вы есть, опустошенный… ядовитый… несущий всем страдание, как анчар, вы все же – мой праздник… И… если бы случилось то, чего никогда, знаю, не случится… если бы судьба сделала меня подругой вашей… не на всю жизнь, но хотя бы ненадолго, я… сделала бы из вас… – она содрогнулась плечами. – …Я заставила бы вас всею силою любви моей встать над землей – пророком!..

Он смутился: такой любви он еще не знал.

– И я сделала бы так, что каждое слово ваше звучало, как вот этот колокол над землей… – рдела она. – Но я знаю: этого не будет. И я благодарю вас, что вы хотя не лжете мне, как лжете другим… А теперь пойдемте… И умоляю вас: ни единого слова более… – Она на мгновение крепко, из всех сил сжала его руки, глубоко заглянула ему в глаза, а потом, бросив его руки, вздохнула и еще раз тихо повторила: – Пойдемте…

– Нет… – сказал он. – Я приду в другой раз… А теперь я вернусь…

– Да, пожалуй, так будет лучше… – согласилась она. – До свидания!

Он нежно поцеловал ее холодную руку и, потупившись, не оглядываясь, зашагал к дому. Колокола на Вороноче замолкли…

Он много раз садился за стол с намерением что-то написать. Попытался взять себя в руки, но ничего не выходило: работа не шла никак. Он и раньше знавал эти полосы творческой засухи, но никогда еще это не изводило его так, как теперь. Он знал, что бунт тут бесполезен, что все придет в свое время. Ему было прямо совестно: никогда еще не была его осень так бесплодна! И где взять денег? В надежде, что вдохновение вернется, что он свое наверстает, он упорно сидел в деревне…

Иногда он ездил в Псков играть в карты. Он доводил до икоты смешливого отца Иону своими веселыми богохульствами, жадно читал призывы своих легкомысленных приятелей из Москвы и Петербурга приехать к ним…

Он часто бывал в Тригорском. Анна тихо молчала. Были тихие зимние сумерки… На большом столе самовар тянул свою тоненькую песенку. Св. Антоний все корчился в муках при виде тех искушений, которые предлагались ему отвратительными чертями. Пушкин, гревшийся у печки, вдруг рассмеялся.

– Что вы это? – подняв на него от вязанья свои прелестные глаза, спросила Анна.

– Я подумал…

– Матушки мои! – по-деревенски всплеснув руками, воскликнула вдруг Зина, гадавшая у окна на картах. – Туз червей, три девятки и бубновый король – спор какой-то, досада от речей, обновы и – вот тут – трефовый антирес…

– Антирес… – с укором повторила мать. – На языке девичьей говорить тебе словно бы и не пристало… Ты и с бароном своим так изъясняешься?

– Но неужели, по-вашему, в картах можно сказать интерес?! – живо воскликнула Зина. – Фу!

– Нельзя коверкать язык…

– Я взываю к вам, Александр Сергеевич: можно ли сказать трефовый интерес?

– Да разумеется нельзя, очаровательница! – отозвался Пушкин. – У вас бездна вкуса…

– Перестаньте, пожалуйста, Пушкин! – недовольно сказала Прасковья Александровна. – Вы совсем ей голову свернете вашими вечными похвалами…

– Это потому вы так говорите, что теперь сами видите, что я права… – сказала Зина.

Она звонко рассмеялась, поцеловала мать и, не зная, что делать, остановилась в нерешительности.

– Давайте хоть в дурака играть, Александр Сергеевич… – сказала она. – Или в короли… На орехи… Хотите?

– Отстань ты от него, Зина! – воскликнула мать. – Ты и вчера целый вечер мсье Пушкина мучила своими картами. В конце концов, он совсем перестанет ходить к нам…

– Ну, тогда в козыри… – сказала Зина. – А то вот в хлюсты тоже очень хорошо: того, кто проиграет, бьют картами по носу… Ужасно весело! Акулька вчера целый день с распухшим носом ходила – вот как ее в девичьей отделали!.. И я вам по носу нахлестала бы, мсье Пушкин… А?

– Зина!

– Ах, отстаньте, мамочка!.. Тоска какая… Слова не скажи… Я не маленькая, за мной сам Вревский ухаживает: целый барон! Еще немного, и я, если захочу, баронессой буду… Вот тогда действительно в хлюсты играть будет уже невозможно. Значит, и надо пока пользоваться свободой. А не хотите, не надо – я с Акулькой пойду играть…

– Вы лучше мне на рояле что-нибудь сыграйте… – сказал Пушкин, любуясь хорошеньким чертенком. – Вы давно уж мне ничего не играли…

– Ах, мы сегодня в поэтическом настроении!.. – протянула Зина. – Нам немножко на луну повыть захотелось… Ну, что ж, извольте. Но только чтобы огня не зажигать… Хотя, правда, в темноте мне всегда в углах чертенята чудятся… – Она вдруг завизжала и расхохоталась. – Ужас! Но, надеюсь, с вами не съедят… Пойдемте…

Они вошли в темную гостиную. В окно смотрел алмазный серпик молодого месяца. Где-то осторожно скреблась мышь. Пушкин сел на широкий, старый, пресно пахнущий пылью диван, а Зина открыла крышку рояля. И хорошенькие ручки лениво, задумчиво пробежали по клавишам… И опустились на колени…

– А скажите: правда, что какая-то гадальщица в Петербурге вам предсказала всякие ужасы? – спросила вдруг Зина, точно во сне.

– Правда.

– Расскажите мне, как это было…

– Было это очень просто. Звали эту немку Кирхгоф, а жила она на Морской. И вот раз мы – Никита Всеволжский, его брат Александр, Павел Мансуров и Сосницкий, актер, – пошли к ней. И, разложив карты, она вдруг воззрилась на меня: о!.. о!.. И предсказала мне, что я скоро получу неожиданно деньги. Это было приятно: я был совсем без денег. И предсказание это оправдалось в тот же вечер: Корсаков, который потом умер в Италии, выслал мне свой карточный долг, о котором я совсем забыл. Потом сказала она, что мне будет сделано неожиданное предложение – несколько дней спустя в театре Алексей Орлов предложил мне поступить в конную гвардию… Потом сказала она, что я дважды буду сослан. Не знаю, так ли это, ибо если два раза сослан я уже был, то могу быть сослан и еще двадцать два раза, и тогда предсказание будет неверно…

– Не острите. Пока все верно.

– И сказала она, что я буду славен. Это как будто сходится. И, в конце концов, прибавила, что если я на 37-м году не погибну от белого коня, белого человека, белой головы, то я проживу очень долго… Это требует еще доказательств. Но, должен сказать, всякий раз, как мне подают на прогулку белую лошадь, я с некоторым трепетом ставлю ногу в стремя. И из масонской ложи я отчасти ушел потому, что отец масонства, Адам Вейсгаупт, белая голова. И когда я был принят царем в кремлевском дворце, первое, что я, увидав его, подумал: не от него ли я погибну? Ибо он не только белый человек, блондин, но и совершенно несомненная лошадь…

И, обрадовавшись неожиданной остроте, он весело расхохотался.

– Перестаньте!.. – нетерпеливо тряхнула Зина белокурой головкой: она любила слушать, особенно в темноте, всякую таинственную чертовщину. – Ну, и что потом?

– Потом ничего. Подождем… – сказал он с улыбкой. – Позвольте: я сейчас только вспомнил, что у вас тоже белокурая головка. Послушайте, неужели вы меня погубите? Но тогда, пожалуйста, не ждите тридцати семи лет, а приступайте сейчас же…

– Подождите… – невольно улыбнулась она. – Вы лучше скажите мне вот что: неужели же вам не страшно жить… так вот… думая, что где-то ходит белый человек… или лошадь… которые имеют такую власть над вами?.. Я бы от страха заперлась и все дрожала бы… Бррр!.. Как все это странно!..

В окно светил алмазный серпик луны. Где-то скреблась мышь. В столовой зажгли лампу. И чему-то добродушно рассмеялась Прасковья Александровна…

– Но сыграйте же мне что-нибудь!

– Россини?.. Впрочем, нет, я знаю, что вам сыграть, – вдруг оживилась она. – Слушайте…

Она выдержала длинную паузу, и вдруг так знакомо зазвучали струны…

Вскочив, он стал взволнованно ходить по гостиной, стараясь не шуметь. И, когда замерли аккорды, у него уже было готово решение: немедленно в самый омут жизни, снова в Москву!..

Тотчас после ужина он, не сказав ничего о своем отъезде, пошел в Михайловское…

И, когда в звездной вышине увидел он знакомые вершины старых сосен, по душе прошло тепло: он вспомнил встречу с Анной. Но он отмахнулся от воспоминания… Дома сразу начались сборы, и разахалась няня, и забегали девки, а на рассвете, когда у крыльца уже стояла тройка, из Тригорского верховой примчал несколько писем для него. Он быстро пересмотрел конверты. Были письма от Соболевского, от Лизы Воронцовой, от Вяземского и какой-то большой пакет с красной печатью. Он вскрыл его. В нем было письмо от Бенкендорфа.

«Я имел щастие представить Государю Императору комедию вашу о царе Борисе и Гришке Отрепьеве, – читал он канцелярски аккуратный почерк. – Его Величество изволили прочесть оную с большим удовольствием и на поднесенной мною по сему предмету записке собственноручно начертали следующее: “Я щитаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если бы он с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман, на подобие Валтера Скота”».

Пушкина перекосило.

– Сами вы скоты, хотя и не Валтеры!.. – зло пробормотал он и, смяв, швырнул бумагу к топившейся печи. – «С нужным очищением»… О, идиоты!..

Но, подумав, поднял письмо генерала, тщательно разгладил его и положил в боковой карман.

– Все ли у вас там готово, мама? – крикнул он, приоткрыв дверь. – Мама!..

– Уложили, выносят…

Он надел шубу, со всеми простился и торопливо пошел к возку. На дворе было 22 ноября 1826 года.

– С богом!.. Час добрый…

И заревели полозья – было морозно – заговорили глухари, залился колокольчик… И вдруг показалось ему, что все это уже когда-то, миллионы лет назад, было…

В Москву попасть ему не удалось. Недалеко от Пскова коляска его перевернулась, покалечив поэта.

Он пишет друзьям: «…у меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать». В Пскове врачи принялись за его лечение.

Здесь он получает ругательное письмо шефа жандармов Бенкендорфа, в котором он напоминает Пушкину, что он дал слово царю, что тот будет первым его читателем. Поэтому ему не следует что-либо печатать или читать кому-либо свои произведения без одобрения императора.

Он вынужден оправдываться. В ответном письме Пушкин признается, что действительно читал свою трагедию «Борис Годунов» в Москве некоторым особам, но не из ослушания, а «потому, что худо понял высочайшую волю Государя». Он не посмел отправить рукопись раньше, т. к. намеревался сперва отредактировать ее, выбросив некоторые непристойные выражения.

Письмо Бенкендорфа вынудило Пушкина срочно письменно обратиться к Погодину с просьбой снять с публикации отосланные в журнал «Московский Вестник» его стихи.

И только 19 декабря Пушкин приехал в Москву, остановившись у С. А. Соболевского.

Москва сразу, без остатка, поглотила его. Балы, цыгане, эпиграммы, литературные споры то в кругу сочинителей, то в кругу московских красавиц, картежная игра, женщины – все это рвало его на части. Время проводили они с Соболевским самым свинским образом: «шпионы, драгуны, бляди и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера», – писал Пушкин одному из своих приятелей в Петербург. А одновременно с этим оживленные споры о художественной теории Шеллинга, проповедовавшего освобождение искусства, увлечение очередной московской красавицей Катей Ушаковой, очаровательной блондинкой с пепельными волосами и темно-голубыми глазами. Правда, это ни в малейшей степени не мешавшее увлечению ни Софи Пушкиной, ни Сашей Корсаковой. Беседы с Адамом Мицкевичем и порывы неизвестно зачем в Петербург.

Частым гостем он снова стал у княгини Зинаиды Волконской. У нее, как и раньше, собирались самые лучшие сливки Москвы, чтобы поговорить о литературе и искусстве, послушать итальянской музыки, посмотреть на домашней сцене какую-нибудь пьесу и, конечно, покушать. Она и сама выступала иногда на сцене и раз в роли Танкреда привела всех в восторг своей ловкой игрой и чудесным голосом. Эти ее возвышенные усилия Пушкин, при посылке ей своих «Цыган», вознаградил стихами:

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется, и пылает гений.

Певца, плененного тобой,

Не отвергай смиренной длани,

Внемли с улыбкой голос мой,

Как мимоездом Каталани

Цыганке внемлет кочевой…

На второй день Рождества в салоне Волконской собралось избранное общество Москвы: к княгине по пути из Киева в далекую Сибирь, к мужу каторжанину, заехала ее невестка, княгиня М. Н. Волконская. Устав с далекой дороги, Марья Николаевна еще не показывалась в гостиных.

Молодая (ей только что исполнилось двадцать лет), вся в черном, прелестная, в дверях появилась Марья Николаевна. Все, кто находился в зале, почтительно поднялись навстречу этой странной женщине, добровольно идущей на заклание в страшную Сибирь. И она, испытывая смущение, все же невольно чувствовала себя в своем страдательном положении героиней. Пушкин только молча поцеловал ей руку.

Начался великолепный концерт. Марья Николаевна очень любила музыку. Но когда запели отрывок из оперы «Агнесса», она не выдержала, расплакалась и торопливо вышла в соседнюю гостиную. И только когда большая часть гостей разъехалась и остались только свои, она вышла оттуда, села около рояля и, слушая, все просила: еще… еще… еще… Ни завтра, никогда уже не услышу я музыки!..

Пушкин украдкой ненасытно смотрел на очаровательную смуглянку… И вспоминался ему снова юг, солнечная морская даль и эта резвая девочка с ее пробуждающейся прелестью. Она подметила взгляды знаменитого поэта и улыбнулась…

Встретился он и с А. Г. Муравьевой, которая также ехала в Сибирь к своему мужу Н. М. Муравьеву. Ей он передал для И. И. Пущина стихотворное послание «Мой первый друг, мой друг бесценный». На прощанье Пушкин сказал ей: «Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество: я не стоил этой чести».

В это время он очень увлечен Екатериной Ушаковой. Серьезно задумывается о женитьбе. Пушкин стал бывать в доме Ушаковых очень часто, иногда по нескольку раз в день. Встречался с ней на балах, гуляньях. Без нее скучал и терял интерес к общению.

В ее альбом он записывает стихотворение, ей посвященное.

Когда, бывало, в старину

Являлся дух иль привиденье,

То прогоняло сатану

Простое это изреченье:

«Аминь, аминь, рассыпься!» В наши дни

Гораздо менее бесов и привидений;

Бог ведает, куда девалися они.

Но ты, мой злой иль добрый гений,

Когда я вижу пред собой

Твой профиль и глаза, и кудри золотые,

Когда я слышу голос твой

И речи резвые, живые —

Я очарован, я горю

И содрогаюсь пред тобою,

И сердцу, полному мечтою,

«Аминь, аминь, рассыпься!» – говорю.

Глава 4. 1827 год

В конце января уже 1827 года Пушкин получил письмо от своей няни с новогодними поздравлениями, которая пишет из Михайловского, что была в Петербурге у родителей поэта, что они не знают ничего о его местонахождении. «Родители о вас соболезнуют, что вы к ним не приедете». Что при ней Ольга Сергеевна «с одною дамою вам известной» (Керн, писали ему письмо). «Вы беспрестанно в сердце и на уме, и только когда засну, то забуду вас… Приезжай, мой ангел в Михайловское… Всех лошадей на дорогу выставлю…»

В феврале по дороге на Кавказ в Москве появился брат Лев. Пушкин встретился с братом после долгой разлуки (с осени 1824 года) и не скрывал добродушной иронии, какую вызвал у него повзрослевший Левушка. Он пишет Дельвигу: «Лев был здесь малый проворный, да жаль, что пьет. Он задолжал у Вашего Андрея 400 рублей и ублудил жену гарнизонного майора. Он воображает, что имение его расстроено и что истощил всю чашу жизни. Едет в Грузию, чтоб обновить увядшую душу. Уморительно».

Несмотря на рассеянный светский образ жизни, чуть даже было не состоялась его дуэль с артиллерийским офицером В. Д. Соломирским, Пушкин много времени уделяет продвижению в печать своих уже написанных сочинений и ранее опубликованных. Прежде всего нужны деньги: других доходов у него нет. Попытки выиграть в карты закончились крупными проигрышами. Новые сочинения он через Бенкендорфа пересылает своему цензору – царю, который с одобрением отозвался о трагедии «Борис Годунов», высочайше сделав несколько замечаний…

Душа поэта просит перемен, и он через Бенкендорфа испрашивает у царя разрешения на посещение Петербурга. Бенкендорф ответил ему, что император разрешил поэту приехать в Петербург и «отозваться изволил, что не сомневается в том, что данное дворянином государю своему честное слово: вести себя благородно и пристойно, будет в полном смысле сдержано».

В мае-месяце он засобирался в Петербург. Друзья устраивают ему несколько проводов, сначала у Погодина устроили прощальный ужин с участием Вяземского, Баратынского, Муханова и Снегирева, а потом на даче у Соболевского, где присутствовали Соболевский, Мицкевич, Муханов, братья Полевые. Но Москва так крепко держала его своими соблазнами, что он пробыл в ней еще две недели. Что касается женитьбы, то все тут запуталось невероятно: если Софи, то как же Саша и Катя, а если Катя, то как же Софи и Саша, а если Саша, то как же Катя и Софи – путаница невероятная!..

Перед отъездом в Петербург Пушкин посетил семейство Ушаковых и оставил в альбоме Екатерины посвящение любимой женщине, наполненное грустным юмором.

В отдалении от вас

С вами буду неразлучен,

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен;

Изнывая в тишине,

Не хочу я быть утешен, —

Вы ж вздохнете ль обо мне,

Если буду я повешен?

Рано утром выехав из Москвы, Пушкин прибыл ночью в Тверь. Чувствуя себя совершенно разбитым от тряски по бревенчатой дороге, решил переночевать в известной гостинице итальянца Гальони. Хотя час был уже поздний, но гостиница была еще ярко освещена. Вдали над городом стояло зарево небольшого пожара. По дворам вокруг лаяли собаки, а по темным улицам лениво позванивали колокольчики идущих на отдых троек… Пушкин занял номер, помылся и спустился в ресторацию закусить. Там зевали в кулак уже сонные лакеи: посетителями были заняты всего два стола. За одним столом сидел какой-то, видимо, крупный барин с бритым, брезгливым лицом и его жена, молоденькая и чрезвычайно хорошенькая. Лакеи с особенной почтительностью окружали этот стол, и сам Гальони, черный, жирный, с масляной улыбкой, склонившись, давал брезгливому господину какие-то объяснения. Пушкин нарочно сел так, чтобы видеть красавицу и не быть видимым ее мужем. Она сразу заметила его дерзко восхищенные взгляды и со сдержанной улыбкой потупила глаза. И сразу началась осторожная игра… Скоро важный путешественник, отложив салфетку в сторону, сказал что-то жене и поднялся. Все вокруг подобострастно засуетилось. Еще несколько минут, и под окнами загрохотали колеса их шикарной венской коляски.

Пушкин, стоя у окна, простился глазами со смеющейся красавицей и снова сел за свой бифштекс.

– А скажите: кто этот брюзга? – спросил Пушкин проходившего мимо Гальони.

– Австрийский посланник, граф Фикельмон, – отвечал тот вежливо.

– А с ним?

– Его супруга, урожденная госпожа Тизенгаузен, внучка светлейшего князя Кутузова…

И он осторожно смеющимися глазами посмотрел на поэта, как бы говоря: «Что, какова? Ничего не поделаешь, милый: близок локоть, да не укусишь»… Пушкин щелкнул себя ладонью по лбу: черт возьми! Так ведь это дочь Элизы Хитрово, его приятельницы! Надо же было так опростоволоситься… Правда, она выросла во Флоренции, и он никогда не встречал ее, но если бы он спросил у Гальони раньше, то, конечно… Черт возьми, какая глупость!..

Пушкин принадлежал к числу тех горячих душ, которые добрую половину своей жизни живут в сияющих облаках фантазии. Где бы он ни находился, он всегда чувствовал не настоящее, а только подготовку к настоящей жизни, которая вот-вот откроется ему и затопит его каким-то необыкновенным счастьем. Так из Москвы представлялся ему Петербург. Но вот приехал он в Петербург, остановился в Демутовом трактире на Мойке, бросился очертя голову в блестящую петербургскую жизнь и почувствовал, что опять тут что-то не то, что и это все не настоящее…

Петербург встретил знаменитого поэта приветливо, но более сдержанно, чем фрондирующая, распоясавшаяся Москва. И как в Москве, так и здесь уже раздавались осторожные голоса, упрекавшие поэта за его близость и угодничество царю. Он оправдывался – «царь дал мне свободу!» …Для себя он не хотел видеть, что свобода эта была весьма относительна и что внимательный глаз следовал за ним повсюду.

Об этом свидетельствовал случай с вышедшей в Москве его поэмой «Цыганы». Обложка поэмы была украшена виньеткой с довольно безвкусным рисунком: чаша какая-то, змея, кинжал и проч. Все это было очень дешево, но одним казалось очень значительным, а другим опасным. Началось переписка официальными бумагами, и, в конце концов, Волков, жандармский генерал, зять Марьи Ивановны Римской-Корсаковой, выяснил, что эта виньетка – трафарет, которым часто украшают сочинители свои произведения, что опасности тут никакой нет. Бенкендорф согласился оставить дело без последствий и в очередном всеподданнейшем докладе своем, между прочим, писал: «…Пушкин, после свидания со мной, говорил в английском клубе с восторгом о Вашем Величестве и заставил лиц, обедавших с ним, пить здоровье Вашего Величества. Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно…»

Николай и сам это отлично понимал…

В день приезда в столицу он навестил родителей и у них пообедал. Пушкины жили на Фонтанке, у Семеновского моста. Квартира их, как всегда, представляла из себя вид временного кочевья, по-прежнему была она свидетельницей жарких сцен между супругами – главным образом на денежной или, точнее, на безденежной почве, – по-прежнему в ней слонялись, как осенние мухи, сонные, нечесаные, зевающие дворовые…

Родители гордились тем, что сын определенно пошел в гору, был обласкан царем, стал зарабатывать, и Сергей Львович смягчился по отношению к сыну, а Надежде Осиповне особенно хотелось, чтобы свои именины он отпраздновал среди семьи.

– Смотри же, приезжай непременно… – говорила она ему после обеда. – Будет твой любимый печеный картофель в мундире и еще кое-что…

– Что именно?

– Приезжай – и увидишь…

И, когда в день рождения Пушкин вошел в уже оживленную гостиную, мать в весьма привядшем туалете встретила его лукавой улыбкой.

– А-а… На этот раз ты очень мил… Ну, вот тебе за это и обещанная награда…

И она показала ему на сиявшую ему навстречу своей колдовской улыбкой Анну Петровну Керн. Пошутив с обступившими и поздравлявшими его гостями, он при первом же удобном случае обратился к Анне Петровне.

– Вы безбожно хорошеете! – жарко сказал он ей вполголоса. – Я на месте правительства отправил бы вас в монастырь: вы прямо опасны для общественного спокойствия!..

Она расхохоталась и обожгла его своими пленительными глазами…

– Милости прошу, господа… – обратилась к гостям Надежда Осиповна.

И гости, вежливо уступая один другому дорогу, направились в столовую, а во главе всех знаменитый поэт В. А. Жуковский с хозяйкой. Стол был сервирован, по обычаю, довольно небрежно. Когда чего из посуды не хватало, Пушкины занимали у соседей. Все было как-то не стильно, разномастно. Но, как всегда у Пушкиных, было просто, сердечно и весело. Оля, сестра поэта, со сдержанной улыбкой шептала ему что-то на ухо: у нее шел роман с Павлищевым, но родня ее выбор не одобряла, и ей нужна была поддержка брата. Он, кивнув ей со смехом головой, сейчас же пристроился около Анны Петровны: что там о московских красавицах ни говори, но ни одна женщина не пьянила его так, как она!..

За столом раздавался смех и говор, весело захлопали в потолок пробки. А он опьянел и без шампанского: Анна Петровна повела на него огненную атаку. Посыпались экспромты, шутки и все новые и новые взрывы хохота. Жуковский – на именинах своего собрата знаменитый поэт играл первую скрипку – постучал деликатно ножичком о бокал, встал и улыбнулся всем своим добродушным лицом.

– Господа!..

И плавно полилась медовая речь. Взрывы смеха сменяли взрывы рукоплесканий, и все закончилось овацией и имениннику, и его звездоносному другу…

Когда обед отшумел, один из гостей, Абрам Сергеевич Норов, подошел к Пушкину и Анне Петровне.

– Неужели вы ему сегодня ничего не подарили, Анна Петровна? – шутя сказал он. – А он написал для вас столько прекрасных стихов!..

– Ах, в самом деле! – воскликнула красавица. – Вот вам кольцо моей матери… Носите его на память обо мне…

– Благодарю вас… – сказал Пушкин, надевая кольцо на мизинец. – Но тогда я завтра привезу вам другое – на память обо мне…

Огромная, красивая, известная всему Петербургу дача Олениных, Приютино, за Охтой, как всегда, кипела весельем. На зеленой лужайке раздался вдруг восторженный вопль молодых голосов – там шла веселая лапта. В зале рокотал рояль. На широкой, затененной полосатым навесом террасе одни спорили о литературе, другие хохотали над каламбурами Пушкина, который не отходил от хорошенькой Аннеты Олениной, фрейлины Марии Федоровны, в которую Пушкин с его горячим сердцем сразу же влюбился…

В доме в приятном смешении царствовала русская патриархальность и удобный европеизм.

Алексей Николаевич Оленин, хозяин дачи, после смерти графа Строганова наследовал важный пост председателя академии художеств. Маленький, чистенький, живой, веселый, он был похож на весеннего воробья. Он любил, чтобы его считали литератором, художником и даже археологом. Александр I звал его волшебником. Но все это не мешало ему держать нос по ветру, гнать по всем зайцам сразу и, вопреки пословице, если не всех, то большинство их ловить… Его супруга, Елизавета Марковна, всем, кроме роста, была похожа на него. Она частенько прихварывала, но в интересах общества старалась превозмочь себя и поддерживать в своем доме постоянную и приличную веселость…

На террасе затрещали восторженные рукоплескания: то недавно переехавший в Петербург Мицкевич только что закончил одну из своих блестящих импровизаций.

– Какой талант! Какой огонь! – восклицал Пушкин, сидя в саду под террасой. – Что я пред ним?

Анна Петровна Керн весело расхохоталась.

– Я вижу, у вас новая пассия? – С чувством ревности проговорила она. – Значит, новый предмет?! – донимала она его. – Правда, она очень мила… И вы обратили внимание, какие у нее маленькие ножки?

Пушкин смутился.

– Маленькие-то они маленькие, да черта ли в них! – Вздохнув, он неожиданно спросил ее: – Скажите, долго вы еще меня мучить будете?

– Перестаньте! – с притворной строгостью шепнула она. – Вы хотите меня совсем скомпрометировать?

– Ну, не буду, не буду… – сказал он. – Но вы злая, злая, злая…

А на широкой террасе кипело:

– Нет, но какая смелость в отдельных выражениях! – поднимая свою белую, тяжелую голову, сказал И. А. Крылов.

– О да!.. – воскликнул Оленин с оживлением, которое было очень похоже на настоящее. – Я помню, когда лет десять тому назад Пушкин тарарахнул своим «дымом столетий», – помните, как эта дерзость взволновала всех? Дым столетий! Князь Вяземский говаривал, что за такое выражение он отдал бы все движимое и недвижимое, и предлагал засадить Пушкина в желтый дом, чтобы он не заел всю литературную братию… Дым столетий!.. Державин никогда не решился бы на это…

Пушкин с Анной Петровной поднялись на террасу. Крылов, тяжелый, как всегда, малоопрятный, поднял к ним навстречу свое умное, обрюзгшее лицо.

– Ну что, дедушка? Каков наш Мицкевич-то? А? – спросил Пушкин.

– Да что уж и говорить… – невозмутимо отвечал старик. – Одно слово: хват!

За Крыловым стояло сорок лет литературной работы. Слава его покоилась уже на граните. И умный и хитрый старик, выбившийся наверх из самой черной нищеты, цену знал и себе, и людям, умел сходить с козыря и не смущался ни перед кем. Раз на Невском он встретился с Николаем.

– А давно не видал я тебя… – сказал царь.

– Да, – спокойно отвечал Крылов, живший в императорской публичной библиотеке. – А, кажись, соседи, ваше величество…

Его лень, обжорство и неопрятность вошли в пословицу. Раз у Олениных заметили, что Крылов что-то насупился.

– Что с вами, дедушка? – спросила его Варя, его любимица.

– Беда! – махнул тот рукой. – Надо ехать в Зимний на маскарад, а я не знаю, как одеться…

– А вы бы, дедушка, помылись, побрились, оделись бы чистенько, вот вас никто и не узнал бы… – посоветовала бойкая девочка.

Это было не в бровь, а в глаз, и грузный старик развеселился.

– А я после чтения моего «Бориса Годунова» у Перовских заметил, что вам моя трагедия не понравилась, – сказал Пушкин. – Признайтесь, что пьеса нехороша…

– Почему же нехороша? – спокойно пыхнул старик своей вечной сигарой. – Я лучше вам поучение одно по этому поводу расскажу. Один проповедник восхвалял Божий мир и утверждал, что все так создано, что лучше и не надо. И вдруг подходит к нему горбатый: «Не грешно ли, говорит, тебе в моем присутствии утверждать, что все в мире прекрасно? Посмотри на меня…»

– Так что же? – возразил ему проповедник. – Для горбатого и ты очень хорош…

– Оч-чень хорошо! – весело воскликнул Пушкин и бросился обнимать старика.

– Нет, нет, нет, и на солнце есть пятна! – наседали на улыбавшегося Жуковского две дамы. – Нет, и ваш Пушкин грешит иногда… Почитайте, как в четвертой главе описывает он волнения Татьяны. «Пышет бурно… В ней тайный жар, ей душно, дурно…» Пышет бурно – фи!..

Красавица Александра Осиповна Россет, любимая фрейлина императрицы, одобрительно захлопала своими маленькими ручками и стрельнула черными, огневыми глазами по смеющемуся Пушкину.

Тот в притворном отчаянии схватился за голову.

– Пощадите меня, пощадите!.. Довольно литературы, к черту литературу!.. Михайла Иванович, спасите меня! – крикнул он Глинке, молодому, но уже прославившемуся композитору. – Вы наш Орфей, зачаруйте вашей музыкой эту ярость…

– Всячески рад служить великому поэту…

Маленький, коренастый, широкоплечий, с каким-то дерзким хохлом на лбу, Глинка, несмотря на свои двадцать три года, держался уже с полной уверенностью. Два года тому назад он выпустил свой романс на слова Баратынского «Не искушай меня без нужды…» и сразу завоевал себе прочную популярность в гостиных. Он и сам считал этот романс своим первым удачным произведением.

– Музыки, музыки!.. Михайла Иванович!..

В звонком белом зале зарокотал рояль, и поднялись два прелестных женских голоса:

Не искушай меня без нужды

Возвратом нежности твоей…

Я сплю: мне сладко усыпленье… —

Забудь бывалые мечты!

В душе моей одно волненье,

А не любовь, а не любовь пробудишь ты… —

волшебно лилось из огромных окон в розовый сад, над которым носились ласточки…

Пушкин осторожно пробрался сквозь цветник дам и, подсев сзади к Александре Осиповне, что-то шепнул ей. Та утвердительно кивнула своей хорошенькой черной головкой. И сразу между ними началась игра: Пушкин что-то, по тогдашнему выражению, врал ей, а красавица, закрываясь кружевным платочком, давилась от смеха.

– В горелки, в горелки, господа! – крикнул где-то за окнами веселый девичий голос. – Ну, что же мы все будем сидеть так зря?!

– В горелки, в горелки!..

И через несколько минут на зеленой луговине, над дремлющим прудом, среди восторженного визга и криков, закипели уже горелки…

Анну Керн под вечер в ее кокетливой гостиной посетил интересный гость. Это был некто Никитенко, совсем еще молодой человек, высокий и стройный. Глаза его были умными, а лицо казалось красивым. Это был человек, который пробился из самого низа, он был из крестьян, что придавало ему некий шарм. К тому же это был не сиволапый, вонючий мужик, которого генеральша и на порог не пустила бы, а известный всему Петербургу цензор, одетый в приличный костюм, научился пользоваться лорнетом, который он носил на тесемочке вполне правильно…

Анна Петровна сразу пошла в наступление. Чаруя его своими томными глазами, она рассуждала о чувствах, о литературе, о пустоте света… и тут же, почти сразу, она призналась ему:

– Я не люблю оставаться с людьми в этаких, знаете, неопределенных отношениях. Если мне встречаются по судьбе люди, то я или остаюсь совершенно безразличной, или привязываюсь к ним, насколько хватает силы моего сердца…

У Никитенко кругом пошла голова: ясно же, на что намекает красавица.

– Вы можете меня осуждать, – продолжала Анна Петровна, чаруя гостя своим взглядом, – но признаюсь вам, что я тщеславна, да и коварна тоже. В этом виноваты вы, мужчины, с вашими словами лести о моей красоте. Разве вы можете в чем-то меня винить? Я… обыкновенная жертва…

В дверь постучал осторожно слуга. После некоторой паузы он открыл дверь и доложил:

– Александр Сергеевич Пушкин…

Белозубая улыбка ярко блеснула в сумерках гостиной. Пушкин был в хорошем расположении духа и постоянно шутил, смеялся, не обращая никакого внимания на Никитенко. Его завораживали глаза Керн. Да и Анна Петровна как-то сразу полностью переключила свое внимание на давнего своего поклонника. Никитенко, почувствовав свою неуместность дальнейшего присутствия, вежливо откланялся…

Включив все свое очарование, Анна Петровна усадила Пушкина на диване и сама, закутавшись в теплую шаль, забилась в его уголок… Пушкин с наслаждением слушал ее колдовской голос.

Незаметно летние сумерки уступили место петербургской белой ночи, которая полна колдовства… Лакей подал им шампанское и легкий ужин… Потом Пушкин прильнул к ее ножкам и утопил ее в водопаде слов признания…

Под утро она выпустила его в сад, украшенный капельками утренней росы…

– Калитка вон там, – прошептала она своим колдовским голосом. – Я жду тебя завтра!..

– Конечно, Анет, я отравлен твоей любовью…

Поцеловавшись на прощанье, они расстались… Пушкин брел безлюдными улицами… И вдруг снова, как уже было не единожды, в душе что-то поднялось горькое и неприятное… Он не знал, что это, но понимал, что все, что с ним происходит, – это снова не то… не то… Он понял, что ему надо вырваться из проклятого капкана жизненных обстоятельств. За эти недели он умудрился проиграть 17 тысяч рублей!.. Нет, надо бежать в деревню и засесть за работу. Ему все опротивело, даже чувства к любимой женщине. Спустя некоторое время он пишет приятелю своему С. А. Соболевскому: «Ты ничего не пишешь о 2100 мною тебе должных, а пишешь о m-me Керн, которую, с помощью Божией, я на днях у…б».

Несмотря на определенную пошлость по отношению к любимой женщине, он все же действительно любил ее, и когда в свете заговорили о поведении Анны Петровны Керн и ее стали чуждаться, Пушкин сейчас же протянул ей руку:

Когда твои младые лета

Позорит шумная молва

И ты по приговору света

На честь утратила права, —

Один среди толпы холодной

Твои страдания делю

И за тебя мольбой бесплодной

Кумир бесчувственный молю.

Но свет… Жестоких осуждений

Не изменяет он своих:

Он не карает заблуждений,

Но тайны требует для них…

Достойны равного презрения

Его тщеславная любовь

И лицемерные гоненья.

К забвенью сердце приготовь,

Не пей мучительной отравы,

Оставь блестящий душный круг,

Оставь безумные забавы:

Тебе один остался друг! —

И все же в Петербурге Пушкину казалось, что ему свободно вздохнулось. Он не до конца понимал, под каким чудовищным колпаком власти находится. Неусыпное око надзора отслеживало каждый его шаг. Его даже допрашивают по поводу стихов из А. Шенье, озаглавленных «На 14 декабря»…

Чтобы освободиться от бешеных страстей, которые переполняли его душу, он искал выход в карточной игре, кутил, влюблялся без оглядки в женщин и даже изучал английский язык, сорился вплоть до вызова на дуэль. Он снова попытался внести существенные перемены в свою жизнь, но сватовство к красавице Олениной оказалось неудачным: ему отказали. Это еще больше внесло сумбура в его жизнь.

И все же каким-то чудом он находил время, а главное силы, чтобы работать, публиковать свои творения и писать, ведет обширную переписку, следит за литературными новинками. Выходит в свет поэма «Братья разбойники», печатаются «Цыганы», пишет «Полтаву», поэму «Граф Нулин», стихотворение «Аригон».

Но цензура не разрешила публиковать «Графа Нулина». Забитая и затюканная властями, она и представить себе не могла, как это можно графа изобразить в халате, а помещицу в ночной кофте. Поэту посоветовали одеть графа хотя бы в сюртук, а помещицу – хотя бы в салоп. Запрет публикации вызвал возмущение, как это бывает иногда в таких случаях, ругали правительство, называя его запреты дурацкими, и поэма, чего никак не ожидал Пушкин, как по мановению волшебной палочки, стала заметным событием в жизни общества.

О. А. Кипренский пишет его портрет. Он часто бывает у Карамзиных, где заводит новые знакомства, посещает театры. В альбом Софьи Карамзиной, дочери известного историка, он вписывает стихотворение:

В степи мирской, печальной и безбрежной,

Таинственно пробились три ключа:

Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,

Кипит, бежит, сверкая и журча.

Кастальский ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

Последний ключ – холодный ключ забвенья,

Он слаще всех жар сердца утолит.

Задумав поездку в деревню, Пушкин вынужден, через Бенкендорфа, просить на это разрешения у царя. В конце июля он отправляется в Михайловское. Здесь в родовой обители к нему снова приходит вдохновение. Ему никто не мешает: обитатели Тригорского все в отъезде. Он начинает работать над романом из времен Петра I «Арап Петра Великого», продолжает работу над седьмой главой «Евгения Онегина». Рождаются стихи, посвященные Дельвигу, стихотворение «Поэт», пишет несколько критических статей.

В середине сентября в гости к нему заглядывает Алексей Вульф и застает Пушкина за рабочим столом, на котором рукопись «Арапа». Пушкин обрадовался гостю.

– Вижу, Александр Сергеевич, ты весь в трудах, – обнимая Пушкина, с теплотой в голосе сказал Вульф. – А я вот на несколько дней прискакал в Тригорское и сразу к тебе.

– Как ты меня обрадовал, друг мой! На меня здесь напала охота потрудиться, да и с деньгами, можно сказать, на мели. Проигрался в пух и прах.

– Чем народ собрался радовать?

– Решил деда своего обессмертить, пишу роман в прозе. Замыслено многое, но хватит ли времени на все… Впрочем, обедать пора. Пойдем друг к няне, она нас покормит.

За обедом Пушкин рассказал гостю о цензурировании царем его произведений, о трудностях в преодолевании царских «милостей».

– Я бешусь от его высочайших замечаний, но цензура наша еще более привязчивая и глупая. Ею руководит исключительно страх ошибиться в чем-либо неугодном власти и оказаться в каземате на хлебе и воде…

Играя в биллиард после обеда, Пушкин поделился с другом и своими планами по написанию истории Петра I…

В деревне посещает его и С. А. Соболевский, который хотел заручиться поддержкой Пушкина журнала «Московский Вестник»…

В середине октября Пушкин выезжает из Михайловского в Петербург. На одной из станций, в ожидании лошадей, он взял в руки какую-то книгу, валявшуюся на столе, но не успел даже приступить к ее чтению, как вдруг к станции примчались вихрем четыре тройки с фельдъегерем. Пушкин вышел во двор посмотреть на арестантов. Он обратил внимание на одного из них, высокого, нескладного, в шинели, с черной бородой. Присмотревшись, он узнал в нем Вильгельма Кюхельбекера! Это его везли в Сибирь! Друзья встретились глазами и бросились друг другу на шею. Жандармы пытались их растащить. Пушкин, ругаясь, бешено от них отбивался, грозил царем и Бенкендорфом. Но силы были неравными. Пушкина оттащили, Кюхельбекера в обморочном состоянии уложили в возок. Жандармы дали ему воды, и тройки умчали бедного Кюхлю…

Под впечатлением от встречи с Кюхельбекером Пушкин пишет стихотворение, обращаясь к своим друзьям:

Бог по́мочь вам, друзья мои,

В заботах жизни, царской службы,

И на пирах разгульной дружбы,

И в сладких таинствах любви!

Бог помочь вам, друзья мои,

И в бурях, и в житейском горе,

В краю чужом, в пустынном море

И в мрачных пропастях земли!

Пушкин чувствовал иногда, что он совершенно запутался, что он просто погибает, что ему не за что зацепиться. Он раздражался, но распятая душа его делала снова попытки к какому-то воскресению, и он находил вдруг иные чувства, иные думы, иной язык – он плакал над собой:

Когда для смертного умолкнет шумный день

И на немые стогна града

Полупрозрачная наляжет ночи тень

И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю…

Возвратясь в Петербург, он снова поселяется в гостинице Демута на Мойке. Узнав, что Дельвиг уже вернулся из Ревеля, где отдыхал, Пушкин тотчас же отправился к другу.

После объятий и восклицаний радости встречи друзья окунулись в литературные новости. Дельвиг издавал альманах «Северные цветы», в котором Пушкин намеревался опубликовать некоторые свои произведения. В этот вечер он передал Дельвигу отрывок из «Бориса Годунова», «Графа Нулина», элегию «Под небом голубым», стихотворения «Ангел» и «Череп». Общение друзей затянулось далеко за полночь…

Слава его растет. В Москве на сцене Большого театра дают балет «Кавказский пленник». На его стихи сочиняют романсы. Его избирают в члены Общества любителей словесности. Он снова посещает салон Карамзиных. На день рождения Екатерины Андреевны Карамзиной, жены историка Карамзина, в ее альбом он вписывает стихотворение:

Земли достигнув наконец,

От бурь спасенный провиденьем.

Святой владычице пловец

Свой дар несет с благоговеньем.

Так посвящаю с умиленьем

Простой, увядший мой венец

Тебе, высокое светило

В эфирной тишине небес,

Тебе, сияющей так мило

Для наших набожных очес.

Глава 5. 1828 год

Новый, 1828 год начался с того, что его сестра О. С. Пушкина тайно вышла замуж за Н. И. Павлищева. В семье назревал скандал. Сестра за поддержкой обратилась к брату. Она появилась в номере Пушкина слегка взволнованной.

– Что случилось, сестра? – спросил ее Пушкин. – Мне кажется, ты не в своей тарелке.

– Да, случилось… Я вчера вышла замуж без благословения родителей…

Пушкин удивился, но не подал виду.

– Узнаю Пушкиных, – со смехом отозвался Александр Сергеевич.

– Тебе смешно, а я боюсь гнева папиньки… Милый брат, прошу тебя сходить к родителям и объявить им о моем замужестве.

– Не переживай, любимая сестричка, я все сделаю.

Он отправился с этой вестью к родителям. Сергей Львович, услыхав новость, намеревался даже упасть в обморок, но потом передумал, сообразив, что плохой мир лучше доброй ссоры. Скандал был улажен, все помирились. Надежда Осиповна попросила Пушкина и Керн быть посаженными и встретить новобрачных, для чего была выбрана квартира уехавшего на Украину Дельвига, так как у молодых еще не было своей квартиры…

Сложное материальное положение вынуждает поэта много работать. Он сотрудничает со многими изданиями, печатает и переиздает многие свои произведения, встречается с друзьями. Довольно часто видится с А. П. Керн, Вяземским у Карамзиных, В. Жуковским, знакомится с пианисткой М. Шимановской…

В Петербург прибывает А. С. Грибоедов с вестью о заключении мира с Персией и с текстом Туркманчайского мирного трактата. На одном из приемов они встречаются.

– Не верю глазам своим! – воскликнул Пушкин. – Грибоедов!

– Как видишь, тезка, это я, только прибыл из Персии.

– Ах, как я рад тебя видеть, дружище! – обнимая Грибоедова, с восхищением в голосе, смеясь своей белозубой улыбкой, говорил Пушкин. – Надолго в Петербург?

– Нет, скоро обратно в Персию…

– Да ты с ума сошел, убьют ведь!..

– Вполне может быть… Там без ножей не обходится… Впрочем, все это впереди, поживем, увидим… Расскажи лучше, как ты поживаешь?..

– Расскажу, ей-богу, расскажу!.. Но мы с тобой так давно не виделись, что лучше об этом поговорить где-нибудь в другом, тихом месте. Ради тебя, ради дружеского общения я готов пожертвовать этот вечер…

Грибоедов был под стать Пушкину многими своими дурачествами в молодости. Как-то он с друзьями въехал на лошади на второй этаж, где веселилась знать. Однажды, это было в Бресте, в монастыре, он, талантливый, между прочим, музыкант, исполняя на органе церковную музыку, вдруг перешел на «Камаринского». Дрался на дуэли. Якубович прострелил ему руку, чтобы он не смог больше играть, но этого не случилось. Потом он остепенился и уехал в Персию, серьезно занялся литературным творчеством. Жизнь вошла в нормальное русло, более того, он влюбился в грузинскую очаровательную княжну Нино Чавчавадзе, свадьба с которой ждала его в Тифлисе. Пушкин завидовал приятелю: ах, как ему хотелось, чтобы и в его жизни все наладилось…

Когда они уселись за столик в ресторане, Грибоедов заговорил первым:

– Скажу тебе, друг мой, я счастлив. Хочу пожелать и тебе счастья, чтобы жизнь твоя стала более спокойной… Мне кажется, ты сам не осознаешь, какие силы в тебе таятся, силы огромного таланта… Каких чудес ты мог бы сотворить своим дарованием от бога…

– Спасибо, тезка!.. Сам все это сердцем и душой понимаю… Но жизнь, но обстоятельства порой так меня держат за фалды… Ты прав, мой друг, сжег я попусту дней немало… Возьми меня с собой в Персию, – вдруг предложил Пушкин. – Или жени меня… Мне моя цыганщина надоела до смерти. Вот уже, кажется, лысею, а я все ношусь по жизни, как неприкаянный… Все мнится: счастье, вон оно… Как это у тебя: «блажен, кто верует, тепло тому на сердце…» Ах, да что об этом!.. Давай выпьем!..

Пушкин от встречи с Грибоедовым был под большим впечатлением… но не долго. Вскоре постылая жизнь снова закружила его. И в этой жизни одни, такие как Бенкендорф, с опаской ожидали от него диких выходок, а друзья надеялись насладиться его новыми творениями. «Господин поэт, – писал Бенкендорфу А. Н. Мордвинов, – столь же опасен для государства, как неочиненное перо. Ни он не затеет в своей ветреной голове ничего, ни его не возьмет никто в свои затеи. Это верно. Предоставьте ему слоняться по свету, искать девиц, поэтических вдохновений и игры…» И Бенкендорф, возомнив себя атлантом, несущим на своих плечах ответственность за всю Россию, за ее благоденствие, не мог не опасаться…

Пушкину надоел Петербург, и он решает отправиться на Кавказ, в действующую армию. Через Бенкендорфа он просит царя разрешить ему поездку на Кавказ, где воюет его брат Лев. Шеф жандармов передал поэту строгое запрещение царя допускать в действующую армию невоенных. С подозрением отнесся к просьбе Пушкина и великий князь Константин Павлович. «Я не верю, что Пушкин в своем желании попасть в действующую армию руководствуется желанием служить его величеству, – писал он Бенкендорфу. – Поверьте мне, что в своей просьбе он имел другую цель, как найти новое поприще для распространения с большим удобством своих безнравственных принципов, которые доставили бы ему в скором времени множество последователей среди молодых офицеров».

Царская семья все еще была под страхом восстания декабристов.

В это время Пушкин продолжает ухаживать за А. Олениной. Несмотря на отказ, он не теряет надежды добиться руки красавицы. Он несколько раз встречается с ней в Летнем саду, куда Оленина приезжала со своей гувернанткой-англичанкой. И снова посещает дачу Олениных. Не находя понимания, Пушкин состояние души своей выплескивает в стихотворении в свой день рождения:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Но очарование Олениной продолжает волновать душу поэта, и он при очередном посещении дачи вручает любимой девушке стихотворение-признание:

Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!

В это время над Пушкиным сгущаются грозные тучи возможного церковного преследования. Причиной стала его поэма «Гавриилиада», написанная еще в годы учебы в лицее. Митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим отправляет рукопись поэмы статс-секретарю Н. И. Муравьеву, сопровождая ее своими комментарием: «…в коей между многими разного, но буйного или сладострастного содержания стихотворениями… поэма, исполненная ужасного нечестия и богохульства». Возникала реальная угроза отречения от церкви – самое страшное в то время наказание…

Пушкин продолжает вести беспорядочный образ жизни. Посещает балы, увлекается картами. За карточной игрой он услышал от С. Голицына рассказ о трех картах его бабушки Н. П. Голицыной. Этот рассказ нашел отражение в его замыслах написать повесть «Пиковая дама»…

В конце июля умирает няня, Арина Родионовна, жившая в последнее время у его сестры. Пушкин с душевной болью встретил это известие, почувствовав даже какую-то пустоту в душе. Не стало его мамы, которая была для него очень близким человеком. Он присутствовал на отпевании Арины Родионовны во Владимирской церкви и на похоронах ее на Смоленском кладбище…

Скандал вокруг «Гавриилиады» разгорается. Делу дают ход. Пушкина вызывают к военному губернатору Петербурга П. Голенищеву-Кутузову для письменного объяснения.

Пушкин отрицает свое авторство, утверждая, что текст попал к нему еще в годы учебы в лицее. Потом он был утерян, и в настоящее время он им не располагает.

В это время царь находился в действующей армии на Кавказе, но ему доложили о допросе Пушкина. Ознакомившись с донесением, он наложил резолюцию: «Г. Толстому призвать Пушкина к себе и сказать ему моим именем, что, зная лично Пушкина, я его слову верю. Но желаю, чтобы он помог правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем». Все это вызывает у поэта чувство тревоги:

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине;

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне…

Сохраню ль к судьбе презренье?

Понесу ль навстречу ей

Непреклонность и терпенье

Гордой юности моей?

Бурной жизнью утомленный,

Равнодушно бури жду:

Может быть, еще спасенный,

Снова пристань я найду…

Но, предчувствуя разлуку,

Неизбежный, грозный час,

Сжать твою, мой ангел, руку

Я спешу в последний раз.

Ангел кроткий, безмятежный,

Тихо молви мне: прости,

Опечалься: взор свой нежный

Подыми иль опусти;

И твое воспоминанье

Заменит душе моей

Силу, гордость, упованье

И отвагу юных дней.

В октябре Пушкина снова вызывают к графу Толстому, который объявил ему мнение царя: «…я его слову верю. Но желаю, чтобы он помог правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость…» Пушкин по размышлении попросил написать письмо лично императору. Тут же написал его, признавшись в авторстве «Гавриилиады»… Вскоре Пушкину сообщили, что царь прочел его письмо и дознание о «Гавриилиаде» прекращается…

Преодолевая жизненные невзгоды, любвеобильная душа поэта устремляется к еще одной красавице – Аграфене Загряжской. Он ищет возможность изменить свою жизнь. Его чувства выливаются в стихи:

С своей пылающей душой,

С своими бурными страстями,

О жены Севера, меж вами

Она является порой.

И мимо всех условий света

Стремится до утраты сил,

Как беззаконная комета

В кругу расчисленном светил.

Он снова сватается к А. Олениной, и снова безуспешно. И снова стихи, ей посвященные:

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелено-бледный,

Скука, холод и гранит —

Все же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

В октябре он засобирался в деревню в надежде запереться, отдохнуть от столичной жизни, неудач и потерь и встретить достойно вдохновение, которое всегда его посещало осенью. Перед отъездом он посещает Анну Керн (он все еще любит ее) и посвящает ей шуточное стихотворение:

Вези, вези, не жалей,

Со мной ехать веселей.

Мне изюм

Нейдет на ум,

Цуккерброд

Не лезет в рот,

Пастила нехороша

Без тебя, моя душа.

В ночь с 19 на 20 октября, прямо с празднования с друзьями очередной годовщины лицея, Пушкин отправляется в имение Вульфов Малинники в Тверской губернии. Здесь он задержался до декабря. Много работает. Появляются стихотворения «Анчар», «Цветок», «В прохладе сладостной фонтанов», «Поэт по лире вдохновенной», дорабатывается поэма «Полтава», продолжает работать над седьмой главой «Евгения Онегина»… Ведет переписку…

В письме к Алексею Вульфу он с шуткой сообщает: «Тверской Ловелас С. Петербургскому Вальмону здравия и успехов желает. Честь имею донести, что в здешней губернии, наполненной вашим воспоминанием, все обстоит благополучно. Утверждают, что вы гораздо хуже меня (в моральном отношении), и потому не смею надеяться на успехи, равные вашим…»

В гости к нему в Малинники заезжает проститься С. Соболевский по дороге в Петербург и далее за границу, куда он отправлялся на несколько лет.

В начале декабря Пушкин покидает Малинники и неожиданно для всех появляется в Москве. Друзья с радостью встречают его, а он им читает с большим успехом свою «Полтаву». Иногда настойчивые просьбы прочитать что-нибудь приводили его в бешенство. На одном из вечеров у Зинаиды Волконской к нему пристали с такой просьбой. В досаде он прочел:

Поэт по лире вдохновенной

Рукой рассеянной бряцал.

Он пел – а хладный и надменный

Кругом народ непосвященный

Ему бессмысленно внимал.

И толковала чернь тупая:

«Зачем так звучно он поет?

Напрасно ухо поражая,

К какой он цели нас ведет?

О чем бренчит? чему нас учит?

Зачем сердца волнует, мучит,

Как своенравный чародей?

Как ветер, песнь его свободна,

Зато как ветер и бесплодна:

Какая польза нам от ней?»

Поэт.

Молчи, бессмысленный народ,

Поденщик, раб нужды, забот!

Несносен мне твой ропот дерзкий,

Ты червь земли, не сын небес;

Тебе бы пользы всё – на вес

Кумир ты ценишь Бельведерский.

Ты пользы, пользы в нем не зришь.

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь.

Чернь.

Нет, если ты небес избранник,

Свой дар, божественный посланник,

Во благо нам употребляй:

Сердца собратьев исправляй.

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки.

Ты можешь, ближнего любя,

Давать нам смелые уроки,

А мы послушаем тебя.

Поэт.

Подите прочь – какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело,

Не оживит вас лиры глас!

Душе противны вы, как гробы.

Для вашей глупости и злобы

Имели вы до сей поры

Бичи, темницы, топоры; —

Довольно с вас, рабов безумных!

Во градах ваших с улиц шумных

Сметают сор, – полезный труд! —

Но, позабыв свое служенье,

Алтарь и жертвоприношенье,

Жрецы ль у вас метлу берут?

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв.

Кончив чтение, с сердцем сказал:

– В другой раз не будете просить…

Пушкин в Москве снова пытается изменить свою жизнь и жениться. Он снова влюблен и ухаживает за красавицей Сашей Корсаковой, бывает часто в их доме. Снова возобновляет встречи с Екатериной Ушаковой, но у нее уже был жених и дело шло к свадьбе.

Глава 6. 1829 год

Сразу после нового 1829 года Пушкин снова уезжает в Тверскую губернию к Вульфам. Он останавливается в Павловске, в имении П. И. Вульфа. Вместе с Алексеем Вульфом развлекаются с местными барышнями, ездят на охоту, играют в шахматы. Потом переезжают в Малинники, а оттуда 16 января вместе с Алексеем Вульфом выезжает в Петербург.

Сразу же по приезде на одном из балов у Е. М. Хитрово, дочери М. И. Кутузова, Пушкин встречает А. Оленину, поразившую его снова своими чудными глазами.

Он снова в кругу своих друзей, знакомит их со своими новыми сочинениями, читает «Полтаву», посещает балы, танцует… В Большом театре идет балет «Руслан и Людмила»…

От встречи с А. Олениной сердце Пушкина снова наполнилось чувством несостоявшегося счастья:

Я вас любил: любовь ещё, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

Наконец, Пушкину удалось получить подорожную от Петербурга до Тифлиса. Подписать ее уговорили петербургского почт-директора Булгакова.

Он стремится сменить обстановку, погрузиться в другую жизнь, получить новые впечатления, которые должны возбудить его поэтическое воображение, понудив на написание новых творений.

С подорожной в кармане он прибыл в Москву. Сразу же после размещения в гостинице «Север» Коппа Пушкина окружили его московские друзья. Он встречается с поэтом Е. А. Баратынским, снова пытаясь ухаживать за Екатериной Ушаковой, часто бывая в их доме. Много играет в карты и крупно проигрывает. В одно из посещений Ушаковых Пушкин узнает о помолвке Екатерины с А. И. Долгоруким. Пушкин воскликнул:

– С чем же я остался?

– С оленьими рогами, – ответила красавица.

Но Пушкин не сдается. Узнав нечто предосудительное о поведении Долгорукова, он сообщает об этом отцу Екатерины и добивается расстройства этой свадьбы.

Он бывает у А. Я. Булгакова. Здесь любили его. В один из вечеров перед отъездом на Кавказ дочь Булгакова Катерина исполняла романсы на слова Пушкина, другие дочери отговаривали поэта от поездки:

– Зачем вы едете на Кавказ, там недавно убили Грибоедова?!

– Сударыни, еду совершенно спокойно: нельзя же в один год убить двух Александров Сергеевичей!.. Хватит и одного! – отшутился поэт.

На нескольких балах Пушкин снова встречает Наталью Гончарову. Он поражен тем, как нескладный подросток, которого он видел впервые два года назад, превратился в ослепительную красавицу. Новое чувство буквально захватило его. Душа горела, сердце хотело выскочить из груди… Он не знал, что делать… Наконец, бросился к графу Ф. И. Толстому, прозванному Американцем, несмотря на то что с ним он совсем недавно собирался стреляться. Пушкин знал, что Толстой знаком с Гончаровыми, кроме того, это был такой человек, который не знал никаких преград. Лучшего свата и не найти. Когда-то он участвовал в кругосветном путешествии с Крузенштерном, но своими выходками вывел того из терпения, и Крузенштерн выбросил его с корабля на берег Камчатки. Он вернулся с Камчатки, проехав всю Сибирь. За свои проделки и дуэли полиция не единожды высылала его из столицы.

– Федор Иванович, дорогой, я влюблен! Помоги мне жениться!..

– Да что такое? В чем дело? – ероша свою курчавую голову и глядя на поэта своими крошечными, красными глазками, спросил он. – Кто это за красавица, что завоевала твое сердце?

– Наталья Гончарова… Ты должен ввести меня к Гончаровым…

– Послушай, что ты говоришь! Умный человек, а… Я тебе удивляюсь! Хочешь бесприданницу взять?.. Она ведь в дырявых перчатках на балы является! В стоптанных туфлях танцует!.. Красива?.. Что из того, что красива? Ты ведь знаешь, конечно, или не знаешь? У Гончарова-старика, ее деда, миллиона полтора долгу!.. А отец сумасшедший, держат взаперти…

– Хорошо, хорошо, все это я слышал… Федор Иванович, ты только закинь удочку, на такого живца, как я, может быть, и клюнет!

– Эх, ты, простая душа! Ты думаешь, что ты вот такой знаменитый поэт Пушкин им там нужен? Им нужен министр или губернатор! Ведь у них капиталу только одна Натали и есть, больше козырять нечем. Старшая уже почитай старая дева, средняя – тоже просидит в девках… Вхож я к ним? Мало ли к кому я вхож, а только нигде не бывает так тошно, как у них. Я за их мамашей волочился даже когда-то… Только когда это было! А теперь ведь черт знает до чего дошла барыня!.. Когда-то была красавица, не хуже Натали, а теперь ханжа и черт ее знает, кажется, даже попивает. А что ей прикажешь делать? Я бы на ее месте тоже спился или с ума сошел, как ее муженек… Нет, дорогой Александр Сергеевич, ты же знаешь, я тебе только добра желаю, поэтому скажу тебе, братец, так: ты этот омут лучше обойди стороной – увязнешь. Поверь!

– Верю!.. Но все-таки… Федор Иванович, сердце у тебя золотое. Ведь ты завтра у них будешь… Скажи обо мне так, между прочим, а?

– Вот что, братец мой: если у тебя любовь, то это болезнь, и болезнь опасная, ее лечить надобно. И клин вышибают клином. Лечи свою любовь любовью, этакой, понимаешь, общедоступной. Потому что я тебе не враг. Я к тебе зла не питаю, твой талант я люблю и в пропасть тебя толкать не хочу… Все!

Ах, как был прав мудрый Федор Иванович, но Пушкин настаивал на своей просьбе.

– Друг мой! Ведь ты мне друг? Пойми, как же я поеду на Кавказ, если у меня не будет даже надежды?..

– Вот и бери с собой Надежду, а Наталью оставь!.. Это безнадежное дело, пойми ты, голова, раз и навсегда!

– Федор Иванович, я уверен, что ты меня выручишь. И буду я тогда твой вечный должник…

– Хорош ты будешь должник, когда в долговой яме невылазно сидеть будешь… Но, черт с тобой, – сдался, наконец, Толстой, – сказать, конечно, я могу…

Пушкин радостно бросился его обнимать.

– Только скажи, больше ничего! Только скажи!..

На следующий день Толстой покатил в своей карете к Гончаровым, дом которых находился на углу Никитской улицы и Скарятинскго переулка.

В первом часу дня на обычную утреннюю молитву собиралась женская половина семейства.

Мать замечает у дочери Александры в руках книгу.

– Что это у тебя? Молитвенник?

Александра пытается спрятать книгу в рукав, но не успевает.

– Это, мама?.. Да, это…

Мать замечает, что это никакой не молитвенник.

– Ты что это себе позволяешь? – кричит она на дочь. – Кто тебе, дуре, ее дал?

Наталья Ивановна бьет дочь ладонью по щеке. Из рук Александры книга падает на пол.

– Натали, подними и дай мне… Что-о? «Стихотворения А. Пушкина»? Та-ак?..

И Наталья Ивановна с силой бросает злосчастную книжечку стихов в дальний угол молельни.

В это время за дверью раздаются дикие крики:

– Держите! Уйде-ет!..

В дверь врывается растрепанный, в сером байковом халате Николай Афанасьевич, муж Натальи Ивановны.

Николай Афанасьевич приближается к дочерям, кричит громко:

– А царица, с царевнами!.. А царевичи, царевичи где?.. Где царевичи?..

В ужасе, пятясь от мужа, визгливо кричит Наталья Ивановна:

– Вяжите его! Вяжите!

Но Николай Афанасьевич хватает Натали, тискает ее, приговаривая:

– Ца-ре-вна Ле-бе-дь! Царевна Лебедь!..

Натали визжит, вырывается из отцовских объятий…

Лакеи бросаются на Николая Афанасьевича, вдруг завывшего волком. Они опрокидывают его и вяжут ему руки.

Наталья Ивановна топочет ногами, кричит:

– Вон его! Несите вон его отсюда!.. Несите же!.. Тащите его!..

После долгих поисков и увлечений вот в такую семейку решил вляпаться величайший поэт Александр Сергеевич Пушкин. Все-таки странны эти повороты жизни. От судьбы, как говорится, никуда не деться…

В комнату входит ключница Аграфена и говорит таинственно:

– Барыня, там гости к вам… Их сиятельство граф Толстой.

Раздается стук в дверь и голос Толстого:

– Наталья Ивановна, к вам можно?

– Войдите, граф! – томно произносит Наталья Ивановна, оправляя платье.

Входя, Толстой кланяется.

– Приношу мое почтение, дорогая Наталья Ивановна, и свои извинения, если оторвал вас от чего-либо важного.

– Здравствуй, граф, – сладким голоском отозвалась она, подставляя руку для поцелуя.

– Очень рад видеть вас здоровой и цветущей, – кланяется князь, целуя ее руку.

– Какое уж у меня здоровье, граф, – жеманясь, говорит Наталья Ивановна, – в мои-то годы? Идемте в мою комнату, граф.

Но Толстой заупрямился уходить из молельни.

– Я всегда был уверен, что это тоже ваша комната… И знаете ли, дорогая Наталья Ивановна, святость этих ликов вокруг нас как нельзя лучше соответствует предмету моей с вами беседы… Нет, вы разрешите мне здесь. Я сейчас молитвенно настроен по случаю очень серьезного дела. Поверьте, я искренне говорю! – прикладывая руку к сердцу, с ноткой торжества в голосе, сказал граф.

Это несколько насторожило Наталью Ивановну.

– Садитесь, граф!

Они сели, Наталья Ивановна тяжело вздохнула:

– Ах, все эти серьезные дела, граф, мне уже успели надоесть с самого утра… Три дочери на руках, выдавать надо. А на что? Денег ни копейки. Веришь, граф, иногда и на обед не хватает… Да что тебе говорить, сам знаешь, как я живу.

– Знаю, любезная Наталья Ивановна… Как вы находите, гожусь ли я в сваты? – неожиданно спросил Толстой.

– Неужели? Вы, конечно, шутите, как всегда?

– Помилуйте, я ведь сказал, что по серьезному делу!

– Знаю я эти дела! О долгах будете говорить?

– Нет, дорогая, не с тем я пришел, – поднявшись на ноги, сказал граф.

Он поднял на ноги и Наталью Ивановну и подвел ее к иконам.

– Помолимся Господу!.. Помоги, Господи, принять решение твердое, а не во вред, – крестясь, проговорил Толстой. – Дай нам, Боже, ума светлого!.. Вот теперь наша беседа освящена. Теперь сядем и поговорим. Вы, конечно, знаете Пушкина?

– Графа? Какого именно?

– Нет, не графа… Пушкина-стихотворца…

Лицо Натальи Ивановны исказилось гримасой.

– Пушкина? Этого атеиста, безбожника и картежника, сорванца?

– Сорванец? Какой же он сорванец? Ему уже тридцать лет!..

– Государь его терпеть не может, – горячо перебивает графа Наталья Ивановна.

– Что вы! Что вы!.. Совсем напротив. Государь его ценит.

– Помилуйте, граф, я сама слышала, что за ним учинен секретный полицейский надзор! – почти шепотом произнесла Наталья Ивановна.

– А за кем из нас нет полицейского надзора? Это хорошо еще, что секретный, а не гласный.

– Но какой из него жених? – смягчаясь, спросила Наталья Ивановна. – Он ведь нищий! Что у него есть?

– Тысяча душ, – приврал граф.

– Тысяча? У него? Неужели? – удивилась Наталья Ивановна.

– Пока у отца. Но отец передаст ему свои имения, лишь только он женится.

– Но как же он уродлив, этот Пушкин! Он был мне представлен на одном балу… Он сватается к Александре? – с неожиданной живостью в голосе спросила Наталья Ивановна.

– Нет, он влюблен в Натали.

– На-та-ли? Чтобы я отдала Натали за какого-то Пушкина? Вы шутите, граф? Так не выдают дочерей, граф, начиная с младшей. Пока не выдана старшая, младшая должна сидеть и ждать своей очереди!

И вдруг она засмеялась:

– А на какое приданое, любопытно мне знать, рассчитывает ваш жених? Он, конечно, рассчитывает на гончаровские миллионы. Но их давно нет. Миллионов за моими дочерями нет.

– Он мне ни слова не сказал об этом, дорогая Наталья Ивановна, – с достоинством ответил граф. – Хотя я думаю, что это ему известно… Но что же все-таки я должен сказать Пушкину, который ждет решения своей участи от вас? Да или нет?.. Только не будьте к нему жестоки. Он далеко пойдет, не просчитайтесь! А жестокостью вы его убьете, Наталья Ивановна. Он не сегодня-завтра едет на Кавказ…

– На Кавказ? Зачем? Он поступает в армию?

– Нет, он будет при Паскевиче… Сам царь разрешил ему эту поездку, вот что важно! – сказал граф, поднимая палец… – Я у вас засиделся, Наталья Ивановна, однако так и не узнал вашего ответа. Что же все-таки передать Пушкину?

– Передайте, граф, все то, о чем говорено. Натали всего лишь шестнадцать лет. Ей еще много партий может представиться! Думаю, ей еще можно подождать с окончательным словом.

– Значит, не то чтобы «да» и не то чтобы «нет». Так я вас понял?

– Разумеется, окончательное «нет» говорят тогда, когда другой жених сватается одновременно и он более выгоден.

– А за Натали никто другой еще не сватался? – осторожно допытывался Толстой.

– Зачем же я буду обманывать, сидя перед святыми иконами? Откровенно говорю вам: нет, не сватался.

– Итак: ни «да», ни «нет», но надеяться все-таки может? – почтительно поклонился, подымаясь, Толстой.

– Надежды ни у кого нельзя отнимать, любезный граф. Мы ему не отказываем в доме, как и в возможности писать нам.

Она тоже поднялась, подавая руку.

– Хорошо. Я так и передам. Счастливо оставаться, дорогая Наталья Ивановна, и прошу прощенья за беспокойство…

Пушкин с нетерпением ждал возвращения Толстого. Он бегал по комнате, заглядывал в окна, падал на диван… Пытался представить, как там Толстой хлопочет за него, снова смотрел в окна… И вот раздался шум кареты, и появился Толстой…

– Ну? – бросился Пушкин к графу.

Толстой устало сел на диван.

– Черт бы побрал этих баб, – сказал он. – По-бабьи и решили: ни то, ни се…

– Да что ты темнишь! – с нетерпением крикнул Пушкин. – Говори толком…

– Даже не знаю, что и сказать тебе, Александр Сергеевич… Сказала ее мать, что польщена твоим предложением, – начал Толстой, как бы вспоминая разговор у Гончаровых. – Но надо, дескать, подождать… Наталья еще молодая… Может быть, ей еще и лучшее предложение поступит.

– Да перестань ты из меня душу вынимать… Говори прямо: есть у меня надежда?

– Я ее тоже так спросил: так да или нет? Говорю, пожалейте меня, Наталья Ивановна, а то он меня застрелит и сам застрелиться. Зачем вам грех на душу брать?

– Ну? – нетерпеливо подталкивал Пушкин Толстого…

– Она несколько смутилась и говорит: «К чему такие страсти, мы ему не отказываем, и могу сказать скорее да, чем нет…»

– Ах, дорогой Федор Иванович, друг ты мой любезный! Значит, я могу надеяться!!!

– Мне, кажется, что вполне…

Пушкин обнял Толстого и выскочил на улицу. Душа его пела… Солнце, казалось, светило необыкновенно ярко, колокола звучали сладкой музыкой, воздух пьянил его. Казалось, крылья выросли у него за спиной…

На следующий день ранним утром Пушкин отправился на Кавказ.

3 мая он уже в Орле… Здесь в своем доме жил опальный генерал Ермолов. В своем кабинете он трудился над мемуарами о войне 1812 года. Надо было ничего не пропустить из увиденного и пережитого.

Генерал, еще крепкий мужчина с большой седой головой, был неудержимым в бою, а вот за письменным столом был неуклюж, никак не удавалось ему уложить на бумаге слова и фразы. Получалось что-то такое, что мутило его…

Он помнил себя еще со времен взятия Праги, когда сам Суворов наградил его Георгием за проявленную смекалку.

Подвергался он опале и раньше. Павел посадил его в Алексеевский равелин, но в 1812 году выпустили: не могли без него обойтись…

Раздался стук в двери:

– Что там случилось? – сердито крикнул генерал.

Дверь открыл вестовой:

– Ваше превосходительство, Александр Сергеевич Пушкин…

– Не понял, кто это?

– Александр Сергеевич Пушкин… Так они велели доложить…

– Ну, что стоишь? Проси!..

Он закрыл свою рукопись, поднялся и направился к двери. Навстречу ему, сверкая белыми зубами и протягивая руку, появился Пушкин.

– Милости прошу!.. Чем вас угощать?.. Чаю?..

– Весьма благодарен, ваше превосходительство, но я только что отобедал…

– Присаживайтесь… Какими судьбами в наши края?

– Еду на Кавказ в действующую армию… И вот решил навестить боевого генерала, хоть и пришлось сделать приличный крюк.

Пушкин осмотрелся.

– Один живете? – поинтересовался он.

– Да, как видите, один. Было сунулся к соседям, да неудачно… Как говорится, ко двору не пришелся… – улыбнулся генерал. – Что в столицах слыхать, как там воюют на Кавказе?.. До нас вести доходят трудно…

– Ничего особенного, ваше превосходительство… А на Кавказе ждут почетного мира…

– Я вашего Паскевича Эриванского назвал Иерихонским: он напоминает Иисуса Навина, по звуку его труб крепости врага падают одна за другой… Ну и золотишко, наверное, свою роль играет… Но что он будет делать, если нарвется на какого-нибудь упрямого пашу?.. – рассмеялся генерал. – Как-то чудно все в наше время…

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался Пушкин.

– Да возьмите хотя бы это… Куда ни погляди, кругом одни немцы: то фон Дибич, то фон Клейнмихель… Черт бы их побрал!.. А вы можете себе представить, чтобы в Пруссии военные были Ивановы, Петровы, Васильевы… Ах, как прав Грибоедов, хоть я его и не жалую, который написал: «Как с ранних пор привыкли видеть мы, что нам без немцев нет спасенья!»

– Очень хорошо! – снова рассмеялся Пушкин. – Очень верно подмечено!

– Да, верно! – согласился генерал. – Я все удивляюсь нашему чувству собственного достоинства. Куда оно подевалось? Ведь раньше мы, русские, умели высоко голову держать… А теперь сплошные камер-лакеи пошли… Взять хотя бы декабристов… Их всего-то на всю Россию и сотни не наберется… А ведь большинство на коленях у царя прощения просили… Вот вам и служение отечеству!..

Пушкину эта тема была неприятной, и он попытался разговор перевести на другую тему:

– Что вы думаете о Карамзине? – спросил он.

– Мне ваш Карамзин не по душе. И писанина его мне напоминает ремень сыромятный. Я бы желал, чтобы историю России писали пламенным пером, таким, как у вас, например…

– Я с вами солидарен и тоже удивляюсь… Первые части его «Истории» получились действительно сухими… Ведь времена Киевской Руси – это времена героические…

Генерал промолчал, он был не согласен с мнением Пушкина, поскольку считал героическими лишь те события истории, которые были связаны с 1812 годом.

– У меня имеется замысел написать историю Петра… Это еще одна героическая страница России… – сказал Пушкин и заторопился. – Но мне, кажется, пора…

– Ну, что ж, как говорится, с богом! Пожелаю вам успехов, а увидите Иерихонского, кланяйтесь…

Простившись с генералом, Пушкин продолжил свой путь по орловской грязи… Он с чувством жалости подумал о боевом генерале, запертом в клетке, хотя он и сам находился под постоянным наблюдением. Повсеместно, на всем пути, вслед за ним следовали строгие указания властям на местах секретно доносить о его действиях и образе жизни…

Весна брала свое. Солнце светило все ярче. Коляска уносила Пушкина все дальше… Вокруг него стелилась нищета русского крестьянства: убогие хижины, поля с жидкой растительностью, деревянные церквушки…

Под стук колес он думал о предстоящей работе, наполненной новыми впечатлениями, мечтал о невесте, о возможной свадьбе…

В дороге не обошлось без приключений. Где-то в Придонье у коляски поэта сломалось колесо. Подвязав с помощью ямщика ось, они пешком отправились к ближайшему хутору. У дороги стояли богомолки – нищие, опалённые солнцем и обветренные жарким ветром.

– Куда путь держите, тетушки? – обратился к ним Пушкин.

– Ох, далеко идем, господин хороший, ответила одна из них. – К самому преподобному Сергию.

– Что же это вы в такую даль отправились? Не страшно? Обет заставил?

– Нет, вон дочка моя зубами мается…

– Что-то я не слышал, чтобы Сергий зубы заговаривал, – со смехом сказал Пушкин.

– Ты, барин, не смейся… Нам умные люди сказывали, что там, в Лавре, стоит гробик преподобного… Так надобного от его крышки отгрызть кусочек дерева и прикладывать его к больному зубу… Боль-то как рукой сымает…

Пушкин с грустью смотрел на удаляющихся богомолок…

А вокруг простиралась степь, над головой было бездонное небо…

Наконец, Пушкин достиг южной окраины России… Здесь, где-то в Закубанье, он встретил калмыцкое кочевье. Заглянув в одну из кибиток, увидел сидящую у огня с трубкой во рту молодую калмычку. Она была недурна собой, но невероятно грязная. Пушкин с улыбкой вошел в кибитку и подсел к степной красавице.

– По-русски говоришь? – спросил он ее.

– Да, она говорит маленько… – ответила калмычка.

– А как твое имя?

– Мансуха, – отвечала она.

– А лет тебе сколько?

– Не знаю… Дед говорил, что десять и восемь…

– А что делаешь?

– Шью портка.

– Для кого?

– Себя…

– Хочу, чтобы ты меня поцеловала… – попросил Пушкин, приблизившись к калмычке, забыв в этот момент обо всем, даже и о невесте.

– Стыдна… нельзя…

Но, чтобы гость не обиделся, она подала ему свою трубку покурить, а сама взялась за котелок, в котором варился чай с бараньим жиром. Она вежливо предложила своего варева и гостю, и тот вынужден был, затаив дыхание, проглотить ложку этого ужаса… Пушкин попытался обнять калмычку, но она покраснела и, схватив какую-то балалайку, которая валялась неподалеку, звонко щелкнула его по кудрявой голове…

Он засмеялся, вышел из кибитки и покатил дальше.

По пути Пушкин проезжает Новочеркасск, Георгиевск, Ростов-на-Дону, Владикавказ, несколько крепостей…

Раз, уже в горах, под Казбеком, его и других путешественников, ехавших «с оказией», окружила толпа осетин и заинтересовалась его оригинальной наружностью. Он в довершение всего надел еще красную турецкую феску и приказал переводчику сказать горцам, что он шайтан: русские поймали его маленьким в горах, вырастили, и вот он снова возвращается теперь к себе. Суеверные горцы перепугались. Пушкин, выставив вперед свои знаменитые когти, со зверским видом вдруг бросился в толпу. Вначале все с визгом кинулись врассыпную, а потом схватились за камни, и путешественникам пришлось бы плохо, если бы находившийся по близости казачий отряд не поспешил к ним на выручку.

Изумляющей, потрясающей, грандиозной поэмы Кавказа он почти не заметил. «Рев Терека и его безобразные водопады, утесы и пропасти не привлекали моего внимания… Я столь же равнодушно проехал мимо Казбека, как некогда плыл мимо Чатырдага…» И, глядя на Казбек, он вспомнил только выражение какого-то поэта о нем, что он «подпирает небеса».

В Тифлисе его восторженно чествуют. Молодые офицеры и чиновники тифлисских учреждений устроили огромное застолье в одном из парков. Накрытые столы, украшенные цветами, ломятся от вина и закусок, корзин с фруктами и ягодами. На голову Пушкина водружают лавровый венок. Он смущен, но радость наполняет его сердце.

Раздается чей-то призыв:

– Дайте рог! В рог вина налить Александру Сергеевичу!

– Как же я его должен держать, помилуйте! – обхватывает рог обеими руками Пушкин.

Звучат взволнованные речи:

– Александр Сергеевич! Все мы здесь переживаем счастливейшие моменты. Мы не можем наглядеться на вас, наслушаться вас, наговориться с вами. Мы знаем наизусть ваши стихи, жадно следим за каждым вашим словом. Кавказ уже воспет вами в вашем «Кавказском пленнике». За русского гения, за нашего Пушкина мы поднимаем наши бокалы! Ура!

Пушкина ошеломил поток искренних чувств к его таланту. На глазах у него появились слезы, он долго ничего не мог сказать. Наконец, еле промолвил:

– Друзья мои! Я очень счастлив, друзья мои!.. Довольно! А то я разревусь, как баба!..

Пир длился почти до самого утра. Когда все опробовали вин и закусок, собравшиеся обратились к Пушкину:

– Александр Сергеевич, вы уже несколько дней в Грузии, неужели ничего у вас не написалось?

– Да, у меня есть кое-что о Грузии…

– Господа, внимание! Александр Сергеевич хочет прочитать стихи о Грузии.

– Просим! Просим!

– Ну, как вам отказать, друзья мои? Читаю:

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может.

Из Тифлиса Пушкин понесся вслед за армией к Карсу. Там нашел он и брата своего, Льва, Михаила Пущина, брата Жан-но, и многих других приятелей. Он ходил в сюртуке и шляпе. За что солдаты прозвали его «драгунским батюшкой». Несколько раз он бросался в стычки и раз даже, схватив копье убитого казака, помчался под пулями за отступающей турецкой кавалерией…

На привалах, сидя в палатке, он вносил записи в свой дневник:

«Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы их разорены; целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги. Дружба мирных черкесов ненадежна; они всегда готовы помочь своим буйным единоплеменникам. Дух дикого их рыцарства заметно упал. Они редко нападают в равном числе на казаков, никогда на пехоту и бегут, завидя пушку. Зато никогда не пропустят случая напасть на слабый отряд или на беззащитного. Почти нет никакого способа их усмирить, пока их не обезоружат, как обезоружили крымских татар, что чрезвычайно трудно исполнить по причине господствующих между ними наследственных распрей и мщения крови. Кинжал и шашка суть члены их тела, и младенец начинает владеть ими прежде, нежели лепетать. У них убийство – простое телодвижение. Пленников они сохраняют в надежде на выкуп и обходятся с ними с ужасным бесчеловечием, заставляют работать сверх сил, кормят сырым тестом, бьют, когда вздумается, и приставляют для стражи к ним своих мальчишек, которые за одно слово вправе зарубить их своими детскими шашками. Недавно поймали мирного черкеса, выстрелившего в солдата. Он оправдывался тем, что ружье его было слишком долго заряжено. Что делать с таким народом?

Должно, однако ж, надеяться, что приобретение восточного края Черного моря, отрезав черкесов от торговли с Турцией, принудит их с нами сблизиться. Влияние роскоши может благоприятствовать их укрощению; самовар был бы важным нововведением. Есть, наконец, средство более сильное, более нравственное, более сообразное с просвещением нашего века: проповедание Евангелия, но об этом средстве Россия и доныне не подумала. Терпимость сама по себе вещь очень хорошая, но разве апостольство с ней не совместно? Разве истина дана нам для того, чтобы скрывать ее под спудом? Мы окружены народами, пресмыкающимися во мраке детских заблуждений, и никто еще из нас не думал препоясаться и идти с миром и крестом к бедным братиям, лишенным доныне света истинного. Так ли мы исполняем долг христианства? Кто из нас, муж веры и смирения, уподобится святым старцам, скитающимся по пустыням Африки, Азии и Америки, в рубищах, часто без обуви, крова и пищи, но оживленным теплым усердием? Какая награда их ожидает? Обращение престарелого рыбака, или странствующего семейства диких, или мальчика, а затем нужда, голод, мученическая смерть… Кажется, для нашей холодной лености легче, взамен слова живого, выливать мертвые буквы и посылать немые книги людям, не знающим грамоты, чем подвергаться трудам и опасностям по примеру древних апостолов и новейших римско-католических миссионеров. Мы умеем спокойно блестеть и в великолепных храмах велеречием. Мы читаем светские книги и важно находим в суетных произведениях выражения предосудительные. Предвижу улыбку на многих устах. Многие, сближая коллекции моих стихов с черкесским негодованием, подумают, что не всякий имеет право говорить языком высшей истины. Я не такого мнения. Истина, как добро Мольера, там и берется, где попадается…»

Под впечатлением от увиденного и услышанного здесь, на Кавказе, у Пушкина рождаются новые стихи: «Все тихо, на Кавказе идет ночная мгла», «Калмычке», «Кавказ» и др.

Пушкин находится в действующей армии, выполняет поручение самого командующего войсками фельдмаршала Паскевича, а 27 июня участвует даже в захвате Арзрума.

Однажды на перевале он наткнулся на арбу, которую тащили два вола в сопровождении вооруженных грузин.

– Что везете? – поинтересовался Пушкин, не слезая с коня.

– Из Тэгэрана идем… Вэзом Грибоэда, – с кавказским акцентом ответили сопровождающие.

Пушкин знал о гибели Грибоедова, но эта случайная встреча с телом друга потрясла его еще раз. Ему были известны и обстоятельства гибели Грибоедова. Агенты турецкого султана подстрекали людей, чтобы они взбунтовались против русских, против русского посольства, чтобы они его разграбили, а служащих убили… Это должно было, по их замыслу, вызвать войну Персии с Россией. Но турки просчитались: в Петербург персы отправили большую делегацию с извинениями и богатыми дарами, чтобы просить мира.

После взятия Арзрума Пушкин засобирался в обратный путь. Он вошел в кабинет Паскевича:

– Граф, я чувствую себя достаточно утомленным, и мне хотелось бы быть ближе к отеческим гробам… Я решил уехать в Тифлис, принеся вам мою глубокую признательность за вашу обо мне заботливость, граф. К тому же я соскучился по своей невесте, а она заждалась меня… Надо ехать!

– Да, думаю, что это будет для вас лучше, чем находиться здесь, в пораженной чумой турецкой земле.

– Как турецкой? – удивился Пушкин. – Ведь теперь она наша.

Паскевич криво усмехнулся.

– После нас, воинов, приходят дипломаты… И они обыкновенно обрезают лишнее… Ну, да это дело дипломатов. А вам скажу, что я разрешил ваш приезд в действующую армию на свой страх и риск. Я пока еще не знаю, как к этому отнесется государь… Но оправданием мне послужат, конечно, ваши новые поэмы… такие как, например, «Полтава».

– Я думаю, граф, что напишу что-нибудь гораздо лучше…

– Я надеюсь… А в воспоминание о том, что вы здесь видели, я хотел бы подарить вам вот эту саблю!

Паскевич снял со стены одну из сабель и вручил ее Пушкину.

Чрезвычайно обрадованный, Пушкин быстро говорит: – Благодарю, граф. Это самый лучший подарок, о котором я мог бы мечтать!.. Сегодня же, как только получу подорожную, отправлюсь в Тифлис.

Когда Пушкин вышел из кабинета, Паскевич обратился к адъютанту:

– Вот ведь и умный человек, но, признаюсь, я буду очень рад, когда он, наконец, уедет. Уж больно горяч! Не дай бог, что с ним случится, буду карать себя до самой смерти… Скажите, пожалуйста, чтобы подорожную и все бумаги ему выправили сегодня же!..

Но истинной причиной отъезда Пушкина было другое, о чем он сам признавался: «Ужасно мне надоело вечное хождение на помочах этих опекунов, дядек; мне крайне было жаль расстаться с моими друзьями, но я вынужден был покинуть их. Паскевич надоел мне своими любезностями; я хотел воспеть героические подвиги наших молодцев-кавказцев, это славная часть нашей родной эпопеи, но он не понял меня и старался выпроводить из армии…»

Пребыванием Пушкина на Кавказе серьезно заинтересовалась власть. Шеф жандармов, А. Х. Бенкендорф, направляет царю донос: «…Надо его спросить, кто ему дозволил отправиться в Эрзерум, во-первых, потому, что это вне наших границ, во-вторых, он забыл, что должен сообщать мне о каждом своем путешествии. Из этого выйдет, что после первого же случая ему будет назначено место пребывания».

Пушкина крепко держал своими челюстями капкан царских «милостей». Немедленно царь распорядился узнать, кто посмел без его ведома разрешить Пушкину быть в действующей армии при взятии Арзрума…

Обратный путь занял довольно много времени и не обошелся без приключений. При пересечении границы России Пушкин провел несколько дней в противочумном карантине, обязательном, для всех, кто возвращался с турецкой территории.

Прибыв в Тифлис на обратном пути, Пушкин посещает могилу Грибоедова и его вдову, встречается с Н. Н. Роев-ским-младшим, снабдившим его деньгами и ящиком рейнвейна.

Выехав из Тифлиса, по дороге он нагоняет Р. И. Дорохова, и дальше они едут вместе.

Прибыв во Владикавказ, Пушкин находит здесь М. И. Пущина. Он уговаривает Пущина ехать вместе и захватить с собой Дорохова, несмотря на его необузданный нрав. Пущин соглашается, но при условии вести себя прилично, ни с кем не драться и в карты не играть. Об этом и был заключен договор. Для скрепления договора, как нельзя кстати, оказался ящик рейнвейна, подаренного Раевским.

В середине августа друзья приезжают в Пятигорск. Здесь Пушкин и Дорохов нарушают запрет на игру в карты. Одним из партнеров их был офицер Астафьев, которому Пушкин проиграл все свои деньги.

Из Пятигорска они переезжают в Кисловодск продувшимися до копейки. Вели здесь жизнь разгульную, по вечерам играли в карты. Пушкина уговорили полечиться кислыми ваннами, которых он принял в количестве 19.

В начале сентября Пушкин уже в Горячеводске, где ему выдают подорожную: «От Горячих вод до Георгиевска господину чиновнику 10-го класса от казачьих постов, по тракту состоящих давать в конвой по два конно-вооруженных казака без малейшего задержания…» Перед отъездом М. И. Пущин снабжает его деньгами, которые он по пути все и проиграл.

Наконец, 20 сентября Пушкин возвращается в Москву и останавливается, согласно рапорту полицеймейстера Миллера, «…в доме Обера гостинице “Англия”, и за ним учрежден секретный надзор».

В тот же день Пушкин у Гончаровых. Семья сидела за чаепитием. Вдруг из открытой двери в столовую влетает калоша Пушкина, который торопится раздеться.

Все ахают при виде неожиданно влетевшей калоши, и вот входит Пушкин. На нем сюртук. Он, завсегдатай балов и салонов, явился к Гончаровым смущенный и застенчивый. На него устремили свои взгляды все три сестры: Екатерина Николаевна – холодный и неприязненный, Александра Николаевна – будто втайне обиженный, и, наконец, Натали, ради которой он пришел сюда, – непроницаемо спокойный благовоспитанной барышни, даже нисколько не покрасневшей, хотя она уверена, что он пришел сделать ей предложение.

Эта отчужденность не осталась не замеченной Пушкиным, и в поведении его появилась какая-то скованность, неестественность.

Как старшая за столом говорит Екатерина:

– Мы завтракаем, господин Пушкин… налить вам кофе? Садитесь!.. Натали, сходи к мама́, сообщи ей о приезде господина Пушкина.

Натали ушла.

– Благодарю вас, мадемуазель, я только что завтракал… Я хотел бы увидеть вашу маму, говорит Пушкин, садясь…

Войдя в спальню матери, Натали некоторое время не решается сообщить ей о Пушкине. И только когда мать удивленно посмотрела на нее, Натали почти прошептала:

– Мама́! Пришел Пушкин!

– А-а! Пушкин? Он приехал, значит? Что же ему надо?

– Он хочет видеть вас, мама́…

– Ах, так!.. Он в чем одет? Во фраке?

– Кажется, во фраке. Впрочем, я не заметила… Так что же ему сказать?

– Это все глупости! И ты не думай ничего серьезного!

– Я? Я совершенно ничего не думаю, мама́!.. – равнодушным голосом произнесла Натали.

– Я получила такие сведения о нем!.. Тебе незачем это знать. Этому не бывать!

– Что ему сказать, мама́? Что вы больны и не можете его принять?

– Отчего же я не могу его принять? Я вполне могу его принять… здесь, – говорит Наталья Ивановна несколько надменным голосом. – Проси его сюда…

Из спальни матери возвращается Натали и говорит, краснея:

– Господин Пушкин, мама́ просит вас к себе… Она извиняется, что не может выйти сюда.

Пушкин, войдя в спальню, делает от дверей почтительный поклон.

– Здравствуйте, господин Пушкин!.. Александр Сергеевич? Так, кажется, вас зовут?.. Садитесь вот сюда. Ближе ко мне… Вы уж извините, немного приболела, – несколько жалобным голосом Наталья Ивановна завершила свое приглашение.

Пушкин, подойдя к ее постели, целует ей руку и садится на один из стульев.

– Мы вас давно не видели… Вы что-то очень долго пробыли на Кавказе. Вы туда, кажется, отправились еще зимой?

– Нет, сударыня! Я уезжал только пять месяцев назад… Я был в действующей армии графа Паскевича… Был с ним в походе в Турцию… При мне был взят Арзрум… Но там я очень соскучился по России, Москве и больше по той, которую мне бы хотелось… назвать своей невестой…

Произнося последние слова, Пушкин привстал.

– Присядьте, Александр Сергеевич! Присядьте!.. Такой вопрос с ходу не решается… смею заметить, что вы не так уж и молоды, чтобы этого не знать. Вон и морщин сколько на лице уже имеется, наверное, от трудов поэтических… Надо все взвесить с холодным рассудком, а не бросаться очертя голову… Хотя вы, должно быть, и очень состоятельный человек, все-таки…

Пушкин почувствовал иронию в этих последних словах, что несколько взбунтовало его арапскую кровь.

– Я не сказал бы о себе как о состоятельном человека, Наталья Ивановна, но… – несколько сквозь сжатые зубы начал он отвечать.

– Но несостоятельные люди не проигрывают тысячи червонцев сразу, – живо перебила его Наталья Ивановна.

Такая осведомленность о его проигрышах изумила Пушкина.

– Откуда вам это известно?

– От добрых людей, конечно! Откуда еще?! А потом заняли пятьсот червонцев и снова проиграли…

– Я чрезвычайно изумлен! Вам и это известно? Да, действительно, все так и было!.. Признаюсь, что моему самолюбию очень льстит, что вы все-таки интересовались мной, хотя бы для того, чтоб подсчитать мои проигрыши… Поверьте, все это происходило от тоски… А затем. Я не считаю эти проигрыши большими.

– То есть вы хотите сказать, что способны проиграть еще большие суммы? – сказала Наталья Ивановна, в удивлении расширяя глаза.

– Вовсе нет, я хотел сказать, что способен нажить гораздо больше своими сочинениями… – ответил Пушкин.

– Хочу вам заметить, господин Пушкин, что были в действующей армии без разрешения государя. Да, Паскевич вам разрешил, но не император.

Пушкин нетерпеливо машет рукой:

– Это совершенно не важно. Государь меня любит.

– Однако он не любит, когда своевольничают! И он может засадить вас безвыездно снова в деревню, а вы между тем мечтаете о женитьбе на моей дочери.

– Правда, я был в ссылке и в Молдавии, и в Одессе, и в деревне, но сослал меня туда не этот царь, а мой тезка Александр…

– Благословенный! – строго добавляет Гончарова.

– Это для кого как! Может быть, для многих он и был благословенным, но мне он испортил первую половину жизни!

– И это вы так говорите об императоре Александре? Об этом ангеле? – с гневом восклицает Наталья Ивановна.

– Я не привык целовать руки тех, кто бьет меня арапником! Я себя уважаю! Я не царский пес! – горячась, ответил Александр Сергеевич.

– Я не могу слушать подобные слова о нашем императоре. И после этого вы надеетесь получить руку моей дочери? – говорит Наталья Ивановна враждебно.

Чтобы избежать окончательной ссоры, Пушкин, поднявшись, сдержанно отвечает:

– К сожалению, видимо, я выбрал не совсем удобное время для своего визита. Прошу меня извинить, Наталья Ивановна, если я ухудшил ваше самочувствие или здоровье. Поверьте, я не хотел этого! Просто моя ссылка – это больная для меня тема…

– До свиданья, – сухо отвечает Гончарова.

– Желаю здоровья, – отвечает Пушкин и выходит.

Через несколько минут в спальню матери боязливо заглядывает Натали и тихо спрашивает:

– Что, мама́?

– За Пушкиным тебе не бывать, так и знай!..

– Мне-то что, мама́? – ответила Натали, пожав плечами.

– Это картежник и атеист! – кричит Наталья Ивановна. – Я не позволю, чтобы такой человек вошел в мою семью… Уйди с глаз, Натали!..

В спальню вошел Афанасий Николаевич, дед Натали.

– Здравствуй, душечка! Как здоровье? – приветливо обращается Афанасий Николаевич.

– Здравствуйте, зуб болит… О чем вы хотели поговорить?

– Да вот хотел добиться от казны пособия, хотя бы тысяч двести для ведения дел… Получил отказ…

– Я вам сказала уже, что своего приданого на ваши аферы не дам! У меня три дочери на выданье, с чем я их выдам?

– Кстати, замуж… Мне сказали, Пушкин-сочинитель только что был здесь, просил руки Натали, а вы его оттолкнули. А он для нас клад! С самим царем на близкой ноге, со всеми министрами знаком! А от нас он ушел в большом расстройстве, едва калоши не забыл. Нельзя так! Женихов ждешь, а их все нет как нет! Кроме Пушкина, разве кто еще просватывался? А выдашь замуж одну, глядишь, и других разберут! Лиха беда начало!.. Или, может быть, с Пушкиным на приданом не сошлись? Тогда другое дело, конечно. Сколько требует?

– Ничего не требует! Еще бы он приданого требовал!

– Что? Не требовал? И такого жениха ты прогнала? Да это не жених, это… сокровище!.. Вот что оно такое поэт! Это гений! Он выручил бы нас! А то мы ведь одной ногой уже в долговой яме!.. В ней мы все там и сгнием!

И старик уходит с трагическим видом…

Пушкин, пережив фактический отказ, посещает своего дядюшку, В. Л. Пушкина, встречается с Погодиным, часто бывает у Вяземских, посещает дом Ушаковых и дарит Екатерине Ушаковой сборник только что вышедших своих стихов «Стихотворения Александра Пушкина». В следующее посещение Ушаковых он дарит Екатерине золотой браслет с зеленой яшмой и с турецкой надписью…

В середине октября в меланхолии он уезжает в Петербург и к своим соседям в деревню…

В сумерках осеннего вечера он сидел вместе с Осиповой и ее дочерями, Анной и Евпраксинией, около дома за самоваром.

– Все приказчики, Александр Сергеевич, и все управляющие, и все ключницы воруют, батенька, – сказала Осипова, обращаясь к Пушкину. – Это общеизвестно! Как только помещику некогда управлять имением или он в отъезде, то все они отлично этим пользуются: кто себе враг? Ваш тоже наворовал себе достаточно…

– Черт с ним!.. – рассеянно отвечает Пушкин. – Пусть воруют, но мне не хотелось бы возиться с мужиками, с покосами, с четвертями ржи… Это для меня смертная скука!

– Это так, дорогой Александр Сергеевич, но ведь проценты в ломбард вносить надо! – напоминает Осипова.

– Ах, какая тоска… Я думал, что приеду к вам, и мою хандру как рукой снимет… Нет, тоска!..

– Это у вас от увиденного на Кавказе, правда? – старается как-то понять его полненькая, кругленькая Анна Николаевна.

– На Кавказе? Что вы, Анет, – оживляется Пушкин, – наоборот, там было очень весело. Я даже там пожалел, что не пошел в военную службу. Если бы я стал генералом, как молодой Раевский, я смог бы жениться на… вас, Анет, или на вас, Зизи…

– Не могу себе представить, чтобы вы могли служить в полку, Александр Сергеевич, – качает головой Зизи.

– Зизи, моя прелесть! Разве я сказал «служить»? Боже упаси! Мне только хотелось быть генералом… Как бы это было бы здорово, когда, будучи генералом, явился бы я к мамаше красавицы и сказал бы ей: «Эй, мамаша, я пленен вашей дочерью-красавицей… И надеюсь, вы не откажете мне…» И мамаша побеждена, она лепечет: «Натали ваша!»

– Какая Натали? – тут же спрашивает его Анна.

– Или Анна, или Зизи, дело вовсе не в имени, – выкручивается Пушкин.

– А мне кажется, друг мой, что вы делали предложение какой-то Натали и получили отказ, – сказала Осипова, пристально вглядываясь в лицо Пушкина.

– «Отказали»! – притворно возмущается Пушкин. – Дурак я делать предложение в доме, где мне откажут? Тем более в Москве, где невест хоть пруд пруди.

– А где ваша Оленина? – язвительно замечает Анет.

– Какая же она моя? Одно время она мне просто нравилась… И я с удовольствием бы выпил вина на ее свадьбе с кем-нибудь, но не со мной.

– Хотите рейнвейна? – живо спросила Осипова. – У меня есть бутылочка. Зизи, принеси! И стаканы!

– Что значит старинная дружба, Прасковья Александровна! Вы меня поняли с полуслова, – улыбаясь, сказал Пушкин.

– Александр Сергеевич, я не хочу верить, что вы к нам ненадолго. Ведь осень – любимое время года для вас. Погода хорошая, сухая…

– Вот это и плохо. Надо ехать в Петербург, там сейчас дождь, погода сквернейшая… А ты себе лежишь на диване и пишешь, пишешь, пишешь!..

Зизи принесла вино.

– С удовольствием выпью вина… – говорит Пушкин.

– За то, чтобы вы написали много интересного! – пожелала Осипова.

Все выпили.

– Кажется, уже поздно, темнеет… надо идти к себе… Хочу спать, – поднимаясь, сказал Пушкин.

– Неужели уходите? – пугается Анет.

– Скучно, правда! Пройдусь, погуляю…

– Я пойду тоже с вами, друг мой, – сказал Осипова.

– И я! – встает Зизи.

– И я тоже! – встает Анет.

Но мать, поглядев на них строго, сказала:

– Нет! Вы останетесь дома… Нам с Александром Сергеевичем надо поговорить о хозяйственных делах.

– Отчего же нам нельзя послушать? – удивляется Зизи.

– Я сказала, что вы остаетесь дома, – со строгостью в голосе сказала Осипова.

– Мы с вами, Анет и Зизи, наговоримся завтра, а сейчас до свидания.

– Ладно, до свидания, – недовольно прозвучало в ответ. – Только приходите пораньше.

Пушкин и Осипова уходят, а Анна некоторое время смотрит им вслед.

– Мама становится совсем неприлична, когда приезжает Пушкин!.. Да, неприлична! – говорит вполголоса Анна. – Да и Пушкин хорош! Ведь мама уже старуха, ей уже почти пятьдесят.

– Мерзость! – Зизи хватает со стола стакан и бросает его в темноту в ту сторону, куда ушли Пушкин и Осипова.

– Хорошо, завтра я ему все скажу, – грозит Анна.

– Какая ты глупая, Анет! Разве ты не поняла, что в Москве он в кого-то влюблен? – выкрикивает Зизи…

В начале ноября Пушкин уезжает в Петербург и поселяется в гостинице Демута. Пушкин по приезде посещает родителей. Он с головой погружается в литературную работу…

Пушкин на одном из балов встречается с Николаем I.

– Хочу спросить тебя, Пушкин, – строгим голосом обратился к нему царь, – почему ты без моего ведома отправился в действующую армию?

– Ваше величество, мне позволил главнокомандующий армией, – ответил Пушкин.

– Это хорошо, Пушкин, но разрешение даю только я. Разве ты не знаешь, что армия моя, а не главнокомандующего? – несколько снижая строгость в голосе, сказал царь.

В эти дни Пушкина знакомят с семьей голландского посланника Фикельмон, женатого на красавице Дарье Федоровне, внучке М. И. Кутузова, и он бывает частым гостем в их доме.

Глава 7. 1830 год

Новый, 1830 год Пушкин встречает с родителями. В первые дни нового года он встречается с Каролиной Собаньской, с которой был знаком еще с Одессы. Пушкин не мог не симпатизировать очаровательной женщине и на этот раз записал в ее альбом стихотворение:

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно

В волненьях новых и мятежных,

Твоей душе не даст оно

Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его, тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я…

Близкие отношения с Каролиной продолжаются. Пушкин обменивается с ней письмами, наполненными неподдельным чувством: «Вы смеетесь над моим нетерпением… и так я увижу вас только завтра – пусть так… Хотя видеть и слышать вас составляет для меня счастье, я предпочитаю не говорить, а писать вам… искренние слова в вашем присутствии превращаются в пустые шутки. Вы демон, то есть тот, кто сомневается и отрицает, как говорится в Писании… Счастье так мало создано для меня, что я не признавал его, когда оно было передо мною… я испытывал на себе все ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все самое судорожное и мучительное в любовном опьянении, и все самое ошеломляющее в нем. От всего этого у меня осталась лишь слабость выздоравливающего, одна привязанность. Очень нежная, очень искренняя, и немного робости, которую не могу побороть…»

Пушкин узнает, что ему направлено приглашение посетить Париж. Он обращается с письмом к Бенкендорфу в надежде получить разрешение посетить Францию или Италию. Может быть, разрешат хотя бы в Китай с русской миссией, отправляющейся туда. Просит он и разрешить ему опубликовать «Бориса Годунова», чтобы поправить расстроенные финансовые дела: «Ввиду отсутствия у меня состояния мне было бы затруднительно лишиться полутора десятков тысяч рублей, которые может мне доставить моя трагедия…»

Царь после доклада Бенкендорфа отказал Пушкину в поездке и во Францию, и в Италию, и даже в Китай. Царь изволил начертать: «Это слишком расстроит ваши денежные дела, а кроме того, слишком отвлечет вас от ваших занятий…» В Китай тоже нельзя, поскольку «все входящие в него лица уже назначены и не могут быть заменены другими без уведомления о том Пекинского двора». «Бориса Годунова» печатать можно, но только под ответственность Пушкина.

С середины января Пушкин часто посещает Карамзиных, где встречается со многими своими друзьями и знакомыми. Он снова здесь увлечен Александрой Осиповной Россет. Пушкин давно с ней знаком, посвятил ей несколько стихотворений, в которых называл ее «придворных витязей грозой», другими лестными эпитетами, но она не давалась: несмотря на свою южную красоту, она была сдержанного темперамента, не была склонна к авантюрам, разве только на словах. Для этого у нее был заведен специальный чемоданчик, в который она складывала любовные письма и записочки, часто шаловливого содержания, которые ей писали, начиная от Соболевского и кончая его величеством. Некоторые из них и показывать молодым девицам было стыдно, не говоря уже о том, чтобы их читать вслух. Какой-то остряк даже сочинил стишки по этому поводу:

Вы Донна Соль, подчас и Донна Перец,

Но все нам сладостно и лакомо от вас,

И каждый мыслями и чувствами из нас

Ваш верноподданный и ваш единоверец.

Но всех счастливей будет тот,

Кто к сердцу вашему надежный путь проложит

И радостно сказать вам сможет:

О, Донна Сахар, Донна Мед!..

Знакомство с Александрой Осиповной было выгодно, поскольку, являясь любимой фрейлиной императрицы, всегда могла замолвить словечко. Она была наделена умом и все это прекрасно понимала, соответственно относясь к знакомству, особенно с «сочинителями».

Закутавшись в теплый платок, Александра Осиповна лежала на оттоманке в своем будуаре. Рядом валялся роман, кажется французский. В передней раздался шум.

– Кого это еще принесло, – подумала она. – Принимать не охота.

Постучав, вошел лакей:

– Пушкин и Жуковский желают вас видеть.

– Вот еще!.. Ладно, проси…

Она поднялась, рассмотрела себя в зеркале и вышла к гостям в голубую гостиную.

Облобызавшись с гостями, которые с шутками ее приветствовали, она усадила их в кресла и присела сама. Только они приступили к беседе, как лакей сообщил о прибытии Никитенко. Усадив и его, разговор пошел в шутливом тоне, как это всегда бывало в этой гостиной.

– Больше всего я вам рада, Александр Васильевич, – глядя с улыбкой на Никитенко, сказала красавица. – Если б вы знали, как мне надоели эти лощеные петербуржцы… Когда я вижу вас, я всегда вспоминаю нашу милую Малороссию. Я ведь тоже там родилась, воспитывалась на галушках и варениках. До сих пор не могу забыть ее полей, звездного неба, криков перепелов, журавлей на крышах, песни бурлаков…

Никитенко покраснел. Ему было неудобно, что «малороссиянка» попутала аиста с бузьком, а бурлаков с чумаками… Но не стал ее поправлять. А вот Жуковский не преминул вклиниться в разговор и своим медовым голосом подхватил:

– Несравненная Александра Осиповна, могу предоставить вам превеликое удовольствие познакомиться с вашим земляком Гоголем, который уже себя заявил в литературе под именем Рудого Панька, повествуя о малороссийской жизни.

– Скажу вам, что я уже его читала, дорогой Василий Андреевич… И вы с ним знакомы?

– Буквально несколько дней назад он был у меня. Мне кажется, он нуждается… Его надобно бы пристроить куда-нибудь… Я об этом попросил Плетнева, авось получится…

– Я вам скажу, что он обладает недюжинным талантом! – воскликнула Россет. – Конечно, ему надо помочь и приласкать.

– Донна Соль, я не перестаю надеяться, что вы вначале меня приласкаете! – смеясь заразительно, сказал Пушкин.

– Я бы давно это сделала, но вы не стоите того, – с притворной строгостью ответила красавица. – А Гоголь симпатичный?..

– Как вам сказать… Это как кому… Как говорится, на вкус и цвет товарища нет, – сказал Жуковский. – Сутуловат немного… Длинный нос…

– Все равно! Я вам приказываю привести его ко мне!..

– Вы знаете, дорогая, что для меня ваше желание – закон…

– А я хочу спросить несравненную, пробовала ли она музыку «Пророка», которую я вам передал ранее? – сказал Пушкин.

– Вы даже не представляете, какая это прелесть! – сразу загорелась хозяйка. – Скажите, а кто написал музыку? Глинка?..

– Нет, дорогая, это не Глинка.

Пушкин начал рассказывать о судьбе крепостного музыканта, но его перебил приход графа де Граве. Граф был французом, которого революционные бури забросили в варварскую Россию. Ему так понравилось среди варваров, что обратно домой уже не хотелось. Он со всеми раскланялся, сделал хозяйке комплимент и сел в предоставленное кресло.

И снова продолжился легкий светский разговор, шутки. Александра Осиповна окончательно вошла в свою роль, одаривая гостей прелестью своих взглядов.

– Господа, я хочу вас поблагодарить за этот визит великолепной музыкой, которую нашел господин Пушкин где-то на необъятных просторах нашей России…

Сев за рояль и ударив по его клавишам, полилась вверх, куда-то к небу, волшебная музыка. Пушкин и все гости замерли: как божественно прекрасно! Музыка буквально околдовала Жуковского… Аккорды становились все мощнее… Казалось, это сам гром небесный раздается над их головами:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли…

Все были ошеломлены. Пушкин был бледен, а Жуковский едва сдерживал рыдания. На Пушкина даже страшно было смотреть: губы побледнели, плотно сжаты, лицо строго сосредоточенное. Он признавал свое поражение. Музыкант оказался выше, музыка раба была сильнее стихов его «Пророка»… Громы музыки продолжались…

Но вот музыка перестала звучать. Упали руки Александры Осиповны на колени. Молчание… Пушкин хотел что-то сказать Россет… и не смог. Жуковский вытирал глаза, как будто в глаз ему что-то попало… Потихоньку восторг утихал, медленно восстанавливалось обычное состояние.

– Этого музыканта надо обязательно вырвать из неволи… – сказала, поднимаясь от рояля Александра Осиповна, обращаясь к Пушкину.

– К сожалению, не удастся… Он уже умер…

Пушкин подошел к окну и стал смотреть в черную ночь, которая уже окутала город. Казалось, ему открылась какая-то тайна о значительности жизни, о его силе таланта… В этот момент он чувствовал огромный прилив сил… Надо уходить… У французского посла сегодня бал, на котором должен быть сам император…

Пушкин явился на бал французского посла герцога де Монтимара не переодевшись, а как был – во фраке, что выделяло его среди мундиров. Это не осталось незамеченным и вызвало недовольство царя, которое он сообщил Пушкину через Бенкендорфа: «Вы могли бы сказать Пушкину, что неприлично ему одному быть во фраке, когда мы все были в мундирах, и что он мог бы завести себе, по крайней мере, дворянский мундир; впоследствии, в подобных случаях пусть так и сделает»…

Комната Пушкина в гостинице Демута. Часть комнаты отделена деревянной перегородкой, там была устроена спальня поэта. Мягкая мебель. На столе две бутылки вина, закуска, фрукты на тарелке. Горят две свечи.

Пушкин по-домашнему в халате. В гостях у него один из его лучших друзей – недавно вернувшийся из Москвы Дельвиг в несколько подавленном состоянии.

– Я до сих пор никому не жаловался, поверь, Пушкин! Только тебе говорю это, говорю в силу нашей дружбы… Тяжело, брат, очень тяжело… Ты ведь знаешь, как я люблю свою Сониньку… Ее отец-самодур всячески препятствовал, и приданое давал ничтожное… С единственной целью, чтобы я отказался от нее… от Сониньки. Но я не отказался, и никогда ее не уступил бы никому… Но вот прошло всего лишь пять лет, и наша с ней общая жизнь рушится, мой друг! Для нее эта жизнь кажется узенькой, пресной, скучной… Ей хочется блистать, большого общества… Да, да… Четыре года не было детей, и вдруг – беременна!.. А что, если не от меня?

– Мне всегда казалось, что ее занимала журнальная работа, – Пушкин попытался отвлечь друга от грустных мыслей.

– Журнальная работа?.. Да я ее привлекал к этой работе. Она переписывала материал для моего альманаха «Северные цветы». Переписывая стихи Баратынского, она всегда жаловалась: «Ах, как длинно! Как скучно!.. Нельзя ли сократить? Докуда переписывать? Неужели все?» «Пиши, – говорю, – до точки». А ведь Баратынский никаких знаков препинания не ставит, кроме запятых. И в конце у него всегда стоит запятая.

– Ха-ха-ха-ха! – рассмеялся Пушкин. – Прости, голубчик!

– Да, запятая! Более того, он недавно у меня спрашивает: «А что такое родительный падеж?..»

– Ха-ха!.. Конечно, нет ничего веселого в том, о чем ты говоришь… Ну, а насчет Софьи Михайловны есть у тебя веские подозрения измены?

– Этап подозрений пройден, конечно… Об этом я тебе не говорил, а вот теперь… Какая грязь! Дичь! Тяжело…

– Но все-таки, с кем она тебе изменяет?

– Нет! Оставь, оставь! Разве можно? Не все ли равно, с кем? Грязь, грязь! Поверь, я совершенно выбит из колеи!

Пушкин налил ему вина.

– Выпьем… за то, чтобы все, о чем ты говорил сейчас, оказалось дичью, а твоя Соня – безупречной женой!

Дельвиг горько качает головой.

– Это уже звучит как явная нелепость! Что же, давай выпьем за нелепость.

– Друг мой Дельвиг! Нелепость уже в том, что мы влюбляемся в женщин, как в какой-то небожитель. А она зачастую просто мерзость и дрянь!.. Знаешь, – меняя тему, продолжил Пушкин, – я в январе просился у царя за границу или даже чтобы в Китай пустили с русской миссией… Из Китая можно было бы вырваться куда угодно, только бы вырваться из милого отечества, где черт меня угораздил родиться с умом и талантом!

– Бенкендорф отказал, конечно?

– Еще бы не отказал! Они с царем до сих пор еще за Арзрум на меня дуются: как смел я просить разрешения на посещение действующей армии у Паскевича, а не у царя, без воли которого в России и общественного нужника построить не смеют…

Дельвиг рассеянно слушает и бормочет:

– Я все-таки не теряю надежды, что Сонинька… Как же так, подумай? Ведь пять лет вместе! Не мало! Литературный труд… Ведь она мечтала о нем, когда была девицей. Я доставал ей книги, она много читала… И вот… Вот что из этого вышло!

– А что, если нам с тобой, Дельвиг, тряхнуть стариной и поехать к девкам? – вдруг предложил Пушкин. – Это лучшее лекарство от наших болезней!

– Ну, что ты, что ты! С ума сошел! – пугается Дельвиг.

– Вот тебе на! Чем же это плохо? Махнем к нашей знакомой, к Софье Астафьевне! У нее целый цветник девиц.

– Ты – другое дело, ты – холост, а я… Мне не хочется никуда отсюда, мне здесь хорошо…

– Да, Дельвиг, женщина – это всегда еще и загадка… – вспоминая что-то, сказал в задумчивости Пушкин. – Кстати, знаешь, как Вяземский сострил насчет Приютина, имения Олениных? «Или тебя Оленины не хотят уже приютить в своем Приютине?» Но от Олениной, между нами говоря, я отказался сам! Я только разыграл комедию, будто мне отказали: надо было пощадить девическую репутацию. Вот почему вышло так, что и Оленины говорят: «Мы отказали Пушкину!», и Пушкин говорит: «Да, мне действительно отказали!» Черт с ними! Мне-то что? Не мне замуж выходить, а ей! Если честно признаться, на меня тогда напал страх, как только я увидел, что и она согласна, и все они согласны… Нет, как хочешь, но разве можно променять свободу на какие-нибудь кисейные тряпки и мокрые пеленки? Представь, друг, что ты опять свободен, и едем к девкам!

Пушкин обнимает Дельвига и хочет стащить его с дивана. – Как хочешь, а я не поеду!

– А что же ты намерен делать?

– Буду здесь сидеть, пока ты меня не прогонишь…

В дверь постучали, и это сердит Пушкина.

– Какой там еще черт? Вот уж некстати!

Но он встает и идет к двери, открывает ее и видит своего знакомого по Москве Лужина.

– Господин Лужин из Москвы, – представляет он гостя Дельвигу. – А это Дельвиг… барон Дельвиг, поэт и мой друг.

Лужин и Дельвиг подают друг другу руку.

– Я только на одну минуту, Александр Сергеевич… И раздеваться не буду, простите, меня ждут внизу мои… с кем я сюда зашел… Хочу вам сообщить, что недавно на одном балу я встретил Наталью Ивановну и Натали Гончаровых…

– Как? Натали, Натали видали? – вскидывается Пушкин, просияв необычайно.

– Да, и даже заговорил с ними о вас…

– Обо мне?.. И что же? Что они? – меняясь в лице, спрашивает поэт.

– Обе они, и мать, и дочь, передавали вам поклон… Сердечный поклон… это было подчеркнуто мамашей… сердечный!

– Неужели? – то бледнеет, то краснеет Пушкин.

– Они очень интересовались, когда вы собираетесь опять в Москву… – продолжает Лужин.

– В Москву? Подумать только, какое совпадение! Я… Я сегодня ночью собирался ехать в Москву! Я совершенно собрался было ехать в Москву, да вот пришел он… Дельвиг и задержал… Родной мой! Какую вы мне привезли радость! – и Пушкин бросается обнимать Лужина.

– Я очень рад, что обрадовал вас, Александр Сергеевич!.. Однако мне надо идти к своим… Ждут меня… Неловко… До свиданья!..

В тот же день, 4 марта, Пушкин уезжает в Москву через Малинники. Царь, узнав об отъезде Пушкина, выражает удивление и неудовольствие, что сделал он это без спросу у него, и Бенкендорф направляет Пушкину письмо с выговором, что он не держит слова предупреждать его заранее о своих поездках. Отвечая, Пушкин объясняет шефу жандармов, что царь разрешил жить ему и в Москве, что он здесь бывает каждый год.

Пробыв в Малинниках три дня, он их покидает и прибывает в Москву. В Москве Пушкин поселится в гостинице Коппа «Англия». В тот же день, сразу же по приезде в Первопрестольную, он, почти как с корабля на бал, попадает в зал Благородного собрания на благотворительный концерт.

Здесь была вся Москва. Присутствовал и царь. А главное, была Наталья Гончарова, на которую обратил внимание сам император.

Царя, как всегда, сопровождал шеф жандармов Бенкендорф. Николай прохаживался по залу, равнодушно наблюдал за танцующими и иногда кивком головы отвечал на верноподданнические изъявления чувств. Белокаменная столица была представлена здесь лучшими красавицами. Каждая из них стремилась хотя бы на миг оказаться рядом с царем. Николай явно скучал.

Но вот неподалеку проплыла перед ним совсем юная девушка, туалет которой явно был не из богатых. Кажется, ее бальные перчатки и атласные башмачки и не совсем свежие. Она тоже заметила царя, смутилась и опустила свои чуть раскосые глаза. Вот она еще раз промелькнула, но на этот раз не осмелилась поднять на царя глаза. Николая красавица взволновала. Он подтянул живот и даже выпятил грудь.

– Не знаешь случайно, чья она? – поинтересовался Николай у своего верного слуги Бенкендорфа.

– Из Гончаровых, ваше величество, – ответил главный жандарм.

А Наташа продолжала танцевать, совершенно не обращая внимания ни на царя, ни на своих кавалеров. Не удивилась она и Пушкину, когда заметила его в толпе почитателей его таланта. Совсем недавно он чуть не стал ее женихом, но маменька почему-то передумала…

Объявили мазурку… Со своим партнером Наташа пронеслась мимо Пушкина, одарив его такой же улыбкой, какой она одаривала и всех своих кавалеров. Пушкин стоял пораженный ее красотой, растерянный…

Бал заканчивался… Наташу приглашали без конца, но она этому не придавала значения, оставаясь равнодушной к своему успеху. Ее никак не тронуло и известие, которое пронеслось по залу: «Их высочество отметил Наталью Гончарову!»

Царь и в самом деле ее отметил и даже запомнил. В Москве он еще не раз заговаривал о ней с Бенкендорфом…

Пушкин не сразу едет к Гончаровым. Его продолжает привлекать Екатерина Ушакова, дом которой он посещает на второй день по приезде и в дальнейшем бывает там почти каждый день.

В Москве за Пушкиным устанавливают секретный надзор, о чем докладывает московский обер-полицмейстер Шульгин военному генерал-губернатору Голицыну.

Поэт встречается с друзьями, чаще всего с П. Нащокиным, а вскоре переезжает жить к нему, посещает театр, пишет в журналы, следит за изданием своих творений. Из печати выходит седьмая глава «Евгения Онегина», на которую Булгарин в «Северной пчеле» отзывается «пошлейшей» статьей, определив тем самым себя злейшим врагом Пушкина. В Благородном собрании 18 марта он слушает лейпцигского скрипача Бекера. Среди присутствующих была и Натали с братом Сергеем Гончаровым…

И все же красота Натали окончательно завоевывает сердце поэта, и он принимает решение еще раз просить ее руки. Перед тем как это сделать, Пушкин пятого апреля пишет письмо своей будущей теще, Наталье Ивановне Гончаровой:

«После того, милостивая государыня, как вы дали мне разрешение писать к вам, я, взявшись за перо, столь же взволнован, как если бы был в вашем присутствии. Мне так много надо высказать, и чем больше я об этом думаю, тем более грустные и безнадежные мысли приходят мне в голову. Я изложу их вам – вполне чистосердечно и подробно, умоляя вас проявить терпение и особенно снисходительность.

Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась, я сделал предложение, ваш ответ, при всей его неопределенности, на мгновение свел меня с ума; в ту же ночь я уехал в армию; вы спросите меня – зачем? клянусь вам, не знаю, но какая-то непроизвольная тоска гнала меня из Москвы; я бы не мог там вынести ни вашего, ни ее присутствия. Я вам писал: надеялся, ждал ответа – он не приходил. Заблуждения моей ранней молодости представились моему воображению; они были слишком тяжки и сами по себе, а клевета их еще усилила; молва о них, к несчастию, широко распространилась. Вы могли ей поверить; я не смел жаловаться на это, но приходил в отчаяние.

Сколько мук ожидало меня по возвращении! Ваше молчание, ваша холодность, та рассеянность и то безразличие, с какими приняла меня м-ль Натали… У меня не хватило мужества объясниться, – я уехал в Петербург в полном отчаянии. Я чувствовал, что сыграл очень смешную роль, первый раз в жизни я был робок, а робость в человеке моих лет никак не может понравиться молодой девушке в возрасте вашей дочери. Один из моих друзей едет в Москву, привозит мне оттуда одно благосклонное слово, которое возвращает меня к жизни, – а теперь, когда несколько милостивых слов, с которыми вы соблаговолили обратиться ко мне, должны были бы исполнить меня радостью, я чувствую себя более несчастным, чем когда-либо. Постараюсь объясниться.

Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца. Но, будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный ее союз; – может быть, эти мнения и будут искренни, но уж ей они безусловно покажутся таковыми. Не возникнут ли у нее сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения? Бог мне свидетель, что я готов умереть за нее; но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, – эта мысль для меня – ад.

Перейдем к вопросу о денежных средствах; я придаю этому мало значения. До сих пор мне хватало моего состояния. Хватит ли его после моей женитьбы? Я не потерплю ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где она призвана блистать, развлекаться. Она вправе этого требовать. Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, всё, чем я увлекался в жизни, мое вольное, полное случайностей существование. И всё же не станет ли она роптать, если положение ее в свете не будет столь блестящим, как она заслуживает и как я того хотел бы?

Вот в чем отчасти заключаются мои опасения. Трепещу при мысли, что вы найдете их слишком справедливыми. Есть у меня еще одна тревога, которую я не могу решиться доверить бумаге…

Благоволите, милостивая государыня, принять уверение в моей совершенной преданности и высоком уважении.

Суббота.

А. Пушкин».

На второй день Пушкин собрался к Гончаровым.

– Но, черт… Ведь для такого визита нужен фрак, – смутился вдруг он. – А я своего не захватил… Впрочем, у меня, кажется, и нет его, – вдруг захохотал он.

– Так надевай мой, – зевая, отозвался Нащокин, который, по обыкновению, только на заре вернулся из аглицкого клуба. – Мы одного роста… Но только… – опять зевнул он, – охота тебе, брат, заводить всю эту волынку! Ну, какого тебе черта не хватает?..

За дверью, совсем близко, раздался вдруг теплый, полный и красивый женский голос, певший «друг милый, друг милый, с далека поспеши…». Дверь отворилась, и в комнату вошла стройная, смуглая, жгучая цыганка Оля с желтыми белками агатовых глаз и большими золотыми кольцами в маленьких ушах.

– А! – просияла она на Пушкина белыми зубами. – Прихорашиваешься? – Знаю, знаю, куда собираешься, молодец, – погрозила ему пальчиком цыганка. – Лучше бы взял ты какую-нибудь у нас из табора, да и жил бы, любился, покуда любится… Другие не любят так, а ты ведь и сам цыган… – оскалила она белые зубы. – А?

Но Пушкин был слишком захвачен предстоящим. Он только улыбнулся Оле и сказал, наконец, другу:

– Ну?

– Ну… – отозвался тот ласково. – Удачи!

Пушкин крепко пожал обоим руки и быстро вышел…

Упоительно и тепло пахло распускающимися тополями, весело дребезжали колеса по мостовой, пели колокола и слепило солнце. Он точно сквозь туман видел и алую скорлупу от яиц, разбросанную ребятами по улице, и воркующих по карнизам голубей, и праздничную толпу, и первых пьяненьких, которых мотало из стороны в сторону, – разговелись, православные! – и прифрантившихся полицейских в белых нитяных перчатках, и еще более прифрантившихся визитеров, которые метались по городу, и умилительную зеленую щетинку первой травки между нагретых камней… Ехать было близко: Гончаровы по-прежнему жили на углу Б. Никитской и Скарятинского переулка…

В этот пасхальный день Гончаровы сидели в столовой за столом, уставленным куличами, бабками, вазами крашеных яиц, ветчиной, жареными поросятами, винами, наливками. Здесь была хозяйка дома, все три дочери и помещик Медынского уезда Калужской губернии Сверчков, очень грузный старик, который рассказывал о неудачной женитьбе дочери своей сестры:

– Несчастная женщина! А почему? Выдала дочь за черт его знает кого! Прожектера какого-то! За этакого человека с фантазией!

– А вот у меня целых три дочери! За кого же мне их выдавать замуж? – качает головой Наталья Ивановна.

– Это у вас настоящий цветник! Красавицы!.. За кого выдавать? За гусаров, за уланов, кирасиров… За тех, кто царю служит!

– Так вы советуете выдавать дочерей за военных… А если находится жених штатский? – лукаво улыбается Наталья Ивановна.

– Ну, если он человек богатый, самостоятельный…

– А если не так и богат? – перебивает Гончарова.

– Но должен быть хотя бы на службе… Какой цветник! – продолжает помещик, – Какой роскошный цветник у вас, дорогая Наталья Ивановна!.. Ваше здоровье!.. – И он чокается со всеми и медленно пьет, смакуя вино…

Допив вино и попрощавшись, помещик уехал.

Стоявшая у окна Натали вдруг, скорее удивленно, чем обрадованно, тихим голосом сказала:

– Мама́, Пушкин!

– Я знала, что он придет, – призналась Наталья Ивановна. – Вчера я получила от него письмо… Госпожа Малиновская вчера тоже много о нем говорила, она хорошо его знает… Сестра мне пишет, что царь думает его историографом сделать на место Карамзина покойного. Могут даже придворное звание дать! Что же это плохо? Вот тебе и Пушкин!.. Ты хочешь, чтоб я тебя сговорила сегодня за Пушкина? – обратилась она к Натали.

– Ах, мама́, мне право… все равно! – пожимает плечами Натали.

– Как это «все равно»? Тебе же с ним жить, а не мне! – удивляется Наталья Ивановна. – Так и быть! На Пасху, говорят, и умирать хорошо! Может быть, и сговорить не плохо… Даша, – зовет она дворовую девку. – Поди в молельню, образ Николая-угодника сними. Не большой, который в углу, а поменьше, в серебряной ризке…

– Я, барыня, знаю! И сюда принесть?

– Зачем сюда? Положи пока в спальне у меня… на стол…

– Зачем же думать, что Пушкин непременно сделает предложение? Он просто с визитами ездит, – говорит Екатерина, глядя в окно, за которым с кем-то разговаривает Пушкин.

Наталья Ивановна повышает голос и тяжело глядит на дочь:

– Ты что это, а? Ты что меня раздражаешь?

– Ну, вот, идет уже! Идет! – сообщает Натали.

Входит Пушкин в щегольском фраке Нащокина, выражение лица его тревожное. Но Наталья Ивановна встречает его гостеприимно:

– А-а! Александр Сергеевич!

– Христос воскресе, Наталья Ивановна! – сдавленно говорит Пушкин и делает общий поклон.

– Воистину воскресе! – И Наталья Ивановна христосуется с Пушкиным.

Потом это делает Екатерина Николаевна, чуть растроганно Александра Николаевна. Остановившись перед Натали, он то же говорит и ей срывающимся голосом:

– Христос воскресе, мадмуазель! – почтительно дотрагивается до уголков ее губ. Подымаясь для этого на цыпочки, так как она гораздо выше его ростом.

– Ну, вот!.. Хорошо, что зашли… Садитесь… Садитесь сюда, Александр Сергеевич! – неожиданно для Пушкина очень приветливо говорит Наталья Ивановна и сажает его рядом с собой, указывая тем временем Натали место с другой стороны от себя. – Позвольте вас спросить, в какой церкви вы были?

– Я?.. У Вознесения… – отвечает Пушкин, чем заметно удивляет Наталью Ивановну.

– Как так? Там же, где и мы! А мы вас и не заметили!

– А я вас заметил. Церковь была набита битком, а я стоял сзади… Прекрасный хор в вашей церкви! – сразу попадая в тон, ответил поэт.

– Правда ведь? Все хвалят! Всем нравится наш хор…

– Может быть… Не знаю… – несколько волнуясь, говорит Наталья Ивановна. – Какого хотите вина?

– Благодарю вас! Вместе с вами с удовольствием подниму бокал, – промолвил Пушкин, поднимаясь с наполненным бокалом. – Здесь в вашем семействе в присутствии мадмуазель Натали, которую я обожаю и которую я все-таки не теряю… надежды видеть когда-нибудь своей женой… Наталья Ивановна, укрепите во мне эту надежду!

– Что же вы так… спешите? Это ведь… вопрос серьезный, – говорит она, глядя на Натали. – Ну, что же, Натали?

Вот ты слышала, господин Пушкин делает тебе предложение… Ты согласна?

Натали вопросительно смотрит на мать:

– Я, мама́, я… – говорит она тихо, запинаясь.

– Говори же, наконец, согласна? – несколько повышает голос Наталья Ивановна. – Губы ее затряслись еще более, и из глаз брызнули слезы…

Натали почти шепотом еле проговорила:

– Согласна…

Пушкин, с тревогой на нее глядевший, схватил ее руку и прижал к губам:

– Натали! Натали! Божество мое! – шепчет он, целуя руку.

Тем временем Наталья Ивановна дает знак дворовой девке принести икону.

– Сию минуту, барыня! – убегает и сразу появляется с иконой, которую подает Наталье Ивановне.

Она, подняв икону, становится торжественной:

– Ну вот… Станьте рядом… Наклони же голову, Натали!.. Вот я… я… благословляю вас… Тебя, моя любимая девочка, и вас… Александр!.. материнским благословением… И чтобы святой день сегодняшний принес вам счастье… в жизни вашей…

Пушкин благодарно целует руку Натальи Ивановны и Натали. Подходят Екатерина и Александра и также целуют руку матери, а потом целуют сестру.

В это время входит слуга и вполголоса сообщает:

– Его сиятельство… граф Толстой!

Входит Толстой-Американец, который от дверей торжественно возглашает:

– Христос воскресе!

– Воистину воскресе, мой друг! – радостно отзывается ему Пушкин.

– Ба-ба-ба! И ты тут, Пушкин!.. Наталья Ивановна!

И он, как старый друг дома, празднично лобызается с Гончаровой, а потом и с Пушкиным.

– Наталья Ивановна, да вы, кажется, как будто уже всплакнули? Уж не этот ли мой друг сердечный виноват, а?

Он кого угодно может довести до слез. Мадмуазель Натали! Христос воскресе!

– Нельзя, нельзя! – почти в ужасе вскрикивает Пушкин, продолжая держать Натали за руку. Он прячет ее за собой, становясь между ней и Толстым.

– Чего нельзя? – озадачивается Толстой.

– Целовать мою Натали! Мою невесту! Нельзя!

– Ка-ак? Не-ве-сту? Вон оно что!.. – изумляется Американец. – Родной мой! Поздравляю сердечно! Поздравляю и вас, Наталья Ивановна!.. Это вот сегодня? Сейчас? Злодей!.. А я так за него старался!.. Нет, каков? Я так старался в его пользу, я был таким бесподобным, смею думать, сватом, а он даже не позволяет мне похристосоваться с Натали! Вот так ревнивый жених! Что же будет, когда он станет мужем? А?.. А-а?..

Казалось, все решено, как говорится, Рубикон был, наконец, перейден. Но это был Рубикон русский, который, хорош или плох, зависит от вкуса тем, что его можно перейти еще и еще раз, и взад, и вперед, и всячески, и опять подумать: переходить его или не переходить? Для Пушкина в свершившемся, казалось, было заключено невероятное счастье, но когда две заветные буквы – да – открыли ему сияющий Сезам, все вдруг словно завяло, потускнело. Сказав «да», Гончаровы сейчас же смутились и готовы были на попятный: и «карбонарий» какой-то, и неверующий, и не генерал, не земельный туз, чин ничтожный и вдвое старше невесты, и игрок, и мот, и кутила, и ловелас – словом, «сочинитель». Смутился и Пушкин. Прилетев домой, он сейчас же объявил нащокинский фрак «счастливым», но сомнения уже грызли душу, и он готов был дать стрекача…

Он сразу взял тон насмешки над ними, еще недавно совсем чужими, а теперь вдруг ставшими близкими, над собой и своими недавними опасениями и восторгами. Он, не стесняясь, ездил к цыганам, писал княгине Вяземской письмо несколько фривольного характера на тему, что первая любовь есть дело чувства, вторая – дело сладострастия. И его любовь к Натали – любовь сто тринадцатая и проч., и когда кто-то из знакомых при встрече с ним спросил, правда ли, что он женится, он хладнокровно ответил:

– Конечно. Но не думайте, что это последняя глупость с моей стороны…

Во всем этом, казалось, сама судьба пыталась остановить его, уберечь от будущей женитьбы, предвидя ее трагическую развязку. Пушкин знал, что Натали его не любит, но где-то в душе надеялся, что время внушит ей если не любовь, то привязанность, и он сумеет на этом чистом листе написать свой роман со счастливым концом. Ах, как ошибалась доверчивая и взволнованная душа поэта!..

Мнение Москвы об этом браке установилось очень дружно, сразу: бедная Натали!.. А Алексей Вульф, узнав о женитьбе своего учителя в науке страсти нежной, спешит занести в свой дневник: «Желаю ему быть счастливому, но не знаю, возможно ли надеяться с его нравами и с его образом мыслей…»

И все же, несмотря на то что все участники дела, бродя по берегам перейденного Рубикона, мечтают уже об обратной переправе, помолвка готовится. Головная боль у жениха – где достать денег? Вдруг он вспоминает, что еще не спросил позволения у своих «нянек» – царя и Бенкендорфа. Он садится писать письмо шефу жандармов, в котором, несколько приукрашивая свое финансовое положение, жалуется на препятствие ожидаемой женитьбе: «г-жа Гончарова боится отдать дочь за человека, имеющего несчастье пользоваться дурной репутацией в глазах государя. Мое счастие зависит от одного слова благоволения того, к которому моя преданность и благодарность уже и теперь чисты и безупречны».

Узнав от Бенкендорфа, на ком собирается жениться Пушкин, у Николая Павловича ожили воспоминания о юной красавице:

– Чертовски мила, – несколько раз повторил император… – И возбуждает в душе что-то этакое волнительное… Помню, помню, – в холодных глазах царя даже вспыхнули огоньки.

Не скоро пришел ответ от Бенкендорфа. Шеф жандармов сообщал, что царь, «с благосклонным участием приняв известие о вашей предстоящей женитьбе, удостоил заметить по сему случаю, что он надеется, что вы, конечно, хорошо допросили себя раньше, чем сделать этот шаг, и нашли в себе качества сердца и характера, какие необходимы для того, чтобы составить счастье женщины, и в особенности такой милой, интересной женщины, как м-ль Гончарова». К самому Пушкину царь относится, дескать, вполне доброжелательно: пусть только Пушкин руководствуется теми дружескими советами, которые всегда готов преподать ему он, генерал Бенкендорф… Шеф жандармов уверяет поэта, что никакой полиции не давалось указания надзирать за ним, но «в отеческом попечении о Пушкине» государь поручил Бенкендорфу, «не шефу жандармов, а лицу, коего он удостоил своим доверием», «наблюдать» за Пушкиным и «наставлять» его…

О своем желании жениться на Наталье Гончаровой Пушкин сообщает родителям и просит их благословения «не как пустой формальности, но с внутренним убеждением, что это благословение необходимо для моего благополучия – и да будет вторая половина моего существования более для вас утешительная, чем моя печальная молодость». Пушкин также сообщает, что состояние невесты расстроено и что он надеется на поддержку родителей.

Родители отвечают ему согласием и с радостью дают свое благословение. Сергей Львович в ответном письме, жалуясь на свои имущественные трудности, обещает выделить Пушкину незаложенных 200 душ крестьян, доставшихся ему от покойного брата.

В Москву с Кавказа в отпуск приезжает брат Левушка, которого Пушкин знакомит с невестой. После этого Лев Сергеевич сочинил остроту:

Он прикован,

Очарован,

Он совсем огончарован…

Через месяц после того, как Пушкин получил согласие на руку Наташи, состоялась их помолвка. Все друзья поздравляют Пушкина с предстоящей женитьбой…

Пытаясь поправить свои денежные дела, он бросается в карточную игру и проигрывает профессиональному игроку, помещику В. Огонь-Догановскому, 24 800 рублей с обязательством выплатить этот проигрыш в течение 4 лет…

В доме Гончаровых суета, слуги носятся по комнатам, что-то собирают, укладывают.

Екатерина Николаевна с недовольным видом делает замечание Натали:

– Я удивляюсь! Весь дом укладывается, а вы… Хотя бы отобрали, что с собой берете, что оставляете!

Входит слуга и докладывает:

– Господин Пушкин!

– Вот уж совсем некстати сегодня, – говорит Екатерина и, хлопнув дверью, уходит.

– Куда ты? – говорит Натали. – Мне с ним одной так бывает неловко.

Входит Пушкин и целует почтительно ее руку.

– Натали! Здравствуй, мой ангел! А ваша мама́?

– Мама́, должно быть, сейчас выйдет сюда, – говорит Натали, опустив глаза.

– Как? До сих пор еще не встала? Больна? – удивляется Пушкин.

– Нет, давно встала, но мы ведь укладываемся ехать в Полотняный завод, в наше калужское имение.

– Отчего же так стремительно? Третьего дня об отъезде ничего не говорилось ведь? – с подозрением говорит Пушкин.

– Да-а… у мама́ это как-то сразу… вдруг… А я получила письмо от вашей сестры, Ольги Сергеевны, – продолжает Натали, улыбаясь.

– Ну, вот и отлично! Теперь время писем! Я тоже каждый день получаю поздравления от друзей… Что же она пишет, моя единственная сестра?

– Я так смеялась, когда читала! – улыбаясь своей очаровательной улыбкой, сказала Натали.

Это несколько озадачило Пушкина.

– Смеялись? Чему же именно?

– Она, должно быть, очень веселая, ваша сестра?

– О да! Конечно, она остроумна, – живо соглашается Пушкин. – Остроумие – это наше семейное… Вы потом как-нибудь покажете мне письмо сестры, дорогая моя Натали?

– Оно у меня в комнате… Вот мама́, – говорит Натали.

Входит Наталья Ивановна:

– А-а, вот кстати, Александр Сергеевич! Получено письмо от Афанасия Николаевича, моего свекра! Натали, дедушка благословляет тебя на брак с Александром Сергеевичем! – многозначительно говорит Наталья Ивановна.

– Здравствуйте, Наталья Ивановна! Благословляет? Я рад! Я несказанно ему благодарен! Я сегодня же напишу ему письмо! – с волнением в голосе говорит Пушкин.

– Я думаю, вам следует поехать в Завод, поговорить с ним насчет… Натали, ведь она его любимица! Она и воспитывалась там у него лет до шести… Я думаю, он ее обеспечит… Имение – майорат, вы это уже знаете, выделить из него решительно ничего нельзя, но для Натали, я думаю, он что-нибудь да найдет! Он найдет! Вы только поговорите с ним как следует. Понимаете?

– Непременно! Я это сделаю… – спешит согласиться Пушкин. – А я, кстати, получил письмо… от Бенкендорфа, другими словами, практически от самого царя!

– А-а! От генерала Бенкендорфа? Оставь нас, Натали… Надеюсь, письмо это сейчас с вами?

– Ну, конечно же! Я с ним и пришел к вам!

– Садитесь здесь, Александр!

Наталья Ивановна берет письмо и садится рядом с Пушкиным.

– Это он лично пишет?.. Это его рука?

– Разумеется. Писаря даже Третьего отделения пока еще по-французски не пишут, – шутит Пушкин. – А Бенкендорф – мой давний корреспондент.

Наталья Ивановна внимательно вчитывается в письмо Бенкендорфа и удовлетворенно говорит:

– Ну вот! Государь разрешает вам жениться… «на такой любезной и интересной, как м-ль Гончарова»… О-о, конечно! Когда государь был в Москве в последний раз, на балу он ее заметил. Там были Алябьева и Лазарева, но все, все решительно, вся Москва отдали преимущество моей Натали! А что государь ее тогда заметил, это он сам говорил моей тетке Наталье Кирилловне… Загряжской. Вы у нее непременно побывайте, когда будете в Петербурге, Александр!.. Ну, вот видите, Александр, и Бенкендорф пишет то же, что я говорила вам уже: от вас самих зависит, от вашего желания, ваше будущее при дворе. И знаете, ведь ничего невозможного нет, что государь сделает вас камергером!.. – мечтательно заключает Гончарова.

– Может быть… Бенкендорф как-то даже намекал мне это в личном разговоре… – не вполне ясно произносит Пушкин.

– Я очень рада, Александр! Мне так хочется отблагодарить за это Владычицу!.. Вот что мы сделаем с вами сейчас: поедем к Иверской Божьей матери! Поставим там три свечи: я, вы и Натали!.. Натали! – громко зовет она дочь, – Натали!..

– Что, мама́?

– Одевайся! Сейчас мы поедем к Иверской втроем: я, ты и Александр Сергеевич!..

На следующий день Пушкин с Натали и будущей тещей уезжают в калужское имение к ее деду А. Н. Гончарову…

Пушкин и старый Гончаров входят в роскошно обставленный кабинет Афанасия Николаевича.

– Ну вот, осмотрели мы с вами… Александр Сергеевич… Этот памятник… Стар я стал, да… Стар, стар, стар… Я очень устал…

– Да, годы большие, семьдесят лет – не шутка! Мне не дожить, – отзывается Пушкин.

– А-а? – приставляет Афанасий Николаевич ладонь к уху. – Вы что-то сказали?

– Памятник колоссальный! – кричит ему Пушкин. – Сколько в нем? Полторы сажени. Вы так, кажется, говорили?

– Сколько в нем пудов, вы хотите знать? – силится понять старик.

– Я думаю, много! – кричит Пушкин. – Очень много! Эта медная Екатерина, видимо, очень увесистая! Позвольте мне ее называть бабушкой вашего завода… Итак, если продать ее на медь?..

Афанасий Николаевич, внимательно следящий за движениями губ Пушкина, живо подхватывает:

– Мейер ее лепил по заказу Потемкина… Но неожиданно он умер, а приобрел ее мой отец, когда был еще молод.

– И легковерен! – добавляет весело Пушкин, потом кричит: – Вы мне сказали: продать… Но кто же ее купит, а? Кто купит?

– Кто купит? Казна! Должна купить казна, вы похлопочите об этом… там наверху, у генерала Бенкендорфа, который к вам относится как лучший друг.

– А если не купит казна? – кричит Пушкин.

– Да… Если казна не купит, то-о… Я об этом и сам думал… Тогда пусть разрешенье дадут продать ее на медь… Колокольный завод ее купить может, а? Ведь может?

– О-о, какие колокола выйдут из матушки Екатерины Великой! – весело отвечает Пушкин.

– А-а? – тянется к нему старик.

– А сколько могут за нее дать? – снова кричит Пушкин.

– Сколько?.. Сорок тысяч! Сорок тысяч мне давали, голубчик! Но нельзя же памятник особы такой продать без разрешения власти! А давали, да! Деньги почитай уже в руках были.

– Что ж, попробую написать об этом Бенкендорфу, – кричит Пушкин.

– А-а? Бенкендорфу, да! Вот именно, голубчик мой, к Бенкендорфу! И государь разрешит!.. И вот таким образом, если продажа состоится, у вас и Натали будут деньги на свадьбу.

Пушкин вскакивает и начинает ходить по кабинету.

– Да, деньги, деньги… Приданое! Я никак не могу к этому привыкнуть… Для брака мало жениха и невесты, необходимо еще и приданое!

– А-а? Приданое какое будет, вы хотите знать? – Афанасий Николаевич трагически поднимает руки. – Майорат проклятый, вот что! Если бы не майорат!..

– То давно ничего бы не осталось! – весело отзывается Александр Сергеевич.

– Вот как сказано, я наизусть помню: «Владелец же того имения и принадлежащего к тем фабрикам ни малейшего чего продать и заложить… и укреплять в какие-либо крепости или векселя власти не иметь». Вот как зверски сказано! – возмущенно жалуется старик.

– А если дарственную написать на Натали? – громко говорит Пушкин.

– Дарственную? Я об этом думал, голубчик, – хитро хлопает глазами Афанасий Николаевич. – Вот даже набросал… Вот!.. «Лета 1830, мая… Надворный советник и кавалер Афанасий Николаев, сын Гончаров, сговорил я дочь сына моего Николая Афанасьевича, а мою внучку, девицу Наталью в замужество 10-го класса за Александра Сергеевича Пушкина, а в приданое за нею даю…»

– Браво, браво! Вот оно, наконец, приданое! – хлопает в ладоши Пушкин.

– Дальше тут вот есть… «Из имения моего… даю… недвижимого имущества, находящегося в императорском залоге и с переводом на нее, девицу Наталью, числящегося поныне долгу и всех обязанностей в платеже капитала и процентов, из имения моего, состоящего в Нижегородской губернии Балахнинского уезда…»

– А сколько же, простите, сколько же долгу на этом имении? – кричит в ухо старика Пушкин.

– А-а? Долгу?.. А вот считайте сами: сто двадцать восемь тысяч рублей ассигнациями взято в 1824 году, да сорок тысяч рублей в 1826 году…

– Ка-ак? Сто шестьдесят восемь тысяч долгу? О-го-го! – в недоумении кричит Пушкин. А сколько же душ? Душ сколько?

– Душ? По последней ревизии триста душ мужского пола, считая с женами и детьми их обоего полу и со всеми принадлежностями, с пожитками и со скотом…

– Триста душ всего? И такой неслыханный долг? – изумляется Пушкин. – Это значит, сто шестьдесят тысяч долга вы в приданое даете Натали?

– Долг большой!.. Я над этим думал!.. – говорит со вздохом Афанасий Николаевич. – Но, голубчик, Александр Сергеевич, имение вы могли бы выкупить!.. Надо сделать только вот это… Вы приходите к министру Канкрину и говорите ему: «Гончаров Афанасий имеет полотняный завод… и имеет бумажные фабрики… но он не имеет наличности… наличных каких-нибудь 200–300 тысяч рублей, чтобы… расширить производство свое и тем самым… «сделать производство свое для государства Российского наивяще полезным» Вот!.. И Канкрин даст! Вам он не откажет!..

– За малым дело стало!.. Но вы-то лично обращались к Канкрину с такой просьбой? – кричит Пушкин.

– Что для них там я?.. Вы могли бы, голубчик, как поэт, к самому императору подойти с этой просьбой!.. Доложить могли бы, а? Триста тысяч… ну, хотя бы и двести… что такие деньги для русской казны? А вот тогда именьице и было бы чистеньким!..

– Переоценили вы меня, дедушка, очень переоценили!.. – перебивает его Пушкин. – Но каково, каково? Решили с моей помощью от своих проблем избавиться!..

– А-а? – снова приставляет ладони к ушам старик.

– Сказать я, конечно, могу… – кричит Пушкин.

– Можете? – оживляется Афанасий Николаевич. – Вы только скажите, и вы увидите: дадут, дадут! Триста тысяч!..

Входит Наталья Ивановна:

– Вы все еще беседуете? – говорит она с надеждой в голосе.

– Мы уже кончили разговор, Наталья Ивановна, к взаимному удовольствию, – весело отвечает Пушкин.

– К взаимному удовольствию? Вот как! Не ожидала!.. – недоверчиво глядит Наталья Ивановна. – И к чему же вы пришли? Что дает в приданое старик?

– Долговые обязательства в опекунском совете на сто шестьдесят восемь тысяч рублей и… медную бабушку завода! – со смехом говорит Пушкин.

– Что такое? Вы шутите? И какую еще бабушку? – сдвигает брови Гончарова.

– Памятник Екатерине, который я должен кому-то продать, ха-ха-ха! – не выдерживает Пушкин и весело хохочет, чем приводит в полное недоумение Наталью Ивановну.

– Чему вы смеетесь? Не понимаю!.. Это очень грустно… подло, наконец!.. Забудьте о том, что он вам говорил сейчас! И прошу вас ко мне! У меня к вам есть дело!

– Надо идти, Афанасий Николаевич… Идти надо! – кричит старику поэт…

Вернувшись в Москву, Пушкин сразу написал письмо Бенкендорфу с просьбой разрешить А. Н. Гончарову продать неудачно отлитую статую Екатерины Великой на переплавку. Поэт просил Бенкендорфа помочь делу, написав, что «после императора только его царственная бабка может выручить нас из затруднения…».

В ответном письме Бенкендорф сообщает, что император разрешил продать на переплавку бронзовую статую Екатерины Второй, принадлежащую А. Н. Гончарову, а последнему – когда обстоятельства позволят – «воздвигнуть… другой приличный памятник» императрице.

В середине июля Пушкин выехал из Москвы в Петербург. О чем докладывал полицмейстер 1-й части города: «…квартировавший в гостинице “Англия”… Пушкин, за коим… был учрежден секретный полицейский надзор, сего июля 16-го числа выехал в С. Петербург. Во время же пребывания его здесь ничего предосудительного замечено не было».

В субботу Пушкин приехал в Петербург. Выйдя из коляски на Невском, он неожиданно встретил отца, сидящего на скамейке. Они обнялись, расцеловались. Мать была очень удивлена, увидев Пушкина, когда вернулась из гостей домой…

Этот день он проводит в семье родителей и участвует в проводах брата Левушки на Кавказ.

Пушкин поселился снова в гостинице Демута, но очень часто бывает у родителей. Вот и сегодня он зашел к ним вместе с П. А. Вяземским.

Отец, Сергей Львович, сидя в кресле, обращается к Вяземскому:

– Вот вы, Петр Андреевич, видели его невесту, обрисуйте мне ее беспристрастно. Ведь он, – указывая на Пушкина, продолжает Сергей Львович, – даже миниатюрного портрета своей невесты не привез!

– Извольте, я ее видел, Сергей Львович, как вас сейчас вижу, – охотно говорит Вяземский. – Могу сказать вам, что уж и говорил ранее: она красавица во всех смыслах! Поэтому выбор вашего сына не только не плох, но дерзок!

– А роста, роста она какого? – живо любопытствует Сергей Львович.

– Почти моего… И стройна, как пальма, – отвечает Вяземский. – Это романтическая красота!

– Но жить придется не с одной ведь красотой жены!.. К тому же хочу заметить, Александр, что если из вас двоих влюблен лишь ты… в свою невесту, разумеется…

Вскочив, Пушкин перебивает отца:

– Ну да! Ну да! Все это мне известно! Влюблен только я в нее, а она ко мне, я знаю, вполне равнодушна… Я и не спрашивал ее об этом, потому что было бы это глупо, а я, кажется, не дурак. Я только сделал ей предложение, и оно принято! И я считаю это своим величайшим счастьем!.. Я хотел бы говорить с вами совсем не о том…

Сергей Львович сразу же догадался, о чем хочет говорить с ним сын, и начинает сам:

– Но мы с твоей матерью немедленно ведь послали тебе наше благословение, и я выделил тебе из своего имения 200 душ, о чем знает и Петр Андреевич… Ты же хочешь сказать, что этого мало? Двести душ, нигде еще не заложенных!.. Дарственную я сделал месяц назад.

Вяземскому кажется, что разговор превращается в ссору, и он торопится уйти:

– Простите меня, но мне надобно сейчас быть в одном месте.

– Куда вы? Куда вы, дорогой Петр Андреевич! У нас сегодня будет гусь с капустой, – пробует его удержать Надежда Осиповна.

– Мне и самому не хочется уходить… но я служу, служу!.. И Вяземский уходит.

– Вы говорили о женской любви… Может быть, вы и правы… Тем не менее ваш сын женится на первой красавице своего времени. Как только вы слышали от Вяземского, – говорит Пушкин, проводив гостя, с явным самодовольством в голосе.

– Я, конечно, понял, с чем ты сегодня пришел к нам! Может быть, твоя будущая теща наговорила тебе там, в Москве, что двести душ, нигде не заложенных, мало! – с горечью произносит Сергей Львович.

– Ты разве не знаешь, Саша, как расстроены наши дела? – вступила в разговор Надежда Осиповна. – А мы слышали, что твоя невеста и вовсе бесприданница! Я не хотела об этом говорить при Петре Андреиче, но теперь скажу тебе, что умный человек, каким ты себя считаешь, этого ни за что бы не сделал! Потому что умный человек не захочет портить себе жизнь из-за одного только медового месяца! Ты берешь в жены красавицу и как будто совсем не хочешь знать того, что все знают: красота, друг мой, уживается только на богатстве!

Ах, какие мудрые слова произнесла Надежда Осиповна! Казалось, она заглянула на несколько лет вперед, предугадав весь трагизм принятого ее сыном решения. Но оно уже было принято ослепленным красотой невесты Пушкиным, и от него он не отступится.

– Красивый, тепличный цветок любит оранжереи! И жирную почву он любит, вот что! – поддержал жену Сергей Львович.

– Оранжереи тут совсем ни к чему! – возражает Пушкин. – За Натали все-таки дают приданое. Не скрою, скромное… Однако я говорил пока только с ее дедом, и это он дает… Должна дать что-то и ее мать, я с ней еще не говорил об этом… Но надо сыграть свадьбу! А для этого требуются наличные деньги, а не какие-то души! Я не могу явиться в Москву с пустыми руками, поймите!

– Заложи те двести душ, которые я тебе дал, и у тебя будут деньги! – советует ему отец. – Но если ты начинаешь свою семейную жизнь с того, что закладываешь имение, то… дальше-то, дальше-то что ты будешь делать?

– Совет ваш хорош! – почти кричит Пушкин. – Вы даете Ольге ежегодно по 4000 рублей, Левушка стоит вам, как мне известно, больших денег… В конце концов, поймите, но мне стыдно. Неловко мне, считаться женихом Натали, иметь такое жалкое состояние, что из-за отсутствия у меня денег откладывают и откладывают свадьбу! Мне стыдно! А если мать моей невесты откажет мне, когда узнает, что ничего, ничего не даете вы мне, кроме этих ничтожных двухсот душ?

– Но ты можешь получить с имения 4000 рублей ежегодно! – объясняет ему мать.

– Мама́, мне нужны деньги сегодня, много денег!.. Сейчас, а не через год, не через два!.. – кричит Пушкин. – У меня, кроме свадьбы, есть еще и долги…

– Ну, вот… Письмо из Москвы… И незнакомый почерк… – говорит спокойным голосом Сергей Львович.

Пушкин взглянул на конверт и сразу обо всем забыл:

– Это Натали! Позвольте мне первому его прочитать, – он почти вырывает конверт из рук отца и убегает в другую комнату.

– Смотри, как он любит свою Натали!.. Он околдован ею!.. – изумленно замечает Надежда Осиповна.

– Он бывал иногда еще более груб с нами, но… но… но настолько глуп, как теперь, он, кажется, никогда не был! – пожимает плечами Сергей Львович и долго качает головой…

Пушкин в Петербурге в поисках денег. Денег! Денег! Он пытается занять, много времени уделяет проталкиванию своих творений в печать, в том числе и «Бориса Годунова», в надежде получить за них деньги. Посещает он и двоюродную бабушку своей невесты, Наталью Кирилловну Загряжскую, и Екатерину Ивановну Загряжскую, родную тетку Натали.

Почти ежедневно он бывает в доме австрийского посланника графа Фикельмон, жена которого красавица Д. Фикельмон своей красотой привлекает влюбчивое сердце поэта.

В последние дни июля Пушкин проводил родителей в Михайловское, договорившись с ними, что в сентябре они приедут в Москву на его свадьбу, а 10 августа он вместе с Вяземским сам уезжает в Москву. Прибыв в Москву 14 августа, он и поселяется в доме Петра Андреевича. В день приезда Пушкин пишет письмо А. Н. Гончарову в Полотняный завод о своих хлопотах по «денежному вспоможению», о переговорах с министром финансов Канкриным, который был «довольно неблагосклонным»; о разрешении переплавить статую императрицы, и вновь просит скорее решить вопрос с приданым его невесты.

Через несколько дней Пушкин посещает умирающего своего дядю Василия Львовича Пушкина. Об этом он писал в письме к Плетневу: «Бедный дядя Василий! Знаешь ли его последние слова? Прихожу к нему, нахожу его в забытьи; очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: “Как скучны статьи Каткова!” и более ни слова. Каково? Вот что значит умереть честным человеком, на щите, с боевым кличем на устах». Пушкин взял на себя все расходы и хлопоты по погребению любимого дяди…

Гостиная в доме Гончаровых, сидят Наталья Ивановна и толстая московская дама Бильбасова, на лице которой изображено крайнее удивление. Она говорит придушенным голосом:

– Уверяю вас, Наталья Ивановна, все ахнули, вся Москва, когда увидели вашу Натали и рядом ее жениха!.. Что же это такое? Ну, пусть он известный поэт, но это же урод уродом!.. Ведь душечка моя, Наталья Ивановна, если такие, как Натали, выходить будут замуж за таких обезьян, то, милая моя, зачем же тогда и красота?.. Может, он богат, или положение имеет высокое, или наследство думает получить большое?..

– Какое наследство, от кого наследство? – с презрительной ноткой отвечает Наталья Ивановна. – Двести душ! Вот что у него есть!

– Го-лу-бу-шка! Так зачем вы губите дочь свою? Такой ангел вы губите! Ведь она всю жизнь будет несчастной! – говорит Бильбасова, всплескивая руками.

– Ах, я и сама не знаю, как это вышло! Это все старик, все он! Это Афанасий Николаич мне внушил!.. Да и сама я поверила разговорам, что царь его хочет назначить на место Карамзина, что он при дворе будет… Но вон сколько времени прошло, а ничего нет!

– Ничего и не будет!.. Разве при дворе не знают, что это картежник и пьяница? Да у вас только сговор был, что ж тут такого? После сговора разве не расходятся сплошь да рядом? – наставляет Бильбасова. – Картежник… Говорят, весною же, когда вы Натали с ним сговорили, двадцать пять тысяч он проиграл!..

– Так это правда? Правда? – вскакивает Наталья Ивановна.

– Всем известно! Все говорят!.. Да ведь двадцать пять тысяч – это только в Москве, а сколько еще долгов неизвестных?

– Да! Да, я вижу, вижу! Это была такая ошибка с моей стороны, такая ошибка!.. – и в глазах Гончаровой зарождается ужас.

– Я, кажись, засиделась у тебя, поеду к себе, уж больно ноги болят. Пилюли какие-то вонючие глотаю, а толку ни на грош… – говорит Бильбасова и уходит…

В гостиную входит Натали.

– Приехал Пушкин, мама́! – сообщает она.

– Приехал Пушкин?.. Вот как некстати!.. А впрочем, все равно, что ж… Зови!

Входит Пушкин. Он целует руку Натальи Ивановны, которая говорит холодно:

– Александр Сергеевич! Здравствуйте! Что, схоронили своего дядю?.. Садитесь!..

– Схоронили в Донском монастыре… Жаль! Был он большой добряк, очень любил меня…

– А вам он что-нибудь оставил? – с надеждой в голосе спросила Наталья Ивановна.

– Нет, ничего! У него ведь есть жена, хоть и незаконная, и дети… Так что, кроме скорби и расходов на похороны, нет, ничего.

– Вы и хоронили за свой счет? – удивляется Гончарова.

– Да, похороны пришлось взять мне на свой счет, потому что у семьи дяди не было денег… Он много болел, лечился… Кроме того, он был очень хлебосолен…

– Одним словом, деньги, какие вы будто бы привезли на свадьбу, ушли на похороны вашего дяди? Так? – перебивает его Наталья Ивановна.

– Вышло почти что так! – соглашается Пушкин.

– На что же вы надеетесь в таком случае?

– Все надежды на дедушку Натали, – отвечает Пушкин, улыбаясь. – Правда, мои хлопоты о пособии кончились ничем, но я сделал все, что мог… Однако статую расплавить разрешили… И я думаю, что ее продали уже за те сорок тысяч…

– В вашем возрасте не престало верить в сказки, – снова перебивает его Гончарова. – Не было такого дурака, который согласился бы дать за эту статую сорок тысяч рублей!.. И такой, как вы, собираетесь стать мужем Натали? Разве вы не знаете, что это за старик, что он промотал миллионы! Золото!.. Ведь парусина с завода шла на флот Англии… И все ушло сквозь пальцы у этого жуткого мота, который заботился только о своих прихотях, по два раза в неделю давал балы, содержал француженок… А страдаем мы!.. Но я надеюсь, вы что-то получили от своих родителей, кроме двухсот душ? – меняя тему, спросила Гончарова.

– Н-нет. Не удалось сговориться… – виновато отвечает Пушкин.

– Не удалось? Как?.. Значит, вот эти двести душ, которые вы собираетесь закладывать, – это и будет все, что останется на вашу совместную жизнь с Натали? Все, что останется вам, ей и вашим детям?

– То есть как все?.. Я несколько не понял, простите.

– Вы, кажется, что-то ожидаете от меня? Может быть, вы рассчитываете на какую-то часть от моего Яропольца?.. Не надейтесь! У меня все доходы уходят на уплату процентов. Раз и навсегда говорю: я лично дать за Натали ничего не могу! Вы поняли меня или нет?.. Ни одной живой души! – раздраженно проговорила эту тираду Наталья Ивановна.

Пушкин какое-то время молчал, потом несколько обескураженно вполголоса сказал:

– Может быть, Натали согласится пойти за меня и без приданого?

– То есть вы хотите сказать, что она согласится век просидеть в вашей этой нижегородской деревне, какую соблаговолил выделить вам ваш родитель? – негодующим голосом спросила Гончарова.

– Она будет жить в Москве, а не в деревне… Мне и самому нечего делать в деревне. Все мои интересы в столицах, – несколько повысив голос, ответил Пушкин. – А деньги я получаю и за свои произведения.

– Но делаете гораздо больше долгов, чем получаете! Проигрываете большие суммы в карты!.. И знайте, что Натали – моя любимая дочь! И я ее не вышвырну так вот, куда попало…

– Разговор мой с вами становится для меня очень тяжел, но я постараюсь сдержаться… Я позволю себе только одно добавление: если мать думает, что ее дочь в замужестве будет нуждаться, то она дает ей все-таки хоть какие-нибудь средства, – спокойным голосом говорит Пушкин.

– Я знаю! Я вижу! Я по-ни-ма-ю!.. На моем имении вы строите свои расчеты, – громко кричит Наталья Ивановна. – Но мое имение есть мое имение, вы слышите? Мое и ничье больше!.. Этот старикашка привез сюда из Парижа прачку Бабет… По утрам я должна была подниматься наверх и спрашивать ее, прачку Бабет, спокойно ли она провела ночь!.. Она меня третировала, как горничную… Потому что она была любовницей у этого старика… И дороже, чем семья его сына! Чем я и шестеро детей от несчастного его сына, потерявшего разум от сумасбродства отца!..

– Я это слышал… – наконец вставил Пушкин. – Но вы же сохранили рассудок…

– А вы хотели бы, чтобы и я потеряла рассудок? – перебивает его Гончарова.

– Что вы, Наталья Ивановна?! Что вы!

– Не бойтесь, не потеряю! А Яропольцы мои и будут моими!.. Слышите, мсье Пушкин?

– Я слышу! Да я слышу, но я не привык, чтобы кто-нибудь говорил со мной таким тоном!.. Может быть, прачка Бабет и говорила с вами именно таким тоном, но со мной, женихом своей дочери, вы напрасно… напрасно так говорите!

– Же-ни-хом моей дочери? – насмешливо тянет Гончарова. – Да, вы помолвлены, но я вижу, что вы не обеспечите ее счастье… У вас всего двести душ где-то там… в глуши… Я вижу, что я в вас ошиблась… – Она громко зовет дочь: – Натали! Натали!..

Входит Натали:

– Что, мама́?

– Натали, я совершенно ошиблась в господине Пушкине! Я думала, что за такой срок… почти за полгода он найдет себе службу, постарается занять положение в свете, постарается достать денег, а он…

Но Пушкин уже этих слов не слышал. Поклонившись, он ушел…

А на другое утро Наташа плакала над запиской от своего жениха:

«…Я отправляюсь в Нижний без уверенности в своей судьбе. Если ваша мать решилась расторгнуть нашу свадьбу и вы согласны повиноваться ей, я подпишусь под всеми мотивами, какие ей угодно будет привести своему решению, даже и в том случае, если они будут настолько основательны, как и сцена, сделанная ею мне вчера, и оскорбления, которыми ей угодно было осыпать меня. Может быть, она права, и я был неправ, думая одну минуту, что я был создан для счастья. Во всяком случае, вы совершенно свободны; что же до меня, то я даю вам честное слово принадлежать только вам, или никогда не жениться…»

Судьба еще раз попыталась отвести Пушкина от семейства Гончаровых, но Пушкин был ослеплен красотой Натали… Душа поэта тянулась к прекрасному, словно мотылек к огню… И она отзывается стихотворением, наполненным неподдельным чувством любви и восхищения…

Не множеством картин старинных мастеров

Украсить я всегда желал свою обитель,

Чтоб суеверно им дивился посетитель,

Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель,

Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,

Пречистая и наш божественный спаситель —

Она с величием, он с разумом в очах —

Взирали, кроткие, во славе и в лучах,

Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

Наталья Ивановна не знала, что делать, как избавиться от этого идиотского сватовства. Хоть и закатила скандал жениху, а все равно места себе не находила. Как она могла так опростоволоситься? Разве этому сочинителю пялить глаза на Наташеньку? Ее осчастливил своим внимание сам Николай Павлович! А тут какой-то Пушкин! Тьфу, прости господи! Подумать только: «Милая и интересная»! Кабы знать, какое может быть скрыто будущее за этими словами царя… В них, кажется, кроется совершенно другая судьба для Наташи… Наталья Ивановна себе признаться боялась, от бога таилась… Но молилась неистово, прося поддержки Всевышнего, лампады горели неугасимо в надежде, что придут ей из Петербурга хорошие вести…

Выходит, зря горели неугасимые лампады. Пришлось смириться…

Разрыва окончательного все-таки не последовало. В последние дни августа – стояла чудесная осенняя погода – Пушкин собрался в Нижегородскую губернию. Накануне здорово тряхнули стариной у цыган. Цыганки, думая под-веселить Пушкина, спели ему одну из его любимых песен:

Скачет груздочек по ельничку,

Еще ищет груздочек беляночки —

Не груздочек то скачет, дворянский сын,

Не беляночки ищет, боярышни!..

Но и любимая песня не развеселила его. И это заметили все…

А с Волги шли тревожные слухи о разрастающейся там холере. Макарьевская ярмарка, сказывали, вся от страха разбежалась. Ехать в ту сторону было вроде бы и нелепо. Но Пушкин, запутавшись в московских противоречиях, думал, что со стороны ему будет легче все разобрать. Да и устраивать дела перед свадьбой было нужно, на которую он не терял надежды… Думал он и о том, как произойдет у него там встреча с Ольгой. До него доходили слухи о ее отчаянии первое время, о том, что она даже в пруд бросилась, и он немного опасался, как бы перед свадьбой не вышло там какой-нибудь нелепости.

Под звон колокольчика вспоминалась ему последняя встреча с Анной в Тригорском. Молодежь в сумерки заговорила о любви. Он, как всегда, всех веселил своими шутками. И вдруг Анна усмехнулась и сказала:

– Может быть, я и удивлю вас, Александр Сергеевич, но… но я скажу вам одно: вы еще не знаете, что такое любовь…

Взорвался дружный хохот.

– Да, – повторила она. – Вы не знаете любви… Вы в тех, кого вы будто бы любили… или любите… любите только – себя…

Она хотела сказать еще что-то, но замолчала и, отвернувшись, долго смотрела на угасающую за садом зарю…

Привычно трясясь в ямщицкой коляске, Пушкин думал о будущем. Нужны деньги на приданое для его прелестной невесты-бесприданницы. Это условие, которое поставила перед ним будущая теща. Двести душ, которые подарил ему отец, конечно, не спасают положения, но все же на некоторое время позволят сводить концы с концами. Но надо еще эти души оформить за собой, потом заложить, чтобы иметь те самые так необходимые средства на приданое, свадьбу и первое домашнее обзаведение. Для этого он и едет в Болдино, обширное имение Пушкиных в Нижегородской губернии…

Село Болдино в течение трех столетий находилось во владении рода Пушкиных. Эта земля досталась предкам Пушкина на рубеже XVI–XVII веков за ратные подвиги и успешную государственную службу. Вначале она была пожалована Евстафию Михайловичу Пушкину, отличившемуся при Иване Грозном на военном и дипломатическом поприще. После Евстафия Михайловича Пушкина Болдино перешло представителям другой ветви пушкинского рода. В 1612 году имение получил в вотчину за освобождение Москвы от поляков участник второго Нижегородского ополчения Иван Федорович Пушкин. Вскоре он погиб, защищая рубежи отечества, не оставив потомства. Владельцем Болдина стал его брат Федор Федорович, но не по праву наследства, а за собственные заслуги по обороне Москвы от войск польского короля Владислава в 1618 году. С тех пор имение передавалось по наследству из поколения в поколение и в XVIII веке перешло во владение прямых предков поэта.

В 1718 году прадед Пушкина Александр Петрович получил Болдино по духовному завещанию своего двоюродного дяди. Но в Болдино ему жить не пришлось. Его судьба сложилась трагически – сержант Преображенского полка, женившийся на дочери адмирала Головина, главного кораблестроителя при Петре, с годами стал подвергаться тяжелому душевному недугу. В припадке безумия убил свою жену и, не пережив потрясения, умер в Москве. Владельцем Болдино стал его единственный сын Лев. После смерти Льва Александровича имение отошло к его детям. В числе наследников был и отец Пушкина, Сергей Львович…

Пушкин поморщился, представив предстоящие хлопоты, до которых он был не очень охоч. Долго ли они продлятся? Наверное, не меньше месяца…

В первой половине дня 3 сентября 1830 года Пушкин приезжает в Болдино. Болдино встретило его теплым днем уходящего лета. Внезапный приезд молодого барина был большой новостью для болдинцев. Нечасто видели они своих помещиков. Едва его экипаж вкатился в старую усадьбу – без парка и цветников она имела какой-то неуютный вид – и остановился перед небольшим одноэтажным господским домом, крытым побуревшим тесом, как со всех сторон сбежалась взволнованная дворня. Конечно, мужики раболепно снимали перед молодым господином шапки, а бабы отвешивали низкие поклоны и в священном ужасе гнали с улицы ребят, собак и даже кур, чтобы они не помешали барину. Население выглядело так же, как и эти жалкие курные, крытые соломой избенки, уныло и хмуро, а бурлаки, народ бывалый, провожали господина злыми глазами: память о Разине и Пугачеве тут в народе была жива. Хранили ее и сами названия улиц большого села: Самодуровка, Кривулица, Стрелецкая, Бунтовка… И это лицо его горбоносое, и борода по щекам, не как у крещёных, и когти, и одежда чистая, немецкая, и сапоги с чудными отворотами, все это было им непривычно, чуждо, враждебно… Да и он смотрел на эту свою «крещеную собственность» как бы издалека. Главная забота его была в том, чтобы поскорее все это закрепить за собой, а потом всех этих мужиков, баб и детей заложить: Наташе нужно приданое обязательно – без этого старуха никак не соглашается на свадьбу!..

Михайло Калашников, управляющий, отец Ольги, – он еще более раздобрел за эти годы и стал еще солиднее, – почтительно встретил молодого барина.

– Опасное время изволили выбрать для поездки, – сказал он, собственноручно принимая из экипажа барские вещи. – Очень народ холерой этой самой волнуется… Говорят, уж бунты местами по губернии были: больницы разбивают, до докторов добираются, что народ-де они отравляют… Известно, темнота все наша…

Пушкин кое-как устроился в запущенном дедовском доме, приспособил все для своей работы – конечно, не помещичьей, а литературной. Кабинет он устроил в самой светлой угловой комнате рядом с зальцем… Управляющий имения Михайло Калашников немного трусил, вольготно живший в Болдино вдали от хозяев. Мужики могли пожаловаться на него молодому барину. Ну, авось пронесет: барин – человек особый, да и дочка тут. Небось, барин не забыл, как повернул судьбу Оленьки.

Михайла Иванович Александра Сергеевича не осуждал: на то он и барин, да и дело молодое, и с ним такое случалось.

Ольга на Александра Сергеевича тоже не обижалась. Сама себе долюшку выбрала, могла бы и заартачиться.

К вечеру пришла в дом Ольга, чтобы убраться в кабинете поэта. Пушкин залюбовался зрелой красотой Ольги. Она стала еще притягательней. Сердце поэта забилось прежним чувством.

– Здравствуйте, барин, – тихо сказала Ольга, войдя в кабинет.

– Здравствуй, Оленька, – ласково ответ Пушкин, – я очень рад тебя видеть. Мне кажется, ты похорошела…

– Что с того, барин? – протирая пыль с мебели, все тем же тихим голосом отвечала Ольга. – Я часто об вас вспоминала… И откуда только эта пыль берется?..

– С потолка сыплется, – с улыбкой отвечает Пушкин.

– Соскучились по невестушке?

– Соскучился! Да толку ли?

Он подходит вплотную к Ольге и шаловливо спускает с ее головы платок:

– И я всегда помнил о тебе… Ты только не обижайся на меня… Сама знаешь, что по-другому нельзя было… – шепчет он ей на ухо.

– Да я не обижаюсь, барин… Только вот, барин… – неожиданно, еще более тихим голосом, почти выдавливая из себя, сказала: – может, за страдания мои вы, барин… отпустили бы нашу семью на волю?..

Для Пушкина это стало неожиданностью, но, посмотрев внимательно на Ольгу, он подумал: «Свадьба почти расстроена… Я здесь в глуши… Рядом Оленька, которая приятна моей душе…», и он с неуверенностью в голосе спросил:

– Может, ты останешься со мной, вот и потолкуем?..

– Как скажете, барин, я ведь вас по-прежнему люблю, – краснея, сказала Ольга…

Не прошло и нескольких дней, как он неожиданно получил письмо от невесты. В тот же день Пушкин пишет ответ:

«Моя дорогая, моя милая Наталья Николаевна, я у ваших ног, чтобы поблагодарить вас и просить прощения за причиненное вам беспокойство.

Ваше письмо прелестно, оно вполне меня успокоило. Мое пребывание здесь может затянуться вследствие одного совершенно непредвиденного обстоятельства. Я думал, что земля, которую отец дал мне, составляет отдельное имение, но, оказывается, это – часть деревни из 500 душ, и нужно будет произвести раздел. Я постараюсь это устроить возможно скорее. Еще более опасаюсь я карантинов, которые начинают здесь устанавливать. У нас в окрестностях – холера (очень миленькая особа). И она может задержать меня еще дней на двадцать! Вот сколько для меня причин торопиться! Почтительный поклон Наталье Ивановне, очень покорно и очень нежно целую ей ручки. Сейчас же напишу Афанасию Николаевичу. Он, с вашего позволения, может вывести из терпения. Очень поблагодарите м-ль Катрин и Александрин за их любезную память; еще раз простите меня и верьте, что я счастлив, только будучи с вами вместе»…

Любвеобильное сердце поэта открылось здесь в Болдине еще одной крестьянке – красавице Ефронии Виляновой. Слухи ходили разные, но и такие, что, дескать, между ними ничего такого не было, просто они иногда случайно встречались в лесу при сборе грибов и ягод. Однако Пушкин позаботился, чтобы обеспечить материальное положение Ефронии Ивановны: она получила землю и удалилась из Болдина, приобретя собственный дом в Арзамасе…

После теплых дней полили дожди, и он, чувствуя в себе обычный осенний прилив творческих сил, засел в дедовском доме и весь ушел в работу, и снова чувство роста, роста несомненного, окрылило его. Еще летом написал он свой прелестный сонет «Поэту», в котором давал самому себе драгоценные заповеди независимости от суда людского и провозглашал великий принцип для всякого творца: «Ты сам свой высший суд». Внутренний рост постепенно освобождал его связанный толпой гений, и часто, вопреки себе, вопреки захватившей его в плен толпе, душа его, как встрепенувшийся орел, пела свои вольные песни. И, как всегда, там, где был он прост, где был в себе волен, там его стих исполнялся необычайной прелести и обаяния и часто в тишине и уединении вызывал на глаза самого поэта благодатные слезы. В особенности же был он обаятелен, где писал о родной земле, о милой русской природе, сыном которой, несомненно, был.

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса,

В их сенях ветра шум и свежее дыханье,

И мглой волнистою покрыты небеса,

И редкий солнца луч, и первые морозы,

И отдаленные седой зимы угрозы.

И снова, не в первый раз уже, пробовал он свои силы в народной сказке, и сам на себя втайне дивился этот «француз», как музыкально, как просто, как волшебно претворялись в нем говор и песня этих степей, этих курных избенок, этих мужиков и баб, которые отвешивали ему поклоны и смотрели вслед ему с суеверным ужасом:

Как весенней, теплою порою,

Из-под утренней белой зорюшки,

Что из лесу, лесу дремучего

Черно-бурая выходила медведиха

С малыми детушками медвежатами,

Погулять, посмотреть, себя показать…

Дымные тучи валились тяжелыми грядами с запада на восток, рябил упорный дождь огромные, светлые лужи и пруд, последние желтые листья трепетали над этой взвихренной водой. Устав от работы, он бросался с томиком Кольриджа на старый, пахнущий давней пылью диван… А чуть разгуляется, ему седлают лошадь, и он уезжает дышать свежим, сырым ветром этих бескрайних полей и рассеянно думает о последнем письме от невесты. Видимо, под внушением матери она пишет ему разные нравоучительные наставления: чтобы он молился, чтобы он соблюдал посты, чтобы не вертопрашничал. Ревнует его, подозревая, что задерживается он в деревне не только из-за холеры. Пушкин смеется, когда сочиняет ей ответ, подробно описывая историю двух неудавшихся попыток выехать их деревни. «Я возвратился в Болдино, где и останусь, пока не получу паспорт и свидетельство, то есть до тех пор, пока то будет угодно богу…»

Холера действительно взяла его в плен, и зима пришла рано… Он решил все вопросы по имению, написал кучу всего, подготовил вольную, но только на Ольгу… А душа его все же рвется к невесте… Он зовет своего старого слугу:

– Никита! Никита, пойди сюда! – И Никита входит не спеша. – Вот что, Никита, голубчик, а что, если нам попробовать в объезд всех карантинов? Не пробьемся ли мы на Вятку, а? С Вятки на Вологду… А с Вологды уже в Москву…

– Это же выходит кругом света ехать, Александр Сергеевич! – ужасается Никита. – Так мы когда сможем доехать? Разве что к маю-месяцу… Да еще, грешным делом, замерзнуть где можем… или волки съедят!

– Ну, пошел, пошел свою шарманку заводить! И замерзнуть, и волки, и к маю!.. Какого же черта буду я здесь сидеть? – кричит Пушкин.

– Ездили же, не сидели! Сколько уж вы разов ездили! А какой толк! Мое, конечно, дело подневольное, я собираться могу… Мне собраться недолго… А там воля ваша… По такой погоде, барин, только очень большая неволя может заставить ехать! – крутит головой Никита.

– Хорош! Хорош… неволя! А мне разве не неволя? Я если здесь еще две недели просижу, с ума сойду! Когда же мы выберемся отсюда, когда? Ну, говори, когда, если ты так умен? – пристает к слуге Пушкин, и в голосе его звучит отчаяние.

– Бог его святой знает, – говорит Никита, глядя в пол.

– Бог едва ли что-нибудь знает! – отзывается Пушкин. – А здесь тоска, здесь я больше не могу! Здесь меня еще того и гляди опять в холерные надзиратели назначат! Кое-как отвертелся от этого дурака… Вздумал докладывать обо мне в Петербург, болван! Разорался, дурак! За женою лучше бы смотрел, а не за тем, почему Пушкин не холерный надзиратель!.. Я здесь, за карантинами, сделал столько, что им министрам и предводителям дворянства не сделать и за всю их безмозглую жизнь!..

В Болдине в ту осень с Пушкиным произошло что-то такое, чего он сам не ожидал. Такое желание писать он никогда еще не испытывал. Он смотрел на сделанное и удивлялся: всего лишь за три месяца было написано более полусотни произведений. Да еще каких! Тут были и «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», две последние главы «Евгения Онегина», поэма «Домик в Коломне», «Сказка о попе и работнике его Балде», «История села Горюхина», десятки стихотворений… А кроме этого, еще и публицистика, ряд полемических и критических статей…

Никита смотрит в окно и говорит:

– Александр Сергеевич! К нам, кажись, возок подъезжает, двое в тулупах…

– Вот тебе на! Кто же такие?..

– За метелицей не видно… Должно быть, по холерной части: кто же теперь в гости ездит по такой погоде, какой кобель! – ворчит Никита.

Со двора слышен колокольчик тройки. Пушкин тоже смотрит в окно.

– Да ведь это, кажется, Крылов! – говорит он радостно, – Крылов и есть! Хотя и не баснописец, но человек невредный… Окружной комиссар по холере… А с ним Ползиков, его письмоводитель… Иди, встречай!

– А-а, любезнейшие! Метелью вас навеяло? – оживленно здоровается с вошедшими Крыловым и Ползиковым Пушкин.

– Метет! Ужасно метет!.. Метет и крутит! – вытирая мокрое лицо, говорит Крылов.

– Садитесь, господа, садитесь! – приглашает Пушкин. – Сейчас печку прикажу затопить… Самовар вам поставят… Никита! – кричит в дверь Пушкин. – Самовар! И печку чтоб затопили!..

– А мы к вам, Александр Сергеевич, с новостью большой, и для вас, кажется, небезразличной! – говорит интригующе Крылов.

– Ах, господа, самая приятная новость была бы для меня, чтобы я дальше никаких новостей в Болдине не получал! – живо отзывается Пушкин.

Гости вопросительно смотрят друг на друга.

– А-а, тогда и не будем говорить…

– Говорите же, жду! – с некоторым нетерпением просит Пушкин.

– Александр Сергеевич! Новость моя вот какая… Как окружной комиссар сообщаю вам, что холера пошла на убыль!

– Отхлынула, одним словом!.. Зимы боится, – добавил Ползиков.

– Вот это новость! Стало быть, я могу ехать в Москву? – радостно вопрошает Пушкин. – Ура! Никита! Самовар! Рому!..

В самом конце ноября Пушкин выехал из Болдино. Но, приехав в Московскую губернию, его задерживают в деревне Платова в карантине. Грозятся продержать здесь две недели, но уже через три дня он в Москве, о чем рапортует полицмейстер Миллер: «…прибыл из города Лукоянова Нижегородской губернии отставной чиновник 10-го класса Александр Сергеев Пушкин… за коим надлежащий надзор учрежден». Капкан власти настороже!..

Сразу по приезде он посещает Гончаровых, но Наталья Ивановна встречает его не очень доброжелательно, найдя ее озлобленной на него…

Пушкин мечется по Москве в поиске денег, встречается с друзьями, читает в салонах привезенное из Болдина. Чтобы хоть изредка немного передохнуть, Пушкин бросался то в Остафьево, подмосковную дачу Вяземских, знаменитую тем, что там, в сельской тишине, Карамзин сочинил свою «Историю Государства Российского», то несется к цыганам… И вот 29 декабря Пушкин закладывает свое имение. Появились, наконец, деньги – 40 тысяч рублей.

Глава 8. 1831 год

Новогоднюю ночь Пушкин встретил у Нащокина с цыганами.

В новый год выходит из печати его «Борис Годунов», и Бенкендорф извещает его, что государь «с особым удовольствием изволил читать его сочинение…».

Но вместе с радостными событиями пришла и печальная весть: в Петербурге умер Дельвиг. Пушкин был ужасно расстроен смертью одного из лучших своих друзей. С выражением болезненной грусти он промолвил: «Теперь только держись: в наши ряды постреливать стали… Грустно, тоска!.. Никто на свете не был мне ближе Дельвига. Без него я точно осиротел…»

И снова гостиная Гончаровых. В гостиной Наталья Ивановна и Александра Николаевна, ее средняя дочь.

– Кажется, к нам кто-то подъехал, – говорит Александра, глядя в окно.

– Ах, боже мой! Должно быть, доктор к Катрин, а мне ему и заплатить нечем! Совершенно нечем! – ужасается Гончарова.

– Пушкин, кажется, а не доктор!

– Пушкин! Опять все Пушкин! Я даже не в состоянии представить, как это он не поймет, что незачем ему сюда, незачем! Другой бы на его месте давно бы понял!.. Не знаю, что в нем нашла и Натали!.. – искренне удивляется Наталья Ивановна. – Саша, иди пока…

Александра уходит. Лакей открывает дверь. Входит Пушкин и от дверей весело говорит:

– А-а! Наталья Ивановна дома! Вас-то мне и хотелось застать! Здравствуйте!

– Здравствуйте!.. Что скажете? Нового, только нового! – с тяжелым взглядом произносит Гончарова.

– Я пришел узнать о единственном, что меня занимает… когда все-таки думаете вы назначить нашу с Натали свадьбу?

– Вы, я вижу, решили заняться моим истязанием? Ведь я же сказала вам, что у меня нет денег на приданое Натали! Нет, нет и нет! И в близком будущем их не будет, не будет, не будет! Поняли? – кричит Наталья Ивановна.

– Но я тоже неоднократно говорил вам, что обойдусь и без приданого!

– Вы можете! А Натали?.. Вы знаете, что у нее даже достаточного количества белья нет? По-вашему, это тряпки, однако без тряпок нельзя!

– Хорошо! Без тряпок нельзя! Однако сколько же эти тряпки могут стоить? Не миллионы? – осведомляется Пушкин.

– Где уж нам говорить о миллионах! Хотя бы тысяч десять было на тряпки! Но их нет, понимаете? Нет, и все!..

Пушкин медленно вынимает бумажник.

– Так как я стал тоже помещиком, то… кое-какие деньги у меня теперь имеются!.. Вы сказали, Наталья Ивановна, что на приданое, тряпочное приданое, понадобится десять тысяч? – говорит Пушкин слегка обалдевшей Наталье Ивановне. – Хорошо! Вот одна, две, три… наконец десять! Это я могу дать вам, Наталья Ивановна, конечно, заимообразно.

Наталья Ивановна жадно хватает деньги.

– О-о! Разумеется, разумеется, Александр, заимообразно!.. Спасибо!.. Вот теперь я смогу сшить Натали подвенечное платье и белье… Спасибо, Александр!.. Но откуда же вы взяли деньги? Вы заложили имение?

– Да, разумеется, заложил имение.

– Но неужели вам дали только десять тысяч?

– Ну, конечно, мне дали несколько больше, но нужно же мне отделать квартиру, которую я снял под будущую семью!

– Уже отделывать квартиру хотите? Подождите, Александр!

– Ждать? Чего? Почему?

– Не так много, не пугайтесь, но все-таки… Вы думаете, что все так просто, что можно сшить приданое в два-три дня? Какой вы скорый!.. По крайней мере, надо не менее трех недель.

– Как три недели? – вскрикивает Пушкин в ужасе. Но через три недели и венчать не будут, начнется пост.

– И что тут страшного? Больше ждали! Впрочем, если вы хотите, чтобы приданое пошили быстрее, надо дополнительно заплатить портнихам… Добавьте еще тысячу…

– Хорошо… что ж… – отдавая дополнительно тысячу, он говорит ей: – Больше в бумажнике ничего не осталось, не смотрите!.. Значит, всего я вам отдал одиннадцать тысяч рублей.

– Я не забуду, дорогой Александр! – улыбается Гончарова. – Позвать ли вам Натали?

– Зачем же вы спрашиваете об этом?

– Ну, мало ли! Может быть, у вас сегодня нет желания ее видеть!.. Зову, зову!.. На-та-ли!.. На-та-ли!..

Входит Натали, глядя с недоумением на улыбающуюся мать и на Пушкина, у которого счастливый вид.

– Натали, радость моя!.. Через десять дней всего, а может быть, и раньше, – все зависит от портних, – будет наша свадьба!..

Натали вопросительно смотрит на мать.

– Мама́?

– Да-да! С завтрашнего дня я начинаю тебе шить приданое, – подтверждает мать.

– Вы достали денег? – догадывается Натали.

– Я так рад, моя Натали! Я так безумно рад, моя прелесть! – целует ей руки Пушкин вместо ответа.

– И я тоже рада!.. – улыбается Натали…

Пушкин дал теще «взаймы» на приданое, и приданое начали шить. Но случилось опять как-то так, что большая часть денег ушла на всякие пустяки и на обновление гардероба самой Натальи Ивановны. Кроме этих 11 000, нужно было еще дать 10 000 бедному Нащокину, который что-то в своих расчетах позапутался и которого кредиторы немилосердно осаждали. Нужно было меблировать квартиру… И Пушкин снова оказался без денег, и все приятели его из сил выбивались, чтобы вырвать для него где тысячу, где две, и у всех создавалось четкое впечатление, что он охотно все бы отменил. Он сам ясно представлял себе свое положение: «Взять жену без состояния я в состоянии, но входить в долги для ее тряпок я не в состоянии». Дело двигалось медленно, и московские острословы стали уже посмеиваться. Пушкин бесился и говорил, что еще немного, и он бросит все и уедет драться с поляками: в Польше как раз вспыхнуло восстание, великий князь Константин Павлович без панталон бежал ночью из своего дворца, и уже начались кровавые бои… А Наталья Ивановна уединенно пила, баловала с лакеями, а потом до седьмого пота молилась перед своим киотом…

Прошли Святки, зашумел веселыми свадьбами пьяный мясоед, и была уже близко Масленица, когда попы свадеб не венчают, а за ней – долгий Великий пост… И наконец, все было готово: 18 февраля быть свадьбе! Но Пушкин – завял окончательно и писал своим приятелям письма, полные тоски…

Был ясный вечер. В клуб ехать было еще рано, и Нащокин, только что немножко передохнувший благодаря пушкинским десяти тысячам, валялся на диване, а около него, лениво позванивая гитарой, сидела его пестрая смуглянка Оля. Обыкновенно в квартире его был Содом и Гоморра из гусаров, веселых дам, жидов-кредиторов, приятелей и сводень, но сегодня выдался почему-то спокойный денек, и он ворковал с Олей. Потом пришла посумерничать цыганка Таня. Она была далеко не так хороша, как Оля, но пела прекрасно, и москвичи очень ее любили… И не успела она и присесть, как к дому подкатили парные сани, в коридоре раздались знакомые быстрые шаги и послышался веселый крик Пушкина:

– Ба, Таня, и ты здесь! Как я рад тебя видеть… – Свежий с улицы и оживленный, он вошел в комнату и прежде всего расцеловал Таню. – Здравствуй, моя бесценная! Оля, здравствуй… А ты все валяешься, животное?

Но не прошло и нескольких минут, он потух и повесил голову.

– Ты что это раскис? – удивился Нащокин. – Или боишься?

– Боюсь, не боюсь, а… призадумаешься… – вздохнул гость. – Несчастливы мы что-то, Пушкины, в этих делах… Взять хотя бы нашу пушкинскую линию. Прадед мой, Александр Петрович, женился на дочери графа Головина. Но вскоре заболел сумасшествием, в припадке бешенства зарезал свою беременную жену, а потом и сам умер от горя. Дед мой тоже был человек пылкий, и не только, но и жестокий. Первая его жена умерла заключенной в домашней тюрьме за якобы измену с домашним учителем французского, которого он сам повесил во дворе своего дома. Второй женой у него была Чичерина. По пути в гости, куда он потребовал от нее ехать вместе с ним, у нее прямо в санях начались схватки. В санях она и родила моего отца… А возьми линию Ганнибалов, материнскую линию… Тебе ведь известно, что прадед мой, сын князя Абиссинского, восьми лет от роду был отвезен, как заложник, в Константинополь, а оттуда уже в Россию. Так он, в конце концов, попал к Петру. Ты эту историю тоже знаешь. После смерти Петра он попал в немилость и был сослан в Сибирь с дурацким поручением измерить китайскую стену. Елизавета его вернула обратно, после того как он обратился к ней с письмом: «Помяни мя, егда приидеши во царствие твое…» Семейная жизнь его была так же несчастлива, как и Пушкиных. Красавица гречанка, первая жена арапа, родила ему белую дочь. Жену он отправил за это в монастырь, а дочь, Поликсену, любил, дал хорошее образование, но на глаза к себе не допускал. Дед мой, Осип Абрамович, настоящее имя Януарий, женился на шведке, которая часто сетовала: «Шорни шорт телаить мне шорна репьят и дает им шертовск имья…» И хотя характер деда был африканский, но легкомыслие – русское. Чтоб жениться на другой, он подделал документы. Шведка пожаловалась царице, и брак был признан недействительным, деда отправили служить на черноморский флот. Тридцать лет они жили порознь, но после смерти лежат рядом в Святогорском монастыре…

Как видишь, пример предков научает меня некоторой осторожности… Но что там говорить!.. Словами ничего не поможешь… Спой мне что-нибудь на счастье, Таня, – вдруг проговорил он. – Слышала, я женюсь?..

– Как не слышать? Слышала, – гортанным, цыганским говорком своим отвечала та. – Дай вам бог счастья, Александр Сергеич!

И она чуть дрогнула губами: у нее самой был «предмет», и крепко они один другого любили; но приехала из деревни жена-разлучница и увезла его… Таня очень тосковала по нему. И по-цыгански захотелось и ей вылить-выплакать горе в песне…

Оля протянула ей звонкую, изукрашенную пестрыми лентами гитару. Перебирая струны, Таня подумала и вдруг грудным, теплым голосом с характерным цыганским подвывом запела старую застольную песню:

Матушка, что во поле пыльно?

И спохватилась: не следовало бы петь ему эту песню теперь, не к добру она считается!.. Но и оборвать было уже неловко… И под рокот и стоны гитары Таня еще теплее, еще задушевнее продолжала:

Сударыня, что во поле пыльно?

Дитятко, кони разыгрались,

Свет мое милое, кони разыгрались…

Грустно лилась старая песня и бередила души… И вдруг Пушкин обеими руками схватился за свою кудрявую голову и – затрясся. Нащокин сорвался с дивана и бросился к другу.

– Что с тобой, Пушкин? А?.. Пушкин… Но говори же!..

– Всю душу она мне этой песней перевернула, – воскликнул Пушкин, поднимая к ним мокрое лицо. – Какая тоска!.. Нет, не быть добру… Но, когда вино откупорено, его надо пить, хотя бы только для того, чтобы покончить с этим проклятым висеньем в воздухе…

– Это я все, дура, наделала, – сумрачно сказала Таня. – Ты не сердись, милый Александр Сергеич… Я думала угодить тебе…

– Что ты, Таня?.. Спасибо тебе от всего сердца… Напротив… Это просто… так… нагорело много… Ну, ничего. Завтра у меня мальчишник, Воиныч, смотри, приезжай!..

– Ну, разумеется…

– А теперь прощайте! – взволнованно сказал он, вставая, в голосе его что-то тепло дрогнуло, и с печальной усмешкой он прибавил: – Не поминайте лихом!

Обе цыганки нахмурились и замахали на него руками.

– Ай, какой ты… несообразный!.. Что ты, помирать, что ли, собираешься?.. Нехорошо! Вот ни за что не пошла бы я за тебя замуж!..

Он невесело засмеялся, блеснул белыми зубами в сумерках и торопливо вышел вон… И около саней задумался. На смуглом, потухшем лице была борьба.

– К Старому Вознесенью!.. – коротко бросил он кучеру. Сани с характерным весенним рычаньем на ухабах понеслись вдоль Тверского бульвара… Задыхаясь, он вбежал в переднюю.

– Наталья Николаевна?

– Пожалуйте, сударь, дома-с… – улыбнулся лакей. – Наталья Ивановна с барышнями выехали, а они дома…

Она, заслышав шум в передней и догадавшись, что это он, уже шла темным залом ему навстречу. Он схватил ее за обе руки:

– Натали, я только на минуту… – затрепетал его голос. – Слушай, пока не поздно… Может быть, нам лучше разойтись… А? Подумайте еще раз…

И он крепко сжал ее руки…

Натали – она была головой выше его, и это обоих угнетало – сперва вздрогнула, а потом молча повесила свою прекрасную голову… И в ее сердце тоже было противление против этого решения судьбы: не любила она его! Но другого ничего в виду не было. А жить в этом доме, среди этих фаворитов несчастной матери, видеть ее пьяной, в этой ужасной бедности – нет, ни за что!.. За последние месяцы она пережила много. Она была недалека и потому не мыслью, а по-женски, как-то всем нутром, поняла многое. Ее переполняла гордость, что на нее заглядываются мужчины. Из всего их обхождения с ней она узнала, что она владеет сокровищами, за обладание которыми эти сумасшедшие готовы на все. Но тут же потихоньку, полегоньку узнала, что сокровищами этими обладает не только она одна, что желающих занять первые места на жизненном пиру очень много, а мест мало, что, кроме сокровищ, надо иметь еще и свежие бальные туфельки, и перчатки, и души в деревни… А эти ужасные слухи о бедной maman!.. И получался вывод: надо во что бы то ни стало вырваться только на волю, а там будет видно…

Но вот опять и опять сомневается и он. А что, если в самом деле они на пороге страшной, непоправимой ошибки?!

– Натали…

Она подавила тяжелый вздох.

– Ах, боже мой, но чего же вы еще хотите от меня? – задрожал слезами ее голос. – Зачем вы меня… еще мучите?

И она заплакала…

– Но, Натали, я все отдаю в ваши руки, – сказал он глубоко взволнованно. – Если вы скажете, чтобы я исчез, вы никогда более не увидите меня… Я ведь знаю, что вы меня не любите, не можете любить и потому…

Она быстро вытерла слезы и вдруг охрипшим голосом зло проговорила:

– Но я же согласилась быть вашей женой! Чего вы еще от меня хотите?!.

– То, что вы умышленно не хотите понять, чего мне теперь нужно, – это-то вот хуже всего и есть, Натали… – тихо уронил он. – Но… но если вы передумаете, хотя бы за час до свадьбы, пришлите мне одно слово, и я исчезну…

Натали с досадой топнула ножкой – это было ее привычкой – и, повесив голову, пошла к себе. Когда он веселится и дурачится, он еще терпим, но такой… – нет, такой он ей не нужен!..

Судьба еще раз предупреждала поэта…

А он, рыча санями по ухабам, уже несся в свою новую квартиру, на Арбат. Желая убедиться, что все готово, он обежал свое новое гнездышко. В особенности нравилась ему гостиная, оклеенная лиловыми под бархат обоями с рельефными набивными цветочками… Скверно только было, что деньги вышли опять все. Но, вероятно, Нащокин скоро отдаст…

Чтобы как-нибудь скоротать ночь, он поехал к Зинаиде Волконской. В интимно освещенной гостиной было только несколько избранных. Прислонившись спиной к роялю и скрестив руки на груди, своим мягким, учтивым голосом рассказывал что-то Чаадаев. Приход Пушкина прервал московского философа.

– Графиня, наконец, я могу представить вам нашего милого поэта! – проговорила княгиня, подводя Пушкина к молодой красавице, которая ласково-лукаво смотрела на него из-за веера. – Графиня Фикельмон, ваша большая поклонница, Александр…

– Но… – просиял вдруг Пушкин. – Мы с графиней уже знакомы…

– Ну, тем лучше… Старый друг лучше новых двух… – сказала княгиня и, усадив Пушкина рядом с красавицей, обратилась к Чаадаеву: – Теперь мы слушаем вас, милый Петр Яковлевич… Вы говорили, что европейские народы на пути к осуществлению христианского идеала попутно достигли благосостояния и свободы… Продолжайте, прошу вас…

Чаадаев продолжал свою речь о достижениях западных народов, а Пушкин шепотом, за веером графини, смешил ее своими яркими остротами…

Он вернулся к себе только около двух…

А на другой вечер, в канун свадьбы, быль мальчишник, пьяная, чадная вечеринка, на которую собрались приятели его: Нащокин, Н. Языков, Д. Давыдов, Лев Пушкин, Кириевский, Вяземский и такие, которые, в крайнем случае, могли сойти за приятелей, как завидовавший Пушкину Баратынский…

– Но все-таки, Денис Васильевич, на войну с Польшей вы едете? – спрашивает кто-то из приятелей Денисова.

– Непременно! Как только получу назначение, помчусь!.. Вот со Львом Сергеевичем… Думал, было, и этого грешника захватить с собой, да жениться захотел!.. А уж от молодой жены-красавицы его теперь и багром не оттянуть! Эх, други! Выпьем за погибшего!.. За обольщенного вражьей силой!

– А он у нас что-то не весел! – замечает Нащокин.

– Думу думает, думу горькую… – продолжает в тон Кириевский.

– Ха-ха-ха!.. Пушкин!.. Твои друзья про тебя поминальную песню складывают, не то былину! – хохочет Вяземский и чокается с Пушкиным, за ним и все остальные.

– Баратынский мне говорил, что в женихах весел только дурак… Думаю, что это сущая правда… – грустно отзывается Пушкин.

– Не задумал ли ты сбежать от свадьбы куда-нибудь в Болдино? – с подозрением в голосе говорит Вяземский.

– Не сбегу, хотя бы назло своей завтрашней теще!.. Но, черт возьми, раз у меня мальчишник, то должен я себя оплакать. И если столько поэтов на моей тризне и никто не читает похоронных стихов, то, пожалуй, прочитаю я сам! Извольте слушать!

Пушкин поднимается и читает:

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино – печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть – на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

Все аплодируют.

– Божественно! Гениально!.. Дружище, да ведь ты сам себя превзошел! Только почему же так мрачно? – спрашивает Давыдов.

– Будет красавица… а любовь? Вопрос!.. – отвечает Пушкин.

– Жил я до сих пор не так, как все живут… Мне 30 лет, и в этом возрасте люди обычно женятся. Вот и я поступаю, как все люди, – женюсь и, вероятно, не буду в том раскаиваться. Тем более что женюсь без обольщений и очарования. Будущее свое я вижу отнюдь не в розах. Трудности и даже горести не удивят меня: я это предвидел.

– Пиши, пропало! – машет рукою Нащокин.

– А сейчас, друзья, как бы ни хотелось побыть с вами, но бежать я должен к невесте!.. Поминайте раба божия Александра! Впрочем, этот божий раб думает еще к вам вернуться… А замещать его будет раб божий Лев!.. Лечу! – и Пушкин выбегает…

Наступил день свадьбы. Не успел Пушкин утром проснуться, как от Натальи Ивановны примчался посланный с не совсем, как всегда, грамотной запиской: у нее совсем нет денег, и лучше свадьбу отложить еще… «Старая свинья! – рванул в бешенстве Пушкин, хватаясь за очень тощий бумажник. – Н-нет, милая моя, погоди, дай только обвенчаться, а там мы посмотрим! – бормотал он, прикладывая печать к кипящему на конверте сургучу. – А там мы посмотрим… посмотрим… посмотрим…»

– Эй, кто там? Отправить скорее это письмо к Гончаровым!..

И в доме началось то томление, которое всегда предшествует так называемым крупным событиям в семейной жизни. Оля, сестра, недавно вышедшая «самотеком», как острил Пушкин, за Павлищева, брат Лев, грубоватый кавказский офицер, совсем состарившаяся мать, всячески скрывающая недочеты в своем туалете, постаревший отец, приятели то шатались по дому, как неприкаянные, то вдруг обнаруживали, что что-нибудь осталось несделанным, поднимали бестолковую суету и все путали. В свое время был завтрак, которого почти никто от непонятного волнения не тронул, пили от нечего делать чай и опять слонялись из угла в угол, нервно зевая, уезжали куда-то и опять приезжали, чтобы томиться…

– Ну… – с улыбкой взглянула Оля на брата. – Пора бы тебе и одеваться… А то, знаешь, в такие минуты всегда что-нибудь случается: то пуговица оторвется, то запонка за диван закатится… Так лучше уж загодя…

– А, в самом деле…

И началось нервное одевание, когда руки неизвестно почему трясутся и глаза не видят нужных вещей, нарочно положенных под нос, и все выходит не так… Но зато как приятно пахнет новым и белая, жесткая рубашка, и галстук, и скользящий по шелку фрак, а от чисто вымытого тела идет запах духов… Он осмотрел свои знаменитые ногти. Они были в полном порядке. Но он еще раз прошелся по ним пилкой и с удовольствием оглядел их… Он посмотрел на себя в зеркало и сзади, в глубине, увидел торжественную двуспальную кровать, покрытую золотистым шелковым покрывалом, и глубоко вздохнул: ему не хватало воздуха…

Хотя было еще очень рано, уже начали волноваться об экипажах, и прислуга, озабоченно гремя каблуками по черной лестнице, бегала не раз на конюшню узнать, почему запаздывает кучер, который нисколько не запаздывал. На диво вычищенные лошади с заплетенными гривами были уже заложены, карета огнем горела, а сам Евграф с шикарной черной бородой во всю грудь напяливал на себя по московскому обычаю все, что только было можно, чтобы казаться толще. Красный, с выпученными от натуги глазами, теперь он надевал уже широкий халат с серебряными филиграновыми пуговицами, в то время как Васька-конюх почтительно держал наготове пестрый, шелковый кушак…

А в доме все взволнованно совались к окнам: «Боже мой, но что же они так чешутся? Нет, это, право, не люди, а черт их знает что!.. Стеша, да сбегай же, узнай, в чем там еще дело…»

У Старого Вознесения уже толпился народ. Прифрантившаяся полиция заняла паперть и в ярко освещенную паникадилом церковь не пропускала никого постороннего – разве только «по знакомству». В алтаре шла тихая возня, на правом клиросе певчие пробовали голоса и пересмеивались украдкой. Приглашенные, в самых сияющих туалетах и бриллиантах, перешептывались. Князь Вяземский глубоко вздохнул.

– Вы что, князь, вздыхаете так?

– Да думаю о женихе нашем. Сколько он до сегодняшнего дня по России эдаких маленьких пушкенят распустил!..

Все тихонько засмеялись. Но за стеной глухо загремели колеса и все затихло…

Пушкин старался не торопиться, не волноваться. Шутя с приятелями, он направился в храм. Сомнения в нем кончились, и, весь с иголочки новый, сияющий, он весело скалил свои белые зубы, но при входе, сняв свою циммермановскую шляпу, сделал солидное лицо. Навстречу ему засияли сдержанные улыбки, которые как бы говорили: «Ай да Александр Сергеич! Ну, не ожидали, брат!..» Не успел он обменяться шепотом и несколькими фразами, как снова послышался глухой рокот колес и из золоченой, с большими хрустальными стеклами кареты белым, благоухающим облаком появилась Наташа.

В раскрытые двери вырвалось стройное пение хора. Началось венчание. Сперва все, в особенности женщины, не только внимательно, но жадно следили за каждой мелочью обряда и в особенности поведения новобрачных, а потом стали перешептываться.

– Он с ней рядом, как Вулкан с Венерой…

– Вот будет удивительно, если он будет хорошим мужем! Ну, никто этого и не ждет… А о ней сожаление общее…

– Да, сомнительно… Быть ей леди Байрон непременно!

– А хороша… Божественно хороша!.. Ведь в другой эта ее легкая косина была бы порок, а в ней и это только подчеркивает ее красоту еще ярче…

– Это классическая красота…

– Вяземский говорит, что скорее романтическая…

– Но по лицу Натальи Ивановны не скажешь, чтобы она была в большом восхищении…

– А князь Григорий находит ее все же немножко телкой, – тихонько пустил один.

– Да, игры, конечно, в ней не будет… – шепнул другой с видом знатока.

– Ну, этого предсказать никогда нельзя! – усомнился деловито третий.

– А вот увидите! – упрямо сказал знаток.

Мужчины зафыркали: как увидите?! Каким образом?! Дамы, видя их попытки задушить невольный смех, шаловливо-строго грозили им пальчиком: шалуны!

– Ай!

При обмене колец пушкинское упало на пол и покатилось. Павел Вяземский, маленький сын князя, напомаженный, накрахмаленный, торжественный, – он играл на свадьбе роль иконофора, – торопливо поднял кольцо. Пушкин был смущен: не только неловкость, но и дурное предзнаменование… И он толкнул локтем аналой и свалил крест и Евангелие. Он побледнел: нехороши приметы…

Судьба в последний раз пыталась уберечь его от рокового шага, но тщетно…

– А теперь поцелуйтесь…

Наташа, краснея, – и за поцелуй свой, и за малый рост мужа, к которому она должна была нагнуться, – поджимая губы, скорее приложилась к нему, чем поцеловала, и все же вся содрогнулась.

– Она божественна! – таяли мужчины, и в глазах их бегали циничные мысли и представления.

Душистым, сияющим кольцом все окружили новобрачных, торопясь принести им поздравления. Пушкин и Наташа сдержанно сияли: хорошо было и то, что всякая неопределенность кончилась…

Одновременно это означало, что челюсти жизненного капкана плотно сомкнулись на судьбе Пушкина…

– Спасибо, сударыня! О, спасибо, князь… Благодарю вас, графиня…

– Но как она хороша, как хороша!

Блестящее шествие, прилично шаркая ногами, поплыло к выходу. Полиция строго теснила любопытных.

Кареты одна за другой подъезжали к паперти и, гремя, отъезжали.

– Карета графини Потемкиной! – под рокот колес торжественно и строго возглашал маститый швейцар с перевязью.

– Карета княгини Долгоруковой!

– Карета Марьи Ивановны Римской-Корсаковой!..

– Карета генерала Пестова!

– Карета княгини Волконской!..

Сверкающие экипажи, возбуждая всеобщее любопытство, неслись, качаясь, по талому, пахнущему сыростью снегу по улице, в квартиру Пушкина, где его брат Лев уже налаживал блестящий ужин, а у дверей квартиры князь П. А. Вяземский, П. В. Нащокин и маленький Павлуша с иконой встретили новобрачных.

И зашумел веселый пир…

Вот кончен он; встают рядами,

Смешались шумными толпами,

И все глядят на молодых:

Невеста очи опустила,

Как будто сердцем приуныла,

И светел радостный жених…

Жених в восторге, в упоенье:

Ласкает он в воображенье

Стыдливой девы красоту…

И вот невесту молодую

Ведут на брачную постель;

Огни погасли… и ночную

Лампаду зажигает Лель.

Свершились милые надежды,

Любви готовятся дары;

Падут ревнивые одежды

На цареградские ковры…

Вы слышите ль влюбленный шепот

И поцелуев сладкий звук

И прерывающийся ропот

Последней робости?..

Супруг Восторги чувствует заране;

И вот они настали…

Все было почти так, как это он описал в своей поэме «Руслан и Людмила»… Правда, невеста осталась холодной к бурным ласкам его африканского темперамента…

Утром Наташа, побледневшая, строгая, новая, в одной рубашке, сгорбившись, сидела на постели и, неподвижно уставивши свой прелестный, слегка косящий взор перед собой, точно в пропасть какую сумрачную смотрела. Из дальних комнат глухо доносились до нее веселые мужские голоса: то к мужу собрались уже приятели… А она в первое же утро брака вот одна… Выросшая в деревне, близко к девичьей, она знала все, что ее ожидало, но все же это было так ново, так странно… Тайна, которая раньше так мучила ее, теперь была ей открыта, и она тупо изумлялась: только-то?! Но какая же это, в сущности, гадость!.. А они так и липнут… И, боже мой!..

Точно кто-то страшный дохнул на нее холодом, и она вся до мозга костей содрогнулась, сгорбилась еще более жалко и – заплакала…

Вдали, за стеной, глухо шумели веселые мужские голоса…

Молодые до мая жили в Москве. Обвеянный торжеством совершившегося, Пушкин, как дитя, беспечно радовался своей победе. Все, казалось, так изумительно желанно сложилось, что придумать лучшего было невозможно. Даже предвесеннее солнце ласково светило улыбнувшейся жизни.

Пушкин после досвадебных волнений и дурных предчувствий теперь ощущал себя переродившимся и обновленным. Ему мнилось, что он перешел, перебрался через опасный мост бурной реки прошлого, оставив позади мрачный неприютный берег, чтобы здесь, на берегу счастья, вздохнуть освежающим воздухом победителя.

Пушкин стал семьянином, и каждая мысль его теперь была насыщена заботой, как сохранить свою пристань покоя и счастья. «Все равно, – думал он, – лучшего не будет, лишь бы нынешнее не изменилось…»

В письме Плетневу он признается: «…Я женат – и счастлив. Одно желание мое, чтобы ничего в жизни моей не изменилось – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился…»

Ему казалось, что теперь он сумеет развернуть необъятные силы своего дара, силы потрясения, чтобы властью искусства поднять, озарить смысл человеческого существования.

Так вот понимал поэт свое расцветающее состояние счастливца.

Так думал и так ошибался поэт…

Молодая чета весело проводит время, посещая друзей, знакомых, театры и маскарады, балы, устраивает прием гостей в своей квартире.

Но проза жизни быстро дает о себе знать. Деньги, вырученные за имение, быстро закончились. К тому же к Наталье Ивановне снова пришла мысль, что продешевила она Наташей, с ее красотой! Вернуть деньги, которые он одолжил теще, не удалось. Вести разговор на эту тему она не пожелала вовсе. Чтобы иметь хоть какие деньги, пришлось заложить фамильные бриллианты и изумруды, которые достались Натали как часть приданого.

Жизнь поэта в Москве стала тягостна, и они решают уехать в Петербург…

На Арбате, в квартире Пушкина, звенел хмельной, веселый шум гостей, отмечавших отъезд четы Пушкиных в Петербург. Среди гостей были: Нащокин, Вяземский, Соболевский, Погодин, Баратынский, Шевырев, Языков, семья Гончаровых.

Молодая хозяйка, шурша роскошным розово-золотистым шелковым платьем, витала среди гостей, как утреннее облако на заре.

Пушкин, обнимая Нащокина и глядя несколько потухшим взором на надутую тещу, под общий гул говорил другу на ухо:

– Нет, ты посмотри на мою страшную тещу. Убийственная дрянь. От нее не только в Петербург надо бежать, а куда-нибудь подальше… в Австралию. Ты пойми, она учит мою жену, как ей следует обращаться со мной – как с дураком. Каково? И называет меня скрягой за то, что я надавал ей деньжищ, двадцать одну тысячу. Теперь – пойди, получи шиш еловый. Пойми, ведь я из-за этой проклятой дуры имение свое заложил за сорок тысяч. Сразу в долги, как в болото, влез… Ну, там мне будет легче, – утешал себя Пушкин, – там займусь экономией. Будем жить тихо и скромно. Буду писать в уединении, а Наташу заставлю читать книги, а то ведь она так благородно воспитана матерью, что, например, моих сочинений в глаза не видела. Впрочем, это вздор. Наташа – чудесный ребенок, прекрасная душа, чистое, нежное сердце. Я люблю ее еще больше… Сам займусь ее перевоспитанием, и все будет превосходно. Увидишь…

Зычно заорал Соболевский, произнося экспромт:

Слушайте, гости.

Я пью с досады и злости:

Оставляя друзей, дураков и дур,

Пушкин уезжает в Петербург.

– Ура! Браво! – кричали гости с хохотом.

Наталья Ивановна с презрением посмотрела на Соболевского и на всех друзей своего зятя, возмущенно вышла из-за стола в другую комнату, показав злыми глазами Натали:

– Наташа, иди сюда.

– Что, маменька?

– Я не понимаю, – негодовала теща, – как ты можешь позволять своему мужу, чтобы его совершенно невоспитанные друзья говорили вслух подобные вещи. Это же неприлично. Здесь, надеюсь, не кабак.

– Но ведь Соболевский шутит, маменька, – успокаивала дочь.

– Ты просто ничего не понимаешь, – сердилась Наталья Ивановна.

Из столовой кричали голоса:

– Наталья Николаевна! Хозяйка! Где вы?..

Звучали тосты. С чарой поднялся Погодин:

– В народе живет поговорка; «Женишься – переменишься». А в народных поговорках живет мудрость житейского опыта. Мы знали и любили Пушкина холостого как гениального, доброго, светлого товарища, преданного высоким общественным идеалам. Такого, нашего Пушкина мы желаем любить и женатым…

С чарой поднялся Вяземский:

– Что скрывать – женитьба нашего Пушкина – решительный шаг в неизвестность… Но слушай, Пушкин: уезжая, ты должен дать нам торжественное слово, что всю силу своего громадного счастья ты отдашь литературе, где ты по праву один стоишь на ее вершине. Мы будем ждать от тебя не только семейного многочисленного потомства, но и литературного изобилия…

– Браво! – хлопали друзья.

Чару подняла супруга Вяземского, Вера Федоровна:

– Как женщина, я обращаюсь к вам, Наталья Николаевна, с пожеланиями от всего сердца, чтобы вы так же горячо полюбили мужа, как он любит вас. И главное, чтобы вы взяли на себя, как любящая жена, все скучные, но необходимые домашние заботы ради покоя вашего замечательного, гениального друга жизни. Я верю, что вы будете прелестной супругой Пушкина. Его поэзия и ваша красота – вечный праздник.

– Ура! Браво! – шумели гости.

Чару поднял Баратынский:

– Друг, поэт! И наша дорогая хозяйка, Наталья Николаевна! Пусть ваша дорога будет усыпана лаврами успеха и благоденствия. Пусть ничто в мире не нарушит вашего семейного очага. А наше дело – быть только свидетелями вашего чудесного торжества…

Вскочил Соболевский с очередным экспромтом:

Наша жизнь – всегда изменница, —

Кто женился – переменится.

Неизменно лишь одно: Это – дружба и вино!

– Ура! Верно! – гремели друзья.

Поэт Языков поднял руку с чарой:

– Взгляните в окно, там месяц май. Вся природа объята радостью возрождения жизни. Этой майской дорогой поедут новобрачные Пушкины! Желаю вам, молодые, вечного мая!

– Браво! Браво! Счастливого пути! – вырывались голоса друзей в открытое окно.

С чарой поднялся Нащокин:

– Что таит в себе эта влага, наполненная нашими прощальными пожеланиями? Что ждет наших милых новобрачных? Неизвестно… Мудрено пить за неизвестность… Но так или иначе, наш Пушкин со своей красавицей завтра укатит в эту неизвестность. Нам только остается пожелать: пускай Пушкин будет неизменным нашим Пушкиным, как справедливо сказал Погодин. Но жизнь, друзья, – хитрая, злая штука. А жизнь Пушкина в наше жестокое время – сплошная каторга… надо только удивляться – откуда он черпает свои богатырские силы? Это чудо, черт возьми, чудо!.. Так было до этого дня. И вот я хочу, чтобы так было и дальше…

– Пушкина к ответу! – потребовали гости.

Пушкин затянул ямщицкую песню:

Снарядил я коней

В путь-дороженьку дальнюю.

Залились колокольчики,

А сердце щемит…

Утром на другой день веселые, жизнерадостные они уехали в Петербург. Здесь молодые остановились, как делал это поэт и раньше, в трактире Демута.

Плетнев, старый друг Пушкина, сейчас же взялся за устройство поселения молодых на лето и осень в Царское Село, с которым так крепко был связан поэт в лицейские годы юности, где теперь, представлялось ему, можно будет тихо, скромно и уединенно начать, наконец, столь желанную, обвеянную покоем счастья, самостоятельную семейную жизнь.

Пока Плетнев хлопотал по приисканию дачи, Пушкин познакомил Наташу со своей семьей и со своей приятельницей, которая иногда огорчала Пушкина своими любовными чувствами к нему, Е. М. Хитрово, восторженной почитательницей его таланта. Экзальтированная, умная, игнорирующая свои пожилые годы, искрящаяся сердечностью своей дружбы, Елизавета Михайловна горой стояла за Пушкина, ревниво охраняла его нежными заботами привязанности.

Посетили они и других друзей Пушкина, конечно же, Карамзиных, Плетнева, у которого Пушкин познакомился с Н. В. Гоголем. Молодой, начинающий Гоголь прочитал отрывок из «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Пушкин сразу же отметил неожиданный талант писателя и открыто расхвалил его:

– У вас превосходный, оригинальный, острый, как бритва, язык. Широкий, веселый талант исключительной редкости и, главное, самостоятельности. С особенным восторгом предсказываю вам блестящее будущее…

Наконец, они переехали в Царское Село и поселились в доме вдовы царского камердинера А. Китаевой, обставленного мебелью Вяземского. Кажется, уладилось, и можно жить без тещи, без экипажа, следовательно, без больших расходов, и без сплетен.

Молодые принялись обустраивать свое гнездышко. Пушкин был занят своим кабинетом, раскладывая книги из больших ящиков по полкам, столам. Посреди кабинета поэт поставил массивный рабочий стол и перед ним кресло, а с другой стороны – диван для гостей и отдыха. На столе сразу появился ворох бумаг и тетрадей, стеклянная чернильница, карандаши, перья, часы, табак и трубка.

Натали возилась в своей комнате, развешивая свои платья и всяческие туалетные принадлежности. Она трепетала от радости, что ей удалось, наконец, вырваться из маменькиного дурдома, что она теперь настоящая взрослая дама и имеет даже собственных горничных.

Поэт, почувствовав прочность семейного благополучия, к которому он так стремился, крепко засел за свой рабочий стол, ложась спать и вставая, как в Михайловском, рано, чтобы скорее, приняв прохладную ванну и наскоро позавтракав, взяться за труд, который должен принести семье так необходимые деньги, оставив в постели свою беспечно спящую красавицу.

Каждый день, по обыкновению после обеда, молодые гуляли в парке и вокруг озера. Возвращались обратно непременно мимо лицея, воспоминаниями о котором Пушкин насыщал Наташу.

Теперь Пушкин постоянно вручал ей книги, приговаривая:

– Читай, моя женка. Книга – великие наши друзья и воспитатели…

Скоро появились у Пушкина первые гости. Приехал Гоголь и Плетнев. Пушкин бурно радовался:

– Вот превосходно, что пожаловали. Ура! Спасибо, Плетнев, за квартиру. Спасибо, брат! – Поэт смотрел на молодого литератора: – Ну, Николай Васильевич, привезли вы мне что-нибудь свое, новенькое? Жду.

– Да, захватил кусочек, – скромно опустил глаза Гоголь.

– Браво! – смеялся Пушкин. – Надеюсь, кусочек с салом, как это обычно бывает у вас в Малороссии… Ну, а какие новости в Петербурге?

– Болезненные новости, друг мой, – начал Плетнев. – В Петербурге началась холера. Говорят, что царь с двором переезжает сюда, в Царское Село.

– Ах, неужели! – воскликнула Натали.

– А я тому рад, – поддержал Пушкин, – что с двором приедет сюда и Жуковский, и это значит, что с ним я стану встречаться каждый свободный час. Я соскучился по Жуковскому.

– Значит, ты не против холеры? – шутил Плетнев.

– Нет! Холера мне пошлет Жуковского, – хохотал Пушкин.

– А я рада, что с двором приедет моя ненаглядная тетушка, Екатерина Ивановна Загряжская, – весело прощебетала Натали.

Пушкин рассмеялся:

– Совсем замечательно! Мне – Жуковского, а тебе холера принесет тетку.

После чая все перешли в кабинет хозяина, где он усадил Гоголя в свое кресло, попросив его почитать принесенное.

Все хохотали, слушая Гоголя. Пушкин даже сел на пол.

Когда чтение кончилось, Пушкин обнял и расцеловал Гоголя:

– Браво, Гоголь, браво, спасибо! Ну и уважил! Бешеный талант! Восхищен! Теперь вы победили Крылова, которого я высоко ценю. Дарю вам сюжет, который сам хотел использовать, но у вас должно получиться лучше. Это о том, как один господин покупал за дешево мертвые души с целью их впоследствии заложить, получив за это капитал.

Гоголь таял от счастья, как воск от огня. Он был растроган до слез:

– Я совершенно опьянен вашими похвалами и вниманием. Я обязательно использую ваш сюжет… Это такой подарок!.. Поверьте, если когда-нибудь из меня выйдет настоящий писатель, этим я буду обязан вам…

И действительно, в Царское Село прибыл царский двор. Все кругом засуетилось, заволновалось, зашептало:

– Царь… государь… его величество… император изволил… император посмотрел, император пожаловал.

Наехали войска, жандармы, охрана. Появились скользкие тени шпионов с крысьими глазками. По улицам загремели придворные кареты с роскошными дамами и кавалерами…

Вечером, по приезде двора, Пушкиных навестили В. Жуковский, фрейлина Е. И. Загряжская, сестра матери Наташи, и фрейлина, знакомая Пушкина, уже вышедшая замуж А. О. Россет-Смирнова.

Екатерина Ивановна была полной противоположностью своей московской сестры, обладая восторженным, добрым сердцем и достаточно наивным умом, горячо любила свою племянницу. Она с пылкой искренней симпатией отнеслась и к Пушкину, подкупив его широким расположением и деятельным участием.

– Уж, как вы, дети мои, хотите, а я буду вам, неопытным молодоженам, любезной матерью. Оба вы милы моему родственному сердцу, и я беру вас отныне под свое крылышко. Наташеньку-душеньку я люблю, а вас, Александр Сергеевич, почитаю высоко и горжусь перед всеми, даже перед императором и перед императрицей, что племянница моя вышла замуж за самого Пушкина. Горжусь, честное слово. И буду всегда рада помочь вам, чем могу.

Пушкин и Жуковский уединились в кабинете поэта.

Благодушный Василий Андреевич, будучи уверенным, что желает добра и счастья своему другу-любимцу, говорит:

– Прямо же, душа моя, напрасно, право же – не обдумавши как следует своего положения, именно теперь, – ты зря нападаешь на государя и правительство.

– Жандармы останутся жандармами, – с волнением в голосе отвечал Пушкин. – И не мне с ними мириться и любезничать. Пойми, я устал от унижений, от нравственного угнетения. Мне тридцать два года! Несмотря на гонения, я много трудился и, надеюсь, не зря заслужил внимание общества. А царь и правительство обходятся со мной, как с провинившимся мальчишкой! Я кругом в рабской зависимости, в капкане бенкендорфов.

– Погоди, не горячись, выслушай, – успокаивал его Жуковский. – Может быть, ты по-своему и прав, ругая разных бенкендорфов. Я знаю, что они ненавидят тебя. Но, право, из этого не следует, что и государь – твой враг. Государь добр и милостив. Не далее как вчера он ко мне подошел, и мы говорили с ним о тебе, о твоей счастливой женитьбе. Он очень заинтересовался твоим выбором. И сказал, что на балу видел твою красавицу. Считает тебя полезным для Отечества. Даже спросил меня, не нуждаешься ли ты в какой-либо помощи.

– Нуждаюсь. Весь в долгах, как в шелках, – улыбнулся грустно Пушкин, – куда ни взгляни, всюду векселя, ломбардные квитанции и закладные… Но я не верю в его барскую искренность. Не верю, как хочешь.

– Воля твоя – капризничать и упорствовать. А я, брат, рассуждаю так: теперь ты женат, тебе уже тридцать два года, ты должен подумать о будущем твоей семьи. Пора, друг, пора! Ты ведь измотался, устал. Пользуйся тем, что император рядом. Попробуй обратиться к государю! Я уверен, ты будешь осыпан высочайшими милостями…

Пушкин задумался, а потом, как бы стараясь освободиться из круга запутавшихся мыслей, вдруг предложил:

– Ну, ладно, бросим эту скучную дипломатию… Давай лучше я прочту тебе сказку «О попе и работнике его Балде».

– Что с тобой поделаешь… Слушаю с наслаждением…

А в комнате Наташи шла примерка нового роскошного платья, заказанного Е. И. Загряжской. Тетушка ходила ходуном вокруг любимой племянницы.

– Ах, голубушка ты моя ненаглядная. Прелесть! Да как к лицу-то, да как к фигуре! Восторг. То-то тебя увидят в этом платье государь с государыней. Очаруются!

Наташа плавала по комнате, словно лебедь, делала поклоны, реверансы, улыбалась зеркалу…

После примерки, когда ушли портнихи, тетя рассказывала племяннице о царской интимной жизни, о приемах, о придворном этикете, о балах, о вкусах и капризах императорской семьи.

Натали жадно слушала свою добрую тетю, широко раскрыв зачарованные глаза.

– Неужели, милая тетушка, это возможно, что завтра я увижу государя и государыню на прогулке?

– Тише… – приложив палец к губам, заговорщицки проговорила Екатерина Ивановна, – это тайна… Александр Сергеевич ничего этого не должен знать. А то заупрямится, рассердится и не пойдет. Молчи. Завтра, если день будет ясный, в двенадцать часов пополудни я зайду за тобой. Ты приоденься в белое атласное платье, пойди к мужу да понежнее попроси его на прогулку к озеру. И я с вами. А к часу туда государь с государыней пожалуют. Может быть, бог даст, и позовут нас. Это случится, голубушка, кому на роду счастье написано. От этого случая вся ваша судьба зависит. Все в нашей жизни от высочайшей милости!

– Ах, – вздохнула нетерпеливо Натали, – если бы завтра чудная погода была!..

Желание Натали исполнилось. Погода была прекрасная. Безоблачный, жаркий день с удовольствием купался в озере вместе со снежным комьями плавающих лебедей.

Пушкин со своими спутницами гулял в тени парка у озера. Он, оторванный от работы, слегка ворчал:

– Наташенька, и зачем ты вытащила меня из-за рабочего стола на эту жару? Я весь уже в поту, и меня мучит жажда. Мы ведь всегда гуляли после обеда, – вялым голосом выговаривал жене Пушкин.

– Ради меня ты можешь чуть-чуть потерпеть? – успокаивала его Натали. – Да и погода замечательная.

– Действительно, погода чудесная, – подтвердила Екатерина Ивановна. – В такую погоду только отдыхать, друг мой Александр Сергеевич, а не работать. А потом, какой прок от вашей работы? Ведь только одни долги у вас! Конечно, еще слава… особенно ваша – гремите на всю Россию! Это замечательно, что и говорить… Но, Александр Сергеевич, миленький мой, одной славой только лишь бог сыт…

– Царь! – вдруг шепотом промолвила Натали.

И действительно, впереди них важно шествовали, как пара павлинов, императорская чета.

Пушкин побледнел от неожиданности. Все трое стали в стороне, чтобы пропустить их величества.

Однако царская чета остановилась, и царь кивнул Екатерине Ивановне.

Старая фрейлина удивительно шустро подбежала на кивок.

– Кажется, с вами Пушкин? – спросил царь.

– Да, ваше величество, – доложила фрейлина, – Пушкин с супругой.

– Вели им подойти к нам.

– Слушаю, ваше величество, – и фрейлина направилась обратно к Пушкиным.

Пушкины подошли. Поклонились.

– Здравствуй, Пушкин, – поздоровался царь, глядя на Наташу с явной благосклонностью. – Поздравляю тебя и твою жену с законным браком.

– И я поздравляю, – сказала царица, разглядывая в лорнет молодых.

– Благодарим вас, ваше величество, – откланялись Пушкины.

– Надеюсь, – снова заговорил царь, еще пристальнее рассматривая красоту Наташи, – ты счастлив с молодой женой?

– Да, ваше величество, я вполне счастлив, – ответил поэт.

– А вы, госпожа Пушкина, в самом деле очень милы, – лорнировала царица Наташу. – Я восхищена вашей молодостью и изяществом. Буду рада видеть вас во дворце.

Раскрасневшаяся Натали смущенно застыла в реверансе.

– Мерси, ваше величество.

– Да, Пушкин, о тебе мне что-то говорил Жуковский, – вспоминал царь, не переставая смотреть на смущение Натали. – Кажется, он просил определить тебя на службу… Но… я в затруднении… какая служба будет по сердцу поэта?..

– Кажется, такая, государь, – отвечал прямо поэт, – которая не будет занимать у меня много времени, оставляя его для литературного творчества. Материальная необеспеченность не позволяет мне надеяться на жалованье.

– Ну, хорошо. У нас, к стыду нашему, до сих пор нет хорошего жизнеописания императора Петра Великого, – сказал царь. – Так вот, если хочешь, я прикажу Нессельроде вновь принять тебя – для порядка – на службу с повышением в чине, открою тебе государственные архивы, а ты напиши мне историю Петра. Раз ты женат, надо содержать семью… Ты напиши прошение Бенкендорфу. Все будет сделано.

– Благодарю, государь, – поклонился Пушкин.

– Постой. Жалованья я положу тебе пять тысяч. Конечно, это немного, но это больше, чем получают генералы. Больше пока нельзя… – продолжил царь, все так же рассматривая Натали.

– Ваше величество, я несказанно благодарен вам.

– Отлично. Постараюсь сегодня же сделать распоряжение, но не знаю, успею ли, – сказал царь. – Ты, вероятно, слышал, что в новгородских поселениях беспокойно?.. Надо съездить, посмотреть самому…

Царь с царицей кивнули и пошли дальше своей павлин-ной походкой.

– Поздравляю, – торжественно прошептала фрейлина Пушкиным…

Через два дня Наташа была официально представлена Екатериной Ивановной императрице во дворце.

Вернулась она домой после царского приема, благоухая духами и восторгом, опьяненная комплиментами и улыбками царской четы, возбужденная гордостью честолюбия. Наташа бросилась на шею с поцелуями задумавшегося мужа.

– Ах, Александр, Александр, я так счастлива! Прямо ошеломлена, очарована на всю жизнь! Императрица с восхищением приняла меня и наговорила кучу комплиментов. Я умирала от наслажденья. Меня бросало то в жар, то в холод от волнения. Все фрейлины смотрели на меня с завистью. Я сегодня же напишу обо все этом домой. Воображаю, как будут завидовать Катенька и Сашенька. Не правда ли, милый?

Пушкин хорошо понимал цену этого чуда, но, любя жену и не желая омрачать ее детский праздник, ограничился нежным предупреждением:

– Право же, моя милая женушка, поверь мне, все твои восторженные увлечения царским двором будут нам слишком дорого стоить. Во-первых, это нарушит наше спокойствие, а во-вторых, у нас нет средств, чтобы тянуться за придворным блеском. Ты, радость моя, не забывай о наших громадных долгах. Ведь к тому же эта придворная жизнь – сплошная внешность, пустота. Добра не жди.

– Нам обещала помочь тетенька, – попробовала, надув губки, возразить Натали, – она очень добрая. Она так много заботится о нашей жизни, о моих туалетах… Она обещала мне еще одно платье.

– Эх, ты, моя прелесть, – улыбнулся Пушкин. – Тетка заботлива, добрая, что и говорить. Но пойми, женка, – тем, что сошьет она тебе еще одно платье, делу не поможешь. Нам надо думать о будущем.

– Ну, ничего, ничего, – беспечно утешала жена, – увидишь, что все будет хорошо. Я уверена. Государь обещал тебе службу, и ты будешь получать жалованье. Теперь станет легче и лучше. Вот увидишь…

Пушкин закурил трубку и улегся с книгой на диван. Но не читалось. Он понял, что семейному благополучию грозит опасность, если жену ослепит мишура царского двора, эта золотая паутина, в которую может угодить его жена, ослепленная ее внешним блеском. Для Натали это было неудивительным. Вырвавшись из сумрачной атмосферы родительского дома, она впервые оказалась в окружении не просто блестящего общества, а самой царской семьи. Для провинциальной девушки, каковой и была Натали, такой переход был подобен яду, который мог отравить и более опытную душу. Чувство подозрительной ревности вызвал у Пушкина и пристальный взгляд царя, которым он одарил его жену…

Ему вдруг захотелось бросить это Царское Село, бежать от его лживых объятий, чтобы очутиться снова там, в родных местах Михайловского-Тригорского, и поселиться бы там где-нибудь в деревенской простой избушке, на берегах голубоокой Сороти…

Теща и здесь доставала его своими нападками. Наталья Ивановна продолжала в письмах настраивать Натали против мужа. Пушкин не выдержал и, в конце концов, вынужденно объяснил теще свое понимание семейных отношений: «Жена не может, сохраняя приличие, позволить говорить себе, что муж ее бесчестный человек, а обязанность моей жены – подчиняться тому, что я себе позволю. Не восемнадцатилетней женщине управлять мужчиной, которому 32 года… Я ценю свой покой и сумею его себе обеспечить…» Он снова напомнил ей о долге: «Я не требую возврата денег и никоим образом не тороплю вас. Я только хочу в точности знать, как вы намерены поступить, чтобы я мог сообразно этому действовать…»

Обеспокоенный сложным материальным положением семьи, Пушкин пишет письмо Бенкендорфу о разговоре с императором и возможности вернуться на службу. При этом он напоминает, что низкий его чин является препятствием на служебном поприще. За семь лет службы в течение 1817 по 1824 годы в Иностранной коллегии, за выслугу лет ему полагалось еще два чина, но бывшие его начальники забывали о представлении.

Бенкендорф в своей записке графу Нессельроде пишет: «Государь велел Пушкина принять в Иностранную коллегию с позволением рыться в старых архивах для написания истории Петра Первого…»

Пушкин в эти дни обеспокоен своими долгами, справляется у друзей об их состоянии, много работает, заканчивает «Сказку о царе Салтане», готовит сборник «Стихотворения Александра Пушкина. Часть 3», возвращается к работе над девятой главой «Евгения Онегина», задумывается над изданием собственного журнала, хлопочет в пользу семьи Дельвига, ведет обширную переписку, в письме к Осиповой спрашивает о возможности купить для себя село Савино рядом с Тригорским, часто бывает у родителей, посещает лицей, где его восторженно встречают.

В середине октября Пушкины с дачи возвращаются в Петербург. Поначалу поселились у Измайловского моста в доме Берникова, но через несколько дней переезжают на Галерную улицу в дом госпожи Брискорн. Начались хлопоты по устройству новой постоянной квартиры, на оборудование которой Пушкин под вексель у ростовщика занял пять тысяч рублей. Поэт целые дни возится с меблировкой комнат, с наймом прислуги и экипажа. Наконец, все было налажено.

Наташа входила во вкус и жаждала широкого общества. У Пушкиных появились многочисленные гости: Е. И. Загряжская, сестра Ольга Сергеевна, Хитрово, Россет, Фикельмон, Карамзины, Гоголь, Жуковский… Беспечные, нерасчетливые хозяева сразу повели открытый, светский образ жизни.

Натали не очень нравилось, когда у них собирались приятели и приятельницы мужа, вроде Александры Осиповны Россет, которая заходила к ним почти каждый день. Когда они приходили, он, до того зевавший, оживлялся, и они дружно начинали или читать всякие стихотворения, или без конца рассуждать о стихотворениях, а она никак не могла понять, почему это так важно. Этот постоянный перезвон слов, ничего не значащих и ни на что не нужных, надоедал ей чрезвычайно. Правда, Смирдин и другие ловкачи платили за это мужу деньги, но наполнять всю свою жизнь этой мишурой, этого она ни понять, ни принять никак не могла… Читает он, например, Александре Осиповне свои стихи, посвященные Катеньке Вельяшевой: «Подъезжая под Ижоры, я взглянул на небеса…», и Александра Осиповна с каким-то эдаким особенным вывертом вдруг заявляет:

– Нет, мне не нравится… Это стихотворение выступает, как-то подбоченившись…

Хотя для Натали в этих словах не было решительно никакого смысла, а Пушкин, видимо, довольный, хохотал. Натали все казалось, что оба они почему-то перед ней и сами перед собой кривляются. И иногда она выходила из терпения:

– Господи, но до чего ты надоел мне со своими стихами, Пушкин!

А недавно так и совсем отличилась. Заехал к ним Баратынский, чтобы познакомить Пушкина со своими новыми стихами, и пошло, и пошло!.. Наконец, гость спохватился:

– Вы извините, Наталья Николаевна, что я вам так своими стихами надоедаю, – проговорил он.

– Ничего, ничего, – ласково отозвалась Натали. – Я все равно не слушаю…

И все сожалели, что она так необразованна…

В свою очередь, Пушкин с Наташей щедро отвечали на приглашения. Появление Наташи в салонах Екатерины Ивановны, Елизаветы Хитрово, Карамзиной, Россет и особенно Фикельмон, где собирался цвет аристократии, вызвало бурное восхищение, немедленно обеспечив модной красавице головокружительный успех, вливая все более яда в душу Натали.

На широкой арене большого света, где внешний блеск являлся высшим культом, Наташа Пушкина воссияла бриллиантовой крупной звездой – первой среди всеобщей звездной туманности титулованных модниц, с ревностью и завистью смотрящих на торжество непобедимой соперницы.

Вскоре Екатерина Ивановна повезла свою ненаглядную племянницу на бал в царский дворец, где, к изумлению избранного общества, первым кавалером ее явился сам император, с пылким увлечением протанцевавший с Натали вальс, пересыпанный высочайшими комплиментами:

– Наталья Николаевна, вы божественно изящны… Это невозможно… Я положительно влюблен…

Наташа горела сладостным ядом смущенья и от этого становилась еще притягательней.

Осчастливленная исключительным успехом и окружающей роскошью, она возвратилась домой совершенно опьяненной и, захлебываясь, рассказывает мужу о своих победах над соперницами, о своих переживаниях, обо все услышанном и виденном, что до краев наполнило ее существо.

Пушкин равнодушно слушал знакомые восторги жены, думая о проблемах житейских, которые все больше брали его в свои клещи.

Наташа вдруг остановила себя:

– Александр, тебе скучно слушать все это? Понимаю. Но что же делать, если я вся такая глупая… Да… Я знаю… Скучно…

– Что ты, душа моя, я слушаю… Радуюсь за тебя. Ты побеждаешь, царствуешь… Рассказывай…

– Ну, вот. Все смотрели, когда государь второй раз подошел ко мне…

Пушкин старался слушать, но думал о своем…

– Александр, ты снова не слушаешь? Ну, ладно. Ты прав. Я понимаю, что все мои светские увлечения глупы и смешны. Но ты тоже пойми, мне нравится и хочется быть первой, как и тебе с твоими стихами… Я все понимаю и знаю… Да, выезды на балы стоят дорого, у нас слишком много гостей бывает, и живем мы не по средствам, и что долги кругом… Но даю тебе честное слово, пока ты будешь со своими делами в Москве, я никуда выезжать не буду, разве только к тетушке. Ну, и, конечно, неудобно будет отказаться от приглашения во дворец. К тому же я уже обещала царю в воскресенье присутствовать во дворце…

– Ох, смотри, женка, дококетничаешься ты с царем, – ревниво улыбнулся муж. – Он еще сдуру влюбится в тебя, и тогда придется мне стреляться с царем…

И эти предупреждения были не напрасны. Пушкину отлично был известен «иерархический эротизм» царской России. Любой барин мог им пользоваться, сожительствуя со своими крепостными девицами, чем пользовался иногда и сам Пушкин. При этом девицы должны были это воспринимать как милость барскую. При дворе роль барина исполнял царь, а роль крепостных девиц – дамы высшего света, без всякого исключения.

Николаю Павловичу «иерархический эротизм» был по душе. Все знали о его бесчисленных милостях к дамам. В числе облагодетельствованных были известные дамы, в том числе и замужние: Урусова, Булгакова, Дубенская, княжна Щербатова, княжна Хилкова, графини Завадская и Бутурлина, княгиня Юсупова, Амалия Крюднер… Почиталось за счастье, за великую милость провести хотя бы ночь с царем. Мужья даже гордились тем, что их жены были отмечены интимной близостью его величества. Господствующая в обществе мораль все это допускала. От этой морали не была свободна и Натали. Могла ли быть какая-то другая мораль у девушки, выросшей на нравах помещичьего быта российской глубинки?.. Она, молодая провинциалка, находилась в полном восторге, что оказалась в святая святых, допущена до царского семейства.

– Не говори глупостей, – хохотала Натали. – Царь не может быть влюбленным, и с царем стреляться нельзя…

– Мне можно, – улыбался Пушкин. – Я буду стреляться с каждым, кто будет непристойно смотреть на тебя… Да… ты не смейся, я говорю вполне серьезно… Ладно, бросим весь этот вздор. Слушай, моя прелесть, завтра я уеду в Москву. Ты без меня не очень пляши, гуляй обязательно два часа: помни о своей беременности, будь осторожна. Сделай милость…

Пушкин изнывал в поисках денег. За это время он продал издание «Евгений Онегин» книгопродавцу Смирдину, но денег хватило лишь на оплату части долгов. Затеял было, ради дохода, издавать газету, но из этого, из-за коммерческой неопытности, ничего не вышло. Царское жалованье ему еще не выдавали: чиновники, несмотря на то что прошли уже месяцы, все еще спорили, кто именно должен выдавать деньги и как, и почему. Деньги прежде всего требовались безмерно для Натали, вошедшей во вкус светской жизни. Модной красавице требовались все новые туалеты, балы, выезды, приемы, салоны, драгоценности…

Утром 3 декабря 1831 года по морозной хрустящей дороге, с разрешения Бенкендорфа, он уехал в Москву. Никакого определенного дела в Москве не было, не было никакого ясного, ни неясного плана, что там надо сделать, но была смутная надежда, что авось там что-нибудь и как-нибудь клюнет.

Первым делом поехал он с Нащокиным в баню, попарился за милую душу, а потом по занесенной снегом, украшенной кудрявыми столбиками дыма Москве покатил, конечно, в аглицкий клуб. Он показывал некоторое презрение к нему и говорил, что продаст его весь за двести рублей, но это была только бравада, щегольство: на самом деле он любил его сытую, беспечную жизнь, его солидный уют и то общество, которое он в нем встречал.

В покоях клуба прилично шумела обычная, налаженная, приятная жизнь. В уютной столовой за одним из столов сидели Вяземский, А. И. Тургенев и заметно пополневший Чаадаев. Теперь он много выезжал, много проповедовал. Почти ежедневно виделся он со своей поклонницей, Е. Д. Пановой, и все объяснял ей пространно и красноречиво, чего ей, в сущности, недостает. Она знала, чего ей недостает, и про себя удивлялась, что знаменитому московскому любомудру нужно столько времени, чтобы понять такую простую вещь. Но он смотрел за горизонты…

– Вы слышали: Пушкин приехал, – подвязывая салфетку, сказал всеведущий Тургенев. – Говорят, его жена имеет пребольшой успех в Петербурге…

– Мне Жуковский писал недавно, что он слюнями исходит, когда смотрит на нее, – сказал Вяземский. – Он теперь себя представляет старой датской собакой, которая глядит, как перед ней едят что-нибудь вкусное, а со рта ее висят две длинные ленты слюней… А еще действительный статский советник и кавалер!.. Но Пушкину надо крепко намылить голову за эти барабанные стихи: «Клеветникам России» и прочие. Конечно, ему пристроиться к чему-нибудь нужно, но все же…

– Да, эти несчастные стихи настроили против него многих, – сказал Тургенев, смакуя лафит. – На днях я встретил Мельгунова – рвет и мечет! Мне, говорит, Пушкин так опротивел как человек, что потерял к нему всякое уважение и как к поэту… А всему виной златолюбие и честолюбие… А, вот и он сам!..

В дверях, с белой улыбкой, оглядывая залу, стоял Пушкин. Почти со всех столов приветствовали его, но он, улыбаясь и пожимая руки направо и налево, пробивался к своим.

– А тебя тут только что за твои стихи разделывали… – обнимая его, сказал Чаадаев. – Со всех сторон достается тебе за них на орехи… И действительно: пану Мицкевичу угодно было облить нас грязью – на здоровье, но до ответа ему тебе спускаться не следовало… На всякое чиханье не наздравствуешься…

– Не вижу в моих стихах никакого греха, – усаживаясь, сказал Пушкин. – Я русский и чувствую по-русски.

– Да и мы не французы, а однако же вот не лезем на стену, – с досадой сказал Вяземский. – Эти стихи твои – шиш, который ты кажешь Европе, но в кармане… Тебе ведь ведомо, что стихов твоих никто там читать не станет, а потому твои вопросы останутся без ответа… Да и ты сам легко мог бы на них ответить… И за что, скажите пожалуйста, Европе любить нас?.. До чертиков надоели эти наши фанфаронады: от Перми до Тавриды или как там еще… Чему тут радоваться и чем хвастать, что у нас от одной мысли до следующей пять тысяч верст?

– Да еще и вопрос, есть ли мысли у нас и на таком расстоянии? – вставил Чаадаев.

– И эти твои бранные вызовы, – не слушая и сердито глядя на только что поданного гуся, продолжал Вяземский своим хриплым голосом. – Разве ты не понимаешь, что нам с Европой воевать смерти подобно? Это тебе не поляки и не персы, и даже не турки. Зачем же тогда все эти нелепости, да еще говорены против совести и без всякой пользы?..

– Да постой, погоди… Дай сказать…

– Не дам! Да будь у нас гласность печати, вы с Жуковским никогда бы не осмелились воспевать «победы» Паскевича над поляками. Это просто курам на смех – восхищаться, что льву удалось наложить лапу на мышь…

– Ба! – ахнул Пушкин. – Да ты уж никак, твое сиятельство, за гласность печати эдак бочком ратовать начинаешь?! Ах, впрочем, это, вероятно, оттого, – раскатился он вдруг смехом, – что цензура твоего «Альфонса» ущемила…

В самом деле, Вяземский перевел роман Бенжамена Кон-стана «Альфонс», но цензура не пропустила роман за то, что он написан Б. Констаном.

– Две бутылки Клико дай… – сказал Вяземский лакею. – Надо этих питерских безобразников попотчевать… Да ты что же, разве есть не будешь? – спросил он Пушкина.

– Подай, что и им… – сказал Пушкин лакею.

Началась горячая перепалка. Тургенев, управившись с гусем, в ожидании дальнейшего смаковал бордо. Подошедший к спорщикам Нащокин, который терпеть не мог этой бесплодной трескотни слов, пожал плечами:

– Орут, черти… Да вы на гуся-то поглядите?

Все засмеялись и взялись за божественного гуся. Но Вяземский не вытерпел и с полным ртом бросил:

– Славяне!.. Объединение славян существует только в головах таких фанатиков, как Шафарик, Ганка да наш Погодин… Тех не знаю, а Погодин мужик не дурак, он и на объединении заработает…

Над бренными останками гуся снова закипела горячая схватка.

– Но послушай, любезный Пушкин, ты же Европы и не видал никогда, – взмолился, наконец, Тургенев. – Съезди ты хоть до Любека!

В то время русские, отправлявшиеся в Европу, ездили большей частью на Любек.

Все расхохотались. Это разрядило атмосферу. И взялись за бокалы.

– Уж эти мне русские патриоты! – с притворной досадой говорил Вяземский. – Ведь вот шумят, а спроси, кто похоронен у нас у Симонова, никто не знает…

– А кто? – заинтересовался Пушкин.

– Пересвет и Ослябя, любезнейший, – довольный, сказал князь. – Пруд бедной Лизы ты, конечно, помнишь, а могилы Пересвета и Осляби не знаешь.

– Слушай, брат, – сказал Чаадаев Пушкину. – Ты непременно загляни ко мне перед отъездом: мне хочется послать с тобой в Петербург одно рукописаньице.

– Хорошо.

– Не надуешь?

– Н-ну!..

Но он не был уж так твердо уверен, что не надует: старый приятель со всеми этими своими выспренностями становился ему все более и более тяжел. «Им хорошо разводить вавилоны-то, – думал он, – нет, а ты стань вот в мое положение!..» Он снова потух. И, когда обед кончился, долго ходил по клубу, из бильярдной к карточным столам, оттуда в читальню и, засунув руки глубоко в карманы широких по тогдашней моде штанов, все напевал тоскливо: «Грустно… тоска…» Но что же делать? Что делать?..

На другое утро он понесся к статскому советнику Суховееву, на Чистые Пруды: ему сказывали, что через того можно иногда добыть деньжонок. Но так как статскому советнику он не мог предложить пока что ничего, кроме поэм и стихов, которые он напишет в будущем, то тот, в восторге от посещения знаменитого поэта, все же с величайшим сожалением сообщил ему, что денег он для него достать не может. Впрочем, статский советник заметно был чем-то чрезвычайно озабочен и словно даже немножко похудел и вообще как-то запаршивел… Выйдя от него, Пушкин сразу же, у Мясницких ворот, наткнулся на Погодина. Умница и труженик, грубоватый, с простым лицом и медвежьими ухватками, Михайла Петрович схватил его за обе руки:

– Не во всем согласен, не во всем, но какая силища! Какой огонь!.. И какую огромную услугу оказали вы не только русскому, но и славянскому миру! Да что я говорю: всей Европе!.. Нет, нет, к черту сомнения: не иссякнет русское море, сольются в нем все славянские ручьи, и русский богатырь скажет опять и опять своевластное слово!.. Спасибо вам от всего русского сердца!..

Но как-то там еще со славянскими ручьями дело обернется, а пока что развеселая Москва закрутила Пушкина в своих водоворотах. Нащокин устроил в его честь вечер с цыганами и вернул ему долг в 7000 рублей. Но большего достать не удалось.

С этим он и вернулся к концу декабря в Петербург. Здесь узнал о своем избрании в члены Российской академии и о том, что ему пожалован чин титулярного советника с приведением к присяге…

Глава 9. 1832 год

Наступил новый, 1832 год. Новый год они встречали с Натали у Карамзиных вместе с Вяземским, его сестрой Полуектовой, Жуковским… Первого января чета Пушкиных посетила родителей поэта. В гости к Пушкиным и по своим делам приехали дед Натали А. Н. Гончаров и ее брат И. Н. Гончаров.

Пушкин все острее чувствовал, что капкан богатой светской жизни, в которую он ринулся, все более и более лишает его свободы. Часто ему точно воздуха не хватало. Он залез в новые долги, взяв в долг у дальнего родственника, Н. Оболенского, 10 тысяч рублей.

В письмах к Прасковье Александровне в Тригорское он писал, что самое мудрое в его положении было бы жить в Михайловском и поливать капусту. Но вместо капусты он теряет силы в поисках денег, которые нужны были ему до зарезу. И неудивительно, ведь если он нанимал квартиру, то непременно в пятнадцать комнат, у него был полон двор ненужной, пьяной, ленивой, распущенной дворни, которую он иногда должен был сам усмирять «святым кулаком по окаянной шее», как говорили холопы. Из гордости и любви к жене он не только не хотел отказать Натали в чем бы то ни было, но, наоборот, старался угадать и предупредить ее желания. А она о капусте и слышать не хотела, и, когда он раз завел разговор на эту тему с приятелями, она расплакалась: «Да ты совсем с ума сошел!..» И долго дулись один на другого: он на нее за то, что она не пускает его к капусте, – он не высидел бы там и недели, конечно, – а она на него за то, что он мелет всякий вздор о какой-то там капусте, а не старается жить, как все… Нет, не получилось ему написать на чистом листе молодой жены свою историю. Наоборот, молодая жена, будучи уверенной в его безграничном чувстве к ней, начала сама творить историю его жизни. Сработал еще один капкан, который душил его до последних дней жизни…

Царское жалованье пошло ему, но что были эти несчастные пять тысяч среди петербургского роскошества! Через Бенкендорфа он пытался продать казне за 25 000 рублей статую Екатерины Великой, привезенную из Полотняного завода в Петербург, в чем ему было отказано. И другой червь точил его душу все более и более: чем больший успех имела Натали в свете, тем больше он боялся за нее и ревновал ее. Но в то же время он делал все, чтобы успех этот был еще головокружительнее. Он поступал как человек, который, боясь, что его дом сгорит, обкладывал бы его со всех сторон соломой. И чувство бессмыслицы этой жизни вдали от своей скопской капусты не мешало ему нисколько становиться перед другими в молодецкую позу и показывать, что эта его дутая жизнь и есть как раз та, которая ему нравится…

Натали, с большим уже животом и похудевшая, стояла тем временем в его рабочей комнате и широко раскрытыми глазами читала бумажку, которую она нашла на его столе. На ней начисто переписанное его рукой стояло его новое стихотворение:

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змеей,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий.

О, как милее ты, смиренница моя,

О, как мучительней тобою счастлив я,

Когда, склонясь на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна, без упоенья,

Стыдливо холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему.

И разгораешься потом все боле, боле,

И – делишь, наконец, мой пламень поневоле…

Вся красная, испытывая такое ощущение, как будто ее выставили голую на базаре, она прочла стихи и раз, и два, и три… Нет, невозможно! Он раздевает ее перед всеми, он сравнивает ее с какими-то «вакханками», он говорит на всю Россию то, чего другие не говорят и самому близкому другу… И, вся в смятении, она готова была сквозь землю провалиться: от стыда, ревности и позора… «В нем совсем нет стыда», – подумала она. И это было жутко. Но еще более жутко было то, что она чувствовала, как это его бесстыдство иногда захватывает и ее, притягивает, соблазняет…

Под окнами загремела его карета. С бьющимся сердцем, вся красная, она, ничего не видя, заторопилась в спальню и затаилась там: только бы не видеть его в эту минуту!..

Подошли роды. И в то время как Натали корчилась в муках и кричала страшным криком, похожим больше на рев зверя, Пушкин в своем кабинете, потрясенный, то поднимал в небо бешено сжатые кулаки, то плакал. И эти страшные, омытые слезами моменты были точно светлым прорывом в какую-то новую, настоящую, углубленную жизнь, ничего общего не имеющую с той подкрашенной и насквозь лживой жизнью, которою они оба до того жили… И, когда все кончилось и обессиленная Натали встретила его с белых подушек прелестной, трогательной, просветленной улыбкой, он, целуя трясущимися губами ее горячие, влажные руки, все бессмысленно повторял:

– А, нет!.. Это решительно невозможно… Если это будет еще раз так, я просто убегу…

А она, с этой новой своей улыбкой, только сжимала тихонько его трепещущие руки, на глазах у обоих появились слезы, и в душах их точно лампадочки теплились… А рядом шла тихая суета с каким-то скрипящим белым тючком. То была их дочь… Крестили ее 6 июня и назвали Марией…

Но не прошло и нескольких недель, как обоих снова закрутили петербургские водовороты, и Пушкин сам рассказывал всем со смехом, как во время родов он плакал. Двери в новую жизнь тихонько закрылись, снова и снова дни и ночи их были полны грохота музыки в ярко освещенных залах, беснованиями ревности, неусыпными заботами, как бы достать денег – еще, еще, еще, еще!.. Не только опасности такой жизни, но и ее невыносимую тяготу он сознавал ясно, но, точно заколдованный, никак не мог сорвать с души своей ее проклятых цепей. Бешеная ревность охватывала его, и когда ему казалось, что она слишком уж кокетничает во время танцев со своим кавалером, под каким-нибудь предлогом вызывал ее к себе из кадрили или лансье и требовал, чтобы она немедленно ехала с ним домой. И она подчинялась. Все знали это и хихикали…

Натали после родов расцвела еще ослепительнее. Она блистала на балах и сгорала от чувства унижения и зависти перед другими, более крупными и блестящими светилами. Когда при разъезде швейцар с подъезда кричал в темноту: «Карету сочинителя Пушкина!», Натали буквально судороги сводили. Сочинителя Пушкина!.. И тут же, вслед: «Карету светлейшего князя Витгенштейна!..» Но зато, когда сам Николай I приглашал Натали на какой-нибудь танец, – он был весьма благосклонен к прекрасной москвичке – какая гордость, какое счастье, сколько разговоров во всей родне!..

Натали одевалась на вечер к Карамзиным, а он, поджидая ее, уже одетый, присел к своему заваленному бумагами рабочему столу. Он усердно работал в открытых ему царем архивах, собирая материалы по истории Петра I. И личность царя-реформатора, и вся эпоха чрезвычайно захватывали его своей яркостью, но с первых же шагов он понял, что сказать всей правды ни об эпохе, ни о личности царя ему не дадут, что он должен будет ограничиться официальной ложью, и это мутило его. Он на особых записочках – они лежали под тяжелым пресс-папье отдельной стопкой – записывал для себя то, что, он знал, ввести в общую картину ему будет невозможно…

Забыв не только о жене, но и о прелестной Долли Фикельмон, которая, сдавшись на его моления, назначила ему, наконец, в эту ночь свидание в своем дворце, он погрузился в ту жизнь, которая кипела среди этих гиблых петербургских болот сто лет тому назад, когда тут творил и буйствовал царь-зверь, царь-великан, царь-чудо.

Какие картины!.. Какая силища!.. Какой блеск красок!.. Основание Петербурга, бунт стрельцов, Полтава, прутский поход, действа всешутейшего собора, визит в Версаль, плотницкая работа на верфях Голландии, ужасная, грязная смерть… – если тут не показать свои силы, так где же еще?! Но – Николай Павлович и тут становился на дороге и умерщвлял в зародыше еще не начатый труд! Только что на сцене появилось грибоедовское «Горе от ума», изуродованное настолько, что публика, знавшая комедию по бесчисленным рукописям, острила, что после цензора в ней осталось много горя, но никакого ума…

Пушкин уронил голову на руки и так сидел над своими рукописями.

– Ты готов? А я тебя ждала у себя…

Он оглянулся: вся в розовом газе, с обнаженной грудью и руками, она стояла перед ним, как какое-то нежное, прекраснейшее сновидение. Охваченный восторгом, он, широко раскрыв руки, бросился было к ней.

– Что ты?! – испуганно отстранилась она. – Вот сумасшедший!.. Ты все изомнешь… Едем, едем…

И карета, светя фонарями и покачиваясь, покатилась. Под колесами остро визжал снег: было очень морозно…

Рослая, величественная и до сих пор красивая Е. А. Карамзина, вдова знаменитого историка, приветливо встретила Пушкиных. В ярко освещенных парадных комнатах уже гудел нарядный рой гостей. Со стены, высокомерно прищурившись, смотрело на всех умное лицо покойного Карамзина. Пушкин обратился к дамам, сияющим ему навстречу улыбками… Душой прошла полоса тоски: вот тратит свою жизнь на все эти пустяки, а в нем – это он чувствовал несомненно – столько возможностей!.. Что из того, что царь душит в зародыше его труд? Ведь не вечно же он будет на цепи… Может быть, придет день, он выедет за границу и там напечатает все. Но, любезно улыбаясь, он расшаркивался направо и налево, перед мужчинами сыпал каламбурами, перед дамами любезностями и, когда видел, как шепот восхищения и зависти встречал и провожал его Натали, не мог не чувствовать в себе прилива нелепой, но приятной гордости…

Недавно вернувшийся из заграницы Соболевский встретил Пушкина улыбкой.

– А я все хотел сказать тебе, как много ты, как поэт, теряешь, сидя постоянно в этой петербургской клетке, – сказал он. – Ты непременно должен завоевать доверие наверху и проехаться по Европе. Ты не поверишь, как это освежает и расширяет… Во Франкфурте я с Николаем Тургеневым встретился, – вдруг чему-то рассмеялся он. – И затащил он меня Шопенгауэра смотреть: ты знаешь, Николаю до всего дело. Ну, застали мы нашего немца в его библиотеке…

– Погоди, милый мой, – перебил его Пушкин. – О твоем немце ты расскажешь мне как-нибудь потом, за бутылкой доброго вина, а сейчас я должен незаметно скрыться.

– Куда это ты стремишься? – удивился Соболевский, заметив несколько смущенную улыбку друга. – Женщина?!

– Да молчи же ты, животное, право же!.. Я расскажу тебе все потом… Это тебе не немец из Франкфурта…

Долли так околдовала Пушкина, что он застрял у нее до рассвета, и, когда графиня выпроваживала его, они наткнулись на дворецкого итальянца. Долли чуть не упала в обморок, но Пушкин дело поправил: он сейчас же привез итальянцу тысячу рублей золотом… А Долли долго потом не могла без содрогания и смеха вспомнить это приключение…

Судорожные попытки хоть как-то укрепить благосостояние семьи ни к чему не приводили, да и не могли привести. Никаких литературных заработков не может доставать даже на оплату квартиры в пятнадцать комнат, набитую челядинцами-дармоедами, на подарки по тысяче рублей, чтобы челядь молчала, да на шампанское с приятелями…

Со стороны родственников Натали все оказалось так, как Пушкин и ожидал. «Дедушка свинья, – пишет он в одном письме, – он выдает свою третью наложницу замуж и не может заплатить мне моих 11 000 и ничего своей внучке не дает…» В сентябре дедушка умер…

Пушкин пишет прошение отпустить его на 20 дней для участия в похоронах умершего Афанасия Николаевича Гончарова, и уезжает в Москву. Здесь он постоянно встречается с Нащокиным, который занимается долгами Пушкина. На этот раз Нащокин помог поэту, запутавшемуся в долгах, слегка распутаться, дружески упрекая его за непрактичность и безалаберность.

– Эх, голова кудрявая. Поэзия и коммерция, сам знаешь, две разные бабы. Одна – Наташа, другая – ее мамаша. Какой ты министр финансов, когда наживаешь тысячу, а проживаешь десять. В десять раз выше своей колокольни живешь. Перезалоги да ломбарды – худая, брат, коммерция…

Вместе с товарищем министра просвещения посещает Московский университет, который ликующе приветствовал появление в своих стенах любимого избранника русской поэзии. Бурным, восторженным потоком университетская молодежь гудит славу родному, необъятному, как вся Россия, поэту.

Конечно, он переписывается с женой, которую продолжает ревновать: «Нехорошо только, что ты пускаешься в разные кокетства: принимать Пушкина тебе не следовало, во-первых, потому что при мне он у нас ни разу не был, а во-вторых, хоть я в тебе и уверен, но не должно свету подавать повод к сплетням…»

В Москве за ним учинен секретный полицейский надзор, о чем свидетельствует донесение полицеймейстера 1-й части полицеймейстеру Москвы: «Чиновник 10-го класса Александр Сергеев Пушкин из С.-Петербурга прибыл ныне сюда в Москву и остановился в доме Обера в гостинице “Англия”, за коим и учрежден надзор».

Наконец, 10 октября, согретый встречей с молодежью, стосковавшийся по жене и ребенку, оставив неоконченные дела на попечение Павла Воиновича Нащокина, поэт выезжает из Москвы в Петербург.

Вернувшись в Петербург, он садится за роман «Дубровский» из времен Пугачева. Работая в архивах над материалами истории Петра и над романом «Дубровский», у Пушкина зарождается идея написать историю пугачевского бунта. Эта тема влекла его и потому еще, что требовала длительной поездки в степи, по следам Пугачева, – так хорошо отдохнуть от всего! Сжималось сердце при мысли оставить в этом водовороте молодую красавицу жену, но надо хватить хоть глоток свежего воздуха… И надо денег, денег, денег!.. Снова смена квартиры, снова новые расходы…

Композитор Алябьев написал романсы на стихи Пушкина «Сижу за решеткой в темнице сырой» и «Увы! Зачем она блистает», а Яковлев сочинил музыку на стихи «Зимний вечер». В Большом театре идут спектакли по его произведениям – «Кавказский пленник» и «Цыганы», но доход от них мизерный…

Глава 10. 1833 год

И снова зима, и снова новый, теперь уже 1833 год.

Пушкин продолжает работать над романом «Дубровский», участвует в заседаниях Российской академии. В Петербург приезжают его тригорские соседки – П. А. Осипова и ее дочь Анна. Пушкин наносит им визит и приглашает к себе в гости.

Как и прежде, многие вечера занимают балы и выезды. На балу у графини Фикельмон Пушкин встречается с царем, с которым обменивается информацией о работе над историей Петра и о привлечении к этой работе Погодина. Натали по-прежнему блещет. На балу у министра двора князя Волконского она в костюме Жрицы солнца была объявлена императором царицей бала.

Поэт начинает усиленно работать над материалами о восстании Пугачева. Он из архива получил более 2000 страниц пугачевских материалов, которые день за днем восстанавливали ход бунта. А всего весной 1833 года Пушкин прочел более 5000 тысяч архивных листов, исписанных с обеих сторон.

Острота проблемы денег не снижается, поэтому снова долг. Пушкин берет взаймы 6500 рублей у ростовщика Юрьева и выдает ему долговой вексель. К тому же заболела дочь Маша, любимица поэта, внешне заметно похожая на него и смуглым цветом кожи, и схожестью лица.

Родители Пушкина возвращаются из Москвы и поселяются рядом с ним, и теперь бывают в его доме почти каждый день. Их радует и умиляет внучка, которую они не видели 11 месяцев. Сергей Львович пишет дочери: «Хотел бы я, дорогая Олинька, чтобы ты ее увидела. Ты почувствуешь соблазн нарисовать ее портрет, ибо ничто, как она, не напоминает ангелов, писанных Рафаэлем!» Бабушка, в свою очередь, тоже дочери сообщает: «Маленькая очень мила, никого она так не любит, как своего деда, он от этого, разумеется, в восторге, я не ревную, ибо она и меня любит, когда его не видит».

Отсутствие денег вынуждает Пушкина писать письмо брату Натали, Дмитрию Николаевичу Гончарову, который вступил во владение имением после смерти деда, возвращаясь к вопросу о приданом, напомнив, что ни одно из обещаний родственников жены не выполнено.

Пушкины переезжают на дачу у Черной речки. Они взяли дачу Миллера. Как всегда красивую, с большим садом и дом в пятнадцать комнат. Поэт, любивший ходить пешком, каждый день, аккуратно посещая архивы, шагал с палкой по далекой дороге туда и обратно. И, утомившись от ходьбы и работы, с наслаждением купался в Неве, возвращая бодрость.

В начале июля у Пушкиных рождается второй ребенок, сын, которого назвали Александром. Пушкин об этом радостно сообщает родителям, которые уехали в Михайловское, и теще, которая по этому случаю прислала 1000 рублей.

В двадцатых числах июля поэт обращается к Бенкендорфу с просьбой об отпуске на 2–3 месяца для поездки в свое нижегородское имение, а также в Казань и Оренбург, и позволить ему ознакомиться с архивами этих двух губерний. Император разрешает отпуск на четыре месяца.

В середине августа, переправив семью с дачи в город и оставив ее на попечение тетушки Е. И. Загряжской, он отправился в свое длительное путешествие.

Раскатисто завертелись колеса коляски, в унылой тоске запели колокольчики.

По пути он решил заехать в Павловское, имение Вульфов, где пробыл целый день. Из Павловска он пишет жене: «…Ты не угадаешь, мой ангел, откуда я тебе пишу, из Павловска… Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете – а душу твою люблю и еще более твоего лица…»

После Павловска Пушкин заезжает к теще, – Натали весьма одобрила эту мысль – которая жила теперь в Яропольце, но уже готовилась к переезду на зимние квартиры, в Москву. Отношения с ней остались прежние: до зубов вооруженный мир, состоящий из взаимных подозрений и обвинений… Но зреющий Пушкин терял понемножку вкус к сражениям, искал мира вокруг себя и нарочно подогнал свою поездку так, чтобы быть в Яропольце ко дню именин, как тещи, так и жены. Это тронуло старуху.

– Ах, наконец!! – ласково встретила она его у подъезда своего огромного, разрушающегося дворца, построенного еще ее дедом, гетманом Украины Дорошенко. – Ты сделал мне очень большое удовольствие, мой друг!.. Коко, Азинька, все, скорее!..

С первого взгляда Пушкин заметил, как она еще больше растолстела и опустилась. Ходила она с палкой, задыхаясь… И скоро вся семья собралась вокруг редкого гостя. Его кормили, поили, засыпали со всех сторон вопросами о Натали, о знакомых, о дворе и только поздно отпустили спать. В отведенной ему комнате пахло тлением, обои со стен висели лохмотьями, и повсюду слышался мышиный шорох и писк.

С утра попы заблаговестили к обедне. Все семейные были принаряжены. Огромный умирающий дом сразу наполнился чудесным запахом пирогов и всякой другой именинной снеди. В раскрытые окна виднелся залитый осенним солнцем парк с разрушенными беседками и статуями…

К раннему обеду в старую усадьбу наехали соседи, и дом наполнился движением и суетой. Пушкин вежливо уклонялся от гостей и в сопровождении Азиньки, свояченицы своей, – она уступала блестящей Натали в красоте, но была умнее и глубже ее, – осматривал старую усадьбу.

– А это вот библиотека, – сказала Азя, отворяя дверь в огромный, тоже пахнущий тлением покой. – Книг, как видишь, много, а толку мало: все разрозненно, запущено и невозможно найти ничего в этих завалах.

Стекла в книжных шкафах были выбиты, и было в них много пыли, седой паутины и мышиного помета. Но издания были все дорогие, в кожаных переплетах и с фамильным гербом. В углу, у крайнего окна, стояло зачем-то ржавое ведро и старая детская колясочка… Пушкин сразу напал на несколько редких французских изданий.

– Надо будет как-нибудь к Наталье Ивановне подъехать: может быть, она подарит их мне.

– И подъезжать нечего… Бери… – сказала Азя. – Все равно даром пропадают…

– Ну, нет, во всем нужен порядок, – засмеялся он. – Но… почему у тебя такое похоронное настроение, милая сестрица? Что ты нос повесила?..

Она опустила свою красивую голову. Прежде всего болела в ней растоптанная любовь к этому человеку, который предпочел ей блестящую, но пустую бабочку, Натали. Этого она не говорила и ни за какие сокровища не сказала бы никому. И была тягостна молодой душе вся эта умирающая на корню жизнь: так хотелось радости, воли, счастья!..

– А чему веселиться? – тихо отвечала она, и вдруг губы ее задрожали и в красивых глазах налились слезы. – Кому веселье, а кому и…

Она отвернулась к запыленному и засыпанному мертвыми мухами окну. Он всегда чутко угадывал женщин, которых влекло к нему, и смутился…

– Но в чем дело, моя маленькая сестренка? – взял он ее за руку. – Ты можешь и должна сказать мне все: я уже не чужой тебе…

– Но… но ты должен сам знать все, – не поднимая побледневшего лица, отвечала она. – Конечно, Натали все тебе рассказывала.

– Пьет? – пришел он к ней на помощь.

– Каждый день, – тихо уронила она. – Придумывает себе всякие болезни и сама себя лечит крепкими настойками, и поэтому действительно болеет… Посмотри, едва ходит… И к вечеру делается… совсем невозможна… А потом всю ночь казнится перед образами…

Не замечая ничего, они вышли в аллеи осеннего парка, напоенного солнцем и крепким осенним ароматом, и она потушенными словами, полунамеками, затрудняясь, краснея, рассказывала ему страшную повесть умирающей усадьбы.

– И хотя я и девушка, но… я старше твоей жены, – говорила она, потупившись. – И мы выросли в деревне, где все эти… тайны открыты… Да и зачем буду я… кривляться? Если бы дело ограничивалось только пьянством, можно бы еще как-нибудь вытерпеть, но эти ее лакеи… Ужас! – закрыла она лицо руками. – Ужас, ужас, ужас!.. И фавориты держат себя с нестерпимой наглостью и… ничего сделать с ними нельзя… Вся округа это знает, и мы должны вечно притворяться, что ничего подобного у нас нет… что мы, как все… что… – Она подавилась слезами и долго молчала, а потом тихо, со страстью, воскликнула: – Ты не поверишь, как завидую я Натали!..

Она залилась ярким румянцем… Эта красивая девушка со страстной складкой рта волновала его своей близостью… Вокруг стояла та прозрачная осенняя тишина, в которой все звуки так четки и ярки…

– Не хорошо, что рассказываешь ты мне, Азинька, – после долгого молчания сказал он задумчиво. – Действительно, оставаться вам с Катей здесь немыслимо… Но потерпи, пока я съезжу в степь. Пугач должен выручить меня…

Равнодушно, погруженные в себя, они постояли над могилой Дорошенки – цветные окна в мавзолее гетмана почти все были выбиты, вокруг густо поросла крапива и совсем слиняла когда-то золотая славянская вязь над входом: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас…» Пушкин представил себе этого труждающегося и обремененного плута гетмана и усмехнулся…

– А где же отец? – спросил он.

– Вот в этом флигеле, – так же тихо отвечала Азя. – Если хочешь, взгляни, но… он никого не узнает и говорит бог знает что…

Они завернули к покосившемуся флигелю с обвалившейся штукатуркой, но войти не успели: на пороге вдруг встала высокая, оборванная фигура с седой, клокатой головой, огромными, безумными глазами и раскрытым ртом, из которого висел толстый язык. «И это отец моей Наташи!» – подумал Пушкин и содрогнулся, и опять точно сквозь прорыв какой увидел настоящую жизнь… А тот, заметив гостей, запахнул на обнаженной, волосатой груди свой рваный и грязный халат и точно откуда-то издалека – это было видно по глазам – с усилием возвратился. Из-за него несло тяжкой вонью никогда не проветриваемого помещения…

– Что надобно? – невнятно и хрипло пролаял он. – Чего зря шляетесь тут? Сказано, нельзя, и нельзя… Они, – презрительно кивнул он Пушкину на дочь, – все не верят, что я Бог Саваоф… Главное, удивительно им, что я мир создал… А мне это все равно, что плюнуть – вот! – и он ловко сплюнул в сторону. – Только всех и делов… Может, и ты, свинья, не веришь?..

И, путаясь языком и глядя злыми глазами в лицо смутившегося Пушкина, Николай Афанасьевич понес какую-то несуразицу о союзе с Англией, но вдруг подозрительно осмотрелся, юркнул в дверь и заперся.

– Но отчего вы его так держите, Азинька? – с невольным упреком сказал Пушкин.

– Ничего с ним сделать нельзя, – отвечала она хмуро. – Все рвет на себе, все пачкает… В комнаты к нему просто войти невозможно. Да, – вздохнула она. – Так вот, неизвестно зачем все и мучимся.

По огромному, неопрятному двору шаталась немытая, запущенная дворня, громко зевала, чесала поясницы… Тут же, скучая, слонялись собаки, худые, взъерошенные, неприветливо и точно с отвращением смотревшие на все и на всех. А на черном крыльце стоял разъевшийся мужик в малиновой рубахе и плисовых штанах и, щелкая подсолнышки, нагло смотрел на Азю и Пушкина заплывшими глазками. Пушкин сразу понял, что это один из фаворитов, и у него сразу бешено зачесались руки. Но он сдержал себя и, стиснув зубы, прошел со свояченицей мимо.

Скоро созвали всех к обеду. И обед был так же нелеп, как и все тут. Всего было втрое больше, чем следовало, но все было какое-то случайное, и одно подгорело, другое недопеклось, а в соусе были мухи… Нудны и нелепы были и разговоры. И хотя все делали вид, что им чрезвычайно весело и забавно, но именно это подчеркнутое веселье и говорило больше всего, что что-то тут очень неблагополучно. Было удушливо, как бывает перед грозой. Более всех страдала несчастная именинница, заплывшие глаза которой часто наливались невыносимой мукой…

После обеда Пушкин, получив разрешение Натальи Ивановны, – она была вся разбита, – снова пошел с Азинькой в библиотеку, чтобы отобрать себе несколько интересных изданий…

Гости стали разъезжаться под разными предлогами очень рано, утомленные притворством, как самой тяжелой работой. У некоторых началась уже резь в желудке. Катя лежала с мигренью, а Наталья Ивановна совершенно изнемогла и дремала на усеянной желтыми листьями клена террасе. Потом потащилась, чтобы не быть одной, в библиотеку и рухнула в старое кресло с прорванной обивкой. В огромные, запыленные окна светил осенний вечер, ясный и кроткий.

– Ну, что ты тут в пыли-то возишься? – через силу сказала она зятю. – Ежели тебе старый хлам этот нужен, только скажи: запакуем все в ящики и пришлем. Только вы с Ташей непоседы ведь, то и дело квартиры меняете – куда вы все это добро за собой таскать будете?

– А вот погодите, разбогатею, куплю себе на Каменноостровском особняк, и тогда вы уж мне все это пришлете… А пока я вот десятка два-три томиков отберу.

– Ну, так что, – сказала устало Наталья Ивановна. – Вот Азинька все и запакует… А я от себя варенья всякого пошлю Таше, яблоков, антоновки моченой, брусники, наливок… Все свое, не купленное… А она у тебя хозяйка плохая, ничего не умеет, ничем не интересуется… Так, говоришь, с самим государем танцевала? Ну и что же он, как? Что говорил?

И надоедливо было Пушкину все это наивное деревенское любопытство, и в то же время не мог он не погордиться своими светскими успехами перед тещей: было время, и она ведь блистала в петербургских салонах звездой первой величины… Рассказывая, он невольно взглянул на Азиньку, которая молча сидела поодаль, и смутился: его рассказы о Натали были явно неприятны ей… Скоро она поднялась и под каким-то предлогом вышла из библиотеки…

Поздно вечером ему был подан экипаж. Вся семья, черная в ярко-серебряном свете луны, стояла, болтая и смеясь, вокруг его коляски.

– Не останавливайся ты у твоего сумасшедшего Нащокина, – говорила Наталья Ивановна на прощанье. – Ты уж отец семейства… И в гостиницах незачем деньгами сорить. А поезжай прямо в наш никитский дом и устраивайся в антресолях. Там тебе будет покойно и хорошо… И остерегайся, не говори лишнего: что-то тревожно стало в Москве… Дунька, Машка, куды вы корзинки с провизией положили? А, ну ладно… Туте тебе цыплят жареных положили и всего… Закусишь…

Улыбаясь, он со всеми ласково простился – рука Азиньки была холодна как лед – и только было сел в коляску, как от белого, облезлого флигеля отделилась черная, страшная фигура Николая Афанасьевича, который, запахивая халат, неверными шагами направился к коляске. Суеверный Пушкин содрогнулся.

– Пошел! – крикнул он кучеру. – Прощайте… Или лучше: до свидания!

– Счастливого пути! Напиши с дороги непременно…

Сумасшедший посторонился от лошадей и, нескладно махая руками, кричал Пушкину что-то несуразное. Но понять ничего было нельзя: со всех концов двора к экипажу бросились с ожесточенным лаем собаки, и, прыгая вокруг, все старались схватить лошадей за морды…

Перед Москвой Пушкин остановился на несколько часов в Захарово, близкое его сердцу детскими воспоминаниями. Здесь он встретился с дочерью няни, Марьей. Позже она вспоминала:

– Летом… хлеб уже убрали, так это под осень, надо быть, он приезжал-то. Я это сижу, смотрю: тройка! И эдак… а он уже в избу-то ко мне и бежит… Пока он пошел по саду, я ему яишенку-то и сварила: он пришел, покушал… «Все наше решилось, говорит, Марья, поломали, все заросло!.. Прощай, говорит, Марья!»

В полдень 25 августа Пушкин приезжает в Москву и селится в доме Гончаровых на Большой Никитской, и сразу встречается с Нащокиным и Соболевским. Вместе с друзьями он отмечает день рождения Натали. «Вечер у Нащокина, да какой вечер! – пишет он жене. – Шампанское, лафит, зажжённый пунш с ананасами – и все за твое здоровье, красота моя».

В Москве в самом деле было тревожно. То и дело вспыхивали пожары. Полиция хватала подозрительных лиц, пытала их, высылала в Сибирь, но Москва продолжала гореть каждую ночь. Обыватели на ночь с постелями выбирались на улицы и так спали целыми таборами под открытым небом. Государь император чрезвычайно сердился на бессилие полиции, а москвичи, по обыкновению, на ушко шептали, что она с мошенниками в деле… Наконец, Николай вышел из терпения и повелел в три дня с поджогами кончить. Его знали уже хорошо и потому, схватив снова несколько «поджигателей», заклеймили их каленым железом, сослали в Сибирь и – пожары стали затихать… Но было тревожно все же…

Друзья провожают его 29 августа в Нижний Новгород с шампанским, жженкой и молитвами.

В самом начале сентября Пушкин в Нижнем. Он остановился в номерах купца Деулина, после чего побывал в бане и отдал визит нижегородскому губернатору М. П. Бутурлину, знакомится с городом. Нечаянно наткнулся на старого приятеля своего, Григорова, теперь, как оказалось, богатого нижегородского помещика, приехавшего в Нижний по каким-то делам, о которых он, однако, говорить избегал. Григоров был разодет по самой последней моде, причесан, надушен…

– Александр Сергеевич!.. Дорогой мой… Какое счастье!.. Бутылочку Клико?..

И, как ни сопротивлялся торопившийся Пушкин, – осень с ее ненастьем была на носу – он должен был пировать с ним на ярмарке, в лучшем трактире. Григоров не умолкал.

– Все строюсь, батюшка, Александр Сергеевич, – солидным тоном озабоченного деревенского хозяина говорил он. – Надо устраивать гнездо поудобнее: труд наш становится тяжеленек… Да и семья, может быть… Вы непременно должны заехать к нам.

– Непременно, непременно, – говорил Пушкин. – Но сперва надо кончить дело.

– Прекрасно. Тогда на обратном пути…

На следующий день Пушкин выезжает в Казань.

По пути он слушает рассказы о пугачевщине, записывает их. И скоро встало за Волгой прекрасное, розовое марево из восточной сказки – Казань со своим Кремлем и красивой башней Сумбекки. К вечеру 5 сентября он в Казани.

Не успел он въехать в город – пыльный и вонючий, был он вблизи на марево совсем не похож, – как сразу напоролся на одного своего старого приятеля Дурова, брата той Дуровой, которая, переодевшись мужчиной, дралась с французами. Пушкин встречался с ним на Кавказе, где Дуров был офицером. Теперь он служил городничим в Елабуге.

– Ба!.. Ну что, достали, наконец, ваши сто тысяч? – приветствовал он Пушкина.

У Дурова был пунктик: непременно достать сто тысяч. Ни о чем другом он и думать не мог. На Кавказе он часто будил Пушкина ночью:

– Александр Сергеевич, да неужто же нет никакого способа достать эти деньги?..

Положение Дурова, елабужского городничего, ничем в этом смысле не отличалось от положения знаменитого поэта Пушкина. Посмеявшись с чудаком и пожелав ему исполнения его пламенного желания, он начал свое дело: поскакал к Троицкой мельнице, по сибирскому тракту, где в свое время стоял станом Пугач, осмотрел Кремль, Арское поле, расспросил о Пугаче нескольких старожилов…

С жадным интересом отмечал он рассказы о деятельности в Поволжье знаменитого поэта Державина. Во время пугачевского бунта, в расстрелах деревень из пушек, в наказаниях разных и допросах под пыткой в застенках Державин проявил большое усердие. Он просил за свои труды чин полковника, но царица пожаловала его всего лишь чином коллежского советника и несколькими сотнями крестьянских душ. Но все же его действий она не одобрила и велела убрать его из армии.

Устав за день беготни и разговоров, вечером Пушкин зашел к профессору местного университета, Карлу Федоровичу Фуксу, тому самому, который при Магницком – как рассказывал об этом в Михайловском Пущин, Жанно – учил своих студентов искать в теле человека премудрость божественную.

Старик профессор, обстоятельнейший немец, много рассказывал своему знаменитому гостю о положении в провинции того просвещения, благодаря распространению которого судьба русского мужика улучшается со дня на день.

Только за полночь Пушкин покинул любезных хозяев, и, уезжая наутро, с почтовой станции он отправил жене профессора любезнейшую записочку:

«Милостивая Государыня, Александра Андреевна! С сердечной благодарностью посылаю Вам мой адрес и надеюсь, что обещание Ваше приехать в Петербург не есть одно любезное приветствие. Примите, Милостивая Государыня, изъявление моей глубокой признательности за ласковый прием путешественнику, которому долго памятно будет минутное пребывание его в Казани».

А Натали свой казанский день он описал так:

«…В Казани я таскался по окрестностям, по полям, по кабакам и попал на вечер к одной сорокалетней несносной бабе с вощеными зубами и с ногтями в грязи. Она развернула тетрадь и прочла мне стихов с двести, как ни в чем не бывало. Баратынский написал ей стихи и с удивительным бесстыдством расхвалил ее красоту и гений. Я так и ждал, что принужден буду ей написать в альбом, но бог помиловал; однако она взяла мой адрес и стращает меня приездом в Петербург, с чем тебя и поздравляю. Муж ее, умный и ученый немец, в нее влюблен и в изумлении от ее гения… Сегодня еду в Симбирск, отобедаю у губернатора, а к вечеру отправлюсь в Оренбург – последняя цель моего путешествия…»

В Симбирск Пушкин приехал засветло. Остановился он в гостинице, а вечером наносит визит губернатору Загряжскому, дальнему родственнику Гончаровых.

На следующий день он отправился в Языково, имение поэта Н. М. Языкова. Приехав туда, он застает там старшего брата поэта Петра Михайловича, который сообщил Пушкину подробности встречи главнокомандующего графа П. И. Панина с плененным Пугачевым, привезенным в Симбирск скованным по рукам и ногам в деревянной клетке. Здесь же он получил в дар одну из ценнейших рукописных книг своей коллекции – список неопубликованной хроники академика П. И. Рычкова «Описание шестимесячной осады Оренбурга».

Вернувшись в Симбирск, Пушкин встречается с появившимся в городе Н. М. Языковым и обедает в его доме, в котором участвовало несколько симбирских чиновников. Пушкин в этот день был особенно весел.

Пробыв в Симбирске несколько дней, Пушкин прощается с губернатором, который дарит ему карту Екатеринославской губернии 1821 года, и отправляется в Оренбург…

И опять бездонная, вся золотая осенняя Русь, и светлая ширь Волги, и огоньки бурлаков. Но вечером, под звездами, не было по сереньким деревням обычных хороводов: все Поволжье было захвачено неурожаем, и надвигался голод… Начались уже те места, где буйствовала разиновская вольница и где народное недовольство московскими воеводами было утоплено в крови.

Зайцы раздражали его чрезвычайно: то и дело перебегали они ему дорогу, суля беду. Действительно, вскоре один русак чрезвычайно подкузьмил его: не успел он юркнуть в придорожные кусты, как пристяжная лошадь сильно повредила ногу, и нужно было заехать передохнуть в усадьбу, которая на взгорье нежилась на осеннем солнышке…

Его приняли приветливо, как принимают только в русской глуши, где «столичная штучка» – явление редкое. И пока разбегавшаяся, взволнованная прислуга собирала с дорожки закусить, пожилая хозяйка, окруженная своими некрасивыми, в прыщах, робеющими дочерями, повела гостя по усадьбе.

О Пушкине они ничего и не слышали, потели и краснели перед гостем и на все его вопросы невпопад отвечали то «да-с», то «нет-с» и конфузились…

Кое-как закусив, он с радостью покинул этот приют невинной сельской мечтательности…

В другой раз вдруг разыгравшаяся, редкая в это время года гроза загнала его к отставному полковнику Преображенского полка, который носил вериги в тридцать фунтов, сек себя кнутом и проповедовал у себя по деревням слово Божие. Он сек своих и чужих детей за грехи их и изнурял их голодом. Нещадно порол он плетьми и тех мужиков, которые недостаточно живо воспринимали слово Божие… Пушкин сбежал от него, когда дождь не совсем еще прекратился и над размокшими полями ворчал еще в отдалении гром… И думал: отчего это в России такая масса всяких уродов?..

Он подъезжал уже к Волге, чтобы перебраться на ту сторону, в бескрайние степи, в которых совсем еще недавно царствовал Пугач. Были нарядные осенние сумерки. Закат догорал в пестроте и пышности необычайной, и из недалекого села плыл опустевшими полями вечерний звон. И были эти торжественные, сосредоточенные звуки точно молитвенным пением всей этой затихшей к ночи земли…

Вдруг сзади послышались исступленные крики и топот коней. Пушкин живо обернулся. Прямо на него летел, вывалив язык и поджав колено, матерый, лобастый волк, за ним махали горбатые борзые, а за борзыми с нагайками в руках неслись исступленные охотники. Не успел Пушкин и ахнуть, как под крики ямщика и лакея волк под самыми мордами лошадей мягко перемахнул через дорогу. Борзые пронеслись за ним, а перепуганные лошади сбились в сторону и чуть не опрокинули экипажа. Пушкин едва успел выскочить из накренившейся набок коляски, как мимо него пронеслись бурей всадники. Собаки уже мотали лобана на последних угонках. Еще несколько минут, и они облепили его со всех сторон, и старый псарь прямо на скаку, с кинжалом в руке, свалился в эту живую пеструю кучу…

– Позвольте представиться: местный землевладелец, Иван Васильевич Горюнов, – подскакав к Пушкину и сняв теплый картуз, проговорил один из всадников. – Всепокорнейше прошу извинения за причиненное беспокойство, милостивый государь.

– О, сделайте одолжение! – засмеялся Пушкин. – Я вполне вознагражден картиной травли… Прекрасные собаки…

– С кем имею честь?..

Пушкин назвал себя.

– Пушкин? – вытаращил тот свои голубые, невинные глаза. – Наш знаменитый поэт?! Тогда втройне прошу извинить меня… И не отстану до тех пор, пока вы не дадите мне доказательства, что не сердитесь на меня…

– Готов поклясться чем вам угодно!..

– Нет, и это меня не удовлетворит: вы должны отобедать у меня и, если угодно, переночевать, – любезно сказал Иван Васильевич. – Усадьба моя в двух шагах… Жена моя будет на седьмом небе, если я привезу с охоты в тороках знаменитого поэта нашего…

Пушкин чувствовал себя усталым, и мысль хорошенько закусить и выспаться не на постоялом дворе, а в настоящей обстановке показалась ему соблазнительной. Он со смехом принял приглашение, и Иван Васильевич в полном восторге соскочил с коня, помог ему сесть в коляску. Охота вытянулась сзади. В тороках у охотников были матерые жирные русаки, три огненные лисицы и два волка – картина была дикая, красивая… Болтая с гарцующим Иваном Васильевичем, они незаметно подкатили к средней руки усадьбе, в окнах которой от заката пылали буйные огни…

– Но ты не можешь представить себе, милая, кого я затравил на наших зеленях! – весело возгласил Иван Васильевич, вводя в гостиную гостя. – Позволь тебе представить: наш великий поэт, Александр… Алексеевич Пушкин!

– Боже мой! – бросив в сторону какой-то зачитанный, трухлявый роман, сразу нежно запела хозяйка в кудряшках, с каким-то неприятно одутловатым лицом. – Своими ли глазами я вижу?.. Господин Пушкин…

Расшаркались. Уселись. Завязался разговор. Преклонение супругов перед великим поэтом – они так и звали его – было безгранично. Об окружающей их жизни оба говорили с презрением, утверждая, что тут не с кем слова по-человечески сказать, что и живут они тут только ради того, чтобы примером своим просветить этот богом забытый край, жертвуя, так сказать, собой, и в каждом слове показывали они, что дух их парит где-то в столице, на самых верхах изысканной образованности…

И пока слуги собирали закусить, супруги повели дорогого гостя по дому…

В большом, темном кабинете хозяина все стены были сплошь заставлены книжными шкафами. Пушкин уже раньше понял, что все эти книжные шкафы среди русской бездорожной грязи являются доказательством не столько образованности их владельцев, сколько жалкого бессилия книги в бездонных русских просторах: книги были сами по себе, а жизнь сама по себе…

Вернулись в гостиную, сплошь увешанную портретами губернаторов и архиереев: губернатор – архиерей, губернатор – архиерей, без конца… Сели, закурили… Разговор не клеился, и Пушкин облегченно вздохнул, когда подан был, наконец, ужин. Но радость его была кратковременна. Не успели все сесть за стол и развернуть корявые, пахнувшие мылом салфетки, как Иван Васильевич значительно переглянулся с супругой – они удивительно понимали один другого в разговоре глазами – и сразу решил:

– Конечно, позвать… Беседа с великим писателем нашим только поможет открыть глаза безумцу… Семен, позови молодого барина к столу!.. Это, увы, единственный сын наш, – пояснил он Пушкину, когда лакей вышел. – И представьте: задумал жениться на крестьянской, так сказать, девице, на Палашке…

Дверь отворилась, и в столовую боком протиснулся очень скромно одетый, бледный и худой молодой человек с незначительным личиком, но славными, добрыми и застенчивыми глазами. Он неловко поклонился Пушкину и робко остановился у поставленного уже для него прибора.

– Ну вот, рекомендую, – сказал отец. – По случаю приезда в наш дом великого поэта нашего я решил извинить тебя на этот день. Ты знаешь о господине Пушкине довольно, а он уже извещен о твоих безумствах… Садись и ешь…

Пушкин был как на иголках и проклинал день своего рождения, тем более что обед был переполнен волосами, перьями и мухами. И он взбесился.

– Раз в таком деликатном деле вы как бы выбираете меня судьей, то… то… – с раздувающимися ноздрями понес он, – то позвольте: что тут такого предосудительного? Женился же на своей крепостной такой вельможа, как граф Шереметев… А Петр I? Кто была его жена?.. Что тут такого?

Молодой человек радостно вспыхнул и благодарно смотрел на него.

– Но… но… любезный Александр Алексеевич… господин Пушкин… – сразу полезли те на него. – Но ведь вы же дворянин! Не вы ли так гордитесь вашим шестисотлетним родом?.. Мы не понимаем в таком случае…

– Горжусь. Но, если бы вместо шестисотлетнего рода мне дали предком мужика Ломоносова, я гордился бы, может быть, еще больше…

– Но, господин Пушкин… Алексей Александрович… Как же так Ломоносов? Тут дело идет о Палашке, которая – pardon! – и высморкаться путем не умеет…

У лакеев дрожали руки…

Пушкина нельзя уже было остановить. Молодой человек восторженно смотрел на него через стол, а хозяйка все хваталась за виски. Губернаторы и архиереи сурово смотрели со стен на все это домашнее смятение. Никто и не помнил, как кончился этот трагический ужин.

Очутившись в отведенной ему комнате, Пушкин прежде всего приказал своему человеку подать ему свой погребец, заел всю эту дрянь приличным образом и, злой, начал раздеваться. Но простыни были какие-то пегие от подозрительных пятен, от подушек воняло тухлым салом, а как только он с отвращением лег на это логовище, клопы и блохи взялись за него с такой яростью, что можно было думать, что они не ели с самого сотворения мира. Не смыкая глаз, он промучился всю ночь, на рассвете поднялся и с бешеной резью в животе, ругаясь самыми последними словами, покатил дальше…

Степь неоглядная, похожая на океан с омертвевшими валами. В довершение сходства над побуревшей к зиме травой носятся белые, как чайки, ястреба-мышатники. Изредка промелькнет мимо светло-серая отара овец или стайка осторожных дроф, и опять никого и ничего, только эта хватающая за душу безбрежная, синяя на горизонте даль. Тут, на извечных черноземах, шла глухая борьба между отступающей Азией и незаметно, но неудержимо надвигающейся Русью. Тут русская государственность и теперь была еще очень слаба, и потому именно тут и разыгралась та страшная трагедия, исследовать которую ехал теперь Пушкин. Он заставил ямщика – корявый такой мужичонка с бородой клоками – петь песни, и тот, помахивая кнутиком, тянул тенорком унылую, как эта степь, песню:

Не белинька березонька к земле клонится,

Не камыш-трава в чистом поле расшаталася,

Зашатался, загулял удал добрый молодец

В одной тоненькой кармазиновой черкешучке…

И, слушая эту песню, его точно озарило: щуплый мужичонка с клокатой бородой, вот такой, быть может, и был Емельян. Может быть, и в этом сидит и ждет случая новый Емелька. И более всего жутко было то, что пугачевщина есть русская повседневность. А ямщик, распевшись, совсем забыл о чудном барине с когтями, который сидел сзади, и тянул:

У черкешучки рукавчики назад закинуты,

Камчатные его полочки назад загнуты,

За плечами носит ружьецо, знать, турецкое,

В правой руке он присошечек корновенький…

Под песню унылую пошла, потянулась в голове мысль тяжелая, безотрадная…

Потухший, он вкатился в опаленный, пыльный и унылый Оренбург. В закинутом на край света городке началась беготня. В особенности барыни хотели видеть знаменитого поэта, которого они не читали. Девицы ночью лазили на деревья только для того, чтобы через окно посмотреть, как говорит и смеется с приятелями Пушкин. Но он, спеша, не отдал дани провинциальному любопытству и уже с утра поехал в Берды, столицу Пугача. Спутником ему быль В. И. Даль, выступивший в печати под псевдонимом Казака Луганского и навлекший на себя подозрения правительства в неблагонадежности.

Даль родился в Лугани – отсюда и его псевдоним. Отец его был родом датчанин, получивший прекрасное образование в Германии. Он был приглашен в Россию на службу в императорскую библиотеку, но, увидев, что в России большая нужда во врачах, он снова уехал за границу и вернулся оттуда уже медиком.

Дорогой в Берды Пушкин и Даль с увлечением говорили о народе и о его прекрасном языке. В этой области Даль был как дома и сыпал жемчугами, которые он с великой любовью набрал в глубине народного океана.

– Сказка вашей нянюшки о рыбаке и рыбке, которую вы вчера рассказали мне, замечательна, Александр Сергеевич, – говорил он, глядя своими серьезными очками на серую ленту дороги, которая бежала им под колеса, – но еще замечательнее то, что ее знают и все немецкие дети: она и в Германии народная сказка!

– Да что вы говорите!

– Факт. Может быть, любекские купцы в XII веке рассказывали ее за бутылкой своим приятелям, торговым гостям новгородским, и она пошла гулять по Руси, и через семь веков, через вашу Арину Родионовну, дошла до вас. Но точно так же может быть, что сказку эту выдумали новгородцы, рассказали ее немецким гостям, и те со своими товарами повезли ее в Бремен и Любек. Тут ничего не разберешь. Но сказка эта как будто родилась среди народа, который с морем большого знакомства не водил: так, как это делает ваш старик, на море рыбу никто никогда не ловил. Для того чтобы поймать в море рыбку, даже не золотую, а простую, нужно артелью выезжать далеко в море, – ваш старик орудует снастью один на бережку. Вот эта-то черточка и утверждает меня в мысли, что сказка все-таки наша… Но очень уж мне не хочется уступить ее немцам…

Заговорили о местных наречиях. Даль в этой области был как золотая рыбка в море и изумлял Пушкина богатством накопленных материалов.

– То, что московское наречие взяло верх и потому считается всеми самым правильным и самым литературным, – это чистая случайность, – говорил Даль. – Возьми в борьбе областей и княжеств верх Новгород, Псков, Суздаль, нынешний московский язык слыл бы местным наречием и, пожалуй, смешил бы всех своим аканьем… Если бы центр России остался в Киеве, то, конечно, языком государственным было бы теперь малороссийское наречие. Огромное большинство образованных людей у нас и не подозревает, какая масса в народе существует местных наречий, которые господствуют всего в нескольких не уездах даже, а волостях, и которых соседние губернии часто совершенно не понимают. Вы вот бывали в Тверской губернии не раз, а скажите, что это значит по-старицки: «Вот гапила нявеста так гапила! Дрянно ражо, дрянно жалобно…»

– А ну переведите, – засмеялся Пушкин.

– В переводе на московский это значит: вот плакала невеста так плакала – очень хорошо, очень жалобно… Вы сами, вероятно, знаете много скопских слов, которых не поймет не только москвич, но и сосед новгородец… И что всего страннее и смешнее, так это то, что все эти маленькие областки всегда между собой враждуют и обязательно высмеивают наречия друг друга…

Пушкин смеялся: люб был ему народный язык!

– А язык офеней вы изучали? – спросил он.

– А как же? Это очень интересно. Но ведь он не один. У владимирских офеней кафтан, например, шистяк, а у симбирских – шерстняк, шаровары у владимирцев – шпыни, а у симбирских – чнары, сукно – шерсно и вехно и т. д. Иные слова у них русского происхождения, как двери – скрыпы, делать – мастырить, дом – куреха, а другие происхождения неизвестного, как двор – рым, деньги – юсы, дрова – воксари и проч. И любопытно, что Бог у них Стод, а богатый – стодень, долг – шилг, а долго – шилго… Любопытно тоже, что откуда-то взялись у них слова греческого происхождения, как ленда – пять, декань – десять и хирки – руки. В Нерехте и Галиче рукавицы зовут офени нахирегами. Я предполагаю, что эти греческие слова сохранились у них с тех времен, когда наши гости ходили из варяг в греки: ведь язык офеней – это только язык торговых людей между собой… Вот кое-что в те времена у греков и зацепили… Это тем более вероятно, что офеней, бродячих торговцев, и теперь местами зовут на Руси варягами, а глагол варять значит бойко ходить, идти передом… Но знаете, любезный Александр Сергеевич, что мне в нашем народном языке всего дороже, как его особенность, которой нет ни в одном другом языке?

– Ну? – заинтересовался Пушкин.

– Это то, что весь наш народ, и скопской, и владимирский, и сибирский, понятие любить отождествляет с понятием жалеть! – еще теплее сказал Даль. – Любить, по его мнению, значит жалеть. Не себя, не радость в любви он любит, а того, другого жалеет: невеста жалеет жениха, и жених – невесту… Правда, прекрасно? Вы скажете, что в действительности не всегда так бывает. Верно. Но мне дорого и то, что это есть в душе…

Тройка влетела в Берды. Это было большое, неприютное село с немудрящей церковкой под зеленой крышей. Казачье начальство, знавшее Даля, сейчас же распорядилось собрать стариков и старух со всей станицы. Путая и споря, те вперебой стали рассказывать Пушкину, что они помнили о страшной пугачевщине. Но особенно все-таки старики не распоясывались: не внушал им доверия этот смуглый человек с огромными когтями, который, входя в избу, не только не крестился, но даже и шляпы своей крылатой не снимал. И не любо им было, что он все зубы скалил. В особенности хохотал он, когда показали ему в церкви престол, на который сел Пугачев, приговаривая: «А ну, давненько что-то я на престоле не сиживал…» Спели ему казаки несколько старинных песен, показали место, где стояла изба, которую Пугачев приказал именовать Золотым Дворцом, и место, где он казнил тех, которые не поддавались ему, и холм, где, по преданию, были зарыты им несметные сокровища… Но в общем добыча Пушкина была весьма невелика: и он ходил вокруг да около, и они были весьма настороже. Он одарил всех серебром, а одной старухе так даже золотой отвалил…

Любознательные господа уехали, но долго еще гудела возбужденная необыкновенным наездом станица. Мужики недоумевали: за каким, прости, господи, лешим нужно ему было расспрашивать так о Пугачеве? За что отвалил он старой Петчихе целый золотой? К чему у его такие когти?.. И не фальшивое ли уж у его золото? Сказывают, с габернатурским чиновником приезжал – дак, мало ли кто что про себя наговорить может!.. Ох, ребята, нет ли уж тут подвоха какого?!

И едва заблистал над степью золотым мечом первый луч солнца, как станица снарядила старуху с червонцем в Оренбург, по начальству, а в провожатые ей дала казака-бородача с медалями во всю грудь: этот уж с начальством не заробит, все обскажет, как и что… Явившись в канцелярию военного губернатора, казачина отлепортовал:

– Приезжал вчерась в станицу какой-то человек, будто не из наших, собой невелик, волосом темен, кучеряв, а из лица смуглый. И все подбивал он казаков под пугачевщину и золотыми дарил… А на пальцах у его когти, как у нечистого…

И, как вещественное доказательство, представил казачина начальству старуху с золотым…

Пушкин обедал у губернатора, В. А. Перовского, – он был ранен под Бородиным, был долго в плену у французов, а потом 14 декабря на Сенатской площади его ранили мятежники, – когда начальство, смеясь, рассказало ему о переполохе, который наделал он среди станичников. Все досыта посмеялись, но, когда на другой день Пушкин выехал в Уральск – в Оренбурге он пробыл всего двое суток – и стоявшая до того веселая, солнечная погода сменилась упорным осенним дождем, он под плач колокольчиков под низкими, тяжелыми тучами снова сбился на мысль, полную беспросветной тоски. Таскается вот он по большим дорогам, по грязи и сырости, терпит всякие неудобства – зачем? Чтобы добыть денег. На что? На то, чтобы Натали могла на балах ослеплять всех, от безусых гвардейских кобельков до его величества, чтобы скорее изменила ему, опозорила его… Что за чушь! И тоска, как степь бескрайная, теснила его сердце…

Пушкин прискакал в Уральск. Казачье начальство накормило его свежей икрой, а казаки наврали ему всякого о Пугаче. Его поразила их привязанность к памяти самозванца.

– Грех сказать, а мы на него не жалуемся, – сказала ему одна старая казачка. – Зла он нам не делал.

Пушкин, пытая, указывал казакам на его жестокости, но они упрямо твердили:

– Не его воля была… То все наши пьяницы мутили его… А когда Пушкин попросил одного бородача рассказать, как Пугачев был у него на свадьбе посаженным отцом, тот, стрельнув на него сердитыми глазами из-под седых, косматых бровей, отрезал:

– Может, для тебя он и Пугачев, а для меня был и остался великий государь Петр Федорыч…

После прощального обеда Покатилова, пробыв в Уральске неполных два дня, Пушкин вечером выезжает из Уральска в Болдино.

На обратном пути поэт снова побывал в Языково, где застал всех троих братьев. Встреча была веселой, Пушкин рассказал о своей поездке и о своих планах. Дружно пообедали, поговорили о литературных новостях… Переночевав, на следующий день он отправился далее по почтовому тракту…

В воскресенье 1 октября Пушкин приезжает в Болдино, не предупредив никого о своем приезде…

Колокольчик приближался. Михайла Иваныч жадно прильнул к окну и вдруг ахнул:

– А ведь это барин Лександра Сергеич!..

– Он и есть… – подхватил зять Алексей Егорыч и бросил боковой взгляд на смутившуюся вдруг жену.

Ноздри большого носа его затрепетали. Ольга старалась скрыть краску на лице. Он согласился покрыть венцом ее грех с барином, приданое ловко пустил в торговые обороты, но не допускал и мысли, чтобы у нее опять завелось что-нибудь по этой части.

Оба быстро оделись, схватились за шапки и, оскользаясь, побежали на усадьбу. Дворовые уже окружили забрызганную глиной коляску и со всем усердием таскали в нетопленный дом хозяйские пожитки. В доме везде была настлана солома, по которой разложены были немудрящие яблоки, сладкий дух которых смешивался с острой мышиной вонью. Осыпав приветствиями молодого барина, Михайла Иваныч сразу вступил в командование: одних – комнаты топить, других – яблоки прибирать, третьих – самовар наставлять. И все, вытаращив глаза, носились по звонкому, холодному дому с величайшим усердием…

И сразу завыли и застреляли печки, захлопали заслонки, и, весь охваченный близостью работы, ради которой он в эту глушь теперь и заехал, Пушкин, сняв медвежью шубу, разбирался с дороги. Михайла Иваныч, почтительно стоя у дверей, обстоятельно врал господину о текущих делах. Дела эти, по его словам, были совсем плохи: урожай был дрянной, мужичишки пьянствовали, подлецы, разорялись и не желали господам платить ничего – совсем от рук отбились! Но его сытая, сияющая фигура молча опровергала безнадежные речи его: ему-то, во всяком случае, в Болдине было, по-видимому, совсем недурно…

– Ну, не знаю там, – разбирая бумаги и книги, говорил Пушкин. – Но так не годится… Почему же раньше доходы были лучше?

– Такие года вышли, – играя толстыми пальцами, отвечал Михайла Иваныч рассудительно. – Сами извольте на мужичишек посмотреть: изничтожился народишка совершенно – в чем дух держится.

Пушкин был доволен, когда тот, наконец, ушел: черт их тут, в самом деле, разберет. Может быть, и правда. Но, впрочем, ежели что будет заметно, он сейчас же потребует счетов…

Дом согревался. На кухне застучали ножи. Снаружи похолодало еще, и приударил такой дождь со снегом, что и носа никуда показать было нельзя. Лучше обстановки для работы и не придумаешь. Дорогой сюда он мечтал и наедине, и в письмах к Натали засесть за большие романы, но тут сразу же понял, что это мечта: нужны такие вещи, которые дадут ему денег немедленно. А за романами просидишь года…

Сразу же по приезде он садится писать письмо жене, в котором рассказывает о своем путешествии, о пребывании в Уральске, заезде в Языково, ревниво сетует: «Того и гляди, избалуешься без меня, забудешь меня – искокетничаешься. Одна надежда на бога да на тетку…»

На второй день Пушкин начинает работать над материалами пугачевского бунта. По своему обыкновению, он целыми часами, проснувшись, работал в постели и вставал иногда только в два-три часа, когда весь пол вокруг кровати быль усеян исписанными листками.

Тяжелее давалась ему история пугачевского бунта. Он понимал, что настоящая история бунта не только не увидит света сама, но, может быть, не увидит света и ее автор. Значит, какой же смысл писать ее? И потому он потихоньку эдак округлял исторические события, счищал острые углы их, одно замалчивал, другое раздувал. Никакой цензор не придерется к этим ярким страницам русской истории. Своей рукой вычеркнул он замечание, что Пугачев был уже пятый самозванец, принявший имя Петр III, что не только среди народа, но и среди высшего общества существовало мнение, что Петр III жив, и в это верил даже сам Павел. Похвалив зажигательное красноречие пугачевских воззваний к народу, он писал, что иногда крепости сдавались самозванцу только потому, что начальство лежало мертвецки пьяным. О своих беседах с уральцами казаками, до сих пор чтущими память Пугача, он не посмел рассказать, как не посмел поведать и о подвигах придворного пиита Державина, который порол, пытал и вешал мужиков часто зря, только для того, чтобы выслужиться. Пришлось даже выпустить маленькую подробность из биографии князя Голицына, который первый нанес удар полчищам Пугачева. Он был очень красив, и сластолюбивая Екатерина, заметив его в Москве на одном балу, сказала: «Как он хорош! Настоящая куколка…» Потемкин, боясь соперника, подослал к нему Шепелева, тот вызвал Голицына на поединок и изменнически заколол его; потом Потемкин в награду за услугу выдал за Шепелева одну из своих племянниц… Он замолчал и тот факт, что среди бунтовщиков было немало дворян, которые часто шли за ним по доброй воле, что попики, до архиереев и архимандритов включительно, часто встречали его молебнами и становились на его сторону…

Получилась причесанная история пугачевского бунта. Последние главы ее были написаны даже с известным подъемом: «сволочь» мечется туда и сюда по безбрежному Приуралью, а доблестные генералы крошат ее и так, и эдак. И все кончается самым чудесным образом: злодеев четвертуют, доблестные генералы получают чины, деньги и поместья, а батюшки служат очередной молебен в честь победителей… Почему сволочь поднялась, почему она так безумствовала, почему яицкие казаки до сих пор свято чтут память самозванца, о каком удалом добром молодце в кармазиновой черкешучке поет кудлатый мужичонка на козлах проезжего господина, об этом поэт не сказал ни единого слова…

И, отложив пока сказание о бунте сволочи в сторону, Пушкин горячо взялся за «Повести западных славян», «Пиковую Даму», поэму «Анджело», за отделку прелестных сказок Арины Родионовны, глубоких по внутреннему содержанию своему и блестящих по форме, в которую он их одел, приступил к наброскам «Медного всадника». Одна сказка о рыбаке и рыбке могла искупить все прегрешения его пера в истории пугачевского бунта. За время путешествия накопилось у него много народных песен, настоящих народных жемчужин, которые он решил переписать начисто: «Друг мой милый, красно солнышко мое», «Во лесах во дремучих», «Не белинька березанька к земле клонится», «Песня о сыне Сеньки Разина», «Как по утренней заре, вдоль по Каме по реке», «Как за церковью, за немецкою», «Из Гурьева городка»…

Красота болдинской осенней природы завораживала Пушкина, рождая из-под пера его чарующие строки:

Октябрь уж наступил – уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей;

Дохнул осенний хлад – дорога промерзает.

Журча, еще бежит за мельницу ручей,

Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает

В отъезжие поля с охотою своей,

И страждут озими от бешеной забавы,

И будит лай собак уснувшие дубравы.

Он кончил утреннюю работу свою, бодрый, довольный, вскочил с постели и, накинув теплый архалук, заглянул в окно. Вокруг все было бело, светло, чисто и тихо: зима. На замерзшем пруду, в котором некогда топилась Ольга, с веселыми криками катались ребятишки дворовых. Он хотел было уже одеваться, как вдруг из-за угла дома, оставляя четкие следы по снегу, вышел толстый Михайла Иваныч со своей чудесной бородой, блудный и сердитый зять его – управляющий представил его барину в первый же день – и кругленькая крестьянка. Пушкин пригляделся и чуть не ахнул: это была его нежная, воздушная Ольга! И усмехнулся: жизнь все сводит к прозе… Михайла Иваныч что-то строго внушал Ольге, та на все кивала головой, – понимаю, мол… – а лавочник все порывался возразить что-то. Но Михайла Иваныч строго осаживал его. Наконец, сердито напала на мужа и Ольга и, бросив опасливый взгляд на окна господского дома, – Пушкин, с интересом следивший за этой сценой, спрятался, – поднялась по лестнице на кухню, а Михайла Иваныч с зятем, сердито перебраниваясь потушенными голосами, скрылись за углом…

Лакей доложил барину:

– Тут женщина одна пришла… Михайлы Иваныча дочь… Вас повидать желает…

– Где она?

– На кухне.

– Пусть войдет.

Дверь отворилась, и вошла Ольга в чистенькой шубке. Глазки ее были скромно потуплены.

– Что хорошего скажешь, умница? – ответив кивком на ее поясной поклон, спросил он, сдерживая улыбку.

– К вашей милости, барин… Пришла поблагодарить вас за вольную…

– Рад тебя видеть, Ольга. А ты похорошела, – улыбнулся Пушкин. – Муж не обижает?

Ольга зарделась.

– Ну, говори, говори, в чем дело? – продолжал Пушкин. – Вижу, ты хочешь что-то спросить.

– Не оставьте нас, сирот бедных, – снова отмахнула она ему поклон. – Вот как супруг наш Лексей Егорыч человек ко всему способнай, – вобрав в себя побольше воздуху и подняв впервые на Пушкина глаза, проговорила она, – может, вы отведете нам лужок коло моста через речку?.. Мы бы мельницу там поставили… Потому теперь мужики ваши молоть-то к Егорью ездиют, а вы сами знаете, какия дороги-то туда. Ох да батюшки, как говорится… А тут бы своя мельница была… А мы за вас богу бы молили.

– Я не понимаю: в аренду, что ли, твой Алексей Егорыч луг взять хочет… или как?

– Да хошь в ренту… – согласилась Ольга. – На года… А то, может, по старой памяти и так пожертвуете, – тихонько уронила она и снова потупилась. – Потому мы завсегда готовы служить вам – не как другие… которые только и думают, как бы у господина своего что урвать… А мы понимаем и господский антирес.

«Это она у мужа красноречию выучилась…» – с улыбкой подумал Пушкин и сказал:

– Я не знаю, чья там у моста земля, отцовская или моя. Пусть ко мне придет Михайла Иванов, и я посмотрю…

– Слушаю, барин, – покорно сказала Ольга. – Как прикажете, так все и изделается… А мы завсегда ваши верные рабы… И не пожалейте уж землицы: вы люди богатые, вам что… А мы завсегда…

– Ну, хорошо, хорошо… Скажи отцу, чтобы пришел… Сняв с гвоздя хлыст, он сделал вид, что ему пора. Ольга, низко поклонившись, вышла…

– Лахудра!.. – глухо пробормотал возившийся у печки истопник. – Везде пролезут.

Пушкин с любопытством взглянул на него. Старик почти никогда ничего не говорил – только сам с собой разве. О нем ходили слухи, что он какой-то своей веры, чуть ли не скопец…

– Чего ты, старина, лихуешься? – улыбнулся Пушкин.

– А как жа не лиховаться-то? – обратил к нему истопник морщинистое, безбородое и сердитое лицо. – Мало ейный отец-то у тебя награбил?.. Мужикам житья уж никакого не стало, вот как пришло… И все мало… Это уж порода такая чертова, ненасытная… У его, черта, денег-то, может, больше твово, а он, сукин сын, толстожопый черт, дочерью свою к барину за лужком подсылает… Тьфу!..

Пушкин внимательно глядел на него. Он был похож на забытый пень в лесу.

– Скажи, старик, а Пугачева ты помнишь? – вдруг спросил он.

Старик обернулся и долго смотрел на него. Красные отсветы загоревшегося смолья играли на его пергаментном лице.

– Пугачева? – глухо повторил он, усмехаясь. – Никакого Пугачева не было. Пугачева господишки выдумали… А вот Спаситель пришел к нам на землю, чтобы научить заблудших… И был он сын девы, царицы Елисавет Петровны, а вырос у немцев за окияном, а потом приехал и царствовал под названием Петра Третий… Он теперь скрывается, а придет время…

Он оборвал и, снова обернувшись к печке, стал раздувать огонь. Охваченный какой-то оторопью, Пушкин вышел на крыльцо. Ветер приятно обвевал лицо. У крыльца стоял с верховой лошадью в поводу мальчугашка. Но только подошел было Пушкин к коню, как вдруг на деревне послышался колокольчик, и большая, удобная карета на полозьях повернула к усадьбе. Кучер и лакей, почтительно сняв шапки, раскланялись с барином, и лакей подошел к несколько удивленному Пушкину с письмом. Он разорвал шикарный конверт – письмо было от Григорова: прослышав о том, что любезнейший Александр Сергеевич у себя в Болдине, он молил его заехать к ним хоть на часок, клялся, что по первому его слову он будет беспрекословно увезен обратно.

Пушкин подумал. Он наработал немало. Кутнуть немножко было бы не вредно.

– Хорошо, – сказал он лакею. – Покормите лошадей и едем… А вы с кучером идите в людскую, там вас угостят…

Он вернулся в дом и стал собираться. А когда через два часа карета быстро понеслась занесенной снегом деревней, собаки помчались к дороге, чтобы полаять, а ребятишки, чтобы посмотреть на чудного барина в ящике со стеклянными окнами…

Царево око и здесь бдительно следит за поэтом, как и на всем пути его путешествия. Нижегородский губернатор Бутурлин шлет сергачскому земскому исправнику С. П. Звагцову предписание: «Во время нахождения титулярного советника Пушкина в имении его, состоящем Сергачского уезда в селе Кистиневе, Тимашево тож, иметь секретный полицейский надзор за образом жизни и поведением его, донося мне тотчас, есть ли что-либо будет вами замечено противное, равно и о выезде его и куда, также мне донести».

Царский капкан «отеческой опеки» крепко держал поэта в своих объятиях…

Пушкин продолжал усердно работать. Портфель наполнялся новыми твореньями поэта. Но иногда на него находила хандра, становилось невмоготу: он думает о доме, о жене… Чувство ревности начинало смущать его спокойствие, и тогда он садился и писал ей письма:

«Вчера получил я, мой друг, два от тебя письма. Спасибо; но я хочу немножко тебя пожурить. Ты, кажется, не путем искокетничалась. Не кокетничай с царем. Смотри: недаром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе п…; есть чему радоваться!.. Теперь, мой ангел, целую тебя, как ни в чем не бывало; и благодарю за то, что ты подробно и откровенно описываешь мне свою беспутную жизнь. Гуляй, женка; только не загуливайся и меня не забывай… Да, ангел мой, пожалуйста, не кокетничай. Я не ревнив, да и знаю, что ты во всё тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю всё, что пахнет московской барышнею, всё, что не comme il faut, всё, что vulgar… Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя. Ты спрашиваешь, как я живу и похорошел ли я? Во-первых, отпустил я себе бороду: ус да борода – молодцу похвала; выду на улицу, дядюшкой зовут. 2) Просыпаюсь в семь часов, пью кофей и лежу до трех часов. Недавно расписался и уже написал пропасть. В три часа сажусь верхом, в пять в ванну и потом обедаю картофелем да грешневой кашей. До девяти часов – читаю. Вот тебе мой день, и всё на одно лицо…

Друг мой женка, повторю тебе помягче, что кокетство ни к чему доброму не ведет; и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейственного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения. Радоваться своими победами тебе нечего. Подумай об этом хорошенько и не беспокой меня напрасно. Я скоро выезжаю, но несколько времени останусь в Москве, по делам. Женка, женка! я езжу по большим дорогам, живу по три месяца в степной глуши, останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу, – для чего? – Для тебя, женка; чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою. Побереги же и ты меня. К хлопотам, неразлучным с жизнию мужчины, не прибавляй беспокойств семейственных, ревности…»

Покончив с делами творческими и заменив потерявшего доверие управляющего Михайла Иваныча на И. М. Пеньковского, Пушкин 9 ноября покидает Болдино. Через четыре дня он уже в Москве, где поселяется у Нащокина. Пробыв здесь несколько дней, поэт уезжает в Петербург…

Бал у Карамзиных был в полном разгаре. Танцевали мазурку. Князь П. А. Вяземский танцевал с Натальей Николаевной и весьма любезничал с ней: жена друга производила на него неотразимое впечатление.

И вдруг величественная и даже в увядании своем прекрасная Екатерина Андреевна умело, с улыбкой, лавируя в блестящих водоворотах бала, поймала пленительную Натали.

– Ваш человек пришел, – сказала она едва слышно среди возбуждающего грохота музыки. – Вас просят скорее возвратиться домой по неотложному делу.

– Но… я танцую с князем мазурку, – улыбнулась Натали своей улыбкой, силу которой она знала.

– Тогда я скажу, что вы скоро приедете.

– Merci… Князь, нам… – протянула она руку князю.

И князь со своим серьезным выражением понесся с красавицей среди пестрых, веселых пар.

– А вы слышали: у Безобразовых снова началась невероятная кутерьма, – сказал князь.

– Опять ревность?! – обмахиваясь веером и смеясь, воскликнула она.

– Да. Говорят, он избил ее… Она бросилась к ногам государыни и просила о разводе. Он уже арестован. И при дворе думают, что постоянные скандалы эти, пожалуй, заставят его уйти из флигель-адъютантов… Смотрите: моя сестра опять что-то сигнализирует вам.

– Pardon… Одну минутку…

– Ваш человек вернулся и говорит, что ваше присутствие дома решительно необходимо, – сказала Екатерина Андреевна.

Натали встревожилась: но, боже мой, в чем там дело? И, даря улыбки направо и налево, она в сопровождении огорченного князя направилась в вестибюль. Он нежно укутал ее и, как молоденький корнет, хотел непременно посадить и в карету, но она воспротивилась:

– Нет, нет, не выходите! Такой промозглый холод… Вы простудитесь… Я не позволю…

Лакей распахнул двери, Натали, недовольная и встревоженная, только что поднялась в темную, пахнущую ее духами карету, как вдруг две сильные руки крепко обняли ее.

– Ай!

Но веселый хохот мужа сразу рассеял все ее тревоги.

– Но какой же ты сумасшедший! Я бог знает что думала… И, держась за руки и целуясь, они понеслись к дому. Вперебой они сообщали друг другу последние новости. Пушкин рассказывал ей о Яропольце, о том, как Нащокин, убежав тайком от своей цыганки Оли, – последние месяцы она ежедневно закатывала ему бешеные сцены ревности и извелась сама вся и его извела – женился на дочери Нарского, как в Оренбурге, едва только он оттуда уехал, было получено предписание строго следить за ним как находящимся под тайным надзором полиции, как он перед отъездом из Болдина потребовал счетов от Михайлы Иванова и тот счеты все принес, но денег не оказалось: черт их всех со всеми этими дурацкими делами побери!

– Хотел было продать часть имения соседу, но дает, каналья, такую цену, что противно и слушать, – говорил он оживленно. – Предлагал, было, своим мужикам купить эту землю, но жмутся, хмурятся: денег нет, невступно… Михайлу Ивановича все же прогнал – мне рекомендовали там одного в управляющие, зовет себя белорусским дворянином, но едва ли не поляк… Посмотрим…

– А ты знаешь, 15-го бала при дворе не будет: императрица нездорова, – торопилась, в свою очередь, сообщить ему Натали. – Кочубей и Нессельроде ухитрились получить по 200 000 на прокормление их голодающих крестьян, но все уверены, что эти денежки они прикарманят и мужикам ничего не достанется. А у Безобразова, у кирасира, полный скандал: говорят, что его выгонят из флигель-адъютантов… Быть таким ревнивым! Он даже избил ее… А в кавалергардский полк, говорят, будут приняты два шуана – барон Дантес и маркиз де Пина, прямо офицерами. Честь совершенно неслыханная, и гвардия ропщет.

– Наплевать на гвардию и на всех шуанов! – воскликнул он, жарко обнимая ее. – Ты скажи лучше: рада ли ты твоему муженьку?.. И ты была умницей, а? А то смотри!..

– Да перестань! Ты и так всю меня измял…

Пушкин застал Натали снова брюхатой. Он зашел в детскую посмотреть на детей, которые спали в кроватках. Маша улыбалась во сне, светлые кудряшки обрамляли ее смуглое личико. Переведя взгляд на сына Сашку, Пушкину показалось, что его лицо, бледное и серьезное, слегка напомнило выражение лица императора. Посмотрев еще раз более внимательно, он успокаивал себя своей мнительностью и ревностью, но яд подозрительности интимной близости жены и царя проник в его душу.

С утра Пушкин погрузился в тот свой, особенный мир, в ту собачью комедию, в которой придворная жизнь и сплетни дико смешивались с жизнью и сплетнями кругов литературных. И если «свет» волновался болезнью императрицы, нехорошим поведением кирасира Безобразова, деньгами, которые под предлогом голода так ловко украли Нессельроде и Кочубей, то литераторы больше всего шумели теперь по поводу потерявшей всякую меру цензуры.

С братом Львом он посетил родителей, которые остановились в гостинице «Париж». С отцом поэт обсудил положение в Болдине, а также наследование части имения, принадлежащего В. Л. Пушкину. Отец предложил Пушкину взять на себя управление всеми болдинскими имениями… Поэт через Бенкендорфа направляет царю, своему цензору, написанные в Болдино «Историю Пугачева» и «Медного всадника»… Царь возвратил рукописи с замечаниями и предложил изменить название «История Пугачева» на «История Пугачевского бунта», ибо Пугачев, как преступник, не может иметь истории; во-вторых, государь император собственноручно вычеркнул плач старой казачки на берегу Яика, пригребавшей к себе мимо плывшие трупы мятежников: «Не ты ли это, мое детище, не ты ли, мой Степушка? Не твои ли черны кудри вода моет?»… Пушкину оставалось только, конечно, благодарить высочайшего цензора…

Но все эти проблемы покрывала одна забота, один вопль: денег! Но где их взять?! С Москвы Нащокин сообщил о неудаче с перезакладом болдинского имения… А тут как раз Смирдин является с деньгами за «Гусара».

– Рукопись у жены, – поздоровавшись, засмеялся Пушкин. – Пожалуйте к ней…

Александр Филиппович Смирдин был великий оригинал. Мужичок, он начал службу книжному делу мальчиком, разбогател и был в это время крупнейшим книготорговцем Петербурга. За выгодой он не гонялся: он любил литературу и уважал писателя. А писатели платили ему за это эпиграммами и всячески старались ободрать его.

Вслед за лакеем, на цыпочках, робея, Смирдин прошел к Наталье Николаевне. Она приняла его стоя.

– Я попросила вас зайти ко мне, – сказала она, обворожительно, как всегда, улыбаясь, – чтобы сказать вам, что рукопись я не отдам до тех пор, пока я не получу сто золотых. Муж мой, кажется, здорово продешевил, согласившись на пятьдесят золотых…

Смирдин, вытирая красным платком вспотевший лоб, сумрачный, пошел опять к Пушкину.

– Ну что? – встретил тот его смехом. – Трудненько с дамами дело иметь? Ну, делать нечего, я потом с вами рассчитаюсь… Жене вздумалось заказать себе новое платье…

К шести часам Смирдин покорно принес сто золотых и получил «Гусара». Натали просто в столбняке каком-то была: такие деньги за стишки!..

Придворный бал, на который Екатерина Ивановна увезла Наташу как необходимую там принадлежность, был в разгаре. Царь, почувствовав сердечную потребность видеть Натали в Аничковом дворце, обратился к Бенкендорфу:

– Посоветуйте, граф, какую бы мне найти подходящую форму, исходя из того, чтобы Пушкиной удобно было бывать чаще на балах у меня.

Бенкендорф улыбнулся по-лисьему:

– Ваше величество, пожалуйте его званием камер-юнкера.

Царь расхохотался:

– Идея! Вы, как всегда, остроумны, граф… Черт с ним, пусть будет камер-юнкером. Дело не в нем, а в ней… Не правда ли?

Под Новый год был блестящий бал у графа A. Ф. Орлова. Блистали в новых мундирах и два шуана. Средства на блистание даны были им из «шкатулки» императрицы.

Дантес – невысокого роста, красивый малый с золотистой головой в кудрях – держался более чем развязно.

Наталья Николаевна кружила головы всем. Соперниц ей уже не было. Князь Вяземский угрюмо смотрел на нее из-за своих сердитых очков: она кокетничала с питомцем муз, но не давалась.

– Пойдем в буфет отдохнуть немного, – поймав Пушкина, проговорил граф Орлов. – Надо монаршую милость к тебе спрыснуть.

– Какую монаршую милость? – удивился Пушкин.

– Постой: ты притворяешься или серьезно? – посмотрел на него граф. – Ты же сделан камер-юнкером… Разве ты еще не знал?

– Что?! – весь потемнел Пушкин. – Ты… серьезно?

– Но позволь… В чем дело?

– Меня?! Камер-юнкером?! – повторил Пушкин, и вся кровь бросилась ему в голову. – Да разве я ему мальчишка дался?!

– Но право же, право же!..

Пушкин был вне себя. Орлов мигнул Жуковскому. Подошел и граф Виельгорский, приятель Пушкина, философ, критик, лингвист, медик, теолог, почетный член всех масонских лож, семьянин, эпикуреец, сановник, прекрасный товарищ и в особенности музыкант, написавший музыку на пушкинскую «Песнь Земфиры», «Черную Шаль» и «Шотландскую песню».

Они увели Пушкина в кабинет графа. Все взапуски уговаривали его: нельзя же при его чине жаловать его в камергеры, черт возьми! Но он бушевал.

– Это издевательство! – с пеной у рта бесновался он. – Я завтра же еду в Зимний и напою ему в лицо такого, что будет помнить! Не угодно ли: высочайшая милость! Камер-юнкер!..

Действительно, получить камер-юнкера в 34 года и само по себе было оскорбительно, – звание это давалось безусым придворным, – а кроме того, милость эта до такой степени не соответствовала тому, чего ожидал от царя за свои старания Пушкин, что он склонен был рассматривать ее скорее как катастрофу и, во всяком случае, как оскорбление. Взять хоть того же Орлова. За что получил он графский титул? Только за то, что в день 14 декабря неудачно атаковал со своими кавалергардами мятежников. Князь Вяземский только что камергера получил, неизвестно за что. Так неужели же заслуги его, Пушкина, меньше?! А, нет, издеваться над собой он не позволит!..

И он, властно забрав жену, гневный, уехал с бала. По пышным залам и гостиным носился смешок: вот так поддели пиита! И начинались комментарии: их величествам – в глазах играл далеко запрятанный смех – так хотелось, чтобы Наталья Николаевна запросто бывала в Аничковом, а этот сумасшедший ревнивец одну ее туда не пускал – ну, и пришлось дать ему первый придворный чин, чтобы и он имел право бывать в интимном кругу… И опять глаза у всех тихонько смеялись… Николая знали все хорошо.

Усилиями жены, Александры Осиповны, Жуковского, Вяземского, Екатерины Ивановны, Натальи Кирилловны, Карамзиных и других приятелей и приятельниц Пушкина успокоили настолько, что он с царем ссориться не поехал: ведь это же начало только, черт возьми! Он взял себя в руки и, встретившись с Николаем на блестящем балу у Бобринских, разговорился с ним уже без обид.

– Жаль, что я не знал раньше о твоем желании писать о пугачевщине, – сказал Николай. – А то я познакомил бы тебя с его сестрой, которая только три недели назад умерла в крепости.

– Как?! Она сидела с 1774?

– Ну, да, – удивился царь. – А как же ты хочешь?

Гости издали осторожно комментировали беседу царя с новым камер-юнкером и смеялись за веером… А потом Николай танцевал с Натальей Николаевной, а за ужином сел около нее и весьма был к ней предупредителен…

Наташа таяла в сладчайшей истоме гордости. Дамы горели скрытой завистью…

Пушкин с грустным видом стоял у колонны зала.

– Кто эта путешествующая со звездою обезьяна? – спросил он у Идалии Полетики, своей знакомой, которая к тому же питала к нему сердечные чувства.

– Как вам не стыдно, это же голландский посланник, барон Геккерен, – с важностью ответила Идалия.

– И всего-то! – рассмеялся поэт. – А мне показалось, что его выпустили из зверинца.

– Как можно, Александр Сергеевич, – защищала барона Полетика. – Барон далеко не дурак и пользуется при дворе уважением… У него в друзьях Адлерберг и даже Бенкендорф…

– Да, компания та еще!.. – продолжал смеяться Пушкин.

– Вот еще новость! Говорят, что барон с собой привез совершенной красоты юношу…

– Слыхал… Одним дураком больше, только и всего… У меня нюх на дураков…

Пушкин глазами искал жену. В поисках ее он пробрался в зал, где танцевали без устали. Наташи там не оказалось. Он нашел ее в одной из отдаленных комнат.

Наташа сидела с царем в уголке на диване:

– Божественная Натали, уверяю вас, что небесный цвет вам походит больше…

Пушкин подошел к жене… Царь вздрогнул:

– Ах… Это ты, Пушкин… Здравствуй…

Пушкин раскланялся.

– Простите, государь, я, кажется, помешал…

Царь откинулся на спинку дивана и ждал благодарности за пожалованное звание камер-юнкера, нервно постукивая пальцем по спинке дивана.

Пушкин же потому и подошел к царю, чтобы нарочно не сказать ему полагающейся благодарности, желая дать понять, насколько это ему неприятно.

Царь понял… Пушкин это заметил и удалился.

В это время в углу одной из комнат собралась тесная приятельская компания. Велся тихий с оглядкой разговор.

– Я сам, господа, видел, как Пушкин, не спросив позволения, самым наглым образом вошел в комнату, где сидел государь.

– Черт знает! Как он смел войти!

– Идиот!

– Невероятная невоспитанность!..

– Шут гороховый!

– Эта Наташенька доведет его до пажа!

– Красивая жена – верная карьера!..

Спустя неделю царь пожаловал Пушкину 20 000 рублей под издание рукописи пугачевского бунта. Это было весьма кстати: у отца дела так запутались, что в доме не было ни гроша, и бедная мать от горя слегла…

«Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично по моим летам). Но Двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничковом… Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью, но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного…» – записал Пушкин в своем дневнике.

Глава 11. 1834 год

Новый 1834 год Пушкин с женой встретили у Н. К. Загряжской. Балы и танцы шумели вовсю. На Масленице слегла Наталья Николаевна: она доплясалась до того, что выкинула ребенка.

Пушкин освоился со своим малым придворным чином, и в веселые минуты звал Натали «камер-пажихой». И когда теперь швейцар громко взывал в ночи: «Карету камер-юнкера Пушкина!», это звучало куда приличнее несчастного «сочинителя»…

Движение Пушкина вверх по придворной лестнице продолжалось: ему было предоставлено право представиться императрице. Представлялось ей всего человек двадцать. Ждали они ее три часа. От нечего делать глядели в окна на светлую Неву, на другом берегу которой хищно затаилась Петропавловская крепость, где недавно были повешаны друзья Пушкина. Императрица удостоила, наконец, появиться из внутренних покоев, и, когда настала очередь Пушкина, она, смеясь, подошла и к нему:

– Нет, это бесподобно! Я все ломала себе голову, гадая, какой это Пушкин будет представлен мне. А это вы! Как здоровье вашей жены? Ее тетушка ждет с нетерпением свидания со своей любимицей… – со своим немецким акцентом сказала она.

И, не ожидая ответа, уже перешла к следующему счастливцу…

Приглашениям не было конца. Обед у Екатерины Ивановны, ужин у Хитрово, обед у Карамзиной, ужин у Россет, вечер у Вяземских, раут у Салтыкова, вечер у Жуковского, бал у графа Бутурлина – целая вереница засасывающих развлечений, панорама лиц, встреч, разговоров…

Жизнь продолжала трепать Пушкина все больнее и больнее. Чтобы не участвовать в придворных церемониях, где он, камер-юнкер, должен был бы выступать наряду с мальчишками, он сказывался больным. Долги давили его беспощадно, и не только уже свои, но и «дражайшего» и не менее беспечного брата. Он записывает их в отдельную книгу: Загряжской – 3000, Яковлеву – 3900, Смирнову – 3000, книгопродавцу – 2000, Оболенскому – 1500 и 13400, Плетневу – 300, 6200, 1800, 1700, 800… В это же время слезно просит вернуть долг в 3000 рублей Нащокин, который оказался совершенно без денег. Пишет ему и Осипова из Тригорского с просьбой уплатить ей 1800 рублей долга родителей и сестры Ольги…

Вникая в хозяйственные дела, Пушкин вскоре обнаружил, что родители совершенно разорились, уплатив проценты за заложенные имения и долги шалопаистого брата Льва. В конце концов, он принимает решение взять управление имениями на себя. Об этом Пушкин сообщает в Болдино управляющему И. М. Пеньковскому и приказывает ему как можно скорее прислать расходные и приходные счета, а также сообщить, сколько в остатку непроданного хлеба, несобранного оброка, и провести подворную опись Болдина, дабы она к сентябрю была готова…

Ослабевшая после выкидыша Наталья Николаевна уехала с детьми в Полотняный Завод, майоратное имение брата в Калужской губернии. По Петербургу поползли всякие слухи. На ушко за верное передавали, что она выкинула оттого, что бешено ревнивый муж избил ее.

К оставшемуся в Петербурге Пушкину часто забегали друзья – Жуковский, Гоголь, Плетнев, Вяземский. Приехал в гости жизнерадостный Соболевский, который тут же пригласил его в ресторан.

Вернувшись домой, Пушкин сказал Соболевскому:

– Больше ты меня в ресторан не зови. Не пойду. Я потерял вкус к этому веселью…

– Эге, брат, да ты, я вижу, и в самом деле переменился.

– Да, – вздохнул Пушкин, – теперь я далеко не прежний…

Они помолчали.

– О чем задумался? – глядя на Соболевского, спросил Пушкин.

– Признаться откровенно, думаю о Наталье Николаевне…

– Вот как! А я о ней никогда не думаю, – сознался поэт, – а просто безотчетно люблю ее. Поверь, она того стоит.

– Не обижайся, душа моя! Извини! Любить надо… но если твоя жена – ребенок в делах и не понимает своей обязанности быть твоей помощницей, то тебе непростительно не понимать, что жить так дальше нельзя, черт возьми, нельзя! Слышь, Александр?

– Слышу, – глухо откликнулся Пушкин. – Вот погоди немного, ворчун, и ты увидишь – я скоро заберусь жить с семьей в деревню. И тогда все пойдет по-хорошему. А пока мне надо расквитаться с проклятыми долгами.

Соболевский рассмеялся:

– Эх, ты, финансист! Чистая беда! Да ведь ты теперь здесь, в столице, а значит, твои долги будут только расти. Вот приедет твоя безотчетная любовь, Наталья Николаевна, к зимнему сезону, и опять вы на радостях пуститесь в омут дурацких балов. Что тогда? Окончательно обанкротишься. Разорение неминуемо… А жена что будет делать в деревне?

– Жена?.. У жены – дети, хозяйство, я буду читать ей книги и свои произведения…

– Но до сих пор, – перебил Пушкина Соболевский, – я что-то не замечал, чтобы она читала книги. Почему ты думаешь, что она начнет заниматься этим в деревне? Не верю. Да ее там так потянет к выездам, балам, ухаживаниям, как рыбу к воде. Я удивляюсь, зная тебя, как это ты ее не ревнуешь к царю?..

– Я, конечно, ревную, – сознался муж, – но, право, все это выходит у нее так мило и безобидно, что ревновать серьезно нет причин. К тому же она сама мне всегда откровенно рассказывает о неудачных воздыхателях. Это благородно с ее стороны и не требует моих вмешательств.

– Обычное заблуждение влюбленного мужа. А если она такими признаниями усыпляет твою бдительность? Ты над этим не задумывался? – неожиданно спросил Соболевский.

– Признаться, мне такие мысли не приходили в голову… – растерянно ответил Пушкин. – Я люблю и верю своей жене.

– Верь! Никто тебя не отговаривает…

В кабинет вошла горничная:

– Обед готов. Пожалуйте к столу…

На следующий день Соболевский уехал в Москву. Пушкин ушел в хлопоты по печатанью «Истории Пугачевского бунта». Писал часто письма жене, несносно скучая.

Неусыпный глаз Бенкендорфа по-прежнему следил за каждым шагом поэта. Полиция вскрывала письма Пушкина к жене и в одном из них нашла крамолу: муж в насмешливом тоне писал о забавно-слезливой сцене присяги наследника престола, от присутствия на которой он отстранился, рапортуясь больным. К счастью, зловредное письмо неугомонного поэта было показано Жуковскому – и он едва сумел отвести неприятность.

Узнав об этом, Пушкин возмущается со всей страстью своей души: «Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать к царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться – и давать ход интриге!.. Что ни говори, мудрено быть самодержцем…»

Эта полицейская мерзость, нагло плевавшая в душу интимной переписке поэта, общая беспощадная закабаленность жизни, сплошное нервное напряжение, непрерывная возня с долгами и обязательствами, черные мысли о разорении, о необеспеченности семьи и, наконец, последний разговор с Соболевским – все это разом сгустилось, нависло грозовыми тучами. Захотелось разрядиться громом протеста, поднять бурю, сбросить ярмо невыносимого положения, взлететь на широкий простор полей и лугов, разорвать заколдованный круг… Теперь же – пока не поздно, пока один, пока жена далеко…

И Пушкин решил, ни с кем не советуясь, чтобы никто не помешал освободиться от столичной жизни и уехать навсегда в родную деревню, к желанному покою.

К черту прежде всего глупейшую службу! И он подал категорическую просьбу о полной отставке.

Первые дни решительного шага были чудеснейшим праздником…

Царь дал сухое, суровое согласие, но запретил Пушкину заниматься в архивах, с которыми у поэта были связаны надежды на будущее. Поэт, забившись в угол кабинета, думал, что делать дальше…

По всей верхушке власти пошел великий шум: какая дерзость! Жуковский пришел прямо в неистовство и разбранил своего друга, а потом бросился к Бенкендорфу, бросился к царю и, в конце концов, добился-таки своего: Пушкин попросил прощения и у Бенкендорфа, и у царя и – снова сел на цепь. Николай смилостивился: «Я ему прощаю, – написал он Бенкендорфу, – но позовите его, чтобы еще раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения и чем все это может кончиться. То, что может быть простительно двадцатилетнему безумцу, не может применяться к человеку 35-и лет, мужу и отцу семейства».

И, сев снова на цепь, Пушкин вздохнул с облегчением: «Главное то, – объяснял он в письме Натали, – что я не хочу, чтобы меня могли подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма…»

Клещи власти и на этот раз не выпустили поэта из своих смертельных объятий.

Узнав из писем мужа о его желании уйти в отставку и уехать в деревню, жена пишет:

«Милый друг, Александр, ты очень кстати пишешь, что безумно скучаешь по мне и ребяткам, что будто считаешь минуты, когда мы увидимся. Вот и отлично! Скучай больше, скучай, пока, наконец, не выдержишь – и приедешь за нами. Пора мне в Петербург! Ах, как ужасно скоро надоедает жить в деревне. Тоска такая, что хоть в ямщика влюбляйся! Ты же все мечтаешь переселиться в деревню. Суди сам: я и деревня! Это очень смешно… О, воображаю, как ты сразу же заупрямишься на это: “Новые расходы, новые долги, я устал и т. д.” Может быть, это и так – не спорю, но что мне делать с собой, когда в деньгах, в расчетах я ничего не смыслю, а только верю, что, если ты пожелаешь, денег найдешь сколько угодно…»

Этот короткий отрывок из письма Натальи Николаевны Гончаровой мужу дает яркое представление, какое чудовище, насквозь пронизанное эгоизмом, взял себе в жены гениальный поэт. Пушкин стал жертвой своего обожаемого идола – красоты. Красота женщины действовала на него всесокрушительно. Он не хотел замечать, что сознание собственной красоты родило в душе его жены эгоизм, поглотивший все другие прекрасные чувства. Зерно эгоизма заронили в ее душу еще до замужества, намекая, что она будет зажигательницей сердец поклонников. Выйдя замуж, зерно проросло, и она быстро смекнула и поняла эту свою силу, превратившись вскоре в кокетку и поклонницу собственной красоты. Став признанной светской красавицей, она уже ничем другим не могла быть – ни любящей женою, ни доброй, нежной матерью, ни даже пламенной любовницей. Она – деревянная красавица, и ничего больше.

Помимо этого, и подобных заявлений, она объявила поэту, что две ее сестры будут жить вместе с ними в Петербурге одной семьей.

И снова, чтобы хоть как-то поправить финансовые дела, Пушкин закладывает в Опекунский совет 74 души кистеневских крепостных, прежде не заложенных, и получает 13 242 рубля. Но деньги быстро тают: надо платить за квартиру, погасить еще один долг отца в 1000 рублей, снабдить брата деньгами, уезжающего на Кавказ, заплатить за ремонт кареты… Вскоре из этой суммы остается всего лишь 6042 рубля.

Чтобы немного передохнуть, он помчался в Полотняный Завод, но пробыл там недолго. В начале сентября всей семьей он приезжает в Москву и останавливается в доме Гончаровых. А 10 сентября из Москвы отправляется в Болдино: была уже осень, и он хотел в уединении поработать. Через три дня он уже в Болдино, о чем сообщает жене.

В этот раз Пушкин поселился не в барском доме, а в помещении вотчиной конторы, которая представляла из себя бревенчатое строение с тесовой крышей. В конторе две большие комнаты, разделенные просторными сенями. В одной из них и устроил себе кабинет поэт.

Впервые было скучно Пушкину в Болдино. Вдохновение не приходило. Да и осень эта была и не осень вовсе. Уже в середине сентября заснежило. В письме жене он жалуется:

«Вот уже скоро две недели, как я в деревне, а от тебя еще письма не получил. Скучно, мой ангел. И стихи в голову нейдут; и роман не переписываю. Читаю Вальтер Скотта и Библию, а всё об вас думаю. Здоров ли Сашка? прогнала ли ты кормилицу? отделалась ли от проклятой немки? Какова доехала? Много вещей, о которых беспокоюсь. Видно, нынешнюю осень мне долго в Болдине не прожить. Дела мои я кой-как уладил. Погожу еще немножко, не распишусь ли; коли нет – так с богом и в путь. В Москве останусь дня три, у Натальи Ивановны сутки – и приеду к тебе. Да и в самом деле: неужто близ тебя не распишусь? Пустое…»

В Болдине его навещает А. М. Языков и приглашает в Языково на свою свадьбу. Пушкин показывал ему «Историю Пугачевского бунта», несколько сказок и историю рода Пушкиных. Но на свадьбу не поехал: засобирался домой. Расписаться не удалось, закончил только сказку «О золотом петушке». Все остальное, привезенное с собой, осталось нетронутым.

Первого октября Пушкин выехал из Болдина в Москву. Побывав в Москве, в Яропольце у тещи, Пушкин 14 октября 1834 года прибывает в Петербург.

И снова началась душная петербургская суматоха и бестолочь. Снова нужно было или являться во дворец наряду с молокососами камер-юнкерами, или сказываться больным, снова надо было раздумывать, какую шляпу надо надевать в Аничков, треугольную с плюмажем или круглую, снова нужно было добывать жене денег, денег и денег на наряды и выезды, снова мучиться сознанием и бедности своей, и бессилия, и бессмысленной гибели дорогого времени. Он стал чрезвычайно нервен, хмур, без причины резок, и в свете пугались его и все более и более сдержанно, а иногда и холодно относились к нему: погибающие только раздражают…

Он полностью взял на себя все расходы родителей. Но худа беда начало: теперь к нему приходят письма с требованием уплаты карточных долгов брата Льва, муж сестры Ольги постоянно надоедает требованиями уплаты части доходов от Михайловского, Нащокин напоминает о возврате долга… На его голову свалились и свояченицы – сестры Натали, которые теперь жили с ним вместе. Бедная Наталья Ивановна окончательно спилась, погрязла в разврате, и оставаться там девушкам было уже решительно невозможно… Урывками поэт пытается работать над своим новым произведением «Капитанская дочка», следить за изданием «Истории Пугачевского бунта».

Чтобы хоть как-то выкроить время на творчество, он старается увильнуть от приглашений на балы, сказывается больным. Вот и 6 декабря он не поехал в Зимний дворец на торжество по случаю именин Николая Павловича. Пушкин рапортовался больным, но Наташа поехала на бал, на котором снова танцевала с императором. Он, как всегда, был очень любезен с ней.

Здесь же на балу граф де Грав с ноткой пренебрежения говорит с веселым, завоевавшим всеобщие симпатии Дантесом:

– Не понимаю я их высочество, которые принимают в свою среду таких взбалмошных людей, а во-вторых, не понимаю и его… Это какое-то воплощение двуликого Януса: он непременно лезет в знать, но в то же время хочет быть популярным и на улице, бегает по салонам и держит себя иногда чрезвычайно грязно, со всеми этими своими выходками и эпиграммами, ищет расположение людей влиятельных и поднимает надменно нос, как завоеватель какой. Он и консерватор, и революционер, и камер-юнкер с сединой на висках, и возится с людьми, двору враждебными… И непременно хочет быть авторитетом. Конечно, это ему не удастся. Если в высшем кругу и принимают поэтов, то совсем не для того, чтобы им угождать, а для того, чтобы угождали они…

Дантес весело рассмеялся.

– Но вы слишком много занимаетесь этим незначительным господином, граф! – сказал он. – Я предпочел бы заняться его женой… Не говоря уже о ее красоте, одно это экзотическое имя ее меня с ума сводит… На-та-ша… – со вкусом произнес он. – Прелесть?.. Так и тает…

Кавалергардская форма чрезвычайно шла к нему. И, хотя в этом красивом лице и было что-то неуловимо наглое, что отталкивало людей чутких, женщины сходили от него с ума. На руке он демонстративно носил перстень с изображением Генриха V, внука Карла X, которого недавно французы спихнули с престола. Глуп он как будто не был, но совершенно, наверное, не был и умен и, во всяком случае, был невежествен и узок. В последнее время он стал учиться русскому языку, но и тут ни усердия, ни успехов не обнаружил: в салонах русский язык был не нужен, а со сволочью он и разговаривать не желает. И все ограничилось лишь несколькими неприличностями и ругательствами, которые он хорошо заучил и которыми смешил холостые компании.

– Да, его супруга женщина вне конкуренции… – сказал граф…

Бал у Кочубеевых был назначен на восемь часов вечера. Кареты в два ряда подъезжали к барскому, ярко освещенному дворцу.

Из богатой кареты важно выполз голландский посланник барон Геккерен, а за ним выскочил, как пробка из бутылки, щеголь-кавалергард Жорж Дантес.

Почти вслед за ними подъехала другая, обыкновенная, как все, карета, из которой, в цилиндре и шинели, вышел Пушкин, помогая всем своим дамам быстрее добраться до подъезда, ибо валил мокрый снег.

В зале он встретил прибывших друзей: Жуковского, Вяземских, Карамзину, Россет-Смирнову.

Россет с восхищением смотрела на Наташу:

– Ах, душечка, вы невозможно хорошеете с каждым днем! Это, поверьте, не пустой комплимент, а святая истина. Уж, кажется, куда же больше и совершеннее, но вы не знаете пределов.

– Извольте, милая Наталья Николаевна, – перебила Карамзина, – завтра же с сестрицами и муженьком запросто пожаловать ко мне к обеду. Один молодой композитор сочинил прекрасный гимн вашей красоте, и завтра вы его услышите у меня…

В гостиной стояли отдельной группой трое: барон Геккерен, Дантес и Идалия Полетика, муж которой являлся теперь начальством Дантеса по полку.

– Жорж, кажется, я вижу этого ужасного человека, камер-юнкера Пушкина, – вполголоса сказал Геккерен Дантесу.

– Прекрасно, значит, сейчас я увижу его жену! – воскликнул Дантес.

– Вы в нее влюбитесь, и не немедленно, – стала настаивать Идалия, – вы обещали…

Дантес надменно, со своей кавалергардской высоты, посмотрел на Пушкина:

– И этот маленький человечек и есть тот знаменитый сочинитель Пушкин? Удивительно! Как здорово, что я не знаю русского языка, это избавляет меня от неприятности читать его сочинения. Содержание их таково, что об этом говорить в высшем обществе считается неприличным.

– Ты прав, Жорж, – поддержал его барон. – Говорят, что он недавно сочинил историю о русском разбойнике Пугачеве. Буквально весь двор возмутился. Император же, не разобравшись, по ошибке разрешил ее к печати. Об этом по секрету мне рассказал Бенкендорф… Но вы только посмотрите, – продолжал барон, – как он одет!.. Это же неприлично! Совершенно шутовской воротник…

– Пушкин всего лишь подражает Байрону, поэтому и одевается как Байрон, – засмеялась в ответ Идалия.

– Немыслимая наглость, – прошипел барон…

Полетика бросилась к Пушкину:

– Александр Сергеевич, хочу вас познакомить с моим новым другом кавалергардом Жоржем Дантесом.

Дантес расшаркался:

– Мне чрезвычайно приятно быть представленным вам, мсье Пушкин. Я столько восхитительного слышал о вашем имени… Очень счастлив…

– Благодарю, – ответил Пушкин, всматриваясь в кавалергарда.

– Позвольте и мне выразить удовольствие, господин Пушкин, вновь встретиться с вами, – демонстрируя желтые зубы, подключился к разговору и барон Геккерен.

Поэт откланялся.

Дантес, представленный Полетикой сестрам, самоуверенно рассматривал редкую красавицу Натали. Екатерина, в свою очередь, жадно-ошеломленно впилась в красавца кавалергарда, сразу, навсегда ослепившего ее щегольской наружностью.

Раздались звуки оркестра. Дантес пригласил Наташу. Пушкин подошел к Вяземскому. Вяземский улыбнулся: – Пушкин, – весело приветствовал он его, – я тебе завидую: у тебя теперь три жены, а ты какой-то вялый. Я бы на твоем месте сиял от радости. Выше нос, мой дорогой!..

– Хорошо тебе говорить… – с грустной улыбкой ответил Пушкин. – Я в три раза стал несчастливее… Каким я был дураком, что послушался Жуковского и не ушел в отставку. Чувствую себя хуже, чем, наверное, наши друзья на каторге. Теперь на моей шее вся семья с родителями, братом, сестрой, да вот еще свояченицы добавились… Одних долгов более 50 тысяч рублей. Безумная тоска…

– Зря ты ругаешь Жуковского, он прав, – твердым голосом проговорил Вяземский, – и то, что ты его послушался, тоже умно. Ведь нельзя быть неблагодарным государю, который столько сделал для тебя!..

– Ты ли это, Вяземский? – удивленно посмотрел Пушкин на приятеля. – За что я должен благодарить нашего царя? За камер-юнкерство? За волокитство за женой? За полицейский надзор? За Бенкендорфа? За каторжную эту жизнь? За сосланных в Сибирь? За то, что того и гляди сошлют и меня? Да ты, друг Вяземский, с ума сошел. Не верю словам твоим. Давно ли ты сам ругал меня за патриотические глупые стихи, а теперь что?

– Теперь, – признался Вяземский, – я пересмотрел свои прежние, незрелые политические убеждения…

– Уж если так говорит Вяземский, то что же остается другим?.. Впрочем, это твое личное дело…

Вяземский ушел в карточную, а Пушкин подошел к Елизавете Хитрово.

– Александр Сергеевич, как хорошо, что вы подошли. Вы знаете, кто присутствует на балу? Не угадаете. Анна Петровна Керн. Она буквально несколько часов назад приехала в Петербург, а сейчас сидит в гостиной.

Пушкин, взволнованный этой новостью, направился в гостиную. Они поздоровались. Анна Петровна улыбалась далеким воспоминаниям о Михайловском:

– Ах, Пушкин, как вы переменились!.. Не, нет… Не могу поверить, неужели это вы, тот чудесный, очаровательный михайловский поэт?.. Нет!.. Как нас меняет жизнь!

В гостиную заглянула Полетика и, увидев Пушкина с Керн, побежала к Натали:

– Мы-то, глупые, воображали, что Александр Сергеевич в карточной, ничего подобного.

– Где же он? С кем? – ревниво спросила Наташа.

– Пойдите, – посоветовала Идалия, – прогуляйтесь по гостиной…

Наташа с Дантесом прошли в гостиную.

Пушкин не видел их, он, повернувшись спиной к двери, завороженно смотрел в глаза минувших дней счастья:

– Ах, как бы я хотел, чтобы вы ошибались… Но, увы, вы правы… Да, действительно, я далеко не тот, деревенский, что так рвался к свободе… А вы почти не изменились, все такая же прелесть…

Вошедшая в гостиную Наташа вдруг начала громко говорить своему кавалеру:

– Как мне легко с вами… Вы так остроумны…

Пушкин вздрогнул и оглянулся… Дантес с Наташей скрылись.

Анна Петровна с удивлением посмотрела на встревоженного приятеля:

– Ну, что вы, Александр Сергеевич, друг мой!.. Нельзя же быть таким ревнивцем!.. Ах, это все так ново для меня…

– Это, поверьте, ново и для меня, Анна Петровна. – Вы слышали, как жена этому кавалергарду говорила какие-то любезности, а ему может влезть в голову бог знает что…

Неожиданно прибежала Александра Гончарова:

– Простите! Наташе нездоровится, и мы собираемся домой, Александр Сергеевич.

– Сию минуту, – поднялся Пушкин. – Ах, друг мой милый, Анна Петровна, какое счастье видеть вас и разговаривать с вами, но надо бежать. Надеюсь, мы еще сможем свидеться вами? Поговорим, повспоминаем Михайловское, куда я постоянно стремлюсь… Вы в Петербург надолго?..

– Нет, к сожалению, я здесь проездом, – с сожалением вздохнула Анна Петровна. – Скажите мне, друг мой, вы счастливы?

После паузы задумчивости Пушкин сказал с грустью в голосе:

– Мне кажется, что я никогда не был полностью счастливым, не было настоящего счастья… Все мое счастье в любви, любовь – единственное мое утешение… Все остальное против меня… Простите… Прощайте!..

Приехав домой, Натали расплакалась. Пушкин молчал. С момента отъезда с бала до этой минуты длилось напряженное ожидание объяснения. Это была первая туча размолвки.

Наконец, Наташа заговорила сквозь слезы:

– Почему ты мне не сказал, что у тебя было назначено свидание с Керн. Я бы тогда ни за что не поехала на бал. Какие разговоры теперь будут в обществе?..

– Мне глубоко наплевать на наше общество… – ответил задетый этими словами Пушкин, – и ты это прекрасно знаешь. А о свидании я вообще не хочу говорить. Можешь узнать у Хитрово, что встреча у меня с Керн была совершенно случайной… А вот тебе, замужней женщине, непростительно дарить этому французскому петуху любезности, едва познакомившись. Поверь, что мне противно было это слышать… Теперь этот петух будет везде трезвонить о своей победе над самой Пушкиной…

– Ты не прав, обзывая его петухом, он весьма мил и остроумен, – возразила Натали. – Дамы от него без ума. Наша Катенька даже влюбилась в него.

– Вот именно, что «без ума»… Катенька может влюбляться хоть в черта, а ты… Ты – Пушкина! Ты носишь мое имя и должна сдержанно вести себя со всякими ловеласами. Тебе недостает моей любви?.. Не понимаю! У тебя семья, дети, дом…

Я все больше убеждаюсь, что все эти балы, выезды, приемы дурно на тебя влияют, и пора нам их оставить…

Наташа всполошилась:

– Ничуть балы на меня дурно не действуют. Ни капельки… Дантесу я не сказала ни одной любезности. А те любезности, что ты слышал в гостиной, я сказала нарочно, из ревности к Керн. Вот и все.

Наташа призывающе улыбалась.

Пушкин подошел к ней:

– Ну, прости, женка, прости. Не будем больше ссориться из-за пустяков. Вот и прекрасно.

– А на балы поедем?

– Танцуй себе на здоровье! – смеялся поэт. – Пока не промотаем все наше состояние.

– Необходимо ведь вывозить сестер, – оправдывалась Натали, – а иначе засидятся в старых девах. Ведь это ужас! Посуди сам. Я их безумно люблю и дала честное слово маменьке и себе выдать их замуж.

– А женихи их влюбятся в тебя, и заварится каша. А мне ее расхлебывать… Впрочем, делай, как знаешь, но помни, что у нас долгов пятьдесят тысяч.

– Ну, ничего, ничего, – говорила жена, гладя руку мужа, – я убеждена, что какое-нибудь чудо спасет нас, и мы разбогатеем…

– Одно только чудо и спасет, – тяжело вздохнул поэт…

Глава 12. 1835 год

Новый, 1835 год Пушкин встречал у поэта В. Ф. Одоевского в компании с Жуковским, Соболевским, Киреевским, Глинкой и Любимовым. В первые дни нового года он посещает вместе с женой и свояченицами театр, родителей, которым постоянно дает немного денег… Мать болеет… Занимается болдинским и михайловским имениями, уплачивает 11 114 рублей процентов за заложенную часть имения отца. Отсылает 1500 рублей Нащокину в счет погашения долга и пишет ему в письме: «Каково время? Пугачев сделался добрым исправным плательщиком оброка. Емелька Пугачев оброчный мой мужик! Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой, а все идет на расплату…»

Натали снова беременна. Пушкин много работает над материалами для написания «Истории Петра Великого». Серьезно задумывается над выпуском собственной газеты или журнала и за разрешением обращается к Бенкендорфу. В письме к шефу жандармов он просит представить на высочайшее рассмотрение сочинение под названием «Путешествие в Арзрум», печатание которого может поправить его финансовое положение. Одоевский составляет проект программы будущего совместного издания.

Денег нет, и он занимает 6500 рублей у В. Г. Юрьева и тут же отправляет брату Льву 5767 рублей для уплаты его долгов. На трудное материальное положение жалуется и сестра Ольга в письме из Варшавы, где она живет с мужем.

Пушкину не разрешают издавать газету, и тогда он пишет письмо Бенкендорфу с откровенным описанием финансового положения семьи. В письме он говорит, что для продолжения работы над историческими трудами и обустройства всех дел ему нужны 100 тысяч рублей, но взаймы получить такую сумму невозможно. Исходя из того, что его жалованье в 5000 в год соответствует проценту от капитала в 125 тысяч рублей. Пушкин предлагает: «Если бы вместо жалованья его величество соблаговолило дать мне этот капитал в виде займа на 10 лет без процентов, я был бы совершенно счастлив и спокоен…»

Он продолжает распутывать сложную ситуацию вокруг имений. Пушкин отказался от своей части дохода от Кистенева в пользу сестры, а вторую часть, принадлежащую отцу, уговорил его выделить брату Льву.

Устав от всей этой суеты, Пушкин в начале мая решает на несколько недель уехать в Михайловское и обращается к Бенкендорфу за отпуском и разрешением совершить поездку в псковское имение…

Анна за эти годы поблекла телесно, но духовно расцвела. Она с некоторым удивлением и тихой радостью наблюдала за тем, что проходит в ее душе… Острые углы жизни стирались, красота и добро проступали, волнуя ее там, где раньше она их и не подозревала, милее становились люди. А когда они злобствовали и бесчинствовали, Анна смотрела на них, как на больных, как на несчастных, и не только не заражалась их злобой, но исполнялась печалью и страданием. Ей казалось, что все это в ней делается само собой: свои усилия она не считала ни во что. Зина выскочила замуж, но к ней, серенькой, тихой, не сватался никто: она точно пугала людей этой своей серьезностью и тишиной. «Точно монашка какая…» – говаривала о ней постаревшая Прасковья Александровна и тихонько про себя умилялась на свою старшую дочь. Целые дни проводила Анна в работах по дому, а то за рукодельем, – так, как мышка, тихонько и возится, – усердно ходила в церковь к тоже постаревшему отцу Шкоде, а единственным развлечением ее были одинокие прогулки вдоль светлой Сороти, по этим холмам, по этим сосновым лесам, где, для всех незримая, витала тень того, кому она раз и навсегда отдала свое сердце…

Петербургские слухи о нем доходили и до Тригорского – и через Зизи, и через А. П. Керн, и через брата Алексея. Другие могли и позлорадствовать над злоключениями поэта, и посмеяться, но она чувствовала ясно, вне всяких сомнений: он гибнет. И душой она постоянно вилась вокруг него, и не могла оторваться, и хотела только одного: быть около него близко, чтобы в нужную минуту броситься к нему и закрыть его собою…

Вдруг нежданно-негаданно в первых числах мая – погода стояла дождливая и очень холодная – поп Шкода после обедни сообщил ей, что в Михайловское прибыл Пушкин, один, без жены… Она затаилась: конечная катастрофа?.. Она готова…

А Пушкин – только здесь, в Михайловском, тихом и милом, почувствовал, как он изменился, как постарел и как, главное, устал – бродил по еще более одряхлевшему домику, по разросшемуся саду и грустил. Арины Родионовны уже давно не было: старушка умерла.

Он остро чувствовал ее отсутствие. Неслышно было за стеной ее тяжелых шагов, ее воркотни на дворовых, никто уже не ходил рано поутру дозором по всему дому, распоряжаясь, чтобы все для него было готово. Вечером некого было позвать в охолодевшую гостиную, пусто оставалось ее любимое местечко в уголке дивана, и некому было рассказывать ему старых, с детства любимых и никогда не скучных сказок. Печаль тяготила сердце: так, будет время, и его здесь не будет… И сквозь эту печаль смотрел он на милые окрестности своего родового гнезда, на эти лесистые холмы, на которых он, бывало, сиживал одиноко и глядел на озеро в зеленых берегах: как тогда, рыбак тянет за своей убогой лодчонкой невод, сереют по берегу неприглядные, но такие живописные деревеньки, и ветряки медлительно, устало ворочают свои крылья… По изрытой дождями дороге он поднялся к грани дедовских владений, где стояли три старые сосны, друзья его: одна поодаль, а две парочкой… С удивлением увидел он, что вокруг сосен засел густой и веселый молодняк. И светлая печаль в душе сразу стала слагаться в нарядные, задумчивые стихи:

Здравствуй, племя

Молодое, незнакомое! Не я

Увижу твой могучий, поздний возраст,

Когда перерастешь моих знакомцев

И старую главу их заслонишь

От глаз прохожего… Но пусть мой внук

Услышит ваш приветный шум, когда,

С приятельской беседы возвращаясь,

Веселых и приятных мыслей полн,

Пройдет он мимо вас во мраке ночи

И обо мне вспомянет…

Полный простых и теплых воспоминаний и сожаления, что он сам от всего этого ушел, сам эту тихую, укромную жизнь в погоне за пестрыми и ядовитыми химерами разрушил, он пошел в Тригорское. Ему было немножко неловко: он задолжал около 2000 рублей Прасковье Александровне и не мог их ей теперь отдать… Но, когда вдали, между деревьями, увидал он знакомый старый дом, сразу понял, что здесь он должен много больше и никто не упрекнет его… А с мокрого крыльца уже сияли ему навстречу эти милые, верные, теплые глаза – точно она ждала его, ни на минуту своего поста не покидая… Как раз тяжелые тучи в одном месте прорвались, бледно выглянуло солнышко, и все вокруг разом робко, неуверенно просияло, точно улыбнулось.

– Анна Николаевна, милая! Как я счастлив видеть вас, – дружеским жестом протянул он к ней навстречу руки. – И, Господи, как у вас тут хорошо!.. А там, в Петербурге!..

Прибежала постаревшая Прасковья Александровна, старая Акулина Памфиловна, экономка, и сразу, без усилия, он погрузился в простую, знакомую во всех мелочах жизнь. Даже запахи в доме стояли прежние, приятные, деревенские: и солениями вкусно пахло, и самоваром, который торопливо для него ставили, и из переднего угла, от образов, деревенским маслом легонько и торжественно потянуло… На лежанке, как тогда, сгорбившись, грелась кошка, святой Антоний все корчился среди безобразных чертей, и знакомо лежали на полу блудные блики от солнца… И сияли глаза Анны, доверчивые, верные, теплые, без слов говорящие все…

– Надолго ли?

– Увы, нет, на несколько дней всего… Жена ждет ребенка…

– Но… если это не будет нескромным, зачем же вы, собственно, по такой грязи и холоду тащились на такое короткое время сюда? – удивилась Прасковья Александровна и даже очки на лоб подняла, чтобы лучше его видеть.

Он развел руками и рассмеялся. Анна впервые заметила, что и смех его стал другой, надтреснутый какой-то, тусклый, не заражающий всех, как раньше… «Не отходить, не покидать его и на минуту… – сказала она себе, и сердце ее сжалось недобрым предчувствием. – И надо от него самого точно узнать, что у него там случилось… Это похоже на бегство…»

– Зачем по грязи тащился? – повторил он. – Боюсь, что толкового ответа дать на ваш вопрос, Прасковья Александровна, я не сумею. Да и себе я его поставить только сейчас впервые догадался: сперва приехал, а потом и спрашиваю себя: зачем?.. Во-первых, затем, чтобы передохнуть от петербургской сутолоки: вы не можете себе представить, как выматывает та жизнь! А во-вторых, – сказал он и на минуту задумался. – А во-вторых, еще раз примериться к деревне: я все более и более убеждаюсь, что деревня для меня – единственное спасение… В Болдине дом лучше, но Болдина я не люблю. А здесь все очень уж постарело и разваливается. Но… – оборвал он и опять невесело рассмеялся, – не будем касаться этих печальных материй: дайте мне хоть у вас отдохнуть… Если бы вы знали, какая тоска берет меня иногда в Петербурге!..

Женщины поняли и не трогали больше тайных ран его. Он с головой погрузился в деревенские интересы, в деревенскую простоту, в деревенскую тишину и то, что оставил он в Петербурге, казалось ему теперь непонятным и дурным сном… Вот сидеть бы так всегда у окна и смотреть, как среди бледно-розовых шатров яблонь гудят пчелы…

Ночью он спал крепко, без снов, а когда проснулся, в окна смотрело только что вставшее солнце, и нежно-золотой туман клубился над Соротью и озерами. Весь сад залит был обильной росой. Черемухой пахло так, что душа изнемогала от счастья. И вся жизнь казалась каким-то чистым и радостным воскресеньем – только колоколов на погосте не хватало… Он встал, оделся, вышел в пахучий сад и в дальнем уголке его, за елями, над обрывом, увидал вдруг Анну. Он не удивился, и она не сочла нужным объяснять ему свое присутствие здесь в такой ранний час.

– Правда, хорошо у меня тут? – сказал он, поздоровавшись с ней и сев рядом на старую, покосившуюся скамейку.

– Да. Я этот вид люблю больше, чем из нашей усадьбы, – отвечала она. – Смотрите, как красиво вьется вон тот дымок на берегу Сороти… Должно быть, пастушата огонь кладут…

И они замолчали… Черемуха пьянила… И как дышалось!

– У меня просьба к вам, Александр Сергеевич, – чуть зарумянившись, сказала вдруг Анна. – Поэтому я и пришла к вам так рано. И вы не должны отказать мне в ней.

– Говорите, – потупившись, просто сказал он. – Вы здесь все для меня, как родные… Я сделаю все, что в моих силах.

– Делать ничего не надо, – сказала она. – Нужно только одно: чтобы вы сказали мне о себе всю правду.

– А!..

– Это очень трудно?

– Вам? Нисколько… Что именно хотите вы знать?

– Я хочу знать, почему вы так… несчастны?

– А вы думаете, что я несчастен?

– Не будем говорить лишних слов… Хорошо?

– Но я боюсь, что я не сумею вам растолковать всего этого…

– Как сумеете…

Он замолчал… В самом деле, в чем, собственно, корень его несчастья?.. Она терпеливо ждала. Смуту души его она угадывала: может быть, ему и самому неясно?..

– Хотите, я помогу вам? – сказала она тихо. – Но только не сердитесь, если иногда будет немножко больно.

– Помогайте…

И, помолчав взволнованно, она уронила:

– Жена?.. Вы… раскаялись?..

Он опустил кудрявую, но уже лысеющую голову.

– Жена… – задумчиво повторил он. – Н-не знаю… Да, не знаю. Она совершенно не интересуется моим делом… Это все для нее… книга за семидесяти семью печатями, книга, полная скуки… Иногда это… тяжеленько… Да, она молода, хороша собой и прежде всего хочет блистать, хотя и видит, что это блистание ее для меня уже тяжело и… бьет по ребятам… Мы задыхаемся в долгах… Но – виновата ли она в этом? Не сами ли мы толкаем их на этот путь погибели?.. И – ревность. Сознаюсь перед вами: мне гнусно, что на нее… смотрят так все эти… Впрочем, я и сам такой… Сам самодержец всероссийский, завернувшись эдаким молодцом в свои седые бобры, чуть не каждое утро проносится несколько раз мимо наших окон, а вечером, где-нибудь на балу, он спрашивает ее игриво: «Почему шторы у вас были сегодня спущены так долго?..»

Он быстро встал, но, взяв себя в руки, снова сел и провел рукой по омрачившемуся лбу.

– И она увлекается этой… игрой с огнем… – продолжал он задумчиво. – В этом точно стержень всей их жизни… А у нее уже дети… В этой жизни она – вместе со мной – сжигает без толку все, что я добываю, и нисколько не думает о будущем детей… Ей кажется, что все придет как-то само собой – вроде как в сказке о золотой рыбке… А никакой рыбки нет – надо позаботиться самим. Плодить нищих – бррр!.. И для удовлетворения безумств наших приходится идти на… сказать, подлость, может быть, и слишком сильно, но… Хорошего в этих сделках с жизнью все же нет ничего… Виновата ли она? Да. Но в десять раз больше виноват я. Я в тысячу раз хуже ее… И вот мы топим один другого в луже, в грязной, поганой, петербургской луже, и я больше ее это вижу, и никак не могу, запутавшись, выбраться на берег… Да, мы любим друг друга и – топим…

Она подняла на него свои сияющие глаза.

– В этом вы ошибаетесь, – сказала она тихо, но решительно. – Помните, как раз захохотали все в Тригорском, когда я сказала вам, что вы даже и не подозреваете, что такое любовь? Ну вот… С тех пор немало воды в нашей Сороти утекло, но я с полным убеждением повторяю вам: вы оба и не подозреваете, что такое любовь…

На погосте зазвонили, и чист, задумчив и значителен был этот омытый росой и весь пропитанный солнцем благовест…

– А можете вы тогда объяснить нам, что же такое эта ваша настоящая любовь? – сказал он, и в голосе его уже звучала насмешка: ему было досадно, что он так раскрылся перед ней.

– Могу…

– Тогда прошу вас…

Опять подняла она на него свои чистые, милые глаза и, волнуясь, проговорила:

– Любовь настоящая – это прежде всего жертва, жертва постоянная, никогда не тающая, радостная и не ожидающая себе никакой награды… Вот в чем не настоящая, а единственная любовь!

Вспомнилась вдруг степь бескрайняя и Даль: в понятии народа любить значит прежде всего жалеть. Он не сказал ничего – только сделался тих и серьезен.

– Мне пора, – сказала Анна, поднимаясь. – Если хотите, проводите меня немного…

Солнечной дорогой, среди запахов цветущих лугов и сосны, пригретой солнцем, они пошли в Тригорское. Говорить о пустяках было теперь нельзя, а возвратиться к тому, о чем говорили в саду, не позволяла какая-то стыдливость чувства. Но она опять сделала над собой – ради него – усилие и сказала:

– Но вы… готовите себе несчастье…

Он больше не мог обнажать душу.

– Несчастья бояться – счастья не видать, говаривал Петр I… – отвечал он небрежно. – В конце концов, никто ничего не знает…

Она только голову опустила…

Пробыв четыре дня в деревне, Пушкин уезжает в Петербург. За несколько часов до приезда у него родился второй сын, которого назвали Григорием. Вглядываясь в лицо ребенка, он снова не находит сходства с породой Пушкиных. Его ревнивые подозрения об интимной связи жены с императором стали еще более болезненными.

Мысль освободиться от «милостей» царя и уехать в деревню не покидает его. Он пишет письмо Бенкендорфу, в котором снова излагает тяжелое материальное положение семьи и просится отпустить его на три или четыре года для уединенной жизни в деревне. Письма шеф жандармов переправил царю.

Николай сидел в своем кабинете и, делая значительное лицо, читал представленное ему Бенкендорфом письмо Пушкина.

«…Я вижу себя вынужденным положить конец тратам, которые ведут только к долгам и которые готовят мне будущее, полное беспокойства и затруднений, если не нищеты и отчаяния, – писал Пушкин. – Три или четыре года пребывания в деревне мне доставят снова возможность возвратиться в Петербург и взяться за занятия, которыми я обязан доброте Его Величества. Я был осыпан благодеяниями Государя, я был бы в отчаянии, если бы Его Величество увидел в моем желании уехать из Петербурга другой мотив, кроме мотива абсолютной необходимости. Малейший признак неудовольствия или подозрения был бы достаточен, чтобы удержать меня в положении, в котором я нахожусь; в конце концов я предпочитаю испытывать затруднения в моих делах, чем потерять во мнении Того, Кто был моим благодетелем не как государь, не из чувства долга и справедливости, но из свободного чувства благородного и великодушного благоволения…»

Он потер свой высокий, белый лоб и понял: нужно дать еще. Но, во-первых, ему хотелось еще поманежить господина поэта, чтобы он восчувствовал, как следует, а во-вторых, просто сердце не позволяло пойти навстречу: в нем он все же чувствовал врага. Бенкендорф тоже не верит ему ни на грош… В золотистых, красивых усах заиграла улыбка: упустить Натали было бы просто глупо… Его величество хотел достичь своей цели не только как монарх, что ему без труда удалось, а еще и в качестве красавца-мужчины: его величество был гурман и свои «васильковые дурачества» любил приправлять и поэзией, как он понимал ее, и интригой, и даже маленькой, приличной его сану борьбой…

Да, а его надо повыдержать еще, чтобы душок этот выкурить из него окончательно… И он взял толстое перо, – он любил, чтобы у него все было большое, крепкое, осязательное – и написал на письме Пушкина, как всегда, с ошибками:

«Нет препятствий ему ехать, куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службою. Спросить, хочет ли отставки, ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок».

Бенкендорф, не торопясь, сообщил Пушкину резолюцию его величества. Тот, задыхаясь в тенетах долгов, отступить не мог никуда и продолжал хитрить, изворачиваться, откровенно низкопоклонничать и втайне в бешенстве сжимать кулаки… Он писал и рвал, и опять писал новые письма, уже ближе подходя к цели, яснее, и не мог от стыда их послать, и никак не мог не послать, потому что денег не было уже на самые неотложные расходы. И наконец, в конце июля он решился отправить Бенкендорфу новое письмо, в котором писал:

«…Единственные способы, которыми я мог бы упорядочить мои дела, были – либо уехать в деревню, либо получить взаймы сразу большую сумму денег… Благодарность не является для меня чувством тягостным, и моя преданность персоне Государя не затемнена никакими задними мыслями стыда или угрызений, но я не могу скрывать от себя, что я не имею решительно никакого права на благодеяния Его Величества и что мне невозможно чего-нибудь просить…»

Он понимал, что от него хотят его унижения, и на унижение он, стиснув зубы, шел со всеми этими своими смиренными просьбами… И, поиграв им, сколько его государственными соображениями требовалось, его величество смилостивился, наконец, и повелел выдать Пушкину 30 000 взаймы, с тем чтобы долг этот погашался вычетами из получаемого им жалованья… Это не было спасением, но все же это была некоторая как будто передышка. Именно такими были ежегодные расходы семьи для проживания в Петербурге. Но получил он на руки всего лишь 18 231 рубль, поскольку казна вычла из этих денег проценты и 10 000 рублей, полученных им заимообразно на издание «Истории Пугачевского бунта». Теперь, получив урезанную сумму, он оказался в положении, более чем когда-нибудь стесненном – с долгами и лишенный 5000 рублей жалованья.

Семья переезжает на дачу Миллера у Черной речки. Поэт продолжает работать, написан прозаический текст драмы «Сцены из рыцарской жизни»…

Балы, рауты, увеселительные поездки, вечеринки, кавалергарды, кирасиры, конногвардейцы, гусары, обеды, ужины, игра, посланники, туалеты, кавалькады, петергофский праздник, бесплодные литературные проекты, цыганский торг со Смирдиным за каждую строчку, эпиграммы, слухи и – поиски денег опять и опять…

Под каким-то выдуманным предлогом Анна приехала с матерью в Петербург: она хотела быть ближе к нему. Встретив его тут в блестящей обстановке, по-видимому, веселого и беззаботного, насмешливого, иногда циничного, она подумала, что она преувеличила опасность, ошиблась. Но когда увидела она крайнюю бедность его матери и ослепительные туалеты его жены, ей опять сделалось страшно… И вместе с А. П. Керн, своей кузиной, она собралась опять в Тригорское: что же может она сделать тут?!.

Наговорив им на дорогу всего с три короба, похохотав, Пушкин поехал к Смирновым. Александра Осиповна была беременна, не выезжала и принимала только близких. Когда он приехал к ним, – она жила с мужем уже на частной даче, а не во дворце, – в гостиной ее, уютной и художественной, кроме мужа, были А. И. Тургенев, все такой же жирненький, говорун, острослов, Плетнев, пристроившийся благодаря Жуковскому тоже при дворце, и Гоголь. Великосветских приятелей не было: Александра Осиповна умела не смешивать у себя эти два мирка.

Разговор вертелся, конечно, на литературе. Гоголь успел уже заметно продвинуться в ней, но она его – как и всех – кормила слабо. И тайная, неотвязная любовь к Александре Осиповне мучила его и заставляла быть неестественным и мучительно надрывным для всех… А больше всех – для себя…

– Ну, впрочем, я должен бежать, – сказал Пушкин, вставая. – Жена велела приехать за ней на бал, на Черную речку…

– Жена или жены? – пошутила Александра Осиповна, которая прятала под дорогой турецкой шалью свой большой живот.

С тех пор, как у Пушкина поселились сестры Натали, над ним все острили, что у него три жены, а быстро преуспевающий в свете Дантес дал ему даже кличку «трехбунчужного паши».

– Если бы жена отпустила меня, то я проводил бы вас, – сказал Смирнов, которому литературные утонченности супруги очень надоедали. – А, жена? Ты как об этом думаешь?

– Ах, да сделай одолжение, уходи только!

– Отлично! – сказал, дурачась, Пушкин. – Едем!..

И они поехали на Черную речку, «на воды», где по возвращении гвардии из лагерей еженедельно давались балы, на которые собирался весь «свет», и где царили кавалергарды.

Когда Пушкин и Смирнов подкатили к вычурному деревянному павильону, увешанному цветными фонариками и шкаликами, первое, что им бросилось в глаза в пестрой, фантастически освещенной толпе, была высокая, элегантная и внушительная фигура Соболевского, смеявшегося неподалеку от входа с Натальей Николаевной и ее сестрами, которые, как всегда, меркли перед ее торжествующей красотой. Она изменилась не только физически, но и нравственно: незаметно для себя она все более и более теряла свою природную стыдливость… Азинька, «бледный ангел», как звали ее в обществе, увидев Пушкина, зарумянилась, и он почувствовал привычный ожог. Оба старались скрыть свое смущение под шутками и смехом…

Языки завертелись. Послышался смех. Пушкин был уже около сияющей Азиньки. Его осторожное ухаживание за ней было уже замечено, и в обществе зашептались, что в семье Пушкина неладно. Неладно и было. Натали вся жила вне дома. Она приезжала на рассвете, спала за полдень и, как только приводила себя в порядок, снова уносилась по своим светским обязанностям, а к ночи, переодевшись, опять ехала на бал или раут. Дети были заброшены на руки нянек и мамок. Екатерина была совершенно равнодушна к семье сестры и думала только о себе и о Дантесе, который сразу поразил ее воображение. Она, несмотря на сопротивление Пушкина, была сделана стараниями Натали в подозрительно сжатые сроки фрейлиной. Азинька, жалея выбивающегося из сил Пушкина, взяла бразды правления домом в свои руки, но мысль, что это дети ее соперницы, мутила ее и днем, и ночью, и она ненавидела их и мучилась. И раз, когда в доме, по обыкновению, никого не было, Пушкин, неожиданно вернувшись в сумерках домой, застал ее в тяжелом отчаянии одну.

– Азинька, что с тобой? Что такое?..

Она вдруг закрыла лицо руками и, мучительно зарыдав, упала в кресло. Страсть сразу прорвала все плотины, она сказала ему все и зажгла буйными огнями своими и его… Около нее он, усталый, находил то, чего не находил уже около жены, совершенно пьяной от своих успехов и совсем уже не считавшейся с невыносимым положением запутавшегося мужа…

Весело болтая, они стояли в пестром свете фонариков, среди медленно двигавшейся элегантной толпы и со стороны казались богатыми, беззаботными людьми, для которых жизнь – сплошной праздник… Мимо прошла грузная графиня Нессельроде в сопровождении какого-то пожилого, необычайно корректного господина с холодным и надменным лицом. Обе группы обменялись любезными поклонами.

– Кто это с ней? – спросила мало выезжавшая Азинька.

– Это Якоб Теодор Борхардт Анна барон ван Геккерен да Беверваард, славный отпрыск одной из древних голландских фамилий и голландский посол при Российском Императорском Дворе, – с неуловимым комизмом, подчеркивая голосом всю пышность имени, отвечал Соболевский. – Но должен прибавить: мужчина по своим правилам довольно неприятный. Зол, эгоист, не останавливается ни перед какими средствами для достижения своих целей, но зато большой знаток в живописи и древностях всякого рода. Его квартира – настоящий музей… Между прочим, ненавидит нашего Пушкина, которого зовет фрондирующим камер-юнкером. Сам он человек чрезвычайно консервативных убеждений… если, впрочем, у него вообще есть какие-либо убеждения…

И он с веселой улыбкой помахал рукой проходившему мимо с двумя дамами высокому и грузному офицеру с добродушным лицом. Тот, весело улыбнувшись, отвечал поклоном всем.

– А это кто? – спросила Азинька.

– Это Данзас, мой товарищ по лицею, – отвечал Пушкин с еще неостывшей улыбкой. – Напускает на себя вид самого отпетого кутилы, но на самом деле милейший и добрейший парень.

– Но довольно, господа, болтовни! – весело воскликнула оживленная и сияющая Натали. – Мы приехали сюда дело делать… Время танцевать… Кто со мной?

– Ну, разумеется, все!

– Нет, я останусь на свежем воздухе, – сказала Азинька, которой не хотелось быть с Натали.

– И я! – сказала Катя.

– А тогда и я… – добавил Смирнов. – В качестве пажа… Натали с мужем – у Азиньки искривилось лицо – и Соболевским вошли в пылающий огнями и звуками зал. Было очень жарко. И не успели они и оглядеться, как к Натали подкатился сияющий своей блестящей формой Дантес и, не договорив даже как следует своего приглашения, уже потянулся рукой к ее талии, как бы уверенный, что ему отказать она – и никто – не может… И они заскользили в вальсе среди других кружащихся пар… Пушкин и Соболевский следили за ними, и в глазах обоих появился потихоньку оттенок какого-то недоброжелательства.

– Но, в сущности, кто он, этот господин? – пренебрежительно спросил Соболевский. – Ну, шуан, легитимист, кавалерист и прочее, но откуда оно вдруг взялось?

– Черт его знает, кто он, – сказал Пушкин. – К нам, в Россию, он явился, во всяком случае, без запасных штанов, но зато с собственноручным письмом Вильгельма Прусского к его величеству: прусскому величеству содержать всех этих международных карьеристов не улыбалось, и вот оно почтительно сплавляло их северным варварам. В Берлине Дантес встретился случайно с Геккереном, сумел завоевать его симпатии и вот с его помощью, как видишь, оперился… На ушко шепчут, что он незаконный сын сестры Геккерена и голландского короля, а другие уверяют, что он побочный сын самого Геккерена, но… черт их там разберет, где правда… Во всяком случае, по-русски он не говорит и сотни слов, да и те больше в матерном стиле…

– Но как же командует он своими кавалергардами?

– Черт его знает… Мне Гринвальд, командир их, говорил, что офицеришка он совсем дрянной, которого в службе интересует только красивый мундир…

Соболевский через головы следил за танцующей парой.

– Нет, он мне решительно не нравится, – сказал он.

– Болтают, что он стоит при бароне Геккерен на роли… ну, ты понимаешь?.. – тише сказал Пушкин. – Тот давно известен тем, что занимается бугрством…

– Н-но?!

– Так болтают, – пожал плечами Пушкин.

– Нет, решительно, у него вид какого-то конюха, – окончательно решил Соболевский и отвернулся. И вдруг просиял: – А, Ольга Сергеевна!..

К ним подошла смуглая и статная Ольга Сергеевна, сестра Пушкина.

– Что же вы это тут лодырями-то стоите? – смеясь, сказала она. – Язычки все точите? Пригласите же меня на тур вальса!

Соболевский с улыбкой закружился с ней в сутолоке залы.

– Я это нарочно завлекла вас в свои сети, – сказала Ольга Соболевскому. – Вы должны развеселить немного брата. Он совсем закис после того, как его прожект переселиться в деревню лопнул. Брат хочет уехать, а мадам и слышать об этом не желает…

– Oh, pardon, pardon, pardon! – задев их, весело воскликнул Дантес. – Это столкновения…

Конец фразы исчез в шуме бала…

Соболевский брезгливо сморщился…

Жизнь мотала Пушкина, как добрая свора борзых на последних угонках мотает уже выбившегося из сил русака. Часто по ночам он просто холодел при мысли даже о ближайшем будущем своей семьи. В минуты крайнего отчаяния он готов был буквально на все: и на последнее холопство перед играющим им царем, и на революцию против этого царя, но – ничего не получалось. И в то время как Натали продолжала блистать, кружить головы и сорить деньгами без всякого счета, мать тяжело болела и бедствовала, и он бегал по городу, чтобы достать где-нибудь денег. Он был уже должен по мелочам и Прасковье Александровне, и своей сестре Оле, и поставщикам, и часто даже своему лакею…

Точно спасаясь от потопа, с наступлением осени, в начале сентября, он снова понесся в Михайловское: может быть, там, в тишине, он отдышится немного и напишет что-нибудь покрупнее, что даст ему возможность передышки. Всего лучше в этом смысле был бы, конечно, труд о Петре, но чем больше погружался он в исторические материалы по той эпохе, тем яснее он видел, что написать подлинную историю Петра правительство ему не даст, а повторить опыт с Пугачевым, подделав историю опять, у него уже не было сил: он слишком озлобился.

Но на этот раз он и в Михайловском ошибся: вдохновение не пришло к нему и там. Он думал не о том, что следовало писать, а о том, что ему теперь делать, чем им жить, что будет с семьей… Он писал жене из Михайловского:

«Вот уж неделя, как я тебя оставил, милый мой друг; а толку в том не вижу. Писать не начинал и не знаю, когда начну. Зато беспрестанно думаю о тебе, и ничего путного не надумаю… Думаю о том, чем нам жить будет?..»

Положение его было жутким: отец промотал почти все, что у него было, – просто по бестолковости, – Гончаровы тоже доматывали последнее, у него лично верного дохода было только от литературы, в общем-то мизерного, а верного расхода было 30 000. И в довершение всего Николай, продолжая игру с ним, как кошка с мышкой, не позволял ему ни журнал основать, ни в деревню уехать. Никакой журнал, конечно, не мог бы покрыть его расходов…

Бок о бок с этими денежными заботами нарастала в нем тревога о жене: он старел, а она расцветала. И если он сам за свою жизнь загрязнил много семейных очагов, просто невероятно будет, если кто-нибудь не загрязнит его дом. Он боялся себе признаться, что его очаг уже давно загрязнили. Натали окружала не только самая блестящая молодежь столицы, но и сам государь император уделял ей свое высочайшее внимание… Завертелся усиленно около нее и этот низменный Дантес… Ей нравилось с ним: он был ей ровня во всем… И, кто знает, может быть… уже… Ведь мужья узнают об этом всегда последними…

И не раз уже, и не два были между ними бешеные сцены ревности. Вначале ревновала больше она, – он слишком был уж бесцеремонен, – и к Александре Осиповне, и к Соне Карамзиной, и к Долли Фикельмон, и к красавице Соллогуб, а потом она точно устала, точно махнула на все рукой, и тогда, старея, стал ревновать он. Мысль, что это сделает его еще более смешным в свете, изводила его… Огонь разгорался: и она, и свет взапуски подкладывали дров…

Работа не шла. И он то ходил часами по лесам, то скакал в Тригорское посидеть вечерок с Анной или с хворавшей Прасковьей Александровной, то ехал в Голубово к растолстевшей Зизи, превратившейся уже в заботливую мать семейства и окруженной горластой детворой. Он играл там в шахматы или сажал с масонствующим ее мужем сад, или медлительно смаковал чудную жженку, которую по-прежнему варила ему Зизи: она даже из Тригорского ковшичек на длинной ручке с собой захватила, которым наливала ее ему в стакан… И, когда что-нибудь в этой деревенской обстановке хотя отдаленно напоминало ему проклятый Петербург, он бесился и говорил дерзости.

– Александр Сергеевич, моя кузина, Анна Петровна, взялась переводить Жорж Санд, – сказала ему раз Анна. – Вы знаете, как плохи теперь ее дела… Может быть, вы не откажете переговорить об этом со Смирдиным?

– Но я совсем не имею никаких дел со Смирдиным, – зло соврал он. – Неужели она не могла придумать ничего умнее?

Анна пристально посмотрела на него и с улыбкой тихонько продекламировала:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

– Ради бога, простите меня!.. – воскликнул он. – Но, боже мой, какой там перевод Жорж Санд?! Ведь это же наивно!.. Никто больше меня не получает, а я – без гроша. Кто же живет литературой?.. Пусть она лучше выйдет опять за какого-нибудь солидного генерала, что ли! – зло воскликнул он. – А то не угодно ли: Жорж Санд! Да и какая она переводчица?..

И ноздри его раздувались. Она понимала, что он прав, и понимала, что кусается и кричит он оттого, что ему больно… Глухие слухи о «бледном ангеле» дошли и до нее. Она об этом уже и думать не смела, но не только от него не отшатнулась, но, наоборот, еще более чутко ждала той минуты, когда он, заплеванный, погибающий, позовет ее и она закроет его собою…

– Ну, прощайте, – проговорил он, вставая. – Я сегодня очень зол и не хочу портить вам дня. А кстати, я и обет дал сходить на Святые горы: надо могилу себе выбрать поудобнее, – нехорошо засмеялся он, – и с новым игуменом познакомиться: лишняя протекция на небе, вероятно, не помешает…

Прибыв в Святые горы, Пушкин пошел на кладбище. Над густо усыпанными желтым и влажным листом могилками дремали обнаженные деревья. На кладбище было светло, и свет от опавших листьев казался золотистым. Много было старинных, мшистых намогильных камней, на которых и прочесть уже нельзя было ничего.

Пушкин подошел к могиле Ганнибалов. Очень ему это местечко нравилось. Иногда он уговаривал даже своих приятелей похорониться тут.

– Песок – чистое золото! – хвалил он. – И чисто, и сухо, и ни одного червячка – прелесть! Хочешь, Соболевский? А?..

– А, поди ты к черту, животное!

Побродив рассеянно среди могил, Пушкин пошел в Михайловское. Он часто останавливался и смотрел вокруг, и дышал осенней тишиной лесов и полей. Спят сосновые леса, местами затянутые нежным туманом, спят прозрачные озера, спит челнок рыбака, спят опустевшие поля, спит кроткое, низкое небо…

И, точно заколдованная этой вселенской тишиной, засыпает на время придавленная, опошленная, измученная душа бедного человека, – но только на время, на короткое время… А там опять из темной глубины ее поднимаются бесы – как в недавно написанном им стихотворении:

…Бесконечны, безобразны

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Словно листья в ноябре…

Повесив голову, он хмуро вернулся в свою старую, умирающую усадьбу…

В 20-х числах октября Пушкин возвращается в Петербург. Здесь он узнает, что ему вернули деньги, вычтенные из 30 000 тысяч за проценты и взятую ссуду на издание «Истории Пугачевского бунта». По приезде он навещает больную мать. В письме Осиповой в Тригорское он пишет:

«Бедную мать мою я застал почти при смерти, она приехала из Павловска искать квартиру и вдруг почувствовала себя дурно у госпожи Княжниной, где остановилась. Раух и Спасский потеряли всякую надежду. В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света. Повсюду говорят: это ужасно, что она так наряжается, в то время как ее свекру и свекрови есть нечего и ее свекровь умирает у чужих людей. Вы знаете, как обстоит дело. Нельзя, конечно, сказать, чтобы человек, имеющий 1200 крестьян, был нищим. Стало быть, у отца моего кое-что есть, а у меня нет ничего. Во всяком случае, Натали тут ни при чем, и отвечать за нее должен я. Если бы мать моя решила поселиться у нас, Натали, разумеется, ее бы приняла. Но холодный дом, полный детворы и набитый гостями, едва ли годится для больной. Матери моей лучше у себя. Я застал ее уже перебравшейся. Отец мой в положении, всячески достойном жалости. Что до меня, я исхожу желчью и совершенно ошеломлен.

Поверьте мне, дорогая госпожа Осипова, хотя жизнь и сладкая привычка, однако в ней есть горечь, делающая ее в конце концов отвратительной, а свет – мерзкая куча грязи. Тригорское мне милее. Кланяюсь вам от всего сердца…»

Пушкин почти каждый день бывает у родителей. Он много работает, все пытаясь хоть как-то поправить финансовые дела.

Глава 13. 1836 год

Новый, 1836 год Пушкины тоже встречали у поэта Одоевского…

Пушкин открыл глаза. За окном уже было светло. В доме тихо, только из детской доносился еле слышимый шум голосов. Он с некоторым удивлением отметил, что сидит в кабинете в кресле.

«Я, кажется, не спал, но в голове, как во сне, пронеслись все события последних почти двенадцати лет жизни… Я посмотрел на себя как бы со стороны… К чему это?.. – с какой-то тревогой подумал поэт. – Надо пойти к Натали и пригласить ее позавтракать…»

Он зашел в спальню и увидел, что она уже тоже проснулась. – Доброе утро, а может быть, уже и день, мой ангел, – поздоровался он с женой.

– Доброе утро, милый, – ответила Натали, протягивая к нему руки.

Он ее обнял и поцеловал.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая, не устала? – спросил он участливо.

– Голова кружится немного, дает себя знать беременность…

– Ты много танцуешь, душа моя, надо поберечься.

– Наступит скоро пост, вот и буду беречься…

– Хорошо, поднимайся и приходи завтракать, я тебя буду ждать.

После завтрака, войдя в кабинет, он заметил на столе письмо от Бенкендорфа, в котором сообщалось, что царь разрешает ему издавать журнал под присмотром общей цензуры.

Пушкин поделился этой новостью с Натали, которая почти равнодушным голосом сказала:

– Вот видишь, друг мой, это и есть то чудо, о котором я тебе говорила и которое спасет нас…

Пушкин ничего не ответил, лишь грустно улыбнулся… Он начинает работать над созданием редакции журнала, который он решил назвать «Современник». Первый, кого он пригласил, был Гоголь, который с радостью согласился, потом последовало приглашение Одоевскому, Плетневу, Вяземскому, Жуковскому… В начале февраля первые материалы первого номера журнала направляются в цензуру. Начинается подписка на журнал, но идет она вяло.

В 20-х числах января Дантес был принят в доме Пушкина, о чем он радостно сообщает Геккерену:

«У меня более чем когда-либо причин для радости, ибо я достиг того, что могу бывать в ее доме…»

Перед этим он писал тому же адресату о своих чувствах к Наталье Гончаровой:

«…но самое скверное – то, что я безумно влюблен! Да, безумно, потому что совершенно потерял голову. Я не назову тебе ее, ведь письмо может пропасть, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге, и ты узнаешь имя; самое же ужасное в моем положении, что она тоже любит меня, однако встречаться мы не можем, и до сих пор это невозможно, так как муж возмутительно ревнив. Поверяю это тебе, мой дорогой, как лучшему другу, и знаю, что ты разделишь мою печаль, но Господом заклинаю, никому ни слова, никаких расспросов, за кем я ухаживаю. Сам того не желая, ты погубишь ее, я же буду безутешен; пойми, я сделал бы всё что угодно, лишь бы доставить ей радость, так как жизнь моя с некоторых пор ежеминутная пытка. Любить друг друга и не иметь иной возможности признаться в этом, кроме как между двумя ритурнелями контрданса, ужасно…»

В последние дни Масленицы состоялось объяснение Дантеса и Натальи Николаевны. Дантес писал Геккерену:

«…у нас состоялось объяснение, оно было ужасным, но пошло мне на пользу. В этой женщине обычно находят мало ума; не знаю, любовь ли дает его, но невозможно было вести себя с большим тактом, изяществом и умом, чем она при этом разговоре, а его тяжело было вынести, ведь речь шла не более и не менее, как о том, чтобы отказать любимому и обожающему ее человеку, умолявшему пренебречь ради него своим долгом: она описала мне свое положение с такой доверчивостью, просила пощадить ее с такой наивностью, что я воистину был сражен и не нашел слов в ответ; знал бы ты, как она утешала меня, видя, что у меня стеснило дыхание и я в ужасном состоянии, и как она сказала: “Я люблю вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем мое сердце, ибо все остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет вам наградой…”»

Об увлечении Дантеса женой Пушкина становится известно царю.

Денег катастрофически не хватает. Под заклад белой турецкой шали Натали Пушкин получил у ростовщика А. П. Шишкина 1250 рублей. В тяжелую минуту пришлось даже тащить к жиду серебро Азиньки, но так как денег все же не хватало, то Соболевский дал для заклада и свое серебро. Под залог часов «брегет» и серебряного кофейника получил у того ростовщика Шишкина 630 рублей.

В середине февраля здоровье Надежды Осиповны Пушкиной резко ухудшилось…

В тот день Пушкин проснулся рано. В доме едва начинали шевелиться. Прошел, осторожно ступая, истопник с вязанкой дров, ближняя печка в коридоре скоро загудела, и из-под двери чуть потянуло дымком. Пушкин любил спать под гудение печки, но тревога, ставшая теперь обычной, не давала сомкнуть глаз. Он раздражался на каждом шагу, в раздражении делал глупости, которые делали жизнь еще нестерпимее. Жизнь становилась просто-напросто жестокой бессмыслицей…

Вспомнился вчерашний вечер. Он был на первом представлении «Ревизора». Театр был переполнен самой отборной публикой. Слева, в полусумраке директорской ложи, виднелась неподвижно сгорбившаяся фигура с длинным носом… Пьеса с треском провалилась… «Охота была целый вечер истратить на эту глупую фарсу!..» – с зевком сказал, выходя, граф Канкрин, министр финансов. И многие высмеивали автора…

Он беспокойно пошевелился: вдруг вся его жизнь представилась ему таким же ужасным «Ревизором», а он сам – точно Хлестаковым в ней, но запутавшимся, злым. Тот Хлестаков успел ускользнуть и дурит где-то дальше, но ему, кажется, не убежать, и судьба-жандарм вот-вот возьмет его за шиворот и потащит к страшному ответу…

А Натали – продолжала блистать. Ее туалеты, выезды, ложа в театре резали глаза всем, тем более что Надежда Осиповна умирала, в доме стариков царила беспросветная нужда и беспрестанные сцены и вопли отца очень волновали умирающую…

Он еще беспокойнее завозился на кровати: что же дальше? Но – ответа не было… Обыкновенно по утрам он долго работал в кровати, но теперь сосредоточиться на чем-нибудь не было никакой возможности…

Говорят, на балу у княгини Бутеро Натали непозволительно кокетничала с этим конюхом. Прямо поразительно, что все эти, – стиснув зубы, подумал он, – сучки не видят, как он вульгарен…

Чуть не дошло до вызова на дуэль князя Репнина из-за пошлой сплетни… А графу Соллогубу, щенку, он вызов даже и послал: на одном вечере он наговорил Натали какого-то дикого вздора… Свистунова – вот тоже черт дернул связаться! – ревнует и беснуется… Какое гнусное болото этот так называемый свет!..

И в раздражающих, черных, безвыходных думах проходило утро. Звуки жизни нарастали. Вдали, из детской, послышался крик детей. Он сморщился. Недавно старшей, Маше, он надавал шлепков за упрямство, а сына, Сашку, собственноручно высек. Нет, распоясываться так не следует. Мать решительно забросила их, а Азинька…

Он понял, что сегодня он работать не будет, и, тяжко вздохнув, встал и начал одеваться. Надо проехать к Гоголю – вероятно, раскис…

По всему дому шла какая-то суета. Оказалось, что у Азиньки пропал шейный крест. Подозрение пало на прислугу. Ничего невероятного в этом не было: слуги в доме менялись беспрерывно. Никто из челяди не чувствовал над собой ни хозяина, ни хозяйки: Наталья Николаевна закружилась в вихрях света, Азинька мучилась ревностью и отравляла жизнь всем, Катя, как всегда, стояла на отшибе, высматривая только свою линию, а Пушкин вмешивался в дело только в самых крайних случаях и раздавал несколько оплеух, и дикий кавардак продолжался дальше… Узнав о пропаже креста, он и теперь нашумел, натопал, накричал, что всех отправит на съезжую, но из всего этого «приставления», как говорили слуги, как всегда, ничего не вышло…

Сердитый на жену за всю эту бестолковщину, – она вернулась только на заре, хотя была беременна, и из спальни своей еще не выходила, – он сердито накинул шубу и вышел на подъезд, где его ждала уже карета.

– На Мещанскую, к Гоголю! – сердито бросил он кучеру. И колеса захрустели по подмерзшему снегу. В квартире Гоголя – она имела какой-то насупившийся вид со своей старинной мебелью и выцветшими обоями – было уже немало народу: его приятели и полуприятели хотели непременно выразить ему свое сочувствие по поводу холодного приема ничего не понимающей публикой его «Ревизора». На большом, заваленном книгами и рукописями столе благоухала красивая корзина живых цветов – от Александры Осиповны. Гоголь не представлял для нее никакого интереса, но ей хотелось отравить собою и эту жизнь: она играла… Было тут и несколько неприятелей, втайне сладко торжествовавших. Гоголь, потухший, даже точно похудевший, сутулясь, старался объяснить актеру Сосновскому, который играл в пьесе городничего, в чем причина провала.

– Нет, нет, не говорите… – тихо и упрямо говорил Гоголь. – Начало четвертого действия у меня не вышло. Это я и сам сразу почувствовал… А потом, как я, помните, и предсказывал, немая картина решительно не удалась. А эти костюмы!.. Как просил я дирекцию дать генеральную репетицию в костюмах, нет! А теперь? Эти ваши Добчинский и Бобчинский мне всю ночь снились, уроды… И от Хлестакова ничего не осталось… А, здравствуйте, Александр Сергеич! – неуютно улыбнулся он Пушкину. – Сидайте вот туточки…

И он продолжал подробно объяснять уже и Сосновскому, и Пушкину, почему не вышел Хлестаков…

– Нет, нет… – сутулясь, говорил Гоголь. – И мне пьеса не удалась, и публика не поняла моего замысла… Надо проездиться за границу, отдохнуть, а там будет видно…

Смирнов поймал Пушкина, который, засунув руки в карманы, слонялся по комнатам, напевая свое «скучно… тоска…».

– Что же вы вчера на балу у Строгановых-то не были? – сказал он. – Чище всех Дантес отличался. Сияет, как новый пятиалтынный. Кто-то спросил его: Дантес, про вас говорят, что вы настоящий покоритель женских сердец… А тот, эдак подбоченясь: «Женитесь, граф, и я докажу вам это!»

– А ну его к черту! – хмуро оборвал Пушкин. – Ты остаешься? А мне пора… Прощай пока…

Он поехал домой: было время завтрака. И главное, надо окончательно объясниться с ней. Если она, мать четверых детей, так упирается против деревни, что рискует даже будущим детворы, то, значит, есть тут что-то такое, что заставляет ее забывать свой долг… Но кто?! Неужели этот конюх? Азинька говорит, что ее девушка, Лиза, то и дело бегает к нему с записочками… Николай?.. Обожания своего он не скрывает… Ревность и бешенство дымно забродили в этом неуемном, сумасшедшем сердце…

Наталья Николаевна, в капоте и папильотках, стояла у окна с какою-то бумажкой в руках. Это было письмо Свистуновой к ее мужу, полное бешеной ревности и жарких упреков в ветрености. Натали нашла его на полу. Сомнений не было никаких: это была новая измена… И она, дура, все это терпит!.. Но что делать?.. Да стоит ей слово сказать, и сотни блестящих молодых людей сложат к ее ногам все свои титулы и богатства. Связана детьми?.. Но в конце концов… Постепенная потеря стыда, как ржа, разъедала ее душу, но она не сознавала этого, она думала, что просто она «стала умнее», что у нее «раскрылись глаза»…

Дверь быстро отворилась, и в комнату с сердитым лицом быстро вошел муж. Она торопливо спрятала письмо. Он поймал ее движение.

– Что это там у тебя? Покажи!..

– Пожалуйста! – с ненавистью глядя своими слегка косыми глазами в это уже увядающее лицо, гордо бросила она. – Я твоих писем не читаю…

Вся бледная, она протянула ему бумажку. Дрожа, он схватил ее, узнал и, совершенно еще не понимая положения, заревел:

– Ты подменила!

– Обыщи все…

– Ты… Ты… – задыхался он… – Я… убью тебя на месте!..

Она билась в истерике на оттоманке. В его мозгу стало светать: в самом деле, с письмом своей любовницы в руке нельзя же устраивать сцену ревности! Это верх смехотворного!.. Он был весь в испарине, и вокруг все качалось в тумане… Дом затаился и не дышал.

– Но… послушай…

– Идите вон!

– Натали…

– Идите вон! Вы – мерзавец! Вы последний из мерзавцев!.. Я буду требовать немедленного развода…

Стиснув зубы и кулаки, он, ничего не видя, быстро прошел к себе. Азинька с горящими глазами решительными шагами подошла к нему. Но в дверь раздался осторожный стук. На сердитый отзыв Пушкина в комнату вошел его лакей Григорий с седыми бачками, с почтительным морщинистым лицом, но хитренькими кофейными глазками. В его руках был золотой крестик Азиньки.

– Извольте, сударь, – проговорил он, подавая крестик. – Напрасно изволили обидеть людей!

– Где ты взял его? – строго спросил Пушкин.

– На вашей кровати-с… – потупив глазки, отвечал Григорий. – Стал перестилать, он из простынь и выпал-с…

Бледное лицо Азиньки залилось горячим румянцем.

– Но как он туда попал? Вот странно! – едва выговорила она со страшной улыбкой. – Ничего не понимаю…

– Нам об этом ничего не известно-с, барышня, – поджимая губы, сказал лакей.

Пушкин понял. Лицо его сразу посерело. В углах рта появилась пена. Азинька, вся красная, крепко схватила его за руку.

– Иди… – прохрипел он. – Вон!.. Скорее!.. А то…

– Александр, ради бога!..

Григорий вылетел вон: таким барина он еще не видывал… Азинька закрыла лицо руками. Она вся дрожала.

– Боже мой, – едва прошептала она. – Какой ужас! Какая грязь!..

– Я ему на той неделе по морде дал, – весь дрожа, едва выговорил Пушкин. – Он, пьяный, надерзил мне… А это вот расплата…

– Но что, если все это дойдет до… нее?.. – лепетала она. – Но если ты так безумствуешь, то, значит, ты еще любишь ее?.. Да?.. А я?..

Глаза ее были полны слез и огня…

Он без сил упал в кресло и закрыл рукой глаза…

Пушкин пришел к родителям. У постели умирающей Надежды Осиповны сидела сестра Ольга.

– Ну, что? Как? – спросил ее Пушкин.

Ольга с распухшими от слез глазами только рукой махнула:

– Ах, Александр, мы слишком мало жалели и берегли ее! Пушкин почувствовал, как с болью сжалось его сердце и к горлу подкатился колючий клубок. Надежда Осиповна умирала. Сергей Львович, взъерошенный, смешной и страшный, сидел в кресле у ее ног в бессильном сострадании и тупом недоумении: как будто совсем недавно, вчера это было, что он вел к алтарю «прекрасную креолку», и вот она, уже старуха, умирает на этой беспорядочной постели среди развалин всей их жизни.

Была Страстная суббота, и на огромный, уже обтаявший город спустилась та тишина, которая бывает только перед Пасхой.

Надежда Осиповна уже не сознавала ничего этого. Впрочем, Надежды Осиповны уже и не было совсем, а было распухшее тело на давно не убираемой кровати, а в нем волшебная пестрота призраков, неуловимых, но близких душе, все то, что она видела в жизни, начиная со своего детства в бешеной семье Ганнибалов и кончая последними днями ее, днями горя, нищеты и ужаса перед грядущим…

И вдруг властно запел в звёздной вышине глубокий, торжественный голос первого колокола, и сразу, ликуя, отозвались ему все храмы, и с пением победным из широко раскрытых дверей их в ночь пролились реки огней. «Христос воскресе из мертвых… – возликовали души. – Смертью смерть поправ и сущим во гробах живот даровав…» Надежда Осиповна, холодея, лежала на своей беспорядочной кровати, глядя остановившимися, тускнеющими глазами в низкий потолок. У кровати, на стареньком коврике, на коленях Сергей Львович рыдал и говорил что-то бессвязное и нелепое, и рыдала, вся содрогаясь, Оля, дочь, а у окна, глядя сквозь горячие слезы, стоял Пушкин…

Мать он похоронил рядом с ее стариками на Святых горах у алтарной стены Успенского собора. Здесь же, рядом с могилой матери, Пушкин купил участок и для своей могилы.

Заехав после похорон в родную вотчину, Пушкин долго бродил по Михайловскому: ему чрезвычайно хотелось купить его у сонаследников, сестры и брата, но нужных на это 40 000 не было, и взять их было негде. Побывал он и в Тригорском, и в Голубове, где вокруг еще более растолстевшей Зизи шумела ее детвора и где он встретил своего старого приятеля, Алексея Вульфа, отставного студента, отставного гусара, агронома с усами и по-прежнему ловеласа. Зиночка сварила им свою знаменитую жженку. Пушкин называл ее жженку Бенкендорфом, уверяя, что она производит такое же усмиряющее действие на желудок, как Бенкендорф на жизнь общества…

Вернувшись в Петербург, Пушкин, в счет будущих барышей от издаваемого журнала, нанимает на лето дачу Доливо-Добровольского на Каменном острове.

Заглянув на короткое время в ненавистный Петербург, он снова вырвался из проклятых сетей этой жизни и понесся в Москву: нужно было порыться немного в архивах, сказал он жене. Но на самом деле нужно было вырваться из тенет. А кроме того, в его душе жила смутная надежда, что такие деловые поездки каким-то таинственным образом могут принести ему денег… Недалеко было время, когда он говорил жене, что им нужно в год 30 000, потом, некоторое время спустя, он цифру эту удвоил – как старуха в его сказке – до 60 000, а в последнее время уже утверждал, что меньше, чем на 80 000, им в Петербурге не прожить. Жалованья он не получал, писал мало – с этого времени число начатых и неоконченных стихотворений у него начало быстро возрастать… почва уходила из-под ног. По ночам он не спал и все думал, и по телу несчастного проступал холодный пот…

В мае, рано утром, Пушкин подъезжал к Москве. Он проехал по Тверской, узнавая все близкое его сердцу. «Как часто в горестной разлуке, в моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе», – вдруг пришли ему на память строки его же стихотворения. Карета повернула в Воротниковский переулок и остановилась у скромного двухэтажного особняка.

В доме еще все спали. Раннего гостя встретили слуги, потом и хозяин явился.

– Александр Сергеевич!..

– Павел Воинович, друг мой! Рад тебя видеть в добром здравии!..

Друзья обнялись и расцеловались.

Коротко обменявшись новостями, Нащокин с гордостью показал гостю свой игрушечный домик, повторявший до мелочей внутреннюю обстановку его кабинета. Внутри его была установлена миниатюрная мебель, посуда, другие мелкие детали. В планах хозяина была задумка разместить в домике и фигуры своих друзей.

– Ты, Пушкин, обязательно будешь здесь заседать на почетном месте.

Пушкин с большим любопытством рассматривал чудо-домик.

– А вот от меня тебе приятное известие я приготовил! Вот только куда я его подевал?

Нащокин вышел и вернулся с журналом в руках. Это был журнал «Молва».

– Вот что тебе о тебе Москва думает, слушай: «Давно уже было всем известно, что знаменитый поэт наш, Александр Сергеевич Пушкин вознамерился издавать журнал. Наконец, первая книжка этого журнала уже и вышла, многие даже прочли ее, но, несмотря на то, у нас, в Москве, этот журнал есть истинная новость, новость дня, новость животрепещущая…»

Пушкин взял в руки журнал и стал сам внимательно читать статью. В конце ее стояла подпись: «В.Б.». Каждый, кто интересовался литературой, легко мог догадаться, что под этими двумя буквами спрятаны имя и фамилия начинающего критика Виссариона Белинского.

Нащокин был знаком с Белинским, помогал ему деньгами, когда тот в них нуждался, а нуждался он постоянно.

– Замечательный человечище, – с восторгом отзывался Нащокин. – Он на тебя просто молится!..

– А что думают о моем «Современнике» московские «наблюдатели? – поинтересовался Пушкин, откладывая журнал в сторону.

Пушкин спрашивал о М. П. Погодине и С. П. Шевыреве, которые были издателями журнала «Московский наблюдатель».

– Ничего хорошего сказать тебе не могу, Александр Сергеевич. Они на тебя косятся. Да ты с ними встретишься, наверное, и сам убедишься…

Но, встретившись с «наблюдателями», они Пушкина забросали бранными словами, не столько его, сколько Белинского. Дескать, и нет у него ничего святого, и на вас, Александр Сергеевич, скоро обрушится… Надо как-то остановить этого наглеца…

Вернувшись к Нащокину, тот поинтересовался:

– Ну, как тебя встретили «наблюдатели», чем порадовали?..

– Веселого мало, Павел Воинович, – отвечал Пушкин. – Да и нет у меня к ним интереса… Я приехал поработать в архивах.

Пушкин ожил от московского воздуха, развеселился.

Жизнь вошла снова в мирную и веселую нащокинскую колею. Вставали все около полудня. Затем Нащокин, надев халат, чудесно валялся по всем диванам, а молоденькая жена его, Вера Александровна, как раньше смуглянка Оля, цыганка, наигрывала ему что-нибудь на гитаре. Приходили и уходили, и болтали, и хохотали всякие москвичи, обедали весело, а затем Нащокин обязательно уходил в аглицкий клуб играть и присылал оттуда жене и милому гостю всякого лакомства: то яблок моченых, то варенца, то заливной осетрины… А Пушкин в красном архалуке с зелеными клетками, поджав под себя ноги, забавлял молодую хозяйку всякими россказнями до глубокой ночи, а то читал ей отрывки из своей «Русалки»: ни кредиторов, ни ревности, ни суматохи – прелесть!..

О сложностях семейной жизни Пушкин говорил с Нащокиным со всей откровенностью. Оказывается и в Москве уже знали о внимании, проявляемом царем к Наташе. Поэт об этом говорил с грубым сарказмом и презрением, успокаивая себя невиновностью жены. Упоминая Дантеса, лицо Пушкина искажалось до неузнаваемости, глаза наливались кровью.

– Но ничего нельзя сделать, объяснял он Нащокину, – сам знаешь, хочет она того или нет, но приходится встречаться с ним на балах и приемах, у знакомых.

– Ну, а сама жена твоя, она-то как к этому относится?

– Жена? – Пушкин задумался… – Жена теперь боится сплетен, которые неминуемо появятся, если их знакомство прервать… Я и сам, честно тебе признаюсь, не знаю, что делать, как вмешаться так, чтобы не породить глупых слухов и сплетен, порочащих честь моей жены…

– Так ты что, так и дальше все это намерен терпеть? Толки и пересуды все равно идут, и до нас доходят…

Пушкин не знал, что ответить другу… Он поднялся и долго в задумчивости ходил по комнате. Тяжелые думы отражались на его лице…

Нащокин закурил трубку, смотрел на Пушкина, и ему было бесконечно жаль его, поскольку любил друга бесконечно… Как его уберечь, оградить от вех опасностей и бед, причиной которых часто сам и является. По размышлении он решил заказать для себя и для Пушкина два кольца с бирюзой. Этот камень и должен уберечь!.. Кольца были готовы к самому отъезду Пушкина обратно в Петербург.

Пушкин писал жене часто. Тот припадок ревности прошел, как и раньше такие припадки проходили, и опять всплыла хотя и потускнувшая, но все еще своей чувственностью сильная любовь. Здесь, в Москве, он боялся остаться один: сейчас же вспоминалась она ему в грязной и опасной петербургской обстановке, пламенное воображение рисовало ему всякие ужасы, он мычал от боли, бегал по комнате и старался скорее найти людей, чтобы не быть одному. И письма его к ней говорили только об одном: о его боязни за нее… Ему и в голову никогда не приходило, что так же больно и ей от его измен. Ему казалось, что это совсем другое дело… И он не раз уверял даже друзей, что женщины чувствуют измену как-то легче…

Ничего не сделав ни в смысле добывания денег, – Натали он твердо обещал, что он добьется 80 000 годового дохода – ни в смысле работы в архивах, повертевшись только от тоски по гостиным и поспорив с приятелями, он собрался, наконец, домой. Так как за ужином он пролил нечаянно масло, а это было приметой дурной, то тройку было приказано подать только после полуночи: с наступлением нового дня дурная примета делается, как известно, недействительной… И, уже одетый по-дорожному, Пушкин кричал из темноты провожающим его друзьям:

– Смотри, Воиныч, если помирать задумаешь, предупреди обязательно! Я уже выбрал тебе местечко на Святых горах… Рядом со мной… Сушь, песок, ни единого червячка – малина!.. Так вместе и ляжем…

Оба хохотали.

– Да перестаньте вы! – морщилась Вера Александровна. – Экие болтуны! И как только языки у вас не отсохнут!..

Тройка тронулась. Пушкин, хохоча, кричал еще что-то из коляски, но за грохотом колес и звоном колокольчиков расслышать было ничего нельзя…

И тотчас же вслед за ним в Петербург полетел подробный донос о его поведении в Москве…

Вернувшись в Петербург, он сразу же увидел только что новорожденную свою дочь, Наталью.

На следующий день Пушкин встретился на городской квартире с Одоевским и Киреевским.

– Дорогой, Александр Сергеевич, как тут не вспомнить Краевского, который утверждает, что обязанности журналиста и служение музам совместить нельзя, – сказал с упреком Одоевский.

– Признаю свою вину, друзья мои, и очень вам благодарен за помощь и сотрудничество. Но и вы должны меня понять: не от хорошей жизни я бегаю от дела. Что у нас со вторым номером?

– Все, что нашли в ваших запасах достойного, все пошло в деле. Вы ведь и записки не оставили, уехав в Москву.

– Признаю свою вину, и что говорить – грешен. Обстоятельства сложились так, что я не мог не поехать в Москву… Меня беспокоит, что еще первый номер не весь разошелся. Не пойму, в чем дело и что еще нужно подписчикам…

– Главная причина нашей неудачи, – заметил Одоевский, – в плохой рекламе, поэтому и сейчас еще многие спрашивают, где можно подписаться на журнал.

– И все же не пойму, – продолжил Пушкин, как бы не расслышав Одоевского, – мы столько замечательного материала дали: и «Коляску» Гоголя, и «Утро делового человека», и «Путешествие в Арзрум»… А письма Тургенева из Парижа… Все свое, ни одного зарубежного романа… а подписка идет с рук плохо…

Петербург еще был в плену белых ночей… Днем жара стояла ужасная. От жары можно было укрыться только в парках или искупавшись в прохладных водах Невы.

Вечером становилось прохладнее, и на острова съезжались многочисленные коляски. Сидящие в них дамы поражали роскошью своих нарядов. Молодые люди, чтобы облегчить себя от жары, которая все-таки чувствовалась и вечером, допускали некоторую небрежность в одежде, в повязывании галстуков и в других мелочах. Дамы и кавалеры, покинув коляски, с удовольствием совершают променад по аллеям парка.

Уже начал свои представления каменоостровский театр на Стрлелке. Наташа пока что не принимает участия ни в прогулках, ни в других увеселениях. Она вместе с няньками возится с маленькой Натальей, да и сама она после родов чувствует себя не совсем здоровой. Очень редко выходит на веранду или не спеша гуляет по ближайшей к дому аллее. Чаще всего Наташа сидит у раскрытого окна комнаты на втором этаже и дышит целебным воздухом.

В саду резвятся дети. Старшая Машенька, точная копия отца, что-то не поделила с Сашкой. В отличие от Маши, он медлительный, не поворотлив, точно как Пушкин в детстве. В саду и младший сын, Гриша, который еще плохо ходит, но, придерживаясь за няню, тихонько ковыляет по тропинке. Гришка иногда плачет, споткнувшись, и тогда своим писком ему отвечает маленькая Наталья. Нелегко молодой маме управиться с целой оравой детей.

Но дети – это полбеды. Гораздо больше хлопот с прислугой. Ее развелось почему-то столько много, что хозяйка и упомнить всех не в состоянии. А еще эти счета из магазинов и от портних… Но эти заботы Наталья Николаевна с «удовольствием» уступила сестре – Александре Николаевне. Наташа не переставала удивляться умению сестры разбираться со всеми этими бумажками: откуда это у нее!

И действительно, Азинька крепко взялась за хозяйство. С утра она давала указание повару, потом буфетчику, потом садилась за счета. Она равнодушно относилась и к прогулкам, увеселениям и прочей ерунде, о которой болтали Катя и Таша.

Она слышит, как в соседней комнате Катя с восторгом рассказывает Наташе, что сегодня ожидается великолепная кавалькада, в которой примет участие даже наследник престола.

Но Азинька не особенно прислушивается к их разговору: у нее куча неотложных дел. «Снова надо разобраться с этими счетами…» – думает она, склонившись над стопкой бумажек. Эти бумажки она раскладывает по кучкам: в этой кучке счета, которые еще могут подождать, а в этой уже давно ждут оплаты. Эта кучка с каждым днем становится все больше…

В комнате рядом продолжают болтать. Катя чему-то смеется, похоже, у нее сегодня хорошее настроение. Ну и слава богу!

Коко, как иногда называют домашние Катю, уже переоделась и в своей амазонке была готова к конной прогулке. Наташа смотрит на нее с завистью, а потом целует, пожелав ей удачной кавалькады…

Вот и середина дня, пора обедать. Дети уже в столовой, где Азинька вся в заботах, чтобы каждому ребенку досталось любимое блюдо. Наталья Николаевна тоже пришла в столовую и стала помогать Азиньке справляться с орущей и жующей компанией.

С прогулки вернулась Коко, веселая, раскрасневшаяся…

– Ах, Таша, если бы только знала, как было весело! – вся в радостных воспоминаниях обнимала Катя сестру.

– Я могу только сказать, что за тебя рада и счастлива… Ну, похвались своим кавалером…

– Тебе это интересно? – Коко заколебалась. – Сказать?.. Мне нечего скрывать… Моим кавалером был Жорж Дантес…

Таша удивленно посмотрела на сестру:

– Ну, и что в этом такого?

– Я думала, ты будешь ревновать, – и Катя как-то криво улыбнулась.

– Какой вздор ты мелешь, и как тебе только такое в голову пришло!?.

Катя замолчала, думая о чем-то своем.

– И вовсе не вздор, – вдруг продолжила Катя. – Я знаю, что он тебя любит и смотрит только на тебя, а вот ничего не могу с собой сделать.

– Ах, Коко, я не в силах тебе помочь, постарайся сама завоевать сердце барона… – после некоторого молчания Натали продолжила: – А обо мне, надеюсь, он не спрашивал?

– Если я скажу «нет», ты все равно мне не поверишь… Конечно, он спросил… Мне было больно… – она подняла голову и посмотрела на Натали… – Ты мне хочешь что-то сказать?

– Вчера он прислал мне какой-то французский роман и записку, – Натали слегка улыбнулась. – Честно говоря, мне ужасно надоели эти его ребячества. Хочешь, можешь взять себе этот роман?.. У меня сейчас и без романов забот хватает.

Катя со слезами бросилась к Таше.

– Извини меня, Натали!.. Я так страдаю!..

Когда в комнату, услышав всхлипывание Коко, вошла Азинька, она сразу поняла, что происходит.

– Коко, – в голосе Азиньки зазвучали металлические нотки, – что ты нюни распускаешь!.. Как ты можешь так унижаться?..

Теперь они говорили и плакали втроем…

Несмотря на то что они были сестрами, но выглядели совершенно по-разному. На фоне сестер красота Натали выступала особенно ослепительно. Автор этого шедевра допустил лишь один несущественный изъян – чуть-чуть раскосые глаза, который скорее усиливал красоту Натали, чем портил ее…

Дети давно спали. В открытые окна повеяло ночною прохладой. На реке еле заметен был огонек челнока ночного рыбака…

В гостиной сидели Азинька и Натали. Утомленная Коко давно ушла к себе спать.

– Александра Сергеевича снова сегодня не будет, – со вздохом произнесла Азинька.

Наталья Николаевна, сидела, задумавшись, и промолчала… А Пушкин действительно был на своей городской квартире, пустой и неуютной. Утром он проснулся рано, прислушался к тишине, и сразу возникла мысль: «А не махнуть ли на Каменный остров к жене, к детям?» Но тут же отогнал крамольную мысль: надо работать!

Одевшись, Пушкин приказал приготовить себе завтрак. Есть не хотелось. Он выпил чаю и пошел к себе в кабинет.

На столе лежало письмо из Михайловского. Какая-то грусть стала закрадываться ему в душу от этого письма. Михайловское!.. Сколько там осталось пережитого!.. Молодость, труды плодотворные: «Евгений Онегин», «Борис Годунов»… свежая могила матери…

Раскрыв письмо, он увидел, что пишет ему зять, Павлищев: «Доход от имения следует исчислить в настоящее время в сумму… а можно бы было получить при должном управлении… – для убедительности аккуратно выписаны колонки цифр. – Расходу ныне… – продолжает Николай Иванович, – а при разумном же хозяйствовании можно было бы сберечь…» Алчность этого человека поражает Пушкина…

Пушкин отложил письмо в сторону и взял в руки «Северную пчелу». Что там пишет Булгарин. Не так давно обещал предать суду всенародному пушкинский журнал. Просматривая журнал, он наткнулся на статью об «Истории Пугачевского бунта»… «Ну, вот и до бунта добрался» – подумал Пушкин.

«Если бы мы сами стали разбирать это сочинение по всем законам критики, – писал в негодовании Фадей Булгарин, – то оно не выдержало бы первого натиска… Что открыто нового, неизвестного в этой истории? Какие последствия извлечены из столь важного происшествия?.. Разгадан ли этот чудовищный феномен?» – доносил Булгарин.

«А что же они скажут, когда прочтут “Капитанскую дочку”, которая лежит недоконченной на его рабочем столе, в которой этот “чудовищный феномен” тоже присутствует», – подумал Пушкин.

Его снова потянуло на дачу. «Может, махнуть на все и сбежать?» – подумал он.

Надо сбежать, захватив с собой Емельяна Пугачева. Вот ведь как жизнь повернулась: вместе она их свела для общей борьбы – шестисотлетнего дворянина и беглого казака…

Но, совсем было собравшись на дачу, он вдруг рассмеялся: «Хитришь, брат Пушкин! Не к Пугачеву ты собрался, а к женушке своей тебя потянуло!»

Принесли журнальную корректуру. Ничего не поделаешь, надо садиться и смотреть.

Но на Каменный остров он все-таки ушел. Он любил пешие прогулки. Для переправы через Неву он нанял лодочника, который не очень торопился. На просьбу Пушкина прибавить ходу лодочник не среагировал, дескать, успеется.

Расплатившись с лодочником серебряной монетой, он вскоре оказался на даче.

Дети были в саду, но, увидев приближающегося Пушкина, выбежали ему навстречу. Впереди все была, конечно, Машенька.

Услышав шум, из дома вышла и Натали. Пушкин медленно шел к ней, двигаться быстрее ему мешали повисшие на нем Машенька и Саша. Он шел и любовался женой.

– Какая же ты у меня прелесть! – с восторгом сказал он, целуя жену.

Все уже давно пообедали, поэтому ему накрыли одному. Есть не хотелось, он продолжал любоваться женой. Натали давно уже к этому вниманию мужа привыкла и не воспринимала этой восторженности. Она, сама того не чувствуя, излучала покой и счастье, от которого сердце Пушкина начинало биться учащенно.

– Мы тебя почти не видим, ты все время в городе, – с укоризной в голосе проговорила Натали. – Какая красавица там тебя приворожила?..

– Если бы красавица, – отвечал Пушкин. – У меня одна красавица, и зовут ее корректура.

– Отговорок не принимаю!.. Сознавайся! Кто она, моя соперница, которая?..

– Ах, Натали! Ты единственная в моем сердце! – Пушкин поднял руки. – Не к кому тебе меня ревновать. Во сне вижу лишь братьев по перу да все ту же корректуру. – Оправдываясь, он радовался ее ревности.

Пушкин быстро встал и, оглянувшись, не смотрит ли кто, крепко поцеловал жену, потом вернулся на свое место.

– Надо потерпеть, Наташа… Бог даст, может быть, с журналом дела продвинутся, а там и денежки появятся…

– И я на это надеюсь, что удастся тебе раздобыть обещанные 80 000 рублей… Помнишь, ты мне об этом еще из Москвы писал?

– И с тех ни гроша ломаного, – в тон ей шутливо ответил Пушкин и стал вдруг серьезен: – Эх, женка, женка! Не знаешь, что значит быть журналистом в России… Это что-то наподобие тех, кого судьба заставила чистить нужники… Да еще царь с Бенкендорфом… Ну, ничего, дай только срок!..

– А мы снова без денег… – сообщила тихим голосом Натали.

– Постой! Как так? Я же совсем недавно занял восемь тысяч! – с удивлением посмотрел он на Натали.

– Так ведь и расходы большие? За городскую квартиру надо было заплатить, за дачу… – перечисляла Наташа – Да и твой журнал проглотил изрядно денег. Да, друг мой, денег нет. Азинька сегодня полдня просидела над счетами, сортируя их.

Пушкина утомил этот разговор.

– Не печалься, женка, проживем. Главное, чтобы вы все были здоровы и радовали меня, а деньги добудем как-нибудь…

В саду расплакался Сашка. Пушкин подошел к раскрытому окну:

– Машенька, ну как не стыдно обижать маленького, отдай Сашке лопатку… Сейчас выйду и накажу тебя!..

– Замечательный у Машки нашей характер. С таким характером ей будет легко жить… А вот Сашка… Не приведи господь ему, как мне, иметь дело с царями да с жандармами…

Он пошел в кабинет и раскрыл рукопись «Капитанской дочки»… На ее страницах оживала история, которую велено было россиянам забыть. Эту историю творили простые люди, восставшие против помещичьей неправды… И здесь, как и в «Истории Пугачевского бунта», шестисотлетний боярин встал на защиту вожака крестьянского…

И вспомнилось Пушкину, как издавалась история Пугачева, которую царь переименовал в «Историю Пугачевского бунта», как Жуковский иронизировал «О господине Пугачеве», как министр просвещения Уваров обвинил его в подстрекательстве к революции…

А теперь вот, как какую-нибудь ищейку, запустили Булгарина. Как бы снова не накликать беду на свою голову. И он начал снова внимательно перечитывать написанное.

Вокруг стало тихо. Со стороны парка послышался конский топот. Его свояченицы, Катя и Азинька, вернулись с вечерней прогулки, и не одни, а в сопровождении все того же Дантеса. Из окна Пушкин видел, как они подъехали, барон попрощался с дамами и исчез в сгустившейся темноте.

Пушкина эта сцена расстроила. Чертов Дантес, он уже вездесущ… Лицо его стало мрачным. В волнении он ходил по кабинету.

В дверь постучали.

– Я к вам, Александр Сергеевич, – входя в кабинет, сказала Азинька.

– Входи, входи, дорогая!.. – отозвался Пушкин. – Ты, наверное, хочешь сказать о деньгах, что их нет… Мне Натали уже все рассказала…

Азинька молчала, опустив голову.

– Мне хочется помочь вам, Александр Сергеевич, – проговорила она почти провинившимся голосом. – Денег нет, но есть мои драгоценности… Все равно я их не ношу…

Пушкин растрогался, он подошел и поцеловал ее руку.

– Я всегда знал, что у вас добре сердце, дорогая. Принимаю ваше предложение, ибо не вижу сегодня другого выхода… Спасибо!..

Пушкин стоял расстроенный, подавленный, озабоченный… В голове у него, как заноза, сидела мысль: «С деньгами настоящая катастрофа, хоть в петлю лезь… А Левушка, прежде чем поехать на Кавказ, чтобы воевать с горцами, истратил уже бешеные деньги на кутежи… И потом, этот зять канючит… Я отказался от управления имениями… Пусть оно все огнем горит…»

– Ничего, Азинька, как-нибудь перебьемся… Я надеюсь еще на «Современник»… Да и поэзия поможет…

Александрина слушала его, не перебивая.

Пушкин внимательно посмотрел на Азиньку и вдруг спросил:

– Не хочу верить, что вы тоже намерены подарить свою дружбу Дантесу?

– Как вы могли такое подумать? Я это делаю ради Кати, ради ее приличия.

Она со страхом ждала вопроса о Натали: ведь понятно, что он ездит сюда не ради Кати. Но какая Наташа! Ни одна черточка не дрогнет, сидит безучастно у окна часами. Интересно, о чем она думает?

Но Пушкин не стал больше ни о чем спрашивать.

Рукопись «Капитанской дочки» приковала его почти до полуночи. Он вычитывал и отрабатывал каждое слово. За работой он забывал обо всем, обо всех жизненных треволнениях и заботах. Взглянув на часы, он воскликнул:

– Боже мой, как уже поздно! Как там Натали?..

Он пошел к жене, которая уже была готова ко сну. Пушкин снова залюбовался женой, которая в этот час была обворожительная как-то по-особому. Кажется, он еще не видел ее такой красивой.

– Нет, я обязательно закажу твой портрет, – целуя ее, сказал поэт. – Приглашу Брюллова, пусть он напишет… Почему он не здесь, а в Москве…

Утром Пушкин снова сидел за рабочим столом. Отложив перо, стал читать написанное.

– Александр Сергеевич, извольте кушать, уже все готово, – доложил слуга.

Ел он как-то без аппетита, о чем-то думал… Мысль о деньгах не покидала его.

После обеда он с Наташей отправился в сад, сели на скамейку, радуясь чудесной погоде и ароматному чистому воздуху. Рядышком копошились Машенька и Сашка.

Натали смотрела на детей, на мужа, и грусть закрадывалась ей в душу. Казалось, что ей было скучно рядом с ними. Она явно повеселела, когда с прогулки вернулась Коко.

– Наташенька, сколько сейчас разговоров о предстоящем празднике в Петергофе, – восторженно она сообщила сестре.

– Ну, теперь мадам Синхлер без работы не останется, – откликнулся Пушкин.

– Если хотите знать, Александр Сергеевич, к модисткам уже обращаться поздно, – ответила ему Катя. – И ты, Таша, тоже опоздала… Хотя ты у них на особом счету и они тебе не откажут. Ведь твой заказ лучше всякой рекламы, чтобы заполучить состоятельных заказчиц. Так что торопись, праздник уже скоро…

– У Натали есть уважительная причина не появляться в Петергофе, и ее отсутствие будет всеми принято правильно.

– Милый, почему ты так считаешь? Сделать первый свой выезд на этот праздник как нельзя к месту…

– Натали, разве ты забыла, что семья наша в трауре. Да и ты родила недавно. Отдыхай… Дай своим соперницам тоже покрасоваться в твое отсутствие…

– К чему этот деспотизм, Александр Сергеевич? – возмутилась Коко.

– Кстати, траур распространяется и на вас, если мы живем одной семьей… А тебе, Наташа, еще раз хочу сказать, нет никакой необходимости ехать на этот праздник. Царь и Синхлер подождут…

– Как хочешь, милый… Ты, наверное, прав… Не будем спорить.

– Я не спорю, а беспокоюсь о твоем здоровье, – примирительным тоном сказал Пушкин. – Набирайся сил, впереди осень и зима, натанцуешься еще.

Крутившуюся рядом Машеньку Натали взяла на руки:

– Ах ты, моя шалунья… У тебя бантик развязался, давай поправим!..

Пушкин ласково взглянул на жену:

– Я бы не хотел, чтобы мы сердились друг на друга, – сказал Пушкин с теплотой в голосе.

– И я не хочу… Да и за что мне на тебя сердиться?..

– Поверь, меня очень беспокоит твое здоровье, особенно когда о своем здоровье ты забываешь. Я бы не хотел думать, что мои слова можешь истолковать как запрет на твои удовольствия.

Наташа улыбнулась, сев рядом, обняла мужа за шею.

– Ах, женка, вот я и растаял!.. И все же, пока мы одни, прошу тебя, держись подальше от барона!

– Ты зря ревнуешь… – почти прошептала ему на ухо Натали, приглаживая его кудрявую голову. – Бароном полностью завладела наша Коко.

И она с удивительным для нее юмором начала ему рассказывать о встречах Кати с Дантесом на прогулках.

Пушкин молчал. Казалось, он не слушает жену, которая была уверена в неотразимом влиянии на него. Он не задавал ей вопросов и ничем себя не выдавал в своем понимании складывающейся ситуации. Он думал о том, как уберечь жену от возможного неверного шага. А она продолжала его убеждать, что заговорила о Петергофе лишь потому, что недостаточно серьезно отнеслась к его словам.

Вроде как пробудившись, Пушкин продолжил, глядя на жену:

– Вот и хорошо! Ничего с царем не случится, если подождет до осени. А тебя я все же попросил бы перестать кокетничать с царем, хотя я в тебе полностью уверен… Прошу тебя, прислушайся ко мне…

После праздника царь встретился с Бенкендорфом, был в хорошем настроении, поблагодарил шефа жандармов за образцовую службу, с шутками отозвался о самом празднике… После чего лицо его несколько нахмурилось:

– Хочу спросить тебя, почему я не видел на празднике твоего подопечного – камер-юнкера Пушкина?..

Бенкендорф даже не дал договорить императору:

– Ваше величество! Сколько раз я просил вас освободить меня от этой непосильной ноши…

– Ну, ты опять за свое! Пойми, больше я не могу никому поручить это деликатное дело, корме тебя… Мне докладывали, что он не явился из-за траура… Но я в это не склонен думать и верить отъявленному вольнодумцу. Ему ли говорить о святости обычаев христианских. Нет ли от него еще каких-либо хлопот?

– Слава богу, пока нет… Но уверяю вас в его неисправимости. Никогда мы его не увидим среди благомыслящих, государь. Был и всегда будет противником власти. Никакими милостями, ваше величество, его, этого отпетого вольнодумца, не обратить в истинную веру…

– Что-то ты стал как-то мудрено говорить, Александр Христофорович. Ничего в толк не возьму, о чем это ты?..

– Давно хотел доложить вам, ваше величество, да все не было походящего момента из-за вашей занятости. Но теперь извольте почитать, что пишет этот бунтовщик свей жене…

Бенкендорф вручил царю письмо Пушкина к Натали. Читая письмо, царь все больше хмурился:

– Что он себе позволяет? О каком гареме он говорит?!.

– Из воспитанниц театральных, – охотно подсказал Бенкендорф.

– Как он смеет такие мерзости писать собственной жене, этому ангелу? – почти закричал царь. – Непостижимо!..

– Ваше величество, у меня имеется еще одно его письмо, в котором этому ангелу, как изволили выразиться, придан… весьма, как бы это сказать… э… э… иносказательный смысл…

Посмотрев на шефа жандармов с подозрением, Николай надолго замолк.

– Надо было обо всех этих гнусностях давно доложить мне… – наконец проговорил он.

– Я уже докладывал, что задержался, во-первых, из-за вашей занятости важными государственными делами, а во-вторых, хотел дознаться, не распространяет еще какие-либо пашквили относительно вашей особы…

– Ерунда! – перебил его царь. – Этакой клевете вряд ли кто поверит. – На его лице отразились и растерянность, и негодование. – Ерунда, граф! Этот пашквиль, который только и достоин пера Пушкина, приказываю предать забвению.

Аудиенция закончилась, и царь отпустил Бенкендорфа, едва кивнув ему головой.

Оставшись наедине, царь начал возбужденно ходить по коридору. В руке его сломался карандаш, и он его швырнул куда-то в угол:

– Ах, какой негодяй!.. Так извратить мои чувства к прелестной женщине!.. Неблагодарная свинья!.. Гарем!.. Какой еще гарем?!.. Никак не ожидал от него подобной гадости… Но надобно быть осторожнее. От него всего можно ожидать… И принять наистрожайшие меры… Возмутительное письмо предать забвению… до определенного момента… Вот тогда и призовем Бенкендорфа!..

Лето 1836 года было несколько необычным. Грозы и ливни часто гнали отдыхающих с речки и парков на дачи. Вслед за грозами снова сияло солнце, и дачники с удовольствием возвращались на природу, вдыхая посвежевший воздух.

Обитатели дачи Пушкина жили своей обычной жизнью, а Пушкин все чаще оставался в городской квартире. Он усиленно занимался журналом, и второй номер «Современника» поступил подписчикам и в продажу уже в начале июля.

Но новая книжка пушкинского журнала осталась почти не замеченной публикой, хотя на его обложке стояло имя поэта. Во многом это можно было объяснить тем, что читающая публика отдыхала за городом на дачах, отложив всякое чтение на осень. В кофейнях на Невском пустота, только мухи в избытке да сонные лакеи в ожидании посетителей. Редкий посетитель, разомлевший от жары, пренебрегая свежими газетами и журналами, листает французскую газету, мечтая о Париже и парижанках. А если какой-нибудь любитель русской словесности и возьмет в руки «Современник», то, заглянув в оглавление, непременно скажет: «Безобразие! В пушкинском журнале ни строчки самого Пушкина».

Начались летние выезды, и Наташа тоже начала выезжать. Правда, они совсем не были похожи на зимние, когда совершенно не хватает времени на все приемы, балы, маскарады, рауты…

В каменноостровском театре давали спектакли для изысканной публики. Эта же публика устраивала катание в экипажах и прогулки верхом. Наташа посещала свою тетушку Екатерину Ивановну Загряжскую на ее даче в Царском Селе.

Приближался сезон осенних и зимних балов. Нужны новые наряды. Их снова начала заказывать Наталья Николаевна. Но у Пушкина по-прежнему не было денег. Он рассылал письма с просьбами об отсрочках и от этого становился еще более мрачным. Теперь Натали часто заставала его выписывающим колонки цифр долгов всем – казне, ростовщикам, швеям и модисткам, друзьям и просто частным лицам. Каждый раз он ужасался написанным цифрам.

Иногда выручала тетушка Екатерина Ивановна в расчетах с модистками…

Приезжая к тетушке в Царское Село, Натали почти каждый раз находила у нее в гостях Жоржа Дантеса. Тетушка смотрела на красавицу племянницу и бравого кавалергарда, вспоминала свои молодые годы, и в голове ее рождалась мысль: «А почему бы и не развлечься немножко Натали? Греха большого в этом нет… Она ведь невинна, как дитя… Краснеет, когда ей уделяет внимание барон…»

Полк кавалергардов находился в летних лагерях в Красном Селе. Но кавалергарда Дантеса-Геккерен, казалось, это обошло стороной: он неизменно присутствовал на всех спектаклях театра Каменного острова. Был он постоянным участником и конных прогулок, в которых теперь принимала участие и Натали. Часто инициатором таких прогулок была Катя, которая ради общения с Дантесом, сама того не желая и даже страдая, способствовала общению Наташи и барона. Она закрывала на это глаза, лишь бы видеть Жоржа!

С прогулок они возвращались полными впечатлений, и, если Пушкин в это время бывал на даче, Натали делилась с ним этими впечатлениями. При этом она с таким юмором описывала все случившиеся нелепости, что Пушкин от ее рассказов приходил в восторг. Он так любил свою Наташу!.. Как часто это мешало ему взглянуть другими глазами на происходящее в его семье!.. Таковым было доверчивое и любящее сердце поэта.

Она не таилась и о встречах на этих прогулках с Дантесом. Да и зачем умалчивать… При упоминании имени барона Пушкин уходил в себя, становился замкнутым. Он потом сам себя корил и убеждал: «Хорошо, что она ничего не скрывает. Это лучше, чем если бы она таилась…»

Закончив с впечатлениями от прогулки, Натали спросила: – Что-то ты, друг мой милый, молчишь о своем журнале?

Сам говоришь, что денег нет, так не уступай книготорговцам. Пушкина всегда вызывали восторг деловые предложения жены.

– Какая ты у меня умница! – заразительно смеясь, стал он целовать Натали. – Женка, работаю до изнеможения… И тебя в окно выглядываю… мечтаю, что вот-вот подкатит карета, и из нее выйдешь ты… Иногда даже к окну подбегаю, когда услышу стук кареты…

Но эти мечты ни разу так и не осуществились: бывая в городе, Натали никогда не находила времени, чтобы заехать домой…

Она сидит у окна, погрузившись в воспоминания. Перед ее глазами кавалергард Дантес… Она вспомнила последнюю неожиданную их встречу в парке вдвоем. Коко зачем-то уехала в город. Если бы она не уехала…

А была ли эта встреча неожиданной? И Коко здесь не виновата: ведь она ее не отговаривала ехать в город…

Он, конечно же, с первых слов стал уговаривать ее в воскресенье приехать к тетушке в Царское Село. Ведь это будет так ей приятно! Казалось, что у него нет других забот, как только забота о старенькой фрейлине. Прощаясь, он несколько раз повторил: «В воскресенье… в Царском… с утра…»

Конечно, она ему ничего не обещала. Почему она должна ехать в воскресенье, да еще в такую рань?.. Тем более что тетушка с утра поедет в церковь… Наташа смутилась, но Дантес был настойчив:

– Я вас умаляю выполнить мою просьбу! Клянусь, что больше ничего не стану вас просить!..

Катя задерживалась в городе. К счастью, и барон уехал… Продолжая прогулку по тенистым аллеям парка, Наташа сама себя успокаивала: «Я ведь ничего не обещала и не могла обещать… Однако какие у него были глаза!..»

Еще в субботу Наташа вовсе и не думала о поездке к тетушке. Пушкин остался в городе. Она и сама не поняла, как заказала лошадей к восьми часам утра. Возможно, просто на всякий случай…

Вдруг и Катя запросилась поехать с ней в Царское.

– Как это здорово, Коко! – с некоторым искусственным восторгом сказала Натали. – Вдвоем совершим замечательное путешествие. Барона оставим с носом, если ему вздумается приехать на Каменный остров. По-моему, он слишком стал уверенным, что здесь его кто-то ждет. Мы его немножко проучим для пользы барона и тебя… Давай спать, поскольку выезжаем рано, до солнцепека. Загар нам ни к чему… Спокойной ночи!..

В некоторой задумчивости Катя ушла спать, но через какое-то время появилась в будуаре Натали.

– Таша, что-то мне не спится, и голова болит… Я завтра с тобой не поеду…

– Вот вечно у тебя так, – скрывая радость, сказала Натали. – У тебя вечно семь пятниц на неделе… Ну, что поделаешь? Поеду одна…

После Кати к ней зашла Азинька. Вид ее был усталый. Она только что закончила хлопоты по дому, распорядилась по завтрашнему дню…

– Азинька, и что бы я без тебя делала? Я тебе так благодарна!..

Они еще немного поболтали, и Александра оправилась спать, спросив:

– Если завтра Александр Сергеевич приедет раньше, чем ты вернешься, что ему сказать?

– Азинька, я уверена, что вернусь раньше и встречу его сама. Поэтому и отправляюсь завтра в Царское с самого утра.

Наташе не спалось. Ночь была душная, ни ветерка, где-то сверкали молнии и раздавался гром. Спать не давали и тревожные мысли. В первую очередь о неудаче мужа с журналом… Денег он практически не дает. А затраты большие… Как бы он снова не затеял разговоры с переездом в деревню… Нет, она никуда не поедет, а значит, и он не поедет… Никуда! И к тетушке тоже не поеду. Завтра прикажу отложить лошадей…

Сон взял свое, и она заснула…

Она проснулась рано. За окном уже было светло. Ни одной тучки на небе…

«А может, все-таки съездить к тетушке», – неожиданно возникла мысль в головке Натали.

И она решила ехать.

У тетушки ее уже ждал Дантес. Самой Екатерины Ивановны дома не было. Горничная сказала, что барыня еще не вернулись с обедни.

Нечего делать, надо ждать возвращения тетушки. Вместе с ней в маленькой гостиной ждал и Дантес.

К удивлению Натали, барон долго молчал.

– Что с вами случилось, барон, – первой прервала молчание Натали. – Вы сегодня стали совершенно неразговорчивым…

Дантес подошел к ее креслу.

– Я хочу на коленях благодарить вас за то, что вы приехали сюда… Мне так необходимо вам о многом сказать!

Натали порозовела от смущения.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы злоупотребили моим доверием к вам… – сказала она спокойным голосом.

– Самые пламенные слова бессильны, когда вы рядом…

Дантес снова молчал, сидя в кресле и не сводя с Натали глаз.

– Мне кажется все это странным, – сказала Натали, – смущаясь еще больше.

– Вам странны мои чувства?.. – сказал он дрожащим голосом, придвигая ближе свое кресло к Натали.

Она не знала, что ответить, и не могла понять, почему вдруг он так изменился. Ведь барон был всегда такой веселый и остроумный.

– Барон, что случилось? Я не узнаю вас?..

– Вы еще спрашиваете? – он придвинулся к ней совсем близко: – Клянусь вам, если бы я не увидел сегодня вас, я покончил бы, покончил с собой!

– Барон, что вы такое говорите? Побойтесь бога! – тихим голосом проговорила Натали. – Чего же вы от меня хотите?.. – испуганно добавила она, опустив глаза.

– Скажите только, есть ли в вашем сердце место для меня, есть ли надежда… Без них жизнь для меня теряет смысл…

Натали не на шутку испугалась.

– Призываю вас, барон, оставаться рыцарем и опомниться!..

У нее закружилась голова, и она даже не совсем понимала, что происходит. «Зачем я сюда приехала», – подумала она с отчаянием.

– Барон, пойдемте в сад, – продолжила она, – мне здесь так душно…

Она хотела подняться, но Дантес остановил ее.

Он держал ее за руку, приближаясь к ней все ближе…

«Боже мой, где же тетушка?» – стучало в ее голове.

– Натали, я прошу вас смилостивиться надо мной…

– Я буду в этом жестоко раскаиваться… Давайте вернемся к действительности…

Во дворе загромыхала коляска Екатерины Ивановны.

«Черт бы побрал старуху! И зачем она так поторопилась?» – зло подумал Дантес.

Через минуту появилась и сама тетушка.

Натали вздохнула с облегчением, но была крайне смущена. Дантес снова стал прежним шаловливым острословом. Он бросился рассказывать Екатерине Ивановне о своей лагерной жизни. Та смеялась и временами грозила ему пальчиком. Вскоре он удалился.

– Не узнаю тебя, Натали! Ты вроде как глухой стала: говорю тебе, а ты ничего не слышишь!..

– Ах, тетушка, вы меня извините, ради бога! Наверное, не выспалась. Рано встала, да и голова немного побаливает… Ко сну клонит…

– Что-то ты, девка, темнишь… Барон, наверное, на тебя сон нагнал… Известный дамский угодник. Я, старая, и то глаз от него отвести не могу.

– Я о таких пустяках, тетенька, и не думаю вовсе.

– Тоже мне святая выискалась! – сказала Екатерина Ивановна, любуясь смущением племянницы. – А я, дура старая, все думаю, и чего это он ко мне зачастил… Может, в меня влюбился?.. Все вижу!.. Ты меня не обманешь! Вскружила голову барону?..

– Что вы такое говорите, тетушка? Зачем мне это?..

– Что-то не пойму я тебя… То ли такая простая перед богом, или прикидываешься?..

Натали ничего не ответила тетушке, обняла ее и засобиралась домой. Не надо было сегодня ездить в Царское…

Безденежье продолжает душить за горло. Пушкин берет взаймы 8 тысяч рублей у Н. Н. Одоевского, своего троюродного дяди, и покупает в рассрочку новую четырехместную карету за 4150 рублей. Все ради Натали! Ростовщику Шишкину закладывает столовое серебро Соболевского за 7060 рублей. За лето 1836 года только частных долгов накопилось более 45 тысяч.

В гости к Пушкину на дачу приезжает К. Брюллов, который сделал акварельный рисунок Наташи, так понравившийся Александру Сергеевичу…

Музыка гремела мазурку. В первой паре танцевали Наташа и Дантес. Влюбленными глазами из-за гардины смотрела Екатерина Гончарова на Дантеса. Дантес ей казался богом в кавалергардской форме…

Сколько раз она устраивала свидания Дантеса с Натали у Карамзиной, Хитрово, Вяземского, Фикельмон и, наконец, у Екатерины Ивановны, чтобы оказаться с ним рядом. Дантес не обращал на нее никакого внимания, но она не унывала и ждала своего часа.

Идалия Полетика снова нашептывала Дантесу:

– Наташа Пушкина безумно в вас влюблена… Пользуйтесь случаем… Будьте настойчивее и смелее…

– Но я и на самом деле влюбился, – признался Дантес.

– И очень хорошо, прелестно, – торжествовала Идалия в своей ненависти к поэту.

А в это время в гостиной барон Геккерен с фальшивыми вздохами, разводя руками, поминутно озираясь, умоляюще твердил Наташе:

– Это меня мучит… Я страдаю вместе с Жоржем… Я даже боюсь за его здоровье. Он не спит ночами от страстной любви к вам, божественная Наталья Николаевна… Что делать? Я теряю голову… А Жорж безумствует… Поймите, ведь вы первая его любовь… Пожалейте его молодость, приласкайте, пойдите ему навстречу…

– Но что я могу дать ему больше?.. – смущенно розовела Натали. – Верю вполне в его прекрасные чувства ко мне… Но ведь я не свободна, у меня есть муж и дети… К тому же муж итак страшно ревнует меня к Жоржу и глубоко страдает…

Барон расхохотался:

– Ревнивый муж! Это так обыкновенно в нашем обществе… Уверяю вас! Да и какие у него причины ревновать, если вы к Жоржу так равнодушны?..

– Нет, барон, муж прав, – Наташа в смущении опустила глаза, – я не скрываю от него, что Жорж мне очень нравится… Я сильно увлечена им, сердечно увлечена…

Снова перед ним прошла Наталья Николаевна под руку с блистающим Дантесом. Он что-то, смеясь, рассказывал ей, а она, сдерживая сияние, – Пушкин слишком хорошо знал это сияние женщины на пороге к запретному, – слушала его и по прекрасному, возбужденному лицу ее порхала эта ее обвораживающая всех улыбка…

Пушкин быстро вышел в вестибюль, накинул плащ и, сопровождаемый удивленными взглядами челяди, исчез в осенней темноте, где, светя фонарями, стояли длинные вереницы экипажей…

Была глубокая ночь. С темного неба тихо светила луна, она то пряталась в косматые облака, то на несколько мгновений каким-то рассеянным, мертвым светом освещала огромный, черный, уже спящий город. Было пронзительно сыро и как-то особенно жутко. В черных, безмолвных домах, мимо которых, повесив голову, шагал Пушкин, было столько тяжелых тайн каких-то, что хотелось плакать. В груди, как часто в последнее время, он ощущал невыносимую пустоту, не только духовную, но и физическую: точно там все сгорело. Ноги его были точно чужие и едва несли это стройное тело, которое казалось ему теперь таким тяжелым, что вот еще мгновение, ноги подломятся, и он упадет, чтобы больше уже не вставать…

В разгоряченной голове – он снял шляпу – теснились мысли и образы, похожие на привидения, и все они складывались в один черный итог: жить не стоит, жизнь лучше кончить добровольно, ибо радостей в ней становится все меньше и меньше, страданий все больше и больше, а смысла во всем – никакого…

Слева, мутно мерцая, текла всею широкою гладью своей страшная и черная теперь Нева, от которой веяло железным холодом. «Вот такова должна быть смерть…» – нелепо подумал он и всем телом облокотился на чугунную решетку. На той стороне могучей реки темнела громада Зимнего дворца. Некоторые окна были в нем еще освещены. Справа грозно насупилась русская Голгофа, крепость, в казематах которой крестная мука не кончалась никогда. И теперь, в эту жуткую ночь, знал он, тут, рядом, в каменных мешках томятся и сходят с ума несчастные узники – такие же люди, такие же несчастные узники, как и он.

Жить не стоит… – стояло в пылающей голове, в то время как глаза неотрывно смотрели в черную глубину с тихим плесканьем уносящейся во мрак ледяной реки. – Вот такая же смерть… Покончить разом тысячу мучений… Но – как?.. И что там?.. И, главное, как это случилось?.. Давно ли был он веселым, кудрявым озорником лицеистом, для которого вся жизнь была праздником, а ее сутью – раскат заразительного смеха?.. Как же пришел он вот на ледяной берег черной реки, где каждую секунду можно разом покончить все?..

Пушкин тяжело лежал грудью на холодной чугунной решетке, смотрел в черную воду, и было в нем такое ощущение, что вот сейчас его вырвет, вырвет всю его жизнь, и он хотел, чтобы так было, хотел облевать все, все опоганить, все утопить в своем презрении и отвращении бескрайном. Он не щадил себя в эти минуты. Он понимал, что все это оттого, что мир не пожелал дать ему, знаменитому поэту, 80 000 годового дохода и если уж не графский титул, то хотя чин камергера. Понимал он также и то, что если бы все это ему дали, то, может быть, он еще скорее пришел бы сюда потому, что у него только 80 000 дохода и что он только камер-холоп, а не светлейший князь. В мире было гнусно все, и он в том числе… И моральная рвота в темноту мира продолжалась, мучительная, ужасная, нестерпимая, и непобедимо вставала мысль: лучше конец…

Пушкин холодной рукой провел по горячему лбу. Не сразу пришел он в себя. Он огляделся. И весь, насквозь промерзший, с мокрым от слез лицом, с грудью, полной огня, легкий, он, потеряв где-то шляпу, бурным вихрем понесся к дому…

И для Пушкина оказалось, что решить от всего уйти и это решение принести в исполнение – совсем не одно и то же. Оказалось, что тысячи нитей связывают его с людьми, и нити эти разрывать иногда было просто больно – то для него, то для них. А года прошли недаром: боли зря людям причинять не хотелось.

Подошла годовщина лицея. Обыкновенно бывало шампанское и всякое озорство. Теперь, в этом новом его настроении, ни того, ни другого не хотелось, но – как же обидеть старых приятелей, с которыми столько лет подряд праздновал он этот день? И он через силу написал, как всегда, на праздник новые стихи и поехал, и когда за столом пришло время прочесть друзьям эти стихи, то едва выговорил он первые строки:

Была пора: наш праздник молодой

Сиял, шумел и розами венчался…

как вдруг из глаз его хлынули слезы, и он, давясь рыданиями, бросил листок и ушел в дальний угол комнаты, и другой прочел за него его послание к друзьям.

И слишком резкий шаг обнажил бы его душу для всех, а этого он никогда не любил, теперь всего менее: все должно совершаться в тайне…

И опять: куда деться? Старая Михайловская усадьба разваливалась. Везде дуло, все скрипело, печки дымили – нужна была хотя бы некоторая починка. Но на починку и на переезд нужно было самое меньшее тысяч пять, а их не было. Написал он Нащокину, но тот, женившись, стал поприжимистее и отказал: самому тесно. Да и как сейчас ехать с малышами?..

Нужда неудержимо нарастала. Шали, жемчуга и бриллианты Натальи Николаевны то и дело ездили от ростовщика к ростовщику. Пушкин держал голову высоко, с улыбкой, но исхудал, сделался весь желтый и чрезвычайно нервный. Он не мог уже выносить ни долгой беседы, ни крика детей, ни музыки, вздрагивал от звонка или падения книги на пол и иногда целыми часами ходил по комнате взад и вперед…

Наталья Николаевна, наконец, и сама увидала страшную правду: беда настигала, и надо было спасаться. После многих бурных сцен, плача горькими и злыми слезами она решила, наконец, «пожертвовать собой» и ехать в Михайловское на несколько лет, пока поправятся дела. Но она потребовала переждать зиму в городе: надо же подумать о детях!

«…О скоро ли я перенесу мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэта – семья, любовь и т. п. – религия, смерть…» Он не окончил этой записи: в последнее время часто мысли и образы, недоношенные, жалко умирали у него на бумаге… И число этих выкидышей все увеличивалось, но он точно не замечал этого. Но когда среди петербургского бедлама, среди балов, неоплаченных векселей, плохих корректур из «Современника», который не расходился, сцен ревности и веселых ужинов он находил в себе силы закончить начатое, из глубин души его появлялись жемчуга красоты несказанной. И в стихах этих ясно чувствовалось рождение нового Пушкина, большого, углубленного, который, вот еще немного, стряхнет с себя ржавые цепи и загремит над родной страной – пророком… В прелестной, трогательной «Молитве», написанной еще летом, – «Отцы пустынники и жены непорочны…» – в молитве, в которой он зовет себя «падшим», уже и следа нет лицейского духа, а в стихотворении «Из Пиндемонти», тоже еще летом написанном, слышен радостный звук с усилием разрываемых цепей:

Недорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспаривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободна ли печать

Морочить олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова!

Иные, лучшие мне дороги права,

Иная, лучшая потребна мне свобода…

Зависеть от властей, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними!.. Никому

Отчета не давать; себе лишь самому

Служить и угождать, для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи,

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Безмолвно утопать в восторгах умиленья —

Вот счастье! Вот права!..

И хотя, жалкий каторжник жизни, он только на короткое время мог сбросить, хотя бы в стихах, оковы, но все же среди торжествующего хамства, среди своих грехов и падений он иногда чувствовал, что душа его расправляла, как пробудившийся орел, могучие крылья свои для головокружительных полетов, и он, подражая Горацию, набрасывал гордые строки, которые просились в мрамор:

Я памятник воздвиг себе нерукотворный;

К нему не зарастет народная тропа;

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит,

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой

И назовет меня всяк сущий в ней язык:

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей, калмык.

И долго буду тем народу я любезен,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью Божию, о муза, будь послушна:

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспаривай глупца…

Возле Конюшенного моста стоит доходный дом княгини Волконской. Ничем особенным он не отличается от других доходных домов северной столицы. По воле судеб в этом доме свою последнюю квартиру в Петербурге снял Александр Пушкин. В конце лета сюда переехала вся его семья.

Квартира большая, состоит из 11 комнат. Как водится, есть и службы: людская, кухня, конюшня, винный погреб, прачечная, ледник… Под кабинет поэт выбрал себе не самую лучшую комнату, не очень просторную и шумную. Комната проходная, рядом расположились детская, гостиная и передняя. Окна ее выходят во двор.

Пушкин быстро обжил свой кабинет. В первую очередь он разобрался с библиотекой, которая заняла несколько шкафов.

Пушкин снова склонился над письменным столом, на котором лежат материалы к третьему номеру «Современника». Теперь все будет по-другому. Журнал сохранит только обложку с его именем. Из старых авторов будет упомянут только Одоевский. Дружеские отношения он сохранит и с Жуковским, и с Вяземским, и с другими бывшими его помощниками, но делать журнал будет совершенно один. Никаких колебаний, никаких уступок.

Город полнится разговорами о новых премьерах и балах. В числе первых приглашения получают и Пушкины. Теперь эти приглашения рассылаются по городской почте, которая только появилась в Петербурге. Почта сразу привлекла всеобщий интерес и внимание. Все бросились ею пользоваться: и деловые люди, и светские, и те, кто любит шутки и розыгрыши…

На квартиру Пушкиных приходят конверты и с приглашениями, и со счетами. Светская жизнь набирает обороты.

Натали целыми днями пропадает в модных магазинах. В суматохе проводит время и Коко. Только Азинька дома занимается неотложными делами. Сестры, возвратившись домой, наперебой рассказывают ей о новых фасонах французской моды.

Наташа вошла в кабинет мужа и ужаснулась количеству бумаг, что скопились у него на столе.

– Александр, надеюсь, ты помнишь, что мы приглашены к Карамзиным и завтра должны к ним ехать в Царское?

Пушкин поднял голову и посмотрел на жену уставшими глазами.

– Помню, женка, помню, моя прелесть… Но лучше бы мне сейчас не отрываться от работы. Работаю один, а помощника во всем Петербурге не могу сыскать… А к Карамзиным обязательно поедем, мой ангел…

У Карамзиных за столом собралась тесная компания самых близких друзей. Софья Николаевна, у которой сегодня день рождения, выглядит счастливой. Все приглашенные здесь.

За столом веселый смех. Хозяйка дома, Екатерина Андреевна Карамзина, как и положено, сидит во главе стола, а рядом с ней старый друг семьи Жуковский.

Гости наполняют бокалы и поднимают их за здоровье именинницы. Среди тех, кто хочет чокнуться с Соней, ее братья, Александр Николаевич, офицер-артиллерист, и Владимир Николаевич, которого все зовут «Вошка».

Он всех опережает и выкрикивает свой тост:

– Мне, конечно, Соня, не известны твои желания, но я пью за их исполнение!..

Софья Николаевна улыбается брату, но отвечать ей некогда… Поздравляет ее и барон Жорж Дантес, которому отвели место подальше от Пушкина.

– Огромное спасибо, барон! – она хотела в ответ пожелать ему больше выдержки, но вовремя спохватилась.

В соседки к Дантесу подсадили Екатерину Гончарову, которая сияет от счастья.

Жуковский наблюдает за Пушкиным и, наклонившись к Екатерине Андреевне, прошептал ей на ухо:

– Грустен наш Пушкин… Не знаете, что за новая беда с ним приключилась?

Карамзина посмотрела на Пушкина, потом на Наталью Николаевну, на Дантеса…

– Кажется, никакой беды нет, – сказала она в ответ и тоже на ухо Жуковскому.

Наташа блистала своей красотой с какой-то поразительной новизной. Она сидела молча со своей очаровательной улыбкой.

Именинница довольна, как проходит праздник.

Екатерина Андреевна, присмотревшись к Пушкину, хочет отгадать: грустен он или рассеян сегодня?.. А ведь лет этак двадцать назад, еще лицеистом, он воспылал к ней юношеской страстью. Сегодня об этом даже смешно вспоминать. Она замечает, как Пушкин бросает хмурые взгляды в сторону Дантеса, но тот, слава богу, занятый соседками, этого не видит. Услышав ровный голос Пушкина, Екатерина Андреевна успокаивается окончательно, тем более что обед идет к концу.

С опозданием на праздник пришла графиня Наталья Викторовна Строганова, дочь покойного князя Кочубея…

Лицеист Пушкин влюбился в нее, посвятил стихи… А сейчас она в родстве с ним через Строгановых. Две блистательные красавицы встретились, обмениваясь любезностями, – Наталья Викторовна и Наталья Николаевна, которую стали недавно называть Психеей невских берегов.

Бал начался под звуки фортепиано. Всех активнее был Дантес. Он танцевал со всеми дамами, но чаще все же с Екатериной.

Коко и не догадывалась, что счастье ее обеспечено Наташей. Это она, встретившись с Дантесом в гостиной петербургской квартиры тетушки, потребовала от барона, что он может приехать к Карамзиным, при одном условии, что не будет приглашать ее на танцы.

Наташа, отойдя от Строгановой, посмотрела в сторону Дантеса и с удовольствием подумала о том, что кавалергард может быть послушным. В это время он танцевал с Соней Карамзиной. Екатерина нервничала. Объявили мазурку, которую танцуют всегда с особым задором. Ее музыка способна всколыхнуть чувства даже в остывшем сердце, не говоря уже о влюбленных сердцах. Но здесь, в гостиной Карамзиных, ничего такого не происходило, все было спокойно…

Неожиданно Дантес отошел от Кати и с почтительным поклоном очутился перед Натали. Она не ожидала этого и растерялась. «Что же делать? – думала она. – Почему он нарушает то, о чем условились?.. Как он смеет?.. Кажется, на нас смотрит муж…»

Она подняла глаза, посмотрела на Дантеса, поднялась и протянула ему руку, которая слегка дрожала…

Теперь эта пара стала в центре внимания всех собравшихся. Дантес что-то горячо шептал ей на ухо, но она не понимала слов… «Когда же кончится эта музыка?.. Как мне его наказать за эту дерзость?.. Мы вызываем ненужное любопытство гостей…» – мелькали в ее голове расстроенные мысли.

Но музыка продолжалась… Софья Николаевна, сменив нескольких партнеров, устало опустилась в кресло, а Дантес продолжал танцевать с Натальей Николаевной.

Конечно, она была восхитительная… Но внимание гостей нельзя было объяснить одной лишь прелестью танцующей с кавалергардом Натали. Этот танец давал еще и пищу для новых сплетен. Он как пикантная новость будет обсуждаться в многолюдных салонах и в тесных компаниях: «А вы слышали, кажется, у нашего поэта снова есть о чем подумать? Его благоверная опять танцевала с Дантесом… Как говорится, ждите продолжения…»

Наконец, мазурка все же закончилась… Гости улыбались и поздравляли пару с прекрасным танцем, и только Пушкин стоял в дверях гостиной бледный и молчаливый…

Теперь балы были ежедневно. Натали отдавалась танцам много и постоянно. Каждый ее танец с поручиком Дантесом привлекал всеобщее внимание. Романтические истории в высшем свете не были новостью или редкостью, но волокитство Дантеса за женой Пушкина придавало ему не только романтический смысл. В этом «гнилом обществе», как говорил сам поэт, многие его не любили за его вольнолюбивые стихи, за его историю о разбойнике Пугачеве, за его друзей-декабристов и даже за то, что он прощен царем… Против такого отщепенца можно позволить все, ничем не пренебрегая. На этого французишку в другом случае никто бы и внимания обратил, но он волочился за женой Пушкина нагло и открыто, и тем он привлекал к себе интерес великосветской толпы…

Пушкин! Пушкин приехал!..

Эта новость облетела все коридоры и залы Академии художеств. Все с любопытством побежали встречать поэта к парадной лестнице. Публика, пришедшая на осеннюю выставку, новостью была взволнована. Появился сам начальник академии и руководитель учебных классов, оба запыхавшиеся, как будто после длительного бега.

Пушкин приехал с женой. Взяв жену под руку, он непривычно для себя, медленно поднимался по лестнице. Молодые художники и любопытные толпой следовали за ними. Все с жадностью хотят услышать, что скажет Пушкин, запомнить, каким они видели любимого поэта с женой-красавицей.

Пушкин обстоятельно знакомился с экспозицией, подолгу задерживался перед картинами, внимательно рассматривал работы, особенно те, что пришлись ему по душе. Его внимание привлекла картина пейзажиста Лебедева. Бросились искать автора, но нигде не нашли. Руководитель классов подвел к нему другого ученика, который попался ему под руку.

– Вот, Александр Сергеевич, позвольте вам представить господина Айвазовского… Один из лучших учеников, удостоенный золотой медали.

Ученик вежливо поклонился и смутился.

– Ну, показывайте ваше творчество, – обратился с улыбкой к нему Пушкин, как бы не замечая смущения молодого человека.

– Вот здесь моих несколько работ, пожалуйте сюда, – ответил Айвазовский.

Вся толпа последовала за Пушкиным и Айвазовским. Здесь были картины «Облака с Ораниенбаумского берега» и «Группу чухонцев».

Пушкин с интересом рассматривал картины, то отдаляясь, то приближаясь к ним.

– Изрядно, молодой человек. Очень даже не дурно, – сказал он наконец.

Айвазовский был растроган почти до слез от похвалы поэта.

Осмотр экспозиции продолжился. С каждым художником Пушкин заводил разговор, интересуясь, откуда родом, кто родители… Рядом с ним проходила по залам и Наталья Николаевна, на которую тоже были направлены любопытные взоры. Она была в роскошном белом платье, черный корсаж и модная шляпа. «Так вот она, какая жена Пушкина!.. Настоящая мадонна!..» А «мадонна» уже утомилась и даже скучала… Но Пушкин не уходил, пока не посмотрел последний холст…

Провожали поэта тоже всей толпой. Не помешал и ноябрьский дождь, который некстати начал идти…

В карете Натали обратилась к мужу с легким укором:

– Дорогой, ты будешь виноватым, если мы опоздаем на обед у Виельгорских. Я пыталась несколько раз напомнить. Но ты не обратил никакого внимания.

– Женка, ругай, виноват!.. Ты же знаешь, я на выставке, кроме картин, ничего не вижу и не слышу. Это вот такая страсть моя… А ты заметила, какие у нас растут замечательные художники! Настоящие мастера!.. И каков Айвазовский!.. Большое будущее у этого молодого человека…

Принимающие гостей хозяева петербургского особняка спустились по лестнице в вестибюль. Они в напряженном ожидании. Но вот, кажется, подъехала именно та карета, которую они ждут.

Швейцар, весь вытянувшийся, проворно открывает дверь. Входит император. Николай Павлович в сопровождении хозяев появляется в зале. Все взоры сразу направляются на него. В зале происходит общее движение в направлении самодержца. По залу пошел словесный шелест:

– Их величество!.. Государь император!..

Все наклоняют головы с выказываемым верноподданническим почтением.

Император отвечает холодным поклоном и расплывается в улыбке перед дамами, склонившимися в реверансе. Он прошелся по залу, по другим комнатам. Все было как обычно.

Все в ожидании, кто из дам удостоится чести быть приглашенной царем. Он отличал многих дам, но в числе первых, конечно, была Натали Пушкина. И вот царь ее увидел!..

Внутри царя возникло знакомое чувство волнения. «Какая же она очаровательная, прямо куколка… – размечтался Николай Павлович. – И как она бывает мила наедине… – Сердце царя учащенно забилось… – А муж смеет осмеивать мои рыцарские чувства к этой несравненной женщине!.. Какие еще возмутительные пашквили он успел ей нашептать?»

Пригласив ее на танец, он вдруг, сам не зная зачем, начал говорить о высоких нравственных чувствах, которыми должен обладать мужчина, чтобы принести счастье женщине.

Но Натали плохо понимала, о чем говорит царь, упиваясь счастьем танцевать с ним и видеть завистливые взгляды соперниц. Она лишь с благодарностью улыбалась царю и смущенно розовела.

За ужином царь сидел рядом с ней, как много раз и прежде, и поднял бокал за ее здоровье.

Впрочем, во внимании Николая Павловича к жене Пушкина не было ничего такого подозрительного, что могло бы вызвать сплетни. Да и кто посмел бы их распускать!.. Император уделял столь же лестное внимание и многим другим женщинам. Просто с Натали он чаще это делал, расспрашивал о детях…

Мужа также он не обходил вниманием, интересовался его делами. Правда, Пушкин, очевидно по своей поэтической рассеянности, за эту милость забывал благодарить Николая Павловича.

Царь наблюдал за танцующими парами. Его внимание привлек поручик, танцующий с Натальей Гончаровой. «Кажется, это Дантес, – размышлял царь. – Николай Павлович стал более пристальнее всматриваться в кавалергарда. – Постой, постой!.. Что-то он слишком часто стал мне попадаться на глаза танцующим с Натали. Вот и совсем недавно, на приеме у австрийского посла, было то же самое…»

Танец продолжался. Наталье Николаевне казалось, что все уже привыкли к тому, что она часто танцует с Дантесом. Барон проявляет к ней столько чувства, такую настойчивость… Порой ей кажется, что он нарочно хочет поссорить ее с мужем… Но поступает всегда так деликатно, что все устраивается как нельзя лучше… Да она и не ищет с ним встреч… Если по какой-то причине он не присутствовал на бале, она относилась к этому без всякого внимания. И в самом деле, какое ей дело до барона Жоржа Дантеса-Геккерена?..

Утром царь пригласил к себе в Зимний дворец Адлерберга. Царь удостоил его дружеской беседой, посетовал на загруженность государственными делами, расспрашивал о светской жизни, о балах.

– Кстати, а как ведет себя твой крестник, француз? Кажется, его зовут Жорж Дантес, а теперь еще, после усыновления его голландским посланником, и Геккерен?

– Ваше величество, все превосходно!.. Общий любимец!.. Дамы от него просто без ума. В волокитстве он больше преуспевает, чем по службе. Поэтому, к моему огорчению, в полку у него сплошные выговоры.

– Тебе следует усилить свое попечение. Ты ведь знаешь французское легкомыслие.

– Согласен, государь! Поручик слишком увлечен победами в гостиных. И это даже наносит вред репутации некоторых дам, которым он дарит свое внимание.

– И кого ты имеешь в виду? – спросил царь, вроде бы не догадываясь, о ком может идти речь.

– Все говорят, что он буквально не отходит от госпожи Пушкиной.

– Постой! И мне это бросилось в глаза на последнем балу у Виельгорских.

– Считаю необходимым доложить вам, ваше величество, тем более зная ваше рыцарское и даже отеческое внимание к госпоже Пушкиной, что завистники Дантеса уже почти в открытую говорят, что ее муж рогоносец благодаря усилиям поручика.

– Вранье! – царя просто ошеломила эта новость. – Вранье! – он уже злился. – Кто об этом болтает, и где доказательства?..

– Многие говорят, ваше величество… Князь Долгорукий, например…

– Какой из них? Эта хромая свинья?!

– Этими слухами можно, конечно, и пренебречь…

Адлерберг перестал понимать, как себя вести дальше.

Николай Павлович замолчал в задумчивости.

– Вот что я тебе скажу… Езжай немедленно к его высочеству, – царь закипел от злости, – и передай ему мой приказ немедленно сослать этого французишку в самый дальний гарнизон. Чтоб и духу его к завтрашнему дню не было в Петербурге! К черту на кулички!..

– Немедленно поеду, государь. Но осмелюсь спросить вас: не вызовет ли это новые толки в обществе?..

– Черт с ними! Почешут языки и перестанут!.. – царь все больше закипал в гневе.

– И еще, ваше величество, это может у госпожи Пушкиной сложиться образ страдальца за нее.

– Да какой там еще страдалец?.. – Николай Павлович задумался: «А в самом деле, могут подумать, что это он устранил своего соперника… Нет, такое решение не годится. Надо придумать что-то другое…»

Царь широко шагал по кабинету.

– Очень хорошо, что ты меня остановил… Меры надо принять, но не эти. Но вот какие?

Царь сделал еще несколько шагов и повернулся к Адлербергу:

– А как ты думаешь, не пришло ли время поручику задуматься о женитьбе? – подобие улыбки показалось на лице Николая Павловича. – Живешь в России, служишь в России, изволь, здесь и корни пусти поглубже! – продолжал царь. – Нечего заниматься развратом, чужих жен совращать. Ты пригласи его к себе и передай ему мой настоятельный совет о женитьбе, с должной твердостью, но без болтовни на этот предмет с кем бы то ни было. Это мой долг, как первого дворянина, блюсти в государстве нравственность.

Настроение царя явно улучшилось, он улыбался, шутил.

– Итак, решено, пусть женится, и немедленно. Ты был его крестник, тебе быть и его сватом! Это мы правильно поступим: пусть будет одним развратником меньше, чем подвергать искушению неприступную добродетель. Передай, чтобы не задерживался с выбором невесты… Хотя постой!.. Есть очень интересный, я бы сказал даже пикантный вариант… У госпожи Пушкиной имеется еще несколько сестер… Кажется, одна из них – фрейлина моей жены. Именно на ней пусть и женится. Вот и посмотрим после этого, как он объяснит госпоже Пушкиной свое бегство под венец с ее сестрой… Может получиться весьма любопытный фарс!.. – император расхохотался. При этом ему на ум пришел еще один им придуманный фарс в последнее время, когда он послал лекарей к Чаадаеву, чтобы те признали его сумасшедшим.

– Готовь поспорить, Адлерберг, что женитьба Дантеса станет настоящим французским фарсом!..

Царь был доволен. Словно по мановению волшебной палочки судьба Дантеса в одно мгновенье сделала резкий поворот: вместо ссылки – женитьба. «Одним развратником меньше и соперником тоже», – подумал с удовольствием царь.

– Еще раз настаиваю на немедленной женитьбе, – снова повторил царь. – И сохрани его Господь, если вздумает о моем совете болтать… Теперь дело за тобой, дорогой Адлерберг…

Дантес приболел. В этом была своя прелесть, поскольку легкая простуда освобождала его от службы в полку. Ох, как ему осточертела эта русская служба! Русские, наверное, думают, что у француза нет других дел и забот, как только их ученья, лошади, кивера… Да наплевать ему на все это вместе и с командиром полка!..

Лежа он мечтал о ближайших балах. В приглашениях нет недостатка, так что Натали он сможет видеть каждый день. Но как противно, что рядом с ней торчит этот страшный и свирепый муж, стерегущий красавицу, который никак не желает постоять где-нибудь в сторонке.

А сама Натали? О, она, наверное, воображает, что совершает подвиг, когда танцует с ним на балах. Какая глупость! Нет, пора… давно пора ей все объяснить, чтобы она, наконец, освободилась от дурацких предрассудков!

Дантес в затруднении: у него нет ни тактики, ни тем более стратегии, как можно, не откладывая в долгий ящик, овладеть женщиной в этом чопорном Петербурге, которая к тому же связана светским этикетом и семейными запретами. Мало того, что рядом с Натали постоянно был ее муж-чудовище, так еще и ее сестра – тоже изрядное чудовище, еще и влюбленная в него без ума. С этой проблем не возникает, и цена не высока – два-три поцелуя… Горячая девушка! Отдалась почти без сопротивления!.. Но согласится ли она сыграть роль ширмы?.. От этой мысли он рассмеялся.

В это время в комнату к нему зашел озабоченный барон Геккерен.

– О, сын мой, я вижу, у тебя хорошее настроение!

– Вы будете повинны в том, если оно испортится. Прошу вас перестать говорить мне, чтобы я отказался от Натали…

– Это мой отцовский долг оградить тебя от неприятностей. Я пока не потерял надежду на твое понимание, хотя терпение на исходе… Ты сам себя подвергаешь пока неведомой опасности.

– И они будут только расти, если вы не прекратите на глазах у всех преследовать Натали своими дурацкими наставлениями… Зачем вы это делаете? Она и без этого находится в постоянном страхе! Предоставьте действовать мне одному!

– Ты можешь поступать как угодно, Жорж. Но меня волнует лишь одно: что скажет император? Ведь ты вторгаешься в чужой огород интересов и чувств! Ты прекрасно видишь отношение императора к госпоже Пушкиной.

– Ну что вы носитесь со своим царем! – перебил Дантес Геккерена. – Пусть царь ищет другую поляну для охоты, на этой у него шансов нет! Да и в свою игру я не собираюсь его посвящать!

– Ты играешь с огнем, Жорж, и подвергаешь опасности не только себя, но и наше положение здесь…

Геккерен хотел выйти из комнаты, но в этот момент подали Жоржу письмо. Вскрыв его, Дантес с недоумением поднял брови:

– Кажется, придется поскучать в приемной Адлерберга. Пора заглянуть к нему, тем более что он прислал мне приглашение посетить его.

Еще раз, перечитав письмо, он почувствовал в нем какую-то недосказанность:

– «Я льщу себя надеждой, – читает он вслух, – что вы, несмотря на рассеянную жизнь, которая заполняет ваше время, не замедлите с посещением, которого я жду. Ваш Адлерберг».

– Что бы это могло значить? – озабоченно спросил Геккерен. – Он прекрасно знал, что один из самых близких и доверенных лиц императора так просто приглашения поручикам не рассылает, даже пусть они и хорошо знакомы…

Окончив дежурство в полку, Дантес поехал сразу же в голландское посольство. Барон Геккерен, увидев его, обрадовался и пошел ему навстречу с простертыми объятиями.

– Милый батюшка, – сказал Дантес, отстраняясь от объятий. – Хочу объявить вам одну новость, которую я не стал вам сообщать письменно, не доверяя бумаге…

– Присаживайся, дорогой Жорж, вот в это кресло. Ты чем-то расстроен или хочешь меня расстроить? Я и так порой дрожу от твоих новостей…

– Ах, батюшка, поверьте, и мне бывает тошно от некоторых новостей. Вот и эта обрушилась на меня, как снег на голову… Сам черт не мог бы придумать ее. – Жорж поднялся. – Вот что, батюшка, я женюсь и прошу вашего отеческого благословения.

Барон от неожиданности чуть не потерял сознание. Что за нелепая шутка? Но Дантес продолжал:

– Не надо волноваться, и выслушайте меня до конца, и вы, надеюсь, не станете возражать. Я еще раз вам говорю без всяких шуток: я женюсь!..

И хотя Дантес говорил очень серьезно, но Геккерен все же рассмеялся:

– Дорогой мой сын, ты сам в этом уверен?.. Ты, наверное, забыл, что на календаре не первое апреля, а второе ноября… Ты ошибся в выборе дня для шуток.

– Ну, что вы заладили о какой-то шутке, – топнул с негодованием ногой Дантес. – Ваши сомнения развеются, если скажу вам, что я был у генерала Адлерберга…

– И что, в обязанности генерала теперь входит раздача невест? Тогда надо поблагодарить его за оказанную нам честь… Но не поторопился ли он с твоей женитьбой?

– Свадьба состоится быстрее, чем вы можете подумать. Не Адлерберг, а император торопит…

Барон от растерянности рухнул в кресло. Он схватился за голову, тер виски…

– Но откуда тебе известно, что Адлерберг довел до тебя волю царя? – наконец проговорил он.

– Глупо было бы требовать доказательств, после того как генерал много говорил о заботе императора обо мне. Любому бы стало ясно, что это приказ.

– А невесту тебе назвали? – с надеждой в голосе спросил барон.

– Конечно! Как без невесты… Екатерина Гончарова…

Геккерен снова был близок к обмороку:

– Не могу понять, кто это так настроил императора против тебя, Жорж?.. – он посмотрел на Дантеса с жалостью. – Нет, это все из-за нее, из-за этой госпожи Пушкиной!.. Я ведь тебя предупреждал не соваться в огород царя!..

Вдруг настроение Дантеса переменилось, и он с даже с отчаянием воскликнул:

– И что же это происходит, Господи! Я разве думал когда-нибудь, что женюсь в России?.. Святой Франциск! Придется ехать в Париж с русским самоваром!..

– Но у тебя нет русского подданства, Жорж… – надежда в голосе барона снова ожила. – И ты не обязан жениться. В крайнем случае, тебе придется покинуть службу русского царя, вот и все…

– Как, из-за этой ерунды бросить карьеру?.. Нет, не для этого я ехал в Россию, чтобы вернуться таким же нищим, как был и до этого… А вернуться все же придется… женатым, да еще с кучей детей – Ванями, Манями…

– Не могу все же поверить, что ты женишься на Екатерине Гончаровой. Да ты просто с ума сошел! Она такая же бесприданница, как и ее красавица сестра: два сапога пара. С этой дурой тебя не пустят ни в одну порядочную гостиную в Европе.

– Я хотел бы попросить вас не допускать оскорблений моей невесты… – со смехом сказал Дантес.

– Никак в толк не возьму: зачем она тебе понадобилась? – барон начинал беситься. – Ты что, в самом деле займешься этой женитьбой, чтобы погубить свое будущее?.. Я прошу тебя бросить эту глупую затею или шутку.

– Я вижу, вы ничего не понимаете. Прошу вас выслушать меня внимательно и не перебивать.

Дантес принялся, наверное, с уже продуманной обстоятельностью излагать свои соображения. Да, царь заподозрил его в намерениях относительно госпожи Пушкиной, в этом нет сомнений, и вознамерился отдалить его от Натали. Но тот же царь своим решением дает возможность еще больше приблизиться к предмету их взаимной страсти. Разве женитьба на ее сестре не предоставляет такой возможности, которая наверняка усыпит бдительность мужа. Царь промахнулся! Наоборот, он мне оказывает услугу. Кроме того, как приложение я получу еще и Катеньку, и сделаем из нее замечательную ширму.

Геккерен изо всех цеплялся за любую соломинку надежды. Он еще раз попросил Жоржа подробнее рассказать, в каких выражениях прозвучало предложение Адлерберга. Но Жорж в ответ лишь рассмеялся.

– Вам придется, как бы это было неприятно, исполнить свой отцовский долг и просить для меня руки мной обожаемой невесты. Я рассчитываю в этом деле на ваш талант дипломата. Только надо выдержать совсем небольшую паузу, чтобы я успел разыграть перед публикой свою влюбленность к Катеньке. Иначе никто не поверит в эту невероятную свадьбу.

Дантес поклонился и направился к выходу, но перед дверью остановился:

– Представьте только себе физиономию Пушкина в тот момент, когда он должен будет назвать меня братом!.. Только одна эта мысль способна подвести меня под венец с Екатериной Гончаровой…

Наташу с утра мучило предчувствие: что-то должно случиться неприятное. Тетушка запиской пригласила посетить ее ровно в два часа пополудни. Объяснений в записке не было, так что пришлось ждать назначенного времени.

Перед отъездом она зашла в кабинет к мужу. Пушкин склонился над столом, был весь в работе, при свечах, поскольку день был очень пасмурным.

– Александр, ты слишком много работаешь!.. – обеспокоенно сказала она.

– Ах, мой ангел, если бы так… Все больше думаю…

– Что тебя так тревожит?..

– Так, всякая дурь лезет в умную голову… Чей-то голос как будто мне нашептывает: брось ты, Александр Сергеевич, этот Аничков дворец, рауты и приемы, балы… да езжай в деревню… Ну-ну!.. Вот уже и испугалась… Я и сам ему возражаю: а что мне скажет мой ангел Натали?.. Ну, и опять за перо… – Пушкин внимательно посмотрел на жену. – А тебе это платье очень идет! Ты в нем прелестна, моя радость!..

– Оно совсем новое, только что от модистки. Еду показать тетушке.

– Ну, езжай с богом, женка!..

Наташа села в карету и попросила кучера ехать. Тревога снова вернулась к ней…

В гостиной тетушки ее уже ждал Дантес. Вид у него был подавленным.

– Что с вами, барон, здоровы ли вы?

– Кажется, жизнь моя кончена! – сказал он с каким-то наигранным трагизмом в голосе, как будто он собирался умереть сейчас же у ее ног. – И все это только для того, чтобы спасти вас, Натали.

Ей показалось, что он снова вернулся к своим прежним выходкам, и она пошутила:

– Я вас благодарю, барон, но, право, я не вижу причин для вашего подвига.

– Вы смеетесь!.. А мне, поверьте, не до смеха!..

А далее Наташа уже ничего не понимала. До нее едва доходил смысл его слов. «О чем он говорит, – думала она. – Об императоре? Но к чему это? О генерале Адлерберге. А этот откуда взялся?.. И кто женится на Екатерине?..»

Сцена французского водевиля, сыгранная Дантесом с элементами французской трагедии, произвела на Наташу несколько большее впечатление, чем рассчитывал их исполнитель. Наташа решительно ничего не понимала. А он продолжал нагнетать страсти. Опасность грозит им обоим. Если его сошлют в Сибирь, он не перенесет разлуки с ней. Так уж лучше жениться на Екатерине… женитьба ведь не изменит их отношений?..

Мысли о вероломстве Дантеса снова начали проникать в сознание Натали.

Тетушка смотрела на любимую племянницу и не узнавала ее: она привычно улыбалась, но улыбка эта была какой-то неестественной, губы кривило… Казалось, она вот-вот расплачется…

– Тетушка, у меня ужасная мигрень, – сказала она совсем тихим голосом. – Я поеду домой.

Дома все сели обедать. Коко трещала, не умолкая…

«Неужто и ей все известно, – подумала Наташа. – А вдруг и она сговорилась с ним, и теперь смеются над ней…»

Ей вдруг захотелось крикнуть: «Этому не бывать! Этому никогда не бывать!..»

– Что ты, Таша, сказала, я не расслышала, – обратилась к ней Азинька.

– Тебе послышалось, я ничего не говорила… У меня разыгралась мигрень… Я, пожалуй, пойду к себе, лягу…

После отъезда Пушкина Азинька спросила у Коко:

– Ты не знаешь, что случилось с нашей тихоней?.. Куда она ездила?..

– Не знаю, давай приготовим ей компресс для головы При появлении Азиньки в спальне Наташа подняла голову:

– Пожалуйста, пусть придет Катя…

– Сейчас позову… Но, Таша, зачем удовлетворять ее любопытство? Сначала скажи мне, что случилось?

– Позови Катю!

– Я никого к тебе не позову до тех пор, пока не придешь в себя…

– Прошу всех оставить меня!.. – выдохнула она. – Оставьте все!..

Азинька выдержала несколько минут, а потом вышла, плотно прикрыв дверь спальни.

Вернувшись, она застала Катю за гаданием на картах.

– Как Таша? – спросила она Азиньку.

Та в ответ только пожала плечами. Она сама перестала что-либо понимать…

Вечером все три сестры собрались на бал. Натали, уже веселая и возбужденная, зашла снова в кабинет мужа, который корпел над «Современником».

– Милый, я хочу, чтобы ты посмотрел на мое платье. Как оно тебе?

Оторвав голову от стола, рассеянно сказал:

– Да… Что?.. Платье?.. Превосходно и очень красивое… Прекрасное… Поезжай, я еще поработаю… Веселись на здоровье, но перестань кокетничать с Дантесом. Нас итак с ног до головы опутали сплетнями. Это плохо… Веди себя хорошо.

– Ты мне не веришь? – загнув капризно губу, спросила она.

– Верю, верю, моя прелесть, и люблю… Но с Дантесом будь строже…

И Пушкин снова склонился над столом.

Через короткое время тишина в доме неожиданно была нарушена возвращением сестер с бала. Пушкин ждал, что зайдет Натали и поделится впечатлениями от бала, но этого не произошло.

В кабинет тихо вошла Азинька и сквозь слезы сказала: – Александр Сергеевич, вы только… не пугайтесь… Ничего страшного не произошло… Наташа поссорилась с Дантесом, и мы уехали… Барон вел себя глупо и неприлично…

Пушкин пошел к жене.

– Вот до чего довели тебя балы…

Жена плакала. Она лежала, не раздеваясь, на кровати. Он сел рядом и начал ее утешать.

– Я прошу тебя успокоиться… Не надо плакать… Не надо… Азинька сказала, что ты поссорилась с бароном… Я не удивляюсь. Более того, я ждал, рано или поздно это случится. Ты же ведь не виновата?..

– Виновата… – в истерике забилась Натали, – я многого не понимала и делала глупости… Полетика несколько раз устраивала на своей квартире тайные свидания с Дантесом… Но, клянусь, он вел себя достойно… А сегодня меня начали уговаривать отдаться Дантесу…

Наташа истерично зарыдала. Сбежались сестры…

Пушкину донесли о свиданиях Натали с Дантесом и в доме ее тетки. В голове Пушкина все взорвалось бешенством… Фельдфебельское ухаживание императора, наглое приставание к жене Дантеса, долги, сплетни вокруг его семьи, неудача с журналом… Все это стало для него невыносимым. Капкан власти и «общественного мнения» толпы, презирающей поэта, плотно сжал его горло. Дышать стало невозможно. Надо покончить с этим раз и навсегда… Но просто уйти из жизни будет трусостью и только навлечет на его семью несправедливые нарекания и позор. Он не стал устраивать сцены ревности жене, по доброте души своей считая ее невинной жертвой…

«Нет, я не удавлюсь, – со злобой думал Пушкин. – Свой уход, господа, я украшу трагикомедией, от которой вам станет дурно. Я заставлю ваши подлые души трепетать от страха и унижения…»

Пушкин пригласил к себе Александра Ивановича Тургенева, своего старого друга.

– Что случилось, душа моя? – спросил он Пушкина.

Пушкин прикрыл плотно дверь кабинета.

– Присядь здесь на диване, рядом со мной, и говори не очень громко, – попросил Пушкин.

Несколько минут помолчав, он, как бы еще в нерешительности, наконец заговорил:

– Ты мой самый близкий друг… Я тебе доверяю… В минуту, очень важную для меня, я обращаюсь за помощью именно к тебе. Но прошу заранее, все, о чем я буду говорить, ты поклянешься сохранить в тайне до конца дней своих…

– Александр Сергеевич, я не знаю, что за тайну ты собираешься мне открыть, но клянусь, что она умрет вместе со мной…

– Теперь я спокоен!.. Так вот слушай… Жизнь моя пришла к такому пределу, за которым ее больше не существует… – взволновано заговорил Пушкин. – Не будем говорить о причинах… Я сам виноват во всем… Эти слухи о связях моей жены с царем и с этим конюхом, Дантесом, превращают меня, надеюсь, не последнего человека в России, в посмешище. Выход из этого позорного состояния один – дуэль, на которой или меня убьют, или за дуэль царь меня сошлет снова в деревню… Царь не стыдится читать семейные письма, которые тащат ему, нарушая почтовую тайну, усердные холопы. Обрядил меня, Александра Пушкина, в шутовской придворный кафтан и, пользуясь безнаказанностью, строит куры Наташе… Царя на дуэль вызвать, конечно, я не могу. Есть этот конюх, пошлый французишка… Но надо сделать так, чтобы царь понял, что главной причиной дуэли является он и его «голубые» штучки в отношении моей жены…

– Ты затеваешь опасную игру, друг мой, – с тревогой в голосе сказал Тургенев.

– Поверь, – горячо заговорил Пушкин, – я так жить больше не могу. Надо разорвать этот порочный круг… Я тебя прошу об одном одолжении… Я все продумал… Вот возьми текст письма, которое я тебя прошу тайно изготовить экземпляров 8–10, у тебя для этого есть все возможности, и список адресов, по которым надо их разослать. Это мой адрес и адреса моих самых близких друзей, которые не станут разглашать содержание письма.

Тургенев прочитал текст:

– Дьявольский замысел! Такое могла придумать только твоя голова… Сам на себя пасквиль написал. Но как это связать с Дантесом? – удивился Толстой.

– Так надо… Я обвиню старого Геккерена в авторстве этого пасквиля! Это и послужит поводом вызвать на дуэль…

– Понимаю, – в раздумье произнес Тургенев… – Однако хитро ты придумал… Благодарен тебе за доверие, Александр Сергеевич… Люблю тебя, как брата… Не могу тебе отказать в твоей просьбе. Но будь осторожен! Я очень боюсь за тебя… Все сделаю и завтра разошлю…

– Спасибо тебе, друг мой! Поверь, что с этой просьбой я мог обратиться только к тебе, зная твое сердце и доброе отношение ко мне.

Они обнялись, и Тургенев ушел…

По внешнему виду этот конверт ничем не отличался от остальных. Тот же отчетливый штемпель: «Городская почта. 1836. Ноября 4. Утро». Но адрес был написан либо малоопытной, либо нарочито измененной рукой – строчки резко кривили.

Разбирая свежую почту, Пушкин взял конверт в руки и не торопясь вскрыл. На небольшом листе плотной бумаги было написано по-французски каллиграфически выведенными полупечатными буквами:

«Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в полном собрании своем под председательством достопочтенного магистра ордена его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали господина Александра Пушкина коадъютором великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена. Непременный секретарь граф И. Борх».

Подлинное содержание «пасквиля» раскрывалось каждому, кто знал тайны жизни Романовых. А таких было немало в высшем свете. Совершенно преднамеренно упоминалась фамилия Нарышкина, жена которого, Мария Антоновна, была любовницей императора Александра I. Пушкин был поименован коадъютором, т. е. сопредседателем Нарышкина.

Это был весьма прозрачный намек на интимную связь жены Пушкина с царем. Поэт пожалован в историографы. И здесь был намек ясен: каждый знал, что поэт уже несколько лет состоит на государственной службе с поручением написать историю Петра. Но история не появилась, а жалованье капает, т. е. оно является подачкой за проданную честь жены.

И упоминание имени Борха тоже было оправдано. Всему Петербургу известны скандальные похождения его супруги, графини Борх, которая состоит в родственной связи с семейством Гончаровых.

«Надобно немедля и сполна рассчитаться с царем. Отдать в казну в уплату ссуды все, что осталось от разоренного имения. Авось хватит. Должно хватить! Да еще так надобно рассчитаться, чтобы царь-комедиант не мог разыграть оскорбительного великодушия…» – подумал Пушкин, отставив письмо в сторону.

За подсчетом долгов казны его застало письмо от Елизаветы Хитрово. Он поморщился от досады, но письмо вскрыл. Он не ожидал прочитать в нем что-то особенно новое и не ошибся: в ее конверте он нашел тот же «пасквиль».

Стало ясно, что Тургенев свое обещание выполнил, разослав «пасквиль» по указанным им адресам.

Вскоре поступило еще одно подтверждение: прибежал с конвертом граф Соллогуб.

– Александр Сергеевич, какая же это гадина могла такое сочинить? – возмущенно выпалил он, входя в кабинет и протягивая Пушкину знакомое письмо.

– Уже начал искать. Думаю, найду.

Когда Соллогуб ушел, Пушкин взял в руку перо. Пора отправить вызов на дуэль французишке…

Но Дантес вызова не получил, 5 ноября он дежурил в полку. Письмо с вызовом прочитал Геккерен и снова чуть не лишился сознания. Он уже было смирился со свадьбой Дантеса и обдумывал некоторые подробности предстоящих свадебных забот, и… вот, как гром с ясного неба – вызов от Пушкина совершенно неожиданный. Этот вызов путал все карты с женитьбой. Барон бился в догадках: что же послужило причиной вызова? Неужели Жорж допустил какую-то неосторожность?

Не похоже. Так почему же, когда практически все было готово для объявления женитьбы, что должно было успокоить мужа, вдруг муж призывает Жоржа к барьеру?.. Что делать?.. Надо спасать нареченного сына. Время не ждет. Немного успокоившись, барон решил ехать к Пушкину.

– На Мойку, к Конюшенному мосту! – приказал он кучеру.

Незваного гостя поэт принял у себя в кабинете. Спокойно выслушал просьбу барона. Дантес на дежурстве в полку и о вызове еще ничего не знает. Разумеется, он без всяких оговорок вызов от имени сына принимает. Все случилось так неожиданно и непонятно… Барону хотелось бы заговорить о предстоящей свадьбе Жоржа и Екатерины Гончаровой, но сдержался, поскольку это Пушкин может расценить как трусость, и промолчал. Он попросил отсрочки на сутки. Поэт согласился: какая разница, когда стреляться – сегодня или через сутки…

Факт приезда Геккерена в отсутствие Натали насторожил Азиньку.

Она вошла в кабинет Пушкина:

– Извините, Александр Сергеевич, вы не поделитесь, что хотела эта лиса Геккерен? – робко спросила Азинька.

– А, ерунда, ничего особенного…

– Я вижу, что вы не хотите говорить… Почему? – настаивала она. – Ведь что-то важное, если барон, которому отказано от дома, решился приехать.

– Мне трудно пока самому разобраться в истинных намерениях Геккерена. Давай договоримся, что это посещение мы оставим в тайне… Беру с вас слово!..

Вернувшись домой, Геккерен бился над неразрешимой задачей, как предотвратить дуэль. Ему казалось, что проще всего это сделать, объявив о предстоящем сватовстве. Но без отказа Пушкина от дуэли сделать это невозможно. Круг замкнулся.

Он обеспокоен, конечно, и своей судьбой, своей дипломатической карьерой. Дуэль не должна состояться… И тут к нему приходит счастливая мысль о фрейлине императрицы, Екатерине Загряжской. Пусть она вмешается и спасает репутацию своей племянницы, из-за которой весь этот сыр-бор и загорелся.

Он немедленно помчался к престарелой фрейлине и сразу же после приветствий приступил к делу. Сообщение о том, что Жорж Геккерен намеревается просить руки Екатерины Гончаровой, не вызвало у фрейлины особых эмоций. Она только стала чаще, чем обычно, нюхать целебную соль из флакончика. Но когда он начал говорить, что счастью будущих молодоженов грозит вызов на дуэль, который направлен Дантесу Пушкиным, флакон выпал из ее рук, ударился об пол и разбился. Она сидела неподвижно с растопыренными руками и широко открытыми глазами… Испуганный барон все же нашел на столике запасной флакон и вовремя дал его в руки Екатерины Ивановны. Барон стал уверять, что только ее вмешательство, как ближайшей родственницы, может предотвратить возможную кровавую драму. Возможно, Пушкин отзовет свой вызов, если она скажет ему о предстоящем сватовстве.

Взяв слово держать пока что все в тайне, барон покинул Екатерину Ивановну.

Оставшись одна, она боялась, что умрет. У нее сил не хватало, чтобы подняться и пойти помолиться.

Не успела фрейлина немного прийти в себя, как явилась любимая племянница. Тетушка ее встретила с головой, укутанной полотенцем, смоченным уксусом. Охая и вздыхая, она приготовилась было еще раз услышать о дуэли от Таши, но та несла какую-то околесицу непонятно о чем.

– Успокойся и говори толком, кто на ком женится? – раздражаясь, говорила Екатерина Ивановна.

– Ах, тетушка! Ведь об этом сам Жорж говорил, когда я была здесь в прошлый раз… У меня еще тогда разыгралась страшная мигрень. Вы же помните… Жорж бы никогда и не подумал о Кати, если бы не император, никогда!.. Если бы не гнев царя…

– Дуреха, помолчи лучше! – пыталась остановить ее тетушка. – Ты что это о царе болтаешь!.. – Но стала она соображать, что главное-то и скрыл от нее барон. Вон оно что! Император удаляет Дантеса от Натали!.. Подумать только!..

– Так что, выходит, твоему кавалергарду приказали жениться?..

А в голове у нее вертелась мысль о дуэли, и как об этом сказать этой дурехе, избалованной вниманием кавалеров.

– Все, успокойся!.. – прикрикнула она на племянницу, готовясь сказать ей неприятное известие о дуэли. – Ничего страшного не произошло: не он первый, не он последний. Многие под венец шли не по своей воле. Да и ты сама разве по любви согласилась на брак со своим сумасшедшим сочинителем… Знаю, все я знаю: тюрьма домашняя тебя толкнула… Вытащил он тебя из нее, да ты, похоже, это не сильно ценишь…

Наташа не очень внимательно слушала тетушку, она продолжала твердить свое:

– Ах, если бы вы только знали, как страдает барон. Он скорее умрет, чем женится…

Екатерина Ивановна не на шутку разозлилась.

– Хватит болтать ерунду. Ничего с твоим ухажером не случится. Еще от свадьбы никто не умирал, а вот от пули на дуэли вполне может случиться. О дуэли твоего муженька с Дантесом ничего не знаешь?

Наташа умолкла от услышанного… Она даже подумала, что тетушка сошла с ума. А Екатерина Ивановна, все более распаляясь, сбросив полотенце с головы, продолжила произносить страшные слова:

– Стыдно тебя слушать, нюнишь по пустякам!.. А муж, может быть, завтра стреляться будет. У меня перед тобой, милая, старый барон Геккерен был и обо все рассказал…

С Наташей случился обморок. Тетушка побежала за святой водой, сбрызнула племянницу. Дала понюхать флакон с солью и прочитала молитву. Натали открыла глаза.

– Вот когда они поедут стреляться, – решила продолжить Екатерина Ивановна, – тогда поздно будет. Живыми разойдутся – это хорошо будет, а если убьет он твоего мужа?.. Что тогда делать будешь? Ты только подумай: четверо детей сиротами останутся!

Наталья Николаевна молчала, продолжая оставаться в оцепенении. Ничего не могла от нее добиться тетушка.

– Ну, ты скажи мне, что там у вас случилось, чем провинился кавалергард перед твоим мужем?..

Но племянница ничего припомнить не могла.

– А о сватовстве ты ему не проболталась? – продолжала допытываться тетушка.

– Да как можно! Я сама в это не могу поверить.

– И то правда, с какой дури твой африканец стал бы драться за Екатерину?.. Тут что-то другое случилось… Геккерен тоже руками разводит, причину не может объяснить. А дуэль уже назначена… Надобно пистолет-то у драчунов отобрать… Да только как?.. Вот что я думаю: есть единственный человек, который может нас спасти, – это Жуковский. Если не он, то никто… Надо за ним посылать…

Дома Азинька сообщила Натали новость:

– А к Александру Сергеевичу приезжал барон Геккерен. К удивлению Азиньки, никакой реакции не последовало.

Она спокойно прошла в спальню.

На ее вопрос о муже горничная сказала, что он дома.

«Надо к нему зайти сейчас же, – подумала она. – Но совершенно нет сил… Лучше завтра… Завтра… каким оно будет?..»

Она лежала в постели, голова гудела, все в ней смешалось… Все та же мысль не давала покоя: что будет завтра?..

Единственный человек в доме, кто уже давно безмятежно спал, была Коко. Кажется, о ней все забыли, оставив ее в неведении, что она уже почти невеста бравого кавалергарда…

Пушкин был в своем кабинете. Он сидел за столом и писал письмо министру финансов.

«Милостивый государь, граф Егор Францович… По распоряжениям, известным в министерстве Вашего сиятельства, я состою должен казне (без залога) 45 000 рублей, из коих 25 000 должны мною быть уплачены в течение пяти лет.

Ныне, желая уплатить мой долг сполна и немедленно, нахожу в том одно препятствие, которое легко быть может отстранено, но только Вами…»

Далее в письме к министру финансов графу Канкрину Пушкин исчислял свое имущество, состоящее из пожалованного ему отцом нижегородского имения с 220 душами. Поэт и отдавал это имение в покрытие долга казне.

«Осмеливаюсь утрудить Ваше сиятельство еще одною, важною для меня просьбою, – продолжал Пушкин. – Так как это дело весьма малозначуще и может войти в круг обыкновенного действия, то убедительнейше прошу Ваше сиятельство не доводить оного до сведения государя императора, который, вероятно, по своему великодушию, не захочет таковой уплаты (хотя она мне вовсе не тягостна), а может быть, и прикажет простить мне мой долг, что поставило бы меня в весьма тяжелое и затруднительное положение: ибо я в таком случае был бы принужден отказаться от царской милости…»

Переписав набело письмо и прочитав его, Пушкин остался доволен своей работой. Дойдет ли письмо до царя? Уверен, дойдет! Как ему не дойти, если царю докладывают о каждом его шаге и каждом слове. А дойдет, значит, прочитает и поймет, что его терпение кончилось.

Нет, никакой пищи клеветникам! Лучше отдать свое последнее в казну, за те деньги, которые он получил за труды свои, на печатание книг. Больше к царю он ни за какой помощью обращаться не будет…

Он подписал письмо к министру и поставил дату 6 ноября 1836 года.

Неожиданно слуга доложил о приезде барона Геккерена.

– Проси, – с удивлением распорядился Пушкин.

На этот раз барон выглядел бодрее. Он еще надеялся, что беду можно отвести и время в данном случае – его союзник, даже если придется готовиться к неизбежному…

Он, как хороший актер, вдруг сменил выражение лица и со слезами на глазах сообщил, что прибыл просить еще отсрочки дуэли хотя бы на неделю.

– Не вижу в этом затруднений, – спокойно ответил Пушкин. – Более того, могу вам дать даже две недели. Можете быть уверены, что мной не будут предприняты никакие шаги по данному делу до истечения срока. Если же мне придется встретиться с вашим сыном, я не буду показывать, что между нами что-то произошло.

Барон с благодарностями уехал.

Тут же следом слуга доложил о Жуковском.

– Заезжал к тебе, душа моя, да вижу, у тебя все гости, да все сановные… – сказал новый гость, протягивая руку для приветствия. – А мне бы поговорить с тобой без свидетелей…

Жуковский сел в кресло и продолжил в том же ласковом тоне:

– Признавайся, брат, признавайся без всякой утайки, что тут у тебя происходит? – Вдруг в голосе его сердечность заменилась испугом. – Александр Сергеевич, все знаю!.. Ты в своем уме? Стреляться надумал, как какой-нибудь прапорщик!.. Тебе ли, отцу семейства, устраивать дуэли?..

Пушкин слушал, и лицо его становилось все более мрачным. Приезд Жуковского и его осведомленность о дуэли озадачили Пушкина. Наконец, не выдержал:

– От кого прибыл, миротворец?..

– Это не важно… Я, как, надеюсь, твой друг, хочу единственного – спасти тебя от неминуемой беды. Твое чистосердечное покаяние будет лучшим исходом затеянной глупости.

Пушкин молчал. Его поразило то, что тайна дуэли уже не тайна. Кто же ее мог разгласить? Конечно, Геккерен!.. Неужто об этом знает и Натали? Но кто рассказал о дуэли Жуковскому?

Жуковский не выдавал своего осведомителя. Он добивался от Пушкина причины дуэли.

Тому ничего не оставалось другого, как вынуть из стола «диплом» и передать его Жуковскому. Ознакомившись с написанным, Жуковский брезгливо отложил «диплом» в сторону.

– Гнусность и подлость!.. И все это уместили в несколько строк… Но написано замысловато… Только вот не пойму, какое отношение ко всему этому имеет Дантес-Геккерен?

– Извини, но это уже мое дело, – ответил со злобой Пушкин.

– Хорошо, твое так твое… А с женой ты советовался? Ты в драку лезешь, а ей-то как быть? Ты об этом подумал?..

– Подумал, Василий Андреевич, но, поверь мне, другого выхода нет. Я устал от сплетен вокруг имени моей жены и должен защитить ее честь…

Ничего толком не добившись, не понимая, как этот пожар тушить, Жуковский отправился за советом к друзьям – Вяземскому, Виельгорскому… Оказывается, они тоже получили такой же «пасквиль». Узнав о дуэли, друзья ничего дельного не предложили. А тайна дуэли приобретала все большую аудиторию.

Пушкин оставался в своем кабинете, размышляя над весьма неприятным фактом осведомленности уже многих о предстоящей дуэли. Если о дуэли стало известно Жуковскому, значит, о ней наверняка знает и жена… Молчит… Нет необходимости дальше откладывать, надо объясняться… Он уже было совсем собрался идти к жене, но дверь кабинета открылась, и на пороге появилась Наталья Николаевна. Вид ее был сникший, подавленный от свалившегося на нее горя.

– Александр, к чему эта ужасная дуэль? – слабым голосом проговорила она.

Пушкину стало бесконечно жаль жену видеть в таком, как ему казалось, неподдельном горе.

– Кто тебе об этом сказал?

– Не хочу скрывать… Я была у тетушки… Ее посещал Геккерен…

– Вот оно в чем дело!.. А тетушка призвала Жуковского…

– Да, конечно… И я ее об этом просила…

Пушкин подошел к жене и обнял ее. Чувство вины перед ней заполнило его душу…

– Ах, женка, женка… Мне давно надо было бы положить конец волокитству Дантеса за тобой… Да и не только Дантеса… Тебе это хорошо известно… Но я надеялся на их порядочность, что мое молчание вовсе не значит поощрение… Все это породило слухи, да и, как я вижу, Дантес на тебя произвел впечатление.

Натали бросила на мужа встревоженный взгляд, но не ответила.

– Я не хочу и не буду ни в чем тебя винить, и верю, что перед богом ты не провинилась, – успокаивал жену и себя Пушкин, – но твое кокетство и, извини, легкомыслие привело тебя к краю пропасти.

Натали бросилась на шею мужа:

– Я все исполню, что ты хочешь, но прошу тебя отказаться от этой страшной дуэли!

Пушкин чувствовал ее горячее дыхание на свое щеке. Она горько разрыдалась…

– Таша, успокойся, прошу тебя… Но отменить дуэль, видит бог, я не в силах… Ведь это Геккерены разгласили тайну дуэли, исключив себя из числа порядочных людей, и теперь мой отказ неизбежно вызовет толки, которые будут порочить и мою, и твою честь и достоинство…

Чувство жалости у Пушкина все больше менялось на ярость.

– Может быть, тебе все станет более понятным, если прочтешь это письмо… Не хотел тебя вовлекать во всю эту грязь, но, видно, другого выхода нет.

Наташа жадно впилась в текст «диплома», хотя слезы мешали и буквы расплывались. Она вытирала слезы, снова читала, перечитывала… и все больше удивлялась: здесь не было никакого упоминания о Дантесе…

– Извини, милый… Но… здесь какие-то Нарышкины, рогоносцы…

Пушкину пришлось указать жене на скрытую подсказку в «дипломе» о ее интимной связи с царем.

– Я бы ни за что не додумалась бы, – краснея, проговорила она. – Но тогда я тем более не понимаю, почему дуэль с Дантесом? Какое отношение к этому гнусному письму имеет барон?..

Пушкину пришлось снова говорить жене о назойливости француза, о сплетнях, о его обязанностях защищать честь жены и семьи, что давно следовало бы вмешаться… И вот теперь появился этот повод, и он им воспользовался.

– Теперь тебе все понятно? – спросил Пушкин уже спокойным голосом.

И все же Наташа ничего не понимала. Несколько успокоившись, она стала способной размышлять. Совершенно неожиданно ее осенила мысль, которая должна расстроить дуэль.

– Ах, Александр, как все кругом несправедливо… Выслушай меня, прошу тебя, она села и усадила возле себя мужа. – Ты сам видишь, сколько вокруг нас злобных людей, распространяющих гадости, клевещут на меня… Все это подло и глупо, – Наталья Николаевна пыталась улыбаться сквозь еще не высохшие слезы. – Особенно что касается императора… Я хочу тебе сообщить что-то очень важное… Представь себе, что Дантес пострадал именно от императора, стал жертвой подозрений со стороны царя…

Пушкин удивленно слушал жену. Наташа решительно продолжала, ей надо сказать самое главное.

– Дантес теперь должен оправдаться перед императором женитьбой.

– Это твои фантазии? – с недоверием в голосе спросил Пушкин.

– Никакие не фантазии!.. – решительно отвечала Натали. – Свое повеление Дантесу царь передал через генерала Адлерберга…

Она пыталась понять, какое впечатление произвели ее слова на мужа. Но Пушкин молчал в мрачной задумчивости. Нет, надо продолжить, надо полностью рассеять его мрачные мысли.

– Хочешь узнать, чью руку намерен просить Дантес? Никогда не догадаешься!.. – продолжала Натали уже даже с прояснившейся своей очаровательной улыбкой. Она сделала паузу и с шутливой торжественностью произнесла: – Жорж Геккерен будет просить руки у нашей Екатерины… И твой вызов его на дуэль совершенно не справедливый.

– И кто тебе эту фантастическую сагу рассказал? – спросил задумчиво Пушкин.

Новая мысль о низости бравого кавалергарда поразила Пушкина.

– Тетушка сама тебе об этом расскажет.

– Нет, все это бабьи бредни… Никак не пойму: то ли царь хочет отодвинуть соперника, то ли бравый кавалергард струсил, получив мой вызов. Странный способ отвечать на вызов женитьбой, – Пушкин впервые за время разговора громко рассмеялся.

Наталье Николаевне не понравилось обвинение Дантеса в трусости, и она решила в этом разубедить мужа.

– Скажи, как давно ты отправил вызов? – спросила она мужа.

– В тот же день, как получил «диплом». А почему ты об этом спрашиваешь?

– Да? Так вот, барон еще до твоего вызова решил просить руки Коко. Он мне об этом сам говорил.

Как же она теперь жалеет, что еще в тот день не сказала об этом мужу!

– Ты с ним встречалась?

Спокойствие Пушкина передалось и Наталье Николаевне, и она стала в подробностях рассказывать мужу, что Дантес искал ее встречи, чтобы предупредить ее, что гнусные интриганы порочат ее имя перед императором и что император заподозрил в этом его, Дантеса, и гнев императора обратился против него.

– Теперь ты все знаешь и можешь спасти нас, – с надеждой в голосе заключила Наташа.

– И все же, когда ты виделась с ним? – голос Пушкина по-прежнему был спокоен.

– Ну… – на мгновение она задумалась. – Это было… да, на следующий день, когда ты свой новый роман читал у Вяземского. Как видишь, раньше твоего вызова… Я много раз говорила тебе, что барон влюблен в Коко, а ты не верил. И вот теперь все открылось.

Все, что рассказала ему жена, буквально взбесило Пушкина. Лицо его перекосилось от злобы.

– Эх, женка, женка!.. Не понимаешь ты, в какую дьявольскую ловушку мы попадаем… – Большего он не смог сказать, не мог дышать…

– Что с тобой происходит, Александр? – спросила Натали испуганным голосом. Неужели на него так подействовала новость о возможной свадьбе Коко?..

Пушкин молчал. Он теперь все понял, все нити заговора стали понятными для него. Обнажились и гнусности царя. Царь и в самом деле устранял своего соперника, распоряжаясь по своему усмотрению честью его жены. И в этом император нашел издевательский ход неожиданного поворота в судьбе кавалергарда…

Натали решила и дальше продолжить свои откровения. Ах, как жаль, что она не сделала этого раньше, не рассказала мужу о тех разговорах старого Геккерена. Тогда она боялась гнева Александра. Теперь она расскажет все!

– Раньше, помнишь, ты часто спрашивал меня, о чем со мной беседует барон Геккерен? Мне стыдно, но я скажу: он говорил о любви своего сына ко мне, молил сжалиться над ним и подарить ему хотя бы каплю внимания…

Она снова разрыдалась, и слезы, слезы обиды мешали ей говорить. Теперь ее слова были очень похожи на правду. И чем больше она их произносила, тем больше отзывалось горечью любящее сердце поэта.

Она снова заговорила о предстоящей женитьбе барона, после которой все убедятся в ее безразличии к его судьбе.

– О какой женитьбе ты говоришь? – воскликнул в гневе Пушкин. – Зачем ему сдалась Екатерина? Не надо себя обманывать и меня! Никогда он на ней не женится!

– Ошибаешься, милый! Он не посмеет ослушаться императора…

– Не волнуйся, они договорятся!.. Но я этому положу конец!..

Она не слушала мужа… Ей не хотелось возвращаться больше к дуэли. Она надеялась на Жуковского, на тетушку… Но уступить Екатерине?!.. Нет, она этого не переживет…

Пушкин снова обнял жену.

– Теперь все наладится, – сказал он ласковым голосом, – все будет хорошо, моя косоглазая мадонна…

Натали улыбнулась… Ах, как давно он так не называл ее…

На следующий день, утром Жуковский снова посетил Екатерину Ивановну. Но толку от нее оказалось мало: ни на один вопрос она ответить не могла.

– Милый мой Василий Андреевич, ну что ты ко мне с этими вопросами? Я и сама ничего толком не ведаю и не знаю. Поезжай, голубчик, к Геккерену, вот у него все и выпытаешь… Поезжай, милый…

Делать нечего, надо ехать, хотя он и предвидел, что в голландском посольстве ничего хорошего его не ждет. И Василий Андреевич поехал: надо спасать не только репутацию жены Пушкина, но и жизнь самого Пушкина… А сколько раз он спасал своего друга от всяких его сумасбродств, в которых зачастую, кроме Пушкина, и виноват никто не был?!.

Геккерен благодарил Жуковского за хлопоты, а тот все сожалел о своем визите к выжившей из ума бабы… И вдруг в разговоре барона он уловил спасательную ниточку. В это время барон говорил, что вызов Пушкина был тем более удивительным, что он последовал после того, как его сын твердо принял решение просить руки у его свояченицы.

– У какой именно свояченицы? К Александре Николаевне Гончаровой? – спросил Жуковский, застигнутый почти врасплох сообщением о сватовстве.

– Ваше предположение не верно, ваше превосходительств! – с улыбкой ответил Геккерен. – Он будет просить руки фрейлины императрицы Екатерины Гончаровой, – не без гордости подчеркнул он.

Барон какое-то время молчал, стараясь угадать, какое впечатление на гостя произвели его слова. Но на лице хитрого Жуковского ничего не отразилось.

– Ваше превосходительство, больше я вам ничего сообщить не могу, перед вами все карты открыты. Но мы теперь не можем об этом говорить, не рискуя своей честью. Это не позволяет вызов на дуэль. Мы вынуждены наши планы о женитьбе держать в тайне. Они могут быть вытащены из-под спуда только после отказа Пушкина от этой злополучной дуэли, либо…

– Продолжайте, продолжайте, барон, – с явной заинтересованностью попросил Жуковский. – Я слушаю вас с огромным вниманием…

– Это совершенно понятно… либо после злополучной дуэли… Здесь есть одна особенность, ваше превосходительство, в случае отзыва вызова на дуэль господин Пушкин ни в коем случае не должен мотивировать его предстоящим сватовством… Я думаю, что вы согласитесь, что это было бы оскорблением нашей чести. Судьба моя и моего сына, уважаемый Василий Андреевич, в ваших руках, и надеюсь на ваш опыт и ваше благородство…

«Надо Пушкину открыть глаза, и все устроится», – думал Жуковский, направляясь на Мойку.

– Принимай свата, друг мой, – сказал Василий Андреевич, едва переступил порог кабинета поэта. – Тебе бы только стреляться, а вот у меня более приятное предложение, предлагаю ладить свадебный пир.

Жуковский пересказал все, что узнал у барона, и доложил о его предложении к перемирию.

– Надо звать невесту, Александр Сергеевич, – сказал Василий Андреевич и осекся. Взглянув на Пушкина, он испугался его вида.

– Эх ты, Василий Андреевич, добрая душа, много тебе ведомо, да не все… Так вот, я добавлю к твоим знаниям. Дантес воспылал к Екатерине любовью только после приказа самого царя…

Жуковский в испуге замахал руками.

– Что ты, что ты?.. Прошу тебя, не кощунствуй!.. Считай, что я ничего не слышал.

Эти слова снова привели Пушкина в бешенство.

– Ты мне не веришь? Сейчас позову жену, и ты у нее спросишь… А еще лучше, поезжай к своему знакомцу генералу Адлербергу. Это он исполнял волю блудливого царя.

– Ничего не слышу и слышать не хочу! Уволь меня, уволь, прошу!..

– Нет, братец, не уволю. Уж если ты влез в это дерьмо, так и хлебай его по полной!.. Это царь убирает со своей дороги паршивого французишку, посмевшего лезть в чужой огород… Вот она, подлинная причина внезапного сватовства!..

Пушкин тяжело дышал, он больше не мог говорить.

– Ты всегда был бешеный, такой и остается твоя африканская натура, – растерянным голосом говорил Жуковский. – Но даже если это так, то государь думал не о себе, а твою семью хотел оградить, сохранить спокойствие в твоей семье…

– А ты не скажешь, чем же я должен расплатиться царем за его благодеяние? – немного успокаиваясь, сказал Пушкин. – Может, мне на коленях перед ним встать в знак благодарности?..

Весь следующий день Жуковский не расстается с каретой. Он снова у Загряжской. Потом видится с Геккереном. Едет к Пушкину, потом снова к голландскому посланнику…

С утра 9 ноября Василий Андреевич снова у Геккерена. Он надеется, что у барона появился какой-нибудь спасательный путь, но тот только руками разводит.

– Что вы по этому поводу думаете, барон, если мне стать официальным посредником для улаживания этого дела?..

– Я уже говорил вам, милейший Василий Андреевич, что честь и жизнь моя и моего сына в ваших руках.

После этого они сели за стол, чтобы составить план дальнейших действий, и начали они составлением письма от имени Геккерена Жуковскому, как официальному посреднику.

«Милостивый государь! – писал старый барон. – Навестив мадемуазель Загряжскую по ее приглашению, я узнал от нее самой, что она посвящена в то дело, о котором вам сегодня пишу. Она же передала мне, что подробности вам одинаково хорошо известны; поэтому я могу полагать, что не совершаю нескромности, обращаясь к вам в этот момент…»

Далее подробно историю вызова. Не успели они закончить работу над письмом, как в кабинете появился Дантес. Он поприветствовал Жуковского и сел рядом с отцом.

– Василий Андреевич, это дело касается непосредственно моего сына, поэтому, я думаю, будет правильным, если мы ознакомим его с нашим текстом, – сказал барон, передавая письмо Дантесу.

Прочитав письмо, Дантес его вернул, не помолвив ни единого слова.

– Мы продолжим, Жорж?

В ответ Дантес только кивнул головой. Геккерен продолжил писать, повторяя вслух каждое написанное слово.

– «Мой сын принял вызов, – писал старый Геккерен, – принятие вызова было его первой обязанностью, но, по меньшей мере, надо объяснить ему, ему самому, по каким мотивам его вызвали…»

– Мы подошли к заключительной и очень важной части письма, ваше превосходительство, и я жду вашего совета.

Какое-то время подумав, Жуковский начал диктовать: – «Свидание представляется мне необходимым, обязательным…»

– О каком свидании идет речь, господа? – Дантес впервые заговорил. – Меня и Пушкина? Это трудно представить! Впрочем… – и он снова замолчал.

Работа над письмом продолжилась:

– «…свидание между двумя противниками, в присутствии лица, подобного вам, которое сумело бы вести свое посредничество со всем авторитетом полного беспристрастия… Но после того, как обе враждующие стороны исполнили долг честных людей, я предпочитаю думать, что вашему посредничеству удалось бы открыть глаза Пушкину и сблизить двух лиц, которые доказали, что обязаны друг другу взаимным уважением…»

– Ах, если бы это сработало, ваше превосходительство… Давайте пожелаем друг другу успеха, вам прежде всего…

Еще чернила не подсохли, а Жуковский уже снова в кабинете Пушкина. По дороге на Мойку Жуковскому представлялось, что все должно закончиться как нельзя лучше: свидание соперников, признание Дантеса, и Пушкин отказывается от дуэли.

Но не успел Жуковский произнести и пару слов, как вынужден был ретироваться, спасаясь от гнева поэта.

– Домой! – только и сказал он кучеру.

Вспоминая столь быстрый визит, он, как наяву, видел перед собой в бешеном гневе Пушкина, который чуть ли не в лицо швырнул ему письмо Геккерена.

Но доброй души Василий Андреевич не мог отказаться от того, чтобы не помочь другу. Едва раздевшись, он сел за стол писать письмо.

«Я не могу еще решиться почитать наше дело законченным, – писал Жуковский. – Еще я не дал никакого ответа старому Геккерену… Итак, есть еще возможность все остановить. Реши, что я должен отвечать. Твой ответ невозвратно все кончит. Но ради бога, одумайся. Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления…»

Он выбирал выражения, но чем он больше старался, тем больше оказывался на стороне Геккеренов.

На следующий день Дантес сам приехал к Жуковскому.

– Есть какие-то новости, ваше превосходительство? – протягивая руку, спросил он у Василия Андреевича, слегка улыбаясь. – Я готов драться с господином Пушкиным, но никак не пойму, из-за чего? Я готов и лично встретиться с ним, естественно, в вашем присутствии. И последнее, о чем мне хотелось бы узнать: где и когда может состояться эта встреча?

Жуковскому было неловко, но он пересилил себя.

– На ваш вопрос, господин поручик, могу только сказать: увы!.. Пушкин отверг все предложения, поэтому такая встреча пока невозможна, но я приложу все усилия.

Дантес улыбнулся. Пожал плечами, попрощался и удалился. А Жуковский сел за еще одно письмо к Пушкину.

«Хочу, – писал он Пушкину, – чтобы ты не имел никакого ложного понятия о том участии, какое принимает в этом деле молодой Геккерен. Вот его история. Тебе уже известно, что было с твоим вызовом, как он не попал в руки сыну, а пошел через отца, и как сын узнал о нем только по истечении 24 часов, то есть после вторичного свидания отца с тобою. В день моего приезда, в то время, когда я у тебя встретил Геккерена, сын был в карауле и возвратился домой. А на другой день, в час, за какую-то ошибку он должен был дежурить три дня не в очередь… Эти обстоятельства изъясняют, почему он лично не мог участвовать в том, что делал его бедный отец, силясь отбиться от несчастья, которого одно ожидание сводит его с ума. Сын, узнав положение дел, хотел непременно видеться с тобой, но отец, испугавшись свидания, обратился ко мне…»

Доброй души Василий Андреевич даже расчувствовался, прочитав написанное и представив страдания старого барона.

Подняв перо, волнуясь и страдая от сознания, что сейчас он уничтожит последнюю надежду на примирение, все же написал:

«Этим свидетельством моя роль, весьма жалко и неудачно сыгранная, оканчивается».

На календаре было 10 ноября 1836 года.

И хотя Василий Андреевич сложил с себя полномочия официального посредника, но не мог он оставить своего лучшего друга в опасности. И снова он совещается с фрейлиной и Геккереном. Как уговорить Пушкина и помочь желаниям жениха и невесты? И снова Жуковский мчится к Конюшенному мосту.

Жуковский приятно удивлен поведением Пушкина. Никакого гнева, никой раздражительности, он совершенно спокоен. Более того, Пушкин соглашается написать письмо Дантесу, что он берет свой вызов назад.

Но радость Василия Андреевича была преждевременной. Он это понял, когда увидел написанное Пушкиным. Да, он отказывается от вызова, но только потому, что узнал по слухам о намерении барона Жоржа Геккерена-Дантеса просить руки у Екатерины Гончаровой.

Когда Жуковский заметил Пушкину, что это вряд ли приемлемо, Пушкин резко ответил, что других писем не будет.

Как и предполагал Жуковский, письмо было отвергнуто Геккеренами.

– Господин Пушкин хочет загнать нас в ловушку? Напрасно… Но пусть будет, как ему хочется, – пусть будет дуэль, – решает голландский посланник. – Мы с вами, ваше превосходительство, сделали все возможное. Благодарю вас за дружеское участие…

В эти дни тревога не покидала Наташу. Дантеса она нигде не встречала. Громкий смех Коко ее раздражал невероятно, она еле себя сдерживала, чтобы не накричать на нее. И Коко почему-то не спускает с нее глаз. Коко жадно вслушивалась в разговоры, пытаясь понять, что же происходит. О каком-то сватовстве младшего Геккерена намекала Екатерина Ивановна… Неужели к ней? Она никак не могла поверить, что красавчик кавалергард, на зависть всем, включая и Ташу, достанется именно ей – Екатерине Гончаровой. Эта мысль приводила ее в восторг.

А Таша сидит истуканом в своей спальне. Коко, как будто бы невзначай, старается специально забежать к Таше, но та не обращает на нее внимания, делая вид, что она занята чтением книги. Коко болтает всякий вздор, но каждый раз появляется Азинька и уводит Коко.

«Кажется, Александр пришел», – подумала Наташа, услышав шум в передней.

Она старалась теперь как можно больше времени проводить с ним. Корит его, если он долго отсутствует. Пусть он только слушает, не перебивая, а она будет говорить, говорить… Она временами начинает осознавать опасность своей беспечности. И если барон женится, она будет радоваться больше всех.

Часто размышляет она и о кознях старого Геккерена, и от этого ей становится даже страшно. Она сейчас не знает, как могла их терпеть. Теперь все это позади…

– Ну, как он? – каждый раз беспокойно спрашивала ее Азинька, когда она выходила из кабинета мужа.

И Наташа подробно отчитывалась. Азинька была уверена, что только Таша может отвести опасность.

Как известно, крепости берут осадой. Именно этот путь в общении с мужем выбрала Наталья Николаевна. Ласки, слезы, признания, раскаяние… – все было ею брошено ради достижения цели. И сердце поэта отзывалась, оживало… Даже в доме, где в последнее время и дети редко смялись, стал изредка раздаваться смех хозяина и его бодрый голос.

Натали продолжала настойчиво уверять мужа, что о намерении Дантеса просить руки Коко очень хорошо осведомлена тетушка, и ему следовало бы поговорить об этом с Екатериной Ивановной.

Но Пушкин на это или отмалчивался, или ссылался на занятость. Он ждал срока завершения отсрочки, чтобы раз и навсегда разрубить этот узел.

Днем 12 ноября Натали была снова у тетушки. Приехав домой, в передней ее встретил Пушкин, помог снять шубу, поцеловал…

– Неважно себя чувствую, – тихим голосом сказала она и попросила помочь ей дойти до спальни.

Едва она туда вошла, как сразу опустилась на постель и разрыдалась. Он попросил горничную принести воды, но пить ее она не смогла, так плотно были сжаты губы. Казалось, вот-вот начнется нервный припадок. Пушкин не знал, что делать, и молчал…

Наконец, немного успокоившись, заговорила сама Натали:

– Пойми, милый, все зависит от тебя, – она жалобно смотрела на мужа. – За тобой выбор: или свадьба, или дуэль… Но ты запомни, я этого не переживу!.. – Она обняла мужа. – Я умоляю тебя переговорить с тетушкой… Ты же знаешь, она не будет тебя обманывать.

Но тетушка приехала сама. Собираясь на душевный разговор с Пушкиным, ее для этой встречи хорошо подготовил барон Геккерен:

«Я забыл просить вас, сударыня, – писал он ей, – сказать в разговоре, который вы будете иметь сегодня, что намерение, которым вы заняты, о Катерине и моем сыне, существует уже давно, что я противился ему по известным вам причинам, но когда вы меня пригласили прийти к вам, чтобы поговорить, я вам заявил, что больше не желаю отказывать в моем согласии, с условием, во всяком случае, сохранять все дело в тайне до окончания дуэли, потому что с момента вызова Пушкина оскорбленная честь моего сына обязывала меня к молчанию. Вот в чем главное. Пожалуйста, сударыня, пришлите мне словечко после вашего разговора, страх опять охватил меня, и я нахожусь в состоянии, которое не поддается описанию. Вы знаете также, что с Пушкиным не я уполномочивал вас говорить, что это вы делаете сами, по своей воле, чтобы спасти своих».

– Вот она, жизнь, не знаешь, что с тобой может вытворить, как повернуть. Вот и я на старости лет попала в дипломатки, – ворчала она, собираясь на беседу. – Забуду ведь все эти премудрости, о которых написал барон.

К Пушкиным она приехала, как всегда, с улыбкой, сердечным словом. Как ни странно, ни разу не сбилась… Усердно крестилась на все иконы. Рассказывала о намерении молодого Геккерена жениться на Кате, о чем он ей давно говорил… И снова тетушка крестилась, глядя на иконы.

Екатерина Ивановна уехала. Пушкин пригласил к себе Натали и очень долго с ней беседовал. В конце разговора он признался ей, что дал согласие тетушке на встречу с Геккереном, чтобы от него услышать о предложении Дантеса. Натали сразу же повеселела. Ее усилия не пропали даром: есть надежда!..

– Как я рада, мой милый! – целуя его, говорила Наташа. – Я знала, что только ты нас можешь спасти…

На квартиру фрейлины Загряжской первым приехал Геккерен. Екатерина Ивановна и барон не были уверены, что Пушкин приедет, но он приехал. Тетушка обрадовалась приезду Пушкина и расцеловала его.

Барону, который заговорил с ним с любезностью и с некоторой опаской, он холодно поклонился. Никакой уверенности в благополучном исходе встречи у барона не было.

Екатерина Ивановна внимательно следила за Пушкиным. Иногда от этого ей было даже не по себе.

Пушкин, глядя на старого Геккерена, вдруг представил себе, как он нашептывал Натали мерзости. Глаза его налились кровью. Гроза могла разыграться в любой момент. Фрейлина даже перекрестилась. Но Пушкин нечеловеческими усилиями сдержал себя. От напряжения на лбу поэта выступили капельки пота…

Когда барон закончил говорить, Пушкин заявил, что он удовлетворен объяснением и готов взять вызов обратно.

– Еще одна просьба, если позволите, господин Пушкин, – обратился Геккерен. – Поскольку теперь можно будет объявить о сватовстве, то факт вызова на дуэль, отныне не существующий, должен оставаться тайной навсегда. Иначе достигнутая договоренность теряет смысл.

– Хорошо, – ответил Пушкин, – у меня тоже есть одно условие: между нашими домами и после сватовства не будет никаких отношений…

Фрейлина с облегчением проводила гостей. Она вспомнила выражение лица Пушкина и перекрестилась.

– Но Натали-то какова! – настоящая колдунья, – вслух подумала Екатерина Ивановна.

А Наташа дома места себе не находила, пока ждала возвращения мужа. Как только она услышала его голос, бросилась со всех ног в переднюю и там чуть не свалилась. Пушкин вовремя успел ее поддержать.

– Не волнуйся, моя прелесть. Все хорошо, – успокоил он ее. Когда в переднюю вошла и Коко, Пушкин недобрым взглядом посмотрел на нее и спросил:

– Как вы можете объяснить, что за такое короткое время барон Дантес сумел в вас влюбиться?..

Коко не стала отвечать. Она повернулась и убежала, пряча счастливую улыбку. Ее сердце радостно стучало: теперь-то объявят о свадьбе!

Дни в ноябре в Петербурге совсем короткие. Только солнце взойдет, глядишь, а оно уже и заходить собралось, еще один день долой.

Пушкин в эти дни был озадачен выпуском четвертого номера своего журнала. С материалами было туго, вся надежда на «Капитанскую дочку». Ну, а дальше где брать подходящее?..

Грустные мысли гонят его из-за рабочего стола. Одевается, приказывает подать лошадей и куда-то едет. Вслед ему уезжает и Наталья Николаевна. И даже Азинька не усидела дома.

Дома только Коко за своими картами. Она не перестает удивляться странностям. Кажется, дело о ее свадьбе улажено, но Дантес так и появляется просить ее руки?.. Кругом какое-то шушуканье… Скорее всего, о предстоящей свадьбе, но о невесте, кажется, забыли.

Прошел еще один день, но Кате он не принес ничего нового. И в доме по-прежнему чувствуется неспадающее напряжение…

И действительно, Пушкин чувствовал себя почти обманутым… Но пусть не радуются Геккерены, рано им праздновать победу. Они хотят похоронить его вызов? Нет, господа, ничего у вас не получится: он молчать не станет!

Пушкин каждую минуту старается как можно больше посетить друзей. Он уже побывал у Вяземских, Виельгорских, Одоевского, у Мещерских, где он в подробностях рассказывал о своем вызове Дантеса на дуэль. Его рассказ походил на фантастическую новеллу, в которой одним из действующих лиц был сам император. Естественно, что об этом он мог говорить только с самыми близкими друзьями. Сообщение же о сватовстве Дантеса к Екатерине Гончаровой воспринималось вообще как выстрел, который ставил точку в ухаживании Дантеса за Натали. Переживаемые им эмоции во время рассказа отражались на лице поэта желчными гримасами, перемежавшимися саркастическим смехом…

В свете начали говорить о свадьбе Дантеса и Екатерине Гончаровой. Толком никто ничего конкретного сказать не мог, но все же связывали ее с какой-то дуэлью, о которой тоже никто толком сказать ничего не мог. Конечно, источником этих слухов был Пушкин.

Наконец, эти слухи дошли и до Геккеренов, которые не на шутку всполошились. Пушкин опять мутит воду, об объявлении свадьбы не может быть и речи. Голландский посланник сетует на свою промашку, не связав молчание Пушкина зафиксированным на бумаге обязательством.

В дело активно вмешался Дантес, намереваясь вразумить противника. Кавалергард занялся необычным для него делом, он сел за письменный стол и принялся сочинять письмо, которое Пушкину следует написать ему, Дантесу. Другими словами, это была своего рода шпаргалка для поэта:

«Ввиду того, что господин барон Жорж Геккерен принял вызов на дуэль, отправленный ему при посредстве барона Геккерена, я прошу господина Жоржа Геккерена благоволить смотреть на этот вызов как на несуществующий, убедившись случайно, по слухам, что мотив, управлявший поведением господина Жоржа Геккерена, не имел в виду нанести обиду моей чести – единственное основание, в силу которого я счел себя вынужденным сделать вызов…»

Вот именно такое письмо и должен написать Пушкин! С письмом Дантес оправился к виконту д’Аршиаку, секретарю французского посольства.

– Мсье д’Аршиак, я прошу вас об одном деликатном одолжении – отправиться с письмом к господину Пушкину. Кроме того, прошу вас, дорогой виконт, сообщить ему, что отсрочка подошла к концу и барон Дантес готов к его услугам.

Дантес подробно проинформировал д’Аршиака о сути конфликта и условиях его погашения.

– Эти условия изложены в письме, которое я вам вручил. Я буду вполне удовлетворен, если господин Пушкин перепишет его и пришлет мне. Я прошу внимательно его прочитать.

Д’Аршиак погрузился в чтение.

– Но вы, кажется, говорили, что в разговоре с господином посланником, вашим батюшкой, Пушкин отозвал свой вызов.

– Слова – это всего лишь слова, на них полагаться нельзя. Мне необходимо письменное подтверждение. Надо научить его держать слово. Мое требование: или письмо, или к барьеру… Надеюсь, дорогой виконт, вы не откажетесь от поездки к господину Пушкину в качестве моего секунданта?

По закону чести в такой просьбе нельзя было отказать. Прибыв на квартиру к Пушкину, д’Аршиак передал смысл поручения Дантеса и о его готовности к поединку. Поэт с трудом сдержался от радостного восклицания. Но разговаривать о письме, которое Пушкин должен написать Дантесу, он решительно отказался. Он уже писал барону Геккерену письмо, в котором все сказано. Он берет вызов обратно, поскольку ему стало известно о намерении господина Дантеса просить руки Екатерины Гончаровой. И если господин Дантес не передумал, то у него нет больше причин для поединка. Никаких писем он больше писать не собирается. Пушкин попросил д’Аршиака довести эти слова до сведения Геккеренов.

С этим д’Аршиак и удалился.

После отъезда француза в кабинет мужа бросилась взволнованная Натали. Пушкин был совершенно спокоен и этим сумел обмануть тревогу жены. Она еще больше успокоилась, когда он ей сообщил, что завтра они едут к Карамзиным, чтобы поздравить Екатерину Андреевну с днем рождения.

– Надеюсь, ты меня к ней не ревнуешь и к Софье тоже? – пошутил он. – К кому ты только меня не ревновала… Вот совсем состарюсь и составлю весь перечень твоих страхов, – смеясь, продолжил Пушкин.

Натали посмотрела на мужа, и лицо его ей показалось даже помолодевшим, морщины распрямились, а глаза блестели. Напрасно ее пугала Азинька новой бедой, и она совсем успокоилась.

У Пушкина тоже в душе наступило некоторое умиротворение. Он был доволен своим ответом д’Аршиаку. Мучительные переговоры, кажется, слава богу, завершены, но дело, которое он задумал, продолжится. Он сумел разорвать круг, в котором пытались замкнуть его Геккерены. Он был вынужден им подыгрывать исключительно ради спокойствия жены. Теперь выбор за Дантесом: дуэль или выполнение приказа царя. Нет, не отвертеться Дантесу от венца!..

День рождения у Карамзиной Екатерины Андреевны приходился на 16 ноября. Пушкина с женой и его своячениц она встретила очень приветливо. Она очень переживала: приедет ли сегодня Пушкин?

Пушкин склонился, чтоб поцеловать ей руку. Хозяйка дома поцеловала его склонившуюся голову.

Екатерина Андреевна удивлялась бодрости и спокойствию поэта, чего за ним не водилось в последнее время. Менее спокойной была Наталья Николаевна.

Сегодня собралось еще больше гостей, чем три месяца назад, когда праздновали день рождения Сонечки. Не было только Дантеса. Ожидания Екатерины были напрасными. Слухи о возможной их свадьбе с бравым кавалергардом просачивались, но никто их ни опровергал, ни подтверждал.

Те, кто ждали здесь Дантеса, поняли, что сегодня пикантной приправы не будет, и заскучали.

Только Софья Николаевна позволила спросить Натали о свадьбе ее сестры.

Неприятный вопрос привел Наташу в замешательство, она вспыхнула румянцем, голос задрожал, и отправила Софью Николаевну к Екатерине за ответом.

Наташу окружили поклонники ее красоты.

«Как хорошо, – думала она, – что нет Дантеса. Но даже если он приедет, она будет холодна с ним, рассмеется ему прямо в лицо, заткнет уши и не будет его слушать, закроет глаза…» Соня, наверное, удивилась ее замешательству и дрожащему голосу… Это все от гнева и презрения…

Катя сидела у стены уединенно и продолжала с надеждой смотреть на входную дверь. Она все еще надеялась, что дверь откроется и войдет он – ее Дантес. И зачем ей это скрывать? Да, она невеста!..

Дантес все же испугался приехать. Он не был уверен, что, оказавшись вместе с ним, сестры выдержат это испытание.

За столом рядом с Пушкиным оказался Владимир Александрович Соллогуб. С момента последней встречи, когда он приходил со злосчастным письмом, он не виделся с Пушкиным. Сегодня он был приятно удивлен: поэт выглядел веселым и беззаботным, ни тени гнева или негодования. Пушкин шутил, развлекая гостей. Слушая его, Соллогуб наслаждался игрой ума, пищей духовной, забывая о блюдах, которые стояли перед ним.

Каждый раз, когда раздавалась здравица в честь именинницы, Пушкин вставал со своего места и подходил к Екатерине Андреевне, чтобы чокнуться бокалами.

Пир продолжался, гости стали шумнее. Улучшив момент, Пушкин склонился к Соллогубу и быстро, тихим голосом сказал:

– Завтра езжайте к д’Аршиаку. Договоритесь об условиях дуэли, и только…

И, как будто ничего не произошло, Пушкин снова включился в общий разговор. Имени противника он не назвал, впрочем, этого и не требовалось.

В отличие от Пушкина, граф Соллогуб был растерян полной неожиданностью происшедшего. Он сидел, забыв опустить вилку, которая была в его руках. Благодаря шуткам Пушкина на графа никто не обратил внимания…

Соллогуб встретился с д’Аршиаком на рауте у австрийского посла графа Фикельмон. Будущие секунданты переглянулись, но обсуждать что-либо при таком обилии публики было невозможно.

Соллогуб, заметив стоящего в сторонке Дантеса, нарушая, может быть, дуэльные правила, решил подойти к нему и спросить, намерен ли он стреляться с Пушкиным. Тот с охотой отозвался, что тайны никакой нет, он будет стреляться, если Пушкин его к тому вынудит…

Как только в зале появилась Екатерина Гончарова, к ней сразу бросился Дантес. Она выделялась среди других своим белым платьем. Все дамы были в трауре по случаю смерти французского короля Карла Х. И хотя короля давно сбросили с престола, но императорский Петербург соблюдал траурный этикет.

Коко было не до этикета: она решила действовать. И счастье, кажется, улыбнулось ей. Дантес все время был рядом. Наконец, он заговорил о чувствах, которые так долго скрывал. Он готов объявить их хоть сейчас во всеуслышание. Но единственной преградой является упорство Пушкина…

Коко была в восторге от признаний Дантеса, она буквально млела, и изредка ругала Пушкина. Бравый кавалергард поддерживал ее возмущение, более того, он не исключает дуэли, поскольку Пушкин распространяет слухи, которые порочат его честь. Коко чуть не лишилась чувств от услышанного… «Права все же была Азинька, которая предупреждала ее о возможной дуэли», – подумала Коко.

Но счастье и переживания Коко были недолгими. В зале появилась Наталья Пушкина. Дантес сразу же забыл о Кате и устремил свои взоры на Натали.

Наталья Николаевна старалась не смотреть на Дантеса, боялась, что он подойдет к ней.

Ее выручил Василий Андреевич Жуковский, который отошел от окружавших его дам и присел рядом с ней.

– Нет ошибки, Наталья Николаевна, к Александру Сергеевичу приезжал д’Аршиак? – сразу начал он с вопроса, заметно волнуясь.

– Вас это тоже тревожит? – задала и она вопрос.

– Ох, не к добру это, Наталья Николаевна… Видит бог, не к добру…

– Только на вас уповаю, Василий Андреевич, как на бога. Вы единственная наша надежда.

Ее слова его окончательно расстроили.

– Я бы и душу отдал бы, только бы отвести беду от него и от вас, – отвечал Жуковский с искренним участием.

Он, не таясь, рассказал Наташе, как проходили переговоры с его участием. Теперь требуется от него письмо с подтверждением об отказе от дуэли.

– Всего лишь письмо, и больше ничего? – удивилась Наталья Николаевна.

– Да, надо всего лишь письмо, – подтвердил Жуковский. – Но добиться от него этого невозможно. Наши доводы не действуют. Он стоит на своем: однажды я написал, больше писать ничего не буду… Да, он написал, но письмо составлено в совершенно издевательском тоне: он отказывается от дуэли только лишь потому, что Дантес намерен просить руки Екатерины Гончаровой. Но вызов послан уже после того, как барон принял решение просить руки вашей сестры!.. И Геккерен мне предоставил этому доказательства…

– Можно узнать, какие именно, Василий Андреевич? – спросила Наташа, делая вид, что слышит об этом впервые.

– Не могу разглашать, но есть очень видные люди, которые знали о планах Дантеса задолго до того, как Александр Сергеевич всех озадачил своим вызовом.

– Что же теперь делать? – снова задала свой вопрос Наташа, на который она пока не знала ответа.

– Единственное, на мой взгляд, – заставить или уговорить его написать письмо, в котором он объяснит отказ от дуэли любыми мотивами, но только не свадьбой. И еще об одном прошу вас: не спускайте с него глаз, иначе ускользнет на дуэль…

Наталья Николаевна уже собиралась ложиться спать, когда вдруг на пороге появилась Коко, взлохмаченная, заплаканная, в одном халате.

– Ненавижу! – закричала она. – Всех вас ненавижу! И мужа твоего ненавижу!..

Натали с трудом ее успокоила и задумалась: как все же заставить Пушкина написать нужное письмо Дантесу без ссылки на свадьбу с Екатериной?..

Дав согласие быть секундантом, граф Соллогуб утром приехал к Пушкину. Он надеялся, что ему удастся уладить все миром и предотвратить ужасную дуэль не только для семьи поэта, но и для всей России.

Но попытки его добиться согласия Пушкина на переговоры для поиска примирения натолкнулись на упорное сопротивление Пушкина.

– От вас требуется определить лишь условия поединка, и никаких переговоров! – твердо заявил поэт.

С этим и уехал Соллогуб на встречу с д’Аршиаком. Приступив к совещанию, пунктуальный француз заявил, что он выступает за примирение. И что он, хоть и не русский, но понимает, что такое Пушкин для России.

Такое заявление не могло не обрадовать графа.

Секунданты сели рассматривать имеющиеся в их распоряжении документы, после чего решили продолжить встречу у Дантеса, прервавшись на короткое время, хотя это было грубым нарушением правил. К удивлению, Дантес не возражал. Правда, в переговоры он не вмешивался…

Пушкин, отправив Соллогуба на переговоры, вернулся к работе. Он сидел, склонившись над рукописью, когда в кабинет вошла Таша.

– Ты совсем обо мне забыл, милый, за своей работой…

– Что делать, мой ангел, такова судьба журналиста… Ты куда-то едешь?..

– Никуда… Я так устала… Я тебе не мешаю?..

– Ну, что ты, Наташенька…

– Скажи мне, а с чем к тебе сегодня приезжал граф Сологуб?

– Ничего важного… Женка, если я тебе буду докладывать, с чем ко мне приезжает пишущая братия, ты сойдешь с ума от скуки. Освободись от всяких подозрений и дай лучше мне поработать.

Пушкин, видя беспокойство жены, попытался отделаться шуткой. Сделав вид, что она верит ему, она взяла его руку в свою.

– Сегодня ты никуда не поедешь, – решительно заявила она.

– Ты сегодня какая-то странная, моя женка… Что с тобой?..

– Господи, я так хочу, чтобы все было как раньше, – сказала она почти шепотом.

Пушкин посмотрел на нее грустным взглядом.

– Скажи, милый, – немного помолчав, промолвила Натали, – ты ведь писал барону Геккерену?

– Откуда это тебе известно? – встревожился Пушкин.

– Мне рассказал Жуковский…

– Вот добрая душа!.. Мало ему меня мучить, так он еще и за тебя взялся! – теряя спокойствие, сказал Александр Сергеевич.

– Не сердись… Ты ведь знаешь, что он прав, ты не должен упоминать в письме о сватанье. И все сразу уладиться, и у Коко тут же попросят руки, – настаивала на своем Натали.

– Женка, ты, как и Жуковский, не понимаешь всей завязавшейся интриги… Я прошу тебя прекратить этот разговор.

То, каким тоном это было сказано, заставило Наташу замолчать, а разговор отложить…

А в голландском посольстве все продолжались переговоры. Итоги подвел Соллогуб в письме к Пушкину.

«Я был, согласно вашему желанию, у господина д’Аршиака, – писал он поэту, – чтобы условиться о времени и месте. Мы остановились на субботе, так как в пятницу я не могу быть свободен, в стороне Парголова, ранним утром, на 10 шагов расстояния…»

Прочитав письмо, д’Аршиак согласился: все верно, условия дуэли изложены так, как условились. Противники должны стреляться на десяти шагах, хотя такое расстояние, признавал виконт, было чрезвычайно опасным для дуэлянтов… Граф дописывал последние строчки своего письма, излагая дополнительные обстоятельства, которые ему стали известны при разговоре с д’Аршиаком:

«Господин д’Аршиак добавил мне конфиденциально, что барон Геккерен окончательно решил объявить о своем брачном намерении, но, удерживаемый опасением показаться желающим избегнуть дуэли, он может сделать это только тогда, когда между вами все будет кончено и вы засвидетельствуете словесно передо мной или господином д’Аршиаком, что вы не приписываете его брака расчетам, недостойным благородного человека…»

Виконт внимательно слушал текст, который граф произносил вслух. Дантес по-прежнему изображал из себя безучастного свидетеля происходящего.

Наконец, Соллогуб закончил письмо:

«Не имея от Вас полномочий согласиться на то, что я одобряю от всего сердца, я прошу Вас, во имя Вашей семьи, согласиться на это предложение, которое примирит все стороны. Нечего говорить о том, что господин д’Аршиак и я будем порукою Геккерена. Будьте добры дать ответ тотчас».

Письмо отправили с кучером графа, который попутал адрес, так что письмо Пушкин получил только вечером.

Пушкин сразу же сел писать ответ. Обдумывать ничего не требовалось: его решение оставалось прежним:

«Я не колеблюсь написать то, что могу заявить словесно. Я вызвал господина Жоржа Геккерена на дуэль, и он принял вызов, не входя ни в какие объяснения. Я прошу господ свидетелей этого дела соблаговолить рассматривать этот вызов как несуществующий, осведомившись по слухам, что господин Жорж Геккерен решил объявить свои намерения относительно брака с мадемуазель Гончаровой после дуэли».

Пушкин не услышал, как в кабинет вошла Натали и стала за его спиной. Почувствовав чье-то присутствие, он обернулся. Она впилась глазами в письмо.

– Я прошу тебя не отсылать это письмо, – еле слышно прошептала Натали.

– Пойми, женка, что, кроме меня, тебя некому защитить.

– Я прошу тебя не отсылать это письмо, – тем же голосом повторила она свою просьбу.

Она стояла перед ним с низко опущенной головой.

Пушкину стало безумно жаль ее, эту женщину, которую он любил больше всего на свете, ему хотелось подойти и обнять ее, но он остался сидеть в кресле… Нет, никто ее не защитит, кроме его, и это его святая обязанность. Пушкин еще раз пробежал письмо глазами и подумал, что если в нем изложено позорное для Дантеса обвинение в том, что он свадьбой пытается откупиться от дуэли, то было бы уместным в заключение написать несколько язвительных слов о его благородстве. Взяв перо, он дописал:

«Я не имею никакого основания, – закончил он, – приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека…»

– Ну, вот и все, – обернувшись к жене, сказал Александр Сергеевич.

Прочитав последние слова, написанные мужем, Натали успокоилась. Ей показалось, что она все же уговорила мужа и победила. Она еще колебалась: ведь в письме есть упоминание о свадьбе… Потом прочитала о Жорже как благородном человеке и окончательно успокоилась.

Она обняла мужа за плечи:

– Я знала, что только твое великодушие спасет нас.

Пушкин не стал ей возражать. Он был уверен, что письмо – это пощечина наглому французишке. Упоминание о его «благородстве», может быть, и приглушало шлепок, но только для человека недалекого или такого, который не хотел замечать этой пощечины.

Секунданты ожидали ответа от Пушкина с большим нетерпением. Наконец, они его получили. Первым прочитал Соллогуб и передал д’Аршиаку. Он должен был принять решение. Виконт думал долго, а потом стал поздравлять Дантеса как уже жениха. Соллогуб также поспешил поздравить Дантеса.

Приняв поздравление, Дантес потянул руку к письму, но д’Аршиак отодвинул его: он считал, что знакомиться ему с ответом противника неприлично. Барон согласился: он вполне доверяет своему секунданту.

– Ну, что ж, – обратился Дантес к секундантам, – благодарю вас за услугу. Езжайте к Пушкину и поблагодарите его от моего имени за то, что он согласился кончить ссору… Мне бы хотелось, чтобы мы с ним стали друзьями. Так и передайте…

Обоих секундантов Пушкин встретил в гостиной. Услышав, что конфликт улажен, он побледнел. Нет, не такого он ожидал ответа. Впрочем, это дела не меняет: он доведет свой замысел до конца…

Виконт и Соллогуб передали пожелание Дантеса установить с Пушкиным дружеские отношения. Эти слова поэтом были встречены гневным блеском глаз.

– Между нами не может быть никакой дружбы, а между нашими домами – отношений.

Проводив секундантов, Пушкин зашел в столовую. Где в это время были все три сестры.

– Екатерина, поздравляю тебя невестой, – сказал он ровным голосом.

Наташа внимательно посмотрела на мужа. Выглядел он усталым и грустным… И все же она победила! Это она отвела от Жоржа смертельную опасность!..

Свадьбу можно объявлять!

Посовещавшись с фрейлиной, решили, что объявление можно сделать уже на следующий день, 18 ноября, на балу у Салтыковых. Там и примут поздравления будущие супруги. А после этого новость облетит весь Петербург.

Жених и невеста на балу, конечно, оказались в центре внимания. Дантес не отходил от Коко. Но все заметили, что Пушкин не ответил на поклон Дантеса, Наталья Николаевна была грустна и не танцевала… Ничего не понимали гости и даже близкие друзья Пушкина. Их недоумение обобщил в своем заключении Вяземский:

– За пятнадцать дней отсрочки дуэли неожиданно, непонятно для всех уладилась свадьба молодого Геккерена…

Сияя счастьем, Коко торопилась наверстать упущенное. С самого утра она уезжала к тетушке, где ее уже ждал барон. Он не мог бывать у Пушкиных, поскольку Пушкин не принимал его. Но это не огорчало его: став мужем Кати, он на правах ближайшего родственника станет бывать у них каждый день и каждый день видеть Натали.

Пылкость его чувств нисколько не изменилась, только теперь он их адресовал Катеньке.

Дом заполнила атмосфера предсвадебных хлопот. Появились швеи и модистки. Сестры, Наташа и Азинька, были заняты приготовлением приданого. Особенно усердствовала Натали. «Значит, смирилась, тихоня», – торжествовала Коко. Но Натали проявляла свое усердие, только когда рядом был муж. А потом у нее просто опускались руки, и она близка была к тому, чтобы разрыдаться.

Дантес везде в гостиных разыгрывал роль влюбленного, чтобы хоть как-то сгладить общее недоумение. Барон со своей ролью справлялся вполне талантливо.

Из голландского посольства начали поступать цветы и записки от жениха:

«Завтра я не дежурю, моя милая Катенька, но я приеду в двенадцать часов к тетке, чтобы повидать вас… устройте так, чтобы мы были одни, а не в той комнате, где сидит милая тетя. Мне так много надо сказать вам, я хочу говорить о нашем счастливом будущем, но этот разговор не допускает свидетелей… Весь ваш, моя возлюбленная…»

Суматоха в доме нарастает. Приехали из Москвы братья Гончаровы – Дмитрий и Сергей.

Дмитрий Гончаров, как старший брат и опекун семьи и поскольку отец был больной, передал Коко родительское благословение и на приданое десять тысяч рублей.

Пушкин понимал, что предстоящая свадьба никак не решает его замысла вырваться из безжалостного капкана «царской милости», семейной драмы, нищеты и сплетен всей этой великосветской своры. Дуэль, только дуэль может спасти его и честь его семьи…

Он садится за стол, берет в руки перо…

«Барон! Прежде всего позвольте подвести итог всему, что произошло…»

Пушкин остановился. Надо все взвесить, каждое слово… Успокоиться, никаких эмоций.

«Поведение вашего сына, – продолжил Пушкин, – было мне вполне известно и не могло быть для меня безразличным…»

Он не скрывал причин, вызвавших интерес Натальи Николаевны к Дантесу.

«Случай, – снова склонился поэт над письмом, – который во всякое другое время был бы мне очень неприятен, счастливо вывел меня из затруднения. Я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и я им воспользовался. Вы знаете остальное».

А теперь самое главное – унизительное поражение, которое потерпели Геккерены. «Я заставил вашего сына сыграть роль столь нелепую и столь плачевную, что моя жена…»

Речь о жене… Надо быть предельно аккуратным. Александр Сергеевич опять взялся за перо:

«…моя жена, изумленная такой пошлостью, не могла воздержаться от смеха, и сердечное волнение, которое, быть может, она ощущала при виде этой великой и возвышенной страсти, угасло в самом спокойном и вполне заслуженном отвращении…»

Кажется, с Дантесом покончено! Пора взяться за старика. Раздавить эту гадину!..

«Но вы, барон? Какова была ваша собственная роль во всем этом деле?»

Пусть знает старый сводник, что ему известны все его мерзости. Это он преследовал Натали, чтобы склонить ее броситься в объятия его сына, как бы умирающего от любви. Ничего не забыл Александр Сергеевич из того, о чем призналась ему жена. Пусть знают Геккерены, что жена ему доверяет.

Пушкин перечитал написанное, которое было испещрено исправлениями и поправками. Он взял чистый лист бумаги и начал переписывать все заново. И снова поправки… Новое письмо снова превратилось в черновик… Он устал… Надо оставить до утра. Убрал все бумаги в стол и вышел к ужину.

Уже в постели он подумал: как поступят Геккерены с готовящимся письмом, когда его получат? Неужели снова утрутся?..

Закончить письмо утром не удалось. Помешал приезд графа Соллогуба.

– Вы приехали очень кстати, – сказал Пушкин, приветствуя бывшего секунданта.

Пригласив графа присесть, Александр Сергеевич дверь кабинета закрыл на ключ, чем несколько удивил гостя.

– С вашей помощью с молодым Геккереном покончено, граф. Я вам прочту письмо к старому Геккерену.

Держа в руках черновики, Пушкин читал с грозным выражением лица, его кровь африканская бурлила, губы дрожали…

Соллогуб совершенно не понимал, почему Пушкин разрушает то, что с таким трудом удалось уладить. Оскорбительные выражения в адрес старшего Геккерена неизбежно приведут к новой дуэли. На этот раз его враги призовут Пушкина к барьеру. Сознает ли он это? Соллогуб смотрел на Пушкина широко раскрытыми глазами, когда тот, почти задыхаясь, закончил чтение словами:

– «чтобы не плюнуть вам в лицо!»

Не добившись от Пушкина причины его новой вспышки гнева, граф отправился к друзьям. Каждому из них он рассказывал в красках о состоянии поэта, но друзья только разводили руками. И только Жуковский по доброте своей обещал все выяснить и предпринять все возможное.

После ухода Соллогуба Пушкин снова взял перо в руки и засел за письмом. Снова вносил поправки, вносил изменения в написанное, искал наиболее оскорбительные выражения для Геккеренов…

В дверь постучал лакей и передал ему письмо. Это было официальный ответ министра финансов на его обращение по поводу оплаты долга казне.

«Имею честь сообщить, – писал министр граф Кан-крин, – что с моей стороны полагаю приобретение в казну помещичьих имений вообще неудобным и что во всяком подобном случае нужно испрашивать высочайшее повеление».

«К царю посылают…» – подумал с саркастической улыбкой Пушкин и начал писать письмо своему «наставнику» Бенкендорфу:

«Граф! Я вправе и вижу себя обязанным сообщить вашему сиятельству о том, что только что произошло в моем семействе. Утром 4 ноября я получил три экземпляра безыменного письма, оскорбительного для моей и жены моей чести. По внешнему виду бумаги, по слогу письма и по тому, как оно составлено, я в первый же миг распознал, что оно исходит от иностранца, человека, принадлежащего к высшему обществу, от дипломата. Я пустился в розыски; я узнал, что в тот самый день семь или восемь лиц получили по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя, под двойным конвертом. Большинство особ, получивших эти письма, заподозрив мерзость, не отослали их ко мне. Все, в общем, были возмущены оскорблением столь подлым и незаслуженным…»

Конечно же, шеф жандармов письмо доставит Николаю Павловичу, чего и желал поэт. Содержание «диплома» наверняка известно Бенкендорфу, а если нет, то его ищейки быстро разыщут «пасквиль». Пусть насладится царь чтением и поразмыслит над его содержанием. Он не заставит Пушкина, им «облагоденствеванного» камер-юнкерством, играть роль Нарышкина при дворе его брата.

«Но, – продолжал Пушкин, – не переставая повторять, что поведение моей жены было безупречно (о чем и вам, ваше величество, доподлинно известно: вам в ваших происках решительно нечем похвастать, не так ли?), говорили, что предлогом для этой гнусности было настойчивое волокитство господина Дантеса.

Мне не подобало видеть в данном случае имя жены моей соединенным с именем кого бы то ни было (читайте, читайте, ваше величество: кого бы то ни было!). Я велел сказать это господину Дантесу. Барон Геккерен явился ко мне и принял поединок от имени господина Дантеса, потребовав от меня отсрочки на две недели».

Царь сам был участником уже состоявшихся событий, и об этом надо дать понять ему, что Пушкин обо всем хорошо осведомлен.

«Случилось так, – писал Александр Сергеевич, – что в этот условленный промежуток времени господин Дантес влюбился в мою свояченицу…» (Внимательно читайте, Николай Павлович!)

А теперь надо окончательно опозорить лихого кавалергарда, убежавшего от дуэли под венец.

«Узнав об этом из общественных толков, я велел попросить господина д’Аршиака (секунданта господина Дантеса), чтобы вызов мой почитался как бы несостоявшимся».

Но оставался еще старый Геккерен, который тоже не должен уйти от ответственности.

«Тем временем, – продолжал Пушкин, – я удостоверился, что безыменное письмо исходило от господина Геккерена, о чем полагаю своим долгом довести до сведения правительства и общества».

И наконец, царь должен знать, что он, Пушкин, не допустит вмешательства в дела своей семьи никого, кто бы он ни был.

«Будучи единственным судьей и стражем своей и жениной чести и, следственно, не требуя ни правосудия, ни отмщения, я не могу и не хочу давать какие-либо доказательства того, что утверждаю».

Поэт ответил и министру финансов, в котором выразил сожаление, что способ решить проблему с долгом оказался неудобным, и он во всем полагается на усмотрение его сиятельства. Тем самым Пушкин дал понять, что искать милости царя он не станет.

Оба письма ушли адресатам в один и тот же день – 21 ноября. Потребность в письме к барону Геккерену на время отпала, и оно легло в ящик стола.

На этот раз медлительная государственная машина сработала молниеносно. Буквально через день Пушкин удостоился аудиенции царя.

Николай Павлович коротко кивнул головой, когда Пушкин, в сопровождении Бенкендорфа, вошел в его кабинет.

Царь бросил на него холодный взгляд и предложил присесть. Император уже был осведомлен о содержании «диплома» из докладов Бенкендорфа и графа Нессельроде. Он даже рассмеялся этой, по его выражению, «шутке», но скорее от досады, чем от «забавного» смысла «пашквиля». В «дипломе» явно затрагивалась честь самого Николая. Царь боялся возможного громкого скандала. И его опасения начали оправдываться, когда Бенкендорф показал ему новое письмо от Пушкина. Вот почему так молниеносно был принят поэт царем.

Неожиданно для себя царь оказался в затруднении, с чего начать разговор.

Николай Павлович посмотрел на Бенкендорфа, как бы обращаясь за подсказкой, а потом начал говорит о «дипломе», искренне возмущаясь его содержанием. Царь стал заверять Пушкина, что автор «пашквиля» обязательно будет найден и примерно наказан.

Царь, найдя нить разговора, почувствовал себя более уверенно. Да, он так же разгневан, как и Пушкин, однако не разделяет уверенности поэта в том, что автором может быть иностранный дипломат: вряд ли он стал бы по такому поводу рисковать своей карьерой (прозорлив был царь!). Впрочем, если Пушкин окажется прав, то Геккерена будут ждать большие неприятности.

Пушкин молчал, ожидая конца царского монолога.

А царь все говорил. Теперь о том, что если клеветники обрушились на семью Пушкина, то он будет их первым и главным защитником…

Царь умолк почти на полуслове. Не слишком ли он много уделяет внимания этому Пушкину. Похоже, он даже не собирается его благодарить за те обещания, данные его величеством.

Но Пушкин ответил. Коротко поблагодарив царя за оказанное внимание, он подчеркнул, что не желает мщения или суда и не намерен давать какие-либо доказательства вины барона Геккерена.

– Ваше высочество, в моих действиях я руководствовался и буду руководствоваться в дальнейшем одной мыслью: я не допущу, чтобы имя моей жены было соединенным с именем кого бы то ни было, – сказал Пушкин, заканчивая свою речь.

Царь одобрительно покачал головой:

– Я разделяю твои мысли.

Это вырвалось у царя как-то само собой.

Похоже, цель аудиенции, которую ставил перед собой царь, становилась недосягаемой. Ему хотелось усыпить бдительность ревнивого Пушкина, своими обещаниями связать ему руки. Но его камер-юнкер даже в кабинете царя упрямо заявил, что не потерпит никого рядом со своей женой.

Это начало раздражать царя. Сидит рядом Бенкендорф, может, моргнуть ему одним глазом, чтобы усмирить этого гордеца где-нибудь в Сибири, в рудниках. И исчезнет навеки это жалкий камер-юнкер, нищий и разоренный человек с его ядовитым пером.

Император усмиряет свой гнев.

– Положись на меня, Пушкин, будут приняты все меры. Но дай мне слово, что без моего ведома ты ничего предпринимать не будешь…

На том и расстался Пушкин с царем.

Царь был расстроен итогом разговора.

– Вот и попробуй сладить с таким, сказал Николай Павлович, как будто жалуясь Бенкендорфу.

– Другим он не будет, ваше величество. Как известно, горбатого только могила исправит, – ответил шеф жандармов.

– И все же надобно найти мерзавца, который написал этот диплом. Изрядная, скажу тебе, мерзость… Да, вот еще что… Отправь от моего имени короткое письмо госпоже Пушкиной. Запиши мои мысли… Желаю сделать приятное ей и Пушкину… да-да, и Пушкину… Ведь долг платежом красен, не так ли, Александр Христофорович? – сказал царь, уже улыбаясь…

– Звали, Александр Сергеевич?

Это пришел господин Шишкин. Он, было, начал поздравлять поэта с новосельем, но Пушкин сразу перевел речь к делу. Нужны деньги, и он предлагает в заклад еще одну шаль Натальи Николаевны.

«И всего-то», – хотел сказать Шишкин, но вовремя одумался. Чего доброго, хозяин может и выгнать в три шеи, тогда и этого не урвать.

Пушкин объяснил, что ему срочно понадобились небольшие деньги, поэтому побеспокоил господина Шишкина.

Оформив залог, шаль исчезла, а вместо нее на столе остались лежать 1250 рублей. Теперь можно было кое-что уплатить по счетам, отдать жалованье прислуге, т. е. залатать самые малые пробоины в бюджете семьи. А еще ведь нужны деньги Натали на предсвадебные расходы…

Характер Натальи Николаевны больше всего походил на характер деда ее, Афанасия Николаевича. Беда только в том, что ей не достались его миллионы. Что ей до той несчастной тысячи рублей, которую муж выторговал у ростовщика за ее же шаль. С ней не появишься у госпожи Синхлер или у ювелира…

Александра Сергеевича привлек шум, который раздался в гостиной. Заинтересовавшись, он вышел из кабинета.

– Что тут у вас случилось, шум такой подняли? – спросил, войдя в гостиную.

– Поздравляем друг друга и вас, Александр Сергеевич, с монаршей милостью, радостно ответил Дмитрий Николаевич Гончаров. – Извольте и вы прочитать всемилостивейшие слова императора, обращенные к вам и к Таше по случаю свадьбы Екатерины.

Пушкин взял письмо, подписанное Бенкендорфом, и прочитал:

«Его величество, желая сделать что-нибудь приятное вашему мужу и вам, поручил мне передать вам в собственные руки сумму, при сем прилагаемую, по случаю брака вашей сестры, будучи уверен, что вам доставит удовольствие сделать ей свадебный подарок».

Пушкин посмотрел на Натали. Она стояла, опустив голову, и только красные пятна на лице выдавали ее волнение. Она боялась, что муж разгадает грубую шутку царя. Наташа пыталась понять: за что царь мстит ей? Разве она не склонилась перед августейшей волей?

И все же она решилась войти в кабинет мужа. Он обрадовался жене.

– Устала, мой ангел? Присядь, отдохни… Какой же у нас царь ревнивый! Это он тебе мстит за твое внимание к Дантесу…

– Бог ему судья… Но почему он и тебя упоминает?..

– Царь уже не может обойтись без меня… И тоже из-за тебя… Ревнует их величество. Видит бог, ревнует… – говорил Александр Сергеевич, смеясь.

И вдруг стал серьезен:

– Запомни, только мы с тобой можем устроить нашу жизнь… Только мы, женка… И беды наши скоро закончатся.

Он усадил Наташу рядом с собой и начал говорить о будущем, о подорванных финансах семьи, о долгах, о своей работе… Она начала бояться, что вот сейчас он заговорит о переезде в деревню. Но Пушкин о деревне не обмолвился ни единым словом. Успокоенная этим, она со всем соглашалась…

А жизнь продолжалась своим чередом. Жених все слал записки и цветы. Невеста, завидев посланника, стремглав бежала в переднюю.

«Милая Катенька! Безоблачно наше будущее, отгоните всякую боязнь, а главное, не сомневайтесь во мне никогда; кем бы мы ни были окружены, все равно я вижу только вас и всегда буду видеть только вас…»

Эти записки постоянно попадали на глаза Наташи, и она их читала. Она видела знакомый почерк, знакомые слова… Ах, как обидно!.. Но только как бы не выдать себя перед Коко… Неужели она ревнует? Нет, конечно, нет!..

Единственное, что ее радовало, – это то, что Александр Сергеевич, слава богу, больше не заговаривал о деревне. Она бы, наверное, сейчас не смогла бы ему отказать.

И Пушкин в самом деле не заговаривал, но это вовсе не значило, что он не мечтает о ней. На лист бумаги ложились стихи:

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

Жена мало интересовалась трудами мужа, вернее, совсем не интересовалась – ни давними, ни теми, что были только что написанными или незаконченными лежали у него на рабочем столе. Но если бы она заглянула, то ей открылось, о чем на самом деле думает Александр Сергеевич: «О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню? Поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические, семья, любовь…»

О предсвадебной суматохе он пишет отцу в Москву:

«У нас здесь свадьба. Моя свояченица выходит замуж за барона Геккерена, племянника и приемного сына нидерландского королевского посланника… Шитье приданого сильно занимает и забавляет жену мою и ее сестер, но меня приводит в неистовство, ибо дом мой стал похож на модную и бельевую лавку…»

Но что проку в мечтах. Долги не дают покоя, надоедает со своими фантастическими предложениями выкупить Михайловское зять, муж сестры Ольги. Михайловскому, оставшемуся без присмотра, грозит полный развал. Ему жаль Михайловского и стыдно за зятя. Он был бы рад, если бы Михайловское выкупила тригорская соседка.

Где уж ему мечтать о покупке Михайловского, когда в пору снова звать господина Шишкина, а главное, найти, что заложить. Ему удалось под заемное письмо получить 3900 рублей у отставного прапорщика Юрьева…

Вот и Рождество. В церквях служат молебен. Наступило время балов. Наталья Николаевна участвовала в них ежедневно.

Наконец, была объявлена дата свадьбы Екатерины и Дантеса. Она состоится 10 января 1837 года.

Пушкин редко появляется на балах. Но когда он бывает, Дантес со злорадством наблюдает, как на Пушкина устремлены насмешливые взгляды толпы знати. И как им не злорадствовать и не ухмыляться, ведь он послал вызов на дуэль, а потом сам ее и отозвал. Он бесится? Ну и поделом!.. Отсрочка, которую он пообещал Натали, закончилась, и он искал удобную минуту, чтобы шепнуть несколько слов своей будущей сестре-красавице.

При первой встрече с Дантесом Натали поздравила его с предстоящей свадьбой.

– Но я не буду вас благодарить за это, – отвечал он, нагло улыбаясь.

– Хотелось бы надеяться, – решила она уколоть наглеца, – что ваша невеста отвечает вам с той же пылкостью, о которой вы признаетесь в своих записках?

Голос Натальи Николаевны, наверное, дрогнул, и Дантес уже откровенно рассмеялся:

– Я пишу вовсе не Катеньке, а вам и только вам, Натали! Мне жаль, что вы этого не понимаете…

Она не знала, что ответить… К счастью, Дантес отошел в сторону.

Если бы только могла заглянуть Наталья Николаевна в одно письмо, она, возможно, вела бы себя немного по-другому, которое было отправлено из Петербурга за границу!

«Натали со своей стороны ведет себя не слишком прямодушно: в присутствии мужа не кланяется Дантесу и даже не смотрит на него, а когда мужа нет, опять принимается за прежнее кокетство – потупленные глазки, рассеянность в разговоре, замешательство, а он немедленно усаживается против нее, бросает на нее долгие взгляды и, кажется, совсем забывает о своей невесте, которая меняется в лице и мучится ревностью».

Оно было написано не кем-нибудь, а дружеской рукою Софьи Николаевны Карамзиной.

Пушкину было не до балов. Первый год своего существования «Современник» пережил. Средств от него не прибавилось, а расходы увеличились. Но Александр Сергеевич даже и не думает о том, чтобы прикрыть журнал.

Глава 14. 1837 год

Пушкины едут встречать Новый год к Вяземским. Съезжаются гости. Пушкин любит этот праздник, как и дом Вяземских, где всегда ему рады.

Бал в разгаре. Наталья Николаевна, как обычно, собрала вокруг себя поклонников ее красоты.

К ней подбежала запыхавшаяся Коко, которая смотрит на сестру с некоторым любопытством.

– Тебе надо уже отдохнуть, Коко, – заботливо проговорила Наташа.

Катя садится рядом и начинает глазами искать жениха. Куда он запропастился?..

Весь Петербург был в ожидании свадьбы младшего барона Геккерена. Об этом говорили даже в Зимнем дворце.

– Не пойму, – задавалась вопросом императрица, – к чему такая жертва?

Ей хорошо был знаком кавалергард Дантес, и почти не припоминалась ее фрейлина, которая недавно обратилась за разрешением вступить в брак. Императрица отказывалась понимать, как такой блистательный кавалер мог жениться на посредственной девице?..

Общество было в нетерпеливом ожидании понаблюдать за четой Пушкиных на свадьбе…

И вот день свадьбы наступил. Венчание происходило в двух храмах, поскольку жених и невеста были разного вероисповедания, – в Исаакиевском соборе и в католической церкви святой Екатерины.

Свита брачующихся была представлена блестящим составом дипломатов, кавалергардов, камергеров и камер-юнкеров высочайшего двора, а также дамами и девицами самых громких фамилий.

Как всегда, вне конкуренции была Наталья Пушкина, приехавшая в собор вместе с Азинькой.

Натали спокойно наблюдала церемонию венчания. Она ничего не замечает вокруг себя, ни устремленных на нее взглядов, ни шепота переговаривающихся дам. Она молится, защищая себя молитвой.

После венчания теперь уже баронесса Екатерина Геккерен и ее молодой муж оправились в голландское посольство.

В посольство поехала и Наталья Николаевна. Дантес подошел к ней и как близкий родственник поцеловал руку. Он не успел ничего ей сказать: Дантеса позвала Коко. Но в голове барона родилась мысль: муж Натали разрешил ей присутствовать на свадьбе!

На самом деле решение об участии Наташи в свадебной церемонии принималось нелегко. Разговор на эту тему она затевала несколько раз.

Пушкин упорно сопротивлялся:

– На этой свадьбе ни мне, ни тебе места нет!

К уговорам подключалась тетушка, которая охала, крестилась, уверяла, что это будет срам на весь Петербург. Как это так – не быть на свадьбе сестры!

Наконец, Пушкин уступил:

– Ладно, езжай ты одна… Моей и ноги там не будет!..

Здесь, в посольстве, особое внимание ей уделил сам старый Геккерен. На самом деле он ненавидел эту женщину, принесшую ему столько переживаний и неприятностей.

В посольстве она не стала задерживаться. Когда собралась уезжать, ее и Азиньку проводила молодая чета.

– Наш первый визит будет к вам, – сказал барон, наклоняясь к руке Натали. – Правда, дорогая? – спросил он у новоиспеченной супруги.

– Конечно, дорогой, – ответила весело баронесса Коко. Счастлива, веселая, пылкая, она на прощанье крепко расцеловалась с сестрами.

И молодые действительно не задержались с визитом, но Пушкин приказал их не принимать. Молодой муж направил ему письмо, но Александр Сергеевич отправил его обратно, не читая. Надежды Жоржа видеть Натали ежедневно не оправдались.

Такого упорства мужа не ожидала и Наталья Николаевна: согласился же он на ее присутствие на свадьбе… К чему теперь эта неприязнь?..

Натали отправилась к тетушке, чтобы поплакаться, но тетушка ее не слушала, она рассказывала с восторгом о жизни молодых.

– Таша, ты бы видела, как они милуются! Право, как голубки!.. А ты переживала за своего вздыхателя, боялась, что он умрет от тоски… Как бы не так! Умрет… Со своей женой проводить медовый месяц – это не при чужой жене вздыхать!.. А лицезреть нашего милостивого императора тебе не удавалось в эти дни?.. Недавно он о тебе справлялся.

Натали вся вспыхнула, но тетушка ничего не поняла…

Торжественный бал у французского посла де Баранта состоялся 14 января. Приехали на бал и Пушкины. В танцах закружились гости. Объявили вальс. Неожиданно к ней подошел Дантес и склонил голову, приглашая ее на танец. Она растерялась, но подала руку, и они начали танцевать.

– Как вы осмелились, – кажется, шепотом сказала она. – Вы сумасшедший!.. Я не хочу быть причастной к вашему безумству…

Она поблагодарила барона и вся в волнении присела в кресло.

Слава богу, вскоре к ней подошел муж.

– Едем домой, женка, если наплясалась?..

– Конечно, домой, милый, – обрадованно ответила она. И снова пошли по салонам слухи: Дантес танцевал с Пушкиной, а баронесса Екатерина наблюдала и злилась…

Пушкин работал в кабинете, но вскоре собрал бумаги, отложил их в сторону и зашел к жене.

– Таша! Предлагаю поехать кататься. Погода прекрасная, солнышко показалось… Собирайся быстрее, мой ангел!..

Уже в карете он неожиданно сказал:

– Наверное, старею: становлюсь болтливым… Надеюсь, мы сегодня вечером никуда не едем?..

– Как? А к Мещерским на чай?..

– Ты права… К тому же и память слабеет… Но, прежде чем состариться окончательно, ох как много бумаги я должен извести!..

Пушкин отвернулся к окну, долго молчал. Потом неожиданно повернулся к жене.

– А все же, краса моя, не следовало тебе вчера танцевать с Дантесом…

– Поверь, у меня не было к тому никакого желания… Он меня просто застал врасплох.

– Теперь он это будет делать каждый раз. Верь мне, женка, во мне сейчас не ревность говорит.

– Попрошу Коко, чтобы она повлияла на своего мужа.

– Да что ему Екатерина… Ты сама это прекрасно знаешь. Он ведь не с тобой, а со мной пытается свести счеты… Впрочем, не хочу об этом больше говорить…

– Что же ты мне посоветуешь, друг мой? На кого мне надеяться, если не на сестру?

– Надейся на себя и на меня!.. Обращаюсь к твоему благоразумию. Пресекай его выходки и не давай к ним повода. Еще раз, и в последний, прошу тебя об этом, женка.

Пушкин ласково посмотрел на Натали и взял ее руки в свои.

– Ну, что, по рукам, душа моя?.. Вот мы с тобой и объяснились без свидетелей.

– Ты сам увидишь, если он посмеет подойти ко мне, я откажу, обязательно откажу…

– Лучше будет, если ты вообще не станешь с ним говорить.

– Конечно, милый, – соглашалась Наташа. – Но что же делать, если он сам подойдет ко мне?

– В этом случае пусть пеняет на себя сам. Я его вразумлять стану!..

Страх охватил Наташу.

– Что такое говоришь, после всего, что было? Дай слово!.. Я сама себя защищу… Ты веришь мне?..

Пушкин молчал почти до самого дома.

– Помни, женка, – наконец промолвил он, – не с тобой, а со мной пытается он свести счеты.

У Мещерских Пушкин был, как всегда, весел, общителен, улыбался, шутил…

На одном из январских балов присутствовал Николай Павлович. Он не преминул подойти к Наталье Николаевне.

– Ах, вы, как всегда, украшаете бал, – царь никогда не отличался находчивостью в выборе комплиментов. – Как себя чувствует в замужестве ваша сестра?

– Благодарю, ваше величество, все хорошо… Я хочу поблагодарить вас, ваше величество, за милостивое письмо, которое прислал нам Бенкендорф от вашего имени.

– Для меня сделать вам приятное – всегда большое удовольствие.

Наташа подняла глаза, чтобы убедиться, не насмехается ли царь. Но царь продолжал проявлять свое великодушие, размышляя об опасностях, которые подстерегают женщину в свете.

Затем император пригласил ее на танец…

Пока император был на бале, Дантес танцевал только со своей женой. Но как только тот уехал, он сразу же подошел к Натали.

– Я видел вас во сне…

Как она вроде бы этого и не хотела, но 23 января на балу у Воронцовых она уже вальсировала с Дантесом. Он снова заговорил о своих снах. Он повторялся, но что делать, ум его не так был изобретателен. Сны были прежними, с Натальей Николаевной.

Наташа ничего не смогла ответить, поскольку Дантес прервал танец и сразу отошел от нее.

И тут сразу же подошел Пушкин.

– Мы ведь с тобой, кажется, договорились, Таша?

Она ничего не понимала, о чем он говорит, о каких договоренностях? Ах, да, она все помнит! А сейчас глоток прохлады, и домой…

Дома, готовясь ко сну, она сама продолжила разговор:

– Ты меня упрекнул в плохой памяти, но я все помню, милый… Просто я не могу упросить Екатерину.

– Оставь, пожалуйста, Катю в покое. Что делать, если Господь обделил ее и умом, и тактом.

– Да, ты прав. Но все равно с ней надо считаться. Она ведь может закатить такой скандал, если покажется, ее мужа оскорбили или унизили… Но я нашла выход, – ласковым голосом проговорила Натали, присев рядом с мужем. – Я попрошу Азиньку переговорить с обоими. И у тебя не будет больше повода ревновать…

На следующий день был большой прием у Мещерских. Все те же люди, все тот же Дантес. Натали не танцевала, и Дантес к ней не подходил, чтобы рассказать о своих снах. Он сидел рядом с Софьей Карамзиной.

Софья слушала барона и наблюдала. Он говорил о жене, но все время смотрел на Пушкину. Он совершенно не обращал внимания на Александра Сергеевича. Наталья, опуская глаза, все время розовела.

«Она действительно влюблена», – открыла для себя Софи с некоторым ужасом.

Софья Николаевна стала искать глазами Пушкина. С ним кокетничала Азинька.

«И эта тоже», – не веря глазам своим, подумала она…

Гости начали разъезжаться. Чета Геккеренов также. Дантес подошел к Екатерине и громко сказал:

– Ну, что, моя законная, едем домой?

Катенька счастливо улыбалась.

Уезжая с бала домой вместе Натали и Азинькой, Пушкин был удивительно спокойным…

Утром Натали получила от Дантеса письмо. Он просил ее о свидании наедине, заверяя ее, что не оскорбит ее достоинства. Что ему очень нужно с ней переговорить. Но если она откажет, то его смерть и его жены будет на ее совести…

Она не знала, что делать. Не ехать, отказать?.. А если он действительно так поступит? И потом, это в последний раз… А если узнает муж?.. Да нет, все обернется как нельзя лучше… С ним ведь всегда было так легко и весело… Интересно, о чем он хочет с ней говорить…

Договорились встретиться на квартире Идалии Полетики… Утром Пушкин вошел к ней с письмом в руках. Он молча протянул бумажку жене. Та, уже угадывая, в чем дело, дрожащей рукой взяла письмо: неизвестные авторы извещали Пушкина, что вчера его супруга виделась в квартире Идалии Григорьевны Полетика со своим любовником, г. Дантесом, наедине, – «наши поздравления!..»

Потупив свою прекрасную голову, вся красная от негодования и стыда, она долго стояла молча перед своим судьей.

И наконец, молитвенно сжала руки на груди.

– В последний раз: веришь ты мне еще или нет?

Он тоже опустил голову: он не знал уже, верит ли он ей.

– Говори, – печально сказал он.

И Натали, путаясь и прерываясь слезами, рассказала ему все… как она приехала в дом Идалии, как там никого не оказалось из хозяев, кроме Дантеса, как угрожал убить себя, если она не отдастся ему, как маленькая дочь Идалии неожиданно вошла в комнату, и этим она спаслась от домогательств Дантеса…

Он молчал. Он с ужасом понял одно: правды он от нее не узнает никогда. Может быть, и правда, что она рассказывает, но, скорее всего, это увертки и ложь… Ничего не сказав, решительным шагом он прошел в кабинет, запер дверь и присел к столу. Дольше выносить эту дыбу жизни он не может – просто сил уже нет. И он вынул из стола свое письмо к старому барону Геккерен. С суровым лицом он начал просматривать еще раз написанное по-французски письмо.

«Господин барон, – читал он угрюмо. – Позвольте мне изложить вкратце все случившееся… Поведение вашего сына было мне давно известно, и я не мог остаться равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый взяться за дело, когда почту за нужное. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне неприятным, представился мне весьма счастливым, чтобы мне разделаться. Я получил безыменные письма и увидел, что настала минута, и я ею воспользовался. Остальное вы знаете. Я заставил вашего сына играть столь жалкую роль, что моя жена, удивленная такою низостью и подлостью его, не могла воздержаться от смеха, и чувство, которое она могла бы иметь к сильной и высокой страсти, погасло в самом холодном презрении и холодном отвращении. Я должен признаться, господин барон, что поведение собственно ваше было не совершенно прилично. Вы, представитель коронованной главы, вы родительски сводничали вашему сыну: кажется, все поведение его (довольно неловкое, впрочем) было вами руководимо. Это вы, вероятно, внушали ему все заслуживающие жалости выходки и глупости, которые он позволял себе писать. Подобно старой развратнице, вы сторожили жену мою во всех углах, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына, и, когда больной венерической болезнью, он оставался дома, вы говорили, что он умирал от любви к ней, вы ей бормотали: “Возвратите мне сына!..” Вы согласитесь, господин барон, что после всего этого я не могу сносить, чтобы мое семейство имело малейшее сношение с вашим. С этим условием я согласился не преследовать более этого гадкого дела и не обесчестить вас в глазах вашего Двора и нашего, на что я имел право и намерение. Я не забочусь, чтобы жена моя еще слушала ваши отцовские увещания, не могу позволить, чтобы сын ваш после своего отвратительного поведения осмелился обращаться к моей жене и еще менее говорить ей казарменные каламбуры и играл роль преданности и несчастной страсти, тогда как он подлец и негодяй. Я вынужден обратиться и просить вас окончить эти проделки, если вы хотите избежать новой огласки, перед которой я, верьте, не отступлю… Имею честь быть, господин барон, ваш покорный и послушный слуга А. Пушкин».

На этот раз негодяи от него не отвертятся… И он отправил письмо по назначению…

Барон Луи Геккерен не верил глазам своим, когда ему вручили письмо от Пушкина. Это было странным после всего, что уже произошло. Но письмо было действительно от Пушкина.

Барон начал читать письмо и не сразу понял смысл слов. Что это? Даже изысканный французский язык не мог ослабить тех оскорблений, которые содержали его страницы.

«Я вынужден признать, барон, – значилось в письме, – что ваша роль была не совсем пристойна. Вы, представитель венчанной главы, отечески служили сводником вашему сыну…»

Геккерен не мог поверить своим глазам. Строчки прыгали у него перед глазами. Казалось, его дыхание остановилось. Неслыханная наглость!.. Да как он смеет, отщепенец общества?!. О, Жорж, я ведь тебя предупреждал об опасности твоих отношений с этим сумасшедшим и его женой!.. Что теперь делать, как защититься от этого позора?.. Нет, для господина Пушкина эти оскорбления не сойдут с рук. Никто ему не позволит оскорблять посланника голландского короля. Обуздать его надо немедленно!..

К счастью, он вспомнил, что приглашен сегодня к графу Строганову. Для начала это даже очень подходяще. Граф может дать дельный совет.

Сразу же по прибытии к Строганову Геккерен прочитал письмо Пушкина.

– Граф, чем и как можно его остановить? – спросил трагическим голосом барон.

– Ясное дело: можно пистолетом, а можно и шпагой. Дело вкуса, – ответил граф.

Это показалось барону совсем неподходящим.

– В моем положении не предстало драться на дуэлях, граф, – робко возразил барон.

– Но у вас есть сын, барон!.. Оскорбленный не меньше вашего, он должен вызвать Пушкина к барьеру.

Вот этого и не хотел барон.

– Я благодарен вам за лестное мнение о моем сыне, но… Но меня смущает мысль: в здравом ли уме мог написать подобное господин Пушкин?

– Его безумства всем известны, – продолжил граф, не совсем понимая, зачем это понадобилось барону выяснять психическое здоровье Пушкина.

– Вы правы, граф!.. Но ведь речь идет об оскорблении полномочного посланника!.. Может, должна вмешаться государственная власть?..

Строганов рассмеялся.

– Ей-богу, вы как будто бы не в России находитесь и не знаете нашей власти… Вот накажите Пушкина как следует, и власть, может быть, за него примется всерьез…

– А мне безумно жаль Натали, его жену, – со вздохом проговорила графиня Юлия Петровна.

– И хочу заметить, барон, – продолжил Строганов, – ваше промедление уже наносит урон вашей части.

– Я буду молиться за вашего сына, – добавила графиня. На этом разговор закончился, хотя Геккерен продолжал оставаться в неуверенности в каких-либо решительных действиях.

Обратный путь в посольство барон провел в мучительных раздумьях. Нет, конечно, оскорбленные Геккерены пошлют вызов Пушкину… Но ведь дуэль может и не состояться по обстоятельствам, которые от них не будут зависеть: противников могут вовремя обнаружить и обезоружить. Русские власти не должны допустить оскорбления королевского посланника…

Дантес даже предположить не мог, какой сюрприз ждет его дома. Старый Геккерен протянул ему письмо Пушкина, как только они остались.

– Граф Строганов советует, Жорж, чтобы ты немедленно отправил Пушкину вызов, а потом можно будет ход событий взять в свои руки.

Дантес улыбался.

– Я могу направлять вызовы, пока ему не надоест.

– Но мне не хотелось бы, чтобы дело дошло до дуэли.

– Я могу только согласиться с вами, дорогой отец, что развитие событий будет в наших руках. Вам надо садиться и писать ответ Пушкину, но если вас это затрудняет, позвольте выполнить этот труд.

Дантес взял перо и бумагу. Он на несколько минут задумался.

– Мне кажется, что сначала надо бы посоветоваться с д’Аршиаком, – промолвил барон.

– Д’Аршиак будет моим секундантом. Но надо сначала закрепить наше преимущество на бумаге.

Дантес принялся писать:

«…Содержание письма, – писал он Пушкину от имени барона Луи Геккерена, – до такой степени превосходит всякие грани возможного, что я отказываюсь отвечать на подробности этого письма».

Барон Геккерен, который одновременно читал написанное, одобрительно кивал головой.

А теперь, батюшка, наш главный козырь:

«Мне кажется, вы забыли, что вы сами отказались от вызова, сделанного барону Жоржу Геккерену, принявшему его. Доказательство того, что я говорю, написанное вашей рукой, налицо и находится в руках секундантов. Мне остается только сказать, что виконт д’Аршиак едет к вам, чтобы условиться о месте встречи с бароном Жоржем Геккереном. Прибавлю при этом, что встреча должна состояться без всякой отсрочки».

– Мне кажется, Жорж, что последнюю строчку не следовало писать.

– Я могу убрать, если вас устраивают оскорбления, адресованные вам господином Пушкиным. Письмо должно полностью отвечать нанесенным оскорблениям.

Геккерен переписал письмо своей рукой.

Дантес внизу добавил:

«Читано и одобрено мною.

Жорж Геккерен».

За окном была уже глухая ночь, но Дантес все же отправил письмо д’Аршиаку.

Виконт сразу же сел изучать документы. Да, это было уже слишком серьезно. Такие оскорбления, которые позволил себе Пушкин, не допускали промедления с вызовом.

Утром 26 января Пушкину была отправлена записка: «Прошу господина Пушкина сделать мне честь сообщить, может ли он меня принять, и если не может сейчас, то в каком часу это будет возможно?»

Александр Сергеевич с удовольствием с ней ознакомился: он добился своей цели без вызова. Но когда пригласить секунданта, так чтобы не всполошить домашних? Кажется, Наташа с Азинькой едут сегодня к тетушке на чай. В часов пять, думается, можно назначать встречу.

Виконт не очень был доволен ответом, ему не хотелось ждать до пяти часов. Но делать нечего.

В пять часов он был у Пушкина и сразу же передал письмо Геккеренов. Не читая письма, Александр Сергеевич согласился с заявлением д’Аршиака о проведении дуэли в ближайшее время. Виконт потребовал немедленной встречи с секундантом Пушкина.

Пушкин в первый момент был готов назвать графа Соллогуба, но передумал, испугавшись, что тот снова займется миротворчеством. Пришлось сказать, что имя секунданта он сообщит позднее.

После ухода д’Аршиака у Пушкина словно гора с плеч свалилась. Все идет как нельзя лучше, но кого пригласить в секунданты? Это не так просто, ведь все знакомые и друзья обязательно начнут искать пути к примирению, как это было осенью.

Через несколько часов виконт снова присылает записку с просьбой назвать секунданта или прислать его до одиннадцати часов у себя, а после одиннадцати на балу у графини Разумовской.

Пушкин сам поехал на бал, встретился с д’Аршиаком, предупредив того, что пока назвать секунданта не может. Виконт выразил недовольство, но согласился ждать до утра.

Но где же взять секунданта? А что, если попробовать поискать здесь, на балу. На глаза попался знакомый секретарь английского посольства Артур Меджинис. Этот, пожалуй, ни миротворствовать, ни болтать не будет.

Поняв, что от него требуется, он предварительно дал согласие, но окончательно даст ответ после того, как переговорит с д’Аршиаком.

Пушкин сразу же заторопился домой и предложил удивленной Натали приехать домой, хотя Дантеса на балу не было…

Уже далеко за полночь прозвенел звонок на парадном. Пушкин накинул халат и вышел в переднюю. Принесли письмо от Меджиниса. В письме тот отказывался от обязанностей секунданта, так как только надежда на примирение могла бы побудить его принять такие обязанности.

– Чертовые миротворцы! – мысленно выругался Александр Сергеевич. – Но где же искать секунданта?

С этой мыслью он вернулся в спальню.

– Что там случилось? – сонно спросила Натали.

– Это англичане чудят. Для них все едино, что день, что ночь…

– Что за англичане? – с тревогой снова спросила она… Пушкин спохватился.

– Спи! Пусть они тебя не беспокоят, чудаков на свете хватает.

Даже не дослушав, Натали снова уснула…

Утром 27 января Пушкин проснулся рано и сразу прошел в кабинет. Его терзала все та же мысль: где взять секунданта? Казалось бы, пустяковая задачка, а решения пока не найти. Он сел за стол, снова перебирая в памяти своих друзей и знакомых…

Не спал и д’Аршиак. Он не может понять, почему Пушкин медлит с секундантом. Это вопиющее нарушение всех правил дуэли. Он снова пишет Пушкину:

«Я ожидаю сегодня же утром ответа на мою записку, которую я имел честь послать вам вчера вечером. Мне необходимо переговорить с секундантом, которого вы выберете, притом в возможно скором времени. До полудня я буду дома; надеюсь еще до этого времени увидеться с тем, кого вам будет угодно прислать ко мне».

Написано решительно, но вежливо.

Однако Пушкин ничего конкретного ответить не мог. Он никак не хотел повторения осенней истории. Лучше предложить драться вообще без секунданта, чем подвергать расстройству уже посланный ему вызов. И все же он взял перо и написал:

«Я отнюдь не желаю посвящать досужих людей Петербурга в мои семейные дела; итак, я отказываюсь от всяких переговоров между секундантами. Я приведу моего лишь на место условленной встречи. Поскольку господин Геккерен вызывает меня и поскольку он является оскорбленным, он может выбрать для меня секунданта, если это ему угодно; я принимаю его заранее, хотя бы то был его егерь. Что касается времени и места, то я всецело к его услугам. По нашим обычаям, у нас, русских, этого достаточно. Прошу верить, виконт, что это мое последнее слово и что я ничего более не имею ответить касательно этого дела, и тронусь из дома лишь для того, чтобы отправиться на место поединка. Благоволите принять уверение в моем совершенном почтении.

А. Пушкин. 27 января».

Виконт был в недоумении, получив письмо. С ним он поехал в голландское посольство, показал письмо Дантесу.

– Не волнуйтесь, дорогой виконт! Еще немного времени, и Пушкин станет всеобщим посмешищем: то он отказывается от дуэли, то, набиваясь на нее вторично, затрудняется даже с секундантом. Не будем же мы искать для него секунданта!?.

– Нет, барон, мы должны его заставить прекратить свои маневры. Признаться, я этого никак не ожидал от господина Пушкина.

– Дорогой д’Аршиак, не надо торопить события: пусть он продолжает удивлять людей своими выходками. Дадим ему для этого время и возможность!..

Но виконт шутку Дантеса не оценил. Для него вопросы чести были превыше всего, и он уехал, чтобы все же заставить Пушкина назвать своего секунданта…

К Дантесу вошел старый Геккерен.

– Как дела, Жорж?

– Лучше и не придумать. Правда, д’Аршиак лезет вон из кожи.

– Он может все испортить. Его, кажется, об этом никто не просил.

– Ошибаетесь, любезный батюшка, просили мы с вами. Но каков Пушкин, никак не хочет назвать своего секунданта.

– У меня родилась одна мысль, Жорж. Как ты смотришь на то, если поставить в известность графа Бенкендорфа?..

Пушкин в это время продолжал биться все над той же проблемой: кого призвать себе в секунданты?.. И вдруг, как ему показалось, он нашел нужное решение. Только такой человек нужен ему в этот момент – Данзас, его лицейский товарищ! Просто удивительно, как это не пришло ему в голову раньше. И сразу же он отправил короткую записку слугой.

Пушкин сразу повеселел. Ходил по кабинету и даже что-то напевал.

Зашла жена, готовая к выезду.

– Что так рано, разве катание на горках начинается так рано? – спросил он весело Наталью Николаевну.

В ту зиму в Петербурге вошло в моду катание с ледяных горок, и все дамы были от этого в восторге.

– Ну, что ж, если время, так и поезжай… Азинька с тобой?..

– Нет, она уже уехала, даже не знаю куда. Она мне ничего не сказала, – Наташа подставила губы для поцелуя.

Пушкин ее поцеловал, посмотрел вслед… Пора!..

В кабинет вошел подполковник Данзас, лицейский товарищ, с которым он не так часто встречался и не очень был дружен.

Пушкин очень обрадовался его приходу.

– Я должен извиниться перед тобой, что побеспокоил своей запиской… Но, поверь, это только по крайней нужде. Только ты можешь меня сейчас выручить… Я едва решаюсь тебя просить…

– А теперь, когда тебе стало все известно, – заканчивая свой рассказ, сказал Александр Сергеевич, – я прошу тебя об услуге, которая может навлечь на тебя неприятности… быть моим секундантом.

– Ты можешь мной распоряжаться по своей воле, – ответил Данзас, совершенно спокойно. – Какая разница, где холостяку коптить небо – в мрачном Петербурге или в засыпанной чистым снегом Сибири…

Пушкин радостно и с благодарностью обнял его.

Константину Карловичу Данзасу еще никогда не приходилось заниматься дуэльными делами. Но времени вникать во все тонкости дуэльных правил нет, по словам Пушкина, дуэль должна состояться сегодня. И ехать надо к секунданту противника во французское посольство немедленно.

Пушкин весь в движении. Он дает Данзасу один час на отлучку по какому-то неотложному делу, договорившись встретиться вне дома. Оставшись один, стал одеваться, послал за пистолетами.

Но виконт снова напоминает о себе.

«Оскорбивши честь барона Геккерена, – пишет д’Аршиак, – вы обязаны дать ему удовлетворение. Вы обязаны найти своего секунданта. Речи не может быть о том, чтобы вам его доставили. Готовый со своей стороны явиться в условленное место, барон Жорж Геккерен настаивает на том, чтобы вы соблюдали узаконенные формы… Всякое промедление будет рассматриваться им как отказ в том удовлетворении, которое вы обещали ему дать, и как намерение оглаской этого дела помешать его окончанию…»

Пушкин письмо читает не очень внимательно. Сейчас наставления виконта его ни к чему не обязывают… Скорее одеваться!.. Он тщательно вымылся, одел все чистое. Надел бекешу, но, выйдя на улицу, решил, что лучше надеть шубу: день был холодный и ветреный. Вернулся и надел шубу. «Зря я возвращался: дурная примета!» – подумал Пушкин.

Через непродолжительное время Данзас и Пушкин уже были у д’Аршиака. Виконту едва удается сдерживать свое удовольствие: он все-таки заставил Пушкина подчиниться. Ему и секундант понравился: с офицерами приятнее иметь дело…

Пушкин обратился к своему секунданту:

– Господин Данзас, я хочу довести до вас все обстоятельства, приведшие к дуэли.

Пушкин снова повторяет то, что уже было известно Константину Карловичу. Но для Александра Сергеевича было важным, чтобы это прозвучало в присутствии секунданта противника.

Данзас слушал внимательно, начиная осознавать, какая огромная ответственность ложится на него за жизнь великого поэта.

В начале своей речи Пушкин упомянул о том, что еще в ноябре он получил анонимное письмо, составленное бароном Геккереном…

Виконт удивлен: о письме ему никто ничего не говорил. Но он не стал перебивать Пушкина.

Пушкин продолжал, подробно останавливаясь на всех важных обстоятельствах развернувшихся событий: и о своем вызове Дантесу, и об обстоятельствах женитьбы барона, и о требовании прекращения всяких отношений между ихними домами, и о продолжающемся наглом ухаживании Дантеса за его женой, оскорбительном для его жены… Последнее и вынудило его написать письмо барону Геккерену.

Пушкин вынул копию письма, прочел ее не без удовольствия и передал Данзасу.

– Константин Карлович, поручаю тебе условиться обо всем. И обязательно дело надо закончить сегодня.

Виконт согласился:

– Да, именно сегодня!

Пушкин уехал, договорившись с Данзасом встретиться в кондитерской Вольфа на Невском.

Данзас после всего услышанного был в некоторой растерянности.

– Господин подполковник, – обратился к нему д’Аршиак. – Нам необходимо закрепить на бумаге условия дуэли. Времени у нас не так много, так что приступим!..

У виконта условия были уже давно готовыми, оставалось только их изложить Данзасу. Не встретив возражений, он четким почерком записал:

«Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга и в пяти шагах от барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.

Вооруженные пистолетами, противники по данному знаку, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьера, могут стрелять.

После выстрела противникам не дозволяется менять места для того, чтобы выстреливший первым подвергся огню на том же расстоянии.

Когда обе стороны сделают по выстрелу, то, в случае безрезультатности, поединок возобновляется как бы в первый раз: противники становятся на то же расстояние, в двадцать шагов, сохраняются те же барьеры и те же правила».

– Хочу обратить ваше внимание, уважаемый Константин Карлович, что в данном случае одной из сторон нанесены жесточайшие оскорбления, поэтому, к сожалению, дуэль должна продолжаться до тех пор, пока тяжесть ранения кого-то из дуэлянтов не позволит продолжить бой.

Данзас ничего не отвечал, памятуя, что и Пушкин настаивал на наитягчайших условиях дуэли.

– Уверен, вы понимаете, – продолжал виконт, – что мы не можем допустить никаких объяснений противников…

– Но мы с вами не должны упустить любую возможность для примирения, – заявил твердо Данзас.

– Конечно, если такая возможность появится в ходе поединка, – хотя виконт в это вовсе не верил.

Учитывая мнение секунданта Пушкина, он вписал в текст: «Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя».

Документ изготовили в двух экземплярах, и оба были подписаны секундантами. Д’Аршиак внизу поставил дату и время: 27 января 1837 г., 2 часа 30 минут.

После соблюдения всех формальностей о месте дуэли Данзас покинул посольство. Он шел по Невскому медленно, что-то бормотал и жестикулировал, чем вызывал удивление прохожих. Но идти все равно было недолго: посольство размещалось в доме на небольшом расстоянии от кондитерской.

Д’Аршиак тоже выехал из посольства французского в голландское, где его ожидал Дантес.

– С чем приехали, мой д’Аршиак? – задал он вопрос.

– Едем сейчас стреляться к комендантской даче. Вы должны признать, что обязанности свои я выполнил, соблюдая все условия.

– Прекрасно! – воскликнул Дантес. – Но, черт возьми этого виконта, кто его заставлял из кожи лезть, ускоряя дуэль!.. Виконт, прошу вас пройти к баронессе, – продолжил Дантес, – Катенька любит ваше общество. И сообщите ей, что вы меня похищаете на какое-нибудь невинное развлечение. Я пройду к отцу.

Барон Геккерен в своем кабинете рассматривал фактуру на прибывшие на таможню товары. Цены сулили ему немалые барыши.

– Дорогой батюшка, – сказал Дантес, входя в кабинет, – сообщаю вам пренеприятнейшее известие: мне буквально сейчас надо ехать стреляться…

Барон Геккерен чуть не лишился сознания.

– Как сейчас? Почему?.. Ах, этот болван д’Аршиак с его щепетильностью!.. – в растерянности восклицал барон. – Но ты еще побудешь, Жорж?..

– Нет, мне надобно ехать с д’Аршиаком… Не унывайте, я скоро вернусь.

Дантес зашел к жене:

– Вини, дорогая, д’Аршиака! Вынужден с большим сожалением тебя покинуть. Д’Аршиак подтвердит тебе, моя ненаглядная, что там, куда мы едем, ни одной женщины не будет.

Д’Аршиак это с удовольствием подтвердил…

В это время в кабинет шефа жандармов уже входил встревоженный голландский посланник.

Бенкендорф в толк никак не мог взять, о чем ему говорит барон: «Дуэль… Комендантская дача…»

Наконец, Александр Христофорович уловил, что у комендантской дачи должна состояться дуэль между Пушкиным и сыном барона, Дантесом.

– Не беспокойтесь, барон, будут приняты все меры! – сказал громко Бенкендорф, поднимаясь с кресла, давая понять, что он торопится отдать нужные распоряжения.

«Пусть стреляются, не будем мешать… – подумал про себя Бенкендорф, – а жандармов мы пошлем в другую сторону»…

Пушкин сидел в кофейне Вольфа, прикрываясь газетой от любопытных глаз. Время бежало… Было уже около трех часов дня… Ну, слава богу, появился Данзас.

Буквально через несколько минут они были уже в санях и ехали вдоль Невы. На улице было многолюдно, навстречу попадалось много экипажей. Данзасу показалось знакомым лицо дамы: навстречу ехала Наталья Николаевна. Ее близорукость не позволила заметить мужа, а он в это время смотрел в другую сторону. Сани разъехались…

– Данзас, куда ты меня везешь? – спросил Пушкин, повернувшись к своему секунданту. – Не в Петропавловскую ли крепость?

Данзас очнулся от тревожных мыслей, не поняв шутки Пушкина.

– Здесь ближе, – ответил он серьезно.

А вот они уже и на месте.

Секунданты пошли искать удобную поляну, которая бы была хорошо скрыта от посторонних глаз. Вдали показалась карета… Полиция?.. Ложная тревога, это барон Геккерен на всякий случай отправил свою карету – все, что он мог сделать для своего сына.

Поляна найдена, секунданты протоптали дорожку между барьерами. Расстояние между барьерами тщательно отмеряет д’Аршиак. Наконец, все готово…

Виконт д’Аршиак смотрит на часы. Четыре часа тридцать минут.

Данзас смотрит на Пушкина, но на лице поэта он замечает лишь нетерпение.

Оружие заряжено, противники занимают свои места. Пушкин с пистолетом в руке… Данзасу в это не хочется верить… Но именно ему надо давать команду к бою…

Пушкин подошел к барьеру первым, но выстрелил первым Дантес.

Пушкин упал на шинель Данзаса, которым был отмечен барьер, произнося: «Я ранен…» – и остался недвижим. Пистолет зарылся в снег.

Секунданты бросились к Пушкину, к которому возвращается сознание.

– Подождите!.. У меня еще достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел.

Дуэль возобновилась. Дантес стоит у барьера, повернувшись боком к противнику.

Данзас подает поэту другой пистолет, вместо прежнего, забившегося снегом. Но сил подняться у Пушкина нет. Опираясь на левую руку, он целится и стреляет. Дантес падает.

– Браво! – слабым голосом говорит Пушкин, снова теряет сознание. Вскоре очнувшись, снова спрашивает: – Он убит?..

– Нет, ранен в руку и грудь, – ответил д’Аршиак.

– Мне хотелось его убить, но теперь я этого не чувствую, – медленно проговорил Пушкин.

Из раны Пушкина обильно выделялась кровь, окрашивая белый снег в зловещий красный цвет. Надо как можно быстрее возвращаться в город. Секундантам пришлось разбирать забор, чтобы сани могли подъехать ближе к раненому. Пушкина поднимают и усаживают в сани. Но сани не могут ехать быстро из-за ухабов, которые вызывают страдания у раненого поэта.

У Дантеса легкая царапина. Он предлагает воспользоваться для перевозки Пушкина каретой, которую прислал Геккерен.

Д’Аршиак с бароном уехали. Медленно движется карета, в которой Данзас везет своего раненого товарища. Пушкина лихорадит. Начались боли в животе.

Все больше сгущаются сумерки. Карета останавливается у дома княгини Волконской. Данзас входит в квартиру и просит слуг внести Пушкина в дом и предупредить жену.

В кабинете Пушкин самостоятельно переоделся в чистое белье и лег на диван. Вскоре, придя в сознание, к нему пришла жена, бледная, с глазами, полными ужаса.

– Успокойся… Ты не виновата…

На квартиру к Пушкину вызвали врачей. Одним из первых приехал доктор Штольц, акушер по специальности. Он осмотрел Пушкина.

– Как вам моя рана, доктор? – спросил Пушкин. – Только прошу, откровенно…

– Рана очень опасная, – ответил тот без колебаний.

– Смертельна?

– Не могу и этого от вас скрывать… Но я могу и ошибаться… Надо послушать Арендта и Соломона, за которыми уже послали.

Но эти слова Штольцем были сказаны, скорее, для проформы: ему, опытному врачу, все было ясно.

– Благодарю вас, доктор, за честный ответ… Мне надо привести в порядок свои бумаги… – прерывистым голосом говорил Пушкин. – Меня тошнит… Дайте воды…

В это время в кабинет вошел вместе с Данзасом лейб-медик Арендт. Доктор Штольц, посчитав, что его миссия окончена, попрощался со своим неожиданным пациентом и уехал.

Снова начался осмотр раны. К Арендту присоединился и домашний врач Пушкиных, доктор Спасский.

Когда они вышли в гостиную, к ним бросились друзья Пушкина, которые уже здесь собрались.

Первым заговорил Жуковский:

– Скажите, что нас ожидает?.. Каков он?

– Рана очень серьезная, – ответил Арендт тихим голосом. – Умрет, несомненно…

Жуковский тут же разрыдался. Князь Вяземский стоял, закрыв глаза руками. Как громом пораженные, стояли Плетнев и Виельгорский…

Приехал Тургенев. О ранении Пушкина на дуэли он узнал последним.

– Вчера… да, вчера я его видел, – говорит Александр Иванович самому себе.

В квартире суета, и только Пушкин поддерживает порядок, им же и установленный: без его зова в кабинет никто не может войти.

С ним постоянно доктор Спасский и Данзас. Константин Карлович сидит, склонив голову, иногда украдкой, чтобы не видел Пушкин, смахивает слезу…

Пушкин почти не говорит. Страдания его увеличиваются, а к утру стали нестерпимы. Пушкин изо всех сил старается подавить крик. Врач бессилен чем-либо ему помочь. Он только удивляется силе воли поэта. Между приступами он говорит врачу:

– Только бы не услыхала жена… Зачем эти мученья?.. Ведь я все равно умру…

Наталья Николаевна ничего не слышит. Она впала в глубокий сон.

Боли стихают, но Пушкин очень ослабел. Руки его холодны, пульс едва заметен, на лице отразилось страдание. Поэт просит пригласить жену.

Наташа опускается у его изголовья на колени. Но Пушкин ничего сказать не может: боли возобновляются, и он просит жену уйти.

Наталья Николаевна уже в гостиной говорит тихим голосом всем, кто там находится:

– Нет, он не умрет! Он будет жить!..

Пушкин лежит молча, глаза закрыты… В кабинете становится светлее…

– Позовите жену, – просит поэт.

Наталья Николаевна снова подходит к мужу и садится у его изголовья. Все покидают кабинет, оставляя их вдвоем.

– Ты должна знать… Я ранен смертельно…

Он гладит ее волосы… Надо сказать ей самое главное…

– Я тебя ни в чем не виню… – продолжил он. – Не так, ангел мой, хотел я, чтобы сложилась жизнь наша… И в этом я сам виноват… Не хватило, может быть, ума и мудрости… настойчивости… Прошу тебя ехать в деревню, носить по мне траур два года… а потом выходи замуж, но не за какого-нибудь шалопая…

Началось томительное прощание с умирающим Пушкиным. Вошла, вся в слезах, Азинька… Пушкин взял ее за руку и пожелал счастья.

К нему привели детей… Пушкин всех их благословил…

Один за другим входили его друзья.

Поэт устал, но старался держаться из последних сил.

Каждому из них он говорил какие-то слова утешения…

В кабинет неслышно вошел Жуковский. Пушкин попытался улыбнуться ему.

– Прости… Я не мог иначе… – поэт протянул руку поэту и другу…

Приехали Виельгорский и Екатерина Андреевна Карамзина. Она вошла к нему и положила свою руку к его щеке. Он молча поцеловал ее. Такова была горькая сладость этой минуты для Карамзиной…

Идет час за часом день, обозначенный в календаре: четверг, 28 января 1837 года…

И произошло то, чего никто не мог предвидеть. У дома на Мойке образовалась встревоженная толпа, которая все увеличивалась. В ней уже сновали шпионы шефа жандармов.

Бенкендорф, выслушав донесения, с досадой подумал: и снова Пушкин, даже умереть спокойно не хочет!..

Теперь у постели больного Пушкина дежурил доктор Даль.

– Я слышу постоянно шум, – тихо сказал поэт.

– Очень много людей переживают за тебя, Александр Сергеевич, – ответил Даль. – С утра до ночи люди толпятся в передней, и к подъезду не пробиться…

– Спасибо им!..

Луч надежды блеснул ранним утром 29 января. После поставленных пиявок пульс больного стал увереннее, четче.

Пушкин поискал глазами Даля.

– Никого здесь нет? – обратился поэт к нему.

– Никого…

– Скажи мне, скоро ли я умру?..

– Не торопись, Александр Сергеевич, умирать… Мы еще на тебя надеемся…

– Ну, спасибо, – сказал Пушкин и пожал руку Далю…

Но луч надежды скоро погас… Пушкин таял на глазах… Пульс снова стал едва уловимым. Его одолевают боли…

– Скоро ли я умру?.. Поскорее… – почти уже не сознавая, тихо говорит поэт.

Боли не утихают…

– Ты стони, – говорит ему Даль, – тебе будет легче…

– Не надо стонать… Жена услышит…

Он снова умолк. Смерть быстро приближалась к нему… Жена вошла и села возле него на пол… Он взял ее за руку.

В два часа он попросил закрыть шторы, ему захотелось спать. Но сон не пришел. Доктор стоял подле Пушкина, следя за его пульсом. Он открыл глаза и неожиданно попросил морошки. Слугу тут же послали в магазин за морошкой, которую ему отпустили по заборной книжке. Когда морошку принесли, Пушкин внятно сказал:

– Позовите жену, пусть она меня покормит…

Наталья Николаевна стала на колени и подала ему дрожащей рукой несколько ягод…

– Ну, ничего, ничего… Все хорошо!.. – спокойно сказал он. – Иди к детям, – обратился он к жене.

Пушкин закрыл глаза, а потом быстро их открыл.

– Кончена жизнь, – сказал он тихо.

– Что кончено? – переспросил Даль, не разобрав слов.

– Жизнь кончена, – твердо повторил Пушкин, – теснит дыхание…

Отрывистое, частое дыхание сменилось на медленное, протяжное, тихое. Еще один, едва заметный вздох…

Великий поэт умер в 2 часа 45 минут пополудни, в пятницу 29 января 1837 года…

Эпилог

Смерть Пушкина всколыхнула российское общество, разделив его на два лагеря. Из одного говорили словами Одоевского: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! к этой мысли нельзя привыкнуть!»; из другого, возглавляемого императором и всем его окружением, где ненавидели и травили поэта, – раздался вздох облегчения: «Одним бунтовщиком и вольнодумцем меньше!»

Но еще не успели похоронить Пушкина, как ему на смену явился другой бунтовщик – Михаил Лермонтов, выразивший всю любовь к поэту и всеобщую боль потери, ненависть к его гонителям в своем стихотворении «Смерть поэта»:

Погиб поэт! – невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Не вынесла душа поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один как прежде… и убит!

Убит!.. к чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужный хор,

И жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор!

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Что ж? веселитесь… – он мучений

Последних вынести не мог:

Угас, как светоч, дивный гений,

Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно

Навел удар… спасенья нет:

Пустое сердце бьется ровно,

В руке не дрогнул пистолет.

И что за диво?.. издалёка,

Подобный сотням беглецов,

На ловлю счастья и чинов

Заброшен к нам по воле рока;

Смеясь, он дерзко презирал

Земли чужой язык и нравы;

Не мог щадить он нашей славы;

Не мог понять в сей миг кровавый,

На что он руку поднимал!..

И он убит – и взят могилой,

Как тот певец, неведомый, но милый,

Добыча ревности глухой,

Воспетый им с такою чудной силой,

Сраженный, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной

Вступил он в этот свет завистливый и душный

Для сердца вольного и пламенных страстей?

Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,

Зачем поверил он словам и ласкам ложным,

Он, с юных лет постигнувший людей?..

И прежний сняв венок – они венец терновый,

Увитый лаврами, надели на него:

Но иглы тайные сурово

Язвили славное чело;

Отравлены его последние мгновенья

Коварным шепотом насмешливых невежд,

И умер он – с напрасной жаждой мщенья,

С досадой тайною обманутых надежд.

Замолкли звуки чудных песен,

Не раздаваться им опять:

Приют певца угрюм и тесен,

И на устах его печать. —

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда – всё молчи!..

Но есть и божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед.

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

Царь и весь двор были в шоке… Как?.. И это в гвардии?.. В Сибирь, в каторгу!.. Но смиловистился царь, и Лермонтова отправила на Кавказ под чеченские пули…

Панихиду служили вечером. Священнику печально подпевали певчие.

По окончании панихиды разрешили доступ к телу народу. Беспрерывный поток людей тек через комнату. Людей становилось все больше и больше. Представителей высшего света не было среди них. Они с визитом находились в голландском посольстве.

– Не будем расстраиваться, сын мой, – сказал Геккерен-старший, когда у Жоржа отобрали шпагу. – У нас нет недостатка в сочувствии достойных людей.

В воскресенье 31 января людей было особенно много. Софья Карамзина писала в тот день брату:

«Трогательно было видеть толпу, стремившуюся поклониться его телу. Говорят, в этот день у них перебывало более двадцати тысяч человек: чиновники, офицеры, купцы, и все шли в благоговейном молчании, с глубоким чувством…»

Разослали приглашения на отпевание, которое должно было состояться 1 февраля в Исаакиевском соборе. Но царь испугался беспорядков и повелел провести отпевание ночью в Конюшенной церкви, куда тело поэта перенесли из квартиры на Мойке. Вокруг гроба были самые близкие друзья Пушкина – Жуковский, Вяземский, Тургенев, Софья Карамзина и… жандармы.

Отпевание закончилось. Гроб с телом вынесли во двор церкви и снесли в ее подвал. Наглухо на замок закрыли тяжелую дверь.

Вот уже третий день гроб с телом Пушкина находился в подвале Конюшенной церкви. На площади перед церковью было безлюдно, маячили лишь жандармы.

Бенкендорф докладывал царю:

– Промедление похорон, ваше величество, заключается в том, что где-то задержался назначенный вами для сопровождения гроба действительный тайный советник Тургенев.

– Мое повеление ему – не мешкать. Пусть отправляется немедля сегодня в ночь, – приказал царь.

– Будет исполнено, ваше величество, – заверил Бенкендорф.

– Ни часу более!.. Что предпринято для наблюдения в пути?

– Мною назначен очень расторопный ротмистр, ваше величество.

– Даны ли указания псковскому губернатору?

– Еще вчера, ваше величество. Извольте посмотреть.

Бенкендорф передал царю копию предписания:

«Имею честь сообщить вам волю государя императора, чтобы вы воспретили всякое особенное изъявление, всякую встречу, одним словом, всякую церемонию, кроме того, что обыкновенно по нашему церковному обряду исполняется при погребении тела дворянина. К сему неизлишним считаю присовокупить, что отпевание тела уже здесь совершено»…

Поздно вечером гроб с телом поэта под присмотром жандармского ротмистра вынесли из подвала, заколотили в ящик и поставили в сани. В эти же сани сел и Никита Козлов, верный слуга Пушкина. В тройку уселся ротмистр. За гробом в возке, сопровождая его, ехал Александр Иванович Тургенев.

Через двенадцать часов гроб был уже в Пскове.

Губернатор их долго не задержал. Получив необходимые бумаги для уездного начальства, печальный поезд направился дальше, в Святогорский монастырь…

Эта зима на Псковщине была суровой, стояли настоящие сретенские морозы. Скрипят полозья саней, на которых везут в последний путь русского поэта Александра Пушкина.

В монастыре гроб разместили в церкви, дали распоряжение копать могилу. Ночевать поехали в Тригорское.

Жандармского ротмистра свалила усталость, и он уснул. Тургенев пытался беседовать с Прасковьей Александровной, которая топила каждое слово в слезах.

Под утро Тургенев с жандармом уехали снова в монастырь. Здесь уже были крестьяне из Михайловского. В церкви проходила последняя панихида.

В семь часов утра гроб вынесли из церкви. Сопровождал его зевающий ротмистр. Гроб опустили в могилу. Застучали комья земли, ударяясь о гробовую крышку…

Все разошлись, Пушкин остался один. Только вьюга, утихая, шелестела своими белыми вуалями вокруг свежей могилы его…

Так закончилась жизнь гениального поэта, гордости русской словесности и земли русской, одного из ярчайших умов России – Александра Сергеевича Пушкина. Народ выказал ему свою любовь, а власть отнеслась к великому сыну России со страхом и ненавистью.

Об отношении в России к своим лучшим представителям, правда, по случаю смерти другого гениального поэта – Тараса Шевченко, написал Н. А. Некрасов:

Не предавайтесь особой унылости:

Случай предвиденный, чуть не желательный.

Так погибает по божией милости

Русской земли человек замечательный

С давнего времени…

Чем же была занята жена поэта, этот «чистейшей прелести чистейший образец»? Хоронить мужа она не поехала. Возможно, по причине плохого самочувствия после пережитого. Однако оно не помешало ей уже 8 февраля 1837 года, т. е. через два дня после того, как тело ее мужа было предано земле, предпринимать интенсивные меры к тому, чтобы остаться в Петербурге. Смерть поэта, в которой она была повинна большего всего, нисколько не смутила ее. Она подает прошение на имя царя:

«Всепресветлейший, державнейший, великий государь император Николай Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший, просит вдова Двора Вашего императорского величества камер-юнкера Наталья Николаевна Гончарова, урожденная Гончарова… я сама должна для воспитания детей моих проживать в здешней столице, и как притом все избранные мною в опекуны лица находятся на службе в С.-Петербурге, то посему и прошу: Дабы высочайшим Вашего императорского Величества указом повелено было сие мое прошение принять, малолетних детей моих взять в заведение С.-Петербургской дворянской опеки».

Но аргументы Натальи Николаевны весьма слабы. Ее детям скорее даже вреден Петербург, чем полезен. Деревенский воздух гораздо полезнее для их здоровья. Но ей уж больно хочется остаться в столице: как же она может обойтись без балов и воздыхателей.

Пушкин, умирая, просил ее на два года уехать в деревню и там справить траур, а потом могла выйти замуж «не за шалопая». И Наталья Николаевна все же удалилась в деревню, но не потому, что муж ее об этом просил, а потому, что царь так велел, который не удовлетворил ее прошение, не желая, чтобы слухи о его увлечении Пушкиной были еще раз подтверждены.

Через два года она все же вернулась в Петербург и снова заблистала на балах, став фактически в открытую наложницей императора…

Удовлетворив свою страсть, царь в 1844 году, как и было принято в высшем свете, выдает ее замуж за П. П. Ланского. Ланской тут же становится командиром лейб-гвардии Конного полка и получает соответствующий чин…

В сущности, такова была Наталья Николаевна. Однажды судьба заставила ее сыграть в спектакле, где главный герой решил не подчиниться сценаристам и режиссерам. В результате задуманный фарс превратился в реальную трагедию.

Приложение

Сергей Львович Пушкин, отец поэта

Надежда Осиповна Пушкина, мать поэта

Пушкин-мальчик

Лев Пушкин, младший брат поэта

Наталья Пушкина

Ольга Пушкина, сестра поэта

Григорий Пушкин, младший сын поэта

Мария Пушкина, старшая дочь поэта

Александр Пушкин, старший сын поэта

В. Л. Пушкин, дядя поэта

Наталья Пушкина, младшая дочь поэта

Арина Родионовна

Наталья Гончарова

Екатерина Гончарова

Александра Гончарова

Екатерина Ивановна Загряжская

Анна Николаевна Вульф

Алексей Вульф

Евпраксия Вульф

Анна Ивановна Вульф

Александра Ивановна Осипова

Дельвиг

И. Пущин

Анна Керн

Петр Вязмский

Павел Нащокин

А. И. Тургенев

С. Соболевский

Ф. И. Толстой

Амалия Ризнич

Елизавета Воронцова

Наталья Кочубей

Софья Пушкина

Мария Волконская

Анна Оленина

А. Россет

Аграфена Закревская

Е. Н. Ушакова

Д. Фикельмон

Е. М. Хитрово

Каролина Собаньская

Екатерина Карамзина

Наталья Соллогуб (Свистунова)

Софья Карамзина

Зинаида Волконская

А. Х. Бенкендорф

Идалия Полетика

Пушкин на смертном одре

Дантес

Николай I

Content

Иван Никитчук
Капкан для Александра Сергеевича Пушкина

Предисловие

Глава 1. 1824 год

Глава 2. 1825 год

Глава 3. 1826 год

Глава 4. 1827 год

Глава 5. 1828 год

Глава 6. 1829 год

Глава 7. 1830 год

Глава 8. 1831 год

Глава 9. 1832 год

Глава 10. 1833 год

Глава 11. 1834 год

Глава 12. 1835 год

Глава 13. 1836 год

Глава 14. 1837 год

Эпилог

Приложение