Мария Свешникова

Fuck’ты

Факт — от лат. factum «сделанное», свершившееся событие, истина; знание, достоверность которого доказана.

Fuck — по одной из версий расшифровывается как Found Under Carnal Knowledge, что в переводе с английского значит «обнаружены следы плотского познания». Надпись «F.U.C.K.» ставилась в медицинских документах солдат британской армии при обнаружении венерических заболеваний.

Пролог

— Привет! Я была права — за окном снова дождь. Огромными каплями стучит мне в стекло. А с утра было солнце — оно встало на востоке, ближе к югу; и стало ясно — скоро зима. Холод-убийца провоцирует заморозки под ключицей; грубеет кожа возле груди; по телу бегают, как тысячи муравьев, мурашки, мелкие, словно капли дождя, тихо сползающие по стеклу. Ты прости меня за глупость. Просто мне больно. Ноет бедро — никак не отпустит назад или вперед, в ту ночь мне тоже досталось — порезали меня, как листья рукколы. И на руке остался рельефный шрам, но его никто не замечает, я молчу. Как рыба.

А всего год назад… Помнишь? Да нет, ни хера ты не помнишь.

А мне всего два десятка лет…

…знаете, возможно, в моей жизни было много блядства, но меньше, чем могло бы быть…

Я нажала на сброс, возле комнаты послышались шаги — такие мелкие, семенящие, мужские — сонные. Правильные — перебирающие плоскость одинаковыми расстояниями, измеряющие все одной длиной.

— С кем ты там разговариваешь? — спросил мой герой, перекладывая из одной руки в другую горячую чашку. Подул на обожженный палец и всей массой облокотился на хлипкий стеллаж. На столе капли пролитого неумелыми ладонями чая переливались темным перламутром; янтарно-кофейные, живые. Я с укором изучала мокрое пятно.

— Другу на автоответчик сообщение оставила. — А что было с твоим бедром?

— Ты подслушиваешь? Ты мне не веришь? Ухмылка не сходила с моего лица: я же снова вру.

Нет у меня больше друга. Нет, поним, аешь, нет! И мамонтов нет, и ты испаришься, и останешься засохшим пятном, в котором ничего не видно. Пустота — то самое «нет», нет на нее суда.

— Слабо, если честно! Тебе сложно верить.

— Для того чтобы понять и поверить, нужна не одна ночь и не один секс.

— Понять что?

Suck’ральное

Почти год назад я невольно стала свидетелем того, как Ира, консьержка в моем подъезде, делала глубокий проникновенный минет. Дряблый и несколько свирепый, он уверенно сидел на водительском кресле Rav 4. В переднем стекле было солнце — это фонарь, была улыбка с закрытыми глазами — это удовольствие, звучала музыка, кровь приливала к паху. И не было мыслей. Так здорово.

Мы с Алеком возвращались из Дома кино за полночь. Парковочных мест не было: это очередная проблема XXI века. И мы оставили машину глубоко во дворе, наутро ее обнаружат на асфальте цвета сентября, если дворник опоздает на работу, глухо и упоенно забывшись сорока градусами и пирожками с гнилой капустой. А мы твари распутные и обеспеченные, что соответственно.

Алек — это особь, находящаяся в моей постели вот уже третий год, и притом не единственная. Высокий, немного кучерявый, завсегдатай ночных тусовок и эротических фотосессий. Я помню то время, когда он снимал студию в здании научного института на Ленинградском проспекте и я вечерами приезжала, спускалась в занюханный подвал, здороваясь с уставшим вахтером, сворачивала налево и шла узким сырым коридором под нервное мигание пыльных ламп. Звонила в тонкий и выпуклый звонок. Ждала минуту, две, он открывал, уставший. В каморке рядом одевалась модель. Он сворачивал фоны, убирал реквизит в огромные картонные коробки, выключал свет, снимал приборы со штативов и делал мне чай, наливая из старого кулера почти холодный кипяток. Так мы и жили в стиле ню.

Мы были первым поколением, которое не стеснялось обсуждать оргазмы с четырнадцати лет и мастурбировало, не испытывая мук совести. Москва — город не для девственниц. Город бесконечного слияния тел, судеб, душ. Горячий, обжигающий, разбрызгивающий воду сотнями струек по рекам, кранам и стаканам. Город-сказка. Потому что полон несбыточных ожиданий.

— И как ей руль не мешает? — проворчала я, пустив слова из губ прямо в ушную раковину, дотронувшись до внешнего хряща, чтобы почувствовал, как сотрясается барабанная перепонка.

— Он кресло отодвинул, не видишь, что ли?

— В Штатах их оштрафовали бы долларов на пятьсот…

— Сделаешь мне так же?

— Я умею лучше.

— Я знаю…

Я остановилась как вкопанная и наблюдала за темпом появления макушки в поле зрения: ритмично и врожденно грациозно. Люблю наблюдать. Свидетель — тоже участник событий. Тогда я — завсегдатай московских оргий.

Когда мужчина, кряхтя так сильно, что несколько вен пропечатались на лбу и были со всей точностью видны сквозь тонированное стекло, кончил, я отвернулась — не люблю лица мужчин во время оргазма. Это обязывает. Он протянул Ире салфетку, она, улыбнувшись, вытерла губы. Наверное, это случайный секс. Интересно, а сколько она за это получит: пятьдесят, сто, двести долларов? И почему тогда мы, идеальные девушки, делаем это бесплатно и расплачиваемся неясностью отношений? И подразумевает ли секс отношения, а отношения — секс? Все так странно, непонятно и не понято. Но дико завораживающе.

Недавно я попала под стрит-ток[1], меня спросили, что я думаю о легализации проституции. Журфак дурачится. Прошла мимо, про себя подняв две руки «за». Зная, что шлюхи подвергнутся тщательной проверке на наличие венерических заболеваний, мужчины будут выплескивать лишнюю сперму в здоровое влагалище без всяких объяснений и мук совести, сидя в глубоком черном кресле, оглядывая уютный холл борделя, будут листать каталог, выбирать приглянувшуюся, оценивать, мысленно примерять на себя в самых искушенных вариациях и возбужденными заходить в райский кабинет. Особо брезгливые, наконец, пожалеют истертые мозолистые руки и спокойно отдадутся неблагочестивому соитию. А мы будем спокойно их отпускать на эти измены, зная, что они все равно вернутся к нам. Или к другим. Все изменяют. Это факт.

Утопические мысли смыло волной реальности: Москва — город публичный, где случайный секс — обыденное постоянство вещей. Вожделение есть повсюду — в девушке, слизывающей майонез с французского хот-дога, в мужчине, который холодно и жестоко курит сигарету в спортивном кабрио, в той паре, которая, не стесняясь, просовывает руки сквозь гульфик, расположившись на одной из лавок Никитского бульвара.

Все со всеми спят. По вечерам машины сумбурно паркуются на Садовом, заходят парами, похотливый швейцар открывает им дверь. Ужиная в «Виваче», они просто хотят есть, чтобы потом убивать только один голод — сексуальный. Все остальное — формальности. Где-то между этими формальностями ходит-бродит любовь, сильная, волевая, всепоглощающая, мускулистая и очень избирательная к людям. Я с ней не знакома.

Мы слишком много говорим, обсуждаем, спорим, с тех пор как отменили цензуру, мы толчем воду в ступе. Бесконечно, муторно, все более цинично. Из-за этого и сходят с ума. От слов и предположений. От любви? Бывает.

Алек обнял меня за шею и поцеловал в волосы, ему хотелось гулять, говорить, общаться. А мне — секса и убежать от мыслей. Я не хочу ни о чем говорить. Упруго и нервно я взяла его за руку и потянула домой.

— Холодно. Пошли.

— У меня уже аллергия на потолки и стены. Может, я тебе лучше куртку дам?

— А я тебе завяжу глаза, и ты забудешь про стены, а ночной воздух заменит запах моего тела.

Почему? Не знаю, но он мне подчинился. Хотя я не властный человек, отнюдь нет. Просто умею сокращать физическое расстояние до близости. А в душу я не лезу, только под душ. То холодный, то горячий, то стоячий, но никогда висячий.

Мы поднялись по статной и масштабной лестнице к подъезду, ровно, синхронно. Стук каблуков перебивал по громкости его шаги, широкие, сильные, тянущие за собой. Его рука, влажная, с ярко выраженными сухожилиями, сжимала мою, с тонкими пальцами — семь лет на скрипке играла.

Уже в дверях мы встретились с Ирой.

— Как вечер? — спросил ее Алек. Потоки звуковых волн накрыли тишину.

— Неплохо, — ответила она, абсолютно не смутившись.

— Ну и чудно.

Горело три лампы из пяти, перила казались темнее, мы — смуглыми, только что прилетевшими с Гоа. Оптический обман. Иногда страшно смыкать веки — вдруг, снова открыв глаза, мы отрешимся от действительности. Мир станет другим, черно-белым, например, мы просто очнемся от странной дремоты — и вот она, реальность. Произойдет стыковка. А потом глобальная несостыковка. И я сойду с ума от правды или от нежности. Но пока — от непреодолимого желания.

Мы вызвали левый лифт одним нажатием, а правый и трогать не стали — он слишком маленький, и потом, мы оба ходили налево. Удивительно, наши «правые» половинки менялись, а мы оставались константами. Они не знали, а нас все устраивало.

Когда двери начали захлопываться, я высунулась в щелку и крикнула:

— Если что, лифт сломался.

Потом сняла с себя кофту и начала завязывать ему глаза. Он прислонился к вертикальной плоскости кабинки и нажал кнопку «Стоп». Мы тонули в холодной стали прикосновений. Я открыла створку «Вперед», поцеловала его: в рот, нижнюю губу, подбородок, шею, все, строго по центру. Он внезапно, не снимая с глаз кофты, поднял меня на руки и прислонил к противоположной стенке так резко, сильно и по-мужски. Ударившись головой, я очнулась. Мне стало лучше во сто крат.

— Так непривычно…

— Что непривычно? — спросила я, приподнимая заслон реальности, обнажая простой и, к сожалению, смертный взор.

— Ты намного легче, чем Жанна.

Я взяла ладонью его подбородок и напрягла каждую связку кисти.

— Никогда не сравнивай нас!

— Я просто сказал, что ты лучше!

— Замолчи. Она твоя девушка. Она тебя ждет. Она тебя любит.

Свет в кабинке пропал — он гаснет спустя две минуты. Факт, проверенный не «Занусси», а временем и мной. Я была в воздухе — прислоненная спиной к грубому железу, с поднятыми вверх руками, которые он не желал отпускать. Сквозь темноту блестели глаза, слышалось дыхание. Кто-то курил этажом выше, и, задевая поверхностью ногтя окурок, стряхивал пепел в жестяную банку.

Пухлые губы Алека были у меня за ухом, а несколько кудрей, спадающих со лба, щекотали скулы, пока не замерли. Он перехватил меня двумя руками и не выпускал еще несколько секунд.

— Умеешь все испортить! Я тебе комплимент сделал.

— Заткнись, пожалуйста.

Он снова сжал мои запястья над головой. Поцеловал, рукой перехватил голову под ухом — так, чтобы мне не удалось увильнуть.

— У тебя Интернет работает?

— Да. А что?

— Я тогда у тебя сегодня останусь.

— Как знаешь, — я нажала кнопку «5», нащупав ее в темном лифте…

Мы лежали в ванне валетом и глупо перекидывались пеной. Я курила — он пил апельсиновый сок. Формально мы были в ссоре.

— Слушай, а сколько мы уже с тобой… — он долго подбирал слова, — …лежим в ванне?

— Глобально или повседневно?

— Ты же меня понимаешь… — он рукой провел под коленкой.

— Года три…

— Какой кошмар. И у меня все еще встает…

— Ублюдок.

— У тебя учился, — его последняя кудряшка погрузилась под воду.

Проблема подводного секса: чтобы он не стал последним, приходится иногда выныривать. Мы не боги, хотя зачастую мним себя ими.

— Шестьдесят девять секунд! И ты не утонул. Рекорд! — я засмеялась. Он протирал глаза, хлопая ими, как ребенок, из его ноздрей текла вода, открывая его беспомощность перед хлорированной водой.

— Издеваешься?

— Абсолютно.

Он поднялся на ноги и перешел на мою половину ванны. Начал, кусая мои губы, перекладывать каждую из ног — со дна на свои плечи, проводя длинными пальцами от ягодиц до пяток. Моя голова соскальзывала вниз, волосы путались, мы скользили по чугунной ванне и поднимались обратно. И так двадцать семь минут.

Я забралась на кровать и легла, намочив подушку. Алек укрыл меня одеялом, бережно заправив края, — я всегда оставляю одну ногу снаружи, люблю холод и его границы с теплом. А Алек все время накрывает ту самую ногу. Нет у нас взаимопонимания.

— Ты спишь?

— Нет.

— Как у тебя в институте?

— Нормально — скоро надо делать сюжет двадцатиминутный.

— Будешь собирать факты.

— Придется, не люблю информационный жанр, я больше домыслы, рассказы люблю… Когда-нибудь буду кино снимать. Позже…

— А на работе как?

— Нормально. А с каких пор тебя интересует моя жизнь?

— Ты снова издеваешься. Ты не хочешь говорить о Жанне, никогда не говоришь о Кирилле. У меня складывается впечатление, что я общаюсь с мифическим персонажем.

— А тебя что-то не устраивает в этом общении? Может, тебе привычных истерик не хватает? — Я смотрела на его влажные и ярко выраженные губы. Нижняя была больше верхней, с припухлостью по центру, которую хотелось нежно укусить, а потом провести языком по верхней.

Алек накрыл меня с головой одеялом, обнял и добавил:

— И кто ж ты такая?

Sex: female. Age: 19

Каждое утро случайно произведенные на свет люди ходят, перебирая ногами скупой от серости асфальт, думают и размышляют, и я одна из них.

Каждое мгновение властвует случай: ломаются машины, парализуя движения автострад, встают поезда в туннелях, садятся батарейки на телефоне, разрывая коннект, небрежностью и кошками провоцируются аварии, люди встречают на улице старых друзей или знакомятся, — это и есть обычный ход жизни, но каждая такая случайность меняет нас.

Каждый день что-то всемогущее, неощутимое и непонятное дарует нам выбор, и мы умудряемся вместо одного правильного выбрать сотни неправильных…

Это и есть случайность. Опыт.

Я случайный человек. И…

— Мне девятнадцать лет. Мне уже целых девятнадцать лет, — проговорила я, глядя на часы, которые своими деревянными стрелками подбирались все ближе к нулевой точке отсчета. А я так и не сделала ничего путного. Счеты с жизнью — по нулям. Хожу и вру сама себе, что клевая. Вдруг пришло сознание какой-то необратимости происходящего, что уже не черновик пишу. Да жизнь вообще не сочинение. Морщины. Ищу морщины — пытаюсь узреть первое приближение старости, которая окутает дряблостью и глухотой.

И где же этот восьмой день недели?

Я стояла в ванной своей сестры Карины. Смотрела на свое отражение, в глаза, щупала грудь третьего размера, не уменьшилась ли, поправляла сережки, прислоняла ладонь к впалому от отсутствия сна животу, пересчитывала родинки.

На самом деле Карина мне не сестра, это моя кровь. Нам было двенадцать — мы порезали проспиртованным ножом руки — и соприкоснулись ранами, она перетекла в меня — я в нее. Мы всегда и везде были вместе. Жили девятнадцать лет в соседних домах на 3-й Фрунзенской, учились в одной школе, спали с одними и теми же хмурными мальчишками с неплохой эрекцией, даже работали вместе. Да еще и братья лучшие друзья. Ну, чем не семейная идиллия? Которая, как и все прекрасное, разрушилась в июле 2003 года, тогда ее увезли в «Клинику Маршака». И там за закрытыми дверями, под прикрытием охраны и кундолини-йоги правили мозги. Коррекция угла зрения.

Я поступила в ГИТР, она — в «наркотик анонимус», где по первым календарным выдавали брелоки «месяц чистоты и душевного покоя». Ее двенадцать брелоков я размышляла над тем, как круг событий мог замкнуться в этой плоскости и где же те самые три точки, через которые можно провести странный ровный пласт несостыковок, причем только один. Я видела Карину обдолбанной пару раз в жизни, мы вместе курили дурь; она даже не пробовала кокаин. Это я, распутная девка, вдыхала пары белого порошка в ее отсутствие, таблетки по особым мероприятиям. Иголок в нас не было, кроме заноз от старых, не крашенных после зимы лавок.

Но почему тогда я смогла остановиться, а она нет? А ведь этот факт чернильным пятном опорочил белоснежный лист нашего взаимопонимания. Исчезло доверие — теперь я не верю ни единому ее слову. Интуитивно.

В душе каждой девушки живет шлюха, мразь и маленькая девочка. Конечно, при наличии этой души. С ней нужно быть аккуратнее. Она как желание. Желания — опасность, они сбываются и заставляют жалеть об этом. Душа тоньше — она теряется, ее забирают встреченные и встречные. А еще ее можно продать.

Да, что это я? Я же снова вру.

Мне нужно возвращаться на кухню. Прощай, моя ложь, я скоро к тебе вернусь.

Я нацепила дежурную улыбку и смело произнесла: «Через минуту я буду опять старше тебя на год. И так каждый раз. Уже надоело», — мы как-то по-детски рассмеялись, глупо так, наигранно, до противного фальшиво. Сидим и прикидываемся, что дружим.

Черная Nokia пропела саундтреком к «Грязным танцам-2». Звонил Алек Романович. Первый. Это был один из редких периодов нашего общения, когда мы постоянно набирали семь цифр, соединяющих наши голоса, и даже не искали для этого особых поводов. И все-таки странно, что первый. Даже не мама, а он.

— С днем варенья тебя! Я же сказал, что первый позвоню!

— А почему такая уверенность, что ты — первый? — я с нарочито целомудренным выражением лица откинулась на спинку стула, задирая ногу.

— Это не уверенность. Это время московское… Дай, что ли, пожелать тебе что-нибудь?

— Пожелай.

— У тебя все есть, так пусть будет еще больше.

У меня нет тебя. Какой же ты наивный.

Формально действительно было все, s-видные ликвидные единицы, набор из сорока семи кредитных и дисконтных карточек, пара мужчин и никаких обязательств. Я училась на третьем курсе, работала в рекламном продакшне, редактировала раздел «Dolce vita» на портале о моде и пила противозачаточные по утрам. Но каждый день кожей чувствовала одиночество и ненавидела свою жизнь. Не в силах решиться что-то изменить. Хотя, наверное, меня все устраивало. Одним словом, дура.

Почему-то я была не настроена принимать поздравления Алека, тем более слыша сквозь его голос крики Жанны: «Я сейчас вырву у тебя телефон… Ты меня не понял? Я спать хочу». Я называю ее шваброй. Думаю, это моя ахиллесова пята. Не люблю швабр, а ими кишмя кишит Москва.

— Извини, параллельный звонок, — не дождавшись его «пока» («целую» в данной ситуации было неуместно), я кинула телефон в сторону. Меня задело, как по почкам.

Сестра так и сидела в розовом спортивном костюме от Маши Цигаль, моем, кстати. И молчала. Она протянула коробку, золотую, глянцевую. Остроформенный предмет постукивал своими гранями, вызывая догадки.

— Ну, давай, открывай уже!

Я несмело приоткрыла крышку и оторопела, пытаясь выбрать правильную реакцию. Мне делали разные подарки: откровенные, дерзкие, но такие никогда — иврит! Русско-ивритский словарь.

— Тебе везет на евреев. Вот я и подумала…

— Какая же ты сучка, — пробормотала я в состоянии восторга, — самая любимая сучка.

Шутки ради я залезла посмотреть, как будет «секс» на иврите — какая-то закорючка, начинающаяся с цифры семь. О, дела. Это же мое любимое число.

А аппарат связной зависимости полифонизировал, прогоняя тишину из пятнадцати квадратных метров кухни, голосом Кирилла сообщая о планах, совместных. А мне вдруг захотелось к Романовичу. Наверное, дело в сексе и иврите.

Тикали часы, образуя привычное звуковое сопровождение, мы смеялись над случайным сексом, который уже не мужскими именами, а периодичностью становился постоянным. А еще я блондинка.

Когда-то от сестры до моего дома на углу Комсомольского и Трешки было триста четырнадцать шагов или две минуты, восемнадцать деревьев и три четверти четвертого «Кента». Я уже год, как не жила на Фрунзенской, но все дороги до сих пор вели туда или начинались в продуктовом, аляповато выкрашенном, ларьке вблизи фотостудии. Кажется, по Фрейду, это что-то нездоровое, а по Юнгу — и подумать страшно. Ведь, если следовать мысленным заблуждениям первого, то все, что с нами было в детстве, имеет свое отражение сегодня. И любая жизненная пощечина еще отдастся подставленной щекой и заставит изменить принципы на «око за око». Но истина где-то рядом. Я ее чувствую. И ночной ветер тоже.

Грязная и любимая, каменная и яркая, жестокая и родная… Фрунзенская набережная. Я спустилась по серым гранитным глыбам на пристань и села на стальной буек, думая о том, что это последний год призрачного состояния «teen» и скоро я сформирую первое «я», которое предастся суду окружения. Хотя меня и так осуждают — родители за несознательность и трату денег, бабушки на улицах за разврат, Кирилл за необязательность, Романович за стеб, все и за все. Вердикт? Не ясен.

Мне стало невыносимо противно. Занимаюсь душевным онанизмом, избыток этого онанизма особенно ощущается в пробках, где каждый из находящихся homo sapiens терзается сомнениями, страхами, волнениями, переживает и переигрывает болезненные моменты жизни и ловит сачком оргазм. А я смеюсь, заливаюсь хохотом и заражаю забавным похрюкиванием всех вокруг. Это истерика.

Когда я была школьницей, мы с одноклассниками часто собирались на пристани, пили Miller, ели хотдоги из придорожной палатки и спорили на тему консенсуса, к которому в шестнадцать прийти невозможно. Странно, теперь уже как-то неловко… Хотя ни один из нас не мог ответить, почему, и где же тот самый консенсус, и не от него ли мы убегаем, достигая максимальной планки — расстояния сорок тысяч километров между особями?

И эти расстояния проявлялись в каждом звонке, в каждом поздравлении, во всех баритонах и басах, в песнях, исполненных сопрано а капелла, словах, произнесенных априори.

Я вышла на пустынную набережную, брезгливо протянула руку. Остановился старый кряхтящий Opel.

— Университет, сто… — усталый таксист поехал бы и за семьдесят, но усыпал бы упреками, начал бы искать сдачу, пряча десятирублевые купюры во внутренний карман. Развел бы на стольник. Только прозвучало бы больше слов.

— Поехали.

— Скажите, а девятнадцать — это много или мало?

— Это бутылка кока-колы…

Я не о том спрашивала, но пусть будет так.

«Богу слава не нужна, у него и так потрясный PR»

Одиноко прильнув к плюшевому медведю, положила голову рядом с клавиатурой и начала рыться на рабочем столе. Открыла старый «ЖЖ», интернет-дневник моей сестры:

21th July 2003 5:52 am

У меня такое ощущение, будто сегодня понедельник. Будто я снова школьница. Класс восьмой-девятый, наверное. Наступит завтра, но оно будет длиться ровно неделю…

И чувство, будто в пятницу вечером я уезжаю куда-то… Далеко-далеко, где прошлое перестанет существовать.

И больше не вернусь. В субботу моя жизнь прекратится здесь. Только бы получилось. Только бы у меня все получилось.

Давящая пустота, Еще кто кого раздавит.

7:20 am

Стерто, стерто.

А память сохранила.

Дальняя полка под пятью замками…

Я сорвала замки.

Не знаю зачем. Наверное, я люблю сладкие мысли.

Я медленно отрываюсь от земли и улетаю.

Без тебя.

Прощай.

1:07 pm

Ни у кого не найдется безвозмездных лишних 9000$?

3:18 pm

Только что поняла, что, кажется, вся боль остается позади. Может, скоро вернусь к нормальной жизни. А пока я могу наслаждаться свободным полетом, и мне не нужны руки. Правда, по-моему, этот свободный полет грозит смертельным ударом о землю.

Ну, ничего. Сколько там у кошек жизней?

22th July 2003 8:22 pm

Опять, как молния в сердце, ударила вспышка воспоминаний. Слез и потерь. Но уже далеких и как будто не моих. Мне противно. Всю передергивает.

Я отторгаю себя. Не трогайте меня сегодня. Осталось недолго.

8:47 pm

Я чужая. Это не те, это не то.

23th July 2003 03:21 am

Очередной рассвет.

Река, разделяющаяся на три русла, и три огненно-красных солнца, завернутых в черную дымку, над каждым руслом.

Так же внезапно появились, как исчезли.

Холодный воздух.

Изо рта пар. Начинаешь переминать пальцы.

Темно-багрово-фиолетово-черный воздух.

И голоса, а за ними тишина, радующая слух, и музыка души.

Я была там.

Сегодня закончилось, и наступило завтра.

Через сто двадцать минут молчания от последней записи ее увезли в наркологичку, за несколько часов до оглашения результатов вступительных экзаменов. А ведь она прекрасно понимала, что ее увезут, но не предприняла ни единой попытки остановить этот процесс. Почему?

Я любопытная.

Видимо, это качество и заставило позвонить Карине. И пусть время московское составляет четыре часа после полуночи.

— Слушай, а зачем тебе год назад нужно было девять тысяч долларов?

— На машину, — чуть замявшись, ответила моя кровь.

— Какую? Почему девять?

— Не знаю. Я сплю.

Ей тогда было шестнадцать лет, а водить, согласно законам Российской Федерации, разрешается с совершеннолетия. Это факт.

Пришла sms-ка от Романовича.

«И все-таки я был первый и теперь последний».

Я написала паре друзей, чтобы они еще разок поздравили. Но все, что было получено — отчет о доставке сообщения, который не умел петь Happy birthday to me…

Так незаметно и тоскливо начался самый странный девятнадцатый год моей жизни…

Прошла неделя с моего дня рождения и две с начала сентября. Небо снова скинуло маску солнечного света, насупилось и хмуро залезло в комнату, заставив открыть глаза. Как в «Ванильном небе» — open your eyes! Раз-два, всплеск световых лучей режет сетчатку — временная боль, я терплю и не зажмуриваюсь. Утро, а какое оно, пока не ясно.

В моей квартире не пахнет свежим кофе и никто не делает блинчики с черникой на завтрак, и нет мужа, от которого исходит аромат зубной пасты. Зато есть MasterCard, а отсутствие хозяина я изо всех сил стараюсь пережить и не сорваться. К Кириллу или еще Бог знает кому.

Кстати, у меня есть вибратор «Сони Рикель» зеленого цвета.

Деревья тоже никак не хотели отдавать зеленые платья обратно в природный магазин. Если честно, я их прекрасно понимала. Следуя Vogue, это был цвет сезона.

Ненавижу глянец последнее время.

Я обернулась к окну… И увидела рядом с собой Алека. Забывшись снами, которые наутро не помнишь, я успела забыть о том, что вчера мы трахались, как кролики на старой заставке Nokia. Мне всегда везло на странные отношения, точнее, на некоторую иллюзию отношений. Да, что скрывать — я любила их. Любила неясности, нестабильности, острые, как сотни иголок, переживания, иногда становящиеся жестокими игры. Так было и с Романовичем. И ничего с ним не было. Так, цифра семь и пара закорючек на иврите.

— Ты… Ты — это диагноз, — послышался голос Линды в телефонной трубке, она хохотала, как всегда. В восемь утра это было как нельзя кстати.

— Ты чего звонишь?

— Я просто на работу еду.

Линда — постоянная и единственная, что редкость, девушка моего друга, срок общения с которым перешагнул за отметку «десять лет». Линда имела привычку названивать в процессе преодоления московских пробок, не думая, что в то время, как она пережидала очередной эскорт на Кутузовском, я занималась чем-то плодотворным, например спала. И этот ритуал преследовал мое грешное тело каждое утро каждого дня. За это она платила мне непоколебимым пониманием моей сумасшедшей жизни, ценила полудетский сюрреализм мыслей и крики про странные стечения обстоятельств. Она считала, что моя жизнь — это диагноз, причем отнюдь не означающий профнепригодность. Моя жизнь — бесконечная зависимость от событий, череда которых должна была волнообразно и резко наполнять эту жизнь сумасбродным резонансом. Полемике эта теория не поддавалась.

Мы, как всегда, договорились пересечься ближе к обеду, а это было понятие, растяжимое часов на двенадцать минимум, а то и на пару недель. С возрастом перестаешь удивляться обещаниям «обязательно чаще встречаться» и мгновенному перемещению этих слов в долгий ящик. И дело не в массовом склерозе. А в нас самих.

Я сидела на подоконнике и выдыхала дым от сигарет в свежее осеннее утро, левой ступней опираясь о батарею. Алек вышел из ванной в одном полотенце, немного влажный и пахнущий утром.

— Ты мой телефон не видела?

— Нет.

— Жанна уже проснулась, надо бы отзвониться.

— Валяй, я-то тут при чем? Могу, конечно, ей привет передать. Как думаешь, она оценит?

— Вот и хочу проверить. Слушай, неужели тебя совесть не мучает?

— Совесть? А что это?

— Лежит у тебя на верхней полке в гардеробной. Пойди посмотри, — он озлобленно показал в сторону пятиметрового платяного шкафа. — Да ладно, я просто над тобой издеваюсь, иногда можно себе и такое позволить.

Немного подумав и оценив ситуацию, Алек подошел к подоконнику и стянул с меня белье, притянул к себе, губами коснулся шеи, руками поддержал бедра и, когда полноценная стыковка состоялась, руками провел от плеч до живота, а потом вернулся к груди.

— Прости, больше не могу! Я по утрам быстро кончаю. Видимо, слишком сильно тебя хочу.

Ни один мускул моего лица не подал признаков жизни.

Я закурила очередную сигарету, несмело и как будто стесняясь чего-то, выдохнула дым в окно. По утрам во дворе тихо и спокойно: те, что ближе к роддому, уже в детском саду, другие — в школе, а те, что ближе к старости, забирают из государственных учреждений первых. Мне страшно захотелось в «Кофеманию» на Большой Никитской. Там никогда не бывает скучно. Если тебе хочется одиночества, странного чувства жалости к себе, которое сменяется выстраиванием надежд и проигрыванием в режиме real time приятных планов на будущее, — это оптимальный вариант. Там всегда приятно изучать мужчин с ноутбуками, дамочек в стиле UK и интеллигентных старушек с сумками Louis Vuitton, посетители там часто бывают одни — это место располагает к уединению, к чтению странных книг, серьезных журналов и размышлений о музыке, о которой невозможно не думать, находясь в одном здании с консерваторией. Хотя на самом деле все посетители отходят после неудачного утреннего спаривания и лениво подыскивают более приемлемых особей для такого же занятия.

Я оделась и причесалась в стиле уединения. Романович, как всегда, изучил мой холодильник на наличие чего-то жизнеспособного, например бактерий, потом с лицом прожженного Казановы предложил подвезти. Я решила прогуляться по Университетскому проспекту, а потом, если устану, возьму такси. Алек опять будет кричать, что я курю в машине, а моя гордыня будет искать поводы, чтобы накричать на него. Я взяла с собой пару старых писем и учебник на случай, если загляну в институт.

Интересно, а кто из нас большая дрянь: я, которая начала изменять на сроке три месяца «серьезных отношений», или Романович — со второго года? Только вот я сменила нескольких молодых людей, а он только две машины, оставив девушку константой. Думаю, оба.

А еще мне противопоказано заходить в метро. По пафосным соображениям нашего поколения. А дойти получить права мне лень, ведь куда проще вытянуть руку и сесть на пассажирское кресло такси, или… Вот, как раз… Черного джипа BMW Х5…

— Консерватория, двести!

Я села в машину, где за рулем сидел Алек, только лет на десять постарше и чуть более состоявшийся в жизни, но черты лица, манера водить, руки, жилки, капилляры, выступающие на скулах, — один в один. Сцеживая взглядом асфальтовую поверхность метромоста, размышляла, кому звонить первому — психиатру, экстрасенсу или Линде — другие бы в это не поверили.

Хотя насчет психиатра я не до конца уверена.

Не успев доехать до храма Христа Спасителя, он свел брови и задал обычный для мужчины вопрос:

— Мы с вами случайно не могли заниматься сексом?

— Могли, но не занимались. Кондиционер можете включить? — стало жарко, атмосфера определенно накалялась.

— Куда едете?

— Почти в консерваторию.

Он с каким-то саркастичным недоверием посмотрел на учебник по продюсированию и улыбнулся. Странный, непонятный, и от него доносится запах Armani. Иногда ты смотришь на человека и легко можешь представить его в других ситуациях, одежде, моментально рисуется его мимика, то, как он держит ручку и готовит кофе, тот, кого он может процитировать. А тут черный квадрат. И аромат Armani.

— А вы куда едете?

— Не поверите, туда же… (Действительно, что за вопросы я задаю.) На самом деле — коротаю выходной день.

— От чего выходной?

Он что-то развивал, и, судя по часам на руке, неплохо. Это был первый раз, когда я изучала руку мужчины на предмет кольца. Я начала копаться в сумке в поисках кошелька, который завалялся где-то между плеером и тетрадками.

— Вы хотите дать мне визитку?

— Неужели двести рублей — моя визитка?

— Я вас умоляю. Неужели я возьму деньги? — он лениво отмахнулся. Давайте лучше позавтракаем.

К черту эти встречи, музыку и утро. Это же куда более увлекательно.

— Для кого что! Если судьба — еще встретимся!

Интересно, а у нас будет секс?

Я еще секунду поправляла сумку, тем самым пытаясь тянуть время, данное ему для того, чтобы он сказал то самое мужское «А вы мне не оставите свой номер телефона?» Попса, конечно, но лучше, чем молчание.

Ясно, секса не будет. «Девушкам из высшего общества трудно избежать одиночества», но «Москва слезам не верит». Она вообще ничему не верит, как и Романович. Сев за деревянную лавку в курящем зале, я поняла, что насчет уединения сильно погорячилась, поморщила нос — оценила обстановку, набрала Карине и Насте, главное, чтобы они не расценили мой звонок как предложение устроить лямур а труа. Недавно я им рассказала, зачем люди ходят в «Кофеманию», ИМХО[2], конечно.

На удивление, обеих заинтересовала перспектива встретиться. Но отнюдь не для лесбийского образования: первая хотела «Иль-Ниньо», вторая сэндвич «Баффало». Иногда мне кажется, что если бы не гастрономические ресурсы Москвы, люди перестали бы разговаривать друг с другом. И, правда, зачем говорить, когда можно жевать или сосать? Карамельки без сахара.

Сестра приехала через двадцать пять минут.

— Я уже заказала тебе «Иль-Ниньо», — сказала я, высасывая из стакана манговый айс-ти.

Она чмокнула меня в нос. А я начала беседу, которую собиралась начать еще год назад.

— Скажи, а ты нюхала кокаин?

— Неа. Я так, дурь с опиумом, гаш с героином, фенозепам в четырнадцать.

— А таблетки: цешки, эфки, ешки?

— Нет. Бог уберег.

Мне почему-то страшно захотелось выпить. На часах было десять. Я заказала «Маргариту».

— А как тебя увезли в клинику?

— Мама утром сказала, что ее кадровик попал в беду и надо поехать помочь. Я ничего не поняла, пока на вывеску не посмотрела. А дальше вышли санитары и меня унесли на анализы.

— Ты дралась, сопротивлялась? Я бы точно между ног санитару заехала.

— За что и получила сутки в карцере. Потом ко мне вошел врач и психолог. И после пары часов я поняла, что делать не хрена. Попросила маму привезти плеер и пару книг.

— А что в МГЮА не поступила, не жалеешь? Какие баллы набрала?

— Не знаю, я так и не стала выяснять. Я сочинение писала, бухая в дерьмо.

— Слушай, а что у тебя в крови нашли?

— Не важно. Мне звонить адвокату? — собрав кудрявые каштановые волосы в хвост, она попыталась перевести наш разговор в шутку.

— Все. Молчу. Просто интересно же. Не каждый день любимая сестра — наркоманка.

Я произнесла это с наигранной гордостью. Привет Станиславскому.

— И слава Богу.

Богу слава не нужна. У него и так потрясный PR.

Приехала Настя.

— Только что видела машину Романовича, — сказала она, снимая с себя огромный шарф Louis Vuitton.

Все сегодня под «Кофеманию» одеты. Все жаждут хорошего секса.

Настя была единственным человеком, который был в курсе наших последних замутов. Она видела Алека пару раз в жизни, но, слышав не раз нашу историю, могла вслепую нарисовать фоторобот, составить психологический портрет и отметить галочками на карте Москвы места его обитания.

— Романович? — удивилась сестра, которая думала, что мы уже года два как не общаемся.

— Я его видела, — сверившись с циферблатом на руке Карины, — два часа и три минуты назад…

— Да ладно? — Настя позеленела от желания знать подробности.

— А он все еще с этой, как ее… Ну, эта… Блин.

— Да, он все еще с Жанной.

— А вы с ним что, прости, делаете? — удивленно спросила Карина, которую всегда привлекали особи, появляющиеся в моей постели и на стиральной машине.

Женской дружбы не существует.

— Это просто секс. Ничего личного! — ответила я, залпом допивая свою «Маргариту». — Ваше здоровье.

И тут я задумалась, почему мы постоянно друг от друга скрываем факты? Что может изменить маленькая подробность о случайном сексе или веществе в крови? Неужели эти мимолетные ошибки могут заставить нас перестать уважать друг друга?

В заключение встречи я стала развивать свою новую глупую мысль, которая принесла мне сто евро за десять тысяч знаков и одну фотографию из архива Линды.

— По опросам журнала Elle, мужчины считают самым сексуальным, когда у женщины французский маникюр. И знаете почему? Потому что ноготь овальной формы напоминает прозрачный презерватив после эякуляции и подсознательно ассоциируется с наслаждением.

— А у меня с оргазмами неразрывной цепочкой связан запах старого доброго Armani Aqua di Gio. Не потому, что я давно не испытывала оргазмов, а потому, что память у меня хорошая.

Наш смех был прерван нервным вибрированием Настиного телефона. Интересно, как можно серьезно относиться к аппарату связи, где в режимах есть забавная функция «вибратор», которая периодически заедает. Но мы знаем, что делать — положить в карман джинсов и получать удовольствие от поломок систем и сбоев вызова.

Настя помрачнела и несколько раз переспрашивала у собеседника: «Это шутка?»

— Бред какой-то, звонит девушка моего брата и говорит, что они с отцом поехали разбираться с ребятами из класса, которые с оружием. Чушь.

— Да ладно? Где?

— Во дворах Плющихи. Алина плачет.

Настя вскочила, положив тысячу рублей под пепельницу. Мы решили поехать с ней, какой бы злой шуткой все это ни оказалось, сейчас ей страшно. Мне тоже было не по себе.

Ее брат учился в моей первой школе на «Парке культуры». Я до сих пор помнила имена всех учителей, и иногда, оказываясь неподалеку, проходилась по школьному двору — вспоминала, как в первом классе мы верили, что за электроблоком живет Мумия.

Сейчас все стало по-другому — ученики редко ездят на метро, и предметы понтов у них — кто на какой машине приезжает и у кого криминальнее водитель. Настин брат ездил в школу последние полгода на CLS[3]. Это круто, поверьте.

Мы выбежали на Большую Никитскую. Настя, в отличие от своего брата, передвигалась на своих двоих, иногда ногах, иногда бровях, иногда — на своих мужчинах. Ее свободный и потому круглосуточный график работы в мужском глянцевом журнале многое объяснял.

— Когда тебе надо куда-то срочно приехать — такси поймать почти невозможно за любую сумму, — прокричала я на ни в чем не повинную девушку в скромном Nissan Micro оранжевого цвета.

Спустя десяток Настиных нервных всхлипов старая белая «Волга» дала задний ход, и мы плюхнулись на заднее сиденье, которое напоминало диван в занюханном клоповнике. Но нам сейчас было не до кожаного салона. Ее телефон звонил снова и снова, девушка брата, рыдая, рассказывала про какие-то деньги, кокаин. И это в восьмом классе?!

— Позвони папе, — посоветовала Карина.

— Трубку не берет, я уже пробовала. Она говорит — это недалеко от церкви, там дом снесли и пустырь небольшой.

Мы подъехали к дворам гематологического центра. Пока Карина расплачивалась, мы с Настей бежали по лужам, между забором и старым желтым двухэтажным зданием, толком не понимая, куда именно — но ноги вели сами. Послышался визг машин, на Пироговку вылетело несколько тонированных четырехколесных ангелов смерти. Было уже поздно. Отец и сын лежали в грязи, крови и жиже, уцелел только охранник, который держался за простреленное плечо и прикрывался дверью машины. Это был первый факт насильственной смерти в моей жизни. Так вот — смерть теперь будет вечно пахнуть дождем, осенью и ванильными сигаретами. Настя ледяными и жесткими пальцами набрала 112 и сообщила о случившемся. На земле цвета сентября были следы от шин. На грязи — тела. А на небе много-много птиц, которые летят куда-то на юг, подальше отсюда. В руках Настиного брата «Оса». А внутри — семнадцать пуль Иж-71.

Рядом все так же текла жизнь, ничего не нарушилось — с такой же скоростью бежало время, такими же траекториями ходили люди, прохожие, в двух метрах от чужого горя.

— Что ты там так долго копаешься? — рявкнул сопящий мужчина на своего сына.

— Задумался на минутку… Пап, а почему птицы улетают от нас?

— Им холодно!

— Мне тоже холодно!

— Будешь долго копаться — вымрешь, как мамонт.

Холод — вот он, убийца, от морозца на сердце есть только одно лекарство — воспоминания.

Строгий отец взял сына за верх серого пальто и потащил в машину, кряхтя себе под нос, сплевывая накопившуюся за гнев слюну вправо и жалобно потирая отросшую щетину левой рукой.

Вот он — мужчина «Мальборо». Добродушный такой — подавленный властью матери, отсутствием отца, неумением строить семью и быт, он пытается вырастить сына. Забивая молотком в грязный асфальт. Какие прекрасные птицы!

Какие долгие пути молчания, когда каждое утро просыпаешься и ищешь, ищешь слова, трешь камнем о камень в надежде получить огонь, а пальцы на ногах, промокшие в слезах, замерзают, и вот — ты уже не больше, чем мамонт под покровом льда. Чудесные были мамонты, наверное, потому что были. Чудесная Настина семья.

А моя существует. Формально. Есть ничего не стоящие факты: регистрация брака, свидетельство, прописки и телефонные номера в базе МГТС.

Но я не помню совместных завтраков и пледов — вместо мамы меня кормили соседние рестораны, а папа с годами все больше походил на банкомат. Он считал, что безграничная свобода скорее сделает из меня человека, чем тепло и забота. Такие глупости его органайзер не предусматривал.

А за мной с самого детства следит холод. Ему нравится наблюдать.

И тихо посмеиваться. Во власти отчуждения. Под натиском промозглых ветров.

* * *

Я сидела дома у Насти и периодически вызывала скорую для ее матери. Тетя Элла была самой нежной и заботливой женщиной на земле, из-за таких хотелось создавать семью. С их квартирой у меня всегда была фатальная совместимость — засыпая в тепле, я просыпалась в добре. Это был идеальный дом, но, похоже, нет ничего идеального в этом мире.

Оказалось, основной причиной разборок была сумма тысячи в две долларов, на которую спорили юные правонарушители, воруя ежедневно по несколько купюр из сейфа. Говорят, свобода — это деньги. Это очередная гнусная ложь.

Леша, Настин брат, должен был по условиям спора пронести в ночной клуб настоящую гранату, но заменил ее муляжом и должен был расплатиться. Он решил отстаивать свою правоту, говоря о том, что «настоящая она была или нет — секьюрити так бы сразу не разобрались, однако он прошел». Когда после третьего предупреждения он не изменил точку зрения, они взяли Алину, его девушку, учащуюся в восьмом классе, и выкинули за тридцать километров от МКАДа без туфель и телефона, она изрезала ноги в кровь. Пьяные менты приняли Алину за проститутку, лапали полночи на заднем сиденье, дочь депутата Государственной Думы. Настин брат, воспитанный в высшем понимании рыцарства, пошел просить помощи у отца, но тот не понял всю серьезность ситуации, посмеялся и шутки ради поехал играть в войну. Такие теперь игры.

А еще Алина выходила на переменах нюхать кокаин.

Вот она — дорога из Барби в шлюхи.

Мне стало жалко всех сразу, но больше всего тетю Эллу, винившую себя в том, что не смогла воспитать сына. Теперь это было неважно.

Уныло пришел следующий день, за ним еще один и так по календарю, не в силах перепрыгнуть ни одного числа.

Fuck’ты & fuck’и

Проверка баланса показала, что надо ставить крест на разговорах с прямыми номерами, ночных переписках, которыми я сильно увлеклась, заболев после похорон.

Два закрытых гроба несли по Ваганьковскому кладбищу, кажется, это был очередной отголосок девяностых годов или новая волна двухтысячных. Десять лет назад все боролись за свободу предпринимательства и слова, отменяли цензуру и экстренно приватизировали все что ни попадя, прерываясь на отпевание старых друзей, и сочиняли странные анекдоты:

«Заходит бандит на отпевание брата. Выходит из церкви и говорит окружающим:

„Рубаха у него, конечно, нечто — золота несколько килограммов, крест — такого даже у Михалыча не было, одно непонятно — чего у него из барсетки дым идет?“»

А мы были маленькие и привыкшие к отстрелу банкиров в девяностые. Прошло время — и мы начали говорить о том, что живем в свободной стране. Но если доступ детей к оружию и деньгам и есть та самая свобода, то о чем мы говорим? Многие даже на похоронах осуждали действия погибших, но никто из них, похоже, так и не понял, что мы до сих пор расплачиваемся за свободу, которую так жаждали наши родители, держась за руки и шагая кругами около Белого дома.

А тем временем в Москве лили дожди. И в подъездах кирпичных домов пахло сыростью, а в квартирах висели топоры воспоминаний, раскалывающие привычную жизнь. А что такое воспоминания? Это ветер, его порывы, стремящиеся в объятия настоящему, озноб, стихия, страстно вовлекающая вглубь себя, шепот небес, качающий необузданные зимним холодом деревья, и повод поиграть с прошлым в салки-догонялки.

Каждое воскресенье я училась рисовать — у меня в институте надо было выбрать факультатив. Линду я сюда привела за компанию: она учится на дизайнера — а значит, будет за меня протушевывать академию и царапать карандашом 2B эскизы. Занимались мы у достаточно известной художницы Киры Макеевой, которая с завидным постоянством выставлялась в ЦДХ и Новом Манеже. Кира жила в переулках Арбата, как положено художникам, в Староконюшенном переулке, как подобает светским львицам, и на пятом этаже, как и я. Мы сидели в огромной комнате с белым ламинатом и руками в оранжевых перчатках выводили на холстах прикосновения. Из окна неровно падал свет, ломаясь от матерчатых и многогранных, как вишневая слойка, штор. Вдруг Линда нарушила эту тишину…

— А сколько вам лет?

— Во-первых, тебе, а во-вторых, тридцать три, — ответила Кира на нескромный вопрос Линды.

— А сколько из них вы рисуете?

— Несколько. Была у меня одна странная встреча, после которой захотелось выразиться цветовой гаммой.

Я смотрела на Киру и видела в ней железную выдержку, казалось, ни одна эмоция не может поколебать ее аристократичной стати. Ни слезы, ни улыбки, сильно оголяющей зубы, ни даже серьезного ругательства. А еще она стряхивала пепел в подсвечники:

— …Знаете, что самое обидное? Что работы больного или мертвого художника поднимаются в цене… А памятник при жизни ставят только за очень большие деньги. Потому как пока ты жив — ты можешь объяснить свои работы. А творчество не терпит объяснений.

Я нарисовала любимое число и пару закорючек, спрыснув серебристым ядом из баллона алкидных смол.

— А еще мы сегодня пораньше закончим. Вы меня простите, у меня разговор серьезный намечается. Бывший муж есть бывший муж.

Кира ключами открыла шкаф, встроенный в нишу. На весомой связке висело около десяти брелоков «Месяц чистоты и душевного покоя». Такие же, как у моей сестры. В моих глазах было ярко выраженное недоумение, а в Линдиных — чизкейк и латте, а поскольку мы были в трех домах от «Шоколадницы», ее было не удержать. Да и пусть ест, на радость целлюлиту.

Романович не звонил почти неделю. Я написала пару сообщений, но они были оставлены без ответа. Это был основной принцип нашего отсутствия отношений. Мы постоянно перекидывали мяч права хода из рук в руки. Каждый из нас не хотел отпускать эту возможность, которая выливалась в звонок и потенциальную встречу. У нас были свои места. Нет, мы не скрывались, просто зачем зря обрекать себя на объяснения, что мы делаем вместе. И потом, мы оба с кем-то встречались. Иногда ты можешь год быть с человеком, а потом каким-то знаком или волей судьбы приходит сознание, что он — просто наличие, безэмоциональное свидетельство, прикрытие одиночества. И зачастую больше трогают приходящие, чем присутствующие. Алек давал мне возможность находиться в состоянии вечного флирта с хорошим сексом и без всяких обязательств. Моментная искренность все равно перемежалась какими-то упреками, потому что никто не был готов поставить точку. Мы постоянно играли. Однажды я написала ему sms, после всего нескольких тяг хороших шишек. «Слушай, представляешь, вот будет мне под тридцатник. Напишу книгу. А тебя попрошу сделать обложку. Хотя нет, ты, как всегда, сделаешь не так. Мы будем ругаться. А потом я все сделаю сама. А ты обидишься».

Вот так я умудрилась съязвить, хотя пока не написала и главы, а он сделал не один десяток обложек глянцевых журналов. Александр Романович.

Я рассказала об этом Линде. Она предосудительно посмотрела на меня и спросила:

— А чего ты хочешь от него?

— Да это так, случайный промежуточный секс.

— Промежуточный происходит от «промежностей» или по временному промежутку «до хрена лет»?

— Нет, потому что мы всегда где-то между, но никогда вместе.

— Никогда не говори «никогда»!

— Ты что, умная стала? Лучше подари мне карликового пинчера!

— Ладно, на день рождения, так уж и быть, потрачусь.

Я встречалась с Кириллом. И изменяла направо и налево, потом прямо, назад и еще раз налево. Он просто был. Я отзванивала раз в два дня, еще пару вечеров проводила в кино-клубно-гостевой среде. Но ни один миллиграмм моих мыслей ему не принадлежал. Это было просто наличие. Fuck. А с другими был FUCK, и это нравилось больше. Видимо, что-то поменялось в этом мире, эмансипация переставила нас всех местами, и теперь все дружно пытаются разобраться, кто же из нас Ж, а кто М, а может, мы все правда животные и руководствуемся основными инстинктами. Я лично выбираю мужчин по запаху, может, просто чую хороший генофонд.

Вдруг Линда замолчала, сделала еще пару глотков и выдала мне то, чего боится каждая девушка.

— Я беременна.

Я поперхнулась жасминовым чаем и позеленела в тон содержимому чашки. Вот вам и непринужденная беседа.

— В среду я делаю аборт. Ты пойдешь со мной.

Линда встречалась с Глебастым больше двух лет, но закончить свою беззаботную жизнь в двадцать три ей не хотелось.

— А Глебастый что говорит?

— Он ничего не узнает. Ясно?

Lick’видация последствий

В среду ровно в девять утра за мной заехала Линда, и мы отправились по назначению. У нас был ровно час до вычищения ее организма от еще одного, кстати, живого, организма. Мне впервые стало не по себе. Будучи девочкой, я миллионы раз проигрывала, как приду к предмету своей любви и сообщу, что залетела, и мы вместе, держась за руки, пойдем решать нашу общую проблему. Только я и не подозревала о том, что десять недель воздержания — это самый мелкий fuck’тор на пути lick’видации этой проблемы.

Я решила провериться на всякую нечисть, благо от детовторжения меня защищал «Мерсилон». В регистратуре я оплатила еще не оказанные мне услуги и направилась к кабинету милой рыжей гинекологички. Самое противное — это отвечать на вопросы:

— Сколько у вас было половых партнеров за последний год?

Я им что, математик, что ли?

— Семь.

Пусть будет так.

— Вы занимаетесь вагинальным сексом?

Как они усложнили. Перевожу. Вы трахаетесь?

— Да.

Интересно было бы посмотреть на девственницу, которая отдается лишь бэксайдом[4] и губами.

Оральным?

— Да.

— Анальным?

— Нет, — с гордостью ответила я.

И действительно — хоть в каком-то месте я девственница. А было бы забавно, если в конце этого допроса она подключила бы меня к детектору лжи и задала самый серьезный вопрос:

— Вы много соврали?

Врачам врать нельзя! Но я придерживаюсь другого принципа: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». Конечно, не в этом вопросе.

Я села в кресло, медсестра нажала на педаль и меня подняли на высоту полутора метров.

— О чем думаете? — спросил доктор.

— О том, кому первому отрывать левое яичко, если у меня что-то обнаружат.

— А что, много вариантов? — немного с издевкой спросила рыжая.

— Да так, порядочно.

Я не порядочная, только учусь.

Через сорок минут сообщили о трех несерьезных инфекциях и прописали множество лекарств и две недели воздержания. Я вернулась в холл, где сидела Линда и, уставившись в аквариум, бормотала что-то невнятное. Она ковырялась в ключах от машины, иногда вырывая ниточку из рукава черного свитера, мрачная в своем обличии, распространяя эту тусклость даже на воздух. Она выдохнула и пошла в сторону кулера. Смешала горячую и холодную воду и выпила залпом, смяв до изнеможения белый стакан.

— Хочешь, уйдем отсюда? — я сказала это таким тоном, как будто предлагала собственному ребенку сброситься в ущелье Высоких Татр.

— И что дальше? Нет, все нормально!

— Как знаешь.

— И, пожалуйста, не говори о детях!

— Как скажешь.

Она зашла в кабинет. Меня оставили в небольшой комнате между операционной и санузлом, с унылым видом на Ленинский проспект. Я листала Marie Claire, читала интервью с ведущей Татьяной Гарнидзе.

Тем временем Линду переодели в белую одноразовую рубашку, погладили по плечу, с состраданием и немного осуждением посмотрев на ее отвердевший, но еще плоский живот и увеличившуюся грудь, положили на кушетку, с одной стороны представляющую собой гинекологическое кресло. К ней подошла медсестра и пережала жгутом руку. Потом взяла маску и нежно спросила:

— Будем спать?

— Буду спать.

Маска перенесла в ее дыхательную систему нужное вещество, игла — в кровь анестезию. А трубка, создающая вакуумное пространство, расширяя нужное отверстие на двенадцать миллиметров, высосала из матки плод. Вскоре Линда проснулась, но ей потребовалось еще несколько часов, чтобы заново научиться контролировать тело, и опорно-двигательный аппарат начал свою привычную работу. Ее не покидали мысли о том, как сестра вынесла судно, где среди крови и жижи различались остатки живого организма, по срокам пола еще не было — но вот туловище и голова уже приобретали знакомые формы, немного напоминали гуманоида, сотканного из чувств двух людей. Это был ее ребенок.

Странно, моя подруга — убийца.

Я никогда не буду делать аборт.

Через тридцать минут мы вышли к машине: Линда, переминаясь с ноги на ногу и чуть держась за живот, закутавшись в твидовое пальто и прикрыв глаза солнечными очками, а я — уныло хватая длинные рукава, иногда пальцами поглаживая запястья. За рулем сидел водитель Настиного брата, чудом оставшийся в живых после того злосчастного утра.

— У меня на всю жизнь выработалось отвращение к звукам пылесоса.

— И что теперь?

— Три дня лежать и не вставать. Прописали курс антибиотиков.

— У тебя они есть или мне заехать купить?

Она протянула мне свою кредитку и хотела написать PIN-код, но я остановила.

— Я куплю все, не переживай.

Меня мучила совесть, что не отговорила Линду. Я хотела бы крестницу — покупать ей платья, ходить гулять, и пусть все думают, что я мама, маленькое существо поеживалось бы в коляске и корчило необдуманные рожицы. Прочь! Прочь такие мысли. Настя приехала пожить с Линдой эти три дня, пока ее мама восстанавливалась в Карловых Варах в отеле «Imperial». Я приезжала каждый вечер и привозила фильмы и журналы, проверяя, чтобы не показывали людей до восемнадцати и вырывая все картинки с детьми. А еще Глебастый предложил ей выйти замуж. Она сказала, что не сейчас. Наврала ему про молочницу, из-за которой придется воздержаться от близкого контакта. Он ей верит, от этого становится не по себе. Если ты доверяешь — тебя обязательно обманут.

Аспирин со льдом и лимоном

Наступило бабье лето. Не вовремя как-то. Я лежала на диване у Линды и переключала каналы, пока, наконец, не наткнулась на «Весь этот джаз». В обнимку с подушкой, Настей, покусывая сережку на ее ухе, и телефоном, в котором послышался знакомый голос Романовича…

— Привет! Вот скажи, если я буду болеть и тихо помирать, ты приедешь?

— Приеду, с аспирином и витаминами, — сказала я, не выпуская сережку изо рта.

— А ты сразу приедешь?

— Да, по дороге купив DVD и малиновый торт.

— Тогда я спокоен за свою жизнь. Ладно, давай.

И повесил трубку, нажав пальцем одну кнопку на телефоне и какой-то рычаг возле моих позвонков.

А наутро я сидела на работе, которой почти не было, в ожидании того, что она появится или я просто уеду домой. Был застой, несколько тендеров, в которые мы играли, и одни съемки ролика M&Ms, намеченные на конец месяца. Я поднялась к сестре, она работала секретарем, и предложила попить чаю.

— Слушай, а с тобой вместе в клинике не лежала такая женщина Кира Макеева?

— Маш, это конфиденциальная информация, и я не в праве ее разглашать. Считай мой ответ утвердительным, но прошу — никому ни слова.

— Могила. А с чем у нее были траблы?

— Кокаин, амфитамины, спиды. Прикольная тетка. Все время рисовала. Она с дикой депрессией загремела. Передоз, кажется, был.

— Я у нее живописи учусь.

— Да ладно? И как?

— Нарисовала картину «Секс на иврите», цифра семь да пара закорючек.

Я вышла на улицу. Офис находился на Новослободской, недалеко от здания центрального ГИБДД, рядом с парком. Вышла Мила и начала полуприказным тоном что-то балаболить по телефону про поворотный круг, широкоугольник и аррифлекс. И попрекать весь мир во властности; из ее уст это звучало, скажу прямо, довольно похабно. А в остальном было прекрасное октябрьское утро, которое хотелось смаковать, пока оно до конца не растворится в настроении с нотками романтики и ритмом желтых листьев, тихо падающих с огромных тополевидных махин.

Раздался утренний звонок Алека. Он редко звонил. Но звонил все-таки.

— Привет!

— Привет-привет!

— Я заболел, — гордым и довольным голосом сообщил он и даже покашлял.

Так глупо и так замечательно.

— Ну что же, жди!

Забрав вещи и придумав небылицу про экзамен, я выбежала из душного продакшна и поймала старое белое такси… Купила малиновый торт и «Молчание» Бергмана. Алек беспробудно звонил весь путь, постоянно спрашивал, где я, и что-то сопел, но был доволен и рад. И утро до конца растворилось в моем настроении. Мне было приятно минорно. Светлая грусть, когда кажется, что так красиво уже никогда не будет. И это все, что есть. И это было. Я набрала код, пешком поднялась на четвертый этаж. Дверь была открыта. Он лежал на диване и пил аспирин. Через трубочку и с лимоном.

— Аристократ, — я сказала это с такой добротой, что самой стало страшно. Может, я тоже заболела?

Мы сидели на солнечной кухне и пили чай. Он ел торт. А я вообще мало ем.

Я потрогала губами его лоб:

— По-моему, температуры уже нет.

— Я столько лекарств выпил…

— Ты уверен, что она была?

— Да не было ее. Я просто хотел тебя увидеть. Иначе ты бы не приехала, мне пришлось бы тебя уговаривать, просить и делать всякие глупые вещи.

— И…

— Ты бы смеялась. А я, может быть, даже закурил. И ты была бы виновата.

— Как ты повернул…

— Ага, я такой.

— Пошли в гостиную поваляемся.

Он воспринял это правильно, по-мужски и со всеми вытекающими последствиями.

Я легла на живот, положив голову на подушку, а он делал массаж, это было одним из его главных достоинств, но отнюдь не основным.

«Рельсы. Рельсы. Шпалы. Шпалы. Ехал поезд запоздалый», — так в детстве всех учат делать массаж. Его учили иначе. Интересно, а кто она была? Учила явно женщина.

— Я написал рассказ.

У меня заныл копчик. Мало того что мне еще целых десять дней нельзя заниматься сексом и употреблять алкоголь, так тут такое. И стресс никак не снимешь.

— Пойдем — прочитаешь.

Нокаут. Человек, для которого sms-ка в пять слов казалась повестью на сто страниц, написал рассказ.

— Давай потом, я так хорошо лежу… — он не среагировал.

— Давай потом, — немного похожим на нытье голосом проворчала я еще раз.

Он начал массировать немного иначе. Свело икру.

Есть две вещи, которых я боюсь больше всего: это мужские слезы и их же откровения. И я не могу перебороть этот страх. Хотя и не пыталась. После ночи хороших кроличьих забав мне всегда страшно читать вожделенные сообщения — стираю, не глядя.

Почему утром все не так, как вечером? Я не принимаю секса под алкоголем — движения становятся слишком размеренными и вялыми, и потом, люблю осознанные поступки. Всегда приятно ловить адреналин, зная, что утром не прокатит отмазка «это все виски». Может, мне нравится иногда чувствовать себя виноватой.

— Ты не прочитаешь?

— Прочитаю. А о чем он?

— Об этом.

В описаниях Романович был дилетантом.

Он поцеловал каждый позвонок, зарылся носом в волосах, лежал и просто дышал. Мы думали об одном и том же. О рассказе. Так мы пролежали час. А потом я встала, он пошел за мной. И там, в узкоформатном коридоре с видом на комнату с роялем, молчали.

— Мне надо ехать.

— Я тебя не отпущу.

Он с силой схватил меня, обняв сзади и руками держа где-то возле ребер, которые прикрывали как всегда пустой желудок.

— Я тебя не отпущу…

И не отпускал. Прямо там, возле рояля, повернувшись спиной, я чуть опрокинула голову назад, ступней провела по его лодыжке, рукой коснулась живота.

И остановилась.

— «Если хочешь остаться, останься просто так», — Алек внезапно четко отреагировал.

А я, как всегда, нашла повод и уехала… Ну, не могу же я разглагольствовать на тему венерических заболеваний. Тем более Алек не занимается сексом без презервативов.

Дневные пробки всегда душны и томительны, я опять занималась душевным онанизмом. Как вдруг откуда-то ниоткуда пришел ноябрь… И пропало утро, и Романович. Он так и не прислал свой рассказ. Электронная почта работала безупречно. Я сидела и обновляла mail.ru, запускала outlook express. А мне было просто и ясно сказано почтовым клиентом: «У вас нет непрочитанных сообщений».

Death & Agua di Gio

В одиннадцать утра следующего дня мне позвонили и сказали, что Кира умерла. Я не поверила. Когда позвонили несколько раз — по извилинам сознания прошла волна недоумения, когда мне сообщили дату похорон — волна превратилась в шторм. Смерть бывает красивой, случайной, неясной, насильственной и от старости. Она бывает со всеми рано или поздно. Но это всегда страшно. Потому как это то самое «было», которого больше никогда не будет. Декан ледяным голосом сказал, что Кира покончила с собой, на теле нашли след от укола и опасную бритву, обнажившую жидкость, извилисто блуждающую по кровеносной системе. Звезды тоже уязвимы. А я чувствовала себя метеоритом, застрявшим в атмосфере. Я выжала насухо мозги, размышляя над тем, как сказать Линде, для которой Кира была символом успешной женщины, кумиром в некотором роде. А у нее постабортная адаптация. Линда позвонила сама и выборочно говорила фразы, не связанные между собой. Ей тоже позвонил декан — она часто приезжала ко мне в институт, сидела на продюсерском мастерстве, да и потом, наши телефоны были указаны в бланке факультативов. Кира постоянно просила нас задержаться на кофе, заводила домашние беседы и звонила поинтересоваться, как наши дела. А мы отвечали отказом и «нормально».

— Ее нашли на ледяном от белого цвета полу с разрезанными вдоль и поперек венами.

— Резала наверняка, — констатировал уставший от выходных врач.

— Около одиннадцати вечера. Знала, что найдут, когда будет уже поздно.

Когда человек умирает, окружающие задаются вопросами «зачем и почему», когда ничего не изменишь, пытаются найти причины и следствия.

— Она же такая тихая была… — мямлила субтильная соседка.

О чем-то смиренно молились родственники, чего-то ждал консьерж, куда-то плыли облака и корабли. Птицы уже на полпути к Новороссийску.

А под детским телом, очерченным мелком, застыли последние мазки. Кровавой гуаши.

…минуты превращались в часы…

Я сидела дома с сестрой и смотрела документальный фильм о «Детях Беслана» — всю трагедию я была на съемках то «Рускафе», то «Мегафона». Опельянц пил виски, агентство сверялось с брифом, а режиссер медленно вливал в себя черный кофе без сахара, но каждую минуту звонили телефоны, и так один звонок сообщил: «Начался штурм», и той скорби, которая повисла в воздухе, я не видела нигде. И никогда я с таким трепетом не зажигала свечку из «Икеи», ставя на подоконник, и так упоенно и беззащитно я никогда не думала о смерти, которая отныне шла параллельной дорогой.

Мы пили кофе, сидя на моей мрачной от осени кухне. Я зажгла галогеновые лампочки под вытяжкой. О Кире не было произнесено ни слова.

— Слушай, а тебе не трудно будет докинуть этот пакет до «Кофе тайма»? Там сидит Романович с редактором какого-то очередного глянца. Он забыл у меня свитер, — неловкая пауза с моей стороны.

Мне нравятся творческие мальчики, которые носят Lacoste. Корявым почерком я вывела Карине его телефон, на случай, если за эти два года она забыла, как он выглядит. Я разучилась писать руками — вот вам и повальная компьютеризация.

— Он мне сегодня впервые позвонил за долгое время. Видимо, он снова примерный семьянин. Говорил коротко и сухо. Просто хотел забрать вещи.

— Не вопрос, не парься! Он того не стоит.

А поздней ночью Алек прислал сообщение по аське: «Меня домогается твоя сестра».

Начиная с первого прикосновения к подушке, мне снились кошмары. Муми-дол в стиле Уэса Крэйвена.

Умереть — не встать, хотя стоя умирают редко, я бы даже больше сказала — избранные люди. Я же вообще не планировала умирать…

Страшно подумать, что еще совсем недавно Макеева стояла в нескольких метрах от меня и рассказывала про своего мужчину, который и научил ее рисовать. Он был женат, а это запрещало говорить на некоторые темы, но человек — как сосуд, и когда он начинает переполняться, он ищет чашу, куда вылить мысли и эмоции. Это были картины.

В ее методике преподавания не было никакой академии — только краски. Интуитивно подобранные. Мы рисовали на полу, без мольбертов, фартуков и белых рубашек — все так, как оно есть… Холсты, купленные в «Детском мире» на четвертом этаже, тратились безбожно, на них ложками лилась краска из литровых жестяных банок, баллонами диффундировалась, а потом покрывалась парой мазков — тех, что от сердца. Вот такой бутафорией мы занимались каждое воскресенье каждой недели. Раньше.

Макеева, почему-то мне проще называть ее по фамилии, была высокой, и из-за этого ее чаще называли не стройной, а худощавой. Она всегда забирала темные волосы в тугой хвост, тело кутала в водолазки неброских пастельных цветов, а на ногах никогда не носила каблуков… Вот в общем-то все, что я могу о ней вспомнить. Да и она никем мне не была… ничего не рассказывала о своей жизни и о мужчинах, которые, что скрывать, нас формируют…

На поминках я зашла в комнату, где она умерла. Линда общалась со старым, но в меру обаятельным мужчиной на тему медиумов и кошек, и уплетала «Цезарь» вместо кутьи. Этот же салат был у меня в голове: все порублено, разорвано и посыпано вопросами «зачем» и «почему», а сам факт сухарями теребил что-то похожее на нервы. А я тоже умру?

Вдруг в комнату зашел тот самый странный мужчина, который вез меня на злополучную посиделку с Настей и Кариной, достаточно высокий, с вытянутым лицом, сужающимся книзу, и странными, глубоко посаженными зелеными глазами, странно для похорон одет — синие джинсы и красная майка с длинным рукавом.

— Смертью пахнет, — изрек он чем-то монохромным, похожим на голос.

— И краской, — констатировала и я этот странный факт.

— А вы здесь по какому поводу? — спросил почти стальным и не по-человечески холодным голосом.

— По причине смерти.

— Нет, вы просто зря себя истязаете. Думаете, я не вижу?

— Что?

— Что, что. Да вам же нравится страдать в поисках ответов на вопросы, хотя вы прекрасно знаете, что их нет.

— …

— …

— Краской пахнет, — нашла я странный предлог выйти из этого разговора и направилась к двери.

— И смертью. А жаль, что у нас не было секса… — добавил он, когда я прошла мимо, чуть задев плечом его локоть.

На самом деле пахло Armani.

Если бы мы встретились не на похоронах, был бы прекрасный секс. Я в этом уверена.

Романович должен закурить

Прошло несколько дней… И опять минуты стали часами, дни неделями, жизнь вернулась в привычное, немного занудное русло…

На работе затишье. Дали кастинг кошек для «Вискаса». Теперь целыми днями езжу фотографирую котят, вру хозяевам, что покупаю для себя, и слушаю радио в машине, издеваясь над водителем, которого прозвала «дебилушкой», — это подло, знаю. Тоскливо было, когда с Куклачевым-младшим забрали последних котят, крупными мозолистыми ладонями он запихнул двух полосатых зверушек в маленькую клетку с рыжим дном и кинул на заднее сиденье джипа. Пахло кошачьими экскрементами.

Метеобюро дало точный прогноз: унылый снегопад и скользкие трассы.

Я вышла на Смоленке, пошла в сторону «Калинки-Стокманн», и вдруг из ниоткуда меня окрикнул Романович, которого я не видела уже несколько недель.

— Ты куда пропала?

— Это ты пропал.

— Да я тебе звоню, а у тебя телефон заблокирован, я даже денег положил, а он выключен.

— Черт… Я же номер сменила…

— Дай запишу, набери мне… Хорошо выглядишь, кстати!

— Почему ты не прислал мне свой рассказ тогда?

— Я его стер!

— Зачем?

Двое повисли в сититайме, с галогеном витрин и бьющими холодным спектром фонарями, вечерними людьми, спешащими к горящим окнам и ужину. А мы смотрели в блестящие от ветра глаза и просто улыбались.

— Так надо было. Ладно, меня Жанна ждет… — он чмокнул меня в холодную от воздуха и отсутствия оргазмов щеку. Мне в спину ударил тяжелый женский взгляд.

— Я скучаю, — шепнула я почти на ухо.

— Я… тоже скучал.

— Пока…

Алек однажды сказал, что Жанна простит любую измену, кроме той, что будет связана со мной. А кроме меня и ее он ни с кем не спал и никому не звонил. Они встречались уже полтора года, но вместе не жили. Он не хотел. Ей было двадцать пять, ему двадцать два. У нее это последний шанс, у него первое «всерьез». А нас с ним связывало непонятными нитями странное прошлое, которое мы старались забыть, но почему-то помнили. Иногда я засыпала и не могла найти места, привыкшая к бережливому касанию воздушных кудряшек, хотелось перекинуть ногу через его бедро или даже отвернуться к холодной стене, чувствуя, как он сопит мне в лопатки.

Были моменты, когда надо было давить на газ и пересекать две сплошные. Но я разворачивалась через пунктир. И снова стояла на светофоре. И он бы ушел от нее. Но в те моменты я сама с кем-то встречалась.

Мы с Настей встретились в уютном итальянском ресторане на Смоленке. Она странно улыбнулась при моем появлении, я наклонилась, чтобы чмокнуть ее в щеку, но она отклонилась и с суровым взглядом, устремленным вдаль, сухо произнесла:

— Избавь меня от этого!

Логические выводы скомкались у меня в голове и устремились к сигарете, которую я судорожно закурила.

— А что случилось?

— Знаешь, когда мы клялись не разглашать информацию о мужчинах, болезнях и абортах, мы клялись! Клялись жизнями наших будущих детей, матерей и просто клялись! Если ты безбожна, то это твои проблемы. И какого хрена они должны становиться нашими?

— Настя, о чем ты, черт возьми, говоришь?

— Ты знаешь, у меня сейчас живет Алина! Да, та самая девочка, которую выкинули из машины. От нее отказалась семья, на всех порносайтах видео с ее участием, снятое на любительскую камеру! Девочке тринадцать лет! Я выплачиваю деньги модераторам, чтобы только они убрали злосчастные ссылки. Это свинство. И ты такая же свинья!

— Так, либо ты мне скажешь, что случилось…

— Либо что? Ты что, всерьез такая наивная? Знаешь, я три часа откачивала Линду, отмывая растворителем ее лобовое стекло! Надпись «сука абортная» особенно оценил ее молодой человек, они встречаются давно! Он жениться на ней хотел!

— Да что за бред-то? Ты что, с ума сошла? Я бы никогда такого не сделала!

— Но ты кому-то сказала! Знали я, ты и Линда! Все! Ни одна живая душа! Меня даже в Москве не было в те дни! Это был страшный факт, который не должен был всплыть!

— Ты мне предлагаешь доказывать, что это не я?

— Нет, я тебе предлагаю найти новых подруг! Ты уж извини, мне надо бежать к Алине. Мне не до тебя.

Настя ушла, кинув стервозный взгляд на официанта и высоко подняв брови. Надменно и высокомерно. И тут меня осенило. Я подскочила со стула и в одной рубашке выбежала на улицу. Настя ловила машину рядом с магазином «Руслан».

— Постой, знала еще Карина!

— Ты что, совсем дурная, мы храним ее секрет о наркомании, она же не идиотка — пара слов, и она вылетит с работы!

— То есть ты хочешь сказать, что протрепался тот, кто ничем не рискует?

— А что? Нас с девятого класса называют циничными суками! Что тебе скрывать? Трихомоноз? Случайный секс с Романовичем? Кирилл тебя простит и глазом не моргнув! И кому нам говорить?

— Если такая ботва, то это могла быть и ты. Кроме того, что ты обслужила всю редакцию, тебе бояться нечего? — я перешла на повышенные тона.

— Расскажи это Линде и Глебастому. Они возьмут вторую версию на разработку. — Настя захлопнула дверцу такси, а я стояла и внимала скорости снега. Сто снежинок в секунду. И ни одной слезы.

Я вернулась в ресторан и расплатилась. В соседнем зале отмечали чей-то день рождения. Произносили тосты, соприкасались фужерами с бордо 2002 года и улыбались.

Я набрала Линде. Она так и не взяла трубку. У меня больше нет подруг.

Таксист рассказал анекдот:

«Приходит муж с рыбалки пьяный в салат. Жена укладывает его спать, и тут из кармана выпадает упаковка презервативов. Она достает один и засовывает ему в задницу. За завтраком муж сидит угрюмый. Жена его спрашивает.

— Ну что, дорогой! Как рыбалка? Как друзья?

— НЕТ У МЕНЯ БОЛЬШЕ ДРУЗЕЙ!»

Пойду и поищу презерватив у себя в заднице.

Кафе «Библиотека»

На следующей неделе мы с Романовичем коротали время, ведя бессмысленный разговор в «Библиотеке», сидя за белым продолговатым столом, покрытым розово-бордовыми салфетками, и ждали черничного пирога. Мы вообще всегда чего-то ждали: то ли вестей от Бога, то ли решимости кого-то из нас, одним словом, потакали бессмысленности.

— Чего ты хочешь?

— Вообще?

— По меню. — Всем своим видом показывая, что я должна прекрасно понимать, о чем идет речь, и добавил: — От отношений.

— Это слишком широко, чтобы так сразу.

— Ну а для начала. Так, наобум.

— Я, может, замуж хочу… Эх, было бы тебе двадцать семь и ездил бы ты на спортивном лексусе, — с иронией сказала я.

— Но я же буду, и ты будешь. И зачем все это?

— Не знаю. Так просто. Чтобы было.

— Вот и я не знаю, зачем тебе все это надо, — не верящим голосом начал он.

— Что ты сейчас читаешь?

— Ничего, я глупый!

— А я…

— Мне это ни о чем не скажет, — перебил он мой интеллектуальный вздор.

— Вот скажи, а о чем мне с тобой говорить?

— Обо всем! Разговаривать можно обо всем! И потом…

И потом темноволосая официантка тургеневского типа принесла нам черничный пирог, две квадратные белые тарелки, сухие и плоские.

Я выделяю несколько видов молчания: когда говорить не нужно, ты просто даешь себе возможность раствориться в другом человеке, небе, городе, книге; любой звук, даже самый притягательный и необременяющий, просто-напросто убьет идиллию; бывает молчание-интрига, когда ты оставляешь на домысливание тот или иной факт и, пристально вглядываясь в мускулатуру скул, прогадываешь реакцию — позиция наблюдателя; а бывает молчание, когда хочется сказать правду, но что-то сжимается и выводит диагноз: «Еще не время». Действительно, кто такие мы с Романовичем? Кто такие мы? И есть ли эти самые мы? Мне захотелось убежать, просто бежать от молчания, в тайной надежде, что он остановит, взяв за руку, и хоть что-то сделает ясным в этом сумбурном наборе знаков препинания. Было все, кроме точек, но больше всего вопросов, ни на один из которых я не находила ответов. Глупо искать точку в триллионе запятых.

В детстве я получила прозвище почемучки, я все время хотела понять, как летают самолеты, как зовут аиста, который меня принес родителям, и правда ли, что творог берется из вареников. И каждый день я старалась прожить, находя хоть один ответ с точкой на конце предложения. Тогда я не знала, что каждый ответ порождает все новый вопрос, главный из которых «А как и когда остановиться?»

В такие моменты я иду в туалет. Зеркало отражает меня, и я сама себе задаю часть этих вопросов. Можно поправить кофту, выдавить прыщик и в конце концов улыбнуться выходящей из кабинки женщине, которая через три минуты будет задавать другие, но не менее важные вопросы. За своим столом. Со своим мужчиной.

Я шла по Г-образному коридору в направлении того, что в России именуют буквой «Ж». Почти у дверей я почувствовала запах. Armani? Он стоял и смотрел, как я почему-то застыла и чуть шмыгнула носом в поисках источника, который бил ключом. Гаечным и по нервам. Он просто стоял и смотрел, застыв в дверях туалета с однобуквенным названием «М». Что ни говори — соседние двери туалетов многое определили в общении полов. Гладкий и довольный, высокий, еще выше, чем тогда, и тот же лукавый взгляд и странный оскал.

— И по какой причине ты здесь?

— А ты?

Он затянулся, держа сигарету глубоко между пальцев и облокотившись рукой о стену…

— Я Макс… И я знаю, как тебя зовут. Так что можешь смело сказать мне номер своего телефона.

И непонятно зачем, под давлением нитевидного импульса я назвала ему семь цифр.

— Я позвоню. — Он прошел, проведя рукой по моей, и все. Просто прошел мимо, унося за собой аромат Armani. А я… Я не понимала, что в нем цепляет. Может, просто запах? И мы на уровне чего-то животного — я же говорю, живот, а не сердце, — воспринимаем проходящих мимо? Но почему-то от него журчало что-то возле ключицы и уходило вниз по спине. Сильно вниз.

Есть типаж мужчин, который меня привлекает. Немного молчаливые, стальные и обжигающие холодом, непонятные, неясные, непредсказуемые для меня, но стабильные и чистые для кого-то, немного мечущиеся, но представляющие свой выбор как единственно правильное решение люди. Когда он стоит рядом, ты чувствуешь его по запаху, теплу, не нужны прикосновения, чтобы ощутить то самое «рядом».

Они пропадают навсегда и появляются в тот момент, когда ты перестаешь ждать, они держат тебя на длинном поводке, ты не можешь подойти совсем близко — не ты решаешь, но и не можешь убежать, потому что вы связаны, только чем, неясно. И знают ли они о том, что вы подчиняетесь этой силе притяжения? Или это одностороннее явление… А еще отношения с ними — это вечная игра. Как сказал бы Гоша, о котором вскоре пойдет речь: задумка хреновая, но графика обалденная. Такой мужчина претендует на все твои мысли, и две игры одновременно вести невозможно, и приходится выбирать, а сознательный выбор — это согласие платить или бартером, или болью. Ведь кто-то всегда проигрывает. В жизни обязательно кто-то будет идиотом, а в книгах кто-то умирает.

Алек, облокотившись на правую руку и собирая крошки с салфетки, с кем-то говорил по телефону. Он всегда звонил, когда был один. Но никогда мне. Пару лет назад я перестала ждать его звонков — он делал это спонтанно и всегда нелогично, мы часто меняли телефонные номера, и вот, казалось бы, невидимая ниточка, похожая на радиоволну, окончательно разрывалась и мы разбегались, — как вдруг пасмурное утро в кофейнях Москвы снова поощряло нас встречным поцелуем в щеку.

Я села за стол и стальной ложкой начала ковырять пирог. На этот раз он не казался мне вкусным, любое заведение со временем меняется, и то, что когда-то подавалось с сахарной пудрой и ягодами, теперь просто и невычурно поливалось клубничным соусом, заставляя сморщенные ягоды бликовать и обнажать свою швабристую форму.

— Ты ничего не ешь. А когда ты голодная — ты злая, — констатировал Алек давно известные факты моей физиологии, аппетитно насаживая на вилку куски пирога. И собирая облизанным пальцем крошки с края тарелки. На месте швабры я бы многое в нем переделала, но это не моя забота. И слава Богу… Или нет…

— Ты же меня знаешь.

— Нет, я тебя не знаю. Как и ты меня. Это все иллюзия. Вот ты смотришь на снимки. Думаешь, это жизнь? Да ни хера подобного, это так — красивая мизансцена, чтобы идиотам дальше жить хотелось.

— Ты не прав.

— Кто не прав, тот лев. А кто лев, тот может заниматься сексом сто тридцать раз в день. То есть круглосуточно, — он сам посмеялся над своей шуткой, прокрутив пальцем путь стрелки часов.

— Тебя на столько не хватит, — я ехидно улыбнулась отражению собственного сарказма.

Наверное, было забавно наблюдать, как двое в городе смеялись сами над собой только затем, чтобы быть осмеянными друг другом.

— Странный номер, не знаешь? — я показала Романовичу высвечиваемый на дисплее набор цифр, и он отрицательно покачал головой.

— Алле, — сказала я обычным голосом, на что в ответ получила странное опровержение людской уверенности в нескорых звонках случайных встречных.

— Это Макс. Скажи, а ты еще долго будешь там сидеть?

— Не знаю.

— Тогда жду тебя через час в «На лестнице».

От «Библиотеки» до «На лестнице» пять минут пешком, десять минут на машине и трое суток для запроса вертолетной площадки. Вот такая Москва. Никакой логики — и это прекрасно.

— Алек, — начала неуверенно, — я сейчас уеду. Просто уеду ненадолго и все. Я приеду. Не знаю во сколько, но приеду. К тебе. С тортом и DVD. А сейчас мне надо уйти.

— И что? — ударил он меня своими едкими, как жгучая краска для мелирования, словами.

— Я позвоню, — я подошла и поцеловала его в насупленный нос, потом в каждую их щек, потом где-то между. И ни разу в губы. Около шеи я остановилась и начала внюхиваться.

Официант неодобрительно на меня посмотрел. Так и хотелось показать ему fuck, имея в виду жест.

— Скажи, а ты сегодня надушен?

— Нет.

— Пусть пахнет Armani, и я примчусь к тебе на крыльях ночи.

И ушла.

Я спускалась по белой, утопленной среди синих стен и зеркал, лестнице и в каждом движении чувствовала только один запах…

Кафе «На лестнице» в тот момент еще не превратилось в молодежное rnb-месиво, и сюда частенько захаживали мужчины в самом расцвете сил и финансовых возможностей в поисках молодых тел и сердец. Интерьер кафе включал три зала: нижний, с меховыми потолками, круглыми столиками и свечками из «Окна в Париж», средний, сделанный по аналогу одноименного ресторана в Нью-Йорке и третий, в самом поднебесье, огороженный сначала диванами, а потом и шторами из летящей светлой органзы.

Я точно знала, что Макс ждет меня в среднем, нижний — для встречи тех, кто хорошо знаком, в свете и спокойствии, VIP точно был забронирован, и потом, откровенно говорил о намеке на бурную ночь. А такие люди в лоб не ударяют.

Около получаса я ходила по улице и слушала радио. Я вообще дурочка и люблю задавать вопросы. И волна FM отвечает мне словами и музыкой, которую я понимаю так, как хочу понимать. Вот такая фантасмагория. А как иначе? Попала на get out right now. Leave. Да, на улице действительно холодно.

Охранник помог снять тяжелое пальто, вместе с ним соскочил и джинсовый пиджак. Туда ему и дорога.

Если вы не были в «На лестнице», то вы, наверное, ничего не потеряли, хотя не мне об этом говорить. И не вам об этом судить.

Макс сидел на дальнем диване и пил что-то красное, но не вино. Из бокала для коньяка, но не коньяк, без трубочки, но не коктейль. Что-то кровавое, одним словом.

— Я знал, что ты придешь.

Села.

— Почему?

Встала поправить платье.

— Ну а почему бы тебе было не прийти?

Я опять села и заказала мохито.

— Что ты пьешь?

— Хочешь? — он протянул мне свой бокал.

Но это уже было слишком.

— Нет. Я не пью из чужих бокалов. И не докуриваю сигареты. И не пользуюсь чужой косметикой. И не читаю чужие книги, а покупаю такие же.

— Ну как хочешь… Слушай, а я же тебе нравлюсь, — уже мягким, но достаточно дерзким голосом сказал он и улыбнулся. Как я улыбаюсь бабушке, когда она спрашивает у меня, почему в ванной моется некоторое тело, мужское по природному рассмотрению.

— И не отрицай, я все равно не поверю, — добавил.

Он взял мою руку и посмотрел на ногти… Я вспомнила про Elle и французский маникюр. Макс двумя руками провел по моей ладони и опустил обратно на по-нью-йоркски деревянный стол. Уже не отпуская.

— Кушать хочешь? — и опять улыбнулся.

Он выдавал любой выбор за единственно верный, не давал сказать ни слова, говорил за меня, называя процесс телепатией. Я давно не испытываю дрожи в коленках при общении с мужчинами, а здесь все иначе.

— А кто ты?

Он засмеялся, как будто я спросила у министра по делам печати, сколько стоит «вот эта булочка».

— Я, — гордо ответил он, — и больше никогда не задавай этих вопросов.

— Armani. Aqua di Gio.

— Тонко. Так ты живешь ароматами?

Он курил красный Marlboro, пользовался Siemens’ом и водил BMW, видимо, любил что-то из современного, но неизвестного. Много занимался сексом и любил кино. По-другому и другого я не знала. Пока.

— Ты мне понравилась еще на похоронах, но ты зачем-то ушла, просто испугалась и ушла. Чего ты побоялась, маленькая?

— Ты задавал лишние вопросы.

— Лишних вопросов не бывает. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Молчание.

— Серьезно?

— Как инфаркт.

— А мне тридцать шесть.

То есть когда я ходила под стол пешком, он раздевал на этих столах молодых девушек, когда я учила алфавит, он осваивал кибернетику, а когда я дошла до столов и секса, он, наверное, уже трижды как был женат. Но детей у него нет. Он не отец. Это невооруженным глазом видно.

Мне принесли мохито. Холодный до мурашек и капель итога конденсации на странном икеевском стекле. Я хотела отнять свою правую руку от стола и пододвинуть стакан, но он не отпускал, а сам переместил коктейль ближе ко рту и поднес трубочку к моим губам.

А совсем рядом, в пятнадцати домах отсюда, угрюмый и ненадушенный Романович сидит за компьютером и, как всегда, что-то стирает, что-то набирает и стирает опять. А может, просто ходит по квартире с чашкой чая. И не звонит.

Я сделала глоток ледяного мохито. В трубочке застряла косточка лайма.

— Я вспомнил. Я видел тебя здесь почти два года назад. Я сидел за соседним столом с Кирой, а ты, в голубом свитере, пила шампанское с какими-то обычными людьми и не знала, что есть я, а я не знал, что есть ты.

— А к чему ты это сказал?

— К тому, что мы не случайно встретились. Поверь. — И добавил: — Хочешь кушать?

— Нет. Я мало сплю и почти ничего не ем, — я впервые улыбнулась. И даже искренне.

— У тебя ямочки на щеках.

— Вот так вот! Просто моя мама занималась сексом во время беременности.

Он все также держал мою руку.

— Скажи, а что будет завтра? — спросил странным голосом Макс.

— А завтра я пойду смотреть на офорты Сальвадора Дали, и будет суббота, и будет тепло. Или холодно.

— Или пойдет снег. И тогда я пойду с тобой.

Он отпустил мою руку, и я пошла в уборную.

Тогда еще красный, квадратно-кафельный, общий для нас, них и всех, туалет открыл мне свои двери отсутствием очереди. Я немного опрокинулась руками и весом верхней части тела на несколько сумбурную и угловатую стальную раковину и посмотрела в зеркало. А в нем открылась дверь. И вошел он, и таким же железным голосом произнес:

— Я не тот мужчина. И у нас сегодня ничего не будет.

* * *

На лопатках, такси и странных мыслях я приехала к Алеку, так и ненадушенному. Без шоколадного торта и DVD, с запахом Armani на руке и полным сознанием незначительности собственной персоны; я искала видимые и невидимые причины отказа Макса на предложение, которого не было, и пыталась понять, кому из нас приснился вожделенный сон, что заставило меня бросить Романовича и уйти в странную интригу, которая еще не была обозначена в сюжетной линии. Но конфликт был. По крайней мере в нашем с Алеком отсутствии отношений. Хотелось позвонить Зигмунду Фрейду или хотя бы узнать толкование сновидений, хотелось написать sms Чернышевскому «что делать» и «кто виноват» во всем этом?

Сонный и домашний, Романович открыл мне дверь.

— Давай приходи спать, — он закрыл нас в этом молчании на задвижку и ушел в комнату.

Я с полминуты думала ворваться в спальню и решить маленькое недоразумение хорошим минетом, но не могла побороть ступор. Ни одна часть моего тела не хотела Романовича.

Я всегда думала, как мужчина чувствует себя в ситуации «Не дали. Уехал домой спать», но ведь я ему ничего не предлагала? Я не клала руку на бедро, не облизывала губы, не водила мыском по уровню носка. Я ничего не делала, а он отверг.

Прошла босиком на кухню, сварила кофе, и по всей квартире послышался его аромат. Я не нашла кофейных чашек и налила в самую обычную кружку с детской фотографией Алека, забавно, но я помню его, когда ему было лет шестнадцать.

За многие годы нашего прерывистого общения я чуть не забыла, как мы познакомились. Моя детская подруга, которая уже лет пять как в Израиле, жила в одном подъезде с Романовичем, только на седьмом этаже. Около шести вечера родители забирали нас с рисования в школе искусств на Волхонке и везли либо ко мне, либо к Нике. Одним таким апрельским вечером мы задумали попробовать курить, купили после школы пачку ментолового Marlboro, зажигалку и спрятали ко мне в штаны с огромными карманами. Трубы назывались. Когда родители после долгих объяснений и наставлений оставили нас во власти неблагоразумия, отправившись в только что открывшийся после ремонта «Горизонт», мы спустились на несколько пролетов вниз по лестнице и, держа в руках сигареты, пытались их прикурить. На пятой или десятой попытке Ника не выдержала и позвонила в квартиру на четвертом этаже, откуда и вышел Романович, который зажал губами папиросу и закурил невзатяг. Так в семь часов вечера, спустившись с седьмого этажа, я положила начала цифре семь и паре закорючек на иврите.

Кухня в чужом доме притягательно уютна тем, что ты не видишь ее всегда, а лишь рисуешь картины семейных завтраков.

Я опять не сплю. А Романович уткнулся в подушку и сопит, думая о Жанне, и утвердительным тоном про себя обещает больше не изменять. А может, это просто мои домыслы.

Рука, от которой до сих пор доносился любимый запах секса и оргазмов, а теперь и отказа, потянулась к серой дверце кухонного шкафа, чтобы достать пепельницу — я была единственным человеком, кому было позволено курить в этом доме, — но ее не было на месте. Она стояла на подоконнике, а в ней были два свежих окурка. Без женской помады и неумело потушенные. Романович сегодня курил…

А где-то, не знаю где, Макс тоже курил и умело тушил обычные мужские окурки и, наверное, не думал. Или просто спал.

А Алек так и не сомкнул глаз. Теперь я это точно знаю.

* * *

В это же время в рекламных продакшнах странные по имиджу люди нюхают кокаин и курят дурь через пипетку, прописывают откаты и вписывают зеленые шапочки в смету, плетут интриги и напиваются вусмерть, занимаясь полуночным сексом. Вот и вся любовь, которой не было, нет и не будет.

Я тоже работаю в продакшне. Как и все. А потом — потом выпутаюсь из сети подвальных ступенек, кастингов кошек для «Вискаса» и сценариев, которые никому, кроме компьютера, не нужны. Это как брови — растут, чтобы их выщипали. Без ледокаина.

Тем временем все также под натиском дедолайтов будут умирать котята, которым всего пара недель, а старый американский режиссер попросит дать дублера, и маленькое мертвое тело унесут. Им все равно — это же триста долларов и окрас сильвер-табби. У них даже не было имен. А зачем мертвому имя?

Утро добрым не бывает

Незаметно наступило утро.

Около восьми медленными шагами Романович начал ходить по квартире, видимо, искал меня. Не видимо, а точно.

Я сидела в гостиной на небольшом диване цвета сентября и курила, листала альбом Рене Магритта и ни о чем не думала.

— Ты не ложилась?

Да я и так лежу на лопатках и не могу тебе об этом сказать. Потому что ты меня не поймешь. Ты меня не знаешь. И я тебя. Зачем ты курил? Ты же мне не ответишь.

— Нет. Скажи, а что значило твое сообщение про Карину?

— То и значило. Я не понимаю, тебе нравится, что ли, проверять всех, с кем ты спишь?

— Что, прости?

— Кое-что, блин. Я не хочу чувствовать себя полнейшим мудаком. Слава Богу, хоть сообщения вовремя удалил, а то мне беспочвенные скандалы с Жанной не нужны. А Карина твоя… — последнего слова я не поняла, видимо, прошла мимо последнего издания «Словаря русского мата» в «Молодой Гвардии».

— Ты с ней спал?

— Нет.

— Я тебя еще раз спрашиваю, ты с ней спал? — я поднялась с дивана и дала волю повышенным тонам.

— Ты уже начала ходить по траектории «Обойди диван по кругу», — Алек психовал. — Да какое ты имеешь право меня в чем-то попрекать? Кто я тебе? Очередной Кирилл, который сам не знает, кого трахает?

— Да что ты знаешь? Ты думаешь, все так просто. Ты такой хороший, а я нашлась, эдакая стерва. Да ты понятия не имеешь, что мне иногда бывает больно, что у меня есть трудности и что… Ты с ней спал? — Я давила на него, пытаясь выжать то самое «да», которое только сейчас могла принять. Я чувствовала, как пружины его настроения прогибаются под натиском моего эгоизма, но не могла с собой ничего поделать. Я лишь подливала и подливала дегтя в его бочку меда.

— Нет.

— Но хотел… Ведь хотел, я ведь вижу, что хотел.

Алек вышел и поставил чайник, всем видом показывая, что ему глубоко по хрену мои допросы и расспросы про Карину, он смотрел, как маленькая истеричная девочка с моим именем не спит и ревнует, а точнее, занимается бредом, дыша его воздухом, просиживая его диван и тратя никому не нужный кофеин.

— Я не буду с тобой ничего обсуждать.

И тут я задумалась: если его так волнуют чувства Жанны, то какого черта он открыл своими руками мне дверь не только в свою квартиру, но и допустил до тела, а потом и до мыслей? И что же будет, если швабра узнает про его измены со мной, если какая-то, по его словам, простая sms-ка вызывает столько волнений? Я резкими движениями перенесла массу тела в сторону двери, оставаясь при этом в пледе, как Гай Юлий Цезарь, трясущимися руками взяла с журнального столика телефон…

И уже уходя, добавила:

— Я с ним тоже не спала. Он тоже не хотел.

Алек ничего не ответил и не спросил, а просто удивленно посмотрел. У него не могло быть претензий. Какие могут быть претензии к тому, кто тебя не знает?

— Это я так… На всякий случай.

— А мне все равно. Все равно! — жестким и бесчувственным тоном ответил Романович.

— Мы друг друга и вправду не знаем. Ты прав, а я Лев.

Точнее, Дева по гороскопу. А он, Рыба, плавал по жизни, ходил по квартире, пил чай, подходил к компьютеру и что-то стирал, потом набирал, а потом…

Я вышла из самого обычного кирпичного дома на набережной на самую обычную набережную. Шел самый обычный январский дождь, перемежаясь со снегом. Хотелось заплакать. Так не бывает!!! Не бывает! Но со мной есть. Было, и, может быть, даже будет.

Когда звонит телефон — мне становится не по себе. От его молчания становится еще хуже. Ни Линда, ни Настя, ни Гоша не звонили, хотя была суббота и мы должны были тусить в поисках группового секса. Где все? Зимняя спячка, будь ты проклята!

Я смахнула прилипший к пальто снег и повесила первое в шкаф. Нужно опять надевать что-то теплее и снова сопротивляться несносному климату. Нужно еще раздеваться и одеваться, заваривать кофе и писать сценарии для Nemiroff, искать очередное временное пристанище и забивать одни дурные мысли другими.

Я одинокий человек.

Вдруг я задумалась: ведь любой сознательный выбор — согласие платить! Кто такой Романович, чтобы из-за него переживать, кто такой Макс, чтобы я парилась? Второй вопрос волновал меня больше. Зависимость от мужчины, которого я видела три раза в жизни, начинала пугать.

Прямо в одежде я легла на софу в форме банана и впала в дремоту, укрывшись шарфом. Жанна, наверное, сейчас, бренча своими ключами, отпирает замки, улыбчиво пахнущая утром, подходит к Алеку. И он возвращается к своей привычной жизни, в контекст которой я не вписываюсь. Мне стало мучительно больно — я вызвала такси. Спустя двадцать минут мы приехали на Котельническую набережную по нужному адресу, минуя высотку и еще несколько домов архитектуры Жолтовского.

— С вас двести сорок рублей!

Я протянула ему пятьсот сразу.

— Я просто выкурю сигарету и мы поедем обратно. — Я стала изучать окна, выбирая те, что больше по душе. — Здесь живет девушка человека, в которого я иногда влюблена.

Таксист рассмеялся и переключил волну.

Это была обратная сторона жизни Алека, битву с которой я проиграла уже давно.

Я не ревную, мне просто дико больно, настолько дико… и оттого признаю, что я — наивно одинокий человек. Когда хочу спать — вечно признаюсь сама себе в очередном грехе.

Через час после прибытия я сомкнула глаза, и, как это обычно бывает, меня разбудил звонок, и этот номер не был записан в моей телефонной книжке.

— Эй, я же тебе нравлюсь! А ты мне…

Черт, на улице идет снег, утром же дождь был — вот чудеса на виражах!!! А еще пульт от телевизора кнопочками отпечатался на моей щеке.

— А я сплю.

— А ты не спи.

— …

— Давай в три у входа в «Пушкинский».

— Посмотрим, — сказала я, вспоминая про такого персонажа, как Кирилл, который все-таки был обременяющим фактором сего мероприятия.

— Вместе и посмотрим.

Мне так хорошо лежалось на лопатках, не хотелось переворачиваться на другой бок и просыпаться, если это все был сон.

— Давай.

Он просто повесил трубку, экономил деньги на безлимитном тарифе. И мне это нравилось.

Вообще по субботам евреи не включают свет дома. Но ни к одному из моих это не относилось. Мы всегда сидели в полной иллюминации, чтобы лучше видеть мимику и тело.

Хочу в детство, на дачу, чтобы пахло бабушкиными щавелевыми щами, а дедушка старой алюминиевой косой ровнял поляну и чтобы потом мы с братьями граблями собирали траву в маленькие стога. По выложенной камнями дорожке пройти вдоль кустов смородины и сорвать пару полуспелых ягод, надкусить каждую и выплюнуть, а потом поднять покрашенный в бордовый подоконник и достать ключ. Открыть дверь и забраться на второй этаж, и сквозь огромные окна террасы смотреть на сосны и чужие участки, и, пока снизу доносятся запахи летней еды, изучать старый черно-белый телевизор, крутить тугие ручки и думать о том, сколько людей живет по ту сторону странного выпуклого стекла. А потом бабушка нальет суп, мы помоем руки белым мылом, дедушка будет за что-то ругать, а все остальное — это пустое.

Жаль, что сейчас я уже знаю, что Останкинская телебашня имеет фаллическую форму, телеведущие живут дома, а не в телевизоре, и что все дело в хромокейных павильонах. И никакой романтики нет в бетакамах.

* * *

Вся в белом: свитере, брюках, со снежными ногтями — я приехала на встречу. Он сидел на лавочке возле музея и курил. Когда от меня до него оставалось метров пятнадцать, я остановилась и набрала его номер.

— А ты где?

— Ты знаешь, где я!

Не сработало. С ним вообще все не так, как со всеми. И моего старого доброго еврейского друга с фамилией на букву «Р» жалко.

— Давай не пойдем в музей. Я его знаю наизусть, а офорты — это не картины. Это дополнительный маркетинговый ход. Что-то вроде нижнего белья.

— А что ты имеешь против нижнего белья?

— Да я только за… Ты только это… Ничего такого не подумай.

— А куда мы поедем?

— Не знаю.

— И я не знаю, — уныло сказала я и села на скамейку рядом с ним. — А откуда ты знал Киру?

— Мы с ней встречались.

Бах. Моцарт. Шуберт. Реквием по ушам.

— Как это?

— Ты что, не знаешь, как люди встречаются? Я не самый лучший человек, и зря ты сейчас здесь.

— Кто? Я?

— А у тебя есть молодой человек?

— Наполовину.

То есть Романовичу я даю полбалла, а Кирилл, который, по сути вещей, должен был получить единицу, округлился до нуля.

— Ты его ревнуешь?

— А должна?

— Перестань отвечать вопросом на вопрос!

— Почему?

— Вот скажи мне. Ты пишешь очередную статью или рассказ в журнал. Откуда ты берешь сюжет? Из пальца высасываешь?

— Из жизни. А откуда ты знаешь про то, что пишу?

— Из статьи про французский маникюр. А этот разговор потом окажется на страницах очередной беллетристики?

— Может быть. Что ты творишь? Мы встретились посмотреть офорты Дали, а ты засыпал меня непонятными вопросами, на которые нет ответов. Что происходит?

Он рассмеялся и обнял меня:

— Да, ладно тебе, я же шучу. Просто ты мне очень нравишься.

Я смотрела на него: в темно-серой куртке «1881», джинсах, вместо страз украшенных странными манерами шутить.

— Скажи, а ты еврей?

— Ну, есть такое дело. А что, заметно?

— Да нет. Так, пальцем в небо.

— А еще я женат.

А еще шел снег и пушистыми паклями падал на мокрый асфальт.

* * *

— Я не понимаю, почему он тогда тебя так злостно обломал? Неужели ты его не возбуждала? — спросил мой герой, прервав мой рассказ.

— А ты меня сейчас хочешь?

— Да. Но какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое, он тоже очень хотел. Именно поэтому и не было.

— Не верю я в такое «хочу, но не буду», тем более с мужской стороны.

— Так ты мне все еще не веришь?

— Нет. И, честное слово, не хочу. Ты — никто, ты просто прыгаешь с одной волны на другую вместо того, чтобы плыть туда, куда хочешь.

— Но заметь, именно такая я тебя и привлекала.

— Одно дело привлекать, но от тебя очень хочется убежать к швабре!

— Беги, дружок!

— Нет, я тебя дослушаю…

* * *

Через пару часов я вернулась домой, думая вовсе не о Максе, а о правде, о том, где же те самые ее границы с ложью, и о том, что если бы точная и верная информация была бы книгой, то уже после первой страницы было бы невозможно остановиться, потому что вскрытие фактов — это самый страшный наркотик, на который мы тратим последнюю сладкую ложь, забираем ее у тех, кому она нужна больше всего. Соврите мне, что все будет хорошо.

«Меня домогается твоя сестра» — это сообщение никак не покидало мои мысли, местами проскальзывала мысль ей позвонить и расставить все точки в интересующем меня пространстве. Но тогда я никогда не смогу понять ту точку, через которую и начала проводиться та самая ложь. А может, черт с ним, с пониманием, и лучше сразу закончить этот глупый фарс. Но когда выбран путь почемучки, очень тяжело остановиться, как будто бы я разогналась до двухсот, образовалась воздушная подушка, и я больше не управляю, а верхом на судьбе и желании жить несусь вперед.

И как раз одновременно с этими умозаключениями Карина написала мне сообщение «прости меня за все», я, не спеша, ответила «за что? Ты скажи, и я прощу, я обещаю», она не удостоила меня ответом, а, встретившись наутро, стала избегать того самого «прости». Я сидела внизу в монтажке и прямыми склейками соединяла отснятый материал. Мне курсовик сдавать первого апреля. А все, что было, — это титры и пара красочных видов, с которых можно было начать все, что угодно, даже ленту криминальных новостей.

Офис располагался в полуподвальном помещении и, когда я в него впервые зашла, напоминал бордель. Один мой детский друг рассказывал, что в Амстердаме есть «Энрике Палас», где любой мужчина может за пятнадцать евро совершить необременительную прогулку по коридору с дырочками в стене на уровне пениса. И женщины, чьи лица скрыты от обывателей, доставят им удовольствие без надобности гладить волосы и заправлять мешающие пряди за уши.

Такого коридора у нас не было, как и красного фонаря возле крыльца. В остальном все то же. Полумрак и красные диваны.

* * *

А вечером мне позвонил детский друг Насти, который переехал за семь квартир от меня, вниз по лестнице. Вова очень медленно говорил, и этим напомнил мне окулиста, к которому я ходила в начале недели. Врачи — удивительные личности, хочется им сразу сказать: «Забудьте про анализы и сразу поставьте диагноз „летальный исход“». Пальцем в небо — Вова учился в ординатуре. Он смаковал каждое слово, заставляя собеседника вдуматься в смысл сказанного, проникнуться интонацией. Интересно, а сколько литров гадостей ему уже поведала Настя?

Почему-то за зеленым чаем я ни с того ни с сего спросила:

— А ты разбираешься в наркомании? Употребляешь?

— И то и другое. Я зайду к тебе как-нибудь на ужин.

— Наркоужин?

— Там видно будет, — он многозначительно улыбнулся.

Далее он перечислил весь список гастрономических изысков, которые он не переваривает. По-моему, он питался исключительно овсяной кашей, мезимом и закуривал шмалью.

Швабра № 1, или Homo erectus

Москва — столица бесконечного сокрытия фактов, особенно наличия кого-то, кроме. У Романовича под крылом ютилась Жанна, у Макса статью расходов составляла жена, а, может, еще и пара девятнадцатилетних созданий, а я просто не любила убираться, хотя и держала под рукой Кирилла.

Девушек моих мужчин я называла швабрами; за ними даже закреплялись номера: швабра номер один, швабра номер два и так по нарастающей. Родилось это просторечное прозвище из-за Жанны. Она была иссиня-черной, с губами, один размер которых уже вульгарно свидетельствовал о любви к оральному сексу, немного полновата — или кости были широкие, в общем, дурна и постоянна. Должна отметить, что она периодически умудрялась неплохо одеваться — никакого шика, но: строгие черные брюки с выглаженными острыми стрелками, плащи до колена, затянутые широким поясом. Однажды я встретила их с Романовичем на открытии очередного японского бара для многоимущих и буквально свалилась со стула. От рук, скрещенных крепко и нежно, взгляд пошел к лицам. Видимо, ее губы больше не помогали, и она решила поиграть с волосами, и похоже, самостоятельно… Выжженные до желто-оранжевого цвета волосы, секущиеся концы — как сухие осенние ветки…

Обязанные случайной встрече, мы стояли и пытались завести беседу, но темы исчерпали себя на погоде. Я же все время старалась не акцентировать взгляд на ее волосах, мысленно била себя по губам, но это было невозможно, как в детстве ребенку очень тяжело отвернуться от страшного до безобразия калеки.

Я вспомнила Настю с ее вечным советом думать о suck’уре, при этих мыслях открываются чакры и женщина становится животно-сексуальной, раскрепощенной и спокойной. Еще Настя советовала во время экзаменов делать вагинальную разминку — ритмично сжимать и разжимать мышцы влагалища. Говорит, успокаивает. Одна наша общая знакомая могла кончить, сидя на паре, поэтому ее конспекты не пользовались особой популярностью — ровный почерк становился все более упругим и надрывистым, а потом небольшой прочерк. Видимо, оргазм.

Эти мысли шторкой закрывали кадры близости знакомой пары: ее волосы проходят по его груди, колко и цепко опускаются на плечи, а он пытается обхватить ее губы…

Такие домыслы порождают ненавистные мне женские разглагольствования. Мы тогда с Настей вели привычную беседу на тему мужчин:

— Почему мужчины, которые нравятся успешным и симпатичным девушкам с нормальным уровнем IQ, выбирают себе краль, застывших в состоянии Homo erectus’а?

— Может, она человек хороший?

— Ага. Только скрытный. Или мы, прикрывшись надменностью, деньгами и разыгранной сексуальностью, забываем о главном. Разочаровавшись многомного раз, действительно стали стервами, в то время как глупые швабры все еще верят в любовь?

…а кто же неудачницы: мы или швабры???

— Так может, мы просто боимся стать швабрами, но это единственный способ быть по-женски счастливыми???

— Или нам нравится сублимировать личные неудачи в творчество и карьеру? — стук бокалов. — Чин-чин! За швабр!

…И что было сначала: курица или яйцо, личная драма или желание эмансипировать, школа благородных девиц и природа вожделения, животное или Homo sapiens, живущие внутри нас?..

Кто-то говорил, что швабра — это уютная пергидрольная проститутка, не требующая денег, кто-то — что это бегство от комплексов или отдых после охоты, некоторые утверждали самодовольным басом, что не отказались бы от хохлушки с большой грудью.

И тут стало ясно, что швабра содержится в каждой из нас, но только реакция наступает при некотором постороннем химическом составе. Но каком? Комплекс? Страх? Моногамия? Любовь?

…Один мой друг сказал, что заплатил бы за ночь со мной годом счастья со шваброй. Блеф, конечно…

— Насть! Но, может, мы правда слишком дорогие игрушки в эксплуатации?… И что лучше — ночь экстаза или неделя вкусной еды и уютного одеяла?.. А кто сказал, что мы — это экстаз? Я думаю, мы переоцениваем ситуацию.

— Может, ученым пора заняться разработкой формулы активизации швабра-инстинкта?

За свою жизнь я видела немало швабр, и с каждой из них мужчина был спокоен.

И действительно будь проклят тот идиот, кто выпустил из школы благородных девиц?

Я пристально смотрела в ее голубые телячьи глаза. Дело в том, что у нас есть все, кроме. А у них то самое кроме.

Жанна подошла и начала копошиться в дешевой сумке. Откровенно говоря, желания завязывать беседу не возникало, ведь все сказанное будет обращено против меня.

Она начала разжимать губы, и первые звуки пролились на груду безудержного молчания.

Только девушка с высочайшей степенью развития могла учудить следующий разговор Homo erectus’a с Homo superior’ом. Не буду объяснять, ху из ху[5].

— У тебя глаза настоящие?

Меня выстегнуло, нокаут, 5:0.

Я где-то минуту думала, как на это реагировать, но потом собралась с силами и ответила.

— Я на сто процентов природного происхождения.

— Я думала, таких глаз не бывает. У меня вот, естественно, линзы, посмотри…

Полиэтиленовый кружок, подобный латексу, с синими вкраплениями, прилип к указательному пальцу на ее руке.

Жанна так широко раздвинула веки, что ресницы отпечатались под бровью аккуратными черными точками.

Ну неужели кто-то покупает еще глаза, как у рогатого скота, это же немыслимо! Может, я просто не могу принять негласное поражение. Так ведь я и не пробовала бороться.

Она прильнула ко мне с явным желанием покопаться в зрачках. Я откинула ее руки и тут же отошла на безопасную дистанцию. От такого поворота событий я отходила еще пару дней. Швабра полезла своими когтями трогать мои зеленые глаза… Определенно Homo erectus.

Теперь я не могу думать о сакуре и есть в японских ресторанах.

Жену Макса я пока не знала… Но что-то мне подсказывало, что ничего хорошего от нее ждать не приходится. Интуиция. Или ангел-хранитель через постоянно изменяющееся текстовое пространство передал. Конец связи. Тчк.

36,6

Один мой хороший друг сказал, что Москва — это ледяное море, где все время приходится ждать погоды. У моря не бывает погоды, у него всегда все хорошо. А гидрометеобюро не врет, оно просто путает место и время.

Соленое, как кровь, жестокое, как любая стихия, бездонное, как глаза привлекательного по запаху мужчины, ветреное, как любая девушка в девятнадцать, и непостоянное, как и все отношения, вот оно — московское море.

За пять минут до того, как Макс позвонит и предложит встретиться, я уже его жду. Жду, как мы будем цедить минуты за странным завтраком в шесть часов вечера во «Фреско»… Последняя наша встреча закончилась пущенной, как пуля ИЖ-71, фразой: «Детка, я женат».

Он сидел за столом и угрюмо листал Moscow times, срывая зубами с вилки куски говядины, разделывая, как хищник лань, разрывая упругие мышцы и прожевывая быстрыми и четкими движениями скул, проглатывал, оставляя столовый прибор висеть между большим и безымянным пальцами.

Я села напротив и начала рассматривать его достаточно узкие и сухие губы, уголками которых вырисовывалась чуть едкая гримаса; она разлеталась, и била осколками, и действовала, как первая сигарета после длительного отказа от никотина.

— Поехали со мной в мастерскую к одному художнику… Только это, скажем так… не ближний свет. Так что могу тебя отвести домой сейчас или после, но уже не знаю куда.

— Как это?

Он улыбнулся, как я улыбаюсь бабушке. Я вообще ей часто улыбаюсь, то ли в силу своей развращенности, то ли ее наивности, то ли и того и другого.

— Узнаешь.

— А где находится эта мастерская?

— В Отрадном…

— Я там никогда не была.

— И незачем тебе там бывать. Разве что со мной.

Он опять дал неясным эмоциям с силой притяжения, отличной от нуля, скользить по воздуху, слетая с ровных зубов.

Мы ехали, собирая все московские пробки…

Шел самый обычный январский дождь. Со снегом и туманом. Вот как.

— А что за художник?

— Антон Матильский.

— Не знаю.

— Маленькая, ты еще вообще ничего не знаешь! За это я тебя и люблю.

Ну, ничего себе. Виделись раз пять за жизнь — и уже любит. Или это просто слова. Но даже враньем на пятой встрече не кидаются.

— Ты же женат.

— Хочешь, разведусь и на тебе женюсь!

— Пока нет.

— Скажи, как надумаешь.

— Вот ты… Не хочу с тобой разговаривать.

— Ну и не разговаривай.

Дождь ледяными глыбами вечера стучал по боковым стеклам, а дворники, окутавшись, как ресницы, пухом, терли по тому, что называется лобовым.

Когда я не могу говорить, я пытаюсь жевать, но от этого хочется еще больше.

Мы свернули с Алтуфьевского шоссе на темные улицы, скрытые под навесом панелек, которые хоть и выравнивали перспективу и уносили куда-то вверх, но еще более ломали, чем уносили. Грязный серый город… Мы проезжали темные дворы с огромными мусорными баками и разодранными на щепки скамейками, обляпанным воздухом периферии, снегом и чем-то, отдаленно напоминающим затхлый походный котел.

Такими обезображенными отсутствием эстетики или даже приличия пейзажами мы въехали на территорию школы. В шестидесятые годы их лепили в каждом районе — панельные пять этажей без лифтов. В них всегда пахнет дешевыми щами и сменкой из раздевалок, обувные комплекты теряются, забываются и остаются навеки преть в зарешеченной, с крючками, разрывающими настроение, с вешалками, собранными в хаотичную алюминиевую систему, раздевалке, около которой сидит за маленькой партой неимоверно великий охранник.

Вот в такие места иногда заезжают дорогие машины и люди, одетые на миллион.

Я думала, что в школах постоянно горит свет, оказывается, так только в дни родительских собраний.

Я опустилась каблуками на мокрую расквашенную землю и, едва не поскользнувшись, чуть не упала в пучину прошлогодней грязи, поднялась по ступенькам со множеством облупков, трещин и раскрошенным гравием поверх.

Макс шел впереди, иногда подхватывая меня за руку. Ненавижу мужчин, которые торопят — а он бережливо направлял — не более. Я же говорю, еврей.

Мы прошли вдоль газет со множеством фотографий десять на пятнадцать: походы, соревнования, литературные слеты в забытых библиотеках панельных девятиэтажек. Не так давно я тоже училась в школе, но школа у меня была другая — белая, светлая какая-то, и там пахло пиццей, а не щами… И находилась она на Пречистенке, а не в Отрадном.

Мы прошли мимо охраны, которая, как мне показалось, даже не заметила, что кто-то тенями проскользнул на темную лестницу, ступенькам которой не было конца, а он был — на пятом этаже, минуя кабинеты химии, еще одну лестницу, уже узкую, почти пожарную, ведущую на чердак…

А там горел свет и играла старая Enigma.

— Это Антон! Антон…

Антон поцеловал мою руку и, не отводя голову от руки, глазами, а потом и словами спросил:

— Тоже художница?

— Нет, просто… — я почувствовала неловкость и смущение.

— …отлично пишущая журналистка, — перебил его вопрос пахнущий Armani.

— Ты же меня никогда не читал? — резко оборвала я его хвалебную оду.

— А мне не надо читать, — тихо и спокойно, как будто отчитывая за глупость, ответил куда-то под нос, воздуху. Макс прервал беседу и направился смотреть еще не высохшие работы, аккуратно выбирая огромные холсты, запрятанные между белесых штор. Запах краски теперь невольно ассоциируется с кровью.

— На Менегетти похоже, — ответила я аукционно-насмешливым тоном, из-за чего внутри образовался комок стыда.

— Это он и есть… Почти…

Некоторые люди покупают для оформления копии, они стоят раз в десять дешевле, около тысячи евро за картину, а в качестве элемента интерьера — смотрится превосходно, никто, кроме специалиста, не отличит. Зато для знающих людей это — вложение денег, всем известно, что если мастер заболевает, его картины тут же взлетают в цене, и каждый держатель этого вложения тихо надеется, что наступит кончина художника и он, наконец, приумножит свои капиталы.

Мы все друг друга поняли, когда общаешься с такими людьми, разучиваешься задавать вопросы, касающиеся производства условных единиц: во-первых, ничего кардинально нового, во-вторых, лишняя неловкость ни к чему хорошему не приведет.

— А где здесь туалет?

— Вниз по лестнице, проходишь кабинеты и по правой стороне в конце, кажется, будет женский… — ответил художник, как будто сошедший с портретов Серова.

Я оставила сумку, пальто и, кинув полупрощальный взгляд, ушла, проведя рукой по масляной, с каплями краски от последнего преображения, стене…

Я спустилась по первой лестнице на пятый этаж. Развратно поскрипывал выложенный елочкой паркет…

Ни зги не видно. Не знаю я, что такое эта зга, но ее тут точно не видно.

Я прошла по коридору и уже возле поворота остановилась. Темнота почему-то всегда заставляет смотреть назад. Именно поэтому утро вечера мудренее, и, наверное, все потому же самые странные воспоминания наползают, когда темнее. Все дело в зге.

На другом конце коридора, в правом углу, между гигантскими двустворчатыми дверями кабинета литературы и пожарной лестницей, прорисовывался силуэт, почти статичный, лишь сталью взгляда пронзающий дерево дверных рам.

Я чиркнула зажигалкой, чтобы найти выключатель, но его не было — как будто все в этом здании подчинялось вечеру — как будто не бывает сумрачных будней и солнечных перемен, а только вечерняя пустота масляных стен… Я обернулась снова — на месте силуэта застыл пласт сигаретного дыма… А растворившись, как осень, обнажил пустоту.

Я снова свернула в огромный коридор, о стекла бились тугие ободранные ветки, а с подоконника слетали куски белой краски, поверх которой, наверное, были написаны фамилии и ругательства, прилеплен мятный «Орбит» и еще черт знает что.

А силуэта на прежнем месте не было… Но он оставил после себя запах Агташ, который материализовался где-то позади меня, но пока не дотронулся… Ведь осязательный образ вовсе не означает моментального прикосновения на уровне физики, кабинет которой был по правую руку от кого-то из нас.

Темнота заставляет обернуться, а вот запах наоборот. Странная логика, хотя, может, и интуиция.

Только я могла на втором курсе подойти к декану и выпалить вот такой монолог:

— Виталий Серафимович. Я понимаю, насколько важно логическое объяснение происходящего в жизни и творчестве. Но я девушка, и у меня интуиция, а не логика. Нет у меня логики! По природе не заложено. И к ней все вопросы, а никак не в мою зачетку.

Я действительно не знаю ни одного логичного поступка, совершенного мной в здравом уме и трезвой памяти. Предмет «логика» я сдавала семь раз.

То, что было сзади, приблизилось еще на один шаг. И этот шаг позволил по слуху ощутить знакомую походку, на уровне грудных мышц прочувствовать дыхание и кончиками пальцев в мыслях дотронуться до мягкого свитера. Вот так оно чувствуется на расстоянии в полшага.

Когда тебе пятнадцать, ты задаешься вопросом «А что же будет?», когда семнадцать — прорицаешь «Чего только не будет», а в девятнадцать ты не задаешь глупых вопросов, ты выдаешь идиотские ответы. И правильно делаешь. К чему разумности, если вся жизнь — сплошное безумие, в котором логика убивает силу момента, разум подавляет сексуальный хаос, а анализ ставит окончательную точку?

Пятью точками, пальцами срывались тени с белой рубашки, и руки заполнили то расстояние, которое позволяет видеть эти тени. От дыхания позади на спине появляется вихрь приятного холода, чуть вздрагивает и поднимается к потолку плечо с лежащим на нем подбородком. И в этот момент хочется обернуться, а вихрь уже не холода, а медленной, не чувствуемой никем другим дрожи проходит по всему телу, рапидом уводя в немного другое измерение — 2D или что-то вроде того… Здесь вся игра в том, что нельзя нарушать молчание — ни звуком, ни словом, ни шорохом.

А я просто провела между пальцев его рук, на секунду задержав и выплеснув что-то женское в прикосновении, и ушла вперед… Не оборачиваясь. Проверить, кто из нас первый сдастся и произнесет хоть слово… Я шла, прекрасно понимая, что вот-вот прерву движение и как ледяная статуя повисну в воздухе, а потом обернусь. А он стоял на месте, зная, что я поверну ухо, щеку и арабскую сережку на сто восемьдесят градусов. А потом мы мысленно, телепатически или даже телекинетически будем решать, кто же сделает первый шаг. А получится все само собой. Разумеется. Но только без разума.

Он просто не дал мне уйти, и дело не в том, что он держал руку, крепко впившись пальцами в мою ладонь с прорисованной странными линиями судьбой. Зачастую мы пытаемся уйти, чтобы нас держали еще крепче, поэтому умная женщина уходит только два раза.

А дальше я обернулась, и он отпустил мою руку. Видимо, он и есть моя кара. И было три минуты странного прикосновения губ, продуманных и вписанных в контекст тел движений… А потом он сказал…

— Поехали… Я отвезу, куда ты только захочешь.

Он был не тот мужчина, но что-то у нас было…

У моря тоже что-то есть, а у меня будет еще больше. Ему даже до 36,6 по Цельсию не дотянуть…

* * *

— Поехали ко мне пить жасминовый чай! Без глупостей. Я обещаю.

Он положил все пять пальцев, оторвав их от руля, на сердце. Как будто ему шестнадцать, а мне тринадцать и я только что пресекла его попытку изучить мое нижнее белье изнутри, но мне не тринадцать и у меня новое белье Aubade.

— Почему бы нет — в мыслях.

— Давай — в звуковых вариациях.

Он жил на Зоологической.

Огромная квартира, залитая светом, начинала свой собственный вечер. Казалось, вот-вот что-то издаст непонятный шорох. Все было наполнено воздухом, со временем ставшим густым и плотным.

Сквозь почти витринные, если бы не множество хаотичных перегородок, стекла мелькали первые огни. Возле стены стоял насупившийся диван, состоявший из двух боксерских перчаток. Они лежали ладонями вверх, а на светлой кожаной поверхности были видны царапины и пара дырок от недокуренных сигарет, по неосторожности выпавших из рук сидящих. Кончики пальцев, которые в виде воздуха находились внутри перчаток, опирались о стену, покрашенную в светло-желтый. Краска немного облупилась и выцвела, но еще не потеряла обаяния. Посреди ладоней виднелись замшевые швы, завязки ободрались и к одной из них был привязан пульт от телевизора. Рядом с диваном стоял столик, стеклом опирающийся на бетонные столбы. К столу прилип календарик с выделенными датами — первое июня, третье августа и двадцать второе октября. Там же повалился на бок игрушечный паровоз, который, как конструктор, разбирался, храня в себе маленькие пакетики с марихуаной. Паровозику построили рельсы из соленых соломок, крошки которых усыпали весь пол.

Этими крошками случайно и выложилась дорога на кухню, которая, хоть и являлась частью комнаты, была выполнена в другом стиле. Белая решетчатая мебель, объемные пружины вместо ручек шкафов. Столешница из странных металлических крышек. Несмотря на природу вещей, в сочетании они смотрелись крайне органично. «Специально придуманное безумие иногда становится искусством», — говорил плакат над плитой. Полотенце свисало с гвоздя, который держал этот перекосившийся плакат. Он был не один, любое свободное место было заполнено картинками-открытками, плакатами с бутылками кока-колы, парой афиш давно забытых фильмов и даже несколькими репродукциями фотографий Сары Мун.

В другой части квартиры располагалась спальня, огороженная стеллажами с книгами. Эта конструкция образовывала закрытое пространство с нешироким проходом. Сквозь ячейки стеллажей проглядывал свет — несколько ночников прищепками крепились к полкам, и спальня казалась светящимся кубом. Книги Макс читал разные — прямо в изголовье стояли энциклопедии рока, дневники и воспоминания, даже несколько изданий о Мерлин Монро, одно из которых было выполнено неординарно: обложка из женского парика и губная помада в виде закладки. Там же стояли тяжелые глянцевые альбомы авангардистов. Другие стеллажи были заполнены хаотично: там были новеллы и словари, правоведческие, этимологические, географические справочники и просто бульварные книжонки, которые люди обычно читают в метро, но стесняются хранить дома. На некоторых полках лежали как будто забытые кем-то вещи: кольца, женские браслеты, впопыхах снятые сережки; духи, уже мужские, пустые пачки от презервативов и снотворное. На огромной кровати было скомканное постельное белье. Ночь выдалась неспокойной — сразу видно. Одеяло лежало на полу — точнее, оно ничем не отличалось от простыни, просто по функциям исполняло роль «сверху». Будильник стоял на специально прибитой к стене полке. Курица-наседка по утрам выбрасывала свои яйца, которые разлетались по всей квартире, и не переставала кричать до тех пор, пока добродушный соня все не положит на место.

На полу лежал телефон, трубка была снята и из нее доносились короткие гудки, которые разливались по надутой от воздуха комнате и повисли где-то в пыльной пустоте…

А на стенах висели картины авангардистов. Я даже углядела Кандинского. Макс, по меркам Оксаны Робски, не был богат, так, среднего достатка, по Поляковой, стал бы наркобароном, а по мне — он просто не такой, как все. Но присутствия женщины в квартире не ощущалось.

Мы сидели на кухне и пили чай, как вдруг открылась входная дверь. Он не смутился, а, напротив, улыбнулся в предвкушении…

Встречи.

— Это Таня, моя жена!

И такое бывает.

* * *

— Он просто взял и познакомил тебя с женой? — мой герой был поражен и обезоружен, история только началась, а он уже удивляется. Рано, малыш, рано корчишь рожи.

— Да.

— И его не волновали ваши эмоции, чувства?

— Скажи, а кого волнуют чужие страдания?

— Меня. Тебя. Ты только кажешься плохой.

— Нет, я просто маленькая девочка, ты так этого и не понял?

— Я пока ничего не понимаю, а особенно зачем ты мне все это рассказываешь.

— А я все-таки продолжу.

* * *

— Ой, а я только со съемок. Хочу есть и умереть. А у вас как дела?

— Да вот ездили смотреть новые шедевры Матильсона, — глядя на дверь и потихоньку переводя взгляд. — Она телеведущая, — обернувшись ко мне.

— Ну и как?

— Забавно и далеко.

Она вела себя так, как будто меня знает. А я… ретировалась, набрав Линду, которая тут же перезвонила, потому что была, как всегда, в пути. Линда умеет прощать. Но Настя общаться со мной больше не имела желания.

…Все, выезжаю. Давай через полчаса в Open cafe. Все, бегу.

Люблю я Линду. И потом, не терпится ей рассказать про швабру намбер ту.

Бездонный океан страсти,

или Сколько вешать в граммах?

— Если бы я была улицей, то точно Мясницкой, — сказала я таксисту, который обязался за двести рублей доставить прямо к дверям, соседним от «АльфаБанка».

Линда ждала меня на втором этаже, развалившись на синем диване и уставившись в Fashion TV. Там всего шесть столиков, но двенадцать диванов, на один из которых милый официант выставил два бокала мохито и роллы «Баттерфляй». Я определенно люблю Линду.

В Open’е все приземленно, и говорится о том же, немного сонно.

А мой знакомый, Гарик Киреев, оценивает места по количеству официантов нетрадиционной ориентации. Во время постпродакшна последнего ролика я рассказала ему, что в Open’е ни одна девушка в фартуке не заменит гея, и он тут же стал завсегдатаем и предал родной «Суп». И это несмотря на то, что Гарик — абсолютный гетеросексуал и был шесть раз женат.

— Линда, а почему ты ко мне не пришла, когда на твоей целке[6] написали про суку?

— Да там странная история. Прости, я правда подумала на тебя.

— А почему изменила свое мнение?

— Не поверишь.

— Почему? Поверю.

— Карина на тебя гнать начала в тот момент. Причем резко. Про то, что ты просила ее написать Романовичу sms, чтобы ему досадить! А я тебе давно говорила, что ты его любишь.

— Что эта сука сделала? — я подскочила на диване, как ванька-встанька.

— Только не надо ответного гона. Мы не в восьмом классе.

— Линда, начала говорить, так говори все! И сразу. У меня нервы уже ни к черту!

— Она начала рассказывать про то, что Романович предлагал ей встретиться.

— Они встретились? — руки начали нервно трястись и еле удерживали стакан.

— Вроде собирались! Но что странно — в «Последней капле». Романович не пьет. Она, по идее, тоже не должна. И еще одно. По ее словам, именно ты ее подослала Алеку.

— Вот стерва! Я ее убью!

— Тише, она только этого и ждет.

— Да мне по херу, чего она ждет! Стерва! Вот за что она мне пакостит?

— Не знаю, может, это все совпадение? Но мне легче думать, что это она разукрасила мое лобовое стекло, а не ты! А еще я сделала нехорошую вещь, — решила резать правду-матку Линда.

— Глебастому изменила? — уже почти обрадовалась, что не я одна такая испорченная.

— Не дождешься. Я приехала забрать наши с тобой картины. Приехала к Кире на Староконюшенный. Ну, в смысле, не к Кире, а в квартиру. Давно собиралась, а сегодня встретила девчонок и решила забрать.

— И что?

— Я искала наши с тобой холсты и нашла ее личный дневник, ну и стащила его.

— С ума сошла? Отдай его мне! Ты что, совсем сбрендила, мертвых читать? Линда — ты не просто блондинка, ты пергидрольная швабра!

— Подожди! Стой. Вдруг тут есть что-то, объясняющее ее смерть.

— Тебе жить скучно? Я не понимаю, на хрена тебе оно? Ты ее видела пять раз в жизни. Отдай его мне, я верну на место. Скажу, что приехала картины забрать, может, мы с тобой не созванивались.

Линда несколько прогнулась под моим твердым голосом и протянула серую тетрадь со вздернутой наверх ветками сакурой, нарисованной тушью по бархату.

— Тяжелая. Это не дневник, это талмуд какой-то.

Скажу честно, Кирина смерть не давала покоя и мне по нескольким причинам: во-первых, она была девять недель с моей сестрой взаперти, и одному Богу известно, что они там проходили и кто проехался по тогда еще принадлежащему власти «я» сознанию, во-вторых, я общалась с Максом, и причем тесно. Наша, на первый взгляд богемная, жизнь смешалась с запахом масляной краски, ночным фосфором Лубянки и липким до сахарного снегом.

У женщин бывает три вида «запуталась»: запуталась в мужчинах, заплутала в себе и непонятно вообще все. У девяноста процентов женщин это и первое и второе одновременно, у оставшихся — глобальный апокалипсис. Это был мой случай.

Я кинула дневник в черную кожаную сумку и поехала в агентство делать референсы для очередного ролика. «Новый город» находился в старой части Москвы, и, сознавая рабочий dead line, я зарылась в папках и файлах, картотеках и кофе с ананасовыми мармеладками. Компьютер, как обычно, завис и попросил переодеть. Нога лениво нажала на reset, а вот рука решила достать из сумки ежедневник, но по корке перепутала его с серой книжечкой.

И почему-то открыла…

На первой странице были написаны знакомые слова:

«Это все не то, это все не те».

Бред. Только этого не хватало. Читать предсмертные записки сумасшедшей женщины, которая даже не могла в ванне вены перерезать, а изгадила новый ламинат. Да что я ругаюсь? Ну вот скажите, почему меня так парит смерть незнакомого человека, почему эта нелепость не дает спокойно заснуть и выключить уставший от раздумий мозг? Это было что-то по женской части. Назовем это чувство Ин-се. Так Менегетти называл бессознательный выплеск энергии, творческой, а тут что-то из серии «Профессия: репортер». Отлично, я еще и желтая пресса. Главное, чтобы не из-за гепатита С. Хотя все это не смешно. Далеко не смешно. Даже истерически.

Жутко захотелось у кого-нибудь полюбопытствовать: «А бездонный океан страсти — это сколько вешать в граммах? Ну, или в бокалах мохито, наконец?» Мужчины ледяным голосом заказывают виски, а мы — натуры утонченные, деликатные и не такие грубые. Хотя… я тоже недавно пила виски…

Москва, где минеральная вода «Эвиан» берется из луж, а грязная благодаря АЗЛК и прочим нелегально работающим аббревиатурам река вытекает из кранов в каждом доме, — это мой город. Каждый день мы пьем этот город до дна. Гоша — шотами между перелетами, а я глоток за глотком, начиная с утра… Пьяные городом и немного этиловым спиртом в парах и бокалах, со льдом и снегом, мы жили со скоростью десять звонков в час, обменивались приглашениями позавтракать в три часа ночи и хотели быть хуже, чем мы есть на самом деле.

Я уговорила Гошу и Линду поехать в «Пропаганду», просто был четверг и после двух мохито, сделанных в агентстве собственноручно и без мяты, хотелось продолжить.

Гошу я знаю с первого сентября первого курса, он правнук нобелевского лауреата и страшный раздолбай, поэтому и друг. Он — как Линда, только в штанах.

— Знаешь, что самое поганое, — сказала я, наклонившись к Линде, — Макс мне не дает! У меня в свое время были друзья, которые два года встречались и не спали, но тут у него жена есть.

— Я тебя умоляю. Такое дупло, как Татьяна Гарнидзе, выйдет замуж не за хорошую секс-машину, а за репродукции Кандинского.

— О какой чуши мы с тобой говорим.

— Какие же вы циничные, пафосные, надменные… — начал Гога послетекиловое саркастичное нытье.

— Ну, — я смотрела на Гошу, как зверь перед коронным прыжком, выжидая, с четкой позицией «сейчас получишь в глаз».

— Стервозные, расчетливые, инфантильные…

— Это не из той оперы, — осадила Линда…

— Испорченные, избалованные, изнасилованные вниманием…

— Линд? Тебя когда-нибудь внимание насиловало?

— Неа…

— Меня тоже. Так, Гоша, огласи, пожалуйста, весь список.

— А?

Гоша был готов. Мы тоже.

Уже в такси Линда спросила:

— А он все эти прилагательные про кого говорил? Про тебя или меня?

— Спи!!!

Я почему-то вспомнила, как мы с Линдой пили шампанское, а потом проснулись ни свет ни заря и с пяти утра смотрели фильмы — начали с «Папы» и закончили «Возвращением». Все-таки Кричман вырос со съемок «Небо. Самолет. Девушка». Странная последовательность — небо, самолет, девушка, возвращение… Что-то в этом не то. И чего мне так понравилась работа очередного еврея-оператора? И почему я не дала Линде в морду за ту историю с дневником, который лежит у меня в стеллаже с книгами и который меня так и тянет прочитать? Мне вдруг тоже захотелось снять кино. На пленку, 35 мм, все по-взрослому.

— Линда! Мы почти приехали! Слушай, а может, во ВГИК на режиссуру поступить?

— Слушай. Я тебе не говорила, что Глебастый с Настей переспал…

— Что, блин?

— Зачем так грубо? Это всего лишь шутка. Доброе утро, Линдочка!.. Доброе утро.

Гога-superstar

В таком вот пьяном куролесе, перемежающемся съемками непонятных клипов, прошло две недели, и мне позвонил Макс, вернувшийся из Куршевеля, и Алек, вернувшийся непонятно откуда, видимо, из глубокого себя. Все в один день. Гореть мне в аду на подсолнечном масле.

Макс приехал ко мне домой около полудня.

— А ты почему не на работе?

— А я собираюсь уйти, пока в отпуске. Через пару недель пойду в агентство обсуждать копирайтовые возможности.

— Ты же с ума сойдешь. Это же скучно.

— С ума я и без того сойду. Расскажи мне что-нибудь.

— Вчера мы с другом поехали в гости к одной… Ладно… Позавчера я… Не помню что… А еще некоторое время назад я целовался с одной жутко красивой девушкой в школе.

— Тебя посадят.

— Нет, она не школьница. Она…

— Кто она?

— Она — это все.

— А как же твоя жена? Она к ней не ревнует? — я перевернулась на другой бок, чуть не запутавшись в широких штанах Йоджи Ямамото.

— Ну, мы ей не скажем, — он подмигнул левым глазом.

— А сделай еще раз так. А то я только правым умею.

— Вот ты… Всю красоту момента портишь.

Он достал из кармана пачку сигарет.

— Я не курю в комнате… Но ты… кури здесь.

Мне хотелось немного власти, как и он когда-то, оборвать общение словами «нет и не будет», но каждый раз, когда мое сознание было готово дать отпор даже в той мелочи, каковой являются сигареты, я снова прогибалась под стальным голосом и жестоким холодным взглядом.

— Да ладно, я пойду на кухню.

— Черт с ним, я принесу пепельницу.

— Кушадасы? — спросил он, глядя на квадратную пепельницу, привезенную мной год назад из Турции.

— Летом ездила. Собрались компанией старых друзей и решили отдать дань месту, которое нас воспитало. Когда я училась в школе, мы ездили в Словакию летом, где и подружились с руководителями, это место подарило мне Настю, с которой мы дружно поступили в институт.

— А дань кому отдавали-то? Месту или руководителям?

— И тому и другому.

— То есть ты поехала в Турцию, чтобы отдать дань Словакии? Железная логика.

— У меня нет логики. У меня интуиция.

— Смешная ты все-таки.

* * *

Он сидел и курил. Затягивался, плотно сомкнув губы, держал в себе молочный дым.

Тот клубами вырывался наружу, и струйки белого тумана кутали нас в сумерках.

Макс мог курить везде. Это было слишком красиво для запрета.

Он затушил сигарету, сломав ее у основания фильтра. Потом встал около моего стеллажа и начал изучать книги. Наверное, еще раз удостоверился в моей глупости.

— Неужели ты Лотмана читала?

— Представь себе.

И опять ничего не было. Не понимаю я этого платонического общения. И аналитику Аристотеля тоже…

…Единственное, что ценно в жизни — это момент…

Главное, чтобы он не заметил дневник, про который я почти забыла.

Мы процеживали слово за словом, пока молчание не достигло статуса VSOP[7], насыщенности цветов Рембрандта и молекулярной чистоты горных ручейков национального парка Словакии.

А потом мне позвонил декан и напомнил про дамоклов меч в виде курсовой работы.

Макс предложил снять сюжет про «Клинику Маршака». Так я и сделаю. Завтра.

Наутро я позвонила Гоше и попросила помочь с поездкой за город. Ему нравилась Настя — мне было чем спекулировать: ее спагетти со сливочным соусом Гоша мог отведать только используя мои переговорные способности. Он заехал ровно в одиннадцать. Гоша был тележурналист. Его присутствие в кадре было необходимо для существования сюжета. Я схватила пушку для записи звука, микрофон и камеру с парой запасных аккумуляторов, написав на кассетах «Гога-суперстар».

— Чего ты такая довольная?

— Да не знаю, все просто хорошо! Белая полоса наступила!

— Это затишье перед бурей.

— Ну какого черта ты такой пессимист?

— Потому что знаю, каково разочаровываться, — он включил радио, затмив мой голос «Кастой».

После многокилометрового забега по широкой автостраде мы, сверяясь с картой, свернули на узкую проселочную дорогу. Спустя пару сигарет припарковались возле высокого белого забора с массивными воротами трехметровой высоты, которые делали клинику похожей на загородную резиденцию какого-нибудь посла, со всей полагающейся помпезностью.

На проходной нас встретили двое в штатском, один махнул рукой, и мы преодолели первый шлагбаум. На бейджиках было написано «охрана». Звали Сергеями.

— Они тут что, все клонированные? — отвратительно громко спросил Гога, явно не нуждаясь в ответе.

Мы посветили своими пропусками Министерства печати, телевидения и радиовещания.

— Откройте багажник, — приказал суровый баритон Сергея.

Гошину аптечку вывернули вверх дном; его отец был военным летчиком, и это для нас объясняло наличие промедола[8] в квадратной коробке с крестиком, но никак не для правоохранительных органов. Набор лекарств мы оставили на проходной и двинулись в сторону двухэтажного блочного здания, за которым виднелось еще несколько таких же.

В светлом и просторном холле нас встретил PR-директор, которую я отвела в сторону, несколько раз поглядывая на бейджик. Меня в институте научили, если тебе нужен суппорт человека, нужно постоянно повторять его имя.

— Елена Сергеевна. Я учусь в Институте телевидения и радиовещания. И делаю сюжет на тему «Двенадцать шагов», моя сестра Ивановская Карина у вас лечилась год назад. Для меня это очень важно.

Я дала ей письмо, якобы заверенное в институте, а на самом деле начерканное на BP, пока Гоша покупал буррито с сыром.

— В целом не имею ничего против. Пациентов не снимайте в карцерах и во время групповых тренингов, а так все — с разрешения присутствующих. Наш секретарь вас проводит.

— Спасибо огромное.

— А сестра ваша — интересный случай.

— Ну да, она мне рассказывала, как в карцере лежала.

Елена Сергеевна удрученно посмотрела, выдохнула почти растворившийся и смешавшийся с кофе никотин.

— Она не лежала в карцере. Она добровольная. Сама приехала.

И протянула мне визитку. Не надо было произносить вслух «белая полоса».

К нам подошла хрупкая русая девушка с исконно русскими чертами лица, видимо, практикантка, Света. Света, Света, звезда… Ладно, просто звезда.

— Хотите чаю, кофе?

— Да нет, — ответил Гоша и начал напевать под нос что-то невообразимое, в чем я смогла различить только фразу «Света — звезда минета». А я-то ограничилась просто звездой.

Мы шли по длинному коридору, сплошь увешанному наградами и сертификатами.

— А это наши успешные пациенты.

— А давай дадим проезд? Вручную. Сможешь поровнее?

— Да не вопрос, — он закрепил Sony mini-dv на только что собранной треноге.

Гошка был заядлым любителем маунтин-байка. И еще за два года до того, как связать свою профессию с телевидением, скрепил ее наручниками с экстримом. В прямом смысле слова. Он часто снимал прорайдеров, за что и попал корреспондентом на телеканал «Спорт» в «Точку отрыва».

Мы с Гошей шли, как солдаты, — в ногу.

— Медленнее, еще медленнее, — пыталась режиссировать моя творческая натура-дура.

И тут я разрушила наш темпоритм, резко остановившись, немного наигранно, как Скалли в «Секретных материалах», как будто я знала, с чем столкнусь, и сотни раз репетировала эту правду, которой я посмотрю в один из карих глаз.

На стене висело несколько фотографий Карины и Киры, в обнимку, улыбающихся. Они жили вместе. Вещи и одной, и другой на соседних кроватях. Лица соприкасаются, волосы струятся по плечам, искренние улыбки.

— А вы давно здесь работаете? — спросила я Свету.

— Около трех лет. Я тут почти живу, помогаю дежурить по ночам, многое уже повидала — в обычной жизни столько странного не узреть — тут все как лакмусовая бумажка, все, что может человек себе позволить, он проявляет.

— А я думала, вы практикантка. Такая молодая, — выдержала паузу и добавила, поглядывая на Карину: — Симпатичные девушки, — не стесняясь тыкать пальцем в фотографию.

— Ой, это были две соседки. Вообще у нас часто люди объединяются и дальше помогают друг другу в реабилитации. Это часть программы.

Мы завернули в первый кабинет.

Я слышала, чтобы выявить у человека предрасположенность к наркомании, нужно сделать специальный генетический анализ с целью выявления синдрома дефицита удовлетворенности. Уже при рождении у нас есть тяга к запретным плодам, но я бы не хотела смотреть на своего ребенка (я думаю, у меня когда-нибудь все же родится мальчик с вьющимися, почти белыми в раннем возрасте волосами) в ожидании того, что он произнесет: «Мам, героина дай!»

Ни за что.

Я задала Свете свой первый сакраментальный вопрос.

— А что собой представляет генетический анализ?

— В нашем центре диагностика проводится на молекулярно-генетическом уровне и основывается на анализе результатов полимеразной реакции. Я вас совсем запутала…

— Чего? — непонимающе прервал ее Гоша.

— Для исследования берется немного эпителия с десны при помощи специальной маленькой щеточки, это абсолютно безболезненно и не опасно, некоторые даже не замечают. На основании анализа можно определить предрасположенность человека к наркомании и алкоголизму. Если синдром есть, то мы определяем его тип.

— А что дает знание этого синдрома?

— Некоторые люди могут годами нюхать кокаин, и при этом у них не вырабатывается зависимость, другие же на третий-четвертый раз срываются.

В низком крутящемся кресле посреди кабинета сидела девочка лет тринадцати, одетая в джинсы Calvin Klein и пестрящая блузкой из последней коллекции Вивьен Вествуд.

— Родители привезли, чтобы сразу знать, к чему готовиться, — сказала Света. — А здесь единственное место, где содержатся истории болезней всех наших больных и лаборатория.

— Мы отснимем лабораторию, а картотеки нам не нужны, — сказала я твердым и сухим тоном. — И кстати, я надумала насчет чая с лимоном, а Гоша будет кофе.

Света, послушно улыбнувшись, ушла в другой конец коридора.

— А теперь вставай в дверной проем и снимай отсюда, чуть что, говори, чтобы я подвинулась. Ничего не спрашивай. Просто делай.

Я побежала в сторону картотек.

Первая моему взору открылась буква М.

Я начала перебирать стопки с поисках Макеевой.

Нашла:

Кира Сергеевна Макеева

1971 год рождения

Вес 58

Рост 177 см

22.07.03

Физическое состояние:

Дисфункция почек, обезвоживание, легочная недостаточность, бессонница.

Наркотические вещества:

Кокаин

Орто-хлорофенил

Тетрагидроканнабиол

СДУ: активный

Психическое состояние:

МДП

Невроз навязчивых состояний

Лечение:

Аминазим

Инсулин

Физраствор

— Если она еще пять минут проговорит с тем врачом в конце коридора, я буду пить холодный кофе.

— Переживешь, — сказала я, собирая все листы в папку, успев посмотреть только первый день из всей истории болезни.

И направилась к ящику с буквой «И».

Иванов…

Иванов…

— Какая фамилия известная.

Вот, нашла:

Ивановская Карина Евгеньевна

1986 год рождения

Вес 56 кг

Рост 176 см

Физическое состояние:

ОРВИ, авитаминоз, реакция на свет нормальная

Наркотические вещества:

Метилморфин

ДМП

СДУ: не обнаружен.

Психологическое состояние:

ДМП

Шизофрения?

Лечение:

Карбонад лития

Пищевые добавки

— Маш, подвинься! От тебя тень!

Я срочно задвинула ящик с бумагами и присела на корточки, делая вид, что выбираю план.

План я бы сейчас покурила.

Я спрятала в карман диктофон, на который только что наговорила увиденное.

В то время как Карина пила пищевые добавки для роста ногтей и волос, я ломала свое сознание, переживая за ее хренов тетраканнабиол. Вот дура.

Стало дико смешно, так смешно, что каждая клеточка моего тела содрогалась в нервном хихиканье и готова была разлететься, как вселенная при большом взрыве. И мне хотелось разлететься на десятки со страшными степенями нейтронов, протонов и электронов. А еще в детстве я мечтала втихаря, ну ладно — рассказывая об этом соседке Жене, похожей на эрдельтерьера из сорок второй квартиры, — о том, что случится ядерный взрыв и я увижу самый большой гриб на земле. Любимые фильмы прервут на специальные выпуски новостей, ведущие будут спотыкаться на тексте, им прямо в кадр будут вносить новые сведения, выраженные в листах бумаг А4, не будет рекламных блоков — в медиаотдел будут сыпаться звонки из агентств, будут обсуждаться деньги-деньги-деньги, они будут обсуждаться вечно и везде, кроме эпицентра атомной катастрофы. Я была именно там.

Мы прошли к группам. Из большого зала выходили человек двадцать.

— Это семейная терапия, — объяснила нам Света, — родные приезжают, соучастие, сопереживание — это и есть залог успеха «Двенадцати шагов».

— А можно поговорить с кем-то из них?

Она подозвала высокого короткостриженого юношу.

— Это ребята с телевидения, сюжет делают.

Я посмотрела на неуютного обескураженного юношу, и внутри образовался комок, который сообщал языком, подобным азбуке Морзе, «лоботомия». Хрустальный детский взгляд заставил содрогнуться даже Гошу, который вообще жил «половиной моего убеждения», что любое событие проходит две стадии развития: трагедию и фарс; он все время пытался миновать первую часть и поэтому рассматривал людскую планету как глобальный мирозданческий фарс, комедию в 2005 действиях.

Почему-то никто не был настроен с нами говорить, женщины и девушки плакали, мужчины шли косолапой походкой в сторону своих палат. Унылое зрелище.

На этой славной ноте мы и закончили наш репортаж.

Хрустя февральскими морозами, мы дошли до машины.

Гоша взял у Светы телефон. Тоже мне, бабник.

— Чего ты там искала такое?

— Лучше спроси, что нашла, — мы попрощались с Сергеями. — То, что было в крови у моей сестры. Какое-то вещество, похожее на морфий.

— Морфий. Скажи, какой идиот будет морфий доставать, когда у меня промедол в аптечке?

— Тут не в этом дело. Слушай, а ты не смотрел, сколько стоит все это удовольствие, в смысле полежать в клинике?

— Насколько помню, штука евро в неделю, раньше было в баксах. Меня больше заинтересовал морфий.

— Я знаю, что даже Шерлок Холмс морфий употреблял, когда он был в свободной продаже, а сейчас его используют для обезболивания. Подожди, ты хочешь сказать, что она не была наркоманкой?

— Не знаю, но лекарство группы B никак не вписывается в мое представление о наркомании. У нее даже этот хренов синдром не обнаружен. Это редкий случай…

— Гошк, что бы заставило тебя принимать именно морфий?

— Или возможность, или подражание кому-то…

* * *

Когда ты уличаешь родного человека в маленьком вранье, ставится под вопрос все сопережитое, многое обесценивается, fuck’ты перестают склеиваться и ты понимаешь, что дело не только в фактах, но и клее. С одной стороны, часть тебя хочет закрыть правду и снова вернуться в сладкую иллюзию, а другая понимает, что это лишь содранный верхний слой. Теперь я рада, что не спросила у Карины про Романовича. Пока у меня есть шанс надеяться на благоразумие кого-то из нас.

Въезжая на территорию, ограниченную шестиполосным движением и надписью «Москва», я написала Линде sms: «Знала бы, в какую дрянь ты меня втянула».

«Это не то, это не те» — одна и та же фраза в двух дневниках.

Я бы сказала иначе: «Что-то не то…»

SUCK’ypa, или Возвращение Homo erectus’a

Я пришла домой и включила компьютер, приятно зачавкала аська, посыпались всякие смешные и не очень сообщения. Линде не терпелось узнать причину моего грозного послания, Гоша что-то рыл про морфий, так как ему тоже нужна была тема для сюжета, а Романович просто написал…

Romanovich:

Привет! Как дела?

Mnishek:

Да ничего. Сам как?

Приезжай…

Mnishek:

Пока я не передумала =)

Romanovich:

А я мужчина по вызову?

Mnishek:

А чем тебя не устраивает зов моей природы? Жду через двадцать минут.

И вышла в offline, магазин и за сигаретами по совместительству.

Он был в пути. И звонил.

Наше с Романовичем отсутствие отношений строилось на том, что мы иногда затыкали ненужные вопросы, обиды и погодные недомогания и встречались, просто потому что было это самое «сегодня». Через несколько минут я снова почую запах соития. И снова во мраке моего дома он будет рядом.

На нем черная майка Armani с длинным рукавом — обожаю класть голову ему на плечо. Алек ненавидел мой никотин. Я закурила, сидя на зеленом диване в комнате. Он попросил чаю. Я сделала жасминовый, хотя знала, что он не переносит жасмин. Чуть сморщившись и улыбнувшись, Романович глоток за глотком выпил и даже не поперхнулся.

Я взяла его за руку и повела в ванну. Мне очень нравится сидеть на мохнатом красном коврике формы апельсина и наблюдать, как мужчина лежит весь в воде, пене, положив голову на полотенце, с кончика носа и волос стекают капли… А еще Алек боится щекотки. Я провела рукой между большим и указательным пальцем на ноге, пена была чуть выше моего плеча. Он перехватил мою руку и уже через десять секунд я была на нем, в мокрых штанах и майке.

За это я и люблю Романовича.

Все дети после шестнадцати знают, что нельзя заниматься сексом в воде. Мы также знали — оральный секс не считается. Игра в «водолазов» — тема, которую я распространила только на четырех мужчин.

Я никогда не пользовалась стиральной машинкой по назначению, даже не знала, которая из пяти возможных — кнопка «пуск». Зато в других целях использовала повсеместно, в любых позах и при самых разных обстоятельствах. Я немного обожгла спину о сушилку и, положив ноги на раковину, наслаждалась тем, что Кундера бы назвал невыносимой легкостью соития.

Когда процесс для одного из нас был закончен, я, прислонив ступню к его животу, пинком откинула его в сторону раковины. И пошла в комнату спать. Где она, гармония? И не имеет ли она ничего общего с ужасным словом «моногамия»?

Сделал дело — дрыхни смело.

— А как ты отмазываешься от Жанны? — я чуть не назвала ее шваброй, из-за чего улыбнулась.

— Я говорю, что ложусь спать или у меня ночная фотосессия и уезжаю. А ты от Кирилла?

— Никак. Сплю. Он все принимает так, как оно есть. Кирилл не играет никакой роли в моей жизни. Просто надуманное постоянство. И не надо говорить, что я сука. Да, я так живу и мне это нравится.

— Я и не собирался. Но когда-то же придется остановиться.

— Но не сегодня и не завтра. Будь другом, передай мне пепельницу.

— Если ты будешь курить в кровати, я уеду спать домой и ты останешься без утреннего секса.

— А мы с тобой когда-то занимались утренним сексом?

— Был один раз, — он засмеялся.

Защитная реакция. Все так говорят.

Из всех последующих реплик, сказанных в основном невпопад, я разобрала слово «массаж» и затушила сигарету, сломав посередине. Алек был доволен. А я получила эротический массаж.

Как говорит одна прекрасная женщина с вопиюще притягательным именем Лолита: «За массаж и Родину продам».

А я думаю, что все зависит от суммы.

1+1 лучше, чем 2. Потому что есть один и еще один. А так просто 2.

Хренов тетраканнабиол

Романович был то ли жаворонком, то ли просто пытался вывести меня из себя. Он ставил будильник на восемь. Всегда. А надо мне в институт, не надо — даже в те дни, когда работа начиналась после трех вечера, он все равно поднимал меня с теплого ложа в это время суток. А потом я сама стала просыпаться ни свет ни заря, наверное, вошло в привычку.

Он одевался, обнимал на прощание и совсем в ушную раковину бросал «Спасибо».

— Спасибо?

Интересно, а как это понимать? Спасибо этому дому, пойду к другому? Спасибо, что не взяла денег за ночь, спасибо, что ты есть или спасибо за утренний кофе, который он не стал пить?

Вот свинота.

Я бы сказала больше — абсолютный хряк.

Кстати, этот fuck’т объяснял наличие такого fuck’тора, как Homo erectus. Интересно, а как у них проходит тот самый fuck?

Я решила в подробностях нарисовать это действие перед глазами. Дальше волос дело опять не пошло. Я перебирала испытываемые чувства и пыталась разложить их в логическом порядке: интерес, вожделение, возбуждение, ревность…

Раздался телефонный звонок. Домашний. Мне редко на него звонят, потому как я либо сплю, либо отсутствую, либо вовсе не подхожу к аппарату, соединяющему голоса со скоростью, которую даже Ferrari Spider не может развить.

Голосом на проводе был Вова, врач, живущий на третьем этаже. Своими медлительными интонациями он напомнил про обещанный ужин и предложил заменить его завтраком.

И что я ему приготовлю?

Кинула в шейкер несколько зеленых яблок, чернику и сливки. Получился мусс. Главное, чтобы пронесло. Не в диарейном аспекте, но я думаю, он и с этим справится — он же врач.

Он пришел в девять и принес пуэр.

Я не любитель бразильского чая. Его хранят в земле, не люблю червяков и членистоногих, хотя корень слова мне и по душе. Вова был из тех правильных мальчиков, которые, переезжая в новый дом, заводили знакомства с обитателями, здоровались со всеми и галантно вели себя в лифте, предлагая соседям помощь. Я таких не перевариваю.

Но только Вова сможет дать простое объяснение тем странным словам в историях болезней Макеевой и Ивановской.

И принесла на кухню диктофон.

Он странно оценил мой жест, но я отшутилась:

— Смотрел фильм «Щепка»? Я тоже люблю наблюдать.

— Наблюдать? Зачем?

— Хочется докопаться до правды.

— Все равно не докопаешься, а если и узнаешь, то сильно пожалеешь. Вспомнил «Щепку», там еще Шэрон Стоун играла, да?

Только вчера думала о том, как бы классно сшить белый костюм, как у Шэрон Стоун в «Основном инстинкте», и поиметь анально и вагинально, а главное — орально все обстоятельства. Другой глагол унесет всю экспрессию.

— Слушай, а расскажи мне, при каких обстоятельствах в крови может находиться метаморфин?

— Морфин… Ну например, если у него последняя стадия рака или другая болезнь с поражением внутренних органов. Вмазывают в больнице под четким наблюдением.

— А у здорового? Есть еще варианты?

— Если он принимал противокашлевые препараты, например «Коделак». Это единственный препарат в свободной продаже, который может так отразиться на анализах.

— Слушай, а вот, например, если два человека имеют одинаковый вес, рост и пол у них при равном количестве «Коделака» будет одинаковое количество метаморфина в крови?

— Совсем нет, зависит от метаболизма.

— Чего?

— Обмена веществ, он у всех разный. Будет колебаться… Если, например, анализы делать в течение пары часов, то примерно одинаковое количество. А зачем тебе это?

— Да так, сюжет делаю.

— Про морфий?

— Нет, про анонимных ненаркоманов.

— В смысле?

— Пытаюсь понять логику человека, имитирующего наркоманию. Пока в вариантах есть только оправдание неудачи и попытка выделиться из толпы.

— Это уже психиатрия. Истерический психоз.

— А мне кажется, расчет.

Вова часто бывал в Первой градской, и я попросила сделать мне анализ крови собственноручно. Ему было интересно с профессиональной точки зрения, мне — с личной.

Договорились на следующее утро.

На прощание я спросила про остальные вещества, оказалось, что тетраканнабиол — это трава, орто-хлорофенил — это феназепам.

Карина говорила, что курила дурь с опиумом, это бы объяснило присутствие морфиновой группы, но где же этот хренов тетраканнабиол?

Прошло не больше минуты, как Вова ушел, и мне позвонили в дверь. Дважды. Жанна.

Она просидела в машине всю ночь, слушала диски своего отца — и была вне себя от опустошения, ждала, пока выйдет Романович, собиралась набраться смелости и закатить скандал, но так и не смогла сдвинуться с места. Еще одна ложь вылезла на поверхность. Она стояла на пороге, так и не убрав ключи от машины в сумку.

— Терять уже нечего, пусти, поговорим!

Жанна зашла и оценивающим взглядом окинула мой коридор, не снимая сапог, прошла к зеркалу. Она напоминала мне французскую вдову: в черном пальто до щиколотки и с прической, как у Моники Белуччи.

— Ну, привет, — она посмотрела на меня с высоты то ли своего возраста, то ли опыта почти замужней женщины.

— Привет! Проходи.

— Неужели здесь это тоже было? — она пальцем провела по широкой колонне.

— Откуда ты знаешь?

— Посидела несколько часов за его компьютером. Поверь, столько нового узнала.

— Он не сохраняет хистори в аське.

— Залезь на форму юных хакеров, много узнаешь. Что бы ты ни делал, есть дат-файлы и еще много информации, которую даже блондинка расшифрует.

В мой огород полетел не просто камень, а какая-то неотесанная глыба из эпохи палеолита.

Жанна неспешно бродила по коридору, стуча каблуками и изучая стены, и вдруг встала передо мной на колени в темной прихожей… Оценивая вид снизу. Дотронулась до ноги — «ноги как ноги, средние ноги», вспомнила я гениальные слова Алисы Фрейндлих из «Служебного романа».

— Что ты делаешь?

— Изучаю. А насчет записей… Не волнуйся, это просто записи, он никому ничего не рассказывал. И мне стало жутко интересно узнать, кто ты такая.

— А почему у него не спросила?

— А зачем?

— Как, узнала бы все из первых уст.

— Услышать очередную ложь и снова делать вид, что я дура? Я не из тех истеричных девушек, которые кидаются кружками в мужей, — или ты так не думаешь?

— Кофе хочешь? — решила я перевести беседу в более привычное для меня русло. Наше общение проходило в режиме «safe mode» — кружками она действительно не кидается.

— Хочу.

Мы прошли на кухню, она села в углу и пристальным безотрывным взглядом, как камера, двигающаяся на телеге по рельсам, изучала рамки с фотографиями: собака, мама, институтские друзья. Каждого из них она рассматривала, как искусствовед Рембрандта.

— С сахаром?

— А он как пил? — не отрываясь от фотографий на стенах, поинтересовалась Жанна.

— С сахаром и молоком.

— Мне так же… Я все пытаюсь понять, что он чувствовал. Как это — быть с тобой, — впервые она своими натуральными глазами установила серьезный контакт двух, не сказать что противоборствующих, но стихий.

Я поставила чашку с блюдцем прямо перед ней и села напротив, ошарашенная всем происходящим.

— Как часто это было? Где? Пойми, я хочу просто понять и ничего более.

— В последнее время… — я пыталась намекнуть на редкость этих встреч.

— Понятно, — Жанна делала скоропалительные выводы.

— Нет, ты не поняла. Не так часто, мы могли пару месяцев не видеться, а потом несколько раз в неделю, это не измена — это просто секс.

— Пойми, я взломала все — почту, аську, документы, ночами ковырялась с телефоном — пробивала набранные номера и принятые звонки, все надеялась, что было еще несколько, что вы сменялись, я даже думала о том, что было бы неплохо ему переспать с Кариной, но нет — была ты и была я. И ты мне будешь говорить, что это просто секс?

— Ты простишь его? — монохромными нотками задала я suck’раментальный вопрос.

— Это я и пытаюсь понять, знаешь, когда ты открываешь обратную сторону Луны — невозможно остановиться. Ну прощу я его, все, вроде, вернется в нормальное русло. А я пытаюсь разобраться, что было в вашей связи, чего не было у меня?

Глупо, меня волновал тот же вопрос.

— Ты хочешь, чтобы я тебе все рассказала?

— Нет, мне не нужны слова, мне нужны чувства.

Она допила кофе, прокрутив гущу по дну круговыми движениями. Я потянулась к пачке сигарет.

— Можно?

Я протянула ей сигарету.

Жанна курила мой ментоловый More, затягиваясь и изучая дематериализацию дыма и вкуса. Фокусировала взгляд на мне и снова увлекалась дымом.

— Я у тебя в ванне полежу, ты не возражаешь? — не дождавшись ответа, она скинула пальто и свитер, положив на подоконник.

Интересно, а может, она нашла тот самый рассказ?

Я стояла и изучала ее телосложение. Рост почти как у меня. Волосы темнее, лицо вытянутое, натуральный цвет глаз — карие, темные, почти черные. Да, она была несколько полнее меня, бедра женственные, при моей костлявости — она явно выделялась мягкостью. И грудь больше, я думаю, как у Линды, размер четвертый.

Я села на красный коврик и смотрела на ее руки. Нас отличали кости — она была шире сложена, из-за чего и казалась полнее. По всем мясистым участкам были видны стяжки от похудания. Я посоветовала витамин А.

— Что он делал, когда лежал в ванне? Что ты делала?

— Играли в «водолазов», — я начала нервно смеяться.

— Так вот откуда это игра. Она распространилась, кстати. Поиграем?

— В смысле?

— В водолазов, — она улыбнулась.

— Я как-то не в настроении, ты прости, — я до сих пор пытаюсь прийти в себя. — Меня начинают пугать связи интимного характера.

— Тогда просто покажи мне свою спальню. Да не бойся ты меня.

Я дала ей полотенце и завернула еще одним волосы.

Жанна несколько секунд стояла в дверном проеме спальни, не решаясь зайти, потрогала стены, картины, диван, пол — все в кромешной темноте.

Мы незаметно сели на край кровати. Она положила руку мне на коленку, аккуратно и медленно двигалась к внутренней стороне бедра.

— А как он начинал?

— Иногда прямо как заходил, не давая сказать «привет», иногда мы ложились спать, он просто делал массаж, потом просыпались около трех ночи, иногда за компьютером — по-разному…

— А ты, ты начинала?

— Да, в сорока процентах случаев…

— А сейчас можешь?

— Так странно, еще год назад я рыскала по Интернету в поисках твоего «ЖЖ», мне хотелось понять, почему он с тобой, узнать хоть что-то — но пусто, никаких данных, фотографий, упоминаний, компроматов, а сейчас предлагаешь заняться не сексом и не любовью, а чем-то лежащим между этими категориями. Как колода перетасовалась.

Мне было тяжело решиться. Я однажды целовалась с девушкой на спор в Испании, но это было много лет тому назад…

— Ты ничего не теряешь, это все в образовательных целях, — уверяла Жанна.

Я взяла ее за руку и отвела к входной двери, она провела пальцами вдоль брови.

— А сейчас ты снова зайдешь.

Выполнив мое указание, она прикрыла дверь и погрузилась в проем между двумя входными дверьми — одна железная пуленепробиваемая, а вторая под интерьер — между ними пространство в ширину двери и глубиной шестьдесят сантиметров.

Я прождала ее около минуты. Погасив свет, я увидела, как она медленно опускает ручку двери.

— Он делал это быстрее.

— Он когда-нибудь фотографировал тебя?

— Видимо, только тебя.

— Никогда. Только оплаченные модели.

Мы переглянулись. Откуда-то пришла готовность идти до конца.

Я представляла себе, что я — Романович, она то же самое, то есть по логике вещей в моей квартире Алек целовал сам себя. Однако в этом странном онанизме участвовали две женщины. Это было то самое 2, замещающее 1+1.

Она с мужской силой толкала меня ниже и гладила по волосам.

— Так вот как это… Когда тебе девушка делает минет, — и, переждав минуту, спросила: — А как он это делал?

— Самый запоминающийся был кунилингус, когда я сидела, уставившись в монитор, и переписывалась по аське.

Мы подошли к компьютеру. Жанна отодвинула кресло от письменного стола и жестом предложила мне присесть.

— Он есть в Сети? Посмотришь? — Она положила свои прохладные ладони мне на плечи и пальцами наигрывала нечто музыкальное, но неслышное.

— Да. Написать ему?

— Просто пожелай ему…

— Гореть в аду?

— Сладких снов. — Жанна перешагнула через компьютерное кресло, на котором я сидела и уселась мне на колени, загораживая монитор спиной.

— К черту Романовича. Пускай мучается кошмарами и горит в аду! — Она поцеловала меня как-то осторожно, без превалирующей похоти, но игриво. Неловкость чувствовалась только в первые секунды, за ней пришло желание… Очередной парадокс. Как и две женские майки в ногах, не сорванные зубами, а аккуратно снятые.

— От тебя Алеком пахнет. Приятно так.

Сняв с меня трусы, она посмотрела на бирку Nina Ricci со словами «Надо будет себе такие же прикупить». Для женщины становится привычным чувствовать короткие волосы, щекочущие кожу ног, а еще мужчины руками держат ягодицы, ритмично сжимая — как будто это створки, которые в любой момент могут закрыться.

— Что ты чувствуешь?

— Странные ощущения.

— Вибратор есть?

Я кивнула головой и написала Алеку: «Прости, не до тебя».

Мы лежали в кровати, в молчаливом ожидании позднего вечера. С первых сумерек в сумках начали звонить телефоны, и так, пока на дисплее не высветилось Battery low.

— А знаешь, я не боюсь увидеть его имя на твоем дисплее.

— Прости меня.

— Ты ни в чем не виновата. Мы же друг друга не знали.

— Я называла тебя шваброй.

— Не так уж страшно… А я тебя ненавидела. И сейчас ненавижу, но это проходящее.

Мы посмеялись. Выкурили еще по сигарете. Она высушила волосы феном и забрала в короткий конский хвост. И поцеловала на прощание, странный влажный поцелуй. С ноткой порнографии.

Я позвонила Насте и попросила ее приехать.

— Насть, я только что с девушкой переспала!

— А я испанский летчик!

— Я серьезно, не поверишь с кем…

— Не поверю.

Настя теперь боится оставаться у меня ночевать и подозрительно косится на все мои действия. Я в шутку набросилась на нее и укусила за нос, так она схватила телефон и позвонила Гоше, констатируя факт «Маша сошла с ума»!

Тоже мне, Америку открыла.

* * *

— Ты с женщинами спала? — почти испуганно спросил мой герой.

— Да, а ты удивлен?

— Честно говоря, да! По многим причинам!

— Ты не волнуйся, лесбиянкой я не стала! С тобой же я сильно после этого спала!

— Я вообще ничего не понимаю!

— Слышишь, за окном идет дождь? Только не оборачивайся, просто послушай!

— Слышу, — произнес он почти шепотом, не открывая глаз.

— Ты его не видишь. Ты веришь, что он на самом деле идет?

— Верю.

— Вот так и меня слушай. Просто слушай и верь!

Он не поднял век, а я обняла его, обвив ногами и руками, и поцеловала.

— Просто постарайся мне поверить!

— Зачем?

— Я хочу, чтобы ты мне верил. Я устала. Я очень хочу, чтобы мне верили и чтобы это был единственный факт. Самый важный.

Я отошла позвонить, закрывшись в ванной и включив воду. Звук похож на ливень. Я закрыла глаза и начала очередной монолог.

— Вот зачем ты умер? Я же почти тебя любила. А потом так сильно ненавидела. А сейчас я так скучаю, ты даже представить себе не можешь, как я скучаю. Я хочу взять тебя за руку и попросить прощения за все, что ты мне сделал. За окном все тот же дождь. Дождь — это воспоминания. И не ревнуй.

Нажат сброс.

Когда человек умирает, остается голос, автоответчик пишет послания все так же, как когда он был жив, пока не закончится свободное место, будет мой голос, только так я могу все сказать. Иначе нельзя.

Я вернулась к тому, кто укрыл меня одеялом и дал стакан с соком. От рассказа пересохло в горле, а я почти ничего еще не объяснила. Сухими, как пустыня, губами я начала снова пускать слова в беззвучие вечера.

— Кому ты постоянно оставляешь послания?

— Другу.

— А где он?

Я показала пальцами наверх!

— Живет на этаж выше?

— Нет, ты не понял. Он там. Высоко там!

Герой моей книги поднялся с кровати.

— О чем ты? Он что, умер?

— Да.

Завтрак с кодеином

Всю ночь я не спала, закутавшись в одеяло, бродила по квартире и пугливо посматривала на дверь гардеробной.

— Давай выходи, моя совесть, коли ты там имеешься! Что, страшно? Ага, мне тоже не по себе.

Дерзкими шагами, в сапогах на огромных острых шпильках, пронзающих лед, я дошла до дежурной аптеки и купила бутылку «Коделака», я развратно подняла ногу для того, чтобы поставить сумку и найти кошелек — юбка разрезом оголила бедро. Кассир смутился. Меня это веселило.

В теории я очень люблю зиму — снежинки, прилипающие к стеклу, горячий чай, уютные кофейни, мягкое безропотное общение, тепло родного тела — оно ощущается зимой намного сильнее, когда, высовывая нос из-под одеяла, чувствуешь дуновение холода и заново утыкаешься в близкого тебе, пусть даже иногда и периодически, человека.

На практике я ее ненавижу — вечные пробки, замороженные пальцы, долго ловящееся такси, слякоть, потные люди… Длинные пальто, сковывающие движения, мертвые животные на себе, ранняя темнота, поздние и скупые кроваво-красные рассветы. Вот так, под взглядами прохожих и водителей, роскошная и вызывающе сексуальная девушка идет, укрываясь рукавом от метели и держа в черных кожаных перчатках «Коделак». Пить его невозможно, более мерзкой микстуры я не пробовала давно, купила Perrier и запивала, как водку, рассевшись на грязной лавке во дворе. Какой-то дедок выгуливал золотистого ретривера и странно посмотрел на девушку в полушубке из хорька, распивающую странную микстуру на детской площадке. Все действия были почти автоматическими: глоток «Коделака» — сморщилась — запила — закурила — снова глотаю…

Я набрала Вове. Мы сели в его «Ленд Крузер» (хорошо же нынче врачи зарабатывают) и выехали на Ленинский проспект. Шел снег, крупными хлопьями прилипая к стеклам, — все было таким белым, не было асфальта, Москву накрыло новой простыней, девственной, спокойной. Так уютно.

Возле Salita Вова спросил, не тошнит ли меня. Честно говоря, после его вопроса мой кишечник и вправду захотел извергнуть морфинообразный завтрак.

— Постарайся не сблевать до больницы. Я не за машину переживаю, а за анализы.

Я достала из сумки мятный «Орбит» и засунула в рот сразу три подушечки. Чуть-чуть отпустило. По физике было состояние как после бурной пьянки, если ты поспала полчаса в одежде.

Мы заехали на территорию Первой градской, он провел меня через какой-то служебный вход, возле дверей которого курило несколько санитаров. Мы шли около двух минут по темным узким коридорам, пахло сыростью и чем-то анатомическим, вроде пролежней.

— Мы в подвале?

— Да. Идем в лабораторию.

Он снял шубу и положил меня на коричневую кожаную кушетку. Пахло спиртом. Или это от меня воняло? Его руки были холодными, как ветер в начале февраля, он подул на них, пытаясь согреть дыханием.

Я сняла свитер и рубашку. Осталась в одном лифчике перед соседом, которого все равно не могла воспринимать как врача. Он был ниже меня ростом, коренастый и смуглый, русый и накачанный.

Его речь стала мягкой и стройной, куда-то ушла манера ставить ударения сильным понижением тембра — слова лились ровной тонкой струей. Все хирурги так говорят, когда сообщают о перспективе хождения в гипсе. Как с ребенком. Нужно иногда так говорить и с женщинами — спокойно, гипнотизируя, внушая уверенность, мягко вливая слово за словом. Ненавижу эту манеру.

Жгут пережал левую руку, я решила впервые посмотреть на собственную вену. Рука побледнела, и кровяная река разделилась на несколько русел.

Он надел перчатки и спиртовой ваткой очистил место укола, достал шприц, полминуты прицеливался и всадил в тот момент, когда я меньше всего ожидала. Вот она, мужская сущность — вечно пытаются что-то в тебя впихнуть. Темно-багрово-фиолетовая жидкость начала наполнять сосуд… Он не отрываясь смотрел мне в глаза, удручающе, с негласным пониманием моего поступка.

— Меня сейчас вырвет.

— Дать судно? Ты не смотри на руку.

Я закрыла глаза. Был вертолет. Я улетала в какие-то неведомые пространства.

Очнулась от того, что холодная ватка снова прикоснулась в моей вене. Он сжал мне руку в локте и показал, где туалет.

— Да нет, мне уже лучше, только голова кружится.

Теми же коридорами мы вышли на воздух, я села прямо на снег. Меня выворачивало наизнанку.

Через полчаса Вова сделал мне какой-то укол, нейтрализующий рвотный рефлекс, и отвез домой. И сказал, что он гей. Результаты должны были быть вечером. Именно до этого времени я и посплю.

Мне приснился старый знакомый, Игорь, он учился на курс старше. Как будто он работал гардеробщиком в кинотеатре «Горизонт». Еще у него был пропеллер, как у Карлсона, только он не задавал глупых вопросов вроде «Малыш, а ты боишься жуликов?», а потом я разговаривала с фламинго. Наркотики определенно не идут мне на пользу.

Я проснулась от звонка в дверь, Вова пришел с какой-то кипой бумаг и упаковкой «Кетанов».

— Голова болит?

— Еще как.

— На, выпей, — он протянул мне таблетку и стакан воды.

Он еще с полминуты изучал мои результаты, прослушивая записанную на диктофон историю болезни Карины. Мы сверили числа — разница в промилле.

— С завидной вероятностью, это оно, — констатировал мой сосед, перебирая свои полукартонные бумажки. — Что делать будешь?

— Не знаю, — ответила я, садясь на кафельный пол моей мрачной зимой кухни.

Еще Вова сказал пить по пять таблеток активированного угля три раза в день, чтоб вся эта дрянь из меня вышла. Но как вывести из себя мысли?

Весь вечер я пролежала на диване, игнорируя постоянные вызовы Макса и продюсера съемочной группы. Надо было сдавать бриф для «Бриты».

В чем принципиальное отличие правды от обмана? В том, что вранье всегда обоснованно, оно имеет причину и следствия, а правда есть вне зависимости от желания, лжи может быть много, а правда одна. Реальность продолжает существовать, даже если ты перестаешь верить.

Жутко хотелось приехать к Карине, схватить ее за темные кудрявые волосы и бить головой о грязную замасленную стену подъезда в ожидании ответа, чтобы ее бледные сухие губы дрожали. Мне было противно оттого, что я в семнадцать лет чуть не поседела из-за ее лжи, взламывала компьютер под натиском родителей и майора Кирпичникова, полрайона под обыски попали, родители на девять тысяч. Я чувствовала себя ребенком, которому только что сказали, что Деда Мороза нет, а в руках у меня огромная красочная коробка с подарком и пол-литра надежды. Кстати, о литрах…

В каком-то истерическом душевном хаосе доехала до «На лестнице», заказав «Дайкири», позвонила Гоше, рассказала ему про морфий, после «Лонг-айленда» поведала о странном знакомстве с Максом. А еще Гоша сегодня случайным образом познакомился с Романовичем. Мир тесен. А спустя три «Маргариты» приехал пахнущий Armani и отвез меня домой. К себе. Жутко хотелось ему все рассказать — на мое счастье, вырубилась.

А наутро был самый ужасный секс в жизни, когда не чувствуешь мужчину, а тебе просто щекотно! И как Гарнидзе с ним живет? И что вообще происходит в этом мире?

Мы разъехались, договорившись пересечься ближе к ужину, он сказал, что у него ко мне серьезный разговор.

Может, о члене размером с палец, может, о жене размером с черную дыру, а может, о Шпенглере.

Снусмумрики

Подъехав к ресторану, где мы договорились встретиться с Марецким, я заметила в парковочной зоне машину Романовича. Эти номера я отличу среди сотен и тысяч других — то были первые, которые я запомнила — м099кс, ведь буквы — мои инициалы.

Я набрала семь цифр Макса и тут же увидела его лицо сквозь тонированное стекло здания, лишь по ночам открывающее своих обитателей взорам простых смертных. Он сидел в темно-коричневом кожаном кресле, в котором даже тяжеловес показался бы гномом. Макс был в свитере крупной вязки и светлых джинсах, ему не хватало лишь очков, чтобы показаться доктором наук, и более мягкого взгляда, чтобы представить его стоящим за кафедрой и учащим уму-разуму студентов. Через стекло и расстояние я ощущала аромат Cartier, это модифицированный Armani для меня.

Но, войдя внутрь, я вынюхивала Романовича, догадываясь, что он рядом. Его я чувствую кожей сквозь кирпичные стены и других женщин. Потому что я его…

На этой секунде, расслабившись от собственных почти высказанных в мыслях откровений, я едва заметила как прямо перед моим носом нарисовались Романович с Жанной. Хрен сотрешь.

Макс поднялся из кресла и протянул Романовичу руку в знак знакомства. Вспомнила, как Бриджит Джонс училась представлять людей друг другу:

— Это Алек, это Жанна.

А дальше что сказать?

— Фотограф.

Пусть будет так.

Господи, а Макса как представить? Арт-дилер?

И тут оно само собой сорвалось с губ:

— А это Макс, бывший мужчина моей бывшей преподавательницы по живописи, — представила я его Алеку. На всех шести метрах высоты повисло молчание, последовало рукопожатие и перекресный взгляд. «А ты чего ожидал?» — вопрос так и срывался с губ. Но я вовремя прикусила язык.

Макс взял меня за руку и потянул к столу.

— А вы уже уходите? — спросила я сладкую парочку «Твикс».

— Не, мы твоего друга встретить.

— Какого еще друга?

Романович усмехнулся. Но ответил:

— Георгия!

Швабра посмотрела на меня так, как будто я была одета в майку Benneton. И это после всего, что между нами было? Неприятно встретить компанию мужчин, когда ты спала с двумя или больше, но вот встретить пару, с каждым из которых ты занималась сексом по отдельности и в течение двадцати четырех часов — это верх апокалипсиса. Эпицентр лжи.

Маленькое черное платье, и сапоги на огромном каблуке. Я чувствовала себя восковой фигурой в Музее мадам Тюссо. Но если я там окажусь, то в одном комплекте с Романовичем и шваброй.

Жанне было двадцать пять, и она постоянно лечилась то от анорексии, то от булимии, то от ожирения. Homo erectus в стандартной комплектации и без климат-контроля мозга.

Она снова стала черной, подстриглась под каре и начала напоминать Гарнидзе. На ней были джинсы Cavalli трехлетней давности, в одиннадцатом классе я в таких же ходила. Когда не к чему придраться, мы начинаем опускать одежду — это чисто женское. Просто она совершила поступок сильной женщины, на который моей смелости никогда не хватит, это была видимая причина ее превосходства.

— Кто это был? — спросил меня Макс так, как будто мы только что встретили снусмумриков, хотя где-то он был прав…

— Да так, старые знакомые.

И вот она жизнь. Двое счастливых снусмумриков идут встречать моего вечно несчастного друга, а мы с Максом сидим, как две пафосные статуи, и дико хотим поменяться местами со снусмумриками, потому как тогда у меня был бы Романович, а у него возможность спать со мной на полную катушку.

Гоша подошел сзади и растрепал волосы. Представляться не стал. И на ухо сказал:

— Морфиеманка.

Мысли неслись у меня в голове со скоростью сто километров в секунду.

Спустя пару минут и один общий заказ мы начали говорить.

— Маш. Вопрос серьезный. Пойми, я в тебя влюблен. Это все осложняет.

— Что усложняет? — сказала я, закурив первую за день сигарету.

— Ты так и не поняла? Я же тебя не отпущу.

— То есть мой выбор роли не играет?

— А у тебя его нет. Да, ты маленькая хорошая девочка, но кто, кроме меня, тебя жизни научит, кто другой будет выбивать глупый постмодернизм из башки?

Слышал бы его мой преподаватель по драматургии, Евгений Викторович Жаринов, был бы мордобой. Он так яростно и искренне пропагандировал теорию символов, что не видеть знаки и не ценить постмодернизм — смертный грех.

— Я не могу тебя выкинуть из головы. Но от жены я пока не уйду. Пойми, в жизни все сложнее, чем ты думаешь.

Мне захотелось еще бутылочку «Коделака».

А ему обеспечивать меня духовно и материально.

— Сейчас ты позвонишь Кириллу и поставишь точку. Надеюсь, мы пришли к консенсусу.

Однажды Настя сказала, что у меня синдром скрытой жертвы и что, не понимая этого диагноза, я ищу мужчину, который ограничит мой сознательный выбор, положит на лопатки в загон, и под этой властью я буду счастливой. А пока я давила мужчин, постоянно стараясь переплюнуть их амбиции и доказывая свою значимость. Псевдозначимость, если соблюдать политкорректность.

— Тебе номер сказать? — суровым приказным тоном молвил Макс, выпустив пару колечек.

— Откуда ты его знаешь?

— База МТС покупается в переходе за сто рублей. Ты что, серьезно думаешь, что я идиот?

Не знаю зачем, я набрала Кирилла и сказала тупую детскую фразу «Давай оставим свободу и добрые дружеские отношения». Макс взял мой телефон и стер его номер из записной книжки. Раз и навсегда.

— Машину хочешь?

— Нет. Я не люблю водить.

Мне жутко хотелось спросить «А что будет, если я сейчас пошлю тебя на хер и уйду», и именно в этот момент я поняла, что не хочу уходить. Минимум из природного любопытства «что день грядущий нам готовит?»

На втором этаже, на балконе, свисающем над соседнем столом, Романович, Гога и Жанна смеялись.

Я тоже захохотала истерически.

Он спросил: «Хочешь машину?», как будто речь шла о куске сыра, который бывает бесплатным только в мышеловке.

Он положил на стол картину. Миниатюру 30×40. Подпись Макеевой.

— Она твоя!

Это был его портрет.

— Она не впишется в мой интерьер.

— Значит, сменим интерьер, — сказал Макс, доедая карпаччо. — Да, я улетаю до вторника. Что тебе привезти?

Авиакатастрофу.

— На твой выбор.

Спустился Гога. Мы начали обсуждать его программу. Он устраивал соревнования от «Спортмастера» и звал нас приехать, ну или хотя бы заскочить на тусовку в клуб «Точка отрыва», Макс пропускал эти слова, не удосужившись уделить даже секунду внимания, проявить такт.

Я пошла в туалет. Мой организм до сих пор не отошел от кодеина, в желудке все скукоживалось и набухало, урчало и ворочалось, как будто начиная жить собственной жизнью, периодически темнело в глазах — некоторое подобие мигрени заставляло хвататься за стену и с невыносимыми внутренними стонами сползать на пол. Следом за мной зашла Жанна.

Я умылась холодной водой. Она красила губы блеском, прорисовывая каждую границу с молекулярной точностью.

— Как дела? — спросила я, вытирая бумажным полотенцем лицо.

— Когда-нибудь расскажу.

Уже почти уходя, она обернулась в мою сторону. Я согнулась над раковиной, думая, упасть в обморок или пойти блевать.

— Хочешь, дам универсальный совет?

— Давай, — сказала я после того, как сплюнула в раковину.

— Умей закрывать глаза на правду.

Я закрыла глаза, а когда очнулась, то рядом со мной сидела Жанна и держала около лба холодное полотенце.

— Не ударилась?

— Нет, нормально. Просто не спала несколько дней. И не говори никому об этом.

— Ладно. Точно все нормально?

— Да. Не бери в голову.

— До встречи, Маш.

Макс довез меня до дома, но подниматься не стал. В шесть утра рейс 6770 доставил его в Париж.

Я дошла до комнаты и, не зажигая свет, позвонила Романовичу на домашний. И плевать я хотела на швабру, родителей и кошку Натали.

— Алек, женись на мне! Я серьезно! Я буду хорошей женой!

— С ума сошла?

— Да, я сошла с ума…

— Что?

— Что ты молчишь?

— Думаю.

— Ладно, я пошутила. Давай, пока.

Нажала на сброс. Дурацкая была затея. Позвонила Игорю, старому знакомому, предложила то же самое. Он начал думать, где искать кольца в это время суток. Опять повесила трубку. Несмешная шутка. Набрала Вове. Он принес две таблетки фена[9]. Дома его ждал небесно-голубой друг, так что он мне уделил всего сто секунд.

Вова как-то по-особенному на меня посмотрел.

— У тебя бюстгальтер маленький. Грудь вот-вот вывалится.

— Ты только что обидел лифчик Nina Ricci, — я оторопела от такой наглости, будь он полноценным мужчиной, вдарила бы ему кольцом с большими камнями по щеке.

— Сможешь кокаин достать? Я тебе денег могу прямо сейчас дать, — вдруг и моя наглость вышла наружу.

— Ложись спать, ты не в себе… Спокойной ночи.

Великий dick’татор

В Максе гармонично сливалось все дьявольски притягательное — возбуждало его львиное спокойствие, цепляла действенность и абсолютное отсутствие противоречий, манил кобелиный магнетизм, пугала жестокость и ужасал маленький член.

Вова принес два подарка — крохотный пакетик обычного кокаина по сто пятьдесят евро за грамм и столько же медицинского, закутанного в мятую бумагу. Потерянная в неясности, я кончиком ножа пересыпала его в сок, мешала трубочкой и, находясь в состоянии физического одиночества, выпивала до дна. Так смешно слушать вранье людей, когда они не в курсе, что от кокаина диарея, эффект длится сорок минут и хочется есть. Наркотики — не моя стихия.

Тишина граничила со звоном в ушах — барабанные перепонки напряглись, ключ уверенно отпирал засов моей обители.

Утром Вова начал странный разговор:

— Знаешь, как нюхать кокаин и быть при этом в себе?

— Нет, — я была заинтригована.

— У тебя есть карандаш с ластиком под крышкой? — я порылась в письменном столе и нашла этот забавный трофей.

— А еще один?

— Держи!

Он достал тонкий прозрачный цилиндрический ластик.

— Устья большие? — он пристально изучал мой нос. — Да нет. Тогда нормально. Ты засовываешь в ноздрю. Перед этим намазав чем-то липким, например кремом.

Я, как на занятиях в спортклубе, повторяла за ним телодвижения.

— Высыпаешь в анатомическую пройму порошок и вдыхаешь. Только зажимай, чтобы ластик не пошел выше по дыхательным путям. Потом берешь носовой платок. Немного отворачиваешься и вынимаешь ластик — часть порошка прилипает к ластику, и ты вынюхиваешь не все. Я так на втором курсе играл в «кто первый нанюхается».

Я намотала эти сведения себе на ус.

Спустя несколько часов кто-то тихо открыл входную дверь.

— Что, удивлена? — послышался в прихожей знакомый голос Макса.

— Я уже ничему не удивляюсь. Когда дубликат успел сделать?

— Не фига было нажираться в одиночестве в «На лестнице»!

— Вот ты скотина.

— Я тебя тоже очень ряд видеть. — Он поцеловал меня холодными от мороза губами. От него пахло улицей — холодом, ветром, машиной, самолетом, новой рубашкой.

— А зачем Кира опасной бритвой порезала себе вены?

— Ты меня спрашиваешь?

— Ты с ней встречался, а не я. Я лично вела привычно размеренную жизнь, пока ты в ней не появился!

— Ты еще скажи, что тебя многое не устраивает. Только со мной ты решаешься на что-то большее, чем трахнулись и разбежались. Я тебе даю свободу. Ты можешь взять от меня все, что хочешь, — все отдам, последнюю рубашку сниму. — Он рывками расстегнул верхние пуговицы.

Да, меня действительно тянуло нарушать правила и расплачиваться за ошибки многократно, ведь за все нужно платить, за алкоголь похмельем, за секс хламидиозом, сифилисом и абортами, за знания усидчивостью и терпением, за опыт болью и трудностями. Я думала, этим можно купить счастье. Но в магазине две толстые продавщицы сказали, что продукт сняли с продажи, и повесили табличку «учет», нервно качающуюся на леске. Опять не успела.

Как я и ожидала, Макс тут же посмотрел на порошок. Перевел взгляд на меня, улыбнулся, снова обворожительно на стол, опять на меня.

— Кокаин? — спросил он абсолютно спокойным тоном.

— Хочешь? — я не шелохнулась, сидя в уютном кресле с выражением лица Тони Монатана из Scarface.

Он высыпал немного в анатомическую пройму и вынюхал все до кристалла.

— А откуда у тебя медицинский кокаин?

— Я не буду отвечать без присутствия моего адвоката.

В комнате повисло напряжение, как в «Войне миров» перед первыми ударами молний. Надеюсь, он не подумает, что я хотела его убить? Передознуться медицинским как не фиг на фиг, хотя у Макса лошадиное здоровье.

И я до сих пор не знаю его фамилию.

— Моя жена знает, что я у тебя, — он снова запорошил снегом ущелье между двух вершин и вдул смерчем в другую ноздрю. — Ты не против?

— Ты же уже ей сказал.

— Я тоже так думаю, — он опять улыбнулся с каким-то странным оскалом и добавил: — Но что бы там ни происходило, я тебя люблю! Она тебе большой привет передавала, ждет в гости! Она потрясающе делает хенкали и долму.

— А Кира тоже разбавляла вашу семейную компанию?

Он подошел совсем близко, мое эфирное тело сжалось до минимального расстояния между молекулами. Пахло как перед ядерным взрывом.

— Еще один вопрос, и я взорвусь. Ты меня не остановишь.

— Я не буду тебя останавливать, может, я проверяю границы твоего терпения, — я босой ногой провела по его пенису.

— Пойми, я могу испортить тебе жизнь, а могу сделать тебя счастливой!

— Да что ты знаешь о счастье? Счастливые люди не изменяют, они не давят людей.

— Сразу видно, что ты понятия не имеешь о счастье. Ты слишком маленькая для этого. За это я тебя и люблю.

— Ты все время повторяешь «люблю», «люблю». Один хозяин тоже очень любил свою собаку и отрезал ей хвост по кусочкам.

Он захохотал. Встал на колени возле меня и аккуратно, глядя в глаза, стянул домашние штаны желтого цвета, поцеловал живот. Мне нравились эти мучения. Совести, мыслей, чувств, наслаждения тела.

— А знаешь, зачем нужны такие разговоры? Агрессия приводит тебя в нужное состояние…

Он начал целовать внутреннюю сторону коленок, шел выше… Я руками вцепилась в поручни кресла, но старалась не опустить голову на спинку.

Расслабившись сейчас, я бы сдалась.

Резким движением он опустил меня на несколько сантиметров, я напрягла шейные мышцы как только могла, и ни один волос не коснулся кресла.

Я переложила ноги ему на плечи.

Наступил рассвет. Мы лежали в кровати и смотрели «Евроньюз».

Он принес две кружки кофе, поставив на японский деревянный поднос с изображением сакуры, Настин подарок на мое восемнадцатилетие. Если бы этим делом занялась я, то все содержимое аптечки оказалось бы в его чашке. Еще никогда агрессия не переполняла меня так сильно, нестерпимо хотелось причинять боль, но еще сильнее было желание мучиться и не решаться на это. Я сходила с ума от ненависти.

На прощание он положил на терминал в прихожей Visa с приклеенным пинкодом. Хотя я предпочитаю и пользуюсь MasterCard. Копирайт хорош: «Хозяин в доме — бесценно, для всего остального существует MasterCard».

Еще меня добила возмутительная наглость Линды, которая встретила Гошу после нашего общего рандеву и теперь объявила официальный бойкот за сокрытие фактов. Пергидрольная швабра.

Семь букв за два оргазма

Рука включила телевизор, щелкнув пальцем по первому попавшемуся на ощупь каналу. На меня потребительским взором посмотрела Гарнидзе, она вела ток-шоу, название которого я пропустила. Я смотрю только «Сегодня», «Страну и мир» и фильмы. Ненавижу Betacam. Во время новостей никогда не пропускаю рекламные блоки и оцениваю бюджетно и креативно каждый ролик — иногда ностальгирую о пережитом, о шутках и сутках без сна, проведенных в абсолютном поглощении работой.

Был бы сентябрь — снимали бы «Мегафон», в пять часов утра добирались бы до Чехова, а проехав пятьдесят километров, пытались бы разобраться, по какому шоссе едем. И все равно попали бы в пункт назначения со старым знакомым. Интересно, а что с ним сейчас?

В квадратном серебряном ящике обсуждали тему «Почему мужчины редко говорят о любви».

Среди приглашенных гостей был Илья Безуглый, креативный директор журнала Maxim, и пара хмурных и незатейливых психологов. Одна рыжая девушка из зала рассказала, что они с мужем придумали опознавательный знак — цифру 7, которая значила «я тебя люблю», и по обеденным перерывам перекидываются sms-ками «7» и «Я тебя тоже 7». В русском эквиваленте чувства — десять букв, в английском варианте «Love you» как раз нужное число. Набрала в текстовом сообщении «7». Долго думала, кому послать, само собой отправилось Романовичу. Через минуту получила ответ «В 7? Где?» Зачем-то написала: «В фойе кинотеатра „Горизонт“, только тогда давай в час ночи». В семь я там встречу тридцать процентов знакомых, живущих на Фрунзенской, и опять придется заниматься любимым делом Бриджит Джонс — представлением.

Я вдруг вспомнила, что в «Горизонте» нет гардеробной. После того сна мне привиделось еще несколько схожих по драматургии снов — носильщиками одежды переработали почти все мои знакомые. Гардеробную убрали, как только открыли второй зал — из-за огромного потока людей возникали пробки и страшные очереди, и обездоленные опоздавшие были вынуждены сидеть, поджимая спиной пуховое пальто. А у нас тотальная пропаганда демократии и равенства.

Под хруст терпкого, сжатого касаниями сапог снега Макс озвучил свою фамилию — Марецкий. Я спустилась проводить его до машины — он ехал к друзьям в Голицыно кататься на лошадях, а я встречалась с Романовичем: каждый из нас собирался оседлать предлагаемые обстоятельства. Я вернулась в унылую квартиру с номером «552» и принялась рыться в ящиках комода, дабы найти чулки. У меня были свои планы на эту ночь. Надела черную шелковую юбку с запахом, края которой соединялись двумя звенящими пряжками, и черную рубашку. Блондинкам идет черное. А еще их хоронят в цинковом гробу — ноги раздвигаются. Я люблю слушать анекдоты, сама быстро их забываю, минута, две — и вот уже не могу вспомнить. Разве что один…

Анекдот:

«Встречаются блондинки, одна опаздывает. Тут вносится в кафе, вся взмыленная, волосы растрепанные, глаза на затылок чуть не убежали:

— Добрый член! Тьфу-ты, большой день! Ой, девчонки, что было, что было…»

Мы с Романовичем встретились оба в черном, как на похоронах. Завтра полгода со смерти Киры, даже не верится, еще недавно мы с Настей бежали по Плющихе в надежде, что ее брат и отец будут живы, как будто вчера мы Линдой покупали холсты и краски. А сознание смерти так и не пришло, все кажется, что это шутка, домысел, но никак, никоим образом не факт.

Алек молча купил билеты, взяв диван посередине, а на какой фильм идем, не посмотрели. В нижнем баре сидели трое клерков — они курили Captain Black и обсуждали перспективы офшорных инвестиций, оголяя желтые зубы, распуская узлы галстуков, собирая пот со лба в ладонь.

Мы сели за самый дальний стол и пили Red Bull. Каждый из нас платил за свободную нелюбовь отсутствием здорового сна, а он еще и за меня.

— Жанна думает, что я спал с Кариной.

— Неудивительно. Сколько можно об этом говорить!

— Твоя долбанутая сестра написала мне в три ночи. Телефон был рядом с кроватью.

Он достал телефон и показал мне sms.

«Я могу развести любого. Даже тебя. Вопрос времени».

— Так ты с ней не спал?

— Нет.

А я думала, что он сорвется — рано или поздно пойдет на жгучий секс, ему понравится, и он начнет сравнивать — сопоставлять, выбирать из двух зол меньшее, стягивать черное белье и трогать маленькую, но черствую грудь Карины. Ан нет…

Мне вдруг стало наплевать на то, что мы могли кого-то встретить, на Бриджит Джонс и инвестиции. Я пододвинулась к нему вплотную, перекинула ногу, оставив коленку на уровне паха, рукой провела по пояснице, чуть царапнула спину, укусила ухо — он сдался и отпустил старые обиды, вместе с дымом непотушенной сигареты они пустились наутек.

Молодой небритый администратор в мятой белой рубашке напомнил о начале сеанса, видимо, опасаясь, что мы займемся сексом, не дойдя до зала. А мне наплевать на обстоятельства.

Минуя синие шторы прохода, почти одни в зале — пара мальчишек среднего школьного возраста сидели в первых рядах. А мы, как в дешевых американских фильмах, развалились под проектором, в верхней части зала на диване. Я отключила телефон.

К тому моменту, как дали первый трейлер «XXX — второй уровень», я была сверху Романовича, загораживая экран. Мировой кинематограф переживет. Его физическая форма была врожденной — спортом он не занимался, просто жил на сто десять процентов. Пытался везде успеть. Поэтому быстро кончал.

Я оделась так, что снимать ничего не требовалось — он расстегнул блузку, не снимая до конца, приподнял лифчик, костяшками упершийся в подмышки. Я сняла ярко-зеленые трусы с вишенками и кинула в сумку. Какая, к черту, разница. Два оргазма за один сеанс.

Изо рта клубами вырывался горячий воздух тела — хотелось курить, позади послышались шаги клерков.

— Романович, Александр?

— Что за нах*й! — Противно выругался Алек и, не оборачиваясь, прошептал. — Пошли к машине.

Он ненавидел мою жизнь, толком не разбираясь в именах и фамилиях, меня тоже не прельщали пейзажи его бытия.

Мы ехали в сторону моего района, а когда проехали дом, где я раньше жила на Комсомольском проспекте, Романович выдал первую за посторгазмовый период реплику:

— Давай чаще видеться.

Я вдруг вспомнила, как Жанна откачивала меня после морфина, и впервые за долгое время что-то под ложечкой представилось «Здравствуйте, я ваша совесть»!

— Эхх, будь тебе хотя бы двадцать пять и езди ты на X5… Да не стоит — не получится у нас.

Больше мы не поднимали эту тему.

Как же все запуталось. Почему мы отвергаем от себя тех, кто нам близок? Почему так сильно манит жестокость, прирученное состояние, власть, последующая борьба, загадки, интриги?

* * *

Мои бабушка с дедушкой по папе были учеными, со степенями и званиями, собственными кабинетами в МГУ и домашней библиотекой. Так сказать, физики. Все детство они отвечали на мой вопрос «А есть Бог?» суровым нет и говорили что-то о воле человека, понимание которой сводилось к отказу от шоколадных конфет.

Прошло несколько лет, я повзрослела и перестала задавать «глупые вопросы», пряча крест под кофту. Я часто копалась в их книгах и делала вид, что изучаю иврит, читая непонятные закорючки. И вот однажды я осталась у них ночевать. Была сильнейшая гроза, проливной дождь и летающие балконы под окнами. Дедушка сидел в гостиной за огромным круглым столом и пил чай из блюдца. Я тихими шагами прошла к бабушке поблагодарить за приготовленную к ночлегу комнату. И увидела, как она прячет под подушку икону. Дело было не в страхе показаться верующей — был 98-й год. И вряд ли она думала о том, что она так легко вместе со сменой политического устройства отказалась от принятых идеалов. Дело, как оказалось, было в другом.

«Знаешь, мы всю жизнь занимались наукой и только в самом конце поняли, что есть еще один фактор — это воля Божья…» Стыдно признаваться в том, что совершила много ошибок…

Мне тоже стыдно. Только вот за что, я пока не поняла.

Никаких Vertu и Crystal, лишь VISA

Утром я проснулась от звонка из института. Срок сдачи курсовой был близок. Ситуация достигала критической отметки, но по той теме, которую я выбрала, конкретных ответов так и не нашлось. Был только факт — наркоманкой она не была. Но суть была в том, чтобы познать мотивацию этого вранья, я звонила наркологам и врачам, психологам и энэлпэшникам, но ни один из них не мог ответить на личностный вопрос «Зачем?», а сдавать сюжет просто про клинику я не хотела. Опять сотни домыслов и ничего конкретного. Пар, дым, туман. Влажный и промозглый.

Мой одногруппник выбрал интересный вопрос «Куда ездят бабушки по утрам?», на этот вопрос тоже никто не мог дать конкретного ответа, каждая вторая бабка кидалась на камеру, как пионер на фашиста, и весь репортаж строился на чужих мнениях. Никита тоже был озадачен. Позвонила бабушке узнать. Она сказала, что по утрам она спит. Но бабэ у меня особенная, не такая, как все.

Ближе к обеду приехала Линда в черной юбке и тугой водолазке. Линде двадцать три года, но она получала третье высшее образование и была опять первокурсницей. Сначала мы думали, что ей повезло оттяпать Глебастого на растерзание, потом поняли, что это ему выпал счастливый билет, она давала ему душевную близость, откровенность и спокойствие, хоть и вышли они из разных миров — дочь художника по костюмам и сын известных рестораторов.

Линда была ниже меня ростом, слегка полновата, но тем и очаровательна, необузданно и безостановочно крутила шар под названием Земля оптимизмом и юмором, а также унаследованным от Карлсона пропеллером в заднице. Она умела улыбаться просто так — даже когда больно и хочется умереть, она продолжала радоваться.

В этой водолазке ее грудь сплюснуло. Я не могла оторваться. Четвертый размер стал вторым.

— Одевайся! — веселым тоном сказала Линда, садясь на банкетку в прихожей.

— Мне нечего надеть, — сонным голосом отрикошетила моя лень.

— А вон, юбка и рубашка на кресле лежат, — показала она пальцем на последствия ночного разврата.

— Я йогуртом обсявкалась. И потом, потная одежда…

— Слушай, у тебя десятиметровая гардеробная завешана вдоль и поперек. Сейчас все найду.

Она нашла очередную черную юбку с лоскутным низом и черную блузку с пайетками и стразами. Отпираться не пришлось.

— Линда, я не хочу ехать в Кирину квартиру. Давай прогуляем?

— Поминки не прогуливают.

— То же самое говорят про лекции, но все это делают.

— Маш, мы же обещали декану, что приедем. Давай, кстати вернем дневник.

— Нет, дневник мы не вернем.

Я расплакалась, стоя в одних трусах.

— Я не понимаю, что происходит, понимаешь, я его ненавижу, но не могу уйти. Я не могу этого объяснить.

— От Кирилла?

— С Кириллом я рассталась почти месяц назад.

Линда села на стул в прихожей, в десяти метрах от меня по коридору.

И посмотрела на VISA, аккуратно лежащую с того дня на терминале.

— Что это?

— Это он.

— Макс?

— Да.

Швабра № 2, или Homo sapiens

Мы простояли около получаса в пробке на проспекте Вернадского, Audi A8 впечаталась мордой в «Волгу», слезы фар были везде, даже на газоне, с прогулочными для собак островками снега.

Пятна талого снега резали газон на огромные хлопья Corn flakes.

— На долматинца похож!

— Кто? — недоуменно спросила Линда.

— Газон.

Позвонил Макс, сказал, что опоздает на час, а то и два.

Мы решили пройти пешком от Сивцева Вражка, так как дальше ехать было бесполезно, и поднялись пешком на последний этаж. Из подъезда вышла пожилая женщина, странно покосилась на Линду, издала зловещее кошачье шипение и подошла ко мне, схватив за руку.

— Познавший одну беду познает во сто крат больше. Выдержавший познает вечность. Берегись.

Линда силой утащила меня в подъезд. Старуха не спускала с нас мрачного взора.

Лифты в старых, пусть и отреставрированных домах часто ломаются. Думаю, дело в электропроводке. Мы шли пешком, каблуками выстукивая истерику на мраморных ступеньках.

В огромной прихожей нас встретила Таня Гарнидзе. Она поцеловала меня в щеку и пожала руку. Шестое чувство давало понять, что это не самый лучший знак.

— Линд, нам черная кошка дорогу не переходила?

— Одна точно. Да еще и драная.

Мы сели за стол. Стояла кутья. Пожилой мужчина, который, как потом оказалось, был Кириным научным руководителем в МГУ, подливал в бокалы шардоне. Мы с Линдой переглянулись, когда пошли разговоры о том, что она с красным дипломом окончила ВМК[10]. Гарнидзе обсуждала с одной из присутствующих дам цены на работы художников Максютиных и сравнивала полученный результат со стоимостью картин Макеевой.

Приехал Макс с Кариной.

— Смотрите, кого я у метро встретил, — сказал он присутствующим, обнимая за плечо мою сестру. Мою собственную сестру.

Сегодня я не пила кодеин, но вот тошнит не слабо.

Макс посмотрел на меня и сказал: «Вы на похоронах в минуту разминулись».

Хотелось кинуть в них все, что стояло на белоснежной скатерти.

Карина села рядом со мной. Ей налили вина.

— Тебе же нельзя? — испугалась Линда.

Когда Ивановская вернулась в нормальный мир, то нам всем было строго предписано следить за тем, чтобы ни капли в рот, ни миллиметра в… Как говорилось в брошюре для родственников и друзей анонимных наркоманов: «Даже минимальная доза — уже срыв».

— Да ничего, я сейчас на тренинги хожу, так что все пучком будет. И потом, я же один бокал.

Даже Линду кинуло в дрожь.

Напротив меня сидел мужчина лет тридцати, статный, немного седой в висках, худощавый и дерзкий, он вызывающе оценивал толпу, собравшуюся за одним столом. Как позже мы узнали из диалогов, это бывший муж Киры, они прожили вместе много лет, а потом то ли он сменил ее на известную певицу, то ли она на Макса, к которому он обратился с просьбой предупредить о дате открытия аукциона. Гарнидзе, хватая маслины, которыми был украшен салат, наращенными ногтями, сказала, что сама предупредит. Как я поняла из их слов, у них дачи рядом в Жаворонках.

Я люблю Линду, и если надо, то я буду повторять это всю жизнь, как Марецкий мне. Особенно за ее раскованность!

— А что за аукцион? — спросила Линда.

— Да вот, все, полгода прошло. Сегодня Максим Моисеевич официально получил наследство. Кирочка ему завещала все свое творчество, — абсолютно без напряга ответил научный руководитель.

— Меня сейчас вырвет, — шепотом сказала я Линде и вышла из залы, она последовала за мной. Мы прошли мимо Кириной спальни, поднялись к ней в мастерскую и открыли тяжелые створки балконных дверей.

Линда впервые за наше с ней общение закурила. Мы травились ментоловым More.

— У меня школа была недалеко, хорошо было, — пустила я звуки в пустоту, глядя на учеников, проходящих после восьмого урока в сторону «Елок-палок». — Вот веришь, нет, а я бы вернулась в класс девятый, ничего не стала бы менять, просто заново пережила и как можно дольше оттягивала бы сегодня, — и зачем-то добавила: — Цени Глебастого.

Мы выкинули бычки, и они даже немного планировали от сильного ветра и самого обычного апрельского дождя.

— Сколько вы с Максом встречаетесь?

— Мы не встречаемся, но это что-то длится с ноября.

— Хрена себе.

— Прости, что не рассказала, я думала, что это мелочи.

— Ничего себе мелочи.

Наш разговор был прерван тем, что в комнату вошли Таня с Кариной, первая с планом, вторая с бокалом вина. Они сели на пол в позах лотоса, демонстрируя прекрасные навыки кундолини-йоги.

И после этого вы мне будете рассказывать про ее наркоманию? Даже мне захотелось бы покурить от такого запаха, а человеку, проведшему девять недель в NA, точно бы крышку унесло.

— Мы, наверное, поедем, рада была повидать, — включила я актерское мастерство по системе Станиславского.

— Я провожу, — Таня поднялась с пола. — Но мне нужно с тобой по-женски посоветоваться. Можно?

Они с Кариной переглянулись.

Ивановская вывела под руку Линду из комнаты. Мне это напомнило разборки в младшей школе. Когда при разговорах в женской раздевалке на физ-ре было точно такое же мизансценирование. В любом случае, ничего, заряжающего позитивом общения, это не предвещало.

Я встала возле двери, стараясь держаться на безопасной дистанции. Это был уже не разговор superior’a с егесtus’ом, а скорее двух Homo sapiens’ов. И к тому же я волновалась за свои глаза. Кто их знает, этих швабр?

Она начала беседу без промедления:

— Тебе, насколько мне известно, девятнадцать. Мне тридцать восемь. Я старше тебя ровно на жизнь. Не обижайся. Просто посмотри, что стало с Кирой. Сама скатишься до кокаина. Пойми, этот мужчина не для тебя. Он мой, да, я терплю его выходки — это залог брака. — Она аккуратно переминала кольцо из белого золота. — Я могу сказать ему, что беременна, но это глупо.

— Зачем ты все это говоришь?

— Уйди, пока не поздно, забудь. Пойми, иначе либо он, либо я испортим тебе жизнь. Я-то знаю себе цену. Недавно перевела ее в евро!

— Попробуй. Поверь, я сама разрушаю свою жизнь! И ни ты, ни твой муж ничего мне не сделаете! А в евро жизнь оценивается, только когда тебя заказывают.

— Так остановись. И кстати, ресторан, где вы были с Максимом, закрыли.

Я ушла. Откуда она знает про ту нашу встречу и что, черт всех подери, здесь происходит?

Мне надо было спускаться, потому как я боялась, что Линда либо получит моральный шок, либо набьет морду Карине. Второе, конечно, было больше мне по душе. Но только не сейчас.

У двери меня поймал Макс, сказав, что скоро приедет. Поцеловал в висок и улыбнулся спускающейся по лестнице Гарнидзе. Он не заметил слез в моих глазах, он ничего, кроме своих желаний, не замечает.

* * *

Мы пешком, без зонта, капюшона и поимки такси, шагая вялыми рывками по переулкам, кое-как доползли до «Печки» и заказали по супу. Ни я, ни Линда не сделали и телодвижения для того, чтобы поработать ложками.

— Скажи, неужели все врут? Неужели каждый что-то скрывает? Неужели все, чем мы жили, не более чем иллюзия?

— Не гони только. То, чем мы жили, было до того, как мы стали взрослыми. А повзрослели мы год, ну два максимум, назад. И сделали нас взрослыми не аборты, не венерические болезни, а встреченные люди. Согласись.

В конце концов, именно люди принесли болезни и аборты.

Когда сидишь возле тех самых дверей, где раздают диагнозы, вспоминается Саманта из «Секса в большом городе»: она упала в обморок еще до оглашения диагноза. Мы с Линдой оказались сильнее при этой проверке на прочность, а точнее, на чистоту в отсутствие душевного покоя.

Я лечилась две недели антибиотиками, и все прошло. Сейчас мы дружно с подругами обсуждаем эрозию шейки матки. Тогда это казалось апокалипсисом.

Тогда мы с Линдой поклялись не разглашать информацию об абортах и венерических заболеваниях. Я вдруг представила себе коалицию двух швабр, вскрывающих картотеки моей гинекологички, их разговоры с Вовой на тему трихомоноза.

Мы все врали друг другу.

Подошел официант невысокого роста и спросил, все ли в порядке — он признался, что был готов идти орать на повара.

— Да нет. Просто нет аппетита!

— Диета! — выпалила Линда, сплюснув ладонями щеки, дабы показать официанту наличие жировой прослойки даже на лице.

— Что тебе сказала Гарнидзе?

— Что я повторяю Кирин опыт… Слушай, у меня такой вопрос. Ты боишься чего-нибудь?

— Я боюсь, что у тебя крышу снесет.

— И я перережу вены, лежа по центру своей комнаты. Ты этого боишься?

— Маша, он получил в наследство немало. У него есть мотив.

— А я ему зачем?

— Не знаю, может, правда зацепила.

— Скажи, ты что, серьезно в это веришь?

Я позвонила Вове, стонами и воплями умоляла его, обещая познакомить с очень красивым голубым стилистом «Персоны лаб», достать результаты вскрытия. Или хоть как-то помочь.

Спустя три часа мы все так же сидели в «Печке». На улице как никогда лил дождь, и проезжая часть Остоженки напоминала каналы Венеции, а грязные неухоженные машины — серость течения дней. Было бы тепло и был бы Романович рядом, поиграли бы в «водолазов».

Приехал Вова:

— Можно тебя на полминуточки?

Я уже собиралась встать из-за стола, но передумала.

— Это Линда. Могила.

Точно не зря черный цвет надели.

— У нее вывих локтевого сустава и гематомы. Это косвенно может доказывать следы борьбы, но возможна и самая обычная бытовая травма.

Мы не могли проронить ни слова, пепел с Линдиной сигареты упал в суп. Главное, чтобы съесть, не додумалась. Она может.

— Но вот, что самое интересное: уголовное дело по просьбе родственников возбуждено не было.

Линда заплакала и начала просить прощения за тот дневник, который она украла. А я за то, что приволокла ее на занятия интуитивной живописью. А Вова вчера расстался со своим бойфрендом и тоже утирал платком слезы. Мы этого не удостоили своим вниманием. Тоже мне, проблема.

— Где мои шестнадцать?

— Это риторический вопрос? — также риторически спросил Вова. — И что делать будем?

Мы вернулись ко мне домой, взяли оставшийся кокаин, Линда через Глебастого намутила пару плюшек, купили две бутылки мартини и пришли к Вове. Я отключила телефон.

Может, к родителям переехать? Но мне, блин, уже не шестнадцать и они не решат моих проблем. Я была по уши в дерьме.

Последнее, что помню — это как мы пели Raining man. Аллилуйя! Я проснулась, я жива. Линда приятно дышит перегаром прямо мне в нос. Вова заперся в спальне. Лучше ему не видеть временных декораций его гостиной.

На часах было полседьмого, я встала ногой на разбитое стекло и подняла подушку, полностью увязнувшую своей кромкой в луже пролитого мартини.

Прошла по осколкам в сторону кухни, возле стены прислонилась рукой к обоям, а другой вынула пару маленьких осколков из ступни. На руке осталось немного крови — примерила этот цвет на свои вены. Ничего, кстати, смотрится. Жутко хотелось разбудить Вову, чтобы он дал таблеток и все прошло — просто отпустило, и волна пусть не радости, но благоговения прошла бы по ногам, позвоночнику, спряталась в мозгу и пустила в ворота к сладострастным снам. Он не спал, а ждал «Мою прекрасную няню» по СТС.

— О чем думаешь?

— О том, что я убью Настю за то, что она нас познакомила.

— Да ладно тебе, пока ничего страшного не случилось, — пробормотала я, забираясь с ногами на кровать. — Я думаю о Кире… Получается, близкий по обстоятельствам человек мог…

— Выходит, что так.

— Но она могла просто выпить таблеток, повеситься, да вариантов сколько угодно. Зачем все так усложнять?

Я забралась под пушистое одеяло к нему под бок.

— Посмотри на себя, чудо-юдо! Ты говоришь о смерти как об очередной пьяной выходке. А я их насмотрелся. Практика в Склифе — привозят человека, все стараются изо всех сил, переливают кровь, оперируют, подключают к аппарату искусственного сердца. Все врачи знают, что осталось жить ему сутки и ничего ты не сделаешь. А это твоя работа, и будь добр — выполняй. У родственников рождается надежда, а ты размышляешь, как бы эту надежду деликатно убить.

— Мне плохо.

— А кому сейчас легко?

Вовина квартира похожа на дом после апокалипсиса. Это тоже временное. На полу в комнате разбитый стакан с мартини, жидкость из которого давно вылилась на пол. После моего шуточного стриптиза для Линды кухня засыпана одеждой, везде окурки, таблетки, пепел, стаканы, бутылки, пустые и не очень пакеты с соком и мысли. Последнего было больше всего, они прятались по углам, высовываясь лишь вопросами из-за диванов.

За девятнадцать с лишним лет я не научилась справляться с похмельем. Дура.

No comments

Я решила не будить Линду и вернуться домой, нога ныла из-за всаженных осколков, и я немного хромала. Я кое-как нацепила на себя все, кроме колготок, которые кинула в мусорку, порванные и лежащие до моего поднятия в луже шампанского. А мы шампанское покупали?

Я прошла два этажа наверх и завернула в квартирный закуток, отгороженный еще одной дверью.

Сильная мужская рука схватила меня за волосы и прижала лицо к стене. Я почувствовала запах свежей шпаклевки, пыль со стены пошла по дыхательным путям, в бронхах назревал кашель. Не больно, просто противно. Чувствовался содранный слой кожи около виска, по щеке приятно и тепло потекла кровь.

— Я тебя всю ночь прождал, сидя в машине.

— Я была на третьем этаже у Линды с Вовой, в смысле, у Вовы с Линдой.

Он выхватил мобильник из моих рук и разбил о входную дверь соседей, сильно ударив по руке. Она заныла и свело пальцы, которые задеревенели и немного растопырились.

— Пошли домой.

Открыть дверь ключами в ситуации спешки всегда сложно, а когда тебя держат за волосы, вдвойне. Хотелось заорать. Чтобы прибежали люди и спасли, погладили по голове и сказали, какая я хорошая. Но я не такая. Видимо, хуже, чем просто бездушный организм. Человек-невидимка потому невидим, что человечности в нем нет, а не тела.

Кровь текла от виска и начинала запекаться, похожая на вишневый джем, только соленый на вкус. Голова трещала от удара и похмелья.

Мы прошли на кухню.

— Ты хотела вывести меня из себя — ты вывела! А я-то, мудак, поверил в тебя, полюбил — принимай это слово как хочешь, — он разбил поднос с сакурой о стену. Настя расстроится.

Я действительно решила думать о сакурах и homo erectus’е. Сейчас это были не мысли, а просто мечты. Я готова была часами предаваться мечтам, но меня осадил звук разбившегося стекла. На полу среди осколков лежала моя фотография. Это была одна из профессиональных фотосессий моего знакомого оператора, снимали в дикий мороз — до сих пор помню те декабрьские съемки во дворах Полянки.

Макс ушел в мою комнату и вернулся с Кириным дневником в руках.

— Я промолчал, увидев это! Но если я молчу — это вовсе не значит, что я не знаю. А теперь по делу. Одевайся — пошли!

— Никуда я не пойду!

— Повторить сцену перед дверью? — он положил тыльную сторону ладони мне на горло. Даже собака моей мамы боится, когда до нее так дотрагиваются. Я собралась с мужеством и укусила его за руку. Тело напряглось в ожидании ответного удара.

— Не вынуждай меня!

— Повтори, давай повторяй так долго, как тебе нравится.

Он подошел и обнял меня так сильно, что каждый позвонок издал промозглый, как погода за окном, хруст.

Поцеловал в висок:

— Я же тебя люблю! Одевайся!

На его губах остались капли почти запекшейся крови.

— Метод кнута и пряника используешь? — я всеми оставшимися после ночи силами пыталась выпутаться из его рук. Не получалось.

Он сам принес из гардеробной синие джинсы D&G и носки из комода. И одел меня. Как же мне хотелось сдохнуть, хотя пережитое просило гнать эти мысли.

Макс сел на корточки и стирал слезы с лица; намочив салфетку, убрал кровь с виска.

— Вот. Ты снова моя маленькая! Пойдем!

Мы спустились на лифте все пять волшебных этажей, прошли мимо удивленной консьержки и сели в машину, я думала вбежать в ее каморку и попросить помощи. Но единственная помощь с ее стороны — это минет Максу в машине перед подъездом.

Он закрыл дверцу и нажал блокировку дверей. Я включила радио и слушала Патрисию Каас. Жутко хотелось в Париж, в город свободы, действительно свободных отношений, которые вправе называться любовью, в которой я была дилетантом. И тут я впервые смогла дать определение. Свобода — это когда ты можешь уйти, но остаешься. А я заперта в глухом номере с видом на море. Но мой ключ забрали, ограбили, оставив на лбу ссадину. Надо выпить кетанов.

Мы припарковались возле Сбербанка на углу Ломоносовского и Ленинского. Банкомат выдал десять тысяч долларов.

— Это аванс.

Я никогда не верила, что речь — это дар и что его можно потерять. Я вообще многого не знала о жизни, я не знала, как реагировать и что говорить, и пыталась надавить на голосовые связки, но мозг отвечал, что «нет соединения»!

Он не отпускал мою руку. Он держал ее, как держат мальчики девочек в седьмом классе. Пальцы между пальцев. Так мы дошли до «Иль-Патио» и сели в самом углу.

— Ты напишешь новый дневник за Киру. Я сам буду следить за процессом. Я пришлю каллиграфиста. Потом его обнаружат и издадут. Мне PR-директор посоветовал. Картины вырастут в цене. Получишь процент. У тебя есть месяц. Завтра дам тебе мой примерный вариант. Ты же пишешь. Я тебя читал еще до знакомства.

— Значит, декан, похороны, встреча — это все не случайность?

— Таня позвонила твоему декану и сказала, что Кира очень много рассказывала про вас, ценила вас как учениц и все такое.

— Я сейчас закричу и прибежит охрана!

Мимо нашего стола проплыли две размалеванные крали лет тридцати, кажется, их называют охотницами за мужчинами.

Мои пальцы сжимали стакан с кока-колой. Макс своими руками обхватил их, поглаживая потными ладонями. Потом напряг мышцы и сдавил. Послышался треск стекла. По центру ладони текла кровь!

Он начал кричать на весь ресторан, требуя позвать администратора.

— Вы что, с ума сошли, у моей девушки стакан лопнул прямо в руке!

Передо мной начали прыгать с извинениями, протирать перекисью водорода рану, пытаясь остановить кровотечение.

Макс наклонился и прошептал: «Левой рукой печатать будешь, пальцами на ногах научишься!»

Я рукой схватилась за лоб, начала ковырять рану. Все подстроено, все до мелочей, каждая фраза, каждая реплика, каждая встреча, все. Я просто угодила в ловушку.

— И кстати, чтобы я больше не видел тебя с мальчиками по ночам в кинотеатре «Горизонт»… — он улыбнулся и добавил: — Кушать хочешь?

Только не Романович, только не ты. Жутко захотелось написать «И ты, Брут», скотина, вот от него я этого не ожидала. Но телефон мой был разбит на сотню пластмассовых ошметков. Он знал, что я не сяду в его машину в то утро и где буду ловить такси, он видел, во что я одета и где именно я буду завтракать. С ним мы сидели в «Библиотеке» в тот злополучный вечер. Вены, говорите, Кира перерезала?

Хоть что-то настоящее в жизни есть? Хоть что-то, помимо PR и стертых файлов, лжи и дождя? Когда над облаками рассыплют семена — холодный душ обрушится на землю. Лживая провокация.

— А знаешь, что самое противное, я же в тебя влюбился, я уже хотел все переиграть… Ты сама себя зарыла.

Наверное, из-за наследования картин он мог попасть под подозрение, и ему нужно было срочно выставить все как стопроцентное самоубийство, в котором я уже сомневалась. Но первая встреча была до смерти…

Мой телефон разбит. Мне звонит Линда, она волнуется, Вова, Гоша, может быть, даже Настя и множество знакомых. Только в такие моменты начинаешь ценить тех, кто рядом. Почему я раньше их не замечала?

— Дай догадаюсь, а о том, что я пишу, ты знаешь от моей сестры.

— Ты умная девочка, ты все поймешь. А сейчас ложись спать, вечером заеду и привезу тебе мою рукопись. Ладно, маленькая?

Хотелось вылить ему кока-колу в лицо. Мне постоянно хочется кидаться предметами. Наверное, у меня тоже маниакально-депрессивный психоз.

— А в консерваторию ты меня тоже вез по чьей-то наводке?

— А это, милая, уже судьба!

Я должна была стать Кирой, я должна была немного влюбиться, немного очароваться, вытерпеть угрозы Гарнидзе — я должна была за несколько месяцев прожить многолетнюю историю и написать об этом мемуары. Меня просто сделали похожей на нее, и это дало результаты: ощущение чужих слез в собственных глазах, из меня вытекает инородное, пущенное внутрь в неадекватном состоянии.

Да, в какой-то момент мир действительно оказался тесен — я попала к ней в кружок по совету сестры рисовать. Хотя я уже сомневаюсь в том, что она по собственному желанию завела этот кружок. Я уже ни в чем не уверена, даже в том, что я существую.

Кира должна была умереть. Но кто ее убил?

Тот, кто получил материальную выгоду? Тот, кто лишил себя соперницы? Тот, кто был рядом и ненавидел больше всего?

А меня тоже потом убьют для правдоподобия?

Хотя, если я перережу вены, то возбудят уголовное дело и будут искать серийного убийцу, а Марецкий найдет еще одну дурочку и будет разводить на два комплекта мемуаров.

Но только сначала я убью Романовича. Как он мог? Я его знаю семь лет!

Я вернулась домой, Макс дал мне «Реланиум», и сознание начало уже привычный полет. Интересно, а может, Вова специально кормил меня таблетками, чтобы при вскрытии побольше веществ в крови обнаружили?

На этой мысли я вырубилась.

Когда проснулась, было уже утро. В окна бил ярко-розовый рассвет, острыми лучами перемежался с клубами дыма; в комнате жутко накурено — прямо на кровати пепельница с бесчисленным количеством окурков. Макс лежит рядом и читает что-то из моих детских дневников со вклеенными фотографиями. Там были самые лучшие годы моей жизни. Их он уже не испортит, они уже прошли.

— Тебе лучше? — он погладил меня по волосам.

— Я думала, что это все кошмарный сон, что я проснусь и ничего не будет. И увидела тебя…

— Ты не рада?

— А ты как думаешь?

— Ты пойми! Я правда был готов уйти от жены. Да, я бы попросил тебя написать, а может, нашел бы кого-то другого. Я же предугадывал каждый твой шаг, кроме последних.

— И ты думаешь, мы были бы счастливы?

— А почему нет? Уехали бы во Францию, я бы познакомил тебя с Йориком Ле Со[11]…

— Я бы завела черного пинчера, — я не плакала, я не буду показывать именно этому мужчине своих слез.

— Но ты меня разочаровала, и сейчас нам будет очень тяжело выпутаться из этой игры. Ты же меня не любишь.

Он протянул мне телефон — белая Nokia. Я ввела собственный пин-код. Все сообщения сохранились.

Мне перенесли дату сдачи курсовой. Я объяснила декану ситуацию, правда, не ту, которая была на самом деле.

Макс уезжал на какую-то встречу в ЦДХ, а потом мы должны были пересечься в «Марике», и там мне выдадут то, что надо красиво описать… Причину смерти.

Я написала Романовичу: «Я в беде, хочу тебя увидеть», он тут же перезвонил с расспросами:

— Что случилось?

— Все люди врут! Все…

— Не все! Жанна ничего от меня не скрывает.

Я обратилась в мыслях к нашему с ней последнему общению.

— Ты уверен?

— Да.

Я вспомнила универсальный совет про захлопывание ресниц при подходе правды. И решила модифицировать с добавлением наречия «своевременно».

— Круто тебе. А вот я никому больше не верю.

— Даже мне? Брось, мне ты можешь все рассказать.

— Могу, но не буду.

— Слушай, а тот мужик, который был с тобой? Это из-за него?

Я точно подсыплю ему кокаин в кофе и даже глазом не моргну.

— В комплексе.

— Заканчивай с пафосными мужиками. Харе. Так и до… ладно, не буду!

— Давай не будем ругаться. Просто скажи, во сколько ты приедешь?

— В десять.

— Давай.

Макс приехал в «Марику» не один, с ним был какой-то партнер, говорящий преимущественно на французском. Мы выпили капучино и сели в машину.

— Скажи, а тогда, в «Библиотеке», ты как оказался?

— Не поверишь — случайно!

— Хватит пи**ить, говори — кто сказал. Знал только один человек про это место!

— Да я тебе мамой клянусь — случайно оказался.

Для евреев мама — это святое. Почти поверила. Но «Горизонт» точно Романович сдал. Собака. Мопс. Загрызу его, как пинчер, эротично выпив все восемь литров крови.

Такими мыслями движимая где-то на полуюге-полузападе, но, наверное, все-таки ближе к центру Москвы, BMW Х5 подъехала к моему девятиэтажному сталинскому дому, своей лицевой стороной смотрящему на Ломоносовский проспект. Был поздний апрельский вечер — теплый, но хмурый, его молчаливая серость проступала сквозь синеву городского неба, воздух которого сотрясался под натиском куда-то топающих трамваев.

Я убрала сигареты в белую кожаную сумку и потянулась к ручке двери.

— Прочитай за сегодня. Не вынуждай меня… — Макс улыбнулся, и я почувствовала похотливый оскал. Должна сказать, несколько сексуальный, но тем не менее похотливый оскал… Как же хотелось кричать.

— Ты же знаешь, как я ненавижу…

— Теперь это твоя работа, девочка моя, — он, уже не показывая зубы, улыбнулся. Я так же улыбаюсь бабушке, когда она спрашивает, что изображено на моей картине с написанным на обратной стороне холста названием «Оральный секс».

Несмотря на все последние события, меня не пугали его прикосновения, наоборот, они порождали агрессию, и только ее я могла сублимировать в литературу. Для вдохновения обстановка уж слишком накалилась.

Он обнял меня и поцеловал в висок…

Я со всей дури хлопнула дверцу новой бэхи и, не оборачиваясь, ушла.

— Сука, — все с тем же оскалом, наверное, изрек он.

На что я вслух ответила:

— Сам сделал…

«Я люблю, когда в городе что-то фотосинтезирует»

Скрутив в тонкую трубочку семьдесят листов псевдоинтеллектуального текста, я направилась к подъезду.

Я открыла дверь в темную квартиру и, не зажигая свет, прошла по широкому коридору, хранившему на своих стенах множество зеркал, к себе в комнату, в кладовую моих рассказов, картин и таблеток. И только сейчас я почувствовала себя в своей тарелке.

Я не могла выкинуть из головы Романовича. Ну не мог он меня сдать.

Я подумала, что надо просто наблюдать за Алеком. Он даст какой-то знак. Ну не может он не пропалиться.

Фиолетовые, гладкие до безобразия стены носили на себе картины без рам — сама рисовала; картины — это настроение в красках и узорах, запечатленное на холстах, огромных ярких холстах; только одна картина выбивалась из общего настроя — портрет Марецкого. Поэтому и находился он за пишущей машинкой, которая раритетно стояла на подоконнике, вроде как напоминая, что надо писать.

Красные шторы были задвинуты до упора, с такой же яростью алый плед тешился на зеленом диване, но о том, что он был зеленый, никто и не догадывался. Меня последнюю пару дней манит красный.

Вчера ночью я много писала, распечатывала, уходила на кухню курить и редактировала, потом возвращалась, правила. А слова… Они все срывались с губ, падали по рукам на клавиатуру и воскресали на экране… В шесть утра на меня что-то нашло и я собрала все листы А4 и устроила словесный дождь, я бы даже больше сказала — ливень. Я подбрасывала эти чертовы воспоминания к белоснежному, как бумага, потолку, и они падали вниз, краями царапая кожу, а буквами — что-то возле сердца. Может, это был желудок. Все-таки я слишком мало ем.

Я была где-то между строк. И между двумя мужчинами, которые разукрасили мою жизнь, а Макс даже оставил синяк на щеке. Но тональный крем спасет от всех проблем.

Позвонили в дверь. Так звонил только один человек — Романович. Коротко, как будто жадничая отдать еще одно прикосновение безжизненному звонку.

Алек, как всегда, спросил:

— Ты одна?

— Нет. Уже нет.

Мы прошли на кухню. В первый раз за долгое время он не ждал моего предложения перекусить, а сам полез в холодильник. Нехороший знак.

Он с самодовольным видом поставил разогреваться блинчики. Я же стояла и наблюдала, иногда улыбаясь. Почти про себя, а точнее, во все тридцать два зуба.

Я сохраняла задумчивое молчание, страшно не хотелось его нарушать. Сложнее было не засмеяться, когда он перепутал сметану с ряженкой, но вовремя опомнился. А жаль. Было бы еще смешнее.

Алек сидел за стеклянным столом, в полумраке кухонного света. Совсем счастливый, умиротворенный, почти честный. От него пахло Armani.

— Скажи, а как получилось, что вы тогда поехали в тот же ресторан, где мы были с Жанной?

— Да было забавно, в «Fame» не было столов, и, когда разворачивались, решили зайти именно туда. А что такое?

— Как ты считаешь, случайности бывают?

— Они подстроены или нами, или судьбой. А так не знаю. А чего такое? И как твоя беда?

Он опять не воспринял меня всерьез, и именно это доказывало, что он был ни причем. Что-то съежилось при мысли о том, сколько зла я успела пожелать ему за эти два дня.

— А-а-а. Почти не сплю и почти не ем. Как всегда. Да ладно, не хочу рассказывать… Хочешь почитать мой рассказ про трамваи?

— Почему трамваи?

— Не хочу писать про людей.

Он прошел в комнату, где горел только ночник над огромной белой кроватью… И монитор с открытым рассказом…

Он сел на стул и мягко положил длинные пальцы на мышку, которая, если бы могла, заурчала от удовольствия.

— Зачем ты стер свой рассказ?

— У тебя тут коряво трамвай описан…

— Не уходи от темы…

Придерживая правой рукой спинку стула, я переступила левой ногой его туловище и спиной загородила экран…

— Просто это был импульс, а потом… Короче, не заморачивайся.

— Ты первый раз написал что-то длиннее поздравительной открытки и просишь меня не заморачиваться?

— Ты сказала, что не читаешь мужчин, с которыми спишь.

— Вот ты двадцать пятый кадр все-таки… Это не я сказала, а Настя, которая спала в половиной творческой команды журнала Maxim. Хотя я тоже не люблю читать «ЖЖ» мальчиков, с которыми случайно спала.

— Опять слово «случайно». Оно как паразит в твоем лексиконе.

— Скорее, откровенный паразит в жизни. Так скажи, почему ты не хочешь, чтобы я читала тот рассказ?

Он рукой провел по моей ноге, все еще другой рукой держа мышь. И что он в ней нашел?

Алек явно не хотел отвечать. А это был еще один аргумент, доказывающий его невиновность. Вердикт: помиловать.

Осознав, что под длинной черной туникой нет нижнего белья, он, наконец, отпустил компьютерное животное. Его руки медленно шли по спине, еле касаясь, сквозь легкий хлопок я чувствовала каждый изгиб его ладоней. Мои же руки скользили по ливням волос, терялись возле плеч и уходили ниже. Все легко, завораживающе — в тонких полуприкосновениях, сквозь которые чувствуешь, что происходит под кожей. Ну и вообще, что происходит. Он дотронулся языком за ухом, я чувствовала кожей шеи его нос, а дыхание чуть колыхало длинные соломенные волосы, мои, естественно. Я чуть отпрянула от его тела, посмотрела немного загадочно, схватила стопку бумаг чужой жизни, лежащую на клавиатуре, и кинула прочь. Она рассыпалась, дополнив мой черно-белый ковер, хотя скорее бело-черный, если судить по процентному соотношению цветов.

Со стула мы соскользнули на пол… И там, среди букв, строк и эмоций, откровений и поэтической лжи, рождались новые этюды, пока на уровне сплетения тел, срывающегося белья и прерывистого дыхания, мягких губ и играющих поцелуев… То, что потом дождем упадет на пол… Пока там были мы…

Под утро мы уснули. Но, как известно, стоит только погрузиться в мягкую и нежную полудрему, как тут же что-то нарушит это сладостное молчание… Зазвонил мобильный. На часах не было и пяти. Романович так и не проснулся, а я пошла по литературному ковру искать затерявшийся в белом, снежного цвета, телефон. Это был Макс…

— Ты прочитала? — все тем же улыбающимся голосом спросил он.

— И так тоже можно сказать, — ответила я, нажала на сброс и кинула телефон в сторону, и даже снова уснула. Во сне мне страшно хотелось есть. Все-таки желудок, а не сердце, руководит нашей жизнедеятельностью.

А когда первое зарево, минуя тихий проспект, открылось взору из-за дома напротив, Алек ни с того ни с сего спросил:

— Ты с ним спала?

— С кем?

— Кого ты представила нам с Жанной в том ресторане.

— Почему ты так решил?

— По разговору…

Я улыбнулась и провела рукой по собственному лицу, стараясь остаться в этом молчании…

— Расскажи, как это было… Я хочу знать…

Он сел на край кровати, согнув чуть искривленный позвоночник. Голый, он сидел рядом со мной. Мы были ближе всего друг другу.

На пороге появилась таинственная незнакомка, ее взгляд был прикован к моей груди. Я руками прикрыла свою наготу, стесняясь. В мыслях я крикнула:

«Пошла к черту, только не сейчас, слышишь! Только не сегодня! Уходи, оставь меня. Ты не видишь? Какая же ты страшная. Любовь».

— Пойдем пройдемся, — обратилась я к Романовичу, не заметившему утреннюю гостью.

— А здесь рассказать не можешь?

— Не хочу… Ты уверен, что хочешь это знать?

— А ты расскажи…

* * *

Было начало восьмого утра. А может, и конец. Какая разница. Я, как всегда, мало спала и ничего не ела. А зачем мне есть?

На улице был шероховатый утренний воздух, опять серый, глянцевый и немного тучный газ скользил по пыльным дорогам, и странная отчужденность повисла между тем, что называлось небом и асфальтом с редкими оазисами земли. Травы еще не было.

— Когда же, наконец, листья появятся?

— А что тебе до них, ты о себе думай…

— Я просто люблю, когда в городе что-то фотосинтезирует.

Мы шли мимо витрин продуктовых магазинов, не касаясь друг друга, неведомая сила заставила свернуть на маленькую дорожку позади цирка. Казалось, все вокруг отделено от нас стеклянной стеной, и как бы ни хотела я убежать от этого разговора, мне бы это не удалось. Я существовала под странным колпаком, взаперти, в странной кладовке, ключи от которой хранились у нее, девушки, с которой мы на рассвете, наконец, познакомились.

Мы свернули в парк, если, конечно, пару-тройку лысых тополей можно назвать парком. Почему-то страшно захотелось, чтобы проехала рыжая, своей статью чуть похожая на бегемота, поливальная машина, ну или, на худой конец, грузовик «Хлеб». И это не ностальгия. Я вообще стараюсь не вспоминать — что толку. Я же теперь люблю.

Мы были не одиноки. Пожилая женщина в старом твидовом пальто прогуливала своего шпица, все время поправляя огненно-красную беретку и приговаривая: «Миня, не убегай от меня…» Миня. Странное имя. Может, это был Михаил, Миша, а может, в честь Минина и сейчас откуда-нибудь издалека появится Пожарский…

Алек почти никогда не курил, и меня это раздражало, я почему-то все время ждала, что он начнет попрекать меня тем, что я потребляю слишком много никотина. Но сегодня он ни разу не заикнулся об этом, а лишь молчаливо прикуривал… Мальчик-спичка. Мальчик-огонь.

— Давай обсудим корявое описание трамвая, — вдруг предложила я.

— Ну, я не могу себе представить топающий трамвай.

— А не надо его представлять, ты прими на веру…

Романович мне не верит. И раньше не верил.

* * *

Зазвонил телефон. И что дальше? А дальше — длинные гудки… Для Макса. А для меня — просто мелодия. Молчания этого пасмурного утра даже телефон не мог нарушить. Только я могла…

— У него маленький, — сказала я резким и немного надрывным голосом.

Мне вдруг почему-то страшно стало рассказать ему правду. Потому как равнодушным он не останется, а помощь я принять не смогу. Врать я не собиралась и в секунду нашла ту самую деталь, к которой можно было прицепиться. Я сказала маленькую, как электрон, часть правды. Значит, не солгала.

— И что?

Алек оторопел и посмотрел на меня со странным укором, как будто я только что оскорбила всю еврейскую нацию.

— Что? Что ты на меня так смотришь? Еще и обрезанный.

— И что?

— Он очень маленький…

— Это и есть твоя беда?

— Да.

Он все не так понял.

— Ты еще столько не знаешь о жизни, девочка моя, — прошипел он надменно и дико, глядя с высоты своего опыта.

Мне хотелось свалиться на колени и все рассказать, но это был плод запретный, больной и нетерпимый. Я ущипнула себя за икру, затесав между ногтями кожу, жестко, почти до крови — физическая боль ненадолго замораживает чувства.

Мы молча вернулись домой, и он даже не поднялся, а просто небрежно, почти не касаясь, обнял и уехал домой. А я уходила обратно в свою непонятную жизнь… И, уже открывая дверь, осознала: хоть он окончательно во мне разочарован, он не предавал.

Никогда.

Больше Романович ничем не поинтересовался.

Сегодня он вообще меня ни о чем не спрашивал. Он исчез. Я дозванивалась до него по несколько раз за день, а странная девушка ледяным голосом отвечала: «Абонент не отвечает или временно не доступен».

Я лежала на кровати, поглощенная пустотой и самым дерзким страданием, сквозь которое можно познать любовь. Это была исповедь, ей не было предела, как и моим грехам.

Напротив стояла она — не оставляющая ни на минуту, без упреков, просто теперь это моя тень. Я научусь с этим жить. Она сжигала глазами грудь, бродила по мыслям.

С ее помощью я закрыла для себя человека, которым давно глубоко внутри дорожила, которого не понимала, и именно этим непониманием Алек занимал в моей жизни пусть и не главную, но какую-то позицию. То сверху, то снизу, то ниже живота. А тут перебрался на полку выше — закрытый талмуд под семью печатями.

* * *

Спустя несколько часов слез я решила искать какой-то выход. Я позвонила Кириллу, старательно выискивая номер по общим знакомым, умыла лицо ледяной водой, прислонила дисплей к уху.

— Привет! Ты мне снился.

— Хорошее приветствие!

— А ты не хочешь ко мне приехать? Прямо сейчас.

— Я работаю, ты же знаешь.

— Забей на работу! Вдруг второго раза не будет.

— Что-нибудь привезти?

— Себя.

Он настойчиво звонил в домофон. Я лежала в ванне и не собиралась открывать. Он позвонил раз, два, потом звук перетек в мобильный, а оттуда нырнул в домашний телефон.

— Ты знаешь код. Дверь открыта.

Не говоря больше ни слова — я пустила. Все на самотек.

Встретила его мокрая в темной прихожей и, не дав пройти дальше порога, поцеловала. Острый конец его носа благочестиво касался щеки, а в ухо проникала волна воздуха, теплая, почти горячая, незнакомая, случайная, новая.

— Я, кстати, знал, что рано или поздно это случится.

— Да ладно!

— Ага, — он нелепо обхватил меня руками, по-детски, боязливо.

— Но ты точно не знал, как и когда!

Я еще несколько минут целовала его, кусая верхнюю губу, скидывая с него куртку и кофту. Мы даже не закрыли входную дверь.

Колени коснулись пола. Его ноги чуть уловимо подрагивали. Его руки, незнакомые, собирали волосы в конский хвост. Мы оба не до конца понимали, что происходит. Влажность, теплая влажность. Не зажигая свет.

Кирилл серпантином двигался по мне, губами, руками, касаясь, проникая, выходя и возвращаясь, прямо по центру комнаты. Плазменная панель показывала клип Джоржда Майкла Amazing! Согласна.

А потом я уснула у него на животе, без одеяла, укутанная мраком. Он просидел всю ночь, не двигаясь. Нежный случайный секс без последствий.

Я проснулась от озноба. Нацепила первое, что попало в поле зрения.

— Ладно, мой хороший, я тебе позвоню! — похотливые мужские слова ударили некогда близкого мне человека, ставя прошедшую ночь в раздел случайных. — И не воспринимай меня больше всерьез!

Положение дел на работе заставило понять, что надо определенно менять жизнь на сто восемьдесят градусов. Будучи под аффектом от последних событий, я согласилась поработать на клипе на тот момент малоизвестной певицы как location manager[12], по дурости взяв трубку на звонок директора съемочной группы, Милы. Песенка ничего: «На седьмом этаже… ля-ля-ля» — жаль, правда, что не на пятом.

Как оказалось после первой подборки, требовалось найти квартиру в стиле поп-арт с кухней-гостиной около восьмидесяти метров: в глазах режиссера проигрывался клип Pink «Family portrait».

После полутора дней кропотливой работы и ночных просмотров предложений поднятых на уши риелтеров появляются десять вариантов. Они фотографируются на цифру и привозятся режиссеру на встречу в виде файла расширением jpg. В ходе переговоров выясняется, что по техническим параметрам необходима квартира с шестиметровыми потолками. Тут же идет обработка данных при помощи телефона и собственной памяти. Находится вариант. Срочный просмотр в десять часов вечера. Квартира оказывается в стиле ампир, и вариант отметается. Хозяйка, высаженная из машины в лужу, подняла скандал на тему моих познаний истории Москвы, рассказывая обо всех жильцах дома за сто лет. Хреновый из меня location manager.

Вопрос остается нерешенным. Выясняется, что в Москве всего одна арендоспособная квартира с такими потолками. Существуют еще несколько вариантов, но они не проходят по цене, да и хозяева не соглашаются на шестиметровый кран «Сирио».

Следующий ход: начинаем просматривать офисные помещения и залы. С некоторыми агентствами заключаются договоры — если я, посмотрев квартиру, снимаю ее, минуя агентство, то облагаюсь административным штрафом.

Риелтор около всех квартир ставил цифру 1000 у.е., на деле он хотел, конечно, намного больше. Обхожу я такие вещи на каблуках и с улыбкой: риелторы первыми совершают ошибки. На этот раз, после того как я подписалась под очередным объектом, цена которого по данной бумаге составляла 1000 долларов, он заговорил о том, что действительная стоимость — около 2000, и при этом он хочет еще и комиссионные в размере ста процентов.

— А почему прописана другая сумма? — я наивно закатила глаза и сморщила лоб.

— Ну, давайте я вам сниму барак за сто долларов, и тогда вы уложитесь в две тысячи, — он начал елозить на месте, понимая, что его сделала малолетняя девка.

— У меня предложение: не хотите поехать к вашему генеральному директору и обсудить комиссионные, составляющие тысячу девятьсот у.е.?

— Мария, вы все не так понимаете. Я человек не жадный, давайте дружить.

— Друзьям деньги не платят.

— Я же вам повестку в суд пришлю!

— На каком основании?

Риелтор, обиженный, ушел.

Довольный моей ушлостью, да и просто жизнью, режиссер повез нас обедать в «Ателье» на Патриарших и в шестой раз за день принялся рассказывать о своем бультерьере, с этой собакой заочно уже знакомо пол-Москвы. Линда, присутствующая на нашем проекте как ассистент художника-постановщика, прислала забавное sms: «В нем есть что-то притягательное!»

Разве что еврейская фамилия. Спать с режиссерами — то же самое, что покупать одежду в магазине Jennifer: это может позволить себе любая идиотка. Я пока до такого не докатилась — специализируюсь по иной форме извращений.

* * *

Мы с героем моей книги валялись на кровати, перекладывая друг на друга подушки и пытаясь найти позицию поудобнее.

— Какая же ты потерянная! Мне иногда даже противно вспоминать то время!

— Почему?

— Ты спала с тремя мужчинами попеременно, имитировала оргазмы и каждый божий день врала.

— Я никогда не имитировала оргазм, а врала — ты знаешь — правда дается с трудом.

— Вот именно из-за этого тебе трудно верить! Кому ты звонишь сейчас?

— Тому, с кем я спала.

— Это понятие растяжимое. Поконкретнее можно?

— Потом узнаешь…

Я хочу быть его жестким диском, эта сука знает все

Романович всегда думал, что я холодная. Он так искренне в это верил, представляя меня циничным чудовищем всем вокруг. В то время как я, в то время как мои…

…руки морщинистыми слабинками набивали текст откровений, но я никогда не решалась их озвучить.

«Если он не просто часть моей судьбы, если он — это все… То что я для него? И могу ли в его жизни я быть пустотой?»

Я сидела в интернет-кафе на Мясницкой и отправляла Линде эти скупые слова.

Сколько бы отрывки фраз, куски прикосновений и секунды общения ни складывались в рисунок, он все равно был непонятным. И ничто, ничто не могло обратить этот лист в картину. Никто не мог найти факт. Ни у кого не было домыслов.

Мы вместе — это пустота, белый шум, темный воздух и длинные гудки, громкое и звонкое молчание. Мы — вся неясность этого мира, не ложь, не скрытая правда — молчание, уничтожающее слово «мы».

Молочного цвета грусть, потому что врожденная, потому что никуда от нее не деться, она ходит за нами по пятам. Пеной выливается из чаши терпения, стоит на огне — таится в холодной печали. Это наша жизнь. Скоро молоко начнет бродить и мы потеряемся, но нам так легко друг друга найти — капли прошлого засохли на темном мраморном полу мира, мы замечаем это прошлое везде. Это не ностальгия, это частички себя, растраченные по никчемности и все больше напоминающие об утрате.

Линда не откликается. Значит, все тип-топ. Или меня в очередной раз подставила сука-сестра.

Спустя пару часов мне позвонила Жанна и попросила встретиться в «КофеТуне» на Смоленской. Ее голос был жесток и нежен одновременно.

На тот момент я дописывала пятидесятую страницу Кириной жизни. Я не знала, как жить дальше, видимо, поэтому и не переворачивала листы календаря.

Я приехала раньше минут на двадцать. Села на дальний диван, взяла в руки серебряную кожаную подушку и стала наблюдать, как уборщица буквально вылизывает стеклянную перегородку, темно-зеленую, с орнаментом в стиле постимпрессионизма.

Жанна вошла, широко раскинув стеклянные двери и, улыбаясь, села за стол.

— Алек мне во всем признался! — радостно выпалила швабра.

— О, господи! Только этого сейчас и не хватало!

— Нет, ты не переживай, больно было месяц назад. А сейчас мне стало легче, и я простила.

— Нас больше не будет. Я тебе не говорила, но мы поставили точку в отношениях. Такая жирная точка.

— А ты его любишь?

— Я хочу запомнить его таким. У нас не было перспектив. Мы слишком все загнались, — я впервые заплакала, без истерик, просто выпустила слезы. — Слушай, а ты ему про нас рассказала?

— Очень хотелось, но не стала! Тогда и он будет думать, что все поражено вирусом лжи!

Вирус лжи! Мне все больше нравится эта швабра. Сейчас, когда все немного улеглось и я могу смотреть ей в глаза, жутко хочу, чтобы в этом мире были хотя бы одни человечные отношения, чтобы хоть кто-то занимался всем известным процессом под трогательным названием «доверие»!

— А ты ему изменяла?

— Только с тобой, но это не считается.

Вот так два человека, ненавидевшие когда-то друг друга до смерти, сидели рука об руку, касались носами туфель и больше ничего не делили.

— А как он тебе рассказал?

— Утром поднялся ко мне на работу. Я сразу поняла зачем. Мы молча приехали в «Сантори». Сказал, что надоело врать. Но он не просил прощения, не клялся в вечной любви, просто потребовал принять как часть прошлого.

— Вряд ли он боялся того, что всплывет. Во мне он уверен был.

— Да, я знаю.

— И что делать будешь?

— Жить!

Я собиралась делать то же самое. Но тот факт, что для Романовича я — прошлое, меня задел, да так больно, что, казалось, глаза налились океаном, соленым и жгучим, видимость нарушилась, и реальность расплылась в бескрайнюю лужу отчаяния.

Я помню, как пару лет назад увидела на Жанне такую же шаль, как у меня: черную, простую, но с одной деталью — в угол широкого полотна был вшит брелок Moschino. Черные шали продавались во всех магазинах — мы делали схожий выбор. Влюбленные в одного закрытого и темного, как шаль, человека, мы и были этими брелоками. Она оковами, я замком, охраняющим нашу связь.

Мы обе ломали головы, компьютер и базы МГТС, пытались понять, что он чувствует, какие дома проезжает, добираясь до шестиэтажного здания в переулках Таганки. На какой этаж поднимается.

На пятый. Каждый вечер он поднимался на одну и ту же высоту над уровнем моря. В любом случае. Бурлящая пена притягательности жизни Жанны не давала покоя — нет, это была не зависть. Он представлял мне ее дурой, с осторожных слов Алека и создавался образ швабры. Романович рассказывал, что она пользуется версией ICQ 2001 beta с ограниченным набором смайликов, а на ее десктопе маячила иконка qip, с помощью которого возможно удалить себя из чужого контакт-листа и проверять статус интересующих юзеров на инвиз. Я удаляла себя из контакт-листа Алека раз шесть. Мы с Жанной пользовались одинаковыми приемами, а он не замечал этого или не хотел замечать.

Если бы Алек хоть на минуту оставил меня рядом с компьютером — я бы вцепилась в системный блок руками и пустилась наутек с его тайнами, сама бы стала пентиумом 4 и осталась с ним навечно — до появления более усовершенствованного процессора.

Не думала, что будет так больно. Так, что выдыхаемый воздух, казалось, навеки покидает легкие, и это — последнее прерывистое дыхание, дохлое такое, неживое. Рыдая и сморкаясь, набрала Линде, к которой я так привязалась, что скоро не смогу без нее засыпать.

— Думаю, как Романовича вернуть, зная, что не верну. Вот такая абсурдная дурость. Чувствую себя котом из фильма «Завтрак у Тиффани».

— Смирись. Тебе ничего другого не остается. Он дал тебе понять, ты — ему. Сейчас никто никому не поверит.

— Линд, мне кажется, я села на рейс «Москва — ад» первым классом. Это конец?

— Конец чего? Для того чтобы был конец, нужно начало. А ничего, по сути, и не было. Потому что никто из вас не решился ни на что. Именно поэтому и осталось столько вопросов.

— Ты права.

Отношения, которых не было. Хороший был сон — длиною в трехзначное число дней. Это была та правда, на которую хотелось закрыть глаза.

Я ехала в такси, и заиграла песня Robert Miles «Fable», я позвонила Максу и попросила рассказать мне сказку, и внимала каждому лживому слову, осознавая, что с нами этого уже не будет. Никогда.

Blowjob — is not a job!

Я вернулась домой, где меня ждал Марецкий. Он прочитал то, что я написала, и был вне себя от ярости. Он просто еще не знает, что на самом деле я пишу свою историю. И что я вырвала последние три страницы из Кириного дневника и отдала их в институт в конверте. Я их до сих пор не читала. Все смешалось в омерзительном мерзопакостном абсурде.

— Слушай, а если я откажусь, что ты со мной сделаешь?

— А где гарантии, что ты будешь молчать?

— Я же все равно не смогу ничего доказать.

— А ты знаешь, что через пару лет со своими способностями будешь ездить на Lamborghini DIABOLO!

— Хотя бы до «Феррари» дотянуть.

Если для того, чтобы выпутаться из этой ситуации, надо сесть за механику, я даже под нее лягу и буду ковыряться голыми руками в карбюраторе, обжигаясь.

— Что тебе не понравилось в дневнике?

— Это наши с тобой отношения, они прекрасны, с Кирой все было жестче, взрослее.

Даже я за эти отношения повзрослела на полжизни, второе ухо покрылось налетом свежего дерьма, и куда жестче и взрослее, я не понимала.

— Ты забрал у меня дневник, как я могу знать?

— Я привезу его.

Дневник требовал экспрессии и эротики. Я набрала в Яндексе blowjob, и он выдал мне с десяток порносайтов. Я смотрела одно видео за другим, пока не наткнулась на знакомое лицо. Алина. И двое мужчин лет двадцати пяти. Дело происходит в детской комнате — по краям кадра игрушки и учебники за восьмой класс. Мужчин двое — один наклонил ее и сзади вошел, другой, держа за волосы, заставил делать минет.

Я схватила телефонную трубку и начала набирать «02». Но что скажут менты? Именно они облапали ее на заднем сиденье милицейского форда.

Так странно. Мои родители старались рисовать мир в розовых красках, надевали очки, дарили Барби и «Алису в стране чудес», а когда мне исполнилось шестнадцать, просто испарились, оставив наедине с деньгами. И тогда потихоньку, по грамму кокаина, по затяжке дури, по глотку текилы, по струйке спермы пришло понимание, что жизнь — приключения, свобода, желание, наслаждение. С каждым похмельем, с каждыми судорогами приходило понимание, что за все надо платить. Это было в шестнадцать. А теперь взрослые игры, мы слишком рано решили играть! Домашние девочки с сумками от Louis Vuitton. И самое странное — многие завидуют, потому что у них меньше ликвидных единиц, их угнетают родители, тревожась за них, они девственны. И прекрасны.

Несколько лет назад все стремились получить статус бизнесвумен, быть независимой, сильной и проницательной, смотрели с упоением «Секс в большом городе». А сейчас я хочу замуж, родить белокурого мальчика и экономить деньги.

Я позвонила Вове, попросила его все медицинские бланки вместе с медицинским заключением, диктофонными записями и кассетой «Гога-суперстар» отвезти в институт и оставить в личном деле, лучше Настином. Этого было мало для утверждения, но достаточно, чтобы нарисовать вопросительный знак в конце предложения «Кира Макеева покончила жизнь самоубийством». Я начала досконально вспоминать день смерти Киры. Это был день рождения генерального директора продакшна, где я работала. Все собирались кутить до утра, мы с сестрой приехали вместе около семи, подарив коллекционный туалетный ершик авторской работы, в девять я уехала домой пить с Гошей мартини, а она — в противоположном направлении.

Я перезвонила Вове и попросила вспомнить примерное время смерти — около 23.00. Тем вечером я пыталась прозвониться Карине — нужно было срочно достать штатив, мой забрала Настя, а наутро нужно было снимать детей на соревновании по синхронному плаванию. Дома ее не было. Мобильный не отвечал.

То есть она вполне могла быть либо с Кирой, либо с Максом и даже с Гарнидзе.

Я уже начала привыкать к тому, что ночь-через-ночь Макс живет со мной и контролирует каждый шаг. Пока я не закончу дневник Киры, он будет терпеть — головную боль, ПМС, желание постоянно прерываться на бесчувственный секс…

Сегодня я узнала примерные цифры от продажи картин. Около миллиона рублей за первые экземпляры. Это не то состояние, которое заставит Макса идти на убийство; и это не те люди, которые пойдут на статью, по которой минимальный срок пребывания в колонии строгого режима — семь лет.

Я была на сотой странице дневника. Кира была ничем другим, как наркоманкой, пытающейся постичь смысл бытия, она не любила Макса, просто видела в нем музу, но ни в одном слове не было нежности или желания быть с ним. Я перечитывала дневник много раз, и все, что осталось — это понимание невозможности поставить точку. Макс тоже не хотел ее ставить. Тогда зачем ему убивать?

Я попросила Настю вернуть выдранные три листа. Разговор был сухим.

Вскрытие fuck’тов

«Сегодня приехал Макс и сказал, что несколько часов назад Таня сделала аборт по медицинским показаниям и он все утро провел в „Неболите“. Вот сука. Самый простой способ удержать мужика. Он не знает, кому верить, я сухо и дерзко посоветовала ему не вестись на женские россказни. Впервые за последние три месяца он меня ударил. Позвонила Карина, пересказала ей последние события. Хотя я прекрасно знаю, сколько раз и как она трахалась с Максом», — слова в Кирином дневнике.

За один день до смерти…

А моя сестра трахалась со всеми знакомыми мне мужиками?

Линда в этих же числах делала аборт. Я вспомнила, с какой натугой и болью она передвигалась после операции. Вряд ли Гарнидзе могла самостоятельно и тем более намеренно приехать к Макеевой и вести борьбу при таком физическом недомогании, коим «награждает» прерывание беременности. Или Гарнидзе не делала аборт, или не видела Киру той трагической ночью — одно из двух.

На какое коварство только не идут женщины в хладнокровном сражении за мужчину. А Жанна мне даже по морде не дала за связь с Романовичем, так мало того, еще и смотрела сочувствующими и понимающими глазами, как будто нам нечего делить и мы по одну сторону баррикад.

Мы с Вовой поехали в «Неболит», как вспомню останки ребенка в судне — ноги подкашиваются. Мы проверили все — Татьяна Гарнидзе не делала аборт.

Вова зашел первым и за закрытыми дверями претворял в жизнь свои дипломатические навыки. Спустя несколько минут я зашла в знакомый кабинет. Рыжая мне улыбнулась, показывая всем видом: «Помню я тебя, трихомонозина моя!»

— А она не могла под другим именем делать аборт?

— Понимаете, к нам не каждый день приходят делать прерывание беременности. Мы частная клиника. На ваше счастье, она лечилась именно у нас. Удивительное совпадение. В октябре было всего три случая.

Вова посмотрел на возраст пациенток — одной было пятнадцать, залетела после первого раза, второй двадцать, а третьей двадцать три, это была Линда.

Стали смотреть остальных. Гарнидзе действительно была в этих числах — ей прижигали эрозию шейки матки. Эта конфиденциальная информация обошлась мне в семьсот долларов США.

— Дурацкий женский обман.

— Как мне надоела эта история, — удрученно сказал Вова, у которого таки наладились взаимосвязи с моим другом-стилистом «Персоны».

Все, что я выяснила, ставило еще больше вопросов. Еще несколько недель назад я считала Киру жертвой, сейчас это кажется не таким достоверным. Я вообще запуталась среди странной паутины лжи. Так больно — только начинаешь верить во что-то светлое, утешая интуицию, как вдруг бах. Удар. И что-то светлое скукоживается внутри тебя, обращаясь в черно-белое кино 16 мм, ты перематываешь пленку — ищешь двадцать пятый кадр, какие-то знаки, чтобы невидимым клеем соединить то, что прячешь — странные осколки несбыточных надежд.

А еще Кирины мемуары — это страшная пытка: я пишу чужую жизнь, проживая ее, питаясь собственной болью, угрозами и пытаясь хоть каплей обиды породить агрессию.

Наверное, поэтому и ввела в мемуары тему измен и лжи, написала про выдуманный аборт Гарнидзе. Неужели все люди либо жестоки до безумия и противоборства хладнокровия с алчностью, либо глубоко несчастны? Редкие люди хранят человечность, я таких пока не встречала. Все мы не без греха.

Романович должен улететь!

Сознание безудержного страха подвигло позвонить Романовичу, набрать самые нежные семь цифр, просто услышать что-то родное, утерянное и только сейчас так яростно оживающее в воспоминаниях. Мой засекреченный номер сделал попытку высветиться у него на дисплее, но девушка ледяным голосом сказала, что абонент больше не обслуживается. Так и сказала. А я заревела. Слезы гелевыми каплями падали из глаз, отдавая частичку грусти, рассыпались созвездиями на щеках, обнажая привычную для творчества тоску.

Мускулистая девушка развела руками: «Что же поделаешь».

В таком состоянии надо звонить Гоге, послушав его, сразу чувствуешь себя счастливым человеком. У него всегда все хуже, чем у тебя, — пусть и во внешних проявлениях. На этот раз я была полностью уверена в обратном.

Часы пробили семь — мы встретились на Ленинском и пошли гулять.

— Я дура.

— Знаю, ты хочешь, чтобы я тебе соврал, и каким я тогда, на хрен, буду другом?

— А что толку от правды? — …Надо было ему соврать. И ему соврать. И всем им надо было врать…

— Было бы лучше?

— Просто нельзя людям говорить всей правды, они из-за этой правды уходят в поисках новой неправды.

— Правда?

— Не знаю, но мне так кажется.

— Хочешь пива? — спросил он, глядя исподлобья.

— И на лавочке посидим.

— Я тут недавно ужинала в «Галерее» с братом, и мы обсуждали то, как классно сидеть на лавочке с пивом. Но почему-то это роскошь. Он со своей мужской компанией недавно уехал с корпоратива, и они сели на скамейку перед домом…

— Хайнекен? — мы зашли в самую обычную белую палатку с прилавком, холодильником с выгнутым стеклом и пивом за сорок шесть рублей.

Вот, говорят, что евреи жадные, а я никогда не платила за себя, если рядом был еврей. Все не так, как нам говорят.

Я зашла в магазин и начала изучать то, что крылось за прилавками — какие-то коробки с шоколадками, названия которых я не знала, банки с дешевыми коктейлями из спирта и Yupi и еще что-то, по-моему, кальмары сушеные. Я их никогда не ела. И шаурму тоже.

И в принципе я считаю, что девушкам неприлично пить пиво на лавочке. А что вообще в этом мире можно называть приличным?

Мы сели на детской площадке — я забралась на каменного слона и повесила сумку ему на хобот. Слон был ярко-желтого цвета, как шарики первого сентября или как одуванчик… Кстати, почему-то в этом году очень много одуванчиков. Город вечных контрастов, город извечного напрасно. И много — слишком много желтого цвета. Знаете, где-то далеко от Москвы, в полях, лугах и даже на дачных участках, бывают разные цветы — и даже дикорастущие потрясают своими красками. Москва, в своем цветовом эквиваленте, несмотря на всякие меры госслужащих оклумбировать ее, остается городом желтков, так я в детстве называла одуванчики, которые прорастают даже асфальт. Не чудно даже, идя по задворкам Патриарших, в тучном арочном своде, опустив глаза вниз, найти небольшой цветок, желток…

— Я улетаю в Ханты-Мансийск, — сказал Гоша, глядя куда-то в сторону, но явно не на меня.

— Зачем?

— Работать на местном телевидении. На год.

— Мне нечего сказать… Надеюсь, эти деньги того стоят.

— Просто в Москве все ясно и одновременно заморочено до состояния псевдоохренительности. Ты сама это понимаешь, но почему-то отказываешься принимать.

— Какой ответ ты хочешь от меня услышать? Ты скажи, а я озвучу. Что теперь?

— Помолчи. Ты слишком много думаешь. И не умеешь выслушать других.

— А что завтра?

— А завтра все будет как всегда и как никогда.

— Ой, не надо лирики, — решила я схватиться за соломинку. Я тону. Я остаюсь одна. Совсем.

— Я вернусь, куплю желтый SLK и буду делать большое телевидение.

К нам подошел сильно пьяный молодой человек лет тридцати…

«Понимаете, ребят, тут такое дело. Брат в армию уходит. Выпиваем, а денег нет… Не поможете мелочью?» — он посмотрел с таким противным желанием выпить, написанным прямо на лбу, что Гоша дал ему пятьсот рублей. Он расплылся в счастье и встал на колени, приговаривая что-то вроде «Век не забуду».

— Вали давай, все, надоел, — сказал ему суровым голосом мой уезжающий друг.

Интересно, а почему мы с Гошей не ходим и не просим денег, он же тоже уезжает! А нам не дадут. Потому что либо ты даешь, либо ты берешь, а всего вместе не бывает. Как с деньгами, так и со временем. Мне на ум пришла старая, известная еще со школьных времен жизненная истина «Рожденный брать — давать не может». Что верно, то верно!

— Я замерзла и хочу домой.

Когда я дома, не перестаю хотеть домой. Может, потому, что дом — это детство, может, воспоминания, а может, потому, что дома так и не нашла. House doesn’t mean home.

— Помнишь, как мы… — но Гога не дал мне договорить, и это был тот самый редкий случай, когда он меня перебил.

— Что помнишь? Заладила: «Помнишь, помнишь». Я многое помню, это ты могла нанюхаться и не помнить.

— Да когда это было?.. И потом, это, как говорится, бабка надвое сказала.

— Да не сгущай краски, вечно ты все утяжеляешь. С тобой невозможно.

— А какого лешего ты тогда со мной вообще тут сидишь?

— Да потому что знаю, как вы с Линдой вляпались, и понимаю, с чего сейчас ты так себя ведешь.

— Откуда?

— Не волнуйся, от Линды. Кстати, полчаса назад видел твоего друга Романовича.

— И как он?

— Он никак. Просто никак. Они со шваброй расстались.

Опять в горле встал тот самый ком, от которого хочется выть и кричать, но невозможно заплакать. Последняя надежда на спасение мира прекратила свое бытие, как агентство D’Arcy[13].

— Почему?

— Он уезжает. Куда — не знаю.

— Здорово, — сказала я надрывающимся от хрипоты голосом и закурила сигарету. — Валите все! Все валите! К черту валите, в рай — куда хотите. — И направилась дворами, скукожившимися под натиском надвигающегося дождя.

— А самой уехать? Брось, что тебя здесь держит? Прожженный, циничный, гнилой город.

— Сбежать? Я не такая. Я могу удирать только от себя, так что пятки будут мелькать по всему ЮЗАО.

На самом деле мне было некуда стремиться.

Вот на такой ноте мы и попрощались. А зачем лишние слезы? Правда, лишних слез не бывает, потому что слезы — это то самое искреннее, что у тебя есть. Они не слова — их нельзя отредактировать или спрятать и нельзя промолчать.

Все, все, что раньше имело для меня смысл, исчезло, испарилось. Молчание, которым я наслаждалась, стало самой страшной пыткой, которая тянет не ко дну, а еще ниже, и нос обжигает близость ядра нашей планеты, а притяжение настолько сильно, настолько нестерпимо — даже мысли уплыли ближе к нагретому магнию. Это было самое страшное молчание, когда можно было говорить, но тебя не услышат.

Я набрала Жанне, она вполне живым голосом сказала:

— Привет!

— Жанн, я все знаю! Надеюсь, это не из-за всей нашей истории?

— Нет, он просто решил уехать, я не стала его удерживать.

— Куда?

— В Париж, в школу фотографов Jalouse на повышение квалификации. Он даже не предложил мне поехать с ним.

— Я не буду тебя жалеть, тебе это не надо. Но мы же знаем, что все будет хорошо.

В такие моменты жутко хочется, чтобы аккумулятор издал контрольный писк и вырубился, оправдав повешенную трубку. Мобильные слезы — это несерьезно.

А еще я очень мало провожу времени с мамой. Так, изредка встречаюсь за порцией мексиканских роллов в «Суши весла».

Однажды она узнала, что я покрасилась, из эфира «Хит-ФМ». И жутко обиделась, брызгая слюнями в трубку, — ее можно понять.

Был первый курс, первые выходные ноября и последние осенние пьянки. Наутро Гога красил мне волосы в рыжий цвет, вместе с «Баккарди» мы купили какую-то ядреную пенку в круглосуточном супермаркете. Обычно после таких дел все рано просыпаются, так как организм требует воды. И оправдываются желанием оценить очередное пасмурное утро в Строгино. А за окном еще не такая отравленная, как на юге, Москва-река. Гога жил возле воды, как и я когда-то, и гулял со своей Джерри вдоль невидимых волн, то и дело подкидывая искусанную стертыми возрастом зубами палку, и курил что-то всегда разное.

А потом он натянул полиэтиленовые перчатки, тесно застрявшие на костяшках и намазал неровными сгустками краску, а я что-то вопила.

А через пару часов надо было сидеть на Лубянке и что-то говорить в микрофон. Я была участницей программы «Царевна-Несмеяна», слева сидел угрюмый Бобров, справа постоянно пьющая воду из кулера Батинова. А посередине я что-то из пальца высасывала про ссору друзей, которой не было. А Гоша на пару с голосистым другом позвонили и пели переделанный «Нотр дам»:

«Не покидай меня, гладильная доска…»

А теперь он уезжает в Ханты-Мансийск, а я остаюсь в Москве.

Мы часто не ценим того, что, проснувшись утром, мы имеем возможность набрать номер и просто сказать «доброе утро» тем, кто рядом, — если вдруг взгрустнулось, если не задался день или был неудачный случайный секс, сказать это тому, кто прощает и не осуждает, тому… Просто тому…

Гоша не живет в Строгино, переехав на «Юго-Западную», и как бы ни было прискорбно — больше мы не пересечемся по этой жизни.

* * *

Нужно было вставать на ноги. Я начала перебирать в голове все возможные варианты. Долго и пристально всматривалась в свой студенческий билет. Институт телевидения и радиовещания. Что может в этом быть?

Я приехала в АСК-3 в «Останкино», последние несколько недель мы коротаем пары продюсерского мастерства именно там. Пару раз видела Гарнидзе. И тут до меня дошло — должны быть ведомости и архивы.

Я сбежала с очередной пары. Вкратце объяснила ситуацию декану, и он обещал к вечеру узнать, когда и что с ней снималось в октябре — в любом случае на бетакамах написаны даты съемок. В течение года они точно хранятся в студии.

Я сидела в «Кафе-Максе» и давилась пятой по счету кружкой американского кофе. На четвертой у них закончились сливки. Я курила сигареты одну за одной.

Спустя еще минут двадцать за мной спустился администратор. Мы поднимались по бессчетному количеству лестниц, заходили в безумное количество дверей.

В небольшой монтажке возле стены стоял огромный стеллаж — около четырех сотен бетакам-кассет. Я перебирала одну за одной. Мальчик лет семнадцати вставлял их в лунку, и на экране выплывали кадры, заявлялась тема. В руках я держала планерку, где были указаны темы передач, даты съемок и эфиров. К полуночи я выяснила, что 22 октября Гарнидзе была на съемках до четырех часов утра. Заставив мужа поверить в аборт, она была вынуждена скрывать, что работала. Значит, Гарнидзе в момент смерти Киры находилась под лучами софитов, а никак не в Староконюшенном переулке.

Остается Макс, кто еще?

Мемуары в позе собаки

Dogs are stylish this year

Марецкий приезжал каждый день и проверял писанину. Он даже надевал очки в тонкой оправе, узкие-преузкие. Линзы формы параллелепипеда позволяли читать под определенным углом. Исключительно распечатанные страницы.

Мы занимались сексом. Последние дни предпочитаю doggy style — я не готова смотреть ему в глаза. Я его не чувствую. Я его ненавижу.

Коленки и локти стерты. Постоянно мажу увлажняющим кремом.

В издательство надо сдавать рукопись почти через три недели, а значит, через восемнадцать дней я должна отдать каллиграфисту напечатанный текст. В любом случае осталось недолго.

Я так и не ответила на вопрос сюжета.

Зато теперь все складывается в общую картинку. Гарнидзе не могла использовать свое нахождение на съемочной площадке как алиби, выбирая сохранить брак и репродукции Кандинского, а не отмазаться от обвинений. Марецкий же, чтобы не привлекать внимание органов, хочет издать мемуары и перевести стрелки. Но каким боком сюда клеится моя сестра, которая удивительным образом из одной маленькой загадки стала недостающим кусочком паззла?

Я позвонила в МГЮА и попросила сообщить результаты вступительных экзаменов прошлых лет, они прислали по e-mail огромный список, я долго искала ее фамилию, пока не нашла цифру напротив — «2». И дату объявления результатов — вовсе не в ту злосчастную субботу, когда ее увезли, а днем раньше. Карина поняла, что не поступила в институт: в отличие от всех нас, она проиграла битву. Но неужели это — то, ради чего можно пустить девять тысяч долларов и год жизни на ветер?

Хотя ей всегда были интересны наркоманы, манили, затягивали, ей нравилось сочинять истории про кокаин. А она его не пробовала. Может, Гошка прав, и это подражание? К пластическим хирургам ежедневно приходят сотни женщин, доставая из сумки фотографии Дженнифер Лопес, Сары Джессики Паркер или Мишель Геллар, и просят: «Сделайте мне такую же попу, груди сдвиньте ближе друг к другу, а в рот дайте силикона». По мне, так Jennifer — дешевая марка одежды и не более того, а Сара — просто еврейское имя. А если серьезно, то почему люди все время пытаются быть похожими на кого-то? Почему многим кажется, что достичь гармонии с собой можно, меняя внешность? И что такое внутреннее подражание? Может, взрослость — это тогда, когда тебе комфортно в себе, с собой, и дело не в круглосуточной мастурбации?

Я дописывала предпоследнюю главу глупых страданий истеричной женщины и думала о том, что, как бы ни хотел Макс, я никогда не пойму, как чувствовала себя Кира, о которой у меня складывалось достаточно глупое представление. Единственное, что вызывал дневник — это желание кричать всем о правде, которой я не знаю. А если я ее найду?

Мне становилось страшно, потому как Макс точно найдет механизм, как заставить меня молчать. Явно садомазохистской природы.

Чего можно ожидать от мужчины, который боится собственной спермы?

Always. All ways go to hell

Восемнадцатого июня я решила встретиться с Кариной и, может быть, расставить все точки над i. Я шла малогабаритными просторами фрунзенских дворов под руку с сумкой и плеером и пела, пытаясь попасть в такт голосу, доносящемуся из наушников, с горечью и скрежетом, надрывом связок и чем-то шипяще-зловещим в интонациях.

И почему-то позвонил Романович.

— Здорово.

— А вдруг я больна?

— Сифилисом?

— Разве что… Тебя, кстати, это тоже касается.

Смешно. Не очень.

— А не хочешь ли ты со мной встретиться сегодня? Скажем, в «Библиотеке».

— Ты же не читаешь книжки?

— Это нет?

— Нет. Да.

Я сама не поняла, с каким утверждением был мой ответ, но, судя по интонации, положительным.

— Во сколько ты сможешь там быть?

— Через два часа…

— Давай.

— Даю.

— Да ладно?

— Только тсс. Об это никому. Ни при каких условиях.

И почему все так? Почему горит тополиный пух??? Почему его поджигают маленькие мальчики, кидая спички в белое покрывало июньской земли? И почему в воздухе эта странная духота? Казалось, все замерли в самом стрессовом месяце, когда еще много машин, экзаменов, сессий, нервов, пустоты от закончившегося года и еще не сделанных виз. В июне все хотят убежать.

Я набрала номер квартиры Карины на домофоне. Ее голос дал ответ коннекта:

— Карин, это Маша! Поговорить надо!

Дверь получила указания сверху, и мне дали green light, а точнее, полный доступ к территории подъезда. Я поднялась на второй этаж и не стала проходить в квартиру. Там воспоминания, которые уже ничего не значат, которые сделались скупыми и пустыми, просто кадры — фотографии неизвестного мастера, а точнее лживый фотомонтаж.

Мы сели на грязные ступеньки лестницы.

— Карин, вот сейчас только без всякого лживого говна, скажи — ты давно знаешь Макса? Ты пойми — я все равно узнаю правду, но тебя я знаю десять лет! Десять сраных лет я ловила лапшу ушами!

Я сдерживалась, чтобы не затеять драку, хоть и была на десятисантиметровой шпильке.

Она достала из кармана плюшки, завернутые в пленку из-под сыра.

— Хочешь? — спросила она и прилепила первые крупицы к раскуренной сигарете.

— Нет. Карин, ответь!

— Мы познакомились после того, как с Кирой вышли из «Клиники Маршака».

— Вы с ним спали?

— Раз пять в общей сложности.

— И Кира об этом узнала.

— Какая разница?

— А разница такая, что ты меня втянула в эту историю, вот в чем разница.

— Ты сама вляпалась. Изначально тебе просто хотели доверить написание.

— Ты же знаешь, что сознательно я бы на это не пошла. А Гарнидзе? Как ты с ней начала общаться?

— Хочешь верь, хочешь нет, но Таню я впервые видела в тот день, она расспрашивала о тебе, ничего больше.

— Все! Все! Хватит с меня этого.

— Стой, да ты ничего не понимаешь, напридумывала себе бог знает что.

Напридумывала. Да, я правда все придумала, что Макс и вправду мной увлекся, поверила в силу Романовича, который сбегает от одной юбки к другой, в сестру с нашим кровным родством, пусть и возникшим искусственным путем. А ведь мы в детстве резали друг другу руки в надежде на вечную дружбу, сливая наши раны воедино. Наверное, любые человеческие отношения — это иллюзия, она исчезает, когда мы перестаем верить, именно поэтому люди печатями заверяют браки, делают одинаковые татуировки, прописываются на одной жилплощади.

И они правы. Когда некогда близкая им персона обвинит их в том, что они все придумали, будет простой выход — открыть паспорт, показать нужную страницу с печатью и грубым голосом ответить «Съела?».

А у меня цифра 7 на иврите, пара закорючек и отношения, которых не было.

Я выбежала из подъезда, ударившись локтем о тяжело открывающуюся дверь. Все так же горел тополиный пух — он был и во мне, между ресниц, забивался в ноздри, прилипал к губам, забирался в сумку и щели между створками панели телефона.

Лишь одна фраза могла охарактеризовать мое состояние — «тотальное безверие». Я начинала сомневаться, что по этой планете ходит такой персонаж, как Романович, и кто я, чтобы потреблять лживый московский кислород?

Я поймала машину до «Библиотеки», остановился старый «Мерседес» с индусом за рулем, грубым и жестоким, как этот мир. Он не говорил по-русски, а это значило, что самое время набрать номер Макса. И будь что будет.

— Вот скажи, Карине ты тоже говорил, что любишь? Ты всем так говорил?

— Истерику прекрати!

— Я не прекращу истерику! Я не буду ничего писать! Я готова молчать, но писать я не буду. Понимаешь?

— Ты что, опять нанюхалась?

— Да, только что с Кариной пару дорожек умяли, а потом по таблеточкам. Не ты ли меня этому учил? Жизни учил? Доволен? Хорошая ученица?

— Прекрати истерику, я считаю до трех. Раз, два…

Я выключила телефон.

Индус посмотрел на меня с осуждением. Да кто мы такие, чтобы друг друга осуждать, с утра до ночи мы кидаемся фразами «ты не прав», «как ты мерзко поступил» и простыми, вроде «дура» и «дурак», чтобы потом они рикошетом вернулись к нам. А Господь Бог или Судьба, наверное, сидя там наверху, смеются, готовясь представить нас Страшному Суду и решить, куда же — в ад или рай? А что же такое жизнь? Попытка найти себя, чтобы этого себя представить суду? На этом суде нет места адвокатам и оправданиям, нет потных, влажных, но родных рук — нет ничего привычного. Только факты. И написав своими руками чужие, божественные, возможно, слова, мы всего лишь тестируем качества, а Он отправляет их в нужную категорию людских пороков.

А ты? Ты перестаешь существовать — и снова возвращаешься в безвкусную плазму Судьбы, а кто-то неведомый, похожий на тебя, начинает свой путь — вечная матрица человеческого бытия.

Почему-то, когда я приезжаю раньше времени, нет человека, готового это оценить. Зато есть Романович. Правда, он не ценит. Не дорос еще.

Любой человек рано или поздно задумывается о том, как пройдет его «последний раз» с кем-то. Ведь это то, что останется после тебя, это самая яркая черта, которая подводится под отношениями, которые иногда бывают длиною в жизнь или что-то возле того. И вспоминается все: запахи, одежда, вкус слов, соль фраз, сладкие минуты молчания, процеженный ненужными фразами час времени. И сегодня для него последний раз — сказать, что уезжает. А для меня последний шанс промолчать или что-то понять. Когда остается последний час, хочется сделать его каким-то нежным, хотя ты знаешь, что самое лучшее — это как всегда. И никогда больше.

Он вошел, надушенный Armani и с диском в руке. Это и был его последний раз. Не знаю почему, но я была уверена, что там и есть рассказ, который он стер, и, может быть, даже больше, какое-нибудь откровение, что-то такое, что многое перевернет. И заставит заплакать или засмеяться. Когда ты подводишь черту, на кону остается вся жизнь. И больше всего на свете захотелось закричать: «Черт с ним, с тем, что там и чего там нет. Черт со всем, потому как Бога рядом с нами точно нет».

Он сел и просто смотрел на меня, готовый вот-вот рассмеяться.

Когда мне плохо, я тоже смеюсь.

— Не хочешь купить мою машину?

— Это то, зачем ты меня сюда позвал?

— С ума сошла? Нет, просто спросил. Все-таки Mazda 6, пробег маленький. И потом, тебе я смогу ее почти подарить…

— Скидка десять процентов?

— Язва.

— Нет, пока гастрит. Как Жанна?

— Не знаю. В целом мы с ней порознь сейчас. Мутит с каким-то владельцем чего-то там ОАО. Ты же не хочешь о ней говорить.

— А ты?

* * *

— Не хочешь — не отвечай. — Я пристально смотрела в его глаза.

И все-таки мы можем сто раз на дню врать себе, что друг друга не знаем.

И вот сейчас стало страшно за почти семь лет этого притворства, за столько упущенного времени, когда мы чего-то боялись, все время оттягивали момент искренности. Искали нужного стечения предлагаемых обстоятельств. Отворачивались, засыпая. Отклоняли вызовы и играли, прекрасно осознавая, что завтра так и останется завтра и минута абсолютного открытия так и не наступит.

Романович молчал. Если через несколько дней какая-то груда железа умчит его за тысячи километров, это никак не изменит того, как мы общались, стоя рука об руку и держа расстояние между собой в сорок тысяч километров. И что бы я сейчас ни сказала, это уже не важно. Потому как иначе будет больнее. И еще больше сдавит грудь. Все-таки мы где-то немного и местами понимаем друг друга. И тогда не надо слов, не надо сжимать костяшки пальцев, чтобы цепями молчания повязать этот воздух, липкий от мерзости бытового и красоты нашего момента, чтобы опять заполнить его доверием к теплу нежных слов. И надо было что-то сказать о себе, чтобы он запомнил меня в момент последней встречи.

— Я в следующем году буду к Соловьеву во ВГИК поступать.

— И зачем тебе все это надо?

— Не знаю, наверное, есть что сказать. Да и вообще, кто кроме меня поедет покорять «Уорнер Бразерс»?

Я рассмеялась то ли над собственной самонадеянностью, то ли над казусностью ситуации.

— Я тебе писала, звонила. Ты не отвечал.

— Да какая теперь разница.

Он говорит, что мне не верит. Но как можно не верить человеку, ответ которого ты знаешь наперед того, как поставил вопросительный знак в конце предложения? Легко. Оказывается. У нас не было шансов — те, что были даны, Романович подарил Жанне в виде машины, я всунула в руки работе и мелкому флирту, никто из нас не решился задать сакраментальный вопрос «А ты любишь?», боялись получить ответ «нет», но еще более «да», потому что тогда надо было бы что-то менять, кого-то бросать и действовать, а каждому из нас до поры до времени было комфортнее сидеть на месте в тягостном ожидании звонка. Действительно, что говорить — случайный секс не длится несколько лет, но вот мы пропустили тот момент, когда надо было ставить все точки на цифре 7, а нам больше нравились закорючки и бесконечные знаки препинания. Я ставила точку, он ставил точку, а потом случай текущей ручкой обращал все это в многоточие. Мы не были готовы к сотрудничеству в прояснении ситуации, а, может, Романовичу было глубоко наплевать на меня. В конце концов, он был с Жанной, а не со мной, и, расставшись с ней, предпочел мне столицу вин и духов. Такова жизнь.

Мы долго говорили о Жанне и Кирилле, о том, сколько гадостей натворили, больше молчали и обсуждали старых друзей. Меньше ели заказанный как воспоминательный раритет «Цезарь», а больше глотками осушали чашки с фруктовым чаем. И где-то между этими глотками и были воспоминания, поставившие прошлое выше и значимее настоящего, потому как через минуту НАС уже не будет. Никогда.

Он в последний раз вез меня домой. Мы разворачивались на Новинском, и он отдал мне диск, без надписей, рецензий и аннотаций. А это значило, что завтра он уже будет в других часовых поясах.

И «наши самолеты в небе разминутся»[14]…

Мы хранили жизнь под замками собственной глупости,

в спешке набирая 112

В машине играла Robert Miles «Children» и кондиционер морозил воздушными струями. Те щекотали нос. Телу было до противного приятно. И холодно. Я рассказывала, как пыталась приготовить ванну в электрическом чайнике — не вышло. И, как всегда, не менее грустной мелодией запел мой белый телефон.

— Когда ты рядом, у меня постоянно звонит телефон. Тебе не кажется, что это какой-то знак? — копаясь в сумке под кодовым названием «Бермудский треугольник», спросила я Алека.

Метромост, полночь, огни, душный запах тополей и фреона.

— Я еду сзади тебя, остановись! — сказал в трубку, может, пьяный, а может, нанюхавшийся Макс.

— Алек, не поворачивай, езжай дальше, и если что — еще быстрее.

— Что такое, можешь объяснить?

Романович был почти раллист, ездил умело и быстро.

Мы обогнали в шахматном порядке несколько впереди идущих машин. Последний раз мы так гоняли на стрит рэйсинге[15] в 2003 году, когда надо было за два часа отметиться во всех детских садах сначала Зеленограда, а потом СЗАО. Руководствуясь азартом, мы превышали допустимую скорость в три раза, давали волю беспечности, смазывали границу дозволенного. И выиграли бутылку шампанского «Асти Мартини» за риск. А потом пили из пластиковых стаканчиков прямо за рулем. И снова гнали, иногда расплачиваясь с гибэдэдэшниками, ведь их хлеб — наши штрафы. Еще чуть-чуть, и они будут принимать кредитные карты к оплате. Поверьте.

Телефон зазвонил опять.

— Хочешь поиграть? Ты первая девятнадцатилетняя девочка, которая решилась на это. Уважаю. За это уважаю, — тут трубку перехватила сестра:

— Маш, остановись, поговорить надо! Ты пойми — он просто боялся, что на него лягут подозрения из-за наследства! Никто никого не убивал. Это твое больное воображение.

Я опять скинула, с каждой секундой мы ехали все быстрее и быстрее. Я повернулась к Алеку и посмотрела на него кукольными глазами. Беззвучно игнорируя его незаданный агрессивным тоном вопрос: «Что за херня?»

И сзади были номера. И слева было недоумение.

— Это тот, с кем ты спала и кого ты не стала читать? — он поднял левую бровь и скривил губы, поглядывая на мои трясущиеся руки.

— Какая теперь разница?

— Разница большая. Я могу остановить машину, — он держал руку в готовности осуществить переключение с пятой на первую…

— Какой ответ тебе нужен, чтобы ты нажал на газ?

— Честный.

Алек отпускал газ. Я следила за его коленкой. Миллиметр за миллиметром… Еще немного, и он нажмет на тормоз. Совсем чуть-чуть.

Закололо возле солнечного сплетения.

* * *

— Да. И дело не в маленьком члене.

Я не чувствовала скорости из-за закрытых окон, звонящего телефона и той скупости чувств, которая есть в этом мире. Говорят, мы живем в постоянно изменяющемся текстовом пространстве. Так оно и есть.

— Ему нечем заняться, кроме как подрезать тебя?

— Хочет со мной поговорить.

— Ну, так давай остановимся и поговорим.

Я подняла волосы и показала Алеку синяк возле лба:

— Уверен, что стоит?

— Хер с тобой, золотая рыбка! Что же творишь-то, маленькая? — Романович довел спидометр пусть не до оргазма, но до ста шестидесяти секунд за пятнадцать.

И вот мы уже начали ехать на все деньги. Пролетели на красный свет. Я со своим продюсерским образованием пыталась подсчитать бюджет этой поездки, складывая сплошные с обгонами.

У нас было несколько вариантов свернуть до первого ДПС. Ближайший мы проскочили.

— Надо было свернуть направо на Удальцова, — ругнулся Романович. — Скажи спасибо, что полный бак залил.

Мы ехали прямо, не сбавляя скорости.

Я положила тыльную сторону ладони на его коленку. Он начал ерзать бедром, молча уговаривая обойтись без прикосновений.

Спустя еще полминуты тихо произнесла:

— Спасибо.

— Чего спасибо, он еще сзади…

Он был страшно зол, его одолевала ярость от возрастного незнания, что делать в таких ситуациях. Мой и его Armani слились в запах погони.

И вот развилка: если повернуть налево — приедешь к Гоше, Первому меду и Тропаревскому парку, направо — заправка «Юкос», на которой из протеста заправлялись мои знакомые после ареста Ходорковского. Тонкими пальцами Романович включил левый по-воротник и начал перестраиваться в другой ряд.

Мы готовились повернуть на Островитянова, но в последний момент Романович со скрипом вывернул руль и мы пронеслись прямо, набирая обороты.

А сзади послышался визг тормозов, скрежет и стук железа. В боковое зеркало я увидела брызги галогена и искры от удара о бордюр. Макс не успел среагировать и оказался посередине, а точнее носом в каменной глыбе тоннеля. Я резко закрыла окно, не хотелось слышать стоны людей и милицейских машин. Вот теперь я точно не знаю, что сказать. И надо ли говорить?

Несколько секунд прошли в оцепенении.

Увиденное завораживает. Пугает. Потом ты ищешь слова. Жалости, извинения, оправдания.

За нами устало следовал джип.

— Это тоже за тобой? — спросил Алек, грубо и скрупулезно проговаривая каждое слово.

— Нет. Как думаешь, они погибли?

Романович не удостоил меня ответом, пусть на этот раз он не мог просто отклонить вызов или стереть sms.

Нестерпимо молча мы двигались в направлении области и притормозили где-то за тридцать километров по Киевскому шоссе. Алек даже не колыхнулся, не испугался, не произнес ни слова. Как будто выполнил очередной заказ. Обычно в непредвиденных обстоятельствах люди теряются, а он как по мановению волшебной палочки четко следовал указанному кем-то сверху маршруту. Я хотела дотронуться до него, но не могла. Чувствовала, что вот он — катарсис.

Однажды мы с друзьями играли в пантомиму на автостоянке, я сидела на теплом капоте и кричала догадки. Я оказалась кока-колой со льдом и лимоном.

Вышли двое ребят. Один из них, виляя хвостом, подошел к вымышленной барной стойке, а другой нес воображаемый поднос.

— Что пить будете? — посмотрел на часы.

Первый актер этого почти немого кино страшно возмутился:

— Как что? В дневное время?

И тут же кто-то из вымышленных зрителей закричал:

— Кока-колу.

А я добавила:

— Со льдом и лимоном.

Кока-кола со мной всегда — я давлю соломинкой лимон на дне стакана. Мякоть забивает трубочку, а сама корка отдает горечью. Последние глотки всегда неприятны — когда растает лед.

Наша с Романовичем история покрывалась толщей льда. Было горько — как будто я съела всю цедру целиком.

Романович нажал на разблокировку дверей.

— Выйди из моей машины. Раз и навсегда. Выходи, — холодным и суровым, все больше похожим на Макса голосом, он произнес это с такой пронзительной чистотой. Начало закладывать уши.

На нем была майка Moschino. Больше ничего не помню. И голос. Как лед в палатке с мороженым. Такими словами я буду наедине с собой характеризовать нашу последнюю встречу.

Сумка не хотела закрываться. Телефон молчал.

Не глядя в сторону Алека, я открыла дверь и сквозь узкую щелочку просунула правую ногу. Затем левую…

И покинула его жизнь, продолжив свой путь по обочине, погружая в пыль ногти, стуча каблуками.

Никто этого не слышит.

Я видела, как он проехал мимо меня, я знаю, что он не оторвал взгляда от зеркала. Потом, наверное, закурил, несмело выдыхая дым маленькими клубами в последнюю московскую ночь. Во Франции все курят.

Связь: только я и вышка «Билайн»

Почему-то начала вспоминать слова с буквой «ч». Печаль, лачужка, черствый, черника, прочтенный, черт.

Я села на дорогу и заплакала, это были смешанные слезы — счастья, что все это закончилось, и бешеного сожаления. Мне казалось, что на моей спине две татуировки «самолет» и кладбищенский крест. Я не знала, остались они живы или нет, но знала, что я не остановилась и не поверила, и не поддалась на переговоры. В Израиле есть железный закон — не идти на переговоры с террористами. Я бы поучилась у их спецслужб, у меня в Тель-Авиве живет много знакомых.

Странно, еще полчаса назад были мысли о том, что однажды мы с Алеком проснемся и посмотрим на карту мира, взгляд упадет на Калифорнию, сфокусируется на Лос-Анджелесе. Мы переглянемся.

— Не…

— Не…

Втихаря возьмем билеты, попрощаемся друг с другом, а потом окажемся в соседних креслах на большой высоте. И пусть толстый негр, сидя в небоскребе Mirax, озвучит: «Двое сумасшедших русских едут в Голливуд». И я сниму фильм, и Романович его увидит и наконец поймет, что против вируса лжи есть лекарство, и это отнюдь не «Коделак».

Я стояла на обочине, редкие машины проносились мимо с огромной скоростью, где-то были видны светящиеся окна деревенских покосившихся домиков. Не было звезд, тело застыло в ожидании дождя.

Руки крепко держали галографически переливающийся замкнутый круг откровений. Он не помещался в сумку. В тот момент, когда нас больше не было, мне не нужны были слова, я не хотела ничего объяснять, потому как в любой ситуации была бы дурой. Наступило бы либо сожаление о мыслях и чувствах, бессмысленно потраченных на человека, который этого не стоил, либо расплата за то, что еще много лет назад мы не смогли соединить наши тела, выраженные точками в неведомом пространстве, одной простой прямой. К пальцам прилила кровь, вены наполнились желчью и горестью, а искомые слова были разделены на две неровные и острые половинки и спрятаны в сумку — думала, я положу в ящик стола и прикрою школьными фотографиями.

Я шла натертыми на каблуках ногами, шелестя свежим гравием. Вытянула руку — хочу домой, нужно поймать такси.

Остановился джип «Гранд Чероки». Водитель стандартно поднял цену на пятьдесят рублей.

Я села в машину. Мне позвонила Настя и сказала, что на тех самых трех страницах дневника. Гарнидзе встречалась с мужем по вопросам недвижимости.

— Вот бл**!

Водитель, медленно, выворачивая руль, посмотрел на меня и удручающе качнул головой.

— И что вы вечно делите?

— В смысле?

— Ну вы, молодежь, живете в вечных разборках, то во дворах Фрунзенской набережной стреляетесь, то выноситесь из машин за МКАДом.

— Я просто не понимаю, к чему вы ведете?

Он нажал блокировку дверей.

— Страшно? — спросил он, чувствуя, как мои ноги прониклись странной дрожью.

— Так и должно быть.

Он начал сворачивать проселочной дорогой, размытой от постоянных дождей.

— В целом я рад, что ты так далеко уехала.

Он еще раз посмотрел на меня.

— Хочешь, промедола дам, хотя бы больно не будет. Смерть избыточна, чтобы еще мучиться.

Наверное, единственный наш врожденный страх — это боязнь смерти.

Я была права насчет того, что нас с Романовичем больше не будет.

Захотелось попросить прощения у всех близких людей, а самое страшное — за то, что позволила сделать Линде аборт. В такие моменты понимаешь, что любишь. Как в фильме «Дура», хочется высунуться в окно и кричать: «Я люблю мир, маму, малину, Романовича, Линду, Гошу, Настю, Глебастого, мучения, минет, музыку. Все люблю».

Он начал копаться в аптечке…

— Вы что, шутите?

— Нет, а тебе что, не интересно, ты не будешь чувствовать боль — зато будешь видеть, ты будешь одной из тех, кому дано знать — как это. Умереть.

Я аккуратно правой рукой открыла сумку, проверила острый край сломанного диска, вцепилась пальцем в центровое отверстие и прорезала ему шею под ухом.

Он нажал на газ, отпустив руль. Его рука была вся в крови. Он схватил меня за волосы и ударил о бардачок. Сознание помутнело, и я провалилась в темно-синюю пещеру, выстроенную в моем сознании.

Но словно сквозь дымку я видела, как мы понеслись по ухабам, как его нога так и была уперта в правую педаль. Еще я разглядела впереди вышку «Билайн», мы летели строго в ее сторону — это была смерть. Я видела ее глаза. Если бы он не всадил нож мне в бедро, то я все так же завороженно цедила бы эти секунды.

Он нанес еще один удар — я почувствовала, как острие воткнулось в кость, боль пронзила позвоночник. Я схватила диск и всадила ему в пах. И вот он, роковой удар, выбросивший меня через лобовое стекло, которое я пробила плечом.

Жизнь — дерьмо. Я лежала, уткнувшись лицом во влажную ледяную траву, и чувствовала, как холод пронзает ноги и подбирается все ближе: из меня вытекали кровь, лимфа. Они смешивались и начинали запекаться, образуя прослойку вишневого джема, нога онемела, и я начала тихо стонать, правая коленка была уперта в безжизненный камень. Светила половинка растущей луны, что-то росло, кто-то все так же жил, а я умирала. Мне было больно, я впервые осознала, что жить в боли лучше, чем не жить вообще. Мы с детства слышим морали про наркотики, незнакомцев, чужие машины и аборты. И каждый из нас произносит: «Это с кем-то, но не со мной». Я села в незнакомую машину и угодила в клешни самого обычного маньяка. И вот вся жизнь проносится перед глазами и воспоминаниями находит начало — хочет еще немного отсрочить конец.

Вышка подмигивала красным огоньком. Наверное, бородатый, разрезающий волной скорости просторы неба старик, там наверху, отметил: «Пора».

Я тоже думала, что пора. Прошло несколько минут, и я открыла глаза, попробовала встать — с трудом, но получилось — левая джинса была вся в крови. Мне показалось это сексуальным.

Идти я почти не могла.

Врачи советуют никогда самостоятельно не вынимать осколки и острые предметы из своего тела, но я никогда их не слушала и боль в горле лечила не горячим чаем, а мороженым. Я подошла к машине и открыла водительскую дверь.

Он открыл глаза и тихо произнес:

— Мразь, — его голос стал другим, видимо, что-то со связками.

Его рука с силой открыла дверь, и я упала на землю, а он сверху на меня. Так первый из нас отправился к Страшному Суду.

На мне лежал коренастый мужчина весом килограмм восемьдесят, русый, глаза голубые. Были когда-то.

Я начала набирать 112, соединение невозможно — как всегда, система дала сбой.

На третьей попытке девушка радостным голосом сказала:

— Экстренная служба, доброй ночи! Любовь.

Когда ты умираешь, слова «доброй ночи» воспринимаются как последний глум этой планеты, а любовь… Да, последние ее слова.

— Я попала в аварию, у меня перерезана левая нога возле бедра. А на мне — мертвый мужчина, я встать не могу.

— Где вы находитесь?

— Не знаю.

— Постарайтесь вспомнить все… — она запнулась на глоток кофе (вот сука), — что можете!

— Мы ехали по Киевскому шоссе в сторону Москвы, оставалось километров десять, может двадцать. Свернули направо, сразу после указателя — как его…

— Что вокруг?

— Поле, вдалеке коттеджный поселок, рядом лес.

— Девушка, это везде так. Мы не можем искать вас, сами не зная где.

— Я умираю, бл**, я чувствую, что тут под этой сраной вышкой и сдохну.

— Какой вышкой? — как будто обрадовавшись, спросила оператор.

— МТС, «Билайн», не знаю…

— Ребят, все вышки по области — Киевское направление — от нуля до тридцатника, — сказала она кому-то, кто был рядом…

— Висите на линии, умоляю, не вешайте трубку…

— Батарейка почти села…

Я не хочу умирать. Но последняя связь, державшая надежду, закончила свое соединение.

Ноги стали холодными-прехолодными.

У меня получилось всунуть руку ближе к его паху и поискать телефон, я нащупала его в кармане рядом с прорезанным мной членом.

Я вытащила тонко-мото и снова набрала 112…

— Мне нужна любовь!

— Она всем нужна.

— Оператор, Любовь…

Спустя минуту меня соединили с моей собеседницей, сделав очередной запрос.

Вот из-за такой бюрократии гибнут дети, вот такая дебилизация не несет ответственности, что человек умер, не дождавшись помощи.

— Сейчас я буду говорить названия поселков — если хотя бы одно покажется вам знакомым — дайте знать. Селятино…

— Нет.

— Давыдково…

— Проезжали.

— Большое Воскресенское…

— Почти сразу после поворота на него свернули.

— Девушка, к вам уже едут — разговаривайте со мной сколько можете, о чем угодно.

— Я боюсь закрывать глаза. У меня ноги совсем холодные. Онемели.

— А что произошло?

— Он всадил мне нож в бедро, а я сломанным диском прорезала ему шею. И мы врезались в вышку.

— Вас пытались изнасиловать?

— Не знаю.

— Убить?

— Да я же говорю — не знаю.

— Это был ваш знакомый?

— Я его видела один раз в жизни.

— Телефон зарегистрирован на Валиева Алексея Алексеевича. Вам о чем-нибудь говорит это имя? Назовите номер и марку машины.

— «Гранд Чероки» номер у134мм, 97 регион. А имя ни о чем не говорит.

— Вы были одни в машине?

— Да… Скажите, а вы за или против случайного секса?

— За, по-моему, это здорово.

— Знаете что, вот я из-за него сейчас лежу на земле вся в жуках-комарах под мертвым мужчиной.

— Девушка, вам надо продержаться еще минут десять.

— Вышлите наряд, убийство, — почти шепотом прошептала она кому-то еще…

Я нажала на сброс. Надоело.

Пошел дождь, капли воды смывали грязь, пот и кровь, разжижали засохшие багровые комочки. Мы уходили в землю.

Я решила перезвонить 112 — прошло уже минут пятнадцать.

Так вот каково оно — быть жертвой обстоятельств.

Послышался гул сирен. В фильмах ЗИЛы с крестом на кузове ездят быстро — в жизни заторможенно и лениво. Вышел врач в синей форме.

Сзади скорой помощи нашли свое временное пристанище два милицейских «Форда». Из них выбежал бородатый мужчина лет тридцати и начал фотосессию «Модель под трупом».

— Может, меня кто-нибудь вынет?

— Сейчас, один кадр…

Двое коренастых санитаров сняли с меня мертвое тело.

На счет три меня положили на носилки и перенесли в машину.

Врач нагнулся и сказал, что левая нога не реагирует.

— Ее отрежут?

— Да нет, не волнуйтесь.

Мне сделали экспресс-анализ — я потеряла много крови. Но я жива. Диском откровений, разломанным на две части, я спаслась.

Под общим наркозом меня зашивали, как плюшевого мишку на фабрике.

Когда я проснулась, поняла, что лежу в боксе, а в самой палате сидит, уныло храпя в кресле, правоохранительный орган.

Да, я жива, и, видимо, надо искать адвоката.

В палату зашла мама и сообщила, что Карина в Склифе, а Макс погиб.

Его собирали по всем полосам движения — а оторванную руку нашли только через несколько часов. У моей сестры перелом ключицы, ссадины и сотрясение мозга.

— Что на самом деле случилось, рассказать не хочешь?

Я взглядом покосилась на мента.

Мама поняла меня правильно.

— Скажите, а меня посадят?

— А я откуда знаю, девушка, вы причастны к смерти.

— Мам, добро и хорошее — вещи наказуемые.

— К вечеру тебя переведем в другую больницу.

— А где мы сейчас?

— В районной, в Ясенево, тебя дальше не довезли. Скоро приедет Галя, твой адвокат, и следователь.

Наши родители хотели, чтобы мы росли в свободной стране. Покупали нам сникерсы и марсы, отменяли цензуру, реставрировали церкви. Хотели как лучше, а получилось как всегда.

— Прости меня, — сказала мама. — Прости за свободу, которая вот так обернулась. Прости, что не знала и не хотела узнать, что с тобой.

Свобода — это не Россия, это не тело и не душа. Свобода — это любовь, мы заменили ее сексом и неясностями, привычкой и удобством.

А я люблю. Люблю солнце, люблю маму, малину, жизнь и даже злого опера в кресле. Мне страшно захотелось на денек стать героиней Шэрон Стоун в «Основном инстинкте», но жизнь не кино, ее нельзя перемонтировать, нельзя нажать rewind. Нельзя запереться в студии и перебирать секунды, выискивая истинно красивый дубль, нельзя уткнуться усталыми глазами в мониторы и вечно давать указания наложить другую звуковую дорожку и забирать сказанные слова обратно в исходники. Rec — единственная кнопка. А мы этого не понимаем и вечно нажимаем неработающую паузу.

Я шепнула маме на ухо:

— Слушай, если меня посадят — можно в «Матросскую тишину» к Ходорковскому?

— Дурочка ты, но я рада, что ты не бьешься в истерике.

А в десять часов тридцать три минуты мне позвонила Таня Гарнидзе и сказала женское «прости»… За что бы там ни…

Интересно, а сколько стоит моя жизнь? Можно в любой валюте.

Сама оцениваю ее в миллион фунтов стерлингов. Не меньше.

CUMSHOT

Приехали Алина и Настя, влетев в палату, как на театральную сцену. С букетом бамбука и одной орхидеей. Настя плакала и просила прощения, что не поверила, мы обе ненавидели факты. Улыбка Алины была девственно лучезарной. Хрупкая и мягкая девушка. Ее образ с сайта blowjob.ru никак не соответствовал действительности. Засудить бы этих тварей, которые продали видео!

— Помните слова: «Я просил у Бога сил, он послал нам испытания»! Ты же хотела быть сильной женщиной? — оживила ситуацию Алина.

Так странно, мы все читали Ремарка и имели неплохой шанс стать филологинями. И мечтали выйти замуж, новое поколение, черт возьми! Мы только начинаем верить в сказки и готовы их писать!

— Это ты ее таким умностям научила? — я посмотрела на Настю.

— Сама с виду дура дурой, а тебя разбуди ночью, ты фильмографию Полански расскажешь, а потом озвучишь всех режиссеров итальянского неореализма.

— Я помню, как ты в шесть утра Овидия нам пересказывала.

— Не поверите, мне страшно выходить из больницы. Я просто не знаю, как все это разгребать, а особенно меня пугает надобность общаться с правоохранительными органами. Я не знаю, что им говорить.

* * *

Спустя неделю мне пришлось все рассказать — собрать файлы в отдельные папки, вырванные листы вернуть в секретный талмуд — вспомнить все встречи, слова, каждый миллиграмм спермы, каждое прикосновение, все даты, собрать нашу историю по фактам. В затхлой комнатушке ОВД «Пресня». Машинистка набирала текст откровений. Я не стеснялась в выражениях.

Мои слова входили в том уголовного дела, которое еще не было заведено. В фильмах при допросах предлагают кофе. В Москве разрешают курить. Ты изучаешь распечатанные на черно-белом принтере фотороботы бандитов, ищешь глазами кулер и натыкаешься на заляпанный грязными руками электрический чайник.

Они произносят слово «факт» постоянно — фактическими были обстоятельства дела, все вокруг опирались на те или иные факты, факты причиняли вред. Все было построено на фактах.

Уголовное дело могло быть возбуждено. Почему могло?

Все основано на фактах, без них нельзя открыть уголовное дело, факты определяют положительный иск.

А я говорила о сексе. Это был не допрос. Это было дознание. Для первого у них не нашлось фактов.

Следователь курил. Сильно сжимал сигарету пальцами, прокручивал, перед тем как прикурить, протирал указательным пальцем край пепельницы.

Мне не могли предъявить обвинение в причастности к смерти Марецкого, потому как он был за рулем, и я его не подрезала. А тем временем я имела прямое отношение к его гибели, а он к моему взрослению.

— И что теперь будет?

— Не то что суда, допроса не будет, — угрюмо подумав и выпив дешевого чая, ответил следователь. — Мы второй день тут просто толчем воду в ступе, я даже не знаю, куда ее слова пришивать. Проходит как свидетель ДТП.

Что касательно Киры, то наличие насильственных травм все-таки определило процедуру дознания, на которую была вызвана Гарнидзе, моими стараниями обеспечившая себе четкое алиби.

Как мне рассказали, она держалась сухо и отрешенно. Отвечала на вопросы короткими предложениями, ожидая жалости к собственной персоне после утраты мужа. Фактически случайной.

Следующим в ОВД приехал бывший муж Киры, господин Макеев.

После долгих разбирательств он признался, что в ту ночь у них был долгий разговор. Он был зол и пьян — стремился к вожделенной близости, не в силах перебороть желание. Они переспали. С помощью хитроумных анализов врачи патологоанатомы все-таки нашли следы его спермы на белье Киры, он был неудержимо груб — силой взял ее, со злости и отчаяния, заломив руки за спиной и кинув на диван, спинка которого, жестоко соприкоснувшись с телом, породила гематомы. Это просто была последняя капля, которая подвигла Киру пойти на страшный шаг.

Выдержка из так и невозбужденного уголовного дела:

«Знаете, как мне все надоело. Эльдорадо, шлюхи, одни и те же мысли. А я хочу трахаться. Мне не нужны денежные ротооткрывалки. Мне нужна была моя жена. Кира, моя жена. Я приехал к ней около девяти. По дороге, на Волхонке, меня остановили. Ваши же сотрудники. Я выпал с пассажирского кресла, практически в зубах держа двести долларов, и они меня сопровождали, как будто я чиновник. Чиновник, понимаете? Вам статусы нужны. А я жену хотел трахать и любить. А она вся творческая, вдохновение черпает, унюхиваясь и вмазывая себе покрепче. Она открыла дверь в халате. Это повод. Я начал ее целовать. Она фыркала, потому что не любила алкоголь. Под халатом не было нижнего белья. Она же ждала этого! Готовилась, лобок брила! Чем не повод? Я нагнул ее, прислонив щекой к подоконнику. И мой член проник в нее. Она руками скинула горшки с цветами и несколько подсвечников. Я заломил руки за спиной…» — страшные слова бывшего мужа. В новой России мужья насилуют жен.

— У нас нет фактов, чтобы открывать дело! — прокомментировал начальник PR-службы журналистам, которых взбудоражил столь странный для Москвы поворот событий.

* * *

— Черт возьми, я сейчас уйду отсюда! Я не хочу понимать, зачем ты мне все это рассказываешь?

— Тсс, — я привязала его руки шарфом к кровати. Завязала глаза.

— Нет, малыш, теперь ты меня дослушаешь.

— Что происходит?

— Ничего! Просто мы с тобой общаемся.

Мы пили виски на кладбище

Каждый за свое

Макс не был повинен напрямую, но косвенно он сломал не одну жизнь.

А ведь кто-то из нас по привычной для России нелепости мог быть осужден по статье «Убийство» и получить минимальный срок — семь лет в колонии строгого режима под Оренбургом. Забыв про секс перед убийством и про нашу извращенную любовь к соитию, мы не подумали, что никто не запрещает заниматься сексом перед смертью, люди же умирают во время оргазма. Такие мечты у мужчин.

Да мы и так чуть не переубивали друг друга. Когда у тебя есть деньги, секс и хоть капля власти, спасти твою душу могут только страдания. Когда у тебя есть деньги и кобелиная притягательность, остаются только извращения.

Мой двоюродный дедушка был знаком с Фиделем Кастро. Если бы я придумывала Максу псевдоним — его фамилия была бы Батиста. Cuba!!! Только почему я себя ощущаю янки? Потому что я вторглась в чужие тайны и сделала их своей колонией… Строгого режима.

Мы встретились с Гарнидзе на Ваганьковском кладбище, она поддерживала меня под руку, стараясь, как стедиками[16], сделать мои хромые передвижения более плавными. Мы положили цветы на свежую могилу, прикрытую теплой, еще не осевшей землей.

Молчали несколько минут, пока Таня не достала железную флягу из сумки:

— Виски будешь?

— Мне нельзя по состоянию здоровья. Но я мысленно с тобой.

Она шотами выпила несколько стопок, закурила сигарету, прикурив и мне никотиновую палочку. Фильтр пропитался алкоголем. Стаи птиц вели путь на юг.

— Пошли?

Мы двинулись вглубь, проходя свежие захоронения, тихо пробирались мимо похоронных процессий. На Кириной могиле несколько дней назад был поставлен памятник.

— Это все? — спросила Таня, оглядывая стопку листов А4 и дневник.

— Вроде да, — я чиркнула зажигалкой, и первые листы покрылись багровым пламенем, внутри которого буквы сливались с белым листом, становящимся пеплом.

Ветер дул в нашу сторону, и горящие обрывки вместе с искрами прилипали к джинсам, они кружились, как стаи снежинок в феврале. Костер медленно затухал. Эта история наконец закончилась.

— Позавтракаем где-нибудь на неделе? — искренне и по-родному спросила Гарнидзе.

— Обязательно!

— Я тебя отвезу, пойдем!

Когда ты выбираешься из самолета, который терпит крушение, ты думаешь о своем парашюте, когда проходит неделя — о тех, кто выжил вместе с тобой. На светофоре она крепко взяла меня за руку — нагретое кольцо коснулось моей кожи.

— Это я тебя заказала. Валиев — это охранник в моем подъезде.

— И во сколько я тебе обошлась? — сменила я милость на гнев.

— Не поверишь, в тысячу. Он должен был только припугнуть, в крайнем случае оставить пару порезов! Ты прости меня, я не думала, что все так обернется!

— Будем считать, что мы квиты! Но завтракать с тобой я не хочу.

— Притворимся, что не знаем друг друга?

— Таня, сходи в церковь! В Вознесенском переулке. Просто помолись за спасение наших душ! Тела мы с тобой спасли, а вот сердце — поставь свечку Богородице и Николаю Угоднику. У нас ничего нет, кроме Бога.

Где-то на том же кладбище Настя шла, держа за руку Алину, они покупали венки с красными гладиолусами и выбирали гранит для памятника, вспоминали и оживляли разговорами свою семью. Настя помогала Алине готовиться к поступлению в филологическую школу в Лондоне, и их не пугал статус филологини и даже фраза: «Девушка-филолог — не филолог. Мужчина-филолог — не мужчина».

Алина — природная блондинка, улыбается своими сапфировыми брекетами и спит в одной кровати с Настей, обнимая плюшевого зайца. Они обе хотели повзрослеть раньше времени, а теперь становятся детьми. И не стесняются смеяться, когда кого-то из них в Рамсторе обнимает огромный заяц, продвигающий батарейки в массы. А я один раз ущипнула его за попу!

Сестру на этот раз принужденно определили в «Клинику Маршака», анализы, сделанные после аварии, показали тетраканнабиол, прометин и метаморфин, вызванные уже не «Коделаком». Сбылась ее мечта — она провела ночь в карцере, быть может, так самая потерянная из нас обретет дом. Я передала ей открытку «Осторожнее с Вашими желаниями, они могут сбыться». Через несколько дней мы собрались на групповую семейную терапию. Было забавно видеть знакомые лица и понимать, что за это время я избавилась от куда большей зависимости — необходимости постоянно врать себе и всем вокруг. Света улыбнулась и принесла огромную кружку чая.

Сестра под воздействием психолога призналась, что придуманная зависимость была ничем другим, как желанием оправдать неудачи и, наконец, узнать, кто такие наркоманы — Кира была ее идолом, это объясняло и маниакальную влюбленность в Марецкого, а он оказался слабым пройдохой, который больше всего боялся за собственный крепкий мускулистый, надо признать, зад.

После моего разговора с Максом он заехал за Кариной для того, чтобы наконец все объяснить, ему бы я не поверила, но он не просчитал, что ей тем более. Он слишком много вынюхал в тот вечер и сел за руль.

Когда Киру нашли, Марецкий занимался с моей сестрой сексом в нетрезвом виде. Он хотел спасти Гарнидзе и отвлечь от себя подозрения и затеял весь сыр-бор. Моя сестра так страстно хотела удержать еще хотя бы на ночь его в своей постели, что согласилась помогать и расставила ловушки. Хотя надо признать — судьба в этой истории сыграла немалую роль.

Мы сидели в комнате Карины, похожей на неплохой номер в трехзвездочном отеле с видом на лес. Она молчала, скукожившись и пряча лицо между плеч.

— Ты убийца, тварь ты последняя! — она набросилась на меня и сжала шею. Двое санитаров схватили ее за руки и оттащили. Она плюнула одному из них в лицо. Я прокашлялась от удушья.

— Ничего вы не понимаете, она же убила его, — она растрепанными волосами махала в мою сторону. — Я же для него собой была готова пожертвовать, а ты его убила, — она рыдала и, как разъяренный стаффордшир, кидалась в мою сторону. Это было оправданно.

Ее силой волокли в привычную сторону — карцер, ноги болтались по полу, а голова склонилась к грудной клетке. И пустые глаза снова наполнились кровью.

Наверное, бородатый старик, творящий нашу историю, тихо произнес: «Это ее кара».

Я подошла к железной двери карцера и почти неслышно начала скрести ногтями, как щенок, — мы в детстве так мирились. Я села на холодный от уныния пол. И поскулила.

— Скажи, что ты не нарочно это сделала, — послышался знакомый голос по ту сторону баррикад.

— Конечно, нет! Просто так получилось. Ни к чему искать виноватых. Мы все заплатили по счетам.

— Когда после похорон ты ему понравилась, я хотела тебе досадить. Я не трахалась с Романовичем, он не ответил ни на одно из моих сообщений.

— Я знаю. Не думай об этом. Все пройдет!

— Любовь не проходит. Вот вы все время тусовались, делали вид начитанных див, цинично оценивали все происходящее. От вас всех воротило. Но вами хотели быть.

Стало противно, ведь каждый из нас был жертвой, но в той же степени и виновником. Так сквозь железную стену меж двух миров к нам пришло понимание и раскаяние. Капли слез текли по обе стороны баррикад и где-то в прощелине перетекали друг в друга.

А еще Карина сказала, что Марецкий собирался расстаться с Таней, а я поблагодарила Бога и его специалиста по связям с общественностью за то, что уберег от страшной ошибки. Я приезжала к сестре раз в три дня, далеко не из жалости, не из сострадания, я понимала, что ей нужна помощь, как любому больному нужен уход.

Со временем я простила ее и за Макса, и за Романовича. Это не имеет смысла, мы обе получили, что хотели — месяцы чистоты и душевного покоя.

Линда на восьмой неделе беременности. Решили, что если родится девочка — отдадим в школу благородных девиц. Она во всем призналась Глебастому — было нелегко, но он простил, без этого никуда. Ведь в свободной стране каждый имеет право на ошибку.

А еще я подарила Жанне маску для сухих кончиков волос за обедом в «Планете суши» и поделилась секретом думать о SUCK’уре. Мы решили съездить в гости к Романовичу, показать, что чудеса бывают, и заключили негласное соглашение сообщать об именах и фамилиях наших любовников и любовниц и вычеркивать одинаковые. Кто-то играет в водолазов, а мы в имена. Спустя неделю ее волосы выглядели совсем прилично, и я с радостью думала о SUCK’уре. Теперь это традиция.

Конечно, я не удивлюсь, если спустя пару лет мы проснемся на юге Франции, все в одной постели, привязанные к батарее, с вибратором «Сони Рикель» и завтрак нам принесет Йорик ле Со, но это куда лучше тет-а-тет измен, странной лжи и всего того, что с нами было.

* * *

— Это happy end?

— Нет, далеко нет! Это мнимый конец, когда ты думаешь, что все закончилось, а оно все по-новому.

— В смысле? И, в конце концов, может, ты меня развяжешь?

— Нет, тогда ты убежишь, так и не узнав главного! Знаешь, кому я звоню все время — Максу, меня не покидает и чувство вины, и жалость, и что-то неразрывное…

— Вас свела судьба — ты это хочешь услышать?

— Да, ты прав. Но зачем? Просто так люди не встречаются и не расстаются! Случайностей не бывает.

— Наш с тобой секс не был случайным!

— Почему? Твои доводы?

— Случайность постоянной не бывает.

— Макс был страшно похож на тебя, копия, только лет через пятнадцать. Судьба не выбирает, она предлагает варианты. Я верю, что смогу изменить!

— Да, это точно! Только вот аппарат искусственного сердца мне готовь!

Я посмотрела на его пенис в состоянии эрекции. Нас возбуждает опасность, интриги. Мы все время ищем адреналина, во всем!

— Знаешь, о чем я подумала после того, как выжила? О том, насколько неправильно жила, и о том, что по каким-то причинам мне был дан второй шанс. То ли начать заново. То ли закончить старое.

* * *

Год назад я бы вывела простую мораль, как жить дальше. Очень просто — трахаться, как кролики, и каждый раз, когда захотите солгать, займитесь чем-нибудь SUCK’ральным. Например, FUCK’тами собственной биографии… И помните, что Библия учит любить ближнего, а Камасутра объясняет, как именно это делать.

Но все изменилось, потому что возле дверей меня встретила мускулистая девушка и, улыбнувшись, сказала:

— Это твой второй шанс…

В недоумении я посмотрела в ее глаза. Она повелительно моргнула.

Настал сентябрь, и снова осталось две минуты до моего вечного девятнадцатилетия. Я все также стояла и наблюдала сцену минета в Rav 4. Ира глубоко и проникновенно властвовала над покорным мужчиной. На этот раз я не отвернулась, а вычурно уставилась в красивый и чувственный оргазм. Случайный секс? Думаю, вряд ли.

Вдруг зазвонил мой на этот раз красный телефон, а на определителе — московский номер Романовича.

— Я всегда звоню первый. С днем тебя! С двадцатилетием!

— Мне будет всегда девятнадцать лет! А почему ты не во Франции?

— Там все курят, и потом…

Потом я зашла в квартиру потушила последнюю в своем романе сигарету, пережав каблуком глупую игру длиною, нет, не в год, не в жизнь, не в вечность, двадцать один сантиметр длиной и касание большого и среднего пальца в ширину. Хватит играть!

— А ты меня прочитала?

— Как ты сказал, я не читаю мужчин, с которыми сплю… и… мне не представилось случая.

Стесняясь вешаю трубку и засыпаю в одежде.

Кажется, я снова вру.

Мускулистая девушка присела на кровати и провела по волосам:

— Второй шанс постарайся не потратить впустую.

И, как по мановению волшебной палочки, мне снился Алек. Будто на этот раз я уезжала жить в Нижний Новгород, почему-то в небольшую, но уютную квартиру — не то что мои сто пятьдесят метров самовыражения.

Я сидела перед небольшим серебристым монитором и переписывалась с кем-то по аське, как вдруг позвонила Настя и сказала, что заберет меня на машине, надо взять пару чемоданов, и вернемся.

Собирая вещи, я обнаруживаю, что в другом конце комнаты сидит Романович, насупленный и грустный, подходит, обнимает. У него стоит.

— Послушай, но ведь так вечно не будет. Рано или поздно мы перестанем хотеть друг друга.

— А вдруг нет?

— Ну а что тогда, как ты себе представляешь, что мы просто возьмем и все поменяем в жизни? У нас все равно ничего не получится.

Мы начинаем заниматься сексом. В абсолютном сознании тоски он проникает в меня, и мне это нравится. И с каждой секундой я подталкиваю его двигаться еще быстрее, все быстрее и быстрее, а он, не переставая, что-то говорит.

— Мне жаль. Ты думаешь, мне по хрену? — утыкаясь носом мне в плечо, он покидает мое тело, отходит на несколько метров и, прислонившись к стене, мастурбирует, глядя на меня.

— Поехали со мной?

— Нет, не получится. Прости.

Я сижу на подоконнике — за окном льет дождь. Он кончает.

Я плачу.

Просыпаюсь с ужасной влагой под ресницами.

За окном впервые за долгое время показалось солнце, но на улице жуткий ветер, холод которого проходит через стекла, почти невидимо качает шторы; комок воздушных нитей, как сахарная вата, обволакивает палочку; эта палка — моя надежда. Я перестаю чувствовать запах моей комнаты, себя, осени. Что за хрен?

И тут я поняла, что мы не можем вечно прыгать из одной постели в другую, оставлять следы духов на подушках и спермы на одеялах. После того как Романович появился, я начинаю слишком много думать о нем. А вдруг это не случайно? Я могу еще несколько лет проводить в домыслах… А могу поставить точки под четким наблюдением сильной мускулистой подруги. Мое решение не заставило ждать опровержения. Он позвонил, предлагая встретиться — я напросилась приехать к нему домой около шести. Я стояла перед зеркалом в ванной и красила ресницы — репетировала свою речь, продумывала слова, из которых собралась только одна красивая фраза: «В фильмах всегда кто-то умирает, а в жизни кто-то идиот», но тогда логичным будет вопрос: «Ты считаешь меня идиотом?» Это все не то.

CLK’и

Я зашла в квартиру, он даже не вышел к двери меня встретить — просто открыл дверь и отправился дальше сидеть на кухне за ноутбуком, изучать сайт Mercedes.com. Такие, как Романович, не ездят на мерседесах — они считают их женскими машинами.

Я решила резать правду-матку с порога, как неудавшийся гинеколог. Он встал со стула и приблизился на минимальное расстояние, и животное «я», которое чаще всего брало верх над здравым смыслом, ударило по голове. Полминуты мы целовались, не дотрагиваясь ни до одной части наших тел руками. Мозг оправился от удара и дал команду речевому аппарату.

— Алек, не дотрагивайся до меня, пока я не договорю!

Он не понял, руками продолжая держать мои плечи.

— Я прошу, не делай этого!

Он оторопел, но откинул руки от моих плеч.

— Ладно, ладно, не нервничай. ПМС?

Мне вдруг стало страшно задавать вопросы, стало страшно опять упереться в стену молчания и непонимания, снова начать врать самой себе и всем вокруг.

— Алек. Скажи, я могу быть уверена, что, если я попрошу — ты мне больше не напишешь, не позвонишь, не столкнешься со мной нос к носу? Я привязываюсь…

Он поднял глаза и удивленно посмотрел на меня:

— С какой стати? Я буду с тобой, сколько будут позволять обстоятельства.

— Ты пойми, я больше не могу так — я нагулялась, набесилась, мне надоели чужие кровати.

— У тебя кто-то серьезный появился?

Он закурил сигарету. Жизнь меняется, мы действительно уже не те, что были вчера. И передо мной стоит не кучерявый Романович, готовый смеяться, теряя полотенце в коридоре, нет — передо мной циник, который никогда не изменится.

— Да нет, не в этом дело. Не мучай меня.

Зазвонил телефон, он взял трубку, показывая мне пальцем «тсс», часть меня хотела подать женский голос, разбить пару стаканов. Но это напускное. Я просто развернулась и ушла.

Что-то отвлеченно напоминающее любопытство заставило заглянуть в его комнату, где на полу лежал чемодан и спортивная сумка, в которую были сложены аккуратными стопками свежепостиранные вещи.

Я слышала, как Романович пытается закончить беседу, говоря, что перезвонит и у него сейчас серьезный разговор.

— Маш, подожди, просто пойми — я не ожидал от тебя таких слов, я был уверен, что ты… — я не дала ему договорить.

Дверь перегородила любовь и не выпускала, мне не оставалось ничего, как обернуться.

— Уверен? Да ты меня вообще не знаешь. Ты снова уезжаешь?

— Переезжаю, — он посмотрел как виноватый щенок.

— А мебель?

— Там все есть. Маш…

— Там? Все! Хватит! Стоп. Дай мне уйти.

Когда девушка хватается за ручку входной двери — воспитанная на сказках, она мечтает, чтобы ее остановили. Этого никогда не происходит. Чудес не бывает. Мускулистая подруга дала мне уйти, тоскливо качнув головой.

Я шла по набережной, куря одну за одной чистый Parliament, начиная жалеть о сделанном, думая, что, может, стоило нам с ним хоть раз в жизни сесть за круглым столом и задать все вопросы, рука уже полезла в карман и замороженными пальцами начала набирать его номер, как вдруг пришла sms от Жанны: «Романович в Москве. Как у тебя дела?»

А еще она давно хотела «Мерседес CLK». Я же говорю — швабра.

В жизни всегда кто-то — идиот.

Пришла пустота. Грусть. Мысли испарились. Ничего не осталось. Захотелось по кому-то скучать, в голове перебирала все мужские лица — половины уже не помню, так странно, а ведь еще год назад…

Чем ближе к зимнему солнцестоянию, тем больше мегабайтов солнца закачивается в мою комнату.

Светлее кажутся стены, и тени на них более отчетливые, приходится нагибаться к клавиатуре, чтобы не болели глаза и солнце грело только макушку, а не сетчатку. Я пряталась за монитором. В коридоре висело несколько зеркал, там тоже сохранялось солнце, эти файлы открывались. И начинали блестеть.

Монитор становился зеркалом. Разговор с собой.

Кажется, это называют онанизмом…

Сновидения, Фрейд и обычные стечения обстоятельств

Обычный московский вечер проводился с друзьями в пледах на веранде ресторана. Мы ловили осенние листья руками, кормили голубей спагетти, снова пилось капучино и обсуждались последние новости. А в особенности секс Насти и Гоши… И тут я поняла, что мы воспевали культ секса в силу того, что не могли воспевать любовь, мы не знали, как это делать, несмотря на то что были глубоко влюблены друг в друга, да и просто в жизнь.

Бежевые замшевые туфли на высоких каблуках, джинсы, туника и меховая шаль, мысли и все тот же вопрос: «А была ли судьба?» Думаю — да, потому что все события нас изменили, мы плакали, смеялись, трахались, влюблялись и каждый день учились познавать новое и со временем переставали врать сами себе, учились жизни, хотели как хуже, получали как никогда, мучались, творили, писали, враждовали, и вот он, итог — каждый получил то, чего заслуживает.

Настя с Алиной уезжали в Лондон учиться, первая в университет телевидения, вторая в школу благородных девиц!

Настя сидела в белом кашемировом свитере и с обручем на голове. Пила чай с молоком, уговаривая Алину сделать глоток.

— В Англии тебе все равно придется его пить!

— Что? Все? Прощай, Москва? — спросила Линда, еле сдерживая слезы.

— Слишком жестокий город. Не хочу здесь жить!

— Города не бывают жестокими. Только люди, — сказала Алина голосом сорокалетней женщины. — И потом, наша жизнь только начинается, говорят, в двадцать лет ты полностью формируешь стержень, на который потом насаживаешь полученные по жизни навыки! А мне, в отличие от вас, до этого еще шесть лет!

— Это ты где такого начиталась? — удивилась Линда.

— Девчонки, расскажи соседнему столу наши истории — никто не поверит!

— И слава Богу, — сказала я, перебарывая страстное желание покурить.

Впервые никто из нас не курил!

— Я недавно в церкви была, поблагодарила Господа Бога, не поверите, за все испытания. Если бы не они — мы не сидели бы здесь и не надеялись! Не планировали бы жизнь с четкой уверенностью, что все впереди! Не плакали бы из-за вашего отъезда! Не дарили бы подарки, упакованные в Hallmark’е! — произнесла я, улыбаясь глазами.

— А знаете, что самое ценное — мы никогда друг другу не завидовали!

— Было бы чему завидовать, — ответила Алина на высказывание Насти.

— У нас было много забавных историй! Помните, как на Женю люстра упала, а как я вместо витаминов снотворное выпила? — мы заржали в голос.

— А самое смешное, как Настя лечила зуб мудрости травой, не прочитав аннотацию к употреблению, и вместо того, чтобы полоскать, выпила полбанки!

— И что было?

— Три дня поноса и выжила!

— А помните, как на меня карниз упал и я запуталась в шторах?

— Нет, самое смешное — когда ты трусы со стразами наизнанку надела!

И в этом «помните» была наша жизнь! И дружба, самая прекрасная дружба на свете!

Линда периодически убегала, ее тошнило — токсикоз. А мы радовались, ведь мы готовы продолжать род.

— Девочки, только бы у Линды мальчик родился! — сказала Алина.

Мы вопросительно посмотрели.

— А что? Мы же к девочке с года телохранителя приставим! А это две тысячи долларов в месяц!

— Заработаем!

Мы попрощались, долго обнимаясь и пачкая пальто тональным кремом, а шарфы — потекшей тушью, целовали друг друга в нос и губы, Настя кружила меня на руках, а я щипала Алину за щеки.

«Во дурные», — думали прохожие, не понимая ничего в женской дружбе!

Светофор заморгал и залился кровью, остановив «Мазду» Романовича. Он в силу увлеченности мыслями так и не видел меня, — а я рассматривала его, как всегда, хмурное выражение лица. Он был в десяти метрах от меня, а я в том самом никогда от него. Это была последняя правда, которую стоило принять.

Белая «Волга» дала задний ход, и я села на сиденье такси. Играла Sexual revolution. Я влипла в очередную московскую пробку. В машине слева было то самое «молчание», соизмеримое с тем страшным «нет». Я перевела взгляд направо и уткнулась в окно серого «Мерседеса», знакомая женская рука стряхнула пепел с сигареты More, другая открыла окно — и показалась швабра.

Я дала водителю двести пятьдесят рублей и вышла, аккуратно открыв дверь, чтобы не поцарапать чужую машину…

Между нами было столько чужих кроватей, улиц, где мы проводами свисали со столбов вне возможности перебороть силу притяжения и достичь коннекта, что мы перестали верить в само его существование. Никто, ни Алек ни Жанна, не заметили меня, да — я могла постучать в любую из дверей и вернуться в неясность, могла дальше следовать судьбе, но она не выбирает за нас — она предлагает варианты.

Помните, как Джульетта Мазина в «Ночах Каби-рии» шла по дороге и улыбалась новому поколению? Так и я шла между сотнями судеб, тоннами покрашенного железа и миллиардами мыслей и улыбалась.

Я оставила их позади, у меня впереди целая жизнь — застыть в вечном девятнадцатилетии очень просто, а вот набраться сил и мужества строить новую судьбу без приставки teen требует куда большей смелости откровений. И тем более паспорт рано или поздно обнародует факт моего возраста.

Что бы ни случилось, и Романович, и Макс, и каждая из их швабр останутся неизменной частью моего прошлого, а я — их, нельзя ничего вычеркнуть. Мы такие, какие мы есть.

Вспомнились вечные слова: «Если я, вдруг, часть твоей судьбы, ты ко мне обязательно вернешься, или я к тебе». Ближе к делу будет видно.

Спустя несколько километров кто-то из них припаркует машину, другой пересядет на пассажирское кресло. Поцелует в губы, спросит про погоду и пообещает никогда не поднимать тему меня в их жизни. Хотя это опять мои домыслы.

Я пешком дошла до Новинского пассажа, поднялась в ресторан и села за белоснежный стол. И там, глядя на Садовое кольцо, я набрала Жанне.

— Привет! Это Маша! Можешь приехать? Это срочно!

— Хорошо, а где ты?

— В «Иль-Патио» на Новинском.

Спустя час я окунулась в ее глаза.

— Линзы?

Жанна удрученно кивнула. Ее ресницы хлопали со скоростью сто ударов в минуту. Она припудривала родинку на верхней губе.

— Алек к тебе вернулся?

— Ты сейчас меня выслушай. Он не уезжал во Францию. Это был блеф. Он же тебе диск отдал?

— Этот диск спас мне жизнь, но я так и не раскрыла тайну Александра Романовича.

Жанна обхватила мою руку, держащую стакан кока-колы со льдом и лимоном. Прошлый опыт общения с Максом взбудоражил воспоминания. Я думала, вот-вот она сожмет и снова осколки пронзят мою плоть.

Она просто погладила пальцы. И улыбнулась.

— Он пытался закончить вашу историю. Ломал голову: «Просто секс — не просто секс?» Вот мы с тобой — одна ночь, а какая история. Случайного секса не бывает. Я же в тебя чуть не влюбилась.

Будь я в аптеке, выпила бы бутылочку «Коделака».

— Ты только ответь мне честно, пусть гадко с моей стороны спрашивать. Если у меня есть какой-то шанс, я буду бороться. Глупо, дурость, но я его люблю! И сейчас впервые это озвучиваю!

Жанна улыбалась. А спустя минуту линзы лежали в хрустальной пепельнице.

Я посмотрела в глубокие карие глаза.

— Я не хочу ни с кем спать, никому утыкаться в шею. Я уверяла себя, что даже если это судьба, то нам рано быть вместе. Что мы рискуем пропустить важные повороты судьбы. И тут пришло сознание, что жизнь — она здесь, сейчас! — Я дала волю всем своим эмоциям.

Жанна смотрела на меня и тихо шмыгала носом. Иногда поправляла отросшую челку и теребила сережки с изумрудами, обрамленными бриллиантами.

Внутри было чувство, что ей не больно. Что она, как я в ту ночь, просто слушает истерику загнанной в угол женщины. Тогда я держалась надменно, было страшно показать слабость, пыталась зарыть в молчании чувство вины.

— Мне нужно все или он. С ним не надо ничего. Всю жизнь смеялась над влюбленными людьми! Горькая расплата.

Позади официанта мускулистая подруга поправляла волосы, давая свободу моим рвениям.

— Объясни, почему ты этого ему не скажешь? Чего ты боишься? Ты прошла через схватку с насильником и столько сложностей, чтобы теперь бояться дать волю человеческим чувствам? Ты знаешь, когда я с тобой общалась, то долго не могла понять, почему Алек еще не послал тебя на хер! Теперь-то я понимаю, дай и ему это узнать.

Я оторопела:

— А ты не ревнуешь? Он же к тебе переехал, машину купил!

Жанна рассмеялась, стряхнув пепел на одну из линз.

— Нет, он переехал к своему другу Марату, пока у него соседи сверху делают ремонт и он работать не может. А машину он просто выбрать помог. Я замуж выхожу в октябре!

Я начала рыдать во весь голос, и каждый всхлип падал в молочную грусть, провисшую в воздухе. Шведский стол казался красочным и инородным обрамлением Москвы сквозь окна. Моей Москвы, где есть место не только жестокости!

— А что было на диске?

— Его воспоминания. Ты же ничего не знала о его проблемах, друзьях, хронической астме и погибшей кошке Натали, ты ни разу не видела его школьных фотографий. Ты его не знала.

— С кем он сейчас встречается?

— Со своей правой рукой.

— Это положительный момент! И знаешь что, если надумаешь изменять, только позвони!

Я поцеловала Жанну в губы у дверей Новинского пассажа и назло злободневному пошла в сторону метро. Оказывается, одна поездка стоит пятнадцать рублей!

Господи, спасибо Тебе, самое сильное человечное спасибо — первые слезы счастья в моей жизни покатились по щекам, я снова закопалась в домыслах. Одним словом, дура!

Я шла пешком от метро «Университет», сквозь рынок, купив петушка на палочке, а дойдя до цирка, села на детский аттракцион и на самой высокой точке, глядя на мир с десяти метров, позвонила Алеку:

— Знаешь, мне столько всего надо тебе рассказать. Ты просто приезжай!

Мы с Романовичем встретились возле цирка, где уже чувствовался наступающий на пятки и ломающий каблуки октябрь, грузная и давящая темнота поднялась на несколько метров, и мы стали чуть выше. Давление снизилось, наконец невыносимая легкость поступила в кровь, короткая аритмия от вечера порождала приятный страх.

Не решаясь дотронуться друг до друга, мы поднялись к двери подъезда.

Алек, улыбнувшись, спросил:

— А где Ира?

— Ездит на том самом Rav 4.

— Как сильно все перетасовалось за год.

А мы все так же просто перебираем плоскость под натиском куда-то топающих трамваев, заходим в лифт и представляем, как небольшая компания выдыхает никотин белесыми дуновениями этажом выше.

Он понятия не имел о женщинах, я не разбиралась в мужчинах, но друг друга мы начали узнавать. Швабры менялись, одни факты трансформировались в другие, порождая новые противоречивые домыслы.

Да, мы не знаем, что будет завтра, выберут ли Ходорковского в депутаты, на что я буду надеяться, опуская бюллетень в ящик с половой створкой, какое стихийное бедствие упадет на штат Техас, кому из моих друзей достанется Нобелевская премия, мальчик или девочка родится у Линды, моей любимой пергидрольной швабры, и чем закончится наша с Романовичем история.

Его знакомая привычка прилеплять жвачку на край чашки, запах Armani, звук наливающейся воды в ванной, его отросшие волосы, его манеры — все было на своих местах. Это и есть смысл — миллион секунд гармонии с собой. Каждый из нас был поистине свободен. Ведь кто, кроме нас знает, что свобода — это когда ты лежишь в наручниках, не думая о том, где же припрятан ключ.

— Глупость скажу — но… — как же страшно говорить это в первый раз.

— Я слушаю, — Алек улыбнулся и пристегнул меня к батарее.

— Я… — вроде поздно давать задний ход.

Мускулистая девушка выжидательно посматривала, знаками показывая «Давай, давай, не будь трусихой, перебори последний страх».

Романович, находясь в одном дыхании от меня, неустанно ждал…

— Тебя…

— Не трудись, я понял. Я тебя тоже семь! — он расплылся в улыбке, я ногами обхватила его бедра, стыковка произошла.

Девушка в дверях устало вздохнула, помахала рукой и захлопнула дверь.

— Сквозняк, — подумал мой карликовый пинчер, забравшись на диван.

Один мудрый старик, почесывая длинную седую бородку, в красном кабриолете за пределами бытия нажал на газ. Коробка передачи фактов работала отлично — он качнул головой и почти невидимо поднял уголки губ.

— Вот теперь все идет своим чередом.

— Ты уверен. Не рано ли мы их оставляем? — спросила подсевшая на светофоре мускулистая подруга. Она распустила волосы и улыбнулась, глядя на желтый рассвет.

— Отныне пусть сами управляют fuck’тами своей биографии.

Он переключил уверенными пальцами радиоволну: Wind of change. Наши же перемены и перестановки фактов глобально прекратились.

Мы пересели с автомата на механику и действительно сознательно парковались, оставаясь предаваться снам на знакомых подушках, переключали на «драйв» и шли только вперед, иногда притормаживая, чтобы улыбнуться рядом стоящим. Нас выпустили на автобан. Отныне мы именуемы поколением, первым поколением третьего тысячелетия.

Старик приоткрыл пассажирскую дверь, ухаживая за мускулистой подругой, она приняла его руку и уже на ухо шепнула:

— Вот видишь, обвала рубля так и не случилось, а они хоть и не стали homo Superior’ами, однако все неплохо кончили!

И потом, кто, кроме нас, знает, что свобода — это приятная зависимость…

Это FUCK’т.

Мой герой — Александр Романович, придуманный и неизведанный, я разгадывала его капля за каплей, глоток за глотком, в каждом проникновении искала суть. Говорят, девушки любят подонков, чувствуют, с кем можно произвести хорошее потомство. Сквозь запах Armani я нашла здоровый генофонд, а подонок или нет — жизнь покажет!

— Я страшно ненавидел твою жизнь, прожженную и циничную, полную наигранности и пафоса. И как ты додумалась так все изменить?

— Одним мрачным утром до меня дошло — половинка меня осталась там, среди кудрей Романовича, в запахе его тела, в его мимике, голосе — в тебе.

Я развязала Алека.

И прямо на его глазах набрала номер Макса.

— Привет! Это мое последнее сообщение! У меня все хорошо, а солнце — это хороший утренний секс!

Романович улыбнулся:

— Во ВГИК поступать будешь?

— Да, буду смешивать факты и домыслы.

— А может, мне на операторский поступить?

Я отрицательно покачала головой, впервые улыбнувшись глазами.

* * *

Свобода и есть любовь, а ответная или безответная — это уже не важно. Ничто не важно, кроме любви. Бегая от нее, мы становимся похожими на дождевых червей, не понимая, что глупо биться головой об асфальт.

Мы постигали странное и нездоровое влечение, чтобы навеки вернуться к тому, что живет в каждом из нас. Комплекс? Страх? Моногамия? Любовь!

Романович уже вторые сутки лежал в моей кровати, лишь изредка выпивая стакан сока и съедая разогретую в микроволновке лазанью.

Я лежала и ногтями перебирала его кожу, шагая все выше, указательным пальцем провела по губе и спросила:

— И кто ты такой, Александр Романович?

— Я тебе новый диск запишу! И на обложке черкну «FUCK’ты: версия Романовича».

А я напоследок добавлю, что…

PostFuck’tum

Сюжет я все-таки решила сделать. Заставила Романовича взять в руки mini-dv камеру, схватила штатив, включила радио в его новой машине.

Мы направились в сторону МГУ, к первому гуманитарному корпусу, куда по обыкновению подъезжают сотни людей каждое утро, чтобы внимать сказанным преподавателями словам, а после заниматься случайным сексом.

Мимо нас прошла девушка лет девятнадцати, в пальто из тонкой кожи белого цвета, высокая, с холодными голубыми глазами и тонкими губами.

Мы предложили ей поучаствовать в стрит-токе. Она поправила волосы. Алек нажал rec. Я сделала пометку в органайзере «Катя, 19 лет».

— А что вы понимаете под случайным сексом?

Она немного смутилась.

— Когда выпиваешь три текилы, потом пару коктейлей. А дальше не помнишь. Наверное, это один раз.

— А если не один и без алкоголя? — и я, и Романович немного занервничали в ожидании ответа.

— Постоянный половой партнер. А кто иначе? Я сокращаю до ППП.

— У вас он есть?

— Я думаю, да, но точно не уверена.

Мы поблагодарили Катю. И рассмеялись.

Я сделала новую пометку «Ваня, 21 год».

— Что такое случайный секс?

— Когда случай выпадает. То есть идешь по улице, живешь обычной жизнью, а тут появляется случай, — он руками показал грудь четвертого размера и скорчил губки бантиком.

— А это факт или просто секс?

— Здесь у меня золотое правило: все случайно до трех раз, — мы с Романовичем начали считать.

— А дальше?

Ваня задумался.

— Слово «любовники» как-то устарело. И для этого надо быть женатым. Так что не знаю, как это назвать.

А я знаю — FUCK’т.

Третьей была девушка восемнадцати лет, только что поступившая на юридический, со странным именем Рамира.

— У тебя был случайный секс?

— Постоянно. Зачем ограничивать себя одним партнером. Нужно притереться, понять, что нравится, и только потом останавливаться.

— А что он для тебя значит?

— Да ничего, трахнулись и разбежались. Я робот, и сердце у меня пластиковое.

— Выключи камеру!

Я подошла вплотную к девушке:

— Глупенькая, это не пластик, это пластид. Ты еще наивно слепишь из него сердце и отдашь провода. Тебе еще будет страшно, кому ты подаришь детонатор. И дожди в Москве частые. Как замкнет.

Она испуганно убежала в сторону проходной, нервно пытаясь найти студенческий.

— Зачем ты ее так? — спросил меня Алек. — Неужто ответственность появилась?

— У меня какое-то отвращение к этим прошмандовкам. Даже я такой не была.

— А ты несколько лет назад послушала бы случайного встречного, вздумавшего кормить тебя советами?

Мы поймали еще одного студента. Забавного такого, со вздернутыми волосами, в огромных наушниках, небритого и дико довольного жизнью.

У Романовича зазвонил телефон, и каждое мигание его дисплея порождало тихую дрожь — вдруг Жанна? И мы снова повторим историю, чуть поменявшись местами.

— Ну что, начнем? — Алек закончил беседу и снова переключился на меня.

Может, стоит просто верить?

Костя, двадцать лет.

— Как ты считаешь, секс бывает случайным?

— Случайностей нет в природе! Все совпадения лишь кажутся совпадениями, — он скорчил серьезную мину, а потом заржал: — Вы чего за вопросы задаете? Лимит тем исчерпан? Пипец, — он ржал в голос.

— Нет, просто наболевшее, — показал на меня пальцем Романович.

— Решили в перерыве между совместным случайным сексом узнать статистику?

Он предложил нам покурить.

— А чего есть? — спросил Романович.

— Хорошие шишки, — он достал маленький конвертик из тетрадной бумаги.

— Где курить будем? — спросила я, собирая штатив.

Мы сели в машину Романовича и поехали ко мне домой. Костя оказался студентом истфака, отделения искусствоведения, и пришелся нам по душе. Он играл на публику с невыразимой искренностью и за минуту превращал бутылку из-под минеральной воды Evian в бульбулятор.

— И чего вы геморроитесь? — я достала из ящика с проводами трубку.

— А я думал, что ты только богемные вещи употребляешь, — послышалось вечное нытье Алека.

— А я думала, ты не употребляешь.

— Курить-то будем? — спросил улыбающийся Костя в розовом свитере Lacoste.

Мы курили. Смотрели «Мадагаскар», потом снова курили. Валяясь на диванах, пили кока-колу, набивая в стакан сразу по десять трубочек, которые падали на пол.

— Слушайте, ну вы меня убили, в 8.50 утра интересоваться о случайном сексе. Я чуть не слег там. Ладно бы дети лет шестнадцати, так нет, взрослые люди!

— Алек, а мне стало обидно! У меня никогда в жизни не было случайного секса.

Костя тоже задумался.

— Ээээ, вы так в мою сторону не смотрите! Я интервью давать не собираюсь.

— Забивай давай!

Романович рассказал абсолютно несмешной анекдот:

«Если у вас все время отличное настроение, великолепные друзья, сногсшибательная подруга, огромная зарплата, не бывает похмелья и вы никогда не были у дантиста… то у вас один выход: СКАЖИТЕ НЕТ НАРКОТИКАМ!»

Романович валялся у меня на животе, как на подушечке. И сам смеялся над собой. Весело так. Непринужденно. У него в ногах дрыхла моя собака.

— А у меня ни одной пломбы! — сказал Алек.

— У меня тоже.

Костя оценивающим взглядом посмотрел на нас.

— Суббота, утро, мультики, пугаете студентов, курите дурь, лежа на диване Fendi. Ребят, у вас вообще проблемы в жизни есть?

Мы с Романовичем серьезно задумались. Минут на десять.

Я посмотрела на камеру:

— Ну снять-то мы сняли, а какой идиот монтировать все это будет???

PostPostfuctum

Я не стану шваброй никогда!

© Свешникова М.

© ООО «Издательство Астрель»

Примечания

1

Журнальный опрос прохожих (англ.).

2

In my honest opinion — по моему мнению (англ.).

3

Модель Mercedes Benz.

4

Анально (англ.)

5

Кто есть кто (англ.).

6

Mercedes CLK.

7

Марка бренди.

8

Наркотический препарат, сильнейшее обезболивающее. Применяется для предотвращения болевого шока в боевых условиях.

9

Фенозепам (сленг).

10

Факультет вычислительной математики и кибернетики.

11

Оператор Франсуа Озона.

12

Ассистент менеджера по подбору интерьера для съемок.

13

Известное в мире рекламное агентство полного цикла, не прижившееся в Москве.

14

Слова из песни «Лучшее в тебе» группы «Гости из будущего».

15

Уличные гонки (англ.).

16

Устройство для съемки «с рук».

Content

Мария Свешникова
Fuck’ты

Пролог

Suck’ральное

Sex: female. Age: 19

«Богу слава не нужна, у него и так потрясный PR»

Fuck’ты & fuck’и

Lick’видация последствий

Аспирин со льдом и лимоном

Death & Agua di Gio

Романович должен закурить

Кафе «Библиотека»

Утро добрым не бывает

Швабра № 1, или Homo erectus

36,6

Бездонный океан страсти, или Сколько вешать в граммах?

Гога-superstar

SUCK’ypa, или Возвращение Homo erectus’a

Хренов тетраканнабиол

Завтрак с кодеином

Снусмумрики

Великий dick’татор

Семь букв за два оргазма

Никаких Vertu и Crystal, лишь VISA

Швабра № 2, или Homo sapiens

No comments

«Я люблю, когда в городе что-то фотосинтезирует»

Я хочу быть его жестким диском, эта сука знает все

Blowjob — is not a job!

Вскрытие fuck’тов

Романович должен улететь!

Мемуары в позе собаки Dogs are stylish this year

Always. All ways go to hell

Мы хранили жизнь под замками собственной глупости, в спешке набирая 112

Связь: только я и вышка «Билайн»

CUMSHOT

Мы пили виски на кладбище Каждый за свое

CLK’и

Сновидения, Фрейд и обычные стечения обстоятельств

PostFuck’tum

PostPostfuctum

Примечания