Дмитрий Видинеев

Изнанка

Глава первая

По железнодорожной платформе брёл рыжий пёс. Он совершал ежедневный обход территории деревни, считая это своей обязанностью. Ну как же, надо ведь проверить всё ли в порядке, не случилось ли за ночь чего-то плохого. Старожил, хозяин, хоть и шерсть в репейниках. Его уважали, подкармливали. Сегодня он уже побывал в северной части деревни, в западной, теперь вот до железнодорожных путей, разделяющих деревню надвое добрался, до платформы. А потом направится в южную часть, а в восточную не пойдёт, как не ходил уже несколько дней. Боялся он этой территории, что-то нехорошее там творилось. Вроде бы всё как прежде, но пёс чуял неладное, в самом воздухе витала опасность. Порой пёс пересиливал страх, приходил по вечерам к восточной части деревни и принимался выть, пытаясь сказать людям: «Уходите отсюда пока не поздно! Уходите!..» Однако никто не прислушивался к его предостережениям.

Прибыла электричка.

На платформу вышел мужчина в короткой кожаной куртке поверх тонкого серого свитера, на шее виднелся краешек татуировки — гитара, опутанная колючей проволокой. Густые русые волосы, щетина на щеках, ямочка на подбородке — Борису не раз говорили, что он похож на Курта Кобейна и это сравнение ему поначалу льстило, а потом начало вызывать лёгкое раздражение — с возрастом всё меньше хочется быть на кого-то похожим, даже на кумиров юности.

Он медленно набрал полные лёгкие воздуха и с блаженной улыбкой выдохнул. Деревня Белая Даль. Подмосковье. Красота! Прелые ароматы осени и лёгкий запах креозота с железнодорожных путей. Каких-то двести километров от столицы, а словно другой мир. И небо как будто выше и воздух прозрачней. Борису вспомнились строки из старой прекрасной песни: «На дальней станции сойду. Трава — по пояс. И хорошо, с былым наедине, бродить в полях, ничем, ничем не беспокоясь, по васильковой синей тишине…» Впрочем, то была летняя песня, а сейчас октябрь. Травы по пояс сейчас уже нет, к сожалению.

А это что за рыжее чудо?

— Привет, Тузик! — поприветствовал он пса. — Или ты Мухтар?

Пёс завилял хвостом, но не подобострастно, а с достоинством, мол, рад видеть тебя, человек, кто бы ты ни был, вот только щенячьего восторга ты от меня не дождёшься.

Борис потрепал его по голове.

— Ну, как тут у вас, а? Всё по-старому?

Электричка тронулась. На синем указателе «Белая Даль» каркнула ворона. Пёс посмотрел на неё с недовольством. Не любил он этих крикливых птиц.

Проводив электричку взглядом, Борис мысленно сказал ей: «Прощай навсегда», не желая сейчас думать о том, что через неделю снова зайдёт в вагон и поедет обратно, в душные объятия мегаполиса. Поезд ушёл и унёс с собой суету. Ну и отлично, пускай катится куда подальше. Борису казалось, что в последние месяцы он глядел на всё, будто бы сквозь мутное стекло, но вот окно распахнулось и повеяло чем-то свежим, целебным, а перед взором, наконец-то, предстало что-то настоящее, живое. А всего-то нужно было решиться и вырваться из бесконечного однообразия. Решиться сесть в электричку, выйти на этой станции с покрытой трещинами и выбоинами платформой и двумя почерневшими от времени скамейками. Почему иногда так сложно сделать самое простое и естественное?

Впрочем, Борису сейчас меньше всего хотелось упрекать себя. Он ловко спрыгнул с платформы на присыпанные гравием шпалы, хотя чётко помнил правила, которые ему в детстве вбивали в голову бабушка, тётя Ира, мать и отец: «Не прыгать с платформы! Не подлезать под железнодорожным составом! Ну и, само собой, смотреть направо и налево, прежде чем переступить рельсы». Они все говорили, что в ближайшее время тут будет построен мост-переход через «железку», а пока нужно смотреть в оба.

Но мост не построили, а детские запреты утратили то категоричное «нельзя», которое раньше ассоциировалось с чем-то страшным. Например, с месивом из окровавленной шерсти и костей на шпалах — с тем, что осталось от несчастного, угодившего под колёса поезда, кота.

Борис поправил на плече лямку спортивной сумки и бодро зашагал через пути. Он смотрел на живописные клёны с пожелтевшей листвой и думал, что бабье лето Подмосковью особенно к лицу.

Пёс тявкнул печально ему вслед: не ходи туда, человек, там опасно! Но человек даже не оглянулся. Странные они эти люди. Их предупреждаешь, предупреждаешь, а они не слушают. А значит — быть беде.

С этой стороны железнодорожных путей располагалась лишь малая часть деревни, всего пара десятков дворов. Дом тёти Иры находился на окраине. А дальше — поле. Огромное ровное поле, за которым едва виднелась окутанная дымкой полоса леса.

Борис решил на днях сходить туда за грибами, и едва не рассмеялся: суровый в глазах фанатов рокер забросил подальше свою гитару, взял корзинку и пошёл по грибы. Он представил себе Эдика с его скандинавской бородкой, бас гитариста группы «День тишины», и вокалистку Ингу, расхаживающих по лесу в поисках подосиновиков и маслят. Представил и тут уж не удержался, рассмеялся. Некоторые вещи, сочетаясь, выглядят ну очень комично. Хотя, почему бы и нет? Вон Инга, к примеру, яростная валькирия на сцене, в обыденной жизни вяжет шарфики и рыдает над любовными романами. А Эдик игрушечных солдатиков собирает. Фанаты об этом и не догадывались. А жаль. Некоторые рок идолы выглядели бы человечней, если бы все знали, что они, например, пекут на досуге пироги или собирают гербарии. Или за грибами ходят.

Борис отвлёкся от этих мыслей, увидев добротные кирпичные дома со спутниковыми антеннами на крышах. В последний раз он здесь был пять лет назад и теперь силился понять, насколько с тех пор изменилась деревня. Стало меньше деревянных строений? Меньше природного, органичного и больше неестественного, угловатого? Пожалуй, что так. В прошлую поездку Борис был сам не свой из-за смерти отца, да и приезжал-то всего на пару дней, а потому мало что помнил. В его памяти Белая Даль осталась той, старой, деревянной, с однотипными заборчиками и калитками. Теперь всё выглядело новым, и эта новизна не слишком-то радовала глаз. Взять хотя бы вон тот двухэтажный дом, выкрашенный в какой-то ядовито-зелёный цвет… Что за несуразный окрас? Наверняка хозяин этого строения чудик, который всячески старается казаться оригинальным. Обычно Борис к таким людям относился с симпатией, но сейчас…

Он усмехнулся, поймав себя на том, что глядит на деревню, как ревнивый муж на жену после долгой разлуки. То есть — с подозрением. Вот же брюзга! Дом с зелёными стенами ему не понравился, ну надо же! Собирался всю накопившуюся за последнее время стервозность в городе оставить, но нет, не вышло, как выяснилось, чуток с собой привёз. Ну, ничего, скоро свежий воздух и красота золотой осени всю дурь развеют. Для того и приехал!

Тётя Ира встретила его как солдата, вернувшегося с войны — радость сквозь слёзы. Ну и, конечно же, не обошлось без приветственного ритуала с поцелуями в щёки. А Борис, обнимая родную тётку, ощущал стыд, ведь живя в каких-то двухстах километрах от Белой Дали, впервые за пять лет удосужился приехать. Всё говорил: «Потом, потом, уже скоро…» А ведь тётя Ира была для него, как вторая мать. И вот он здесь, непутёвый блудный сын, который не услышит ни малейшего упрёка от этой одинокой женщины. Определённо — не услышит.

Тётя Ира как будто и не изменилась. Вернее, Борису казалось, что она была такой всегда: коренастая маленькая женщина, эдакий несгибаемый дубок. Морщинок на лице не так уж и много, а глаза ясные, полные жизни. У отца были такие же, пока его рак не сожрал.

Прежде чем зайти в дом, Борис взглянул на место во дворе, где давным-давно, словно тысячу лет назад, любила играть сестра. Раньше там была маленькая арка в кустарнике, что-то вроде шалашика. Зоя украшала своё «убежище», повязывая на ветки разноцветные ленточки и шнурки. После того, как она пропала без вести, Борис обнаружил внутри спрятанные «секретики» — прикрытые мхом коробочки, в которых лежали самые большие детские драгоценности: стеклянные шарики, красивые камешки, фантики, костяшки домино.

Теперь от шалашика и следа не осталось, но на кусте висела сиреневая ленточка. Сиреневая. Это был любимый цвет Зои. Ленточка выглядела чистой и совершенно не выцветшей — тётя Ира, как могла, чтила память о племяннице.

— Я вернулся, Зоя, — прошептал Борис с поникшей головой.

Он тяжело вздохнул и вошёл в дом.

За обедом много разговаривали, вспоминали отца, бабушку и погибшего на лесопилке дядю Андрея. Болтали о том, о сём. С большим удивлением Борис узнал, что тётя Ира прослушала все пять альбомов группы «День тишины», и её вердикт был таков: текст песен — хороший, а музыка… Здесь она дипломатично ограничилась словами «не моё» и «стара я для такой музыки». Для Бориса тётя Ира, слушающая тяжёлый рок, представлялась столь же комично, как и Эдик, расхаживающий по лесу в поисках грибов.

Разговаривали о Белой Дали, о том, что да как здесь теперь.

— Да живём потихоньку, — улыбалась тётя Ира. — Кто-то уезжает, кто-то приезжает. Магазин недавно новый открыли. А в прошлом году у нас съёмочная группа из Москвы была, фильм снимали! — она изрекла это с гордостью, а потом расхохоталась звонко: — Актёры оценили местный самогончик! Однажды так напились, что их потом по всей деревне искали, а двое подрались, фингалы друг другу поставили. Режиссёр так орал на них, так орал! Ох, и смех и грех… Это Соколов Виталий Иванович их споил, ты, должно быть, уже обратил внимание на его зелёный дом?

— О да, — рассмеялся Борис. — Трудно было не заметить. Цвет — вырви глаз. Похоже, этот Виталий Иванович Соколов тот ещё чудик.

— Да нормальный он, — махнула рукой тётя Ира. — Весёлый просто. Года три назад дом здесь купил, перестроил. Хороший человек, интересный. Живёт теперь тут и не нарадуется, что из города сбежал. Да ты кушай, кушай! Совсем ведь почти ничего не съел.

Борис улыбнулся, подумав, что если будет в день съедать порцию такого вот «почти ничего», то через неделю в вагон не влезет. Но, дабы не расстраивать тётю Иру, хоть и через силу, а фаршированный перец доел. С детства запомнил: она терпеть не может, когда в тарелках что-то оставалось.

Вечером Борис прогулялся до небольшого пруда за пределами деревни, а вернувшись, уселся на скамейку у забора. Солнце клонилось к закату, пожухлая трава в поле обрела янтарный оттенок, в окнах домов горел мягкий уютный свет. Лёгкий ветерок шелестел листвой клёна. Борис вспомнил, как в детстве вырезал перочинным ножом на коре этого дерева своё имя.

Белая Даль. Всё здесь навевало воспоминания и вызывало тихую грусть. Прошлое затаилось и в этом старом клёне, и в кустарнике, в котором когда-то было «убежище» Зои, и в пруде, чьи берега густо поросли камышом. И в поле. Когда-то Борис с отцом часто сидели на этой самой скамейке и глядели вдаль. Отец рассказывал о море, о своей армейской службе на ракетном крейсере, а Борис представлял себе бескрайние просторы и резвящихся средь волн дельфинов. Тогда жизнь казалась бесконечной полной чудес дорогой. Тогда всё было хорошо, ведь в доме мать и тётя Ира готовили ужин, возле скамейки играла с котёнком Зоя, а между раковыми клетками и поджелудочной железой отца стояли годы. Теперь всё это осталось в далёком «когда-то».

Борис закрыл глаза.

Издалека донёсся гудок тепловоза. В каком-то доме ругались, видимо, муж и жена — словно две собачонки тявкали: одна писклявая, а другая басовитая. Мимо станции промчался поезд: тух-тух, тух-тух, тух-тух… Раньше Борис мог по стуку колёс отличить грузовой состав от электрички. Теперь уж нет.

Звуки Белой Дали. Такие обыденные, органичные, приятные слуху. Звуки, запахи — как лекарство. За этим лекарством Борис и приехал сюда.

В последнее время с ним что-то неладное творилось. Хандра, пресловутый кризис среднего возраста. Период, когда кажется, что самое интересное в жизни уже позади — и это в его-то тридцать пять лет! Когда смотришь в окно, но не замечаешь ни весёлой детворы, ни цветов в палисаднике, ни отблесков солнца на листве, а видишь лишь грязный мусорный контейнер или трещину в асфальте.

Хандра делала жизнь бесцветной. А для музыканта это смерти подобно. Борис вот уже пять лет играл в группе «День Тишины». Поначалу подражали различным группам, играющим готический рок, потом утяжелились, выбрав направление пауэр-метал. Но всё равно это было подражание. И только с приходом в группу Инги, у которой был невероятно мощный голос, выработали свой оригинальный стиль. Хотя, некоторые критики говорили, что в творчестве «Дня Тишины» чувствуется влияние «Nightwish». Со временем группа обзавелась хоть и немногочисленной, но преданной армией фанатов. Альбомы записывали, по стране гастролировали, были участниками нескольких рок фестивалей.

Дела шли неплохо, но главное — было много планов на будущее.

И тут — затяжное и какое-то беспричинное уныние. Всё не в радость. На этой тоскливой волне месяц назад Борис написал песню и представил её ребятам из группы. Те не оценили. Эдик заявил, что это самая депрессивная вещь, которую он в жизни слышал, под такую песню подыхать хорошо. А Инга сказала, что петь такое даже под угрозой смерти не станет. «Да что с тобой творится? — разволновалась она. — Ты сам не свой в последнее время. Как в воду опущенный, ей богу. А теперь ещё и эту чушь унылую сочинил! С таким настроем закончишь, нахрен, как тот, на кого ты так сильно похож».

Борис не обиделся. Он и сам понимал, что его новая песня действительно унылая чушь, и что самое плохое, ничего другого сочинять не хотелось. И как-то всё равно было, словно все эмоции выцвели, уступив место скучному равнодушию.

А неделю спустя, на концерте в московском клубе «Кристалл», Борис увидел в толпе Зою. Инга только-только закончила припев, и Борис начал играть отработанное до автоматизма соло. Тут-то и заметил пропавшую много лет назад сестру. Вокруг бесновались люди, а она стояла точно каменное изваяние. Светлое платье, чёрные прямые волосы, обрамляющие бледное лицо. Именно такое её помнил Борис. Именно такая она долгое время являлась во снах. Младшая сестрёнка, которая однажды в деревне вышла поиграть во двор и исчезла без следа. Но вот же она, здесь! Зоя стояла так безмятежно, словно от остальных людей её огораживал невидимый кокон. Казалось, никто даже не замечал девочку в светлом платье.

Продолжая машинально и абсолютно без энтузиазма запиливать несложное соло, Борис твердил себе: «Это не она! Это не может быть Зоя! Это похожая на неё девочка! Просто какой-то недоумок-папаша провёл на выступление свою несовершеннолетнюю дочку, несмотря на возрастное ограничение! Или это галлюцинация? Вон Эдик говорил, что частенько видит во время концертов демонов…»

Борис сбился, запорол соло. Попытался совладать с собой, но не смог. Хорошо остальные участники группы сгладили «косяк», продолжив композицию так, словно ничего и не случилось. Да и люди в зале будто бы и не заметили лажи.

У Бориса руки тряслись. Он отступил вглубь сцены, боясь снова посмотреть в зал. Но всё же решился. Зои не было. Морок рассеялся. После концерта Инга категорично заявила Борису, что ему нужен отдых. Остальные ребята её поддержали.

И вот он здесь. Любуется закатом. Борису казалось, что уже много лет ему не было так спокойно. Не иначе магия какая-то. И от хандры и следа не осталось, будто приехав сюда, он пересёк некий барьер, который отсёк весь негатив. Даже песню новую захотелось написать — романтичную, но с грустинкой.

Он подумал о Зое. Представил, как она выглядела бы, став взрослой. Воображение настойчиво рисовало красивую ладную девушку. Сейчас у неё была бы семья, дети. И, наверное, она стала бы журналистом. Почему-то казалось, что именно журналистом. Когда сестрёнка исчезла, Борис часто мучил себя вопросом: где она? Он ни на секунду не допускал, что Зоя мертва, в голове словно бы стояла преграда от таких мыслей. Позже эта преграда падёт, но тогда она спасала от чего-то страшного и непоправимого для его детской психики. Через несколько дней после исчезновения Борис подслушал разговор тёти Иры с соседкой. Они говорили, что Зою, скорее всего, похитили. Возможно, цыгане, хотя, как заметила тётя Ира, цыган в деревне давно не видели. Но мало ли что! Вон платформа всего в двух шагах — схватил, затащил в электричку.

Борис ухватился за мысль о цыганах, как за спасительную соломинку. Пускай лучше будут цыгане, чем пугающая неопределённость. Он множество раз видел их в Москве, и они не казались ему людьми опасными. Шумные, странные, пёстрые, но не страшные. Вот только зачем им маленькая девочка понадобилась? И как они умудрились похитить её так, что никто ничего не заметил? Она ведь наверняка кричала, вырывалась, звала на помощь, когда её тащили к электричке.

Вопросы, вопросы, вопросы…

Вопросы, которые порождали сомнения, однако всё же не могли пробить спасительную преграду в голове.

Не могли, пока он не повзрослел. Понимание, что сестрёнка всё-таки мертва, пришло постепенно и сопровождалось не болью, а тоской. Образ девочки среди пёстрого цыганского табора стал восприниматься как детская наивность. И порой Борис очень жалел, что преграда распалась, ведь девочка теперь была в темноте, словно одинокая крошечная планета в бескрайнем холодном космосе. Вопрос «где она?» потерял смысл.

А отец до последних своих дней надеялся на чудо, верил, что с Зоей всё хорошо. Надеялся и заражал надеждой мать. Незадолго до смерти, когда рак поджелудочной железы превратил его в обтянутый желтушной кожей скелет, отец произнёс: «Интересно, моя девочка научилась плавать? Она ведь мечтала об этом, но воды побаивалась…» И это не были слова, сломленного болезнью маразматика, чьё сознание погрузилось в прошлое, да так и застряло там, не желая возвращаться в наполненную безысходностью действительность. Отец, вопреки жестокости рака, до последнего вздоха сохранял ясность ума. До последнего вздоха верил, что Зоя жива, здорова.

Солнце почти закатилось за горизонт. Борис поднялся со скамьи и направился в дом. Открывая калитку, услышал позади странный звук, словно бы невнятный шёпот множества людей. Оглянулся, прошёлся взглядом по сумеречному полю… Никого, тишина.

Почудилось.

Опять почудилось.

Глава вторая

Утром, после чрезмерно сытного завтрака, Борис задумался, идти за грибами или нет. Борясь с самим собой, он вышел за калитку, посмотрел на такую далёкую полосу леса за полем и, поддавшись приступу лени, решил провести весь сегодняшний день в безделье. А за грибами — завтра. Обязательно. С утра пораньше и, конечно же, с набитым блинчиками брюхом.

Впрочем, после обеда сладостное безделье сменилось активным трудом. Сначала помог тёте Ире разобрать погреб от всякого хлама, а потом самолично вызвался поправить покосившийся навес над поленницей. Трудился с удовольствием, время от времени ловя себя на том, что наслаждается каждым движением, каждым вдохом прохладного, пахнущего землёй и прелыми травами, воздуха. А тётя Ира сетовала, с укоризной качая головой: «Ты же отдыхать приехал, вот и отдыхай!» Но Борис лишь с улыбкой отмахивался, прикидывая, чтобы ещё починить-поправить. Он предчувствовал: завтра мышцы будут болеть, но то хорошая боль, живительная, пробуждающая в жилах свежую силу. Отец называл её «спортивной».

После навеса Борис заменил с десяток подгнивших досок в заборе, починил дверцу в курятнике. Пока работал, тётя Ира вынесла во двор радиоприёмник, включила его на полную громкость. Одна попсовая песня сменялась другой, и Борис подумал было подойти и поймать волну, где рок крутят, но рассудил, что вряд ли соседи этому обрадуются, а ему и с попсой работалось хорошо.

Под вечер, чувствуя приятную усталость, прогулялся до пруда. Постоял на берегу, любуясь плавающими в воде листьями и слушая шелест ветерка в камышах. Когда сгустились сумерки, решил пройтись по деревне.

Он направился к домам прямиком через поле, буквально кожей ощущая простор. Поле и вечернее небо с россыпью звёзд — сочетание, от которого с непривычки захватывает дух. Борис вспомнил, как это пространство выглядело зимой — белая, чистая, сияющая в солнечных лучах, даль. Красотища! Ему стало удивительно, почему он никогда даже не задумывался написать песню о белом пространстве. Отличная ведь тема. Медляк какой-нибудь — одновременно суровый и романтический. И ни грамма депрессухи.

Прогуливаясь, Борис добрёл до дома с зелёными стенами. Увидел упитанного рыжебородого типа в кожаной куртке и в чёрной вязаной шапке. Тот сидел на табурете возле ограды, курил похожую на миниатюрный саксофон трубку и смотрел на Бориса приветливо, как на старинного приятеля.

Борис кивнул ему, проходя мимо, и тут же услышал:

— Ты племянник тети Иры, — рыжебородый не спрашивал, а констатировал факт.

— Он самый, — улыбнулся Борис.

— Отдохнуть приехал?

— Ага.

Мужик резво вскочил с табурета, подошел и протянул руку.

— Виталий.

Борис тоже представился, крепко пожав ему руку. Ему понравилась лёгкость, с которой Виталий знакомство затеял. Не церемонясь, по простому, будто представляться и пожимать руку незнакомцу для него дело обыденное.

— Хорошее время выбрал, что б приехать, — Виталий указал трубкой на поле. — Бабье лето, комаров уже нет.

— Грибы, — напомнил Борис. — Завтра вот собираюсь прогуляться в лесок.

Виталий кивнул.

— Да, грибы дело хорошее. Говорят много их сейчас. Но я с грибами не связываюсь, побаиваюсь, если честно, — забавно выпятив нижнюю губу, он почесал бороду. — У меня брат троюродный грибами насмерть отравился, а ведь он их всю жизнь собирал, эксперт огого какой был. Не, опасаюсь я. А как тебе рыбалка? Тут до Шатурских озер рукой подать, не был там?

— Ну как же, был, конечно. В детстве я с отцом на озера частенько ездил. Иной раз с ночевкой.

Борис поймал себя на мысли, что получает удовольствие от этой болтовни. Какая дальше будет тема? О погоде? О том, как сыграла наша сборная по футболу? Разговор о пустяках — самое то, когда в тихий осенний вечер стоишь на деревенской улице и поглядываешь на гаснущую полосу заката.

— Я, пока тепло было, целыми днями там просиживал, — мечтательно вздохнул Виталий. — Все бы хорошо, но комарья там — мама не горюй… как-никак торфяные болота рядом.

— Помню-помню, комаров там тучи.

Виталий вдруг встрепенулся.

— Слушай, ты ведь никуда не спешишь? — Борис внутренне усмехнулся. Он догадывался, что за этим последует. И не ошибся: — Может, по парочке стопок за знакомство?

— А давай, — Борис махнул рукой, а сам подумал: «Но только пару стопок. Завтра утром за грибами вставать».

Виталий обрадовался, расплылся в улыбке. У него было круглое щекастое лицо, которому, как заметил Борис, шла улыбка. И очень подходила рыжая борода — короткая, слегка неопрятная. По виду ему было лет сорок, но это с учетом бороды, которая, как известно, старит.

— Заходи! — Виталий размашистым жестом толкнул ворота в низкой ограде.

Они прошли двор и поднялись на крошечную веранду, на которой впритык умещались обитый линолеумом стол и две скамейки. Под навесом висел выцветший абажур, некогда красного цвета, на стене — здоровая репродукция картины «Иван-Царевич на Сером Волке».

— Лучше, наверное, здесь, чем в доме, как думаешь? — спросил Виталий.

— Конечно здесь, — поспешил согласиться Борис. Ему понравилась веранда: уютная и вид с нее отличный, на поле.

Виталий коснулся его плеча.

— Ты посиди пока, я мигом.

Он метнулся в дом и минут через пять вернулся и поставил на стол миску квашеной капусты, тарелку, с нарезанной крупными кусками колбасой и ломтями черного хлеба, и бутылку без этикетки с жидкостью янтарного цвета. А потом еще извлек из кармана куртки банку с килькой в томатном соусе и складной нож. Банку сразу же открыл с деловым видом, после чего понюхал содержимое и с блаженной улыбкой прикрыл глаза.

— Обожаю! С черным хлебушком… ммм…

Он так это произнес, что у Бориса едва не потекли слюнки. А ведь до этого и есть-то не хотел.

Виталий уселся на скамью, разлил содержимое бутылки по стопкам и потер друг о друга ладони.

— Ну что, Борь, за знакомство?

— За знакомство!

Они чокнулись и, прежде чем Борис выпил, Виталий поспешно предупредил:

— Только смотри, штука крепкая.

Штука действительно оказалась крепкая. И очень знакомая на вкус. Борис закусил капустой.

— Меня такой же настойкой вчера тетка угощала.

Виталий рассмеялся.

— Так она ж у меня настойку брала. К твоему приезду, кстати. Все ж лучше, чем самогонка местная и водка магазинная, согласись.

— Настойка первоклассная, — кивнул Борис и подумал, что выпьет, пожалуй, не две стопки, как собирался, а три.

— Похмелье после нее не тягостное, — со знанием дела сказал Виталий. — Я рецепт в интернете подсмотрел. Разные рецепты до этого перепробовал, но этот — самое оно. Просто и со вкусом, как говорится. Ну что, по второй?

Когда бутылка за разговором ни о чем опустела, Виталий побежал в дом за второй. А Борис не возражал: «Еще пару стопок и нормально. В конце концов, я отдыхать приехал или как? Вот и отдыхаю. А завтра за грибами. Сразу же, как проснусь, так и пойду». И он верил что пойдет. Пока — верил.

— Слушай, а почему ты решил в деревню переехать? — спросил Борис, когда Виталий вернулся с литровой бутылью.

Тот хмыкнул, поморщился, словно вспомним о чём-то крайне неприятном.

— Да достал меня уже этот город. Душно мне там, что ли… Я в Шатуре жил, в одной фирме юридической работал. Вроде бы всё хорошо было, а потом… Не знаю, обрыдла мне такая жизнь. Я как раз тогда с женой развёлся. Словом, перемен хотелось. Не глобальных перемен, а обычных, без потрясений. А тут ведь что главное? Решиться. Плюнуть на всё и решиться. Ну и деньги, конечно, нужны, без них, знаешь ли, и перемены не в радость. Но с этим не было проблем. Я вложился как-то удачно, так что с деньгами полный порядок. В общем, я решился, купил здесь дом, перестроил его и живу теперь в своё удовольствие и в ус не дую.

— В странный цвет ты дом покрасил, — усмехнулся Борис.

Виталий фыркнул.

— Да по дурости это вышло. В смысле, по дурости покрасил. В этом, кстати, и есть огромный плюс моей новой жизни: делать всякие глупости и особо не париться на этот счёт. Перемены снаружи, перемены внутри, — он постучал пальцем по виску.

Борис даже представить себе не мог, по какой такой дурости можно покрасить дом в такой ядовито зелёный цвет. Виталий, определённо, странный человек, но, кажется, по-хорошему странный.

Виталий с сожалением осмотрел опустевшую банку из-под кильки и достал из кармана новую. Борис подумал, что у него там целые залежи. Виталий ловко вспорол открывашкой банку, налил в стопки настойку.

— Другое дело, почему я именно в Белую Даль подался…

— И почему же?

Виталий выпятил губу, похлопал задумчиво глазами.

— А вот хрен его знает… Когда узнал, что здесь дом продаётся, приехал, поглядел и понял: это, мать вашу, моё место! Моё, моё, моё! Чёрт, не поверишь, Борь, но я даже какое-то дежавю испытал, точно тебе говорю. Мне как будто всё здесь было знакомо, — он покачал головой, сдвинул на затылок шапку. — Эх, Белая Даль… Необычное место, Борька. Здесь есть то, что не видно глазу. Не все это чувствуют, но я сразу почувствовал. Знаешь, что мне теперь кажется? Мне кажется, это Белая Даль меня поманила и я приехал. Чудно, правда? Но так, кажется, и есть.

— Звучит как-то… — Борис на секунду задумался. — Мистически.

Виталий рассмеялся.

— Не бери в голову. Это всего лишь мои ощущения, хотя я им полностью доверяю.

Он отвлёкся, услышав звук шагов за оградой. Привстал со скамьи, поглядел с прищуром поверх низкого забора, а потом весело выкрикнул:

— Привет, Марин! Купаться ходила?

— Купаться! — отозвался звонкий женский голос.

Бориса передёрнуло. Купаться? В конце сентября? Бр-р! От одной этой мысли холодно стало.

— Заходите, посидите с нами чуток! — добродушно пригласил Виталий.

Женщина не ответила, но через пару секунд она отворила калитку и вошла, держа за руку девочку лет восьми в круглых очках, как у знаменитого мальчика-волшебника из школы Хогвартс. Гости поднялись на веранду.

— Гуляете? — насмешливо спросила Марина.

Борис прикинул и решил, что она, должно быть, его ровесница. Симпатичная, складная, глаза с хитринкой. На голове шапочка с большим белым помпоном — точно такая же была и на девочке.

— Да вот, решили с Борей посидеть немножко, — радостно сказал Виталий. — Кстати, познакомься, он племянник тети Иры, отдохнуть приехал.

Борису вдруг захотелось вытянуться «по струнке», резко кивнуть, представляясь по имени отчеству, а потом поцеловать Марине руку. Вот, мол, я какой гусар! Прошу любить и жаловать! Но сдержался, для такого поступка в крови еще было недостаточно алкоголя.

Представились они по простецки, тем более что имена друг друга уже знали: «Борис» — улыбка, «Марина» — улыбка.

— Вы что, серьезно купались? — спросил Борис. — Вода ж холодная.

— Пустяки, — отмахнулась Марина.

— Мама и зимой купается. В прорубе, — с гордостью заявила девочка, усаживаясь рядом с Виталием. — Она — морж! А ещё — продвинутая блогерша, педалирует здоровый образ жизни!

— Ого! — удивился Борис. Нет — изумился.

Марина немного смущённо рассмеялась.

— Она услышала как — то слово «педалировать» и теперь вставляет его, где надо и не надо.

Виталий вынул из тарелки самый крупный кусок колбасы, положил его на ломоть хлеба и сунул бутерброд девочке.

— Держи, Капелька.

— Спасибо, дядь Виталь, — она тут же отправила хлеб обратно на тарелку, а колбасу принялась сосредоточенно жевать, держа ее двумя руками.

Борис подумал, что в этой шапке с помпоном Капелька похожа на маленького и до комичности серьезного гномика. А круглые очки только подчёркивали эту серьёзность.

Марина села рядом с Борисом, смерила критическим взглядом литровую бутылку с настойкой.

— Ох, и плохо же вам завтра будет, ребята.

— Не-не-не, после этой штуки плохо не бывает! — с пылом заверил Виталий. — Не единожды проверено на себе!

— И на актёрах московских, — беззлобно съязвила Марина.

Борису вдруг тоже захотелось хоть что-нибудь сказать. И он сказал, недолго думая:

— А я завтра за грибами пойду, — он тут же решил, что надо бы еще немного выпить.

Марина поддержала тему о грибах. И Виталий поддержал, снова поведав историю про троюродного брата, который отравился. А потом Марина немного рассказала о себе. Оказывается, она раньше работала тренером по плаванию.

Хорошая компания, тихий осенний вечер. Борис подумал, что вот прямо сейчас, в эту самую минуту, он счастлив. Будто долго плутал где-то, бродил потерянно по ухабам, и, наконец, добрался до места, где всё легко и просто, где нет никаких забот. Все проблемы казались мелкими и далёкими как звёзды.

— А я вчера опять кого-то в поле видела! — словно доверяя великую тайну, поведала Капелька.

— Снова начинаешь? — с укоризной проворчала Марина.

Капелька возмутилась:

— Ну почему мне никто не верит? Три дня назад что-то видела и вот вчера тоже…

Борис заинтересовался.

— И что же ты видела?

— Каких-то странных людей, — Капелька сразу же оживилась. Её глаза азартно вспыхнули, ладони сжались в кулачки. — Они прям в поле стояли. Все серые какие-то, словно в не цветном кино. Их много было. Я моргнула и они спедалировали, исчезли, то есть. Но я честное слово их видела!

— А я верю! — твёрдо заявил Виталий. — Правда, верю. Я когда сюда приехал, решил побольше узнать о Белой Дали. Мне ведь жить здесь, и интересно, что да как раньше в деревне было. Ходил, людей расспрашивал, много любопытного услышал. Особенно от стариков. К примеру, рассказывали, что раньше вот над этим самым полем частенько наблюдали светящиеся шары…

— НЛО, — деловито кивнула Капелька и зевнула.

Борис почему-то испугался, что Марина сейчас скажет: «Нам пора!» Но нет, не сказала.

— Ну да, неопознанные летающие объекты, — согласился Виталий. — А один старичок с той стороны «железки» вот что вспомнил… Он тогда мальчишкой был и видел, как поле затянуло белым-белым туманом. Неожиданно так заволокло. Собаки по всей деревне завыли. А туман был непроглядный и только над полем. Люди, конечно, охали и ахали, ну, или стояли, рты разинув. А местный дурачок возьми да пойди в туман. Шел, как сказал старик, руками размахивал и смеялся. Потом уж маманя его опомнилась, за ним побежала. И вдруг туман рассеялся и все увидели, что поле другим стало, земля, будто выжженная была, чёрная. Но это продлилось всего пару минут, мираж исчез, и поле снова стало обычным, с травой и цветами. А вот дурачок и его маманя, как сквозь землю провалились. Не нашли их. Были — и нету. Ну, как вам такая история?

— Очень интересно, дядь Виталь, — мрачно одобрила Капелька. — Ма-а, может, не будем больше через поле на пруд ходить?

Марина с усмешкой покачала головой.

— Ну вот, рассказал на ночь глядя страшилку. Мо-ло-дец.

Виталий сделал удивленное лицо: мол, а чего тут страшного-то?

— А знаете, как тот старик назвал нашу деревню? — невозмутимо продолжил он. — «Тонкое место». Сказал, что здесь наш мир соприкасается с другим миром.

— С Нарнией, — хихикнула Капелька и сразу же снова стала серьёзной.

Борис глядел на поле, испытывая странный внутренний трепет. В голове роились образы из детства: вырезанное на коре клёна имя; играющая во дворе Зоя, трепещущие под порывом ветра разноцветные ленточки на кустарнике… Он подумал, что сестра пропала, как и тот местный дурачок со своей мамашей. Они исчезли, растворились. Белая Даль не простое место, здесь соприкасаются миры. Мысли Бориса путались. Он словно бы глядел на раскиданные тут и там кусочки мозаики, которую страшно было собирать.

— Подобные истории можно услышать в любой деревне, — скептически заметила Марина. — Байки. Когда я к бабушке приезжала в деревню, там один дед про вурдалаков все рассказывал, мол, раньше нечисть всякая по окрестным лесам шастала.

— Ну, не знаю, не знаю, — вздохнул Виталий.

Борис быстро разлил настойку по стопкам и залпом выпил, под неодобрительный взгляд Капельки. А потом опомнился: с Виталием-то не чокнулся! Забылся как дурак!

— Ой, извини, что-то я задумался.

— Тут уж есть над чем задуматься, — с грустинкой сказал Виталий, а Борис почему-то подумал, что он знает про исчезновение Зои. Не только знает, но и, возможно, сделал для себя кое-какие выводы.

Марина взглянула на Виталия, на Бориса и с сожалением сказала:

— Что ж, ребята, с вами интересно, но нам пора, — она медленно поднялась со скамьи. — Пойдем, Каплюшка?

Девочка посмотрела на неё жалобно.

— Не хочу педалировать. Посидим ещё немножечко?

— Поздно уже! — строго сказала Марина. — Пойдём.

Когда они ушли, Виталий наполнил стопки и произнес тост:

— За мир на земле.

— За мир! — согласился Борис.

Выпили.

А потом еще выпили.

На стол запрыгнул полосатый кот с наглой мордой, и обнюхал пустую банку из-под кильки.

— Кыся-кыся, — позвал Виталий.

Кот подошел к тарелке, с какой-то ленью подцепил зубами кусок колбасы, уселся с ней на краешек стола, и принялся, не спеша, есть.

— Наглый, — заметил Борис.

— Наглый, — с грустью согласился Виталий и махнул рукой. — А, пускай кушает. Нам закуски хватит, — он вынул из кармана еще одну банку с килькой. — Котик хороший, пускай себе кушает. Раньше постоянно возле меня тёрся, а теперь… а теперь постоянно убегает куда-то. Приходит только чтобы пожрать. Такой вот он…

С соседнего двора послышалась ругань. Те же тявкающие голоса, которые Борис вчера слышал.

— Каждый вечер лаются, — посетовал Виталий. — Днем тихие ходят, а вечером, как с цепи срываются. Вот ведь семейка! Ничего, скоро они заткнутся, их никогда надолго не хватает. А давай за родителей выпьем?

— А давай! — с энтузиазмом согласился Борис.

Скоро он пожалел, что не привез с собой гитару. Очень хотелось побренчать. И песню спеть. Обстановка к этому очень располагала: красноватый свет абажура, а вокруг — темнота. Виталий о чём-то путано рассказывал и Борис прервал его:

— У тебя нет гитары? — он понял, что пьян и ничуть об этом не жалел.

Виталий с озадаченным видом сдвинул шапочку на затылок.

— Гитары? Не-е-е, нет гитары. У меня есть баян. Но… но я на нем играть не умею, — он виновато улыбнулся.

— И я не умею, — огорчился Борис. — Совсем не умею. Я умею на гитаре, — он принялся загибать пальцы, считая, — немного на ударных, на духовых немного… Слушай, а зачем тебе баян, если ты не умеешь?

Виталий насупился, задумавшись.

— Не зна-аю, — протянул он. — Мне его… мне его одна добрая женщина подарила на День рождения. У нее муж был баянист, но он взял, да помер.

— Это интересно, — кивнул Борис.

— Да?

— Очень интересно.

Виталий наполнил стопки до краев и немного пролил на стол. Какое-то время он озадаченно смотрел на лужицу, а потом воскликнул:

— Ну и не жалко! У меня еще есть!

В порыве щедрости он сунул банку с килькой коту. Тот не отказался.

Борис выпил, поперхнулся и, откашлявшись, заявил:

— А я тебе завтра грибов принесу!

— Не-е, — активно замотал головой Виталий. — Не надо мне грибов. У меня брат трою… троюрод… троюродный помер.

— Да?

— Точно говорю.

— Сочув… сочувствую.

Выпили, помянув покойного брата.

— Жаль… у тебя, Виталька… гитары нет. А я в рок группе играю, вот.

— Знаю. Песни ваши… слушал.

— И как?

— Так себе. Я «Любэ» люблю.

Борис на секунде обиделся, а потом забыл, на что обижался. У него появилась идея:

— А давай… — мысль вдруг ускользнула и он замолчал.

— Что давай?

Мысль вернулась:

— А давай гулять пойдём? До пруда! Что мы как… сидим тут.

Несколько секунд Виталий смотрел на него, выпучив глаза, после чего хлопнул ладонью по столу так, что кот испуганно подпрыгнул.

— А давай!

Шатаясь, они спустились с веранды, вывалились во двор и, поддерживая друг друга, побрели в сторону пруда. По пути Виталий потерял шапку, пришлось долго искать её, ползая в темноте. Не нашли.

— А у меня… А у меня ещё есть! — вспомнил Виталий и воспрял духом.

Шли целую вечность, но, наконец, добрались до пруда. Потоптались на берегу минуту-другую и отправились назад, допивать настойку. Однако, не дойдя до дома Виталия, Борис передумал. Ему стало очень муторно и он чётко осознал, что больше не желает пить. Проблеск здравого смысла был недолог, но и его хватило, чтобы буркнуть Виталию: «Всё, я домой» и двинуться на автопилоте к дому тёти Иры. Он пошёл напрямик, через поле. Виталий что-то бессвязно забормотал, глядя ему вслед, но Борис лишь неуклюже отмахнулся, не оборачиваясь.

Лунный свет серебрил траву. Поле словно было укутано призрачным покрывалом. Борис подумал, что это очень красиво и тут же споткнулся и упал. Попытался подняться и снова упал. Следующая попытка увенчалась успехом. Он потоптался на месте, в поисках утерянного курса…

И тут увидел Зою.

Она стояла метрах в десяти от него и выглядела так, словно была соткана из лунного света. Борис прошептал, с трудом держась на ногах:

— Я… тебя… вижу…

Фигурка девочки замерцала и исчезла. Борис опустился на землю, тряхнул головой, а потом уставился на то место, где только что стояла Зоя, и заплакал, чувствуя дикую тоску.

Глава третья

Борис проснулся и сразу же понял, что ни за какими грибами не пойдет. Не хотелось ему с похмелья шататься по лесу. Может быть завтра, но уж точно не сегодня. Голова побаливала, немного подташнивало и хотелось выпить ведер десять воды. А лучше кваса. И огуречного рассола.

Стыдливо зайдя на кухню, Борис покаялся перед тетей Ирой за вчерашнее. Но та лишь с улыбкой отмахнулась: ничего, мол, страшного, бывает. А потом вынула из холодильника трехлитровую банку с жидкостью красного цвета.

— На вот, попей. Это компот из шиповника, барбариса и яблок.

И Борис попил. Он с наслаждением глотал ароматный, с кислинкой, компот и чувствовал, как от удовольствия аж голова кружится. Ему даже чудная мысль пришла: «У похмелья один несомненный плюс — сушняк!»

Позавтракав горячими, сильно поперчёнными щами, Борис вышел во двор. Тревожно почему-то стало ни с того ни с сего. Похмельный синдром? Вспомнился вчерашний пьяный вечерок. Да уж, погуляли, так погуляли. Хотя, с некоторыми сомнениями рассудил Борис, всё вроде бы тихо, мирно было. Ну, напились — обычное дело.

В памяти всплыл образ Зои. Борис вздрогнул, поёжился, словно на него холодным ветерком повеяло. Она ведь была вчера там, в поле! Стояла, окутанная лунным сиянием. Она была, была! И выглядела, как призрак из голливудских фильмов. Галлюцинация? Опять галлюцинация, как тогда, во время концерта? Отчего-то такая версия сейчас не казалась верной. Да, он был пьян, но, чёрт возьми, ему не померещилось! Видел сестру в поле, и всё тут! И жутковато стало от такого осознания.

Борис вжал голову в плечи, обхватил себя руками, чувствуя лёгкий озноб. Тревога усилилась. Вспомнился рассказ Виталия об изменившемся поле.

«Белая Даль — тонкое место. Здесь соприкасаются миры…»

Плохое какое-то похмелье, беспокойное. Борис походил взад-вперёд вдоль забора, а потом услышал, как в кармане загудел сотовый.

Звонила Инга.

— Ну как ты там, кайфуешь?

Борис хмыкнул. Вчера бы он радостно ответил: «Да, подруга, кайфую!» Однако сейчас его состояние было далёким от кайфа.

— Отдыхаю понемногу, — ответил он.

— Эх, зря я с тобой не поехала, — посетовала Инга. — У вас там, небось, грибов — тьма. Обожаю грибы собирать. Ещё не ходил?

— Завтра вот собираюсь, — улыбнулся Борис, подумав, что иной раз даже лучшие друзья полны сюрпризов. Инга и грибы? Серьёзно?

В телефоне раздался треск, а когда он прекратился, Инга поведала, как вчера поругалась с продюсером группы. Потом пожаловалась на Эдика: нынешней ночью тот с соседом подрался и загремел в полицию. У Бориса эта новость вызвала тяжёлый вздох. Эдик, похоже, сорвался, в запой ушёл, а это надолго. Оставалось только надеяться, что во время запоя он не найдёт на свою задницу слишком уж много проблем. Хотя, уже ведь начал искать — с соседом подрался, дуралей, в полицию попал.

Разговаривая с Ингой, Борис смотрел на трёх галок, летающих над полем. До него не сразу дошло, что птицы странно себя ведут. Они метались в воздухе, будто слепые, и как-то хаотично и слишком порывисто махали крыльями.

Телефон опять затрещал, словно внутри него армия крошечных человечков палило из автоматов.

— Эй… эй, — пробился сквозь треск голос Инги. — Борька!.. Ты куда пропал? Что так трещит?

— Я тут, — рассеянно ответил Борис.

Он увидел, как одна из птиц камнем бросилась вниз, а за ней — другие две. Галки врезались в землю на большой скорости, над травой взметнулись чёрные перья. Борис ошарашенно глядел в поле, мысленно вопрошая: «Какого лешего они это сделали? Что происходит?»

— Ты… там? — голос Инги.

В телефоне что-то зашуршало, и связь прервалась. Борис попытался дозвониться до Инги, но не получилось. Он раздражённо сунул телефон в карман и решил навестить Виталия. Ему хотелось рассказать ему про упавших птиц и узнать, что он обо всём этом думает. Но сначала нужно тётю Иру предупредить.

Борис застал ее в гостиной. Она доставала из шкафа коробочку с таблетками. Нахмурившись, пояснила:

— С утра что-то голова болит. Давление, наверное.

Борис посочувствовал и сказал, что пойдет немного прогуляться. И торжественно пообещал: никаких сегодня пьянок! Уже выходя из гостиной, обернулся.

— Теть Ир, а почему ты Витальку называешь по имени отчеству?

Почему-то это казалось ему странным, ведь в деревне к друг другу обращаются обычно по простецки. Все ж свои.

Тетя Ира рассмеялась.

— Видел бы ты, как он выглядел, когда сюда приехал… Костюмчик, галстук, чисто выбрит, с прической аккуратной, а одеколоном от него за версту разило. Ну, как к такому солидному человеку обращаться? Виталий Иванович. Это сейчас он стал похож на одичавшего полярника, а тогда… В общем, привыкла я его так называть.

* * *

— О-о-о, заходи, заходи! — громко сказал Виталий, когда Борис приоткрыл дверцу в воротах и махнул рукой в знак приветствия.

Виталий сидел за столом на веранде и пил кефир из граненого стакана. На его черной сдвинутой на бок шапочке висел пожухлый березовый лист.

— Как самочувствие? — поинтересовался Борис, присаживаясь на скамью.

Виталий скривился.

— Да вот, не пойму пока. Вроде бы и не плохо, а с другой стороны… муторно как-то. Кефир будешь? Или похмелишься чуток? Я сам-то не любитель похмеляться.

Борис отказался, а потом рассказал про, казалось бы, беспричинную тревогу, и про разбившихся птиц. Виталий выслушал его и настороженно уставился в небо.

— Странно все это, — тихо сказал он. — Я, между прочим, тоже отчего-то тревожусь. Душа будто не на месте. Ты вот про птиц рассказал, а я совсем недавно видел двух крыс. Они выскочили во двор и вели себя как бешеные: носились туда-сюда, пищали и натыкались, словно слепые, на все подряд. Я как раз в это время со стола убирал, ну и швырнул в них консервную банку. А они так и продолжали по двору носиться. Я уже собирался еще одну банку в них кинуть, но они вдруг застыли, встали на задние лапки, а потом пулей метнулись через дыры в заборе. Пулей прям! — Виталий задумчиво вытер ладонью вымазанные в кефире усы. — Как-то не по себе мне, Борь. Состояние какое-то нервное.

Борис побарабанил пальцами по столу. Он внимательно посмотрел на приятеля и после некоторых сомнений решил выговориться. Он рассказал и об исчезнувшей много лет назад сестре, и о своём странном видении во время концерта, и о том, что вчера наблюдал в поле что-то вроде призрака. Ему было очень нелегко всё это рассказывать, ведь он всегда считал всех так называемых «очевидцев сверхъестественного» лжецами или выжившими из ума личностями. Его изумляло, почему некоторые люди с такой лёгкостью верят в свидетельства таких вот очевидцев. Взять, к примеру, Эдика и его маму Валентину Павловну, которая во времена Чумака и Кашпировского ставила возле телевизора для «подзарядки» столько воды в банках, кастрюльках и чашках, что в ней можно было слона утопить. Ни Эдик, ни его мама, ни разу не сталкивались с паранормальными явлениями, однако верили сомнительным свидетелям из телевизора — телевизора! — которые рассказывали свои невероятные истории так, будто исполняли какую-то роль, время от времени искажая лица поддельными эмоциями типа: «О, как мне было тогда страшно!» или: «Я сам бы не поверил, если бы не увидел это своими глазами!». Борис помнил, как мама Эдика однажды заявила, что жить интересней, когда веришь в подобные вещи. Тогда он с ней не согласился, но спорить не стал. Таких людей, как Валентина Павловна, обижают доводы скептиков, которые безжалостным словом «галлюцинация» пытаются развенчивать мифы и рассеивать иллюзии. Пытаются опровергнуть существование летающих тарелок, снежного человека, чупакабры и… призраков девочек, бесследно исчезнувших много лет назад. И вот нате, пожалуйста, всё встало с ног на голову. Теперь он с другой стороны баррикады и рассказывает человеку, которого едва знает, о том, во что сам бы ещё недавно не поверил бы. Рассказывал и почему-то боялся услышать от Виталия слово «галлюцинация».

Виталий слушал молча, позабыв о недопитом кефире и Борис, к некоторому облегчению, не видел в его глазах недоверия.

— И что ты обо всём этом думаешь? — закончил Борис вопросом.

Виталий тяжело вздохнул.

— Любопытно.

— Я понимаю, как всё это звучит. На бред похоже. Ну ладно один раз Зою увидел, но ещё и вчера ведь… И мне трудно списать это на пьянку. Даже спьяну мне никогда ничего не мерещилось.

Виталий подался вперёд, нависнув над столом, и Борис столкнулся с его обеспокоенным взглядом.

— А я вот не думаю, что всё это бред, Боря. Капелька видела каких-то людей в поле, ты — сестру. Крысы ещё эти одуревшие, птицы, падающие с неба. Что-то хреновое творится, скажу я тебе. Такое моё мнение.

С участка соседей опять послышалась ругань — всё те же тявкающие голоса. Но сейчас ругались, более остервенело, чем вчера.

Виталий устало потёр переносицу.

— Сколько здесь живу, никогда не слышал, чтобы они утром лаялись.

Со стороны железнодорожных путей донёсся какой-то слишком уж отчаянный собачий вой. Раздался гул, словно от роя пчёл. Этот звук, казалось, шёл со всех сторон и от него воздух вибрировал.

Борис с Виталием озадаченно переглянулись, почти одновременно поднялись со своих мест и торопливо спустились с веранды.

Гул усилился. Земля содрогнулась.

— Какого… — Виталий прижал ладонь ко лбу и застонал. Из его ноздрей на усы потекли струйки крови. — Какого… черта?

Борис тоже хотел бы знать, какого черта? Ему казалось, что виски зажала невидимая струбцина, на глазные яблоки изнутри давило, в горле пересохло. Ноги стали как ватные и, чтобы не упасть, он уперся рукой в стену дома.

Собака вдалеке теперь выла визгливо, испуганно. Откуда-то донёсся женский крик. Вибрация и гул всё усиливались. Где-то со звоном разбилось стекло. С деревьев осыпались листья, они кружились в дрожащем воздухе точно мириады жёлтых бабочек.

Борис отстранился от стены, чувствуя болезненную пульсацию в голове, и ей в такт в сознании колотились мысли: «Бежать! Бежать! Хватать тетю Иру и бежать!»

— Виталя! — крикнул он и посмотрел на приятеля.

Тот все так же стоял, прижав ладонь ко лбу и дрожа всем телом. Его глаза были выпучены и, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Усы, губы и низ бороды потемнели от текущей из носа крови.

Борис, с трудом переставляя ноги, подошел к нему, схватил за плечи и встряхнул.

— Виталя, уходим!

Женский крик резко прекратился. Собачий вой оборвался. Виталий тряхнул головой и посмотрел на Бориса безумным взглядом.

— Поздно, — выдавил он. — Я чувствую…

— Возьми себя в руки, мать твою! — выкрикнул Борис ему в лицо. — Уходим!

Виталий часто заморгал. На его покрытом испариной лбу вздулась вена.

— Да-да, ты прав, нужно уходить, — он тут же скривился от боли. — Моя голова-а!

Борис схватил его за руку и потащил к калитке. От острого ощущения ускользающего времени хотелось кричать, секунды отдавались в висках болезненными ударами. «Бежать! Бежать!» Но он не мог бежать, мышцы, казалось, превратились в желе, и нужно было прилагать усилия, чтобы просто двигаться.

Они выбрались со двора.

— Маринка… Капелька, — простонал Виталий. — Мы должны их забрать.

Борис кивнул и тут же пожалел об этом — боль ударила в правый висок и раскаленным шаром покатилась к левому.

— Они… они живут рядом, через два дома, — уперев руки в колени, сказал Виталий.

Через два дома. Расстояние, которое сейчас казалось огромным. Борис сделал глубокий вдох, с шумом выдохнул, вытер рукавом куртки слезящиеся глаза и зашагал вдоль ограды. Ему казалось, что воздух стал густым, точно патока, он с трудом протискивался в лёгкие. Гул давил на барабанные перепонки, все звуки обострились и отдавались в каждом нерве.

«Через два дома… через два…»

На несколько мгновений страх взял верх и заставил Бориса остановиться. Страх вопил в сознании: «Не туда идешь! Нужно убираться отсюда!» Однако Борис стиснул зубы и зашагал дальше, даже нашел в себе силы поддержать Виталия, который оступился и едва не упал.

Земля дрожала, в окнах лопались стекла. Мимо Бориса и Виталия, с пеной у рта, пронеслась серая собака. Со стороны железнодорожных путей послышался долгий визгливый гудок электровоза.

Виталий вскрикнул, схватился за голову и рухнул на колени. А Борис ощутил в гортани вкус крови, перед глазами потемнело. Он зажмурился, с отчаянием подумав, что сейчас тоже упадет, ведь мышцы отказывались служить, чертовы мышцы не желали напрягаться! Но не упал, открыл глаза и увидел облака — те стремительно уносились вдаль, как волны от брошенного в воду огромного булыжника.

— Я сейчас, — прошептал он Виталию и зашагал дальше. — Сейчас…

Он уже с трудом соображал, куда и зачем идет. Где-то на задворках воспаленного сознания мелькали обрывочные фразы: «Марина… Капелька… через два дома…» В затылке кольнуло, бросило в жар.

Воздух становился плотнее и он будто выцветал, окрашиваясь в серые тона и поглощая солнечный свет. Со стороны железной дороги послышался короткий пронзительный визг, который сменился оглушительным грохотом и резким скрежетом. Земля ушла из-под ног Бориса, и он упал. Попытался подняться, но не смог. Из его глотки вырвался хриплый стон. Борис слышал, как где-то грохочет и корежится груда железа и эти звуки отдавались в голове оглушительным набатом. А железо продолжало скрежетать и скрипеть, внося в общий звуковой хаос существенную лепту.

Борис поднялся на локтях. В сознании в бешеном вихре кружились обрывки мыслей: «Состав сошел с рельсов!.. Марина… Капелька… Как же больно!.. Пусть все прекратится, прекратится!.. Почему все серое?! Почему…»

Обессилено он распростерся на земле.

А через минуту наступила тишина.

Борис лежал, с ужасом ожидая, что грохот и сводящий с ума гул возобновятся. Но нет, все было тихо. Он чувствовал себя полностью разбитым, хотя боль в голове понемногу проходила. В горле пересохло, пить хотелось даже сильнее чем утром, с похмелья. Борис подумал о компоте в холодильнике тети Иры. В трехлитровой банке еще оставалась половина. А потом подумал о самой тете Ире. Как она там? Но, слава Богу, весь этот кошмар закончился. Он ведь закончился? Всё позади? А как же железнодорожный состав? Случилась катастрофа! Если с рельсов сошла электричка, то, наверное, погибли люди! Ему ведь не почудилось, и он слышал, как сминались и корёжились вагоны!

Подумав об этом, Борис вдруг осознал, что небо какое-то слишком уж мрачное. До всей этой свистопляски солнце светило ярко, а сейчас небо серое, будто затянутое мутной плёнкой. Какого чёрта?

Он поднялся на колени, осмотрелся: в воздухе кружились листья, метрах в десяти на дороге сидел на заднице Виталий. Приятель ощупывал пальцами лицо, видимо приходя в себя. Справа — забор, часть которого рухнула во время землетрясения, дальше виднелся дом с разбитыми стеклами в окнах. А слева…

Борис вскочил на ноги, не веря своим глазам. Успокоившееся, было, сердце снова заколотилось, как паровой молот, а на затылке зашевелились волосы.

— Нет! — прохрипел он. — Что это?!

Перед Борисом простиралось поле с пожухлой травой, но дальше поле сменялось чёрной пустошью. Земля была словно бы выжжена, и этот унылый пейзаж простирался до самого горизонта.

Глава четвёртая

Борис решил, что это мираж, однако сомнения одолевали. Небо было равномерно серым и в нём — бледное пятно мало похожее на солнце. Всё было не так. Всё было до ужаса неправильно. В голове роились вопросы, на которые не находилось ответов.

Медленно, как зомби, подошел Виталий. Они долго стояли и смотрели на чёрную пустыню, не в состоянии пока произнести ни слова.

— Что это? — наконец, тихо спросил Борис.

Виталий тяжело вздохнул.

— Точно не знаю.

— А не точно?

— Я… я сначала должен кое в чем убедиться. А пока… пока не спрашивай, Борь. Я хочу пить, и мне нужен аспирин.

Борис подумал, что нужно бежать к железной дороге, ведь состав сошёл с рельсов. Нужно бежать к тёте Ире. Как она всё это пережила? А ещё Марина с дочкой… Их дом рядом, значит, сначала к ним!

Откуда-то донесся женский крик, к нему присоединился мужской, на повышенных тонах, голос. Деревня оправлялась после шока, чтобы скоро ввергнуться в еще больший шок.

— Где дом Марины?

— Пойдем, — вместо ответа сказал Виталий и быстро зашагал по грунтовой дороге.

Едва они вошли во двор, как им навстречу выбежала из дома Марина. Вид у нее был растерянный.

— Капелька! — выдохнула она. — Я… я не смогла вызвать «скорую». Телефон не работает!

— Что с ней? — встревожено спросил Виталий.

— Не знаю! Она сознание потеряла и… и я не знаю!

Вслед за Виталием Борис взбежал на крыльцо, на ходу вытаскивая из кармана сотовый. Включил его уже в прихожей и сразу же понял: ни в какую «скорую» позвонить не получится, значок вверху экрана показывал, что сигнал отсутствует.

— Со связью что-то, — нервно сказал он.

Марина застонала, в отчаянии запустив пальцы в свои короткие каштановые волосы.

Капелька лежала на диване в гостиной, на ней был джинсовый комбинезон, голова девочки покоилась на маленькой цветастой подушке с бахромой по краям. Капелька дышала ровно и, казалось, что она просто спит и, судя по тому, как еле заметно подрагивали веки, видит сны.

— Что с ней? — надломленным голосом сказала Марина. — Она не просыпается. Я трясла ее, трясла… что только ни делала. Нужно вызвать «скорую», сейчас же. Или… или отвезти в больницу! Нужно что-то делать!

Виталий с виноватым выражением на лице посмотрел на нее, уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, не нашел слов.

— Что?! — выкрикнула Марина. В ее карих глазах дрожали слезы, взгляд скользнул по лицу Виталия и остановился на запекшейся крови, которая окрасила его усы и низ бороды в бурый цвет. — Что происходит? — она вздрогнула и резко указала пальцем на окно. — Что это вообще было? Почему вы молчите, черт бы вас побрал?!

— Послушай, Марина… — начал Борис и тут же запнулся. Мысли путались. До такой степени сбитым с толку он не чувствовал себя еще никогда. Ну как ей объяснить, что непонятно отчего поле взяло да превратилось в чёрную равнину?

— Да говорите же! — с гневом воскликнула Марина. Ее губы задрожали, по щекам потекли слезы.

— Что-то случилось, — потупил взгляд Виталий. — Что-то плохое.

Марина теряла терпение. Она нервно размазала пальцами слёзы по щекам.

— Что-то плохое? Я не… я не понимаю!

Внезапно у Бориса возникла пугающая догадка, от которой даже дыхание перехватило. Догадка на грани убежденности. Сознание буквально взорвалось безжалостной мыслью: «Небо — чужое! Чертово серое небо — чужое!» Что-то внутри него отчаянно противилось этому выводу, выдвигая простой, похожий на детский каприз, аргумент: «Этого не может быть!»

— Я сейчас, — отстраненно сказал Борис.

Он стремительно покинул гостиную, чувствуя какую-то глубинную дрожь не только в теле, но и, казалось, в сознании.

— Борис! — со смесью возмущения и обиды выкрикнула ему вслед Марина, а Виталий покосился на занавешенное тюлью окно и поджал губы.

Борис выскочил из дома, посмотрел на крышу. Прикинул и понял, что взобраться на нее не составит труда, благо мышцы после фантасмагории уже пришли в норму.

Он взобрался на перила крыльца, ухватился за карниз, подтянулся и, кряхтя, влез на навес.

«Пусть догадка не подтвердится! — как заклинание мысленно твердил Борис. — Пусть не подтвердится!..»

С навеса он полез на двускатную, покрытую рубероидом, крышу и дополз до самого верха. Высота была не бог весть какая, но и ее хватило, чтобы убедиться: догадка верна! Но одно дело предполагать, а другое — увидеть собственными глазами.

Увидеть и не поверить собственным глазам.

Чёрная пустошь. Она была всюду. Она простиралась на север, юг, запад и восток до самого горизонта. Она казалась одним целым с мрачным небом и давила на сознание своим, будто застывшим во времени, однообразием. Но главное, что она вообще была, существовала. Неотвратимый факт, от которого рождались мысли о безумии. И в этой пустыне, как остров — кусок нормального мира. Примерно полуторакилометровый ровный круг с размытыми границами. Вытаращив глаза и открыв рот от изумления, Борис крутил головой, осматривая то, что попало в круг: с десяток домов, пруд, часть железной дороги… Тут его взгляд задержался. Борис заметил за рядами кленов перевернутые товарные вагоны. Он испытал некоторое облегчение, ведь катастрофа случилась не с пассажирским поездом.

Вздохнув, Борис продолжил осматривать «остров». Участок поля, небольшой подлесок справа…

Он услышал урчание двигателя и оглянулся на звук. С одного из дворов выезжал желтый автомобиль.

«Недалеко же он уедет», — подумал Борис.

Машина рванула в сторону «железки», поднялась на пригорок и остановилась. Из нее вышел мужчина в кепке. Несколько секунд он стоял, глядя, очевидно, на покореженные вагоны, а потом схватился за голову. Борис вполне мог себе представить, что сейчас чувствует этот человек.

Откуда-то донесся плач, перемежающийся с причитаниями. Пискляво затявкала собачонка. Борис посмотрел на небо. Оно казалось неестественно низким, будто прозрачный потолок гигантского павильона. Серое, но без всякого намека на дымку облаков.

«Здесь соприкасаются миры», — вспомнил он слова Виталия.

И как же тот оказался прав! К несчастью — прав, чёрт бы его побрал. Миры соприкоснулись, и это было какое-то безумие в чистом виде. Борис ударил кулаком по поверхности крыши. Злость накатила. Злость на чёрную пустыню, на бледную блямбу-солнце в сером небе.

Борис сделал три глубоких вздоха, успокаиваясь, и начал спускаться с крыши. Все что нужно он увидел и теперь одно знал точно: никакая «скорая» к Капельке не приедет. Никто не приедет и никто отсюда не уедет. Ведь вокруг — пустота!

Все что увидел, Борис рассказал Марине и Виталию. Рассказал как есть, просто констатируя факт. Закончив, он испытал те же чувства, что, должно быть, испытывает врач, выложивший пациенту об обнаруженной у того опухоли мозга.

Борис развел руками, мол, делайте с это информацией что хотите, и подошел к окну. Ему трудно было выносить взгляд Марины, которая смотрела на него как на сумасшедшего, сбежавшего из психушки. А потом она обессилено села на диван возле ног Капельки и погрузила лицо в свои чуть дрожащие ладони.

— Это всё правда, — тихо подтвердил Виталий. — Ты можешь выйти и убедиться.

Марина молчала, и Борис подумал, что она верит, но пока не может все это принять. Для осознания нужно время.

Он взглянул на Капельку. Что с ней? У него возникла странная мысль: девочка спряталась. Спряталась за завесой сна от страшной реальности. Конечно, Борис понимал, что мысль эта глупая, но более правдоподобные версии ее состояния допускать отчего-то боялся.

— Что будем делать? — задумчиво глядя в пол перед собой, тихо сказал Виталий.

Борис нахмурился и пересек комнату. Перед тем как выйти из гостиной, оглянулся.

— Подумаем. А я пока к тетке сбегаю.

Марина отняла мокрое от слез лицо от ладоней и посмотрела на него с надеждой.

— Она ведь проснется скоро, правда?

— Конечно, — кивнул Борис и неуверенно улыбнулся.

Выйдя на улицу, он увидел долговязого мужчину, женщину в красной куртке и пухлого мальчугана. Мужчина выкрикивал ругательства не понятно в чей адрес, указывая пальцем на чёрную пустошь. Женщина голосила так, будто её режут, а мальчуган ходил взад-вперёд и плакал навзрыд.

Борис сплюнул и быстрым шагом направился к дому тети Иры, отчаянно надеясь, что с ней все в порядке. Он шел, стараясь не смотреть на проклятую пустошь, но она будто притягивала взгляд. Не так Борис всегда представлял себе иные миры, когда в фантазиях допускал их существование. Совсем не так.

Он увидел старика у забора. Тот смотрел на пустошь, открыв рот и выпучив глаза. Старик был в замызганном пиджаке на голое тело и семейных трусах, на ногах — калоши. Его руки мелко дрожали, с губы свисала нить слюны.

Борис прошел мимо и услышал за спиной хриплый возглас:

— Что за бляха-муха?! Эй… эй, что за…

Он не остановился, у него не было никакого желания объяснять старику то, что он сам плохо понимал. Ни объяснять, ни успокаивать, ни охать и ахать. Борис прибавил шаг, а последние метры до дома преодолел уже бегом.

Тетю Иру он обнаружил на кухне. Она лежала на спине с открытыми остекленевшими глазами, и ее нижняя половина лица была в крови. Хватило одного взгляда, чтобы понять: она мертва.

Борис застыл в дверном проеме, не в силах отвести взгляд от мертвого тела. Он смотрел на лицо тети Иры и чувствовал, как в душе что-то рвется и измельчается в колючее крошево. В горле застрял и превратился в горький комок, стон. Родной человек мертв. Но Борису хотелось схватить тетю Иру за плечи и трясти, трясти, кричать: «Очнись! Приди в себя! Хватит, хватит, хватит!» Может, она спит, как Капелька? Может, она только выглядит мертвой?

Он опустился перед ней на колени, с горечью осознавая, что пытается себя обмануть. Остекленевшие подернутые дымкой глаза тети Иры не давали обмануться. В сознании Бориса почему-то всплыли слова из прошлого, когда пожилая, впавшая в маразм соседка бормотала на похоронах его отца: «…беда пришла… беда пришла… пришла беда…» Борис неосознанно прошептал эти слова вслух, глядя сквозь призму слез на узловатые, с аккуратно подстриженными ногтями, пальцы тети Иры. На безымянном было тонкое обручальное кольцо, которое, казалось, вросло в кожу. Она не снимала его даже после гибели мужа. И не сняла до самой смерти, словно выполнив данную самой себе клятву.

Борис подумал, что нужно закрыть ей глаза. Он уже протянул руку, чтобы коснуться ее век, но в последний момент не решился. У него возникла странная и невероятно тоскливая мысль: «Если закрыть глаза, она больше никогда не увидит света. Навсегда погрузится в темноту». Глупая мысль, по-детски глупая, но Борис и чувствовал себя сейчас растерянным ребенком, который не может осознать очевидное: близкий человек ушел навсегда. Еще утром тетя Ира угощала его компотом, а теперь ее нет. И это не правильно. Это противоестественно. Полный абсурд!

Он зажмурился, глаза щипало от слез. Пальцы скользнули по векам тети Иры, закрыв их навсегда.

Борис поднялся на ноги, заторможено снял с крючка на стене полотенце, подошел к умывальнику и смочил полотенце водой. А потом, так же заторможено, с застывшим, будто смотрящим в никуда взглядом, смыл кровь с лица тети Иры. В его голове медленно и как-то сонно, всплывали обрывочные фразы: «… здесь соприкасаются миры… беда пришла… пришла беда…»

Он отнес ее в гостиную, положил на диван и с головой накрыл чистой белой простыней, которую достал из шкафа.

Все.

Больше для нее он ничего сделать не мог, хотя в душе ныло чувство не до конца выполненного долга. Хотелось выразить скорбь в каких-то действиях, вот только в каких? Был бы верующим — помолился бы и, возможно, на душе стало бы легче. Но он не знал ни одной молитвы.

— Прости, — беззвучно, одними губами, произнес Борис.

Он постоял возле тети Иры еще минуту и пошел на кухню. От жажды в горле совсем пересохло, а в холодильнике стояла банка с компотом.

«На вот, попей, — вспомнил он. — Это компот из шиповника, яблок и барбариса».

Глава пятая

Покинув дом тети Иры, Борис направился к железной дороге, вернее к тому, что от нее осталось, и через пару минут уже смотрел на перевернутые вагоны, покореженные рельсы и шпалы, обрывки проводов.

Падая, состав раскурочил часть посадочной платформы, но старая, потемневшая от времени скамейка все так же стояла на своем месте, как незыблемый монумент, олицетворяющий вечность. Один вагон, пропахав себе путь по гравию, врезался в бетонную мачту освещения, и теперь она торчала из земли под острым углом. Обломки шпал, смятый металл, раскуроченные рельсы — Борис содрогнулся, представив, что катастрофа могла произойти с пассажирским поездом. Странно и неуместно говорить в таких обстоятельствах «повезло», но Борис мысленно все же сказал это слово.

Он прошел вдоль рельсов и обнаружил, что у перевернутого состава отсутствовал локомотив. Его просто-напросто не было. Мало того, вагоны на границе с пустошью выглядели так, словно их причесали гигантским гребнем, расщепив на множество волокон. А в некоторых местах металл будто был проеден кислотой. Железные листы, станины, рельсы — все поддалось странной коррозии. Дыры в металле чередовались с рваными лоскутами, которые утончались и сменялись перекрученными металлическими нитями. Выглядело это сюрреалистично, как воплотившийся бред какого-нибудь психа.

Борис рассудил, что составу не хватило всего лишь минуты. Проследуй он мимо станции Белая даль на несколько десятков секунд раньше, и он бы не попал в эту аномальную зону. Локомотив успел проскочить, а сами вагоны остались здесь. Как и часть деревни.

Он увидел мужчину в бейсболке и кожанке, того самого, что недавно подъехал на желтой машине к «железке». Мужчина сидел на обломке шпалы, что-то бормотал и косился на пустошь. Заметив Бориса, он вскочил и заорал:

— Что всё это значит, а?! Я нихрена не врубаюсь! Что всё это значит? — его покрытое оспинами лицо было пунцовым, в глазах чередовались гнев и страх. — Куда всё исчезло? Только не говори, что мне всё это мерещится! — он повернулся на месте, всплеснув руками. — Да ты только посмотри на это! Только посмотри!

Борис подошел к границе пустоши.

— Я вижу.

Мужчина уставился на него, быстро хлопая глазами.

— Ты видишь?! Да неужели? — его голос звучал с язвительной злобой. — А я уж подумал, у меня с башкой что-то не так! У меня, между прочим, только что теща померла, а телефон не работает! Совсем не работает! — он сорвал с головы бейсболку и швырнул ее на землю. — У меня теща померла, слышишь? А теперь еще вот это! Что это, твою мать? Я ведь не сошел с ума!

— Нет, не сошёл, — сурово отозвался Борис, повернувшись к нему. — И перестань орать, и без твоих воплей тошно.

— Не указывай мне, что делать! — визгливо выкрикнул мужчина. Его руки тряслись, на лбу блестели крупные капли пота.

Борис скривился. Ему меньше всего сейчас хотелось ругаться с этим паникером.

— Успокойся.

— Не указывай мне!..

— Заткнись! — рявкнул Борис. — Просто заткнись!

Он сжал кулаки, чувствуя себя на грани — ещё немного и взорвётся. Мысленно он уже избивал этого типа. А паникёр застыл, как статуя, у него даже руки перестали трястись. Через какое-то время он выдохнул, посмотрел себе под ноги и произнёс подавленно:

— Я просто… у меня просто мозги закипели от всего этого.

Борис немного расслабился, присел на корточки и провёл ладонями по чёрному песку. Да, это было нечто напоминающее песок. Вот так раз! Мелкие крупицы, если присмотреться — абсолютно круглые. Он зачерпнул ладонью горсть песка, отметив, что тот тёплый, словно прогретый солнцем. Просеял сквозь пальцы, а потом нервно сплюнул, поднялся и пошёл в сторону домов. Он шагал и думал, что впору самому впадать в истерику, обстановка этому не просто способствовала, а прямо-таки толкала к сумасшествию. Он дошёл до рядов клёнов, листья которых теперь были покрыты слоем пыли, и услышал за спиной:

— Что за хрень тут творится, а? Ну что за хрень?

Он оглянулся и увидел, как мужик поднял камень и с яростью швырнул его в сторону пустыни.

На участке поля перед пустошью собрались люди. Кто-то причитал, кто-то ругался. Пухлый мальчуган сидел прямо на земле и растирал ладонью слёзы по чумазому лицу. Он икал и порывисто всхлипывал, видимо, сил реветь у него не осталось. Тощая женщина с растрёпанными рыжими волосами расхаживала взад-вперёд, глупо улыбалась и бормотала:

— Я сейчас проснусь… сейчас проснусь…

Борис вошел во двор дома Марины и вдруг осознал, что кое-что осталось неизменным: так же как и раньше воздух пах прелыми травами, а температура…. ну, разве что немного повысилась, градусов на пять. Запахи, температура, земля под ногами… А ведь иной мир мог оказаться более суров, к примеру: мир — ледяная пустыня, или мир где сплошной океан. Чёрт возьми, да эту деревушку могло прямиком в ад закинуть!

Хмыкнув, Борис поднялся на веранду, отметив, что голова скоро просто-напросто взорвётся от накопившихся вопросов. Да вся сложившаяся ситуация походила на один огромный, тикающий в сознании как часовая бомба, вопрос.

Капелька все так же лежала на диване с закрытыми глазами, у ее ног сидела Марина, сжимая в руке бесполезный телефон. Виталий стоял у окна и нервно теребил пальцами край занавески.

Когда Борис вошел в гостиную, Марина и Виталий посмотрели на него с надеждой, будто ожидая, что он сообщит хоть что-то позитивное.

Но, увы, Борис мог лишь поделиться своим горем:

— Тетя Ира, — сказал он и почувствовал, как к горлу снова подступает горький комок. — Она умерла.

Виталий растерянно захлопал глазами, а Марина поднялась с дивана, ее взгляд бегал по лицу Бориса, словно пытаясь отыскать на нем свидетельство злой шутки.

— Как? — выдавила она.

Борис прошел в комнату, прислонился спиной к шкафу, потупил взгляд.

— Может, инсульт, может, инфаркт.

— Бог ты мой, — выдохнул Виталий. — Тетя Ира… как же так…

— Я только что видел одного мужика… он сказал, что у него теща померла. Думаю, есть еще погибшие.

Марина снова уселась на диван и стиснула руку дочери в ладонях. Виталий задумчиво провел пальцами по своей рыжей, со струпьями засохшей крови, бороде.

— Еще погибшие, — механически повторил он. — Это неудивительно после того, что случилось. Неудивительно… У меня самого такое давление в башке было, думал, мозг вот-вот взорвется.

Борис стоял, опустив голову, взгляд порывисто скользил по узору на ковре. Неожиданно он почувствовал дикое отчаяние, от которого хотелось выть. Тетя Ира — мертва, вокруг — унылый пустынный мир с безликим небом. И что теперь делать-то? Ждать непонятно чего? Просто ждать?

С улицы донёсся гам. Борису стало душно, воздуха не хватало. Он развернулся и быстро вышел из комнаты, а за ним, с растерянным выражением на лице, последовал Виталий. Марина осталась сидеть на диване со скорбным видом. Она лишь сильнее сжала руку дочери в своей ладони.

На участке поля уже собралось человек двадцать. Все гомонили, о чём-то спорили. Пухлый мальчуган опять ревел в голос, размазывая сопли по лицу. Старуха в пёстрой косынке сидела на скамейке возле забора, охала, прижимая левую руку к груди в области сердца, а правой крестилась. В стороне от остальных стоял старик в пиджаке на голое тело. Он сжимал в руках металлическую флягу, то и дело, прикладываясь к горлышку. Какой-то парень ходил по чёрному песку — осторожно ходил, словно опасаясь, что земля под его ногами может разверзнуться, и он полетит в бездну.

Борис увидел того самого мужика в бейсболке, с которым повздорил на железнодорожных путях. Его истеричный срывающийся голос заглушал голоса остальных собравшихся:

— Ты что, совсем сдурел, Степан?! — брызжа слюной, орал он в лицо хмурому долговязому типу. — Какая к дьяволу помощь? Откуда возьмётся эта помощь? Откуда, я спрашиваю? Посмотри вокруг, идиот!

— Ну как же так-то, — пытался тупо возразить долговязый Степан. Его вытянутое «лошадиное» лицо покрывала белёсая щетина, под носом и на подбородке темнела запёкшаяся кровь. — Кто-то же должен приехать, разобраться. Надо, Ген, подождать чуток…

— Кто приедет, придурок? — завопил Гена. — Кто, кто, кто?!

Он плюнул себе под ноги и уставился в небо, тяжело дыша. Его ноздри вздувались, как у загнанной лошади, глаза яростно сверкали.

Борис и Виталий не стали приближаться к остальным, остановились метрах в десяти, словно опасаясь, что всеобщая истерия и им передастся, как какая-то зараза.

Старик крепко приложился к фляге, а потом захохотал, как безумный. Гена бросил на него уничижительный взгляд.

— Ты что смеёшься, козья морда? — видимо ему было плевать, на ком злость срывать. — Тебе смешно, да? По-твоему, всё это смешно?

Старуха на скамейке теперь крестилась мелко и быстро, что-то бормоча себе под нос. Пухлый мальчуган перестал вдруг реветь и, выпятив дрожащую губу, поглядел на свои штаны, по которым расползалось мокрое пятно.

— Страшно, — прошептал Виталий.

Борис с ним мысленно согласился. Действительно страшно. Он поёжился и взглянул на небо. Ему показалось, что стало темнее. Неужели здесь скоро наступит ночь? А какая в этом мире ночь? Вот уж чего выяснять не хотелось.

— Это солнце, — хмуро сказал Виталий. — Оно не похоже на солнце. И оно не движется по небосклону. Ты заметил?

— Заметил, — отозвался Борис. — Это солнце на какой-то светильник больше похоже.

Пожилые, интеллигентного вида мужчина и женщина, стояли возле самой границы чёрной пустоши. Они обнимались, пытаясь, таким образом поддержать друг друга. Задиристый Гена с презрением глядел то на одного человека, то на другого, словно обвиняя их во всём случившемся. Он подошёл к щекастому мужчине, прошипел:

— Ты что на меня пялишься, тупой хомяк?

Мужчина покраснел, попятился и отвернулся, не желая связываться с задирой.

К толпе присоединилась дородная женщина в пёстрой кофте, на руках у неё сидела маленькая болонка. Собачонка гневно таращила на всех глазёнки и иногда рычала, будто бы предупреждая: «Подойдёте близко — укушу!»

Парень лет двадцати пяти в серой толстовке с эмблемой какого-то иностранного спортивного клуба раскинул руки и выкрикнул:

— Я понял! — вид у него был ошалелый, глаза лихорадочно блестели. — Я всё понял! Это эксперимент! Над всеми нами проводится эксперимент!

— Не неси чушь, Банан! — прошипел вездесущий Гена. — Какой ещё, нахрен, эксперимент?

— Откуда мне знать какой? — возмутился Банан. — Но это точняк эксперимент. Из нас кроликов подопытных сделали. Мы все кролики подопытные!

Долговязый Степан произнёс неуверенно:

— А может, это оружие какое-то новое испытали? Вон вокруг всё чёрное… Я думаю, скоро военные сюда приедут и нас всех заберут отсюда. Наверное, ошибка вышла, и оружие не там где надо испытали. Нужно военных ждать.

— Хрень! — выкрикнул Гена. — Всё это хрень!

Болонка на руках дородной женщины пискляво тявкнула. Старик в пиджаке фыркнул и как-то слишком уж весело провозгласил:

— Выпью-ка я за хрень! — и приложился к фляге.

Парень в толстовке уставился на чёрную пустошь, покачал головой.

— Не-а, никакое это не оружие. Точняк, не оружие. Нас куда-то переместили. Какой-то мудила в белом халатике нажал на кнопочку и вот мы здесь, в сраной чёрной пустыне. Может, это вообще другая планета.

— Ты больной на всю бошку обдолбыш, Банан! — выпалил Гена. На его покрытом оспинами лице выступили пунцовые пятна. — Какая ещё другая планета? В жупу засунь свои наркоманские бредни!

Парень набычился, подступил к Гене и толкнул его двумя руками.

— Я тебя оскорблял, а? Ты кого обдолбышем назвал, козлина?!

— Тебя назвал! Ты и есть…

Договорить Гена не успел — кулак парня впечатался ему в челюсть. С головы слетела бейсболка. Люди все разом охнули. Гена с трудом удержался на ногах. Быстро отправившись после удара, он сжал кулаки и уже собирался наброситься на обидчика, но его удержали двое мужиков.

— Хватит! — рявкнул один из них. — Что вы как дурни какие-то? Беда пришла, а вы кулаками размахиваете! Как дети, ей богу!

— Беда? — взвизгнул Гена, пытаясь вырваться. — У меня, между прочим, тёща померла! Лежит сейчас дома…

— Замолчи! — грозно прошипел ему в ухо второй мужик, который его удерживал. — И давая больше без кулаков, усёк? У тебя тёща померла, а у меня половина дома исчезла, а в той половине жена с дочкой были! Где они теперь, а?

Кто-то выкрикнул из толпы:

— А мы все где?

Гена обмяк.

— Ладно, ладно… Нам всем нужно успокоится, — он бросил на парня в толстовке холодный взгляд, в котором было обещание поквитаться.

Парень ухмыльнулся, скрестил руки на груди и отвернулся. Старуха на скамейке прокряхтела:

— Это нас Боженька наказал.

К Борису и Виталию подошёл старик. Он вздохнул и произнёс угрюмо:

— Похоже, мы все в глубокой жопе.

— Ты прав, Прапор, — согласился Виталий. — Лучше и не скажешь.

Старик зашагал прочь, склонив голову. Он бормотал на ходу:

— Хлебушка маловато в доме, вот в чём беда… Ох, мало… Зато картошечка есть. С картошечкой не пропадёшь…

Борис проводил его взглядом.

— Может, обойдём деревню, а? — предложил он Виталию. — Посмотрим, что да как.

— Хорошая мысль, — одобрил тот.

Они отправились в путь. Толпа продолжала гомонить, и опять среди этого гама выделялся голос Гены. Видимо, о своём призыве «нам всем нужно успокоиться» он благополучно позабыл.

Борис то и дело бросал взгляд на пустыню. Белая Даль стала чёрной. Тухлая какая-то ирония. С этой стороны чахлая трава, стебли кипрея с красноватыми, потемневшими по краям листьями, даже в октябре сохранившие сочный зелёный цвет пучки щавеля. А с той стороны пустота. Осенние травы казались необычайно живыми на фоне чёрного песка. Ему вспомнились строки песни, которую написала Инга: «Мы шагнули за грань, и теперь мы одни. Наше будущее скрыто под толщей песков…» Пророческая песня получилась. Только он сейчас добавил бы: «…под толщей чёрных песков».

Борис увидел трупики птиц в траве — очевидно, тех самых галок, которые разбились сегодня на его глазах. Ещё одни жертвы всего этого безумия. Такие же жертвы, как тётя Ира, тёща Гены.

— У меня ощущение, что мы в каком-то маленьком мирке, — заговорил Виталий. — Ну, или в огромном помещении. Это солнце… А ещё линия горизонта. Погляди, она ровная, без изгиба.

— Мы можем только предполагать, — отозвался Борис.

Виталий хмыкнул.

— Вокруг огромное пространство, а я испытываю клаустрофобию. Словно меня запихнули в тесный чулан.

Они дошли до пруда. Граница рассекала водоём пополам, чёрный песок будто бы сожрал его часть вместе с водой, камышами и прибрежными ивами. Борис подумал, что такое только в дурном сне может присниться. Часть его сознания ещё не верила, что всё это по настоящему, пыталась отрицать эту непонятную реальность. Хотелось верить, что какие-то злыдни действительно провели эксперимент, или военные испытали новое оружие — это ведь всё было понятно, в этом была хоть и хромая, но логика. Но не получалось верить. Что-то подсказывало: всё намного сложнее и люди ко всему случившемуся не причастны.

Немного постояв на берегу, они отправились дальше. Проследовали мимо дома тёти Иры. Побывали на железнодорожных путях.

— Это чудовищно, — произнёс Виталий. — Мне всё кажется, что я застрял в каком-то кошмаре и никак не могу проснуться.

Борис не стал ему говорить, что чувствует себя точно так же. Не хотелось подобными словами усугублять и без того паршивое настроение.

Они шли вдоль границы чёрной пустоши. Некоторые дома будто бы разрезало гигантским лезвием. Или скорее — огромное чудовище откусило и проглотило части стен, крыш, оконных проёмов, мебели. Эти дома походили на причудливых существ с распоротыми животами — все внутренности напоказ.

Сгущались сумерки. Недвижимое светило в небе угасало и это было похоже на то, как если бы кто-то медленно снижал накал и без того тусклой лампы.

— Как же всё это неправильно, — застонал Виталий, отстранённо глядя в землю перед собой. — Мы не должны здесь быть. Это неправильно.

Борис положил ему руку на плечо.

— Не раскисай, слышишь?

— Я стараюсь, Борь, — в подтверждение Виталий выдавил улыбку, хотя и вышла она необыкновенно печальной. — Я стараюсь.

Они обошли деревню, вернулись в дом Марины. Она сидела на диване и раскачивалась, напряжено держа руки на коленях. Гостиную освещали две свечи, которые стояли в тарелке на резном столике. В той же тарелке лежало с десяток поломанных спичек, свидетельствовавших о состоянии Марины. Капелька лежала все в том же положении и в свете свечей она походила на восковую куклу.

Борис взглянул на часы в углу комнаты. Стрелки показывали 14:35. В нормальном мире день был в самом разгаре, а здесь… Территория Зеро жила по своим законам.

Виталий подошёл к дивану, погладил Капельку по голове, а потом как-то завороженно глядя на пламя свечи, рассказал Марине о том, что они с Борисом увидели, обходя территорию. Закончил он словами:

— Нам нельзя отчаиваться.

Марина немного успокоилась, по крайней мере, раскачиваться перестала, а Виталий, заметив это, и сам как будто взбодрился. Он расправил плечи, почесал лоб.

— Что-то чаю хочется. Вы как?

— У меня чайник электрический, — виновато посмотрела на него Марина.

— А я из электрического и не пью, — улыбнулся Виталий. — Вода неправильная получается. Я сейчас самовар принесу. Раскочегарим его у тебя во дворе, все ж повеселей будет. И чай у меня отличный имеется, такой в обычном магазине не купите.

«Правильно, Виталя! Правильно, дружище! — мысленно воскликнул Борис. — Главное, не сидеть сейчас в трауре, размышляя, насколько все плохо. Самовар? Пускай будет самовар!»

— Пойдем, я с тобой схожу, — Борис поднялся со стула.

— Лады, — Виталий взглянул на Марину. — Посидишь одна? Мы мигом.

Она кивнула, уголки губ чуть приподнялись, обозначив робкую улыбку.

* * *

Помимо самовара и чая прихватили с собой керосиновую лампу «Летучая мышь», фонарик, коробку шоколадных конфет и, уже собираясь покинуть дом, Виталий вспомнил и прихватил свою похожую на саксофон трубку.

Когда вышли со двора, Борис посмотрел на дом тети Иры и с дрожью подумал: «Она лежит там одна, в темноте, накрытая белой простыней, как саваном».

Виталий проследил за его взглядом.

— Мы с ней дружили. Светлый человек был, простой. Она меня почему-то всегда по имени-отчеству называла, и это у нее звучало как-то особенно, по родному что ли. До сих пор не могу поверить, что ее больше нет.

— Я тоже, — вздохнул Борис. — Знаешь, о чем я подумал, когда позавчера увидел ее? Подумал, что она совсем не постарела. Осталась такой, какой я её и помнил.

— Тетя Ира сильная была. Даже после инфаркта быстро оклемалась.

— Что? — Борис поставил самовар на землю и с непониманием посмотрел на Виталия. — Ты о чём? Какой инфаркт? Когда?

Виталий стушевался, потупив взгляд, и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Язык мой — враг мой.

— Когда у нее был инфаркт, Виталя?

— Год назад. Мы с Маринкой часто ее в больнице навещали.

«А я ничего не знал! — злясь на самого себя, подумал Борис. — Год назад она едва не умерла, а я даже понятия не имел!»

— Не нужно было мне… — пробормотал Виталий. — Не сейчас.

— В письмах она писала, что у нее все хорошо, — будто оправдываясь, произнес Борис.

— Ну, ты ведь понимаешь почему.

Конечно, Борис понимал. Она не желала своими бедами омрачать близких. Писала по старинке письма на тетрадных листках, запечатывала в белые конверты с марками, и посылала родным людям. И всегда в этих письмах после слов приветствия были выведенные ровным уверенным почерком слова «У меня все хорошо». А родные верили и радовались, ведь в их жизни не прибавилось проблем. «Все хорошо» — прочитаешь такое, и на душе осядет частичка позитива. Отец тоже твердил эти слова, даже когда уже не мог самостоятельно подняться с постели. Ложь, пропитанная любовью.

Внезапно Борису захотелось пойти в дом тети Иры, обнять ее и тысячу раз сказать «прости». Просить и просить прощенье за то, что даже не пытался подвергнуть сомнению её «У меня все хорошо».

— Марина ждет, пойдем, Борь, — вмешался в его моральное самобичевание Виталий. — Прошлого не вернешь.

«Прошлого не вернешь», — мысленно повторил Борис и впервые в жизни ощутил всю тяжесть и безграничную печаль этой фразы.

Он поднял самовар, посмотрел в глаза Виталию и с трудом удержался, чтобы не сказать: «Мы сами скоро станем прошлым». Вместо этого выдавил улыбку и произнес:

— Теперь и я чаю захотел.

— Нужно было варенье еще прихватить, — Виталий оживился и посмотрел на ворота. — Может, вернемся?

Борис усмехнулся.

— Хватит с нас и конфет. А если что, вернемся.

— Думаешь?

— Угу.

«Варенье, чай, — подумал Борис. — Такие теплые слова. Частичка уюта в сумеречном чуждом измерении».

А сумерки больше не сгущались, достигнув того оттенка, какой бывает в пасмурный вечер в преддверии темени. Борис это отметил и записал в разряд «Хоть что-то положительное». Лишь бы больше не темнело. Лишь бы непроглядная ночь, как на обратной стороне луны, не входила в обыденность этой унылой территории.

— Знаешь, о чем я сейчас жалею? — сказал Виталий, шагая рядом с Борисом и косясь на пустошь.

Борис хмыкнул.

— Думаю, учитывая обстоятельства, ты сейчас о многом жалеешь.

— Да, но…

Виталий резко остановился, замолчав на полуслове. Его глаза округлились.

— Ты что? — удивился Борис и проследил за его взглядом. Но ничего странного не заметил.

— Кажется, я что-то видел, — неуверенно произнес Виталий.

— Уверен?

— Не знаю, может и показалось.

Борис пристально всматривался в сумрачную пустыню, но видел лишь чёрный песок.

— Что показалось?

— Там словно тень промелькнула. Не знаю… Я теперь не уверен. Да, должно быть показалось.

— Хорошо если так, — посмотрел на него Борис. — Для нас на сегодня достаточно всякой хрени. Ты, кстати, не договорил.

— О чем?

— Ну, ты сказал, что о чем-то сейчас жалеешь.

— Да? Вот черт, из головы все повылетало. А вообще, я о многом сейчас жалею, учитывая обстоятельства.

Глава шестая

Кеша. Не Иннокентий, а именно Кеша, как попугай из мультика. Его так звали на работе, в деревне, а он не возражал, хотя ему это и не нравилось. Не было в нём даже малейшего духа бунтарства. Взять хотя бы сегодняшний случай… Там, возле границы чёрной пустоши, все гомонили, ругались, а этот психованный Гена, не зная, на ком ещё сорвать злость, взял да обозвал его тупым хомяком. Обидно, конечно. За что, спрашивается? Стоял себе, никого не трогал и в отличие от всех остальных, даже слова не произнёс. И вот, пожалуйста, получи и распишись — тупой хомяк! Другой бы, по меньшей мере, огрызнулся бы на Гену, но только не он. Ну не получалось у него с кем-то скандалить. Даже не пытался ни разу. Так уж воспитан.

В комнате горела керосиновая лампа. Кеша сидел в кресле, ел овсяное печенье и запивал его апельсиновой газировкой из пластиковой бутылки. Ему было тридцать пять, и он действительно походил на большого хомяка. Круглое лицо, пухлые щёки, короткий ёжик волос. Когда Кеша улыбался, все отмечали, что передние зубы у него слишком уж выпирали и напоминали резцы какого-нибудь грызуна.

В отличие от остальных людей, угодивших в эту чёрную пустыню, он не паниковал, хотя волнение испытывал. Но то было приятное волнение, замешанное на предвкушении.

Кеша сделал глоток газировки и посмотрел на фотографию на столе. На снимке была его мама. Любимая мамочка. Она застенчиво улыбалась.

— Скоро мы увидимся, — пообещал он, ни секунды в этом не сомневаясь.

Кеша был единственным человеком в деревне, кто знал, что произошло. Ну, ещё бы, ведь это именно он истончил преграду между мирами. Точнее, внёс существенный вклад в истончение. Пришлось, разумеется, потрудиться. Пришлось делать то, что вызывало омерзение, горечь, но оно ведь того стоило!

Он всю жизнь прожил в Белой Дали. Ни на море ни разу не ездил, ни в санатории. Даже в столице не был. И его это устраивало. Работал в Шатуре упаковщиком на конфетной фабрике. После работы никогда нигде не задерживался, сразу спешил домой. Только здесь он чувствовал себя спокойно, уютно. Только в деревне не испытывал дискомфорта. Мама называла его неисправимым домоседом. Он улыбался на эти слова, ему нравилось всё, что бы мама ни сказала. Однако она не знала истинной причины, почему ему только в Белой Дали было хорошо.

А причиной являлся Хесс.

Именно Хесс привязал его к деревне, сделал причастным к большой тайне.

Кеше было семнадцать лет, когда однажды осенью он обнаружил в поле рядом с деревней идеально ровный чёрный круг диаметром примерно в полметра. На первый взгляд земля в круге была словно бы выжжена, однако Кеша присмотрелся и понял: это чёрный песок! Потрогал — тёплый на ощупь. Откуда взялось это чудо? Не верилось, что кто-то из местных высыпал в поле чёрный песок, причём так ровно, что образовался словно бы обозначенный большим циркулем круг. Нет, всё гораздо сложнее и интересней. Кеша был в этом уверен. Он допустил вероятность, что с чёрным песком связана какая-то тайна. И ему очень хотелось эту тайну раскрыть.

Недолго думая, Кеша побежал домой, вернулся с трёхлитровой банкой, которую доверху набил чёрным песком. Когда мама пришла с работы, показал ей свою находку, рассказал о круге в поле. Но маму всё это не впечатлило, она лишь пожала плечами и посоветовала ему познакомиться с какой-нибудь девушкой, чтобы он не шлялся один-одинёшенек по полям. Кеша не обиделся — ну как можно на маму обижаться?

Вечером он высыпал немного песка на стол в своей комнате. Песок по-прежнему был тёплым — это ли не подтверждение, что чёрные крупицы нечто чудесное? Кеша просеивал и просеивал их сквозь пальцы, глядя на них завороженно, предчувствуя, что скоро они раскроют ему свою тайну.

А потом случилось то, отчего он временно даже забыл, как дышать.

Песок взмыл в воздух и принялся кружиться в чёрном вихре над столом, издавая лёгкий шелест.

Кеша тряхнул головой, зажмурился, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Открыл глаза и понял: ему всё это не мерещится! Песок кружился в вихре. Чудо! Это было настоящее чудо! За окном деревня жила своей скучной жизнью, скучные деревья шуршали скучной листвой… А здесь, в маленькой комнате, в свете настолько лампы, творилось нечто совершенно необычное, волшебное. Песок просто кружился, однако Кеша чувствовал, что это только начало, всего лишь первая строка в книге великих тайн.

А вот и следующая строка!..

Песок вдруг застыл в воздухе, затем спрессовался и будто бы невидимый скульптор быстро слепил из него фигурку человека. Изящно получилось, тонко. Пальцы с ногтями, волосы, рубашка с пуговицами, лицо… Кеша опешил, узнав в этом чёрном человечке себя. Даже немного жутковато стало.

Человечек завибрировал, распался в воздухе на чёрные крупицы. Несколько секунд над столом опять с сухим шелестом кружил смерч. Потом песок снова спрессовался, образовав паука. Кеша охнул. Он обожал пауков, считал их самыми интересными существами на земле. Песок как будто знал о его пристрастиях и сотворил точную копию птицееда. Паук плавно опустился на поверхность стола, дёрнулся, зашевелил лапками.

Кеша услышал голос, похожий на шелест сухой листвы:

— Здравствуй, Иннокентий.

Он растерянно захлопал глазами и произнёс:

— Здравствуй. Ты… ты кто?

— Я — Хесс, — последовал ответ. — Я — друг.

Кеша осознал, что голос этот звучит в его голове. С ним таким образом разговаривал паук? Тот, кого зовут Хесс? Вот это да! И имя какое странное — похожее на звук, с каким сыпется песок. Хесс. Он подумал, что нужно будет потом обо всём этом маме рассказать. И показать! Как-нибудь осторожно, предварительно подготовив её, чтобы она сильный шок не испытала. Очень хотелось ей доказать, что он действительно обнаружил кое-что чудесное.

— Никому обо мне не рассказывай! — как будто прочитав его мысли, предупредил Хесс. — Это важно! Если расскажешь, я исчезну, и ты не увидишь настоящих чудес. Ты ведь не хочешь, чтобы я исчез?

Кеша сглотнул сгустившуюся во рту слюну, мотнул головой.

— Нет.

— Хорошо. Очень хорошо, Иннокентий. Значит, впереди нас ждёт много интересного.

От последних слов Хэсса у Кеши дух захватило. Много интересного! Он расценил это, как начало чего-то нового, яркого. Как же ему повезло! А ведь мог мимо того круга в поле пройти, не обратить на него внимания, и сейчас всё было бы как раньше — скучное однообразие без надежды, что в будущем что-то изменится в лучшую сторону. Однако же не прошёл мимо чёрного песка, и теперь даже казалось, что какая-то высшая сила привела его к тому кругу. Посчитала самым достойным и привела! Кеша подумал, что нынешний день лучший в его жизни. Или это сказал ему Хесс? Он уже не был уверен.

— Я могу делать удивительные вещи, Иннокентий. Волшебные вещи, — голос в голове звучал вкрадчиво, почти ласково.

— А ты сделаешь так, чтобы я не ослеп?

Кеша задал этот странный вопрос, потому что до смерти боялся лишиться зрения. И на то были серьёзные основания. Его отец ослеп в тридцать семь лет, дядя — в сорок три, дед — в сорок пять, и прадед потерял зрение в относительно молодом возрасте. Это походило на какое-то проклятие. Почти все мужчины в роду слепли. Причиной было злокачественное новообразование зрительного нерва. Кеша не сомневался, что и его ждёт такая участь — от страшной наследственности никуда не деться.

— Я обещаю тебе, Иннокентий, — твёрдо заверил Хесс, — ты не ослепнешь. Более того, я сделаю так, что ты сможешь видеть чудеса, которые не могут видеть обычные люди. Верь мне, верь.

Ну как не поверить, когда обещалось избавление от многолетних страхов? Поверил, причём без тени сомнений.

Кеша разговаривал с ним каждый вечер. Хесс поведал, что этот песок всего лишь частичка большой пустыни, а пустыня находится в пространственном пузыре. Там, как и здесь, есть дни и ночи. Днём Хесс вынужден спать, а ночью осматривает свои владения. Он объяснил, что его мир одновременно почти соприкасается со многими территориями земного мира. И одно из мест соприкосновения находится здесь, в восточной части Белой Дали. Недавно, всего на мгновение, между мирами образовалась щёлка, и таким образом в поле появился чёрный песок. Однако границу между мирами можно полностью убрать. Более того — нужно убрать! Хесс твердил это Кеше постоянно, пока тот не осознал, что нет ничего важнее истончения границы. Это осознание было сродни резкому взрослению: вот ты ещё наивный ребёнок, для которого существует только здесь и сейчас, и тут — бабах! — уже совсем другой человек, у которого есть чёткая цель в жизни.

Хесс внушал, что когда граница истончится, они с Кешей станут одним целым. Они буду жить вечно в чудесном мире, где нет ни тревог, ни забот. Но сначала нужно снять преграду. Дело это долгое, на истончение уйдут годы, а потому Кеша должен набраться терпения. Хесс поведал, что зыбкий предел между мирами отлично разрушают страдание и боль. А потому, как бы это ни было неприятно, некоторые люди должны умереть. Сей факт Кеше не понравился, но и сильно не покоробил. После многих дней общения с Хессом он уже на всё был готов. Должны пострадать люди? Это печально, да. Но ведь их жизни послужат великой цели!

Хесс сказал, что Кеша должен во всех дворах восточной части Белой Дали рассыпать чёрный песок — тот, что в банке оставался. Совсем чуть-чуть рассыпать, по щепотке на каждый двор. Ничего ведь сложного, пустяк. А потом останется лишь терпеливо ждать, когда песок начнёт увеличивать вероятность несчастных случаев и смертей.

Ночью Кеша раскидал песок во всех дворах восточной части деревни. Он просто брал горсть песка из банки и швырял через ограды. Когда вернулся домой, Хесс похвалил его:

— Ты молодец, Иннокентий. Ты всё сделал правильно. Я рад, что в тебе не ошибся.

А Кеша был рад, что оказался полезен. Ему хотелось и дальше действовать, суетиться, выполнять поручения Хесса. Однако тот больше ничего не просил, не требовал и постоянно напоминал о терпении.

К неудовольствию Кеши чёрный песок влиял на людей очень медленно, почти незаметно. Через полгода, до полусмерти избив жену, в сарае повесился пьяница, который своими постоянными скандалами достал всех людей в деревне. Ещё через год один из соседей Кеши упал с крыши своего дома и сильно повредил позвоночник. Потом был большой перерыв в два года. Случались, конечно, драки, кто-то мелкие травмы получал, но это мелочь. Хотя, как уверял Хесс, и такие мелочи вносили свой вклад в истончение границы между мирами.

Кеша ждал. Со временем он научился быть терпеливым. Ездил на работу на своей белой «Ниве», которую ему подарил зажиточный троюродный брат. Ухаживал за стареющей матерью. Много гулял. Когда пожилая женщина в деревне умерла от пневмонии, он понял, что действие чёрного порошка продолжается. Другой бы сказал, что все эти несчастные случаи и смерти — обычное дело, такое сплошь и рядом случается. Но Кеша знал правду. Хесс не позволял усомниться.

На окраине деревни сгорел дом, в пожаре погибла супружеская пара. В пруду утонул ещё один местный пропойца. Парень, проживающий через три дома от Кеши, по неосторожности отрезал себе пальцы циркулярной пилой. Старуха умерла, подавившись сливовой косточкой.

Всё это растянулось на годы. Никто как будто не замечал, что смертность и количество несчастных случаев в восточной части деревни выше, чем в других частях. Приезжали новые люди, обустраивались. К деревне «прирастали» дома — всё больше каменные, солидные. Белая Даль ведь хорошее место — железнодорожная станция рядом, город Шатура поблизости, да и до самой столицы относительно недалеко.

Кеша обрастал жирком. В деревне его считали эдаким безобидным увальнем. Он был со всеми вежлив, если кто-то нуждался в помощи — не отказывал и частенько слышал в свой адрес: «Дай Бог тебе здоровья!» или: «Самому нужна будет помощь, обращайся!». Были, правда, злыдни вроде Гены, которые не упускали случая оскорбить. Им почему-то не нравилось, что Кеша не бухает, не курит, во всеобщих посиделках не участвует и до сих пор не женился. Дураки, что тут ещё скажешь. Кеша никогда с ними не связывался и старался стороной обходить. Он считал себя выше всяческих склок, значимей этих черноротых задир с их никчёмными пустыми жизнями, ведь у него была цель, он был посвящён в великую тайну. И у него был Хесс.

Женщина ошпарилась кипятком. Мальчик сломал ногу. Померла баба Маша, одна из самых старых жителей деревни. Витёк Сорокин упал с велосипеда и распорол корягой живот. Мишка Бузыкин и его приятель отравились палёной водкой. Жена сильно покалечила пьяного мужа… Всё это произошло за последние пять лет.

Хесс заявил, что преграда почти истончилась. Осталось совсем немного. Кешу это не могло ни радовать. Он ощущал себя человеком, который пробежал огромную дистанцию и уже приближался к финишной черте.

Одна беда — мама дряхлела, часто болела. Это сильно омрачало движение к цели. Кеша с горечью сознавал, что ей недолго осталось. Совсем старенькая стала. От одной мысли, что она скоро умрёт, ему рыдать хотелось. Любимая мама. Единственный дорогой человек на свете. Та, кто всегда успокаивала, подбадривала, когда было плохо. Та, кто пекла лучшие в мире пироги и готовила вкуснейшие компоты. Как он будет без неё? Хесс уверял, что в его «пузыре» не будет ни тревог, ни забот, однако Кеша теперь в этом сомневался — без мамы всё не в радость.

Но полгода назад, в середине весны, когда маме совсем плохо стало, и она уже с трудом поднималась с постели, Хесс предложил выход из положения. Он заявил, что может забрать её в свой мир, и там она будет жить вечно, став частичкой его самого. На это потребуется много сил, сделать прокол между мирами в определённом месте в определённое время не так-то просто, но Хесс сказал, что очень постарается. Ради друга — всё что угодно.

Кеша не мог в это поверить. Неужели? Неужели ему не придётся хоронить маму, а потом с ужасом представлять, как она гниёт в могиле? Неужели?..

— Твоя мама будет ждать тебя там, с другой стороны, — пообещал Хесс.

И он объяснил, что нужно сделать.

Тем же вечером Кеша подсыпал снотворного в чай и напоил им мать. Ночью вынес её во двор, положил на заранее расстеленное покрывало, а потом уселся на скамейку и начал с волнением ждать.

Все соседи давно спали. Неподалёку завыла собака. Полная луна заливала двор серебристым светом.

Раздался тихий гул. Воздух над лежащей на покрывале пожилой женщиной будто бы сгустился и задрожал, как над пламенем костра. Она застонала во сне. Кеша вскочил со скамейки, от переизбытка эмоций его бросило в жар. С гулко бьющимся сердцем он глядел, как появился и замерцал круг диаметром примерно в два метра. Кеше невыносимо захотелось подбежать к маме, обнять, но он сдержался, ведь Хесс сказал держаться на расстоянии, когда давал наставления.

— До свидания, мама, — произнёс Кеша дрожащим голосом.

В тот же миг она исчезла, растворилась в воздухе, как мираж. Во дворе остался круг с чёрным песком. Наступила тишина. Кеша поглядел на луну и заплакал, но то были слёзы облегчения. Он благодарил судьбу за то, что семнадцать лет назад он обнаружил в поле чёрный песок. За то, что познакомился с Хессом и посвятил свою жизнь великому делу.

— Твоя мама теперь со мной, — изрёк Хесс, когда Кеша зашёл в дом. — Ей хорошо, она счастлива. Она тебе очень благодарна. Скоро вы с ней увидитесь.

— Как скоро?

— А это, Иннокентий, уже от тебя зависит.

— От меня? — обрадовался Кеша. — Я всё что угодно сделаю, только скажи! Всё, что угодно! Ещё песок во дворах рассыпать? Да хоть сейчас!

— Нет, Иннокентий, нет, — возразил Хесс. — Песок сделал своё дело. Граница почти истончилась, но нужен последний удар тарана. Мне непросто тебя об этом просить…

— Что я должен сделать? — в голосе Кеши звенела решительность.

После долгой паузы Хесс ответил:

— Ты должен убить несколько человек. Здесь убить. И перед смертью они должны страдать.

— Я сделаю это, — пообещал Кеша. — Сделаю.

Да, он готов был пойти на это. Ради мамы, ради Хесса, ради своего будущего без слепоты. Если финишная прямая должна обагриться кровью, то так тому и быть. Ему это, разумеется, не нравилось — своими руками убить человека, причём так, чтобы тот страдал перед смертью? Ужас! Совесть изнывала. Но главное ведь конечная цель, финишная черта! Хесс сказал, что нужен последний удар тарана, значит он, Иннокентий, этот удар обеспечит!

Два дня он обдумывал план действий, затем принялся оборудовать погреб под домом. Выкинул из него всякий хлам, убрал банки с соленьями и компотами, разобрал стеллажи.

Настал черёд сделать следующий шаг.

Кеша отправился на своей «Ниве» на городскую свалку. Заманить в машину одного из бомжей не составило труда — поманил бутылкой водки и все дела. Бомжа звали Федя. Пока Кеша вёз его к себе домой, тот жаловался на свою нелёгкую долю, на других бомжей, которые постоянно его обижали и часто отнимали найденные на свалке «ценности». Кеша сочувственно кивал: да, мол, жизнь штука жестокая.

Дома он напоил Федю водкой, затем затащил в погреб, связал. Жалко было бедолагу, но что поделаешь, жизнь и правда штука жестокая.

— Прости, Федя, — искренне сказал Кеша несчастному бомжу. — Прости, но так надо.

Он успокаивал свою совесть тем, что этот несчастный человек и без того был обречён. Жилья нет, питался, чем придётся, а ещё пристрастие к алкоголю. Ну, сколько Федя ещё прожил бы? Год, два? Рано или поздно его обнаружили бы замёрзшим в сугробе или утопшего в какой-нибудь луже.

Кеша закрыл люк в погреб, сверху постелил толстый половик. Хесс не поскупился на похвалы:

— Ты всё делаешь правильно, Иннокентий! Твоя мама тобой гордится. Я тобой горжусь!

Федя скончался через три дня от обезвоживания. Кеша отвёз труп к болоту и утопил в мутной жиже. Затем поехал в церковь и поставил свечку за упокой души горемыки. Кеша в Бога не верил, но посчитал своим долгом это сделать. Несчастный бомж Федя заслуживал хоть каких-то посмертных почестей.

Через неделю Кеша привёз домой следующего бомжа. Тот продержался без воды четыре дня. Болотная трясина поглотила очередной труп.

О матери в деревне никто Кешу не спрашивал. Это было хорошо, но с другой стороны его злило, что всем плевать, здорова ли соседка, жива ли. Да она не отличалась общительностью и дружбы ни с кем не водила, но всё равно было обидно за неё. Впрочем, Кеша на всякий случай придумал, что скажет, если кто-то спросит о маме. Легенда такова: он отвёз её к тётке в Тулу. У тётки муж почётный врач, а дочка директор оздоровительного центра. Мама в хороших руках.

Хесс посоветовал сделать перерыв.

— Тебе, Иннокентий, нужно быть очень, очень осторожным! Нельзя допустить, чтобы всё сорвалось. Особенно теперь, когда мы так близко к цели, когда граница почти растворилась. Пережди какое-то время, отдохни. Я знаю, как тебе нелегко.

Кеша согласился, ему действительно нужен был перерыв. В последние дни он находился в постоянном нервном напряжении, ему казалось, что в дверь в любой момент могут постучать: «Откройте, полиция!» Он ведь преступник, убийца — это хоть и ужасно горестный, но факт.

Перерыв длился до середины июня, а потом Кеша снова приступил к делу, внушив себе, что полностью готов продолжить начатое.

На этот раз он привёз домой сразу двух бомжей — слепого на один глаз низенького мужичка по имени Петя и женщину с опухшим лицом, которую звали Рая. Петя умер от обезвоживания через четыре дня, а вот Рая Кешу удивила — продержалась шесть суток.

— Ты нанёс хороший удар по границе! — восхитился Хесс. — Мощный удар. Совсем немного осталось.

Спустя три недели ещё один бедолага умер в погребе Кешиного дома. В середине августа двое бродяг распрощались с жизнью. И в сентябре двое.

Кеше всех их было жалко. Однажды он даже всплакнул, когда топил очередной труп в болоте. Хотелось бы ему, чтобы существовал иной способ истончить границу, но — увы. А ещё Кеше было немного обидно, что, как и в случае с мамой, этими несчастными никто не интересовался. Их ведь никто не разыскивал. Глупо, конечно, на это обижаться, учитывая, что он сам лишил этих людей жизни, но в нём такое противоречие вполне себе уживалось. Кеша считал это свидетельством того, что он хороший человек. Всё ещё хороший. Да и Хесс твердил о том же:

— Ты хороший человек, Иннокентий. У тебя есть совесть. Но ты находишь в себе силы, чтобы бороться с самим собой. Я счастлив, что у меня есть такой друг. А твоя мама счастлива, что у неё такой сын.

Просто волшебные слова! Они воодушевляли, отметали всяческие сомнения. Друг Хесс был непревзойдённым мастером повышать самооценку. После разговоров с ним Кеша всегда чувствовал себя окрылённым, полным свежих сил.

Октябрь. Золотая осень.

Пять дней назад Кеша запер в погребе очередного горемыку. Тот страдал не только от жажды, но и от сильных болей в животе. Умер он сегодня, нанеся своей смертью сокрушительный удар по границе между мирами. И как же удачно всё вышло! Субботнее утро, все люди дома. А ведь Хессу именно люди и нужны.

Ожидание длиною в восемнадцать лет закончилось. Свершилось! Правда разрушение границы вышло тяжёлым, Кеша даже едва сознание не потерял. Кровь из носа, жуткое давление в голове, темнота перед глазами…

Но всё теперь в прошлом.

Он справился! Они с Хессом справились! Восточная часть деревни — круглая территория примерно полтора километра в диаметре — теперь в другом мире. Мире Хесса. Вокруг — чёрная пустыня. Ура! Финишная черта пересечена!

Кеша поднялся с кресла, подошёл к окну.

Сумерки. Тёмная даль. Где-то там мама. Скоро он с ней встретится. Хесс исчез, его голоса больше не слышно, но Кеша знал, что тот с ним скоро опять заговорит и сообщит, что дальше делать. А пока можно и прогуляться, подышать воздухом чужого мира.

Кеша взял пачку овсяного печенья, потушил фитиль в керосиновой лампе и вышел из дома, со двора, проследовал до границы, за которой начиналась пустыня. Присел, погрузил руку в песок. Тёплый. Разумеется, тёплый, ведь это волшебный песок. Всё здесь волшебное.

Улыбнувшись, Кеша поднялся и направился к домам. На ходу достал из пачки печенье, откусил кусочек. Он выглядел таким расслабленным, словно вокруг был обычный осенний вечер, и ничего особенного сегодня не случилось, а завтра наступит вполне себе рядовое воскресное утро.

Кеша увидел возле одного из дворов старика. Тот курил, напряжённо глядя на притушенное бледное светило в тёмном небе.

— Как вы, Иван Матвеевич? — поинтересовался Кеша, приблизившись.

— Нормально, — последовал неприветливый ответ.

— Может, помощь какая нужна?

— Не нужна мне никакая помощь, Кеша. Иди куда шёл, — старик сделал глубокую затяжку и выпустил струйки дыма через ноздри.

Кеша дёрнул плечами.

— Ладно. Но если помощь нужна будет, обращайтесь. Рад буду помочь. Печенье не хотите?

— Обойдусь.

Стряхнув крошки со свитера, Кеша пошёл дальше. Давно у него не было такого хорошего настроения.

* * *

Иван Матвеевич плюнул на огонёк почти докуренной сигареты, бросил её под ноги, наступил и растёр подошвой. Всегда так делал — привычка. Такая же привычка, как бриться каждое утро опасной бритвой, даже если руки с похмелья дрожали. Или выпивать две чашки чая с мятой после обеда. Или ходить в парикмахерскую в первый понедельник каждого месяца.

Иваном Матвеевичем его теперь не часто называли, всё больше — Прапор. Он не возражал, тем более в этом прозвище отражалась вся его жизнь. Он был прапорщиком, когда получил ранение в Афганистане, когда женился, когда у него родился сын, когда нёс службу в разных уголках страны и за рубежом, когда жена умерла и сын погиб. Ему порой казалось, что он всегда был прапорщиком, даже в детстве. И оставался прапорщиком до сих пор, хотя его служба закончилась много лет назад. По ощущениям оставался.

Прапор глядел на это странное, похожее на подёрнутый катарактой глаз, светило в небе. Сегодня он уже выпил целую флягу самогона, но сохранял ясность ума. Это тоже была своего рода привычка — особо не пьянеть.

— Погань, — сказал он пустыни. — Чёрная погань… И что дальше, а?

Прапор услышал какой-то звук. Шорох. Совсем рядом, в кустах смородины рядом с оградой. Крыса? Кошка? Он подошёл, раздвинул кусты…

Это была галка. Прапор рассудил, что птица упала, когда началась вся эта катавасия. Рухнула и, видимо, что-то себе повредила.

— Вот бляха-муха! — он вытащил птицу из кустов, легонько прижал её к груди. Она не трепыхалась, не пыталась клюнуть, сидела на руках на удивление спокойно. — Бедняжка… Ну, ничего, ничего, я о тебе позабочусь. Буду звать тебя Звёздочкой. У меня, видишь ли, уже была птица, такая же галка как ты, и внучка назвала её Звёздочкой. Дурацкое имя, верно? Но мне та птица, можно сказать, жизнь спасла. А я спас её. Вот такая история… Не бойся, мне самому страшно. Всем здесь сейчас страшно до усрачки. Видишь, какие дела творятся, Звёздочка? Непонятные делишки, очень непонятные… Пяткой чую, эта чёртова пустыня не такая спокойная, как кажется. Она себя ещё покажет. Но ты не переживай, птица, я не дам тебя в обиду…

Глава седьмая

Пока закипал самовар на столике во дворе, Борис стоял возле ограды и глядел на сумрачную пустошь. На ступеньках крыльца сидели Виталий и Марина. В самоваре гудели угли, в окнах теплился красноватый свет от свечей.

Борис поймал себя на мысли, что очень хочет ощутить дуновение ветра, услышать шелест листвы. Рассудок с трудом воспринимал мёртвую безмятежность этого мира и абсолютную тишину. Даже звук собственного сердцебиения и гул углей в самоваре существовали как бы отдельно от тишины, эти звуки казались песчинками в океане вакуума. Борис подумал, что от этой тишины можно сойти с ума.

Он заметил людей, идущих в сторону пруда. Семь человек. Двое катили тачки, нагруженные поленьями, кто-то нёс горящий факел. Борис понял, что эти люди решили держаться вместе и, по-видимому, они проведут ночь у костра. Верное решение.

Виталий поднялся, подошёл к самовару.

— Уже скоро, — заявил он. — Знаете, когда я переехал в Белую Даль, то первым делом приобрёл вот этот самовар. Настоящий антиквариат. Это самовар в 1906 году на тульской фабрике братьев Шемариных сделали, там даже медальки специальные выбиты. А потом я купил часы с кукушкой и целую кучу фарфоровых статуэток. Мне почему-то всегда казалось, что настоящий деревенский дом без этих вещей будет… — он на секунду задумался. — Будет не живой, что ли.

Борис решил, что Виталий сейчас говорил только затем, чтобы хотя бы звуком своего голоса нарушить эту проклятую тишину. Мысли вслух — спасение от гнетущего беззвучия. А затея с самоваром и чаепитием, словно пир во время чумы. Лишь бы отвлечься, лишь бы не задумываться о том, что завтра будет.

Люди возле пруда сложили поленья на берегу, подожгли их. Огонь разгорелся быстро, весело. У Бориса даже настроение немного поднялось. Ему вспомнилось, как давным-давно, ещё в юности, он с друзьями сидел у костра в лесу, и всё тогда казалось просто чудесным. Лето, беззаботность, ящик пива, необычайная лёгкость в теле и мыслях. В его руках была гитара, на «банке» которой было написано «Анархия — мать порядка» и нарисован красный круг с буквой «А» внутри. Все пели песни «Кино», «Сектора газа» и «ДДТ». В углях пеклась картошка, а сидящие рядышком две девчонки были красивые-красивые — хотелось по уши влюбиться в обеих…

Он вдруг что-то увидел и приятные воспоминания как отрезало. Но что увидел — не понятно. Это было похоже на густую плотную тень, промелькнувшую в сумраке за границей периметра. И Борис был уверен: ему не померещилось. По спине пробежал холодок.

— Виталя, — позвал он, внезапно севшим голосом. — Там действительно что-то есть. Я только что видел.

— Не понял? — Виталий отвлёкся от самовара. — Ты о чём?

— Там что-то двигалось. Будто сумерки сгустились в одном месте, а потом… Не знаю… Этот сгусток в сторону как будто метнулся и исчез.

— Тебе не показалось? — встревожилась Марина. Она поднялась со ступеней.

Виталий озадаченно почесал затылок.

— Я ведь недавно тоже что-то видел, но… думал, померещилось, — он подошёл к Борису. — Нам ведь не могло одно и то же померещиться?

— Это вряд ли, — ответил Борис.

Стоя на ступеньках, Марина напряжённо всматривалась в пустошь.

— Чёрт бы вас побрал! Вы меня пугаете.

В следующее мгновение она охнула, прикрыла рот ладонью.

За периметром начали появляться тёмные силуэты людей. Они словно выплывали из сумрака, как рыбины в толще мутной воды. Их очертания были размытыми.

— Что это? — пискнула Марина.

Силуэты возникали то тут, то там. Приближаясь к периметру, они будто бы таяли в воздухе. Послышался шелест. Вдалеке песок вздыбился и по пустыне медленно, словно в тягучем сне, побежала чёрная волна. Она стремительно теряла массу и, в конце концов, полностью исчезла.

Борис посмотрел в сторону пруда. Горел костёр. Люди стояли на небольшом холме возле берега. Кто-то отчаянно жестикулировал, остальные словно бы застыли в оцепенении. У воды бегала и пискляво тявкала болонка.

Ещё одна чёрная волна прокатилась по пустыне, но уже ближе. Люди все разом загомонили, приходя в себя. Трое побежали к домам. Собачонка затявкала совсем отчаянно, надрывно. Какая-то женщина кричала истерично:

— Биба, ко мне! Ко мне, Биба!..

Борис отступил вглубь двора. Виталий поднялся на крыльцо, встал рядом с Мариной.

Ещё трое бросились прочь от пруда. Осталась женщина, которая пыталась поймать собачонку. А болонка, прыгая как мячик, надрывалась от лая. Тёмные силуэты продолжали подплывать к периметру и исчезать. Борис подумал, что территория Зеро оказалась не такой уж и мёртвой. И этот факт вовсе не радовал.

— Иди сюда, Биба! — кричала женщина, истерично. — Ну же, ко мне!

Со стороны деревни послышался другой женский голос:

— Беги, Марго! Брось Бибу, беги!

Болонка в очередной раз увернулась от хозяйки. Собачонка, в каком-то порыве безумия, бросилась к периметру, в её писклявом лае сквозил не только страх, но и вызов.

— Вот же глупая! — процедил Борис сквозь зубы.

— Биба, нет! Ко мне, Биба!

Биба остановилась в метре от чёрного песка, на секунду застыла, а потом снова залаяла. Она как будто увидела чёткую цель, на которую просто необходимо было выплеснуть весь свой собачий гнев. Болонка подступала к границе. Ближе, ближе… Её хозяйка, заламывая руки, стояла возле холма, не решаясь приблизиться к питомице, к тому, что творилось за периметром.

Собака уже была с той стороны. Вокруг неё мгновенно сгустились тени, словно огромные чёрные птицы налетели. Лай резко прекратился, собака исчезла, тени отступили и растаяли в сумерках.

— Боже мой! — простонала Марина и взяла Виталия за руку.

Хозяйка болонки попятилась от пруда. Какая-то женщина завопила:

— Вы видели, видели?!

Другой женский голос:

— Господи, помоги нам!

А потом уже мужской, резкий:

— Хватит орать, дуры! И без ваших воплей тошно!

Снова послышался шелест, но никакой чёрной волны после этого звука не последовало. Силуэты перестали появляться. Всё стало как раньше — тишина, мертвенная безмятежность.

Виталий вынул из кармана кожаной куртки трубку и пакетик с табаком, положил их на плоские перила веранды.

— Может, мне напиться, а? — чуть слышно пробормотал он. — Напиться и вырубиться к чертям собачьим.

Марина посмотрела на него с осуждением.

— Да, это проще всего. Всем ведь так страшно, верно? — в её голосе звучали обида и гнев одновременно. — Может, нам всем напиться, как свиньи, и будь что будет?

Виталий пристыженно опустил глаза, пожалев о своих словах. Борис понял, что в ближайшее время он не посмеет их больше повторить. Марина всплеснула руками и зашла в дом. Виталий с угрюмым видом набил трубку и прикурил. Борис отметил, что приятель будто постарел лет на десять: глаза запали, на усталом лице с трудом представлялась привычная для него простодушная улыбка. Да, улыбки и смех, похоже, остались в прошлом. Остались в мире, где осеннее солнце сейчас золотит листву и травы.

Борис посмотрел на костёр у пруда и с тоской подумал, что тот скоро догорит, ведь пока царят сумерки, никто не вернётся к нему, что бы подкинуть дров. Да и зачем? Ему пришло в голову, что ещё каких-то двадцать минут назад, когда костёр только разгорался, у всех было чуть больше надежды на спасение. А ведь чёртова пустыня дала всего лишь намёк на свою жестокость. Всего лишь намёк на то, что на самом деле таится в сумрачном пространстве. Пустошь сказала: «Бойтесь меня, бойтесь!» И подтвердила свои слова исчезновением отважной, но глупой собачонки. Борису представилась эта пустыня, как утроба невообразимо огромного существа с бесконечно чуждым сознанием. И теперь этот Левиафан будет медленно переваривать угодивших в ловушку людей. Борис не понимал, откуда в голове взялись эти мысли и образы. Они словно были частью гнетущей тишины, частичками застывших сумерек. От них хотелось отмахнуться, как от навязчивой мошкары, но они лезли и лезли в голову.

— Я только что подумал… — заторможено, как будто сонно, произнёс Виталий. И замолчал. Не мигая, он смотрел на дымящуюся трубку в своей руке.

— Подумал о чём? — спросил Борис.

— Я тут недавно один роман прочитал фантастический. Это роман об экипаже космического корабля, который был вынужден совершить аварийную посадку на, казалось бы, безжизненной планете. Но потом выяснилось, что планета не такая уж и безжизненная. Когда наступала ночь, словно из ниоткуда, появлялись чудовищные кровожадные твари… В общем, из тридцати человек экипажа удалось выжить только двоим. Согласись, ситуация очень схожа с нашей.

Борис шмыгнул носом. Не понравилась ему эта история.

— Значит, остались только двое.

— Ага.

— Мне хочется прибить того, кто это написал.

Виталий разогнал ладонью дым перед своим лицом.

— Мне тоже, — неожиданно он рассмеялся, хотя в этом смехе горечи было больше, чем веселья. — А ты ведь собирался сегодня утром за грибами пойти, помнишь? Вчера все уши мне прожужжал… Подберёзовики, подосиновики, белые… Если бы я тебя не напоил вчера, ты проснулся бы утром часиков в шесть и потопал бы с корзинкой в лес. И тебя сейчас здесь не было бы. Вот такие вот дела.

Борис улыбнулся и тут же удивился, что ещё способен улыбаться.

— Выходит, это ты виноват в том, что я здесь? — он положил руку на плечо приятеля. — Ну, ты уж сильно себя не вини.

— Я и не собирался, Борь.

— Вот значит как?

— В хорошей компании и помирать веселее.

— Тут уж не поспоришь.

Какое-то время они молчали, глядя на костёр у пруда. Борис отметил, что ужасные образы выветрились из сознания. Виталий сделал ещё одну затяжку и, вытряхнув из трубки табак, положил её на перила.

— Там ведь люди были, — теперь уже мрачно заговорил он. — В смысле, силуэты людей. И всё это там, с другой стороны. Что ты об этом думаешь, а?

Борис поморщился.

— Ни малейшего понятия, Виталь. Даже предположений нет.

— И у меня, — вздохнул Виталий. — Ладно, потом всё это обдумаем. Ну а сейчас — чай.

Он уже начал было спускаться по ступеням к самовару, но его остановил шум из дома — там как будто что-то упало.

Борис открыл дверь, вбежал в прихожую, за ним последовал Виталий.

Они застали Марину в гостиной. Она стояла возле дивана с растерянным видом, держа дочку за руку. На полу лежало стеклянное блюдо, из которого высыпалось печенье.

— Что случилось? — прохрипел взволнованно Виталий.

— Она… она только что говорила! — голос Марины дрожал. — Клянусь, я слышала! Смотрите, у неё губы шевелятся!

Действительно, губы Капельки шевелились, словно она что-то беззвучно шептала. Веки подрагивали, на лбу блестели бисеринки пота.

Марина опустилась перед ней на колени, погладила по щеке.

— Ну же, милая, очнись, прошу тебя.

Борис подошёл к столу, зажёг ещё одну свечу. Капелька что-то неразборчиво произнесла и улыбнулась. Марина пискнула:

— Вы видели, видели? Я же говорила! Она сейчас очнётся, я чувствую.

— Дай Бог, — Виталий присел на корточки рядом с Мариной, не отрывая взгляда от лица девочки.

«Дай, Бог!» — мысленно повторил Борис. В тот момент, когда он подошёл с горящей свечой к дивану, Капелька произнесла, не открывая глаз:

— Ты такая странная… Что с тобой?.. Правда? — её лобик нахмурился. — Здесь так темно… Не нужно бояться? Хорошо, не буду…

Все, затаив дыхание, смотрели на девочку. Прошло не меньше минуты, прежде чем Марина решилась нарушить тишину.

— Она бредит. Бредит да?

Капелька тяжело задышала, её губы разомкнулись:

— Это просто ужасно… Одна, в пустыне? — и через десяток секунд: — Нет-нет, я верю. Не знаю почему, но верю…

— Она как будто разговаривает с кем-то, озадаченно заметил Виталий.

Марина вытерла ладонью со лба дочери испарину.

— Ну, пожалуйста, очнись, маленькая моя. Очнись.

Капелька вздохнула.

— Я сама уже поняла, что это не сон, — произнесла она. — Мне здесь не нравится. Выведешь меня отсюда? Прямо сейчас? Спасибо… спасибо, — минутное молчание, а потом: — Хорошо. Конечно, как скажешь. Я передам твои слова… Мы ведь ещё увидимся? Хорошо… хорошо…

Она медленно разомкнула веки, зевнула, повернула голову и посмотрела на Марину, у которой глаза блестели от слёз. Губы Капельки дрогнули, сложились в улыбку.

— Мама? — её голос был слаб. — Не надо плакать. Я ведь вернулась. Зоя вывела меня из темноты.

* * *

В достаточно удалённом от периметра доме на кухне плакала женщина в цветастой кофте. Её звали Маргарита. Двойной подбородок, объёмная грудь, пышная причёска — про таких, как она обычно говорят «кровь с молоком» или «женщина в теле». Многие считали Маргариту настоящей красавицей, хотя некоторые и отмечали слишком уж нездоровую любовь к украшениям: колечки и перстни на каждом пальце, браслеты, вычурные серёжки, яркие заколки, бусы, брошки… Ну да, всё это было её слабостью. Как и любовь к животным.

Вместе с Маргаритой на кухне сидела соседка Валентина — худая невзрачная женщина с жиденькими волосами, собранными на затылке в пучок. Подруга пыталась успокоить Маргариту, но получалось у неё плохо. Учитывая обстоятельства, ей самой требовалось утешение.

— Бибочка, — всхлипывала Маргарита. — Собачка моя… Ну зачем она туда побежала? А теперь её нет… Она погибла! Я сердцем чувствую, что погибла.

— Биба смелой была, — траурным голосом сказала Валентина.

Маргарита кивнула.

— Да, да, очень смелой. Знаешь, она однажды на огромного пса бросилась. Тот гавкнул на меня, а Бибочка зарычала и набросилась на эту зверюгу. Прям взяла и набросилась! Меня защищала. Представляешь, Валь, моя малышка здоровенного пса прогнала! А теперь её нет…

С домашними питомцами Маргарите не везло. Попугайчика как-то завела — сдох через месяц по непонятным причинам. Кошку — машина переехала. Другая кошка исчезла неизвестно куда. После таких несчастий Маргарита долго не решалась заводить очередного питомца, но два года назад всё же пошла на риск и взяла у знакомой очаровательного белого щеночка. Назвала Бибой. Год прошёл, два, и Маргарита поняла, что злой рок больше её не преследует. Болонка жила и радовалась своей собачьей жизни.

До сего дня.

— Это какое-то проклятие, — хлюпала носом Маргарита. — Биба погибла, нет больше моей собачки. Пустыня эта чёрная… Почему всё это с нами случилось? Мне кажется, Валь, что я с ума сошла и мне всё это мерещится. Так и представляю: лежу в психушке, а вокруг санитары в белых халатах. И весь этот кошмар только в моей голове.

— Я тебя понимаю, — тоже едва не плача, заверила Валентина.

— Хочу, чтобы вся эта жуть прекратилась! Хочу, чтобы Бибочка была жива. Хочу увидеть Мишеньку! Хочу, чтобы всё было как раньше!..

Ещё утром она считала себя самой счастливой женщиной на свете. Месяц назад познакомилась с Мишей. Он был моложе её на восемь лет. А красавец какой! Она считала, что ему бы с такой внешностью в фильмах сниматься, причём в главных ролях. Роль благородного рыцаря ему очень подошла бы — так и представляла его себе в сияющих доспехах, на белом коне. Маргарита была уверена, что в свои сорок три она, наконец, встретила мужчину своей мечты. Он цветы ей дарил, стихи читал. Очень галантный, ну просто очень. Одна беда — женат. Правда с женой не жил и терпеть её не мог, и мечтал развестись. А эта стерва деньги требовала, говорила, что не подпишет никакие бумаги, пока на её счету не будет полмиллиона рублей. Вот же подлая тварь! Маргарита ни разу не видела эту дрянь, но ненавидела её всем сердцем. И она готова была помочь небогатому Мише с разводом. Этим субботним вечером у них с возлюбленным намечалось свидание в кафе в Шатуре. С собой она намеревалась привезти все свои сбережения, плюс сумму, которую взяла в кредит в банке. Маргарита так и предвкушала, как обрадуется Мишенька.

А теперь…

Прямо сейчас, в эту самую минуту, возлюбленный ждёт её в кафе. Ждёт, надеется, с волнением поглядывает на дорогие наручные часы, которые она ему подарила.

Ждёт.

А она здесь.

Непонятно где.

Проклятие какое-то!

— Мишенька, — с новой силой зарыдала Маргарита. — Бибочка…

Глава восьмая

Капелька допивала уже вторую чашку чая и доедала третью шоколадную конфету. Марина смотрела на дочку так, словно не видела её очень долгое время и сильно соскучилась.

У Бориса не выходили из головы слова девочки: «Зоя вывела меня из темноты». Он больше не задавался вопросами, вроде «как такое возможно?» Время таких вопросов осталось в прошлом. Теперь же приходилось принимать всё, как есть. Изумляться, но принимать.

— Ты разговаривала во сне, — сообщил он Капельке, задумчиво разглядывая чаинки в своей кружке.

Марина посмотрела на него с укором, мол, пускай ребёнок сначала чаю попьёт, в себя придёт, а разговоры подождут.

— Это был не сон, — заявила Капелька. — Не-а, вовсе не сон. Я на самом деле бродила в темноте. Ходила, ходила, на стены какие-то натыкалась. Страшно было.

Она потянулась к очередной конфете в коробке, поглядела на маму вопросительно — видимо та, как поборник здорового образа жизни, ограничивала дочку в большом количестве сладкого.

— Я спедалирую ещё конфетку?

— Ешь, ешь, — разрешила Марина.

Капелька взяла сладость, съела, глотнула чаю.

— Ма, а из самовара чай вкуснее, чем из чайника, правда?

Марина улыбнулась.

— Правда, золотко, правда.

— А я всегда это говорил, — поддержал Виталий. Он сидел, откинувшись на спинку стула, крутил в руке кусочек сахара.

Капелька покосилась на окно, вздохнула.

— Я даже не знаю, как там очутилась. Ну, в той темноте. Сидела себе на диване, смотрела телевизор — как раз начинался мультик про фиксиков — и вдруг телевизор взял, да перестал работать. Голова почему-то заболела. На улице что-то загрохотало. А потом я очутилась в темноте. Только что на диване сидела, а тут… — она глотнула ещё чаю. Помолчала. — И тихо там было. Совсем-совсем тихо, как в космосе. Помнишь, мам, ты говорила, что в космосе вообще никаких звуков нет? Так вот в этой темноте тоже не было звуков. Я испугалась, но потом подумала, что это сон. Мне часто сны снятся, правда, они цветные и красивые, а этот не был цветным и красивым. Но потом я поняла, что не сплю. Не знаю как, но поняла.

Борис вспомнил, как полчаса назад Капелька отреагировала на новость, что часть деревни очутилась в странном пустынном мире. Она долго глядела в окно, округлившимися от изумления глазами, после чего изрекла: «Ух-ты! Вот это да!» О чём она думала, вглядываясь в сумрак? Борису почему-то тогда показалось, что воображение ей рисует отнюдь не унылые картины, а нечто по-детски сказочное, навеянное книжками и фильмами. Надеялась ли она, что там, за тёмным горизонтом, высятся белокаменные замки и шумят вековечные леса, в которых живут эльфы и феи, резвятся единороги? Вполне возможно. Если так, то её ждёт разочарование и Борис сознавал это с горечью. Он был уверен, что за чёрным горизонтом просто не может быть ничего хорошего.

Капелька продолжила:

— Не знаю почему, но я больше не боялась. Ну, если честно, всё-таки боялась, но не так сильно, как сначала, — она взяла ещё конфету, откусила кусочек, внимательно изучила начинку и положила конфету на стол. — А потом я увидела девочку, она вышла из темноты. Как будто дверь какая-то открылась и она вышла. Только что её не было, и вдруг появилась. И эта девочка была… не знаю, странная очень. И глаза странные.

Борис слушал, затаив дыхание. В голове возник образ сестрёнки: тёмные прямые волосы, узкое личико с острым подбородком, щуплая фигурка, облачённая в светлое платье… «Но она же мертва! — взорвался в сознании голос здравого смысла. — Её больше нет!» Борис почувствовал себя так, словно внутри него борются — нет, отчаянно дерутся — безумец, готовый поверить во всё что угодно и скептик.

— Она сказала, что её зовут Зоя, — Капелька посмотрела на Бориса. — А ещё, дядя Боря, она сказала, что она ваша сестрёнка. Я спросила: «Где мы?» И Зоя рассказала, что ей пришлось перенести меня в эту темноту…

— Но зачем? — опешила Марина.

Капелька нахмурила лобик. В её круглых очках отражалось пламя свечи.

— Зоя сказала, что я могла умереть, если бы она не перенесла меня в эту темноту.

— О чём ты говоришь? — Марина схватила её за руку.

— Она сказала, что так было нужно. Что моё сердце могло остановиться, если бы она не спасла меня. Но теперь всё хорошо, мама. Я ведь жива. Всё теперь хорошо.

Растерянный взгляд Марины блуждал по лицу дочери, и Борис вполне мог представить, какой вихрь эмоций бушует сейчас в её голове. Ведь Капелька, похоже, была на волосок от смерти, её могла постичь участь тёти Иры и Гениной тёщи. А Зоя, получается, спасла девочку? У Бориса от всего этого голова шла кругом, и он сознавал: осмыслить такое просто невозможно. Это то же самое, что пытаться представить, где заканчиваются границы вселенной. Слишком чуждо для понимания, слишком запредельно.

— Она спасла тебя? — осипшим голосом произнесла Марина.

Капелька кивнула.

— Спасла. Мы сели с ней на землю и стали разговаривать. Зоя сказала, что она уже давно здесь. Не в темноте, а вообще. Однажды она попала в чёрную пустыню. До этого играла возле своего дома и вдруг — бац! — очутилась в пустыне. Она не знала куда идти, ей было ужасно страшно. Зоя кричала, звала на помощь, но кто её в пустыне-то услышит? А потом она пошла, куда глаза глядят. Долго шла, очень устала, ей пить и есть хотелось. Начало темнеть и она увидела людей. Много людей. Побежала к ним. Они ей обрадовались и забрали её с собой. Теперь Зоя живёт с ними, и она счастлива. Она так и сказала: «счастлива». А ещё просила передать дяде Боре и вообще всем, что людей в пустыне бояться не надо, они хорошие. А потом Зоя вывела меня из темноты и я очнулась.

Борис поднялся, поспешно покинул гостиную, вышел из дома, уселся на ступеньку крыльца, обхватив голову руками. Перед глазами возникла картинка: девочка в светлом платье бредёт по чёрному песку, в небе бледное светило медленно гаснет… Она сказала Капельке, что теперь она в безопасности и счастлива. Мощное слово «счастлива», категоричное. Но что-то не так. Борис чувствовал фальшь. Или просто включил упрямство назло самому себе? Решил за что-то наказать себя болезненным отрицанием? Рассказ Капельки должен был внушить оптимизм, но получилось наоборот. Погано. Очень погано.

Из дома вышел Виталий, примостился рядом. Борис подумал: «Только ничего сейчас не говори, приятель! Только не пытайся меня успокаивать, иначе я просто взорвусь!»

Виталий молчал. И весь этот странный мир безмолвствовал. Борис поднял глаза на пустыню. Как же он ненавидел этот чёрный песок! От жгучей ненависти даже в голове помутнело.

— Пойдём в дом, — тихо предложил Виталий.

Борис кивнул. Действительно лучше в дом зайти, иначе один вид этой пустыни с ума сведёт. Он поднялся, чувствуя дикую усталость. Минут через десять уснул в кресле.

Ему снилось, что он стоит на круглой сцене в луче света. Играет на гитаре что-то совершенно лютое. Гитара воет, стонет, ревёт, а он не может остановиться. А вокруг — темнота, и в этом мраке, как на фотоснимке, появляются силуэты людей. Их сотни и они словно бы подплывают к сцене и исчезают. А сама сцена становится меньше, луч света бледнеет, темнота надвигается, сжимает светлый островок, пожирает. И вот он уже на крохотном пятачке, продолжает насиловать струны безумной композицией, как безвольный робот. Ещё мгновение и мрак захлестнёт…

Не захлестнул, потому что он проснулся.

Марина и Капелька спали на диване. На столе догорала свеча. Борис встал с кресла, размял затёкшую шею и вышел из дома. На веранде, облокотившись на перила, курил трубку Виталий.

Светлело. Это зрелище меньше всего походило на привычный земной рассвет. Мрачное однообразие лишь меняло оттенки, не предлагая взору ничего нового. Борис смотрел на депрессивный пейзаж, и ему в голову пришло слово, которое в быту, пожалуй, ни разу не использовал: «удручающий». Подходящее слово, чтобы описать этот унылый мирок.

— Ты так и не спал? — спросил Борис.

Виталий выпустил струйку дыма.

— Подремал маленько. Приснилось, что я свой дом в красный цвет крашу. Стены, крышу, крыльцо — всё как будто кровью обмазывал. Бред какой-то. Кстати, я тут прикинул… В общем, местная ночь длится десять часов.

— И что это нам даёт?

— Думаю, ровным счётом ничего, — ответил Виталий. — Знаешь, мне кажется, нам всем лучше в мой дом перебраться. Он просторный, да и летняя кухня хорошая есть. Как тебе такая идея, а?

Борис согласился:

— Отличная идея, Виталь. Марина с Капелькой проснутся и…

Тишину разорвал истошный вопль.

Борис с Виталием переглянулись, затем быстро спустились с веранды, выбежали со двора. Вопль повторился, и они устремились в сторону, откуда он доносился. Миновали один двор, другой, а потом увидели молодую женщину в цветастом халате нараспашку. Под халатом была белая ночная рубашка. Женщина, вцепившись в свои растрёпанные волосы напряжёнными руками, стояла на небольшой площадке с качелями и песочницей, и орала. В этом крике слились воедино боль, отчаяние, безумие.

— Бог ты мой! — воскликнул Виталий. — Это Анфиса Терехова! У неё ведь ребёнок месяца два назад родился. Не иначе… — он запнулся, не в силах озвучить страшное предположение.

Анфиса подавилась собственным криком, раскашлялась, пошатнулась, едва не упала, но вовремя подоспевший Виталий подхватил её. Она задрожала, оттолкнула его, тяжело и хрипло задышала.

— Их нет! — её глаза бешено вращались. Она подняла лицо к небу и завыла: — Почему-у?.. Почему-у-у?..

Виталий растерянно посмотрел на Бориса, затем снова перевёл взгляд на Анфису, поднял руки в успокоительном жесте, приблизился на шаг. Женщина отскочила, пронзительно завизжала, вырвала из земли пучок травы и швырнула в Виталия.

— Прочь! Все прочь! Пошли во-он!

Борис совершенно не понимал, что делать. Женщина сошла с ума, это факт. Но что, чёрт возьми, теперь с ней делать-то?

— Это я, Анфиса! Ты узнаёшь меня? — вкрадчиво произнёс Виталий. — Не бойся, не бойся…

В ответ она швырнула в него ещё один пучок травы, а вдобавок ещё и плюнула. Борису казалось, что эта несчастная смотрит сейчас на Виталия, но видит не его, а нечто ужасное, порождённое её затуманенным рассудком. И вот вопрос: где она была всё это время? Борис не видел Анфису вчера на собрании в поле.

— Успокойся, — не сдавался Виталий. — Просто успокойся. Сделай глубокий вдох…

— Их больше нет! — взвизгнула Анфиса, бешено мотая головой, словно пытаясь отрицать свои же слова. — Их не-е-ет!

Борис вспомнил слова Виталия: «У неё ведь ребёнок месяца два назад родился».

На детской площадке собирались люди, они возбуждённо переговаривались, какая-то женщина плакала.

— Успокойся, — снова проговорил Виталий. — Мы поможем тебе, обещаю.

Помимо воли Борис возмутился: «Господи, да что он такое говорит? Ну как мы поможем ей? Как?»

Анфиса вперила в Виталия пылающий взгляд, скривила лицо в жуткой гримасе.

— Все сдохнут! Все! Их больше нет, и остальных не будет!

Она вдруг обмякла, словно разом утратив всю энергию, склонила голову, обошла Виталия и побрела к дому. Возле кованых ворот пошатнулась, но удержалась на ногах. Постояв немного, вошла во двор.

Виталий нервно почесал лоб.

— Хреново дело. Её нельзя сейчас одну оставлять.

— Пойдём за ней? — неуверенно спросил Борис.

Ему меньше всего сейчас хотелось заходить в дом Анфисы. Что если страшные предположения подтвердятся, и там окажется мёртвый малыш? И без того нервы уже ни к чёрту, а тут такое… Впрочем, засовывать голову в песок тоже не дело. До той стадии, когда уже на всё плевать было ещё далековато.

Виталий поёжился.

— А что нам ещё остаётся, Борь? В таком состоянии она… Пойдём хотя бы для очистки совести.

— Сходите, ребята, посмотрите, — жалобно попросила женщина, которая выглядывала из-за забора соседнего двора.

Они зашли во двор, поднялись на крыльцо. Ладонь Виталия застыла на дверной ручке. Он посмотрел на Бориса и сразу же отвёл взгляд.

— Фух… Что-то, Борь, мне не по себе. Даже голова закружилась.

— Ну, давай тогда быстренько развернёмся и сбежим! — сорвался Борис, о чём тут же пожалел. Ещё не хватало срывать злость на друзьях. Чёртовы нервы. — Ладно, Виталь, прости, — и через секунду добавил: — Раз уж собрались войти, давай войдём. Как ты и сказал, для очистки совести. Мне, если честно, тоже не по себе.

Виталий обречённо кивнул и открыл дверь.

Когда они с опаской, точно воры, зашли в гостиную, Анфиса не обратила на них никакого внимания. Она сидела на полу, отрешённо смотрела в пространство перед собой и прижимала к обнажённой груди мёртвого малыша. Её губы медленно шевелились. Голос был тягучим и каким-то загробным:

— О-он не хо-очет… О-он хоро-о поку-ушал и бо-ольше не хо-очет… бо-ольше не хо-очет…

Голова ребёнка покоилась на предплечье Анфисы, крохотный ротик был открыт в безмолвном крике.

— …мы хорошо-о поку-ушали и бо-ольше не хоти-им, — будто заклинание бормотала женщина.

В комнате царил полумрак. На столе лежала опрокинутая ваза, из которой выпали веточки с жёлтыми и красными кленовыми листьями.

Борис глядел на женщину и ребёнка, чувствуя, как рассудок, словно тьмой застилает. Более жуткой картины он в жизни не видел: какая-то сатанинская версия Мадонны с младенцем. Тусклый свет из щели между задёрнутыми занавесками падал на мертвенно бледное лицо Анфисы и, казалось, этот свет совсем не касался глаз, в которых отражалась безграничная пустота. Даже не верилось, что эта ушедшая в себя женщина несколько минут назад бегала и кричала. А хуже всего то, что нет ни малейшего представления, как ей помочь.

— Господи! — стонал Виталий, прижимая ладонь к своему лбу. — Бог ты мой…

Борис отвёл взгляд от Анфисы и заметил: в дверном проёме, ведущим в соседнюю комнату, что-то лежит. Не сразу он понял, что это рука. И ещё медленнее, словно вся его суть противилась осознанию, до него дошло: в той комнате лежит труп!

— …Всё бу-удет хорошо-о, — бесцветным голосом прошептала Анфиса. Она слегка раскачивалась, словно баюкая мёртвого малыша. — Тепе-ерь всё бу-удет хорошо-о…

От её шёпота у Бориса по спине бегали мурашки. В голове возникла ассоциация: дыхание ветра на ночном погосте. «Всё бу-удет хорошо-о…» Будто мрачная колыбельная для не упокоенных душ.

На ватных ногах он проследовал вдоль стены, заглянул в дверной проём, увидел, что в комнате на ковре лежит мёртвый, по пояс голый, мужчина. Одна рука покоилась на груди, а другая на пороге дверного проёма. На лице мертвеца застыла гримаса боли.

— Это Андрей, её муж, — Борис вздрогнул от голоса Виталия. Он не заметил, как тот подошёл и встал за спиной. — У него сердце больное было, какой-то порок врождённый. Все в деревне об этом знали. Видимо, не выдержало сердце, когда вся эта чертовщина началась.

— …Хорошо-о, хорошо-о… — еле слышно шептала Анфиса. — Теперь всё будет хорошо-о…

Борис подумал, что немудрено, что она с ума сошла. В одночасье потеряла и ребёнка и мужа. Старуха с косой словно бы бросила жребий — кому-то повезло, кому-то нет. Хотя насчёт везения — спорный вопрос. Бориса передёрнуло, замутило. Он вдруг понял, что Анфиса, вероятнее всего, много часов провела в этой комнате рядом с трупами ребёнка и мужа. Вчера обнаружила их мёртвыми и тронулась умом. Возможно, вышла на улицу и увидела, что нормального привычного мира больше не существует — вокруг чёрная пустыня и бледное странное светило в небе. Увидела и совсем потеряла рассудок. А потом сидела в тёмной гостиной, утопая в омуте сумасшествия.

Анфиса умолкла, медленно поднялась. Несколько секунд она стояла, точно каменное изваяние олицетворяющее скорбь и, казалось, к чему-то прислушивалась. А потом произнесла тонким голоском:

— Вы ждёте меня? Правда?.. Родные мои, родные мои… Я сейчас приду к вам… я иду, иду… Ждите…

Крепче прижав к груди ребёнка, она стремительно вышла из комнаты. Борис с Виталием последовали за ней.

Уверенной походкой Анфиса пересекла двор, пихнула ногой ворота и побежала.

— Ну и что теперь? — беспомощно развёл руками Виталий, спускаясь с крыльца. — За ней побежим?

Борис хлопнул ладонью по перилам.

— К чёрту всё! Она нам глаза выцарапает, если попытаемся её остановить.

Но они всё же пошли за ней, как и те несколько человек, которые до этого топтались на детской площадке.

Анфиса бежала по вымощенной плиткой дорожке между дворами, да так целеустремлённо, словно точно знала, куда её ноги несут. Она миновала двор Виталия, пересекла покрытую гравием дорогу, помчалась по полю, приближаясь к чёрной пустыне. Ей наперерез бросилась женщина в красной куртке, она кричала:

— Остановись, дурёха! Куда ты? Остановись!

Тяжело дыша, Борис застыл возле поля. Посмотрел на Виталия, который тоже остановился. Судя по виду, тот боролся с самим собой, не в силах принять решение: то ли бежать за Анфисой, то ли стоять и смотреть, как она удаляется и ругать себя за бездействие.

Борис чувствовал апатию. Внутри него словно бы что-то оборвалось. «Пускай, — думал он. — Возможно, сейчас для Анфисы лучший выход это бежать, бежать, бежать, куда глаза глядят». Подлая мысль, но почему-то она казалась ему правильной.

Женщина в красной куртке остановилась в паре метрах от периметра. А Анфиса бежала по чёрному песку, оставляя за собой глубокие следы.

— Чувствую себя последней мразью! — прошипел Виталий.

Борис закрыл глаза, потёр переносицу.

— Она сделала свой выбор.

— Какой, к чертям собачьим, выбор? — вспыхнул Виталий. — Что ты такое говоришь? Она даже не понимает, что делает, куда бежит!

— А ты в этом уверен? — устало сказал Борис. — Возможно, завтра мы тоже побежим в эту проклятую пустыню, и нам будет казаться, что это правильно.

У него вдруг возникло ощущение, что эти слова сейчас произнёс не он, а какое-то до смерти измождённое существо, поселившееся в его сознании. Существо, у которого своя незамысловатая логика, своя мораль.

— Мы могли бы её связать, — Виталий угрюмо смотрел на удаляющуюся фигурку в халате. — Связать и надеяться, что она в себя придёт.

Борис шумно вздохнул.

— Хватит, Виталь. Хватит. Поезд ушёл. Нам сейчас о себе думать нужно.

Он ощутил острый укол совести. Ему подумалось, что раньше он хотя бы попытался бы помочь даже самой сумасшедшей женщине. Попытался бы, потому что это было заложено в самой его сути. А теперь… теперь всё иначе. И хуже всего то, что очень хотелось принять уродливое правило: «Плевать на всё и будь что будет».

Безумная женщина с мёртвым ребёнком на руках убегала в неизвестность. Борису ничего не оставалось, как пожелать ей быстрой и лёгкой смерти. Хотя была ещё мизерная надежда, что она вернётся.

— А-а, пошло оно всё! — со злостью сказал Виталий. — Не могу я так, Боря. Просто не могу!

Он рванул к пустыне.

Борис печально глядел ему вслед, чувствуя себя бездушной тварью. Виталий оказался лучше него, сильнее. Приятель знал, что вряд ли сможет догнать, остановить и вернуть Анфису, но, несмотря ни на что, побежал за ней. Потому что не мог иначе. А почему он, Борис, остался? Стоит теперь, как вкопанный, и даже мысли не возникает мчаться за Виталием. Устал морально? О да, отличное оправдание. Пытается смотреть на вещи взглядом реалиста и считает погоню за обезумевшей женщиной лицемерной попыткой свою совесть успокоить? Тоже оправдание так себе. Лучше уж вовсе не оправдываться и признать факт, что на фоне всего случившегося он считает спасение Анфисы глупой затеей, пустой. Позиция слабака. Наверно, он и есть слабак.

А Виталий, пыхтя как паровоз, уже бежал по чёрному песку. Медленно бежал, прилагая большие усилия — с его-то комплекцией по-другому и быть не могло.

Но он всё же не сдавался.

— Жаль Анфису, — услышал Борис, трагичный голос.

Он посмотрел на тихо подошедшего мужика с пухлыми щеками. Тот выглядел настолько опечаленным, словно по пустыне сейчас бежала его близкая подруга.

— Она ещё жива! — резко ответил Борис.

— Да, да, конечно… — вздохнул Кеша. — Не хотите овсяного печенья?

— Обойдусь.

Глава девятая

Гена стоял у окна в комнате второго этажа своего дома. На скуле темнел синяк, покрытое оспинами лицо искажала гримаса презрения. Он смотрел, как по песку бежали Анфиса и Виталий. Женщина была уже совсем далеко — крошечная фигурка на чёрном фоне, а Виталий скорее даже не бежал, а быстро ковылял.

— Вот дурачьё, — сделал вывод Гена. — Дебилы, блин.

Он слышал, как недавно кричала Анфиса, но даже и не подумал выйти из дома и посмотреть, что же стряслось. Ему было плевать. С кем-то беда случилась? Погано, но это не его дело. Нынче каждый сам за себя. С ним вот тоже беда случилась — тёща померла, — но никто даже не посочувствовал. Некоторые говорили, конечно, дежурные слова типа: «очень жаль» или «прими соболезнования», вот только он чувствовал: слова эти не искренние. Жаль им, как же! Да нихрена им не жаль. И вчера, во время собрания в поле, все они были на стороне Банана, хотя этот чёртов обдолбыш первым его ударил. И после этого он должен мчаться на чей-то крик? Должен спешить кому-то на помощь? Да хрен там!

Каждый сам за себя.

Отец частенько говорил: «Люди в большинстве своём те ещё твари. Всегда нужно только на себя надеяться». Правильные слова. Гена отца уважал и к словам его прислушивался. Дожив до своих сорока, он на собственном опыте убедился, что люди в большинстве своём действительно те ещё твари. И на работе его не любили и в деревне — а что ещё взять с этих кретинов? Некоторые возмущались, что он скандалы постоянно устраивает. Да, устраивает! Но только потому, что иногда просто не существовало другого способа достучаться до всякого дурачья. Ну не виноват же он, что все вокруг тупы как пробки? Взять хотя бы вон ту бабу, что убегает по чёрному песку непонятно куда. Ну дура же! А мужик, который за ней гнался — совсем дебил.

Хотя, тот уже не гнался. Силёнки видать кончились. Что и следовало ожидать.

Гене стало не интересно пялиться в окно. Он вздохнул и подошёл к лежащей на полу мёртвой женщине. Нужно было с покойной тёщей что-то делать, скоро ведь вонять начнёт. Да и погано как-то, что она вот так лежит. Придётся её вниз тащить и, наверное, в землю закапывать. Одна проблема — весила тёща килограммов девяносто. Жирная, как тюлень. Гена кисло поморщился: не могла что ли на первом этаже окочуриться? Или на улице. Вот зараза! Даже умерев подлянку кинула.

Он собирался вчера утром один в деревню поехать — всего на часок, чтобы вещи кое-какие забрать, — но тёща вцепилась, как жирный клещ: я с тобой, я с тобой! Она хотела комнатные растения из деревенского дома в городскую квартиру перевезти. Этот дом ведь продавать собирались и покупатель имелся. Почти все вещи уже перевезли, осталась всякая мелочь.

Ехал на часик всего, но из-за тёщи задержались — всё шлялась по дому, искала, чтобы ещё забрать. Потому и попали в эту заварушку. Обидно до чёртиков.

Гена с отвращением пихнул мёртвую женщину ногой.

— Всё из-за тебя, Анастасия Марковна.

Погано ещё и то, что жратвы мало. Почти все соленья, банки с вареньем и компотами уже в гараж в городе перевезли. Тут оставались лишь две банки с огурцами, банка с маринованным чесноком и банка с квашенной капустой. На кухне в шкафчике — пачка лапши. И всё. Не густо. Скоро придётся где-то жратву искать. Проблема. Ну, ничего, найдёт. Или украдёт. В любом случае, подыхать с голодухи он не собирался. Нужно только какое-то время продержаться — возможно, неделю, а может, и две.

Гена верил, что рано или поздно всё вернётся на круги своя. Чёрная пустыня исчезнет, а вместо неё появится нормальный мир с деревьями, домами и облаками в небе. Он внушил себе это нынешней ночью, и разубеждаться не собирался даже под натиском сотен аргументов. Гена был упёртым человеком и упёртостью своей гордился. Ему так было проще существовать.

Он понятия не имел, что случилось с привычным миром, откуда взялась эта пустыня. И у него не было ни малейших предположений. Версии деревенских, а тем более утырка Банана, ему казались полным бредом. Научный эксперимент? Испытание нового оружия? Перемещение на другую планету? Всё это чушь собачья! Чушь, которую может придумать только дурачьё. Лучше уж вообще ничего не придумывать, а сказать: «Случилась поганая хрень!» И остановиться на этом. Так тоже было проще.

Почесав живот, Гена нагнулся, взял труп за руки и потащил его к дверному проёму. Тяжко! Так и надорваться недолго. Он в очередной раз мысленно выругал тёщу за то, что она такая жирная. Сдвинул её всего на метр, а силы уже кончились.

Гена задумался… А может, ну её нахрен? Пускай себе валяется. Завоняет — да и ладно. Он ведь сам сдохнет, пока дотащит эту тушу до первого этажа. А потом ещё на улицу волочь, закапывать…

Нет, баста! Себя нужно поберечь!

Ему даже как-то хорошо стало от этого решения. Он отпустил руки тёщи, брезгливо вытер ладони об штанины и снова подошёл к окну. Фигурка женщины едва виднелась вдалеке. Мужик устало двигался по чёрному песку, возвращаясь.

Мимо ворот прошёл Прапор с чёрной птицей в руках. Гена ухмыльнулся: вот придурок, птицу какую-то подобрал! Что старикашка с ней делать будет? Жрать? Хотя, почему нет, он, Гена, сожрал бы. Мяса в ней, конечно, с гулькин хвост, но червячка заморить хватит. Вот же ушлый старикан!

Версию, что Прапор просто хочет позаботиться о покалеченной птице, Гена не допускал. Такое не могло уложиться в его голове.

* * *

И Марине и Капельке понравилась идея перебраться в дом Виталия. Для того, чтобы перенести все припасы — соленья, варенье, содержимое неработающего холодильника — пришлось сделать несколько ходок. Это Марина настояла на том, чтобы забрать всё съестное:

— Мало ли что. Вдруг кто заберётся и украдёт. Люди-то в отчаянии.

Борис рассудил, что это более чем разумно. Страх и отчаяние заглушают голос совести, стирают грань между «можно» и «нельзя». Кто-то выдерживает это испытание, кто-то нет. Глупо надеяться, что все в деревне стойкие к искушениям святоши. Если ничего в лучшую сторону не изменится, следует ожидать мародёрства, воровства.

Закончив переносить припасы, позавтракали бутербродами с чаем, после чего занялись домом тёти Иры. Она была женщиной запасливой — полный шкаф круп, макарон, сухофруктов. А в погребе — соленья, мешки с картошкой, банки с компотами и берёзовым соком, который Борис просто обожал. Он с детства помнил, что тётя Ира каждую весну уделяла особое внимание заготовке берёзового сока. Она добавляла в него немного сахара, мяту или лимонный сок, потом закатывала в трёхлитровые банки. Говорила, что берёзовый сок — это жизнь. Чай и кофе она не слишком-то жаловала, а соки и компоты обожала.

Когда делали последнюю ходку, к ним подошла пожилая пара. Борис вспомнил, что эти интеллигентного вида мужчина и женщина вчера, во время собрания в поле, стояли возле периметра и обнимали друг друга.

— Мы заметили, вы вместе решили держаться? — сказал мужчина. У него были густые седые брови, редкие зачёсанные назад волосы и глаза чуть на выкате. Он чем-то напоминал Борису старого мудрого филина из известного советского мультика.

— Да, Валерий Сергеевич, — ответил Виталий. После инцидента с Анфисой он был угрюм и мало разговаривал. Однако сейчас заставил себя приветливо улыбнуться. — Вместе ведь лучше, спокойней.

Пожилая женщина замялась.

— Вы не могли бы…

— Вера Александровна, — по-прежнему улыбаясь, прервал её Виталий. Он догадался, что она хочет сказать, — Валерий Сергеевич, мы будем рады, если вы к нам присоединитесь.

Его поддержала Марина.

— Ну, разумеется! Добро пожаловать в нашу компанию.

— Мой дом — ваш дом! — с пылом заявил Виталий.

— Мы вам очень благодарны, — обрадовался Валерий Сергеевич. — Нам одним жутковато, знаете ли.

— И мы ведь не с пустыми руками к вам, — встряла его супруга. Она была маленького роста, чуть полновата. Собранные в конский хвост волосы — выкрашены в цвет морёного дерева. — У нас тоже кое-какие припасы имеются. Перенести только нужно.

Марина взяла её за руку.

— Мы и без всяких припасов вам рады будем, Вера Александровна, — она взглянула на дочку. — Правда, Капелька?

Та энергично кивнула.

— Будем рады!

Бориса всё это растрогало. Хорошие люди оставались хорошими людьми даже в тяжёлой ситуации. Совсем рядом чёрная пустыня, пугающая неизвестность, а здесь — тёплая человечность, понимание, сочувствие. И это дарило надежду.

Марина, конечно, заявила, что Валерию и Веронике все будут рады и без припасов, однако провизию всё-таки перенесли из их дома в расчудесно зелёный дом Виталия.

Все в деревне, чьи дома граничили с периметром, перебирались к друзьям и знакомым, которые жили ближе к центру круга.

Вероника с Мариной приготовили обед на летней кухне во дворе — использовали продукты, которые быстро портятся вне холодильника. Пообедав, обитатели зелёного дома присоединились к остальным жителям деревни, которые таскали в вёдрах воду из пруда.

Борис обратил внимание, что пруд хоть и обмелел, но совсем немного, словно чёрный песок, разграничивающий водоём почти надвое, не впитывал воду, а, возможно, и отторгал её, как нечто для него чуждое.

Водой запаслись. Наполнили две пластиковые бочки, все банки, которые нашлись, кастрюли, бутылки. Вода была мутной, пахла илом, но если профильтровать через марлю и прокипятить — пить можно. Но пока жажду утоляли консервированным берёзовым соком.

Устроили отдых. Капелька с Мариной уснули на диване. Виталий задремал в кресле. Борис с Валерием и Вероникой разговорились на кухне, и он поведал им, что тётя Ира умерла.

— Мы с ней, к сожалению, мало общались, — тяжело вздохнул Валерий. — Даже странно, жили ведь совсем рядом и даже в гости ни разу друг к другу не зашли. Почему так?

У Вероники на глазах навернулись слёзы. Она промокнула их белым кружевным платком и произнесла:

— Не верится, что всё это происходит с нами, наяву. Как будто случилось то, что нарушает все законы природы. То, что не может произойти ни при каких обстоятельствах, но почему-то произошло. Одно радует, дочка с внучкой не приехали к нам на выходные.

Валерий покачал головой.

— Вот уж действительно… Их словно ангел хранитель уберёг. Знаете, Борис, они ведь ещё в пятницу должны были к нам приехать, но дочка позвонила и сообщила, что Машенька — это внучка наша — внезапно заболела. Ничего страшного, всего лишь лёгкая простуда, но от поездки они решили отказаться. И, слава Богу! Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

— Не самая уместная сейчас пословица, — проворчала Вероника.

Борис подумал об ангелах хранителях. Почему его никакая высшая сила не уберегла? Почему не погнала вчера утром за грибами, не удержала от пьянки с Виталием? Может, не заслужил? Да, грехов у него хватало. В его жизни были и наркотики, и пьяные дебоши, и условный срок, и два кратковременных брака, которые походили на периоды полного безумства. Лишь став музыкантом «Дня Тишины» он остепенился, многое переосмыслил. Ребята из группы — Эдик, Инга — повлияли, хотя сами были далеко не поборники морали. А он повлиял на них. Инга даже песню написала на эту тему: «Мы делаем друг друга лучше. Наши души стонут под гнётом грехов, но мы делаем друг друга чище…» Стал ли он лучше, чище? Видимо, недостаточно для благосклонности ангела хранителя. А вообще, сделал вывод Борис, не существует никаких ангелов хранителей, иначе Капельки с Мариной сейчас здесь не было бы. Простое и логичное умозаключение.

Борис выпил стакан берёзового сока и отправился в дом тёти Иры. Ему нужно было сделать самое важное на сегодняшний день дело.

В сарае отыскал лопату, принялся рыть могилу за домом. Работал остервенело, словно наказывая себя за что-то. Скоро ладони покрылись волдырями, мышцы требовали отдыха, но он продолжал копать, с яростью вонзая лопату в землю. В голове то и дело возникал образ тёти Иры. Вот она стоит у открытого окна, ветерок треплет её волосы, на губах лёгкая улыбка. А вот она смеётся, сидя за накрытым столом. И отец рядом, и мать, и маленькая Зоя. Эти образы сейчас причиняли боль.

Могила была готова.

Борис отправился в дом. Труп тёти Иры завернул в простыню, затем в цветастое покрывало. Внутренний голос зудел, что он всё делает неправильно, что нужно подождать, с кем-нибудь посоветоваться, но Борис с презрением этот голос игнорировал.

Изнемогая от усталости, он осторожно опустил труп в могилу, зашептал лихорадочно:

— Прости, прости, тётя Ира, прости. Прости за то, что был таким уродом. За то, что не приезжал, редко вспоминал… — он запнулся, больше не в силах вымолвить ни слова.

Стиснув зубы, закопал могилу, сделал холмик, подравнял края.

— Крест нужен, — раздался мужской голос.

Борис оглянулся. На дорожке возле дома стоял молодой мужчина в серой толстовке. Тот самый, что вчера Гене в морду заехал. Гена, кажется, Бананом его называл.

— Я сделаю крест, — пообещал Банан. — Прямо сейчас и займусь. У меня и материал есть и инструмент. Тётя Ира хорошей женщиной была. Она как-то мне сильно помогла. Хороший для неё крест сделаю.

— Спасибо, — кивнул Борис. — Но нужно два креста. Мужа Анфисы ещё похоронить нужно.

Банан дёрнул плечами.

— Два так два. Сделаю.

Он развернулся и пошёл по дорожке к калитке, а Борис сел на корточки возле могилы. Ему хотелось сказать какие-то правильные слова, но в голову лезла только какая-то банальная чушь. Лучше уж никаких слов. Она встал, посмотрел на лопнувшие кровоточащие мозоли и подумал, что в ближайшее время ему непросто будет играть на гитаре. От этой мысли из груди начал рваться истеричный смех, но Борис сдержал его, крепко сжав ладони в кулаки и ощутив прилив щиплющей боли.

Глава десятая

Кирилл Марков, которого некоторые называли Бананом, выбрал в сарае подходящие бруски, сложил их на верстак. Он был рад заняться делом, даже таким невесёлым, как создание крестов на могилы. Всё что угодно. Лишь бы от того, что творилось вокруг отвлечься.

Отмерил рулеткой нужную длину, сделал карандашом отметки.

В отличие от Гены, с его скудной фантазией, у Кирилла было несколько версий случившегося: фантастические, вроде научного эксперимента, похищения инопланетянами, испытания нового оружия, массового гипноза. И мистические: колдовство, происки тёмных сил. Какая из версий более логична, Кирилл не мог определиться. Вчера склонялся к фантастическим версиям, ночью к мистическим, а сейчас сделал паузу в домыслах и просто работал.

Он собирался смастерить три креста. Ещё один для Гениной тёщи — тот ведь кричал вчера, что она скончалась. Гена, конечно, мразь конченая, но тёща-то не виновата, что у неё такой зятёк. Будет ей крест на могилку.

Кирилл сделал отметки на всех брусках, взял ножовку и принялся пилить. Ему нравилось, как пахнут опилки. Этот запах ассоциировался у него с победой. Однажды он одержал колоссальную победу, избавившись от пристрастия к наркотикам, и столярное ремесло сыграло в этом не последнюю роль.

На наркоту его подсадила сероглазая Эльза, девушка, в которую он влюбился до умопомрачения. Она была странной, не от мира сего, некоторые говорили, что по ней психушка плачет, но Кирилл считал её просто идеальной. Ему нравилось, что Эльза на всё смотрит с каким-то удивлением, будто видела это впервые, как ребёнок только-только начинающий сознавать и познавать мир. Нравилось, что ей было абсолютно плевать, что про неё говорят люди. Она носила яркие футболки, красила волосы в вызывающе фиолетовый цвет и гордилась своими татуировками на предплечьях — причудливый коллаж из копий наскальной живописи пещерных людей и маленькая, но необычайно реалистичная оса.

Кирилл сошёлся с ней как-то очень легко, и со временем ему стало казаться, что они были знакомы всю жизнь. Она могла часами рассказывать ему о хоббитах, гномах, эльфах и прочих волшебных существах. А он слушал её завороженно, ловил каждое слово. Кирилл не верил в волшебных существ, как верила в них Эльза, но спорить и переубеждать любимую даже и не думал. Он обожал её голос — иногда восхищённый, словно она, полностью погрузившись в мир своих фантазий, созерцала нечто удивительное, а иногда яростный, будто вела бой с внутренними демонами. Сероглазая Эльза не признавала полутонов, ей претили однообразие и скучная обыденность.

Выпив воды из пластиковой бутылки, Кирилл сделал небольшой перерыв. Все бруски уже были напилены, оставалось выдолбить выемки, просверлить отверстия под шурупы, обработать наждачной бумагой и морилкой.

Он уселся на табурет, посмотрел на мотоцикл у стены, на бензобаке которого фиолетовыми буквами было написано «Эльза».

Эльза, Эльза, Эльза…

Почти всё, что она делала, Кирилл воспринимал восторженно, однако было и то, что его тяготило. Ко времени их знакомства Эльза уже два года сидела на игле и деньги на наркотики зарабатывала, торгуя своим телом. Она считала это чем-то естественным и совсем не постыдным. У неё было несколько постоянных клиентов, которых возбуждала её вызывающая эксцентричность. Повлиять на Эльзу Кирилл не мог — это то же самое, что пытаться разгонять тучи силой мысли. Приходилось принимать всё как есть — сначала с презрением к себе из-за бездействия, а потом уж со смирением. Он даже умудрился обмануть свою совесть убеждением, что любимого человека нужно прощать за всё, чтобы тот ни делал.

Кирилл глотнул ещё воды и вернулся к работе. Через минуту засадил занозу в ладонь. Фыркнул: вот же дятел! Позорище. Занозы — бич новичков, а он, как-никак, столяр со стажем.

Заноза.

Острая, как игла шприца.

Он не отказался, когда Эльза предложила ему попробовать наркоту. Предложила со словами: «Так мы станем лучше понимать друг друга». Раньше Кирилл только травку покуривал, а тут тяжёлый наркотик. Скоро он уже крепко сидел на игле и, кажется, действительно стал лучше понимать Эльзу, хотя до этого считал, что и так её отлично понимает. И, разумеется, он по-прежнему ни в чём не винил любимую девушку.

У Эльзы возникли проблему с жильём из-за отчима, и она перебралась в деревенский дом Кирилла. Поначалу всё было хорошо: проводили много времени за просмотром фантастических фильмов, кололись, ездили в город на тусовки, мечтали приобрести крутой байк, как у ребят из «Сынов анархии». А потом с Эльзой что-то неладное начало творится. Она стала молчаливой, угрюмой. Могла застыть на одном месте, уставиться в стену и стоять так по несколько минут. И свои любимые фильмы теперь смотрела отстранённо, будто её сознание в это время было где-то далеко. Однажды Кирилл застал Эльзу во дворе, она ползала на коленях, расчищала землю ладонями, находила какие-то песчинки и складывала их в банку. При этом бормотала:

— Я чувствую… что-то плохое в этой земле… я чувствую…

Кирилл попытался поднять её, отвести в дом, но она завизжала, расцарапала ему руку ногтями.

— Отстань, отстань! Не подходи ко мне! Я должна очистить землю от этой гадости! Неужели ты не чувствуешь?

Она успокоилась лишь спустя пару часов. Даже извинилась за своё поведение, сказала, что была не в себе. Тем же вечером ушла из дома и объявилась лишь через три дня. Кирилл переживал за неё, насколько позволял замутнённый наркотиками разум, но опять-таки не упрекал, не пытался что-то изменить, не говорил себе и ей «хватит».

Эльза, Эльза, Эльза…

Девушка, в чьих глазах поселилась поздняя осень.

Кирилл зачистил наждачной бумагой бруски, взял со стеллажа на стене отвёртку, коробку с шурупами. Правильно было бы бруски склеить эпоксидной смолой, но смола сохнет долго. Ну, ничего, шурупы тоже сгодятся. Он знал способ, как сделать так, чтобы их не было заметно.

Эльза исчезла поздней осенью, в ноябре. Ушла вечером в очередной раз из дома и не вернулась. Погода в те дни была поганой — дождь со снегом, холодный ветер. Слякотное ненастье царило и в сознании Кирилла. Разыскивая Эльзу, он пребывал в непрерывном муторном состоянии. Побывал у всех знакомых, но никто её не видел. Кирилл занимал деньги, покупал наркотик и снова бросался на поиски. Однажды обнаружил себя на железнодорожной платформе в ста километрах от Белой Дали. На лбу — кровоточащий порез, брюки мокрые. И он совершенно не помнил, что случилось, и как здесь очутился.

Эльзу обнаружили через восемь дней, после того, как она ушла из дома. Её труп лежал в канаве возле шоссе неподалёку от Шатуры. В полиции Кириллу сообщили, что девушку, судя по всему, сбила машина — травма головы, переломанные кости. Водителя ищут.

Искали.

Не нашли.

Кирилл скрепил бруски шурупами, ещё раз прошёлся наждачной бумагой. Неплохо получилось, аккуратно. Три одинаковых креста. Теперь оставалось лишь обработать их морилкой — у него было главное правило: всё делать на совесть.

После гибели Эльзы Кирилл совсем потерял себя. Продал всё, что можно было продать. Его ломало, порой он не отличал бред от реальности. Иногда ему мерещилось, что Эльза рядом, её голос часто звучал в голове. Он бродил по деревне, скулил, выпрашивал у всех деньги в долг. Однажды украл в магазине шмотки, продал, купил дозу.

Как-то Кирилл забрался в дом соседки тёти Иры, заранее убедившись, что она куда-то ушла. Он судорожно складывал в большую спортивную сумку всё, что казалось ему хоть немного ценным: две, возможно, хрустальные вазы; шкатулка с побрякушками; иконы; на вид антикварные часы. Порылся в шкафах, в тумбочках, мечтая обнаружить деньги, но нашёл лишь горсть мелочи. Принялся копаться в шифоньере, где на полках лежало аккуратно сложенное постельное бельё, но вдруг застыл, услышав строгий голос:

— Хватит, Кирилл!

В дверном проёме стояла тётя Ира. У Кирилла возникло искушение схватить что-нибудь тяжёлое, подойти к ней и ударить по голове. Изо всех сил ударить, чтобы сразу насмерть! Но он колебался.

Тётя Ира вошла в комнату. Она как будто совсем не боялась.

— Ещё не надоело так жить? Ты ведь сдохнешь, если не остановишься… Впрочем, тебе это, наверное, уже не раз говорили, — она помолчала. — Сядь за стол. Сейчас ужинать будем. И у меня к тебе есть предложение.

Кирилл обессиленно уселся на стул, обхватил голову руками. Он не мог поверить, что только что собирался убить эту пожилую женщину, которая всегда была к нему добра. Никогда ещё он так не презирал себя, ему хотелось убежать в лес и повеситься, чтобы разом прекратить все страдания. Без него ведь всем будет лучше. Всем! Он разрыдался.

Тётя Ира подошла, положила ладонь на его голову.

— В твоих силах всё это изменить, Кирилл. Я вижу, ты сможешь. Но об этом потом. А пока пойду ужин разогрею.

Она покормила его, напоила травяным чаем, после которого впервые за долгое время Кирилл ощутил хоть какое-то подобие спокойствия. После ужина тётя Ира рассказала, что в посёлке неподалёку есть реабилитационный центр для наркоманов. Руководит там её хороший знакомый Богатырёв Фёдор Иванович. Центр не совсем обычный, с жёсткими порядками, но те, кто искренне желают избавиться от наркотической зависимости, покидают его новыми людьми. Некоторые, разумеется, не выдерживают, уходят — насильно там удерживают только в первый период реабилитации. А те, кто проходит весь путь до конца, начинают новую жизнь.

— Всё в твоих руках, Кирилл, — строго сказала тётя Ира. — На одной чаше весов кладбище, на другой жизнь. Что выберешь? Если примешь правильное решение, я завтра же отвезу тебя в центр и договорюсь с Фёдором Ивановичем.

Кирилл выбрал жизнь, и тётя Ира сдержала слово. Уже на следующий день он был принят в центр.

Поначалу туго пришлось. Его держали пристёгнутым наручниками к койке. Он орал, умолял отпустить, уверял, что не желает излечиваться и что всем глотки перегрызёт, если не отпустят. Проклинал всех и вся, включая тётю Иру, которая его сюда привезла. Это был период настоящего ада. Он то впадал в беспамятство, то погружался в океан боли. Ему кололи какие-то препараты, поили горькой гадостью. Иногда приходил Богатырёв, но он всегда молчал, лишь глядел оценивающе.

Через какое-то время, показавшееся Кириллу вечностью, ему полегчало. Ад закончился. Богатырёв поинтересовался:

— Всё ещё желаешь продолжать реабилитацию?

Кирилл, не раздумывая, ответил утвердительно. Богатырёв кивнул.

— Похоже, Ирина в тебе не ошиблась. Но поглядим. Ты сделал только первый шаг, парень.

Кирилла освободили.

Реабилитационный центр находился на территории бывшего пионерского лагеря. Тут же были небольшие предприятия: пошивочный цех, фабрика по производству детской мебели — стульчики, кроватки. Владельцем всего этого являлся Богатырёв Фёдор Иванович — крупный шестидесятилетний мужчина похожий на Валентина Дикуля. Когда-то Богатырёв был профессиональным боксёром, но получил серьёзную травму во время тренировки и ушёл из большого спорта. Подался в бизнес, разбогател. Его сын погиб от руки наркомана, но вот же какой парадокс: сумев побороть в себе жгучую ненависть, Фёдор Иванович счёл своим долгом помогать именно зависимым от наркотиков, чтобы в будущем они не убили ещё чего-нибудь сына или чью-нибудь дочь.

Кириллу предоставили выбор, где работать. Он предпочёл изготовление мебели, хотя даже понятия не имел с какой стороны к деревообрабатывающему станку подходить. Ничего, быстро научился, освоился и начал получать удовольствие от работы.

Два раза в неделю все пациенты центра собирались вечером в поле возле большого костра. Бывшие наркоманы рассказывали о своей прошлой жизни, о тех злодеяниях, что они совершили, о той боли, что причинили родным и близким. После таких собраний Кирилл чувствовал себя каким-то обновлённым, будто искупался в озере с волшебной водой.

Иногда он поднимался на крышу одного из зданий лагеря, закрывал глаза и рассказывал Эльзе о том, как прошёл день, о том, какие мысли его посетили. Рассказывал, представляя, что она стоит рядом и одобрительно улыбается. Он тосковал по ней. Сильно тосковал.

Порядки в центре были строгие. За проступки, такие как драка, воровство, самоволка — Богатырёв выгонял безжалостно. Если кто-то ругнулся матом или был замечен с сигаретой — наказание в виде лишения ужина. Зато Фёдор Иванович не скупился на лечение больных — в лагере работали отличные врачи. Даже зубы новые вставляли.

Через семь месяцев Богатырёв вызвал Кирилла к себе в кабинет и сказал, что его реабилитация закончена, и он должен покинуть центр. Кирилл предпочёл бы остаться, но таков уж был порядок — нужно уступать место другому зависимому. Ему выплатили деньги, которые он заработал за всё время пребывания в лагере, и с добрым напутствием отправили восвояси.

Кирилл вернулся в Белую Даль. Устроился на работу в Шатуре на фабрику по производству мебели. Купил мотоцикл, как они с Эльзой и мечтали — не такой, правда, крутой, как у ребят из «Сынов анархии», но тоже ничего: отечественный 250-кубовый «Irbis Garpia».

Через год узнал, что центр Богатырёва Фёдора Ивановича закрыли — правозащитники постарались. Его методы признали антигуманными. Кириллу оставалось лишь благодарить судьбу и тётю Иру, за то, что он успел стать другим.

Да, он стал другим. Но одно осталось неизменным — его любовь к Эльзе, девушке с серыми глазами.

Кирилл закончил. Три обработанных морилкой креста стояли возле верстака. Хорошая работа. Он положил инструменты на свои места, смахнул щёткой опилки в совок, затем взял два креста и отправился в дом Виталия.

* * *

Похоронили мужа Анфисы, установили крест. После похорон Виталий предложил Кириллу присоединиться к их компании, но тот отказался, не объяснив причины.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами Виталий. — Но если что, мы будем тебе рады.

— Лады, — ответил Кирилл.

Борис пожал ему руку в знак благодарности за проделанную работу.

Спустя час после похорон по деревне принялись ходить две женщины. Они заглядывали во все дворы и выкрикивали:

— Все собираемся возле железной дороги! Все собираемся на крестный ход! Берите с собой иконки и приходите!

— Крестный ход? — удивилась Марина, выглядывая в окно.

Виталий хмыкнул.

— Нужно пойти посмотреть.

Все, вшестером, они отправились к остаткам железнодорожных путей. Люди понемногу собирались, многие держали в руках иконы. Борис услышал, как один мужик поведал другому мужику:

— Это баба Шура придумала. Обойдём три раза деревню. Всё ж лучше, чем просто сидеть и ждать непонятно чего.

Те, кто стояли рядом, поддержали его:

— Конечно, лучше. А может, это поможет нам.

— Три раза вокруг деревни педалировать? — удивилась Капелька. — Ноги отвалятся.

Она произнесла эти слова совсем тихо, но Борис услышал и не сдержал усмешки. Услышала и Марина, которая поглядела на дочку с укоризной.

Явились Прапор с галкой на руках, Маргарита с подругой Валентиной, Кирилл, Кеша, даже Гена, хотя по его лицу было понятно, что он считает идею с крестным ходом не более, чем глупым балаганом.

Четверо мужиков приволокли массивный стол, установили его возле перевёрнутого вагона. Женщины расстелили на столе белую скатерть, поставили несколько икон, зажгли свечи. Получилось что-то вроде алтаря.

Виталий покачал головой.

— Уверен, половина из них ещё вчера в Бога не верили, а стоило беде случиться… — он вздохнул, решив недоговаривать фразу.

— Светило солнышко и ночью и днём, — пробормотал Борис, — не бывает атеистов в окопах под огнём.

— Хорошо сказал.

— Это Егор Летов. «Гражданская оборона».

— А, ясно, — кивнул Виталий. Немного помолчав, он всплеснул руками. — А знаете, почему бы и нет? По мне так идея с крестным ходом вовсе и не плохая, учитывая, что других идей вообще нет. Эти люди хоть что-то пытаются делать.

Борис посмотрел на него удивлённо.

— Ты же не веришь, что это поможет?

— Нет, конечно, — признался Виталий. — Но они-то все верят. Пока будут обходить деревню, у них будет надежда. Я им даже немного завидую.

— Это самообман. Их ждёт разочарование.

— Да, но прямо сейчас, в эту самую минуту, они полны энтузиазма. Они верят. А потом, возможно, ещё что-нибудь придумают, чтобы само обмануться. И это правильно. Так и нужно. Думаю, нам надо присоединиться к крестному ходу, чтобы поддержать их, выплатить, так сказать, долг перед обществом.

— Я не против, — согласился Борис.

— Мы с Капелькой тоже пойдём, — заявила Марина.

— И мы, — сказала Вероника за себя и за мужа.

Настала пора выдвигаться. Баба Шура — похожая на бочонок маленькая пожилая женщина — предупредила всех, что идти нужно не спеша, чтобы не отстали те, кому ходить трудно — очевидно, она себя имела в виду. С минуту совещались, в какую сторону идти. Решили, что правильно будет по часовой стрелке. В разнобой осенив себя крестным знамением, люди тронулись в путь. Остались лишь несколько человек, включая Прапора и Гену. А Кеша рванул в первый ряд процессии. Он участливо сказал бабе Шуре:

— Если тяжело идти станет, я помогу, поддержу.

Она посмотрела на него растроганно.

— Спасибо, Кеша. Благодаря таким как ты, Боженька нас и помилует. Сейчас важно быть добрыми друг к другу. Именно сейчас это особенно важно, — она держала перед собой старинную икону в позолоченном окладе. — Боженька обязательно нас помилует. Я верю в это, и ты верь.

Кеша улыбнулся. Он верил. Верил в то, что никакой ни Боженька всем поможет, а Хесс. Но бабе Шуре это знать ни к чему.

Виталий и Борис шагали в конце процессии, перед ними шли Валерий с Вероникой и Марина, которая держала за руку Капельку.

— Я тут вот что представил, — тихо заговорил Виталий, задумчиво глядя себе под ноги. — Мы ведь здесь, как на каком-то острове, а там, в нашем мире, вчера появился большой круг с чёрным песком. Часть деревни исчезла, и появился круг. Нас будто наизнанку вывернуло. Думаю, сейчас эта чёрная территория оцеплена. Военные суетятся, учёные, журналисты. Это ведь сенсация, будь она не ладна. Событие века. Все газеты об этом пишут, по телеку показывают. Эксперты какие-нибудь версии выдвигают, спорят друг с другом… Хотел бы я их версии услышать.

— Изнанка, — пробормотал Борис, вообразив вывернутый швами наружу носок. — Знаешь, Виталь, это похоже на правду. Вот только почему нас вывернуло, а? И главный вопрос: там, с той стороны, хоть кто-то думает над тем, как нас обратно вывернуть?

Виталий искоса посмотрел на Бориса.

— Нам лучше в это верить, Борь. Нам только и остаётся, что верить в это. Ну, или в то, что Боженька нам поможет… А почему нас вывернуло? Хм… это какая-то аномалия. Как в Бермудском треугольнике. Как тебе такое, а? Я же тебе говорил, что Белая Даль странное место.

— «Здесь соприкасаются миры», — процитировал Борис приятеля.

Виталий скорчил гримасу.

— Точно. Вот миры и соприкоснулись. Как вчера сказал Гена: «случилась хрень».

— Боюсь, случится ещё большая хрень, — Борис взглянул на тусклое светило в сером небе. Он с тревогой ожидал наступление сумерек. — Из головы не выходит та собачонка. Ещё эти чёрные силуэты, непонятный сон Капельки…

— Ты веришь, что она действительно видела твою сестрёнку?

— Я не знаю, Виталь, — натужно произнёс Борис. — Не знаю, чему верить. Наверное, верю. Но тут что-то не так.

Виталий фыркнул и развёл руками.

— Да здесь, Борь, вообще всё не так. Куда ни глянь, сплошное унылое «всё-не-так».

— Я имел в виду сон Капельки.

— Она уверена, что это не сон. И я в этом уверен, — твёрдо заявил Виталий.

Борис долго молчал, потом изрёк едва слышно, словно обращаясь к самому себе:

— Зоя исчезла много лет назад, и я свыкся с мыслью, что она мертва. Слишком свыкся. Да, Капелька видела её живой и не повзрослевшей, но… Ну не могу я просто взять и поверить, что Зоя жива. Очень хочу, но не могу. Это даже как-то подло с моей стороны. Если Зоя жива, то где она, чёрт возьми? Вокруг ведь только чёрный песок, пустыня.

— Но ночью что-то происходит, — резонно заметил Виталий. — Возможно, когда стемнеет, мы получим кое-какие ответы.

Борис мрачно поглядел на приятеля.

— А ты не боишься этих ответов?

— Очень боюсь, — признался Виталий, — но неопределённость меня пугает ещё больше.

Дальше они шли молча. Процессия сдвинулась впритык к дворам, тем самым сокращая путь. На то, чтобы обойти деревню, понадобилось больше часа. Возле алтаря многие осенили себя крестным знамением, поклонились и произнесли почти дружно:

— Во имя Отца!

Баба Шура вынуждена была признаться, что у неё сильно разболелись ноги и на следующий круг просто не хватит сил. Две женщины тоже заявили, что дальше идти не смогут. Но ведь договаривались сделать три круга? Первый — во имя Отца. Второй — во имя Сына. Третий — во имя Святого духа. И как же теперь быть? Выход нашёлся. Решили, что неважно, сколько людей выдержат весь путь — ну в самом деле, не тащить же крепким и здоровым на себе измождённых и больных? Главное, чтобы хотя бы несколько человек прошли все три круга, и тогда крестный ход можно считать состоявшимся. А измождённые будут ждать здесь, возле алтаря.

Баба Шура отдала икону Кеше.

— Пройди этот путь за меня, сынок.

Тот с пылом пообещал, что пройдёт.

Люди снова двинулись в путь. Это больше походило на траурную процессию, чем на крестный ход. Борис решил, что для него двух кругов будет достаточно. Нет, он не устал, просто надоела эта однообразная ходьба.

Вот и Капелька сошла с дистанции, заявив, что хочет попить берёзового сока. Марина, не желая выпускать дочку из вида, отправилась вместе с ней в зелёный дом. Ещё трое безнадёжно отстали от процессии и, потоптавшись в раздумье, посоветовавшись друг с другом, вернулись к железной дороге.

Когда второй круг был завершён и все громко сказали: «Вои имя Сына!» Борис обратился к Виталию:

— С меня хватит.

Тот, прищурив глаз, почесал бороду, а потом кивнул.

— Да, пожалуй, с меня тоже. Думаю, долг перед обществом мы выполнили сполна.

Валерий с Вероникой хотели было пройти третий круг, но в последний момент передумали — слишком уж устали.

Начавшийся с таким энтузиазмом крестный ход превратился в шествие пятерых наиболее стойких. Третий круг они завершили, когда начали сгущаться сумерки. Дружно сказав: «Во имя Святого духа!» все отправились по домам.

Глава одиннадцатая

— День прошёл, а я всё жив, — буркнул Борис, процитировав слова из песни, которую исполнял Анатолий Крупнов.

— Кстати, я засёк, — сказал Виталий, — день тут длится десять часов, как и ночь.

Они сидели за столом на веранде. Виталий курил трубку, Борис лениво водил ложечкой в кружке с почти допитым чаем.

Сумерки полностью скрыли горизонт. Недвижимое светило в небе достигло предела тусклости. Из дома иногда доносился звонкий голос Капельки. После ужина Марина с дочкой и Валерий с Вероникой собрались в гостиной и теперь о чём-то разговаривали в свете керосиновой лампы.

Борис одним глотком допил чай и уже собирался отправиться в дом, но вдруг застыл, едва поднявшись с лавки.

Шелест. Снова этот звук, словно сухая листва шуршала.

— Кажется, начинается, — поморщился Виталий.

Борис подумал, что лучше бы он молчал. Приятель произнёс эти слова так обречённо, будто с жизнью прощался.

В пустоши замелькали тени. Сумерки оживали. Вдалеке прокатывались песочные волны, будто кто-то колыхал исполинское чёрное покрывало. Шелест усилился, а потом всё резко стихло. Тени и волны исчезли. Пустыня снова стала похожа на мрачный фотоснимок.

Из дома вышли Марина с Капелькой. Валерий и Вероника остались в гостиной — будто испуганные зверьки они настороженно глядели в окно, держа друг друга за руки.

Тишина. Тяжёлая тишина. Борис чувствовал, как она давит, стискивает невидимыми лапами, мешает дышать. И даже сердце замерло, и мысли как будто застыли под гнётом абсолютного беззвучия. Но одна мысль всё же ворочалась в голове: «Эта тишина перед чем-то! Она, как занавес, который вот-вот поднимется!»

И занавес поднялся.

Тишина словно бы схлынула, её жуткое давление прекратилось. Под аккомпанемент монотонного шелеста в сумерках начали появляться люди. На этот раз не тёмные силуэты с размытыми очертаниями, а вполне чёткие фигуры людей. Мужчины, женщины, дети… Из было сотни. Они возникали словно бы из ниоткуда, подходили к периметру и застывали, как будто не в силах пересечь границу.

— Люди из пустыни! — выдохнула Капелька. — Те, о ком Зоя говорила.

Марина крепко прижала её к себе — так ребёнок прижимает плюшевого мишку, когда страшно. Виталий выронил дымящуюся трубку и даже не заметил этого. Он открывал рот, силясь что-то сказать, но не мог выдавить и звуки.

Борис поймал себя на том, что сжимает кружку настолько сильно, что она вот-вот лопнет. Он сделал глубокий вдох, медленный выдох, затем спустился с веранды и встал рядом с Мариной и Капелькой.

В пустыне позади сумрачных фигур начали появляться фосфоресцирующие мазки. Это было похоже на излучающие бледный зеленоватый свет ручейки, которые возникали и исчезали на чёрном песке. Тот там фосфоресцирующая ленточка мелькнёт, тот тут.

Раздался голос:

— Мы пришли, чтобы вам помочь… Вам всем… Не нужно нас бояться… Без нашей помощи вас ждёт смерть… Мы желаем вам добра… Верьте нам…

Голос был громкий и какой-то шелестящий. Он походил на шум ветра в трубе. Этот голос доносился словно бы сразу отовсюду и было неясно, женский ли он, мужской ли.

— Мы не причиним вам зла… Идите к нам… Не бойтесь нас, не бойтесь…

Деревенские выходили со своих дворов, кто-то глядел на людей за периметром с надеждой, кто-то со страхом и недоверием. Прапор топтался возле калитки. Маргарита с Валентиной проследовали мимо дворов и застыли на дороге, глядя на будто бы выросший в пустоши частокол из людей. Гена прильнул к окну. Он бормотал возбуждённо:

— Что за хрень? Что, мать вашу, это за хрень?..

Баба Шура шептала слова молитвы, выглядывая из-за низенькой ограды. Кирилл медленно приближался к границе пустоши, но потом остановился, не дойдя метров десять. Кеша сидел на скамейке возле своего дома, улыбался и шептал:

— Наконец-то, наконец-то… Ты ведь там, мама, я чувствую… Ты там…

— Не бойтесь нас, — продолжал громко шелестеть голос. — Идите к нам… к нам… Мы хотим помочь…

Борис вышел со двора, посмотрел влево, вправо. Пустынные люди растянулись по всему периметру, но, похоже, самое большое их скопление было здесь, на границе поля и чёрного песка. Он осторожно, пытаясь усмирить внутреннюю дрожь, пошёл вперёд. За ним последовал Виталий. Марина с Капелькой остались у ворот.

— Мы вам поможем… — звучало в сумрачном пространстве. — Мы не хотим, чтобы вы погибли… Примите нашу помощь… Идите к нам… к нам…

Борис приближался к этим людям медленно, словно опасаясь наступить на мину. Теперь он мог хорошо их разглядеть и то, что видели его глаза, ему вовсе не нравилось. Люди за периметром дружно открывали и закрывали рты, словно участники огромного хора. Их голоса звучали в унисон и, казалось, что это один единственный громкий шелестящий голос.

— Идите к нам… идите… Не бойтесь нас…

Люди выглядели абсолютно бесцветными, и сумерки тут были ни при чём. Они казались персонажами из фильмов начала двадцатого века, когда качество плёнки оставляло желать лучшего. Монохромные люди, мрачные, как древние надгробия. А их глаза… У Бориса возникла ассоциация с пустыми тёмными обезвоженными колодцами. Эти глаза пугали, от них хотелось отвести взгляд и забыть об их существовании.

— Мы поможем вам… Примите нашу помощь… Идите к нам…

Борис обратил внимание, что многие люди были облачены в одежды ушедших эпох. Какие-то сюртуки, камзолы, вычурные платья, рубахи с манжетами, костюмы с кружевными оборками. А кто-то был в драных кафтанах, в нищенской рванине. Он заметил с десяток человек в военной форме, которую, пожалуй, носили солдаты ещё при царе Горохе. Были люди в морской форме, волне современной.

— Идите к нам… Все идите к нам…

Деревенские потихоньку собирались в поле, но идти к бесцветным людям никто и не думал.

— Ты веришь им? — прошептал Виталий.

Борис перевёл на него взгляд, нахмурился.

— Кажется, нет. Не знаю. Они жуткие.

— Согласен, жуткие. Но ведь твоя сестра сказала, что мы не должны их бояться, помнишь?

Борис ничего на это не ответил. Он был в полном смятении. Да, Зоя, якобы, сказала, что их не нужно бояться — Капелька исправно передала её слова. Но он глядел сейчас на этих людей, и они казались ему демонами из страшных снов. И его одно радовало: они, очевидно, не могли пересечь периметр. А сам он к ним подходить не собирался. Ни за что!

Сумеречные люди вдруг, как по команде, вытянули руки.

— Идите к нам… Дотроньтесь до нас… Почувствуйте наше тепло… Мы отведём вас в безопасное место, где вы будете счастливы… Идите к нам… Мы вчера уже помогли одной из вас. Смотрите, смотрите! Она жива и ей хорошо!

Монохромная толпа расступилась, из сумерек будто бы выплыла Анфиса. Деревенские заохали, загомонили, кто-то плюхнулся на траву.

На Анфисе был халат поверх ночной рубашки, волосы растрёпаны — в таком виде она и убежала вчера в пустошь. Но всё же молодая женщина изменилась. Блёклая стала, как отражение в мутном зеркале. И даже халат её утратил былую яркость. Как и у остальных людей по ту сторону периметра, глаза Анфисы напоминали стекляшки, за которыми скрывалась бездонная пропасть. В них не было ни малейшей искры осмысленности.

Женщина подошла к границе. Несколько секунд мышцы на её лице подёргивались, и это было похоже на нервный тик, но так же казалось, что она неумело пытается отобразить какую-то эмоцию. И, в конце концов, у неё получилось — губы сложились в улыбку. В тот же миг улыбнулись все остальные бесцветные люди — одновременно, словно у них был один разум на всех. Улыбки на серых лицах выглядели неестественно, чуждо и даже зловеще. Будто какая-то посторонняя сила растянула сотни ртов, приподняла уголки губ.

— Я жива, — сообщила Анфиса деревенским. — Вы видите, что я жива, — её голос был громким и походил на шелест листвы при сильном ветре. — И я больше не безумна… Вчера мне было так плохо, а сейчас я счастлива… Меня спасли, излечили. Вы тоже должны спастись! Идите к нам, не бойтесь!

— Идите к нам… — дружно подхватили сумеречные люди. За их спинами на чёрном песке продолжали возникать и исчезать фосфоресцирующие ручейки.

— Почему вы боитесь? — на лице Анфисы появилось жуткая пародия на удивление. — Мы же видим, что вы боитесь… Это неправильно, вы не должны бояться… Не должны…

Деревенские молчали. Никто больше и шагу не сделал в сторону пустыни. Бесцветные люди своими призывами хотели добиться доверия, но получили обратный эффект.

Анфиса повернулась всем корпусом, вперила пустой взгляд в Маргариту, которая вместе с Валентиной стояла метрах в тридцати от границы.

— Вчера спаслась не я одна, — прошелестела Анфиса. — Кое-кто очень хочет встретиться со своей хозяйкой… Маленькая белая собачка очень соскучилась по своей хозяйке…

Из сумерек появилась Биба. Медленно переставляя лапами, она подошла к Анфисе, вильнула хвостом.

— Позови свою хозяйку, — попросила Анфиса.

— Позови… позови… — сказали сумеречные люди.

Биба тявкнула пару раз, и этот звук больше был похож не на лай собаки, а на карканье вороны.

Маргарита прижала ладони к щекам и подалась вперёд.

— Бибочка! Моя Бибочка! — произнесла она тонким голоском, в котором слышались плаксивые нотки. Взглянула на Валентину. — Это ведь Биба! Это моя Биба!

Собачонка ещё раз тявкнула — надсадно, как-то вынужденно.

— Лучше не подходи к ней, Марго, — предостерегла Валентина. — Она какая-то… не такая.

Маргарита захлопала мокрыми от слёз глазами.

— Но это же моя собака! — в её голосе звучало возмущение. — Это моя Биба! Ты же видишь, Валь! Она зовёт меня.

Люди по ту сторону границы произнесли:

— Подойди к ней… Она соскучилась… Подойди и забери её… Она хочет, чтобы ты её погладила, — и снова одновременные кукольные улыбки на сотнях лицах. — Подойди, ты ведь хозяйка…

Маргарита приблизилась на несколько шагов, позвала:

— Бибочка, иди ко мне! Ну же, девочка!

Собака оставалась за периметром, лишь хвостом вяло вильнула.

Валентина, превозмогая страх, быстро подошла к Маргарите, схватила её за руку.

— Не подходи к ней, прошу! Не будь дурой! Ты же видишь, тут что-то не так.

К ним подошли Борис и Виталий, и тоже принялись отговаривать. Баба Шура истерично выкрикнула издалека:

— Это не люди! Вы посмотрите на них, это же не люди! Я вижу в них зло! Не приближайтесь к ним, они утащат вас в ад!

Деревенские загомонили, кто-то начал отступать к дворам, некоторые скрылись в домах. Марина прижимала к себе Капельку и нервно гладила её по голове.

— Неправда! — зашумели бесцветные. Их лица одинаково задёргались. — Мы пришли, чтобы помочь… Мы спасли Анфису и собаку… Идите к нам, не бойтесь…

Биба тявкнула.

Маргарита посмотрела на Валентину с недовольством, высвободила руку, проговорила капризно:

— Я должна её забрать! Она ждёт! Это моя собака!

Бесцветные отошли от болонки на приличное расстояние, как бы показывая, что не замышляют никакой агрессии.

— Иди, не бойся… Твоя собака ждёт тебя… Она соскучилась…

— Я должна! — упрямо заявила Маргарита. — Я просто возьму Бибу и сразу же вернусь.

Валентина беспомощно развела руками, потупила взгляд. Борис с Виталием мрачно переглянулись, но ни слова не произнесли.

— Не приближайтесь к ним! — снова выкрикнула баба Шура. — Они утащат вас… — она поперхнулась, раскашлялась.

Маргарита пошла к периметру. Оглянулась, словно ожидая, что кто-нибудь последует за ней, но никто с места не сдвинулся. Она зашагала дальше, делая маленькие шажки. Сумеречные люди отошли ещё от собаки, будто говоря: «Смотри, мы не собираемся нападать. Не бойся нас».

Маргарита приблизилась к границе, позвала жалобно:

— Бибочка, ко мне… Ну, иди же, пожалуйста, девочка. Почему ты не идёшь? Это же я. Пойдём домой, я тебе что-то вкусненькое дам.

Собака уселась на чёрный песок, подходить она не собиралась. Маргарита опасливо поглядела на сумеречных людей, затем крадучись, готовая в любую секунду броситься прочь, пересекла границу.

— Ах ты моя собачка! Моя Бибочка…

Она взяла её на руки, сразу же вскрикнула, разжала пальца. Биба шлёпнулась на песок, отбежала, тявкнула. Маргарита, морщась от боли, быстро вернулась обратно за периметр, направилась к Валентине, Борису и Виталию. Те двинулись ей навстречу.

— Жжётся! — чуть не плача, сказала Маргарита. — Больно!

— Что случилось? — выпалила Валентина. — Марго, что произошло?

— Я… я взяла её, а она… Мне руки обожгло! — всхлипнула Маргарита. Она уставилась на свои ладони, на них были видны тёмные пятна. — Что это? Я взяла её на руки и меня обожгло! Мне нужна вода! Я должна вымыть руки!

— Пойдём, Марго, пойдём, — Валентина потянула её в сторону домов.

Борис посмотрел на сумеречных людей и подумал, что баба Шура была права. Они, может, и не демоны из ада, но подходить к ним нельзя ни в коем случае. Хотя он и так не собирался.

— Мы не виноваты, — заговорили бесцветные. — Этого не должно было случиться… Мы не хотели ей навредить.

Но едва ли кто-то из деревенских им теперь верил. Борис посмотрел на Виталия.

— Лучше нам ночь дома переждать, как думаешь?

— Согласен, Борь.

— Не бойтесь нас… — шелестело сумеречное пространство. — Вы погибнете, если мы вам не поможем… У вас закончится вода и еда и вы умрёте… Идите к нам, больше не будет никакой боли, мы обещаем…

Борис с Виталием развернулись и зашагали по полю прочь от периметра. Наступила тишина, но продлилась она недолго.

Прозвучал голос:

— Борис! Боря! Братик! Пожалуйста, не уходи!

В голове Бориса резко помутнело, грудь, словно железным обручем стянуло. Он застыл на месте.

— Вернись, Боря, не уходи! Я так мечтала тебя увидеть! — голос был шелестящий, но всё же в нём пробивались звонкие детские нотки. И он доносился не отовсюду, а сзади. — Посмотри на меня, Боря. Я здесь.

Борис непроизвольно зажмурился, медленно повернулся, чувствуя, как на затылке волосы шевелятся. Постояв так несколько секунд, он разомкнул веки.

Зоя стояла там, за периметром. Маленькая фигурка в светлом платье. Такой Борис и помнил сестрёнку. Почти такой, ведь сейчас она была блёклой, как облако в пасмурный вечер.

— Подойди ко мне, Боря. Я так скучала! По тебе скучала, по маме с папой. Подойди, я хочу вблизи посмотреть на тебя.

— Не стоит, — буркнул Виталий.

Борис прошептал дрожащим голосом:

— Знаю, Виталь, знаю. Это не она. Или уже не она.

Зоя призывно вытянула руки.

— Подойди, прошу! Это же я, твоя сестрёнка. Неужели ты не узнаёшь меня?.. Помнишь, как я тебя называла, когда совсем крохой была? Боя, Боя, Боя… Иди ко мне, Боя… Тебе не нужно бояться, Боя… Мы снова будем вместе, братик и его маленькая сестрёнка…

— Подойди, подойди, — зашелестело пространство. — Не бойся, Боя… Тебе не нужно бояться…

Снова раздался крик бабы Шуры:

— Все должны молиться! Прямо сейчас! Просите Боженьку, чтобы чудовища исчезли! Молитесь!

Борис с Виталием как-то бездумно осенили себя крёстным знамением.

— Иди ко мне, Боя, — не унималась девочка в светлом платье. — А помнишь, у меня песенка любимая была? — она запела: — Мы едем, едем, едем в далёкие края. Хорошие соседи, счастливые друзья. Мы едем, едем, едем… Ты помнишь, Боя, помнишь? А я всё помню, я ничего не забыла! Помню, ты должен был присматривать за мной, как старший брат. Все старшие братики должны присматривать за своими маленькими сестричками, чтобы с ними не случилась беда. Я играла во дворе, но тебя не было рядом, ты не присматривал. И я очутилась здесь. Но я не виню тебя, нет, Боря. Ведь теперь всё хорошо. Я счастлива! И я хочу, чтобы и ты был счастлив. Подойди же ко мне, прошу тебя! Подойди, братик!

Бориса трясло. Он хотел подойти, его тянуло как магнитом к периметру, но оставшаяся частичка здравого смысла вопила в панике: «Нет, нет, нет! Это не Зоя! Это кто-то, кто притворяется Зоей!» Баба Шура опять что-то кричала, но для Бориса все звуки слились воедино и он как будто потерялся во времени и пространстве. Впрочем, быстро пришёл в себя, тряхнул головой, услышал встревоженный голос Виталия:

— Ты как, Борь? Ты как?

— Нормально, — просипел Борис, после чего окончательно взял себя в руки и сказал уже уверенно: — Нормально, Виталь.

— Тебя так затрясло, я думал, удар хватит. Пойдём в дом. Нечего здесь делать. Пойдём.

— Не уходите! — воздух всколыхнулся от громкого шелеста сумеречных людей. — Слушайте все! Слушайте нас! Через пятнадцать минут на ваши дома рухнет огромный самолёт! Слышите его рокот? Он приближается!

Действительно послышался рокочущий звук, похожий на шум реактивных двигателей самолёта.

— Кое-кто желает уничтожить вас! — уверяли сумеречные люди. — Кое-кто очень злой, жестокий! Он собирается обрушить самолёт на ваши дома! Вы не сможете укрыться в своих подвалах, сгорите все до единого! Но мы знаем, как вам спастись! Смотрите, смотрите!.. Мы сделали это для вас!

Они расступились. По всему периметру начали расти какие-то сооружения. Чёрный песок стекался к их подножью и служил строительным материалом. Обозначились чёткие очертания, углы. Вспыхнули фосфоресцирующим зеленоватым светом буквы: «Убежище». Сооружений было много, они находились друг от друга на небольшом расстоянии и походили на вход в метро.

— Там вы можете спрятаться! Это надёжные убежища! — с пылом шелестели бесцветные. — Бегите, пока не поздно, прячьтесь! Верьте нам, мы не хотим, чтобы вы погибли! До крушения самолёта осталось десять минут!

Рокот двигателей становился громче с каждой секундой. Далеко в небе показалось нечто чёрное, огромное.

Кто-то из деревенских пронзительно закричал. Все высыпали из домов, некоторые заметались в панике. Борис с Виталием пятились, с ужасом глядя на ревущую тень в небе. Стоя возле ворот, Марина принялась горячо убеждать Капельку и себя:

— Это всё не по-настоящему! Это какой-то обман!

Капелька порывисто кивала, в её глазах плескался страх.

Кирилл забежал в свою мастерскую, забился в угол, зажал уши ладонями и закрыл глаза. Он чувствовал себя так, словно ему вкололи какую-то наркотическую гадость и теперь у него галлюцинации.

Баба Шура обессилено опустилась на землю возле ограды, прижала ладони к голове. Ей было плохо, перед глазами расплывались чёрные круги, воздуха не хватало.

— Слышите? — голосили бесцветные. — Он уже близко! Спешите, осталось совсем мало времени! Если не спрячетесь в убежищах, погибните, заживо сгорите! Это страшная, очень страшная смерть! Спешите!..

Тень в небе увеличивалась. Теперь можно было отчётливо рассмотреть очертания самолёта, но эта ревущая штука раза в три превосходила размером обычный пассажирский авиалайнер. Рухнув, такая махина просто-напросто уничтожила бы «островок» с домами. На крыльях бешено пульсировали зеленоватые навигационные огни, иллюминаторы и кабина пилотов излучали инфернальный призрачный свет.

Бесцветные отступили от периметра и исчезли, будто в сумерках растворились, но их голоса всё ещё доносились:

— Спасайтесь! Верьте нам! Времени осталось мало, спешите в убежища!..

— Он летит на нас! — заверещала какая-то женщина, словно только сейчас заметив чёрную громадину в сумрачном небе.

Рокот усиливался, от этого звука воздух дрожал. Самолёт накренился, подался в сторону от круглого «островка», затем сделал резкий вираж, от которого у обычного самолёта, возможно, крылья оторвались бы, и как исполинская хищная птица начал облетать территорию людей.

Борис с Виталием подбежали к Марине с Капелькой, со двора выскочили Валерий и Вероника.

— Я им не верю! — выкрикнул Виталий. — Это какая-то уловка! — он вскинул руку, указав на тень в небе. — Это чёртова уловка!

Самолёт летел противоестественно медленно, как в тягучем сне. Он сужал круги, будто пытаясь сказать: «Я всего лишь оттягиваю вашу гибель, люди! Я наслаждаюсь вашим страхом! Но скоро от вас и следа не останется!» На мгновение громадное крыло скрыло туманное светило — будто глаз моргнул в небе.

— Мы не должны прятаться в эти убежища! — решительно заявила Капелька. — Там что-то плохое, я чувствую! Зоя из сна обманывала меня, теперь я это поняла!

Неподалёку раздался женский крик:

— Бежим, бежим, спасайтесь!

Три человека, включая пухлого мальчугана, мчались по полю к периметру. Через секунду к ним присоединились ещё двое. Все пятеро пересекли границу, нырнули один за другим в одно из убежищ.

— Они не могут зайти на нашу территорию, — задумчиво глядя в землю перед собой, пробормотал Борис. Ему неожиданно вспомнился летающий гроб из фильма «Вий». Гроб с панночкой пытался пробиться сквозь круг, в котором Хома Брут читал молитвы. Пытался, но не смог. Борис встрепенулся и выкрикнул: — Они не могут сюда зайти! Всё, что там, не может оказаться здесь! Ты прав, Виталь, это уловка!

— Откуда ты знаешь? — взвизгнула Марина. — Откуда?

— Я не знаю, — Борис вперил в неё суровый взгляд. — Я в это верю! — его голос звенел от напряжения. — Ни в какие убежища мы не станем прятаться, кто-то из вас попытается, я — остановлю, так и знайте! Вцеплюсь зубами, но остановлю!

Все посмотрели на него так, будто видели его впервые. В их глазах горел благоговейный страх.

— Нам хотя бы в подвале нужно укрыться, — заявил Валерий. — Просто, чтобы не видеть…

— За мной! — скомандовал Виталий, бросившись во двор. За ним побежали Марина с Капелькой и пожилая пара.

Борис остался. Как заклинание он принялся повторять:

— То, что там, не может оказаться здесь. То, что там, не может оказаться здесь…

Откуда взялась эта твёрдая уверенность? От страха? Или какая-то частичка сознания знала правду? И ведь никакой внутренний голос не требовал бежать в эти убежища, и даже паника отступила. Но вот же кружит чёрная махина, она сейчас рухнет и… Нет, никакой паники. Даже как-то неожиданно спокойно стало, словно монструозный самолёт был всего лишь изображением на экране кинотеатра.

Борис уселся на землю. Курить хотелось. Три года, как бросил, но сейчас с удовольствием сделал бы несколько затяжек. Он сорвал сухую травинку, сунул в рот.

Самолёт замерцал, исчез, потом снова появился.

Борис фыркнул:

— Я прав. Я прав, чёрт бы меня побрал!

В сотнях метров от него на скамейке сидел Прапор с картонной коробкой на коленях, в которой находилась галка. Он гладил птицу и бормотал:

— Не бойся, Звёздочка, не бойся.

За последние десять минут он выпил целую флягу самогона и теперь его глаза пьяно блестели.

Гена в своём доме забился под кровать, свернулся калачиком. Он мелко дрожал и думал о том, что нужно было бежать в эти убежища, как и говорили те мрачные уроды. Но теперь уже поздно, страх полностью лишил его сил. Он заскулил и обмочился.

Баба Шура не могла подняться — ноги отказали, да и голову, словно тисками сжимало. Так и сидела, прислонившись к ограде, с её губ срывались невнятные слова молитвы.

Самолёт, сделав очередной круг, устремился прямиком к «острову». Теперь он летел быстро, будто вырвавшись из оков замедленного времени. В иллюминаторах и кабине пилотов пульсировал фосфоресцирующий свет, навигационные огни мигали, как глаза чудовища. Рёв стал оглушительным. Дребезжали стёкла в окнах, трепетала уцелевшая листва на кустарниках и деревьях, дрожала вода в пруду…

Чёрная махина стала ещё больше, она расширялась, раздувалась, крылья вытягивались. Ещё несколько мгновений и самолёт пересечёт периметр…

Но он замерцал и исчез, как будто кто-то выключил гигантский телевизор. И рёв прекратился.

Борис выплюнул травинку, поднялся и выкрикнул с презрением:

— Лживые уроды! Что ещё придумаете, а? Что, мать вашу?!

В пустоши начали появляться сумеречные люди. Раздался шелест их голосов:

— Мы остановили самолёт… Это было сложно, но мы справились…Всё, чтобы помочь вам… Вы должны быть нам благодарны… Пятеро из ваших теперь с нами… Им больше не страшно, он счастливы… Подойдите к нам, мы хотим помочь…

— Лживые уроды, — повторил Борис и плюнул себе под ноги. Он больше не боялся этих сумеречных людей — гнев не позволял.

Вперёд вышли те пятеро, что укрылись в убежище. Теперь они выглядели так же блёкло, как и остальные бесцветные. И одежда их стала тусклой, и волосы.

— Мы боялись, как и вы, — заговорили они. — Но теперь страха нет… Нам ещё никогда не было так хорошо… Подойдите, возьмите нас за руки…

Деревенские с опаской выглядывали из окон. Некоторые выходили из домов и принимались прощупывать взглядом небо: не приближается ли ещё какая-нибудь летающая махина?

Глава двенадцатая

Кеша снова слышал голос Хесса в своей голове. Тот сказал, что ему очень жаль, что после разрушения границы между мирами, четыре человека погибли. Особенно жаль того малыша, ребёнка Анфисы. Это огромная потеря. Но зато Хесс обещал помочь всем остальным, сделав их частью этого мира.

— Они будут жить вечно, — сказал Хесс. — И ты тоже, Иннокентий. Они пока не верят, что я желаю им добра, эти люди напуганы. Не стоит их за это винить, правда? Но нужно сделать всё, чтобы они вышли ко мне и я смог бы подарить им бессмертие. И нельзя допустить, чтобы кто-то из них погиб. Слышишь, Иннокентий? Нельзя! Они нужны мне. Все до единого нужны. Столько людей… Они сделают этот мир больше, сделают меня сильнее… Всем от этого будет хорошо, и им и мне. И тебе, Иннокентий. Гибель кого-то из них станет огромной потерей. Но ведь мы постараемся этого не допустить, правда, мой друг? Мы сделаем всё, чтобы никто не погиб.

Кеша едва не прослезился. В голосе Хесса было столько добра, столько искренней заботы о тех, кто сейчас дрожал от страха, не понимая, что происходит и чего ждать дальше. И на хитрость с самолётом Хессу пришлось пойти из благих побуждений. Ну как ещё заставить людей выйти за периметр? Они, к сожалению, не понимают, что этот мир совсем не враждебный. Не верят, боятся. И Хесс прав, не стоит их за это винить. Кеша односельчан не осуждал — даже мысли такой не возникало. Не будь он посвящён в великую тайну, тоже боялся бы. Но он посвящён и это ко многому обязывает. Его долг сделать так, чтобы все стали Хессом. Если нужно будет применить силу — применит. Как это ни прискорбно, но иногда нужно идти на крайние меры. А деревенские ему ещё спасибо скажут, когда станут частью этого чудесного мира. Обязательно скажут!

— Знаю, — печально промолвил Хесс, — тебе очень хочется присоединиться ко мне прямо сейчас, и ты заслуживаешь этого, как никто другой…

— Но я должен оставаться здесь, — закончил за него Кеша, и со стороны могло бы показаться, что он беседует сам с собой. — Я всё понимаю.

— Спасибо, что ты такой чуткий. Лучше друга и пожелать невозможно. И как другу я должен тебе сказать, что мне больно. Ужасно больно. Пока все эти люди не со мной, они для меня, как раскалённые иглы в моём теле. Эта круглая территория причиняет страдание, которого ты и представить не можешь. Но я знал, на что иду, ведь главное, Иннокентий, конечная цель. А теперь иди, повидайся с мамой. Она будет рада тебя видеть. Иди, Иннокентий, я подскажу, где она. Мама ждёт тебя.

Кеша вышел со своего двора. Он плакал, как ребёнок, но на его губах играла улыбка.

— Идите к нам… — упрашивали люди за периметром. — Вы должны нам верить… Мы хотим вам помочь…

Но эти призывы были не для него. Хесс сказал ему повернуть направо, и он повернул, дошёл до дома Маргариты, повернул налево, миновал дом Валентины и скоро добрался до периметра. Дворы тут граничили с пустошью, люди отсюда убрались, и можно было не опасаться, что кто-то заметит его в подозрительной близости от чёрного песка.

— Иди налево и смотри, Иннокентий, — сказал Хесс. — Она уже рядом.

Он пошёл вдоль периметра, внимательно разглядывая бесцветных людей. Вот какой-то старик в восточном халате. А вот молодая женщина в одном нижнем белье. Мальчик в шортах и с пионерским галстуком на шее — галстук, правда, был не красным, а серым. А вон настоящий атлет с бугрящимися мышцами, выпирающими из-под чёрной футболки, правая рука сплошь покрыта татуировками. Вон две девочки-близняшки. Солдат в галифе и гимнастёрке. Бородатый мужик похожий на пирата…

А это — мама!

Бесцветные умолкли. Хесс произнёс:

— Тебе пока нельзя дотрагиваться до неё, Иннокентий.

Кеша кивнул, отчаянно борясь с желанием броситься к маме, обнять её. Как же он соскучился!

— Я так ждала тебя… — промолвила она. — Так ждала… Благодаря тебе я здесь. Ты подарил мне жизнь… Подарил вечность…

— Мама! — всхлипнул Кеша, пряча лицо в ладонях.

— Не плачь, не плачь, сынок. Мы скоро будем вместе… очень скоро… И ты забудешь, что такое печаль.

Кеша вытер слёзы ладонью.

— Мне не терпится обнять тебя, мама.

— Всему своё время. Сделай то, что требуется, выполни свою миссию, помоги остальным людям стать частью этого прекрасного мира, и мы снова будем вместе.

— Я всё сделаю, мама! — с пылом произнёс Кеша. — Всё сделаю, не сомневайся!

— Знаю, сынок, знаю. И не сомневаюсь. Я буду ждать тебя, — она отступила и начала растворяться в сумерках. — Мы все будем ждать тебя… будем ждать…

Исчезла.

Бесцветные снова принялись дружно убеждать:

— Идите к нам… Мы хотим помочь…

Как же Кеша им завидовал. Все эти люди уже с Хессом. Они и есть Хесс. А он вынужден топтаться на пороге.

Вынужден?

Топтаться?

Ему вдруг стыдно стало за свою зависть. Хесс доверие оказал, попросил об услуге, а он, видишь ли, «вынужден»! Это плохое слово, очень плохое, вредное! Никто его не вынуждает! И он, Иннокентий, вовсе не топчется на пороге, а идёт уверенным шагом по сложному пути! Потому что так надо, потому что так нужно другу!

Кеша развернулся и зашагал прочь от периметра — окрылённый, полный надежд. В голове пульсировал вопрос: как заставить людей выйти к Хессу? Может, пожар устроить?.. Нет, это плохая идея. В огне может кто-нибудь погибнуть, а это недопустимо. К тому же, пламя не будет с дома на дом перекидываться, ведь ветра-то нет. Попробовать каждого по отдельности убедить, что люди за периметром говорят правду и не желают никому зла? Тоже сомнительная идея…

Он увидел впереди возле кучи горбыля женщину в красной куртке. Кеша пригляделся и узнал её. Это была тётя Катя Синицына. Он иногда помогал ей — то сумку с продуктами донесёт, то покосившуюся дверцу в шкафчике на кухне починит, то воды принесёт, то рухлядь какую-нибудь на свалку вынесет. По собственной инициативе помогал: «Может, помощь какая нужна, тёть Кать? Если что, вы обращайтесь, я рядом…» И деньги за услуги никогда не брал принципиально. Одинокая она, кто ещё поможет?

Женщина увидела Кешу и двинулась в его сторону. Она сильно хромала и постанывала при каждом шаге.

— Кеша! — позвала тётя Катя. Она была на грани истерики. — Да что же это творится-то, Кешенька? Что творится? Ты видел самолёт? Ужас, ужас! У меня чуть сердце не остановилось! Что это было, а? Я так перепугалась, что аж под крыльцо забралась. Ногу гвоздём распорола.

— Я вам помогу, тёть Кать, — елейным голосом заверил Кеша.

Он напряжённо глядел по сторонам. По близости никого, а в окна никто не смотрит.

— Спасибо, Кешенька, — расчувствовалась женщина. — Чтоб я без тебя делала. Ты только помоги мне до Витальки доковылять. Там, кажется, сейчас и Маринка, и Валера с Вероникой. Я лучше с ними буду.

— Конечно, тёть Кать, конечно, — сказал Кеша. — Я помогу. Давайте, я под руку вас возьму.

Он быстро поступил к ней, грубо развернул, зажал рот ладонью и поволок к периметру. Какое-то время она даже не пыталась вырываться, как будто ещё не осознала, что произошло, а потом задёргалась, закричала, но зажимающая рот ладонь превратила крик в глухое мычание.

— Простите, тёть Кать, — бормотал Кеша. — Простите, но так надо… Мне жаль, что приходится вот так… Мне очень, очень жаль. Скоро вы всё поймёте и простите меня… Уже скоро, потерпите…

Он тащил женщину по узкой дорожке между оградами дворов. Сердце бешено колотилось, в глазах горел страх. Что если его заметят, схватят? Деревенские ведь на части разорвут, они и так на нервах! Не только за себя опасался — боялся Хесса подвести.

Тётя Катя хрипела, брыкалась, пыталась оторвать ладонь от лица. Кеша взмок — всегда сильно потел, когда волновался. Пухлые щёки дрожали, на лбу вздулась вена.

— Ещё немного, — подбадривал он себя. — Скоро всё закончится. Мы уже близко.

Вот и периметр. Сумеречные люди застыли в ожидании, вытянув руки: дай, дай её нам! Дай!..

Кеша пересёк границу, швырнул тётю Катю в объятия мрачных людей. Они сразу же плотно обступили её со всех сторон. Отчаянный крик женщины продлился всего секунду, а потом превратился в долгий шипящий звук, словно из воздушного шарика медленно выдавливали воздух.

Кеша вытер потное лицо рукавом свитера. Он дышал так, будто марафон пробежал, и кривил губы в своей оригинальной улыбке грызуна.

Справился!

Рискнул и справился!

— Молодец, Иннокентий, — услышал он голос Хесса. — Ты всё сделал отлично. Но будь осторожен, впредь не рискуй понапрасну, ты нужен мне, нужен маме, нужен моему миру. Будь осторожен, но не забывай, как сильно я страдаю. Я не могу долго ждать.

— Я буду осторожен, — пообещал Кеша, чувствуя, как подступает мандраж.

Сумеречные люди отстранились от тёти Иры — это было похоже на то, как если бы вокруг неё распался чёрно-серый кокон. Женщину трясло, и выглядела она теперь так же невыразительно, тускло, как и остальные люди за периметром. Но вот её перестало трясти. Несколько секунд она стояла без движения, потом повернула голову вправо, влево, остановила взгляд потемневших глаз на Кеше.

— Спасибо, Иннокентий, чтоб я без тебя делала, — прошелестела тётя Катя. — Теперь я всё понимаю и в этом мне помог ты.

— Простите, что пришлось силу примерить.

— Нет, нет, не извиняйся Иннокентий, — без эмоционально сказала женщина. — Тебе не за что извиняться. Это ты меня прости, что я сопротивлялась. Ты помог мне, теперь помоги остальным.

* * *

— Ты как будто точно знал, что этот проклятый самолёт на нас не рухнет, — заметил Виталий, пытаясь совладать с дрожью в голосе.

— Скорее, чувствовал, — ответил Борис. — Думаю, все это чувствовали, — и добавил, спустя секунду: — В какой-то мере. То, что там, не может оказаться здесь.

— Те, кто убежал в убежище, вряд ли что-то чувствовали, кроме страха. А теперь посмотри на них… Они все как будто потухшие. Как лампочки пыльные.

— Хорошее сравнение.

Борис с Виталием сидели на земле, прислонившись к ограде. Рядом во дворе переговаривались Марина, Вероника и Валерий. Капелька стояла возле ворот, глядела на сумеречных людей за периметром.

Те продолжали уговаривать:

— Подойдите к нам… Мы хотим помочь… Подойдите… Не нужно нас бояться…

Но теперь голоса звучали как-то вяло, сонно, будто утратив энергию и энтузиазм.

Капелька вдруг нахмурилась, озадаченно посмотрела вправо, влево, потом спросила громко:

— Вы слышите?

Борис с Виталием встревожились, поднялись с земли.

— Кто-то на помощь зовёт! — Капелька указала пальцем направление. — Там! Да, да, точно там!

Теперь и Борис с Виталием услышали голос:

— Помогите… кто-нибудь… я здесь… помогите…

Они поспешили на звук, за ними последовали остальные. Проникли во двор, окружённый аккуратным забором, и обнаружили бабу Шуру. Та лежала на земле и буквально выдавливала из себя болезненно:

— Помогите… плохо что-то мне…

Марина склонилась над ней, взяла за руку.

— Сердце?

Баба Шура посмотрела на неё мутным взглядом.

— Мариночка? Это ты?

— Да, баба Шура, я. У вас сердце прихватило, да?

— Не знаю. Нет, не думаю. Голова кружится сильно и… ноги. Ноги отнялись.

— Надо в дом её, — сказала Вероника.

Виталий порывисто кивнул.

— К нам её отнесём. Только нужно осторожно, — он рванул к калитке, выкрикнув на ходу: — Я мигом! Не трогайте её пока, я сейчас!..

Через пару минут вернулся с толстым покрывалом, которое они все вместе расстелили на земле и переместили на него бабу Шуру. На этих не слишком удобных носилках отнесли пожилую женщину в зелёный дом, положили на кровать в комнате на первом этаже.

— У меня с сердцем всегда всё хорошо было, — стонала баба Шура. — До стольких лет дожила и ни разу не жаловалась. Это не сердце, нет. Что-то другое. А вот с ногами всегда беда была… всегда. Мне бы воды. Можно мне воды?

Капелька принесла ей берёзового сока в кружке. Она выпила его маленькими глотками.

— Вы какие-нибудь таблетки принимаете? — поинтересовалась Марина. — Может, принять сегодня забыли?

— Только от давления, — ответила баба Шура. — Вы не волнуйтесь. Я полежу маленько и в себя приду. Это всё от волнения. Переволновалась я, перепугалась. Такие ведь ужасы вокруг творятся.

Виталий дёрнул плечами и сказал неуверенно:

— Может, давление скакануло? — в медицине он не разбирался, как впрочем, и остальные из присутствующих. — Баба Шура, где в вашем доме таблетки лежат? Я сбегаю, принесу.

— Таблетки? Да они в спальне, прямо на столе. И тонометр там же.

— То… что? — нахмурился Виталий.

— Это штука такая, давление мерить, — подсказала Вероника.

— А, ясно.

— Я схожу, — вызвался Борис. — Виталь, есть у тебя фонарик?

— Найдётся. Сейчас принесу.

Через минуту, с фонариком в руке, Борис вышел из дома, у ворот едва не столкнулся с Прапором. Тот, прижимая к себе картонную коробку с птицей, спросил встревоженно:

— Что с Шуркой? Я видел, как вы её тащили.

— Да пока непонятно, — ответил Борис, глядя на галку в коробке. — Вот иду в её дом за таблетками и тонометром.

— Давление подскочило? — повторил Прапор версию Виталия.

— Я же говорю, непонятно пока. Да вы зайдите в дом, — Борис чувствовал исходящий от старика запах алкоголя, но тот твёрдо стоял на ногах и говорил чётко. — Зайдите, что здесь топтаться-то?

— Ага, ага, — пробубнил Прапор. — Да, зайду, пожалуй. Конечно, зайду.

Он двинулся к крыльцу, а Борис направился к дому бабы Шуры. На людей за периметром не смотрел, не хотел снова увидеть среди частокола бесцветных столь же бесцветную девочку, которая когда-то была его сестрой. Именно была, потому что Зои больше нет. Остался лишь какой-то унылый слепок, жуткая имитация. И смотреть на эту подделку больно. Стоило ему заглянуть в её холодные глаза, и он понял: от той девочки, которая любила украшать ветки кустарника разноцветными ленточками и обожала закапывать «секретики», ничего не осталось. Теперь это оболочка, наполненная чем-то тёмным, злым, лукавым. И даже то, что это существо знало любимую песенку настоящей Зои, его не обмануло. Вернее, обмануло, но ненадолго — это как после пробуждения быстро понимаешь, что тающие в сознании образы, всего лишь обрывки сна и к яви они не имеют никакого отношения. Борис верил, что много лет назад Зоя действительно очутилась в чёрной пустыне, и от одной этой мысли ему выть хотелось, но он не верил, что в той девочке за периметром осталась хотя бы капля человечности. И не только холодная бездна в глазах, но и эти шелестящие безжизненные голоса убеждали его, что вывод, который он сделал, верный. Сумеречные люди говорили: «Идите к нам… Мы хотим вам помочь… Мы не причиним вам зла…» Однако это то же самое, как если бы множество маньяков, пряча за спинами ножи, призывали подойти к ним и обняться в знак вечной дружбы. Лукавство бесцветных было слишком уж явным и даже в чём-то наивным. Немудрено, что их слова никого не убедили. Огромный самолёт — не в счёт. Трюк с ревущей махиной — это действительно было сильно. Впрочем, этим трюком сумеречные люди окончательно выдали главный секрет: то, что там, не может оказаться здесь. Плохо только, что пятеро всё же повелись на обман и теперь они там, за чертой. А может, и не пятеро, а больше? Возможно, кто-то ещё укрылся в ложном убежище? Скоро это станет ясно.

Сумеречные люди умолкли, а потом прозвучал одиночный голос, в котором пробивались фальшивые детские нотки:

— Посмотри на меня, Боря… Я здесь… Почему ты не смотришь? Ты что, боишься меня? Я ведь твоя сестрёнка. Не игнорирую меня, Боря, не игнорируй!

Борис скривился, мысленно выругавшись. Не игнорируй? Серьёзно? Да Зоя даже слов таких не знала! Она была маленькой девочкой, которая букву «Р» плохо выговаривала и самые сложные слова, которые она произнесла за свою короткую жизнь это «динозавр» и «экскаватор». «Не игнорируй» в её лексиконе даже близко быть не могло.

Лживая подделка! Кукла, набитая враньём!

Борис сплюнул, включил фонарик и вошёл в дом бабы Шуры.

* * *

Прапор обвёл присутствующих взглядом, подошёл к Капельке и протянул ей коробку с птицей.

— Последишь за ней?

— Конечно! — девочка охотно забрала у него птицу и принялась осторожно гладить её по шейке и спинке, приговаривая: — Бедненькая… У тебя крылышко сломано, да? Ну ничего, ничего, ты скоро поправишься и снова будешь летать.

Виталий проводил Прапора в комнату, в которой на кровати лежала баба Шура, после чего удалился. Прапор сел на краешек кровати, взял пожилую женщину за руку.

— Что, старая, скучно стало и решила привлечь к себе внимание?

— Дурак ты, — ответила она беззлобно. — И самогонкой от тебя несёт как всегда.

— Выпил чуток, чтобы от страха не обделаться, — улыбнулся Прапор. — Ты же знаешь, у меня на всё одно лекарство. А если серьёзно, ты как Шурка?

Она наморщила нос.

— Уже лучше. Ноги вот только и голова немного кружится… Ну ничего, полежу маленько и всё нормально будет. Я хоть и старая, но крепкая, ты же знаешь, Прапор. И молодёжь вон за мной ухаживает. Оклемаюсь, даст Бог.

— Ох, Шурка… Ты никогда не была любительницей скулить и жаловаться. За то и уважаю.

Она слегка сжала его ладонь.

— Такой уж Господь меня сделал.

— Ну да, ну да… Господь, кто же ещё… Ну ты уж давай, оклёмывайся. Кто ещё кроме тебя народ подбивать будет, чтобы круги вокруг деревни нарезать?

Баба Шура теперь сжимала ладонь Прапора крепко, а голос её зазвучал твёрдо:

— Ты всем в деревне скажи: эти твари снаружи — зло! Я как их увидела, сразу поняла, что они демоны. Всем скажи, слышишь? Им нельзя верить, нельзя ни в коем случае!

Прапор кивнул.

— Скажу, Шура, обязательно скажу. Но, думаю, все это и так поняли.

Отношения Прапора и бабы Шуры были не совсем нормальными. Они постоянно друг с другом ругались, причём из-за каждого пустяка. Потом мирились, даже иногда выпивали по стопке за примирение… и снова ругались, словно бы по привычке. Баба Шура иной раз просто не могла пройти мимо Прапора, не высказав ему несколько нелицеприятных слов. А его так и тянуло подойти к ней и обозвать, к примеру, колошей старой. Так и жили. Но это не мешало им поддерживать друг друга в трудные минуты.

Такие, как сейчас.

— Можешь ещё пару свечек зажечь? — попросила баба Шура. — Мне спокойней, когда светло. И скажи ребятам, что если нужно, у меня дома целая коробка свечей. И лампа керосиновая имеется и продукты. Пускай всё это заберут.

Прапор вышел из комнаты, вернулся со свечами, которые ему выделил Виталий. А ещё через минуту в комнату вошли все остальные, включая Бориса с тонометром и таблетками.

Давление бабе Шуре мерила Вероника. Она вынесла такой вердикт:

— Сто пятьдесят на девяносто. Высокое, но не критичное.

Баба Шура приняла таблетку, запив её берёзовым соком, и скоро уснула. Прапор, забрав у Капельки галку, отправился домой. Валерий с Вероникой устроились в гостиной на диване. Борис — в кресле. В полудрёме он смотрел на полку на стене, на которой стояли книги, все без исключения — фантастика. Сергей Лукьяненко, Василий Головачёв, Аркадий и Борис Стругацкие, Кир Булычёв, Иван Ефремов… Что это говорит о владельце книг? То, что он фантазёр, мечтатель. Виталий и выглядел фантазёром и мечтателем, причём какой-то старой фармации. Бородач с весёлыми глазами. Хотя уже нет, весёлые искорки в глазах угасли. Угасли у всех на этом островке нормального мира.

Борис уснул, и ему снова привиделась круглая сцена, на которой он играл на гитаре что-то безобразно психоделическое, безумно нервное. Сцена сужалась, сужалась, серые монстры во тьме подступали, из сотен зубастых пастей капала пена…

Виталий с Мариной стояли у окна на кухне, глядели на окутанных сумерками людей за периметром.

— Какой же я глупостью занималась, — после долгого молчания заговорила Марина. Её голос звучал меланхолично, отстранённо. — Несколько лет вела видео блог о всяких диетах, здоровом питании, пользе закаливания. Показывала, какие упражнения нужно делать, чтобы грудь была красивая. Учила шампуни и кремы самостоятельно готовить. А сколько советов на тему «здоровый образ жизни» я надавала… А подписчики мои: «спасибо, спасибо, Марина. Вы так всё хорошо рассказываете и показываете, ваши советы бесценны…» Все думали, что у меня медицинское образование, что я какой-то опытный врач. На самом же деле, я эти советы в журналах вычитывала. В наших журналах, в иностранных. Что может быть проще, правда? И ведь людям нравилось — больше миллиона подписчиков. Никто ведь даже не догадывался, что весь мой медицинский опыт заключается в смазывании йодом ссадин на коленках Капельки и поедании малинового варенья при простуде. А ведь учила людей, будто я действительно врач и имею на это полное право.

— Не думаю, что твои советы кому-то навредили, — встал на её защиту Виталий. — Я ведь смотрел твой видео блог, там нет ничего такого, что может навредить. Упражнения всякие, дыхательная гимнастика…

— Чушь всё это, — вздохнула Марина. — Я учила, а нужно было самой учиться. Причём учиться тому, что действительно нужно, что может однажды жизнь спасти. Вчера, когда я не могла разбудить Капельку… я почувствовала себя такой беспомощной, бесполезной, глупой. Я поняла, что совершенно не знаю, как поступать в таких ситуациях. У меня была паника. Натуральная паническая атака. Я стояла и мямлила: «Прошу, доченька, проснись. Прошу, проснись…» И ничего сделать не могла. Зато я отлично знала, как правильно обливаться холодной водой или как варить полезное для кожи мыло. Но на черта мне эти знания, когда случается беда? Вон баба Шура в комнате лежит, а лучшее, что я могу ей сказать, это чтобы она сильно не волновалась, потому что волноваться вредно для здоровья.

— По мне, так это хороший совет, — вяло улыбнулся Виталий. — Думаешь, опытный врач сказал бы что-то другое? Дело не в знаниях, а возможностях. Будь ты хоть светилом медицины, но здесь и сейчас возможностей просто нет. И вообще я не понимаю, с чего ты взялась себя в чём-то винить?

Марина посмотрела ему в глаза.

— Просто страшно чувствовать себя никчёмной, Виталь. Хочется что-то сделать, помочь, а в голове ни единой разумной мысли, — она помолчала и добавила: — Дура я, да?

— Не больше, чем все мы.

Глава тринадцатая

Ладони болели, словно в них вонзались сотни крошечных иголок. Маргарита уже пятый раз мыла руки в тазу с водой и ругала себя за то, что вышла за периметр и прикоснулась к Бибе. Идиотка! Видела ведь, что с собакой что-то не так. Чувствовала. В этом вся она — действовать вопреки здравому смыслу. Ну и антидепрессанты, которые приняла ещё днём, поспособствовали. Когда познакомилась с Мишей, отказалась от них, и очень этим гордилась, но нынешним днём как-то машинально, бездумно приняла их. Что поделаешь — обстоятельства. Такие же поганые обстоятельства, как тогда, когда она уличила мужа в измене. Или когда разочаровалась в Церкви Свидетелей Иеговы, адептом которой была два года. Или когда домашние питомцы умирали или пропадали.

Всегда обстоятельства.

И всегда антидепрессанты.

Однако нынешние обстоятельства похуже прочих будут. Это просто край какой-то!

— Больно, — жаловалась она. — Валь, посвети, пожалуйста.

Валентина поднесла ближе к тазу керосиновую лампу. Маргарита с ужасом уставилась на свои руки. На пальцах сейчас не было ни привычных колечек, ни перстней, зато на них, как и на ладонях, темнели пепельно-серые пятна. И они, кажется, увеличивались в размерах.

— Это просто ожоги, — сказала Валентина, но в голосе её сквозила неуверенность.

— Ожоги? — истерично взвизгнула Маргарита. — Откуда им взяться, а? Ну откуда? Я всего лишь Бибу на руки взяла! Почему ты меня не остановила, Валь? Почему никто меня не остановил?

— Я пыталась, — обиженно напомнила подруга. — И другие, кстати, тоже пытались.

— Да, да, — скривилась Маргарита. — Это я такая идиотка. Сама виновата. Прости, Валь… — она вдруг тяжело задышала. — Ох!.. Что-то мутит меня… мутит…

Её вырвало в таз. Когда рвотные позывы прекратились, Валентина вытерла ей губы и подбородок полотенцем.

— Легче?

— Не знаю, Валь. Не уверена. Мне бы прилечь.

Валентина проводила ей до кровати, уложила, накрыла покрывалом. Коснулась лба Маргариты и поняла, что у той начинается жар.

— Сейчас я тебе парацетамолу дам, — сказала Валентина тоном, с каким обычно обращаются к захворавшим детям. — А потом мы смажем твои ладони кремом от ожогов. У меня как раз есть такой, на основе облепихи. Вот увидишь, Марго, скоро тебе полегчает.

Лучшими подругами они стали восемь лет назад, после того, как Маргарита заступилась за Валентину.

Муж Степан часто кричал на Валентину, когда был пьян. Иногда за волосы таскал, порой бил. А «Серая мышка», как её некоторые называли в деревне, терпела. Обычно пьяный муженёк устраивал разборки в доме, но в тот июльский день он принялся лупить жену во дворе. Стиснув зубы, она пыталась уползти от него, а тот отвешивал ей смачные оплеухи, пинал ногами. Поводом для его агрессии стало подозрение, что жена с кем-то на работе замутила. Степан сам же придумал эту глупость и сам же в неё поверил, как уже было не раз.

Соседи выглядывали из окон, но никто и не подумал прийти на помощь Валентине. Кто-то трусливо спрятался за подлыми правилами «бьёт — значит любит. Мужик всегда прав». Некоторые, такие как Гена, посчитали, что это не их дело.

Однако, как выяснилось, кое-кому всё же было до этого дело.

Во двор буквально влетела Маргарита и в руках она держала полено, которое, не раздумывая, обрушила на спину Степана. Отступила, глаза её пылали, как у яростной валькирии.

— Ну что, урод! — выкрикнула она. — Давай, ударь меня! Сегодня же в тюрьме окажешься! Я долго всё это терпела, но моё терпение кончилось!

Степан как будто даже протрезвел. Он был растерян. Силился что-то сказать, но из глотки вырвалось что-то совершенно невнятное.

Маргарита держала полено так, словно собиралась нанести очередной удар.

— Слушай внимательно, гадёныш… — прошипела она. — Если ещё раз ударишь жену или хотя бы голос на неё повысишь, я про тебя расскажу своему другу, полковнику полиции. Он ради меня всё сделает. Скажу, чтобы он тебя посадил — посадит, будь уверен! А ещё позаботиться о том, чтобы в тюрьме тебе пришлось несладко! Ты всё понял?

Трусливый по жизни Степан начал было оправдываться, но потом развернулся и как побитая собачонка заковылял в дом. Маргарита отбросила полено, помогла Валентине подняться, пригласила к себе выпить ромашкового чаю для успокоения.

Всё это было ну очень неожиданно. От кого угодно Валентина могла ожидать заступничества, но только не от этой вечно витающей в облаках любительницы украшений, которая вместо обычного «спасибо» всегда говорила «благодарю», а вместо «здрасьте» — «приветствую вас». Но факт остаётся фактом — заступилась, посрамив равнодушных соседей. За чаем Маргарита созналась, что нет у неё никакого друга полковника полиции, увы. Услышав это, Валентину разобрал смех — сначала нервный, а потом уж и весёлый. Марго смеялась вместе с ней.

Степан с тех пор присмирел. Нет, пить меньше не стал, однако находил в себе силы не устраивать больше дебоши. Возможно, рано или поздно сорвался бы, но через полгода после той стычки с Маргаритой он утонул в местном пруду — под лёд провалился.

А Маргарита с Валентиной сдружились, хотя по характеру отличались друг от друга, как жаркий летний день от пасмурной осенней ночи. Маргарита была до крайности доверчивой и часто попадала из-за этого в неприятности. А Валентина всегда словно бы по течению плыла и опасалась любых перемен.

Впрочем, их дружба стала для Валентины ещё и постоянным переживанием за подругу.

Переживала, когда та попала под влияние Свидетелей Иегова. Когда Марго с мужем рассталась. Когда чёрные риэлторы подругу обмануть пытались и им это почти удалось. А недавно Маргарита с этим Мишей познакомилась, влюбилась и даже собиралась отдать ему большую сумму денег, чтобы тот с женой развёлся. Ну ведь понятно же, что он альфонс и жулик, которые после получения суммы просто-напросто исчезнет, оставив несчастную наивную женщину страдать. И Валентина пыталась убедить в этом подругу, но когда та что-то втемяшит себе в голову, переубедить её просто невозможно.

Теперь все эти переживания казались Валентине ничтожными, в сравнении с нынешней тревогой. Она глядела на Маргариту, и у неё сердце разрывалось от жалости. А ещё её очень пугали эти серые пятна на руках подруги. Что это за мерзость такая? Что-то заразное? Если так, то не передалась ли уже эта зараза ей, Валентине?

В любом случае, бросать подругу она не собиралась. Суждено помереть — помрут вместе.

С улицы доносился шелест:

— Мы хотим помочь… Идите к нам… Мы не желаем вам зла…

— Твари, — прошептала Валентина, после чего отправилась за таблетками и облепиховой мазью.

* * *

У Кирилла было одно желание: чтобы эти люди поскорее заткнулись. Шелестящие голоса, словно щупальца проникали в мозг и елозили там, елозили. Ему казалось, что он слышал их раньше, когда был зависим от наркотиков. Тогда они тоже призывали, уговаривали, делали его безвольным.

Подлые голоса, лживые.

— Примите нашу помощь… Мы желаем вам только добра…

Ну да, конечно. Ничего нового. Поверить этим голосам — значит сломаться. Сломаться, как часы, у которых стрелки дёргаются, но не ходят. Их обещания сродни блеску игры шприца, сродни расползающемуся по венам тёмному мороку. Кирилл боялся этих голосов, потому что был слаб. Да, он изменился, когда избавился от зависимости, но внутри него оставалась червоточина искушения, то, отчего не избавят все реабилитационные центры мира.

Он вышел из своей мастерской, погрузил голову в бочку с водой, подождал, пока лёгкие не начало жечь от нехватки кислорода, а в голове не завыла тревожная сирена, а потом выпрямился, фыркая и отдуваясь. Какое-то время он чувствовал себя почти нормально, а затем шелестящие сумерки навалились на него с новой силой.

— Вы должны верит нам… Без нашей помощи вы погибните…

Не эти ли голоса говорили ему, что он непременно погибнет, если не достанет очередную дозу наркоты? Не они ли подталкивали ударить тётю Иру по голове чем-нибудь тяжёлым — так, чтобы сразу насмерть?

Кирилл вышел со двора, посмотрел на людей за периметром. Эльза как-то купила книгу с гравюрами, на которых были изображены ведьмы и демоны, и ему казалось, что он сейчас глядит на жутких готических персонажей тех самых гравюр. Зачем они явились? Забрать души выживших? Ему такая версия представлялась очень даже верной.

Он заметил среди бесцветных девушку. Сердце ёкнуло: Эльза!.. Нет, всего лишь похожа. Почудилось. Та, которую он любил, давно мертва, её кости лежат под слоем земли на кладбище.

— Идите к нам… Мы поможем…

Совсем стало невмоготу слушать эти голоса. Спрятаться от них в доме? Нет, сидеть в четырёх стенах ещё хуже. Лучше пройтись по деревне, посидеть на скамейке под каким-нибудь деревом. В центре круглой территории как будто всё как раньше, там можно хотя бы на несколько секунд забыться.

Он сунул руки в карманы толстовки и зашагал к домам, в окнах которых теплился свет керосиновых ламп и свечей.

* * *

Самолёт не упал! Всё это оказалось лживой хренью!

— А я ведь чувствовал, — сказал Гена мёртвой тёще. Он расхаживал по комнате на втором этаже своего дома с выключенным фонариком в руке. — Да, Анастасия Марковна, чувствовал! Всё это лживая хрень! Меня, корова жирная, не так просто провести!

Была бы тёща жива, она сказала бы, что он врёт, указав на его мокрые штаны.

— Ну да, струхнул чуток, — словно оправдываясь, произнёс Гена. — Это ведь нормально, любой струхнул бы, — он издал нервный смешок. — Но теперь я в норме. Им больше меня не провести, — склонился над лежащей на полу женщиной, выкрикнул со злорадством: — Слышишь, Анастасия Марковна? Меня! Больше! Не! Провести! Я тебе не какое-то там дурачьё! — указал на окно фонариком. — Нет, нет, жирная, не дурачьё, как все они! Если кто и выживет, так это я! А знаешь почему? Ну, давай, скажи, скажи?.. Не можешь? Тогда я скажу, — постучал кулаком по своему лбу. — Потому что я умный! Всё просто, да? Дурачьё подыхает, умные — выживают!

Его глаза безумно блестели, на покрытом оспинами лице кривился полумесяц улыбки. Он снова принялся расхаживать по комнате какой-то дёрганой походкой.

— Да, да, в этом всё дело, Анастасия Марковна. Дурачьё подыхает, умные — выживают. Это закон. Я выживу, потому что умный. Ты всегда называла меня дураком. Я помню, всё помню. Ну и посмотри теперь на себя? Лежишь дохлая, дерьмом воняешь. А я жив! Ну и кто после этого из нас дурак, а? Кто дурак, я спрашиваю?

Он пнул труп ногой.

— Чего молчишь? Язык проглотила? — он засмеялся, развёл руками. — Ах да, ты же дохлая! Дохлее некуда, да? Знаешь, Анастасия Марковна, а я даже рад, что больше ни слова от тебя не услышу. Никогда! И ты больше не назовёшь меня дураком. А когда вся эта хрень закончится, я скажу твоей дочурке, что я до конца боролся за твою жизнь, делал тебе искусственное дыхание. Думаешь, не поверит? Ну, может, и не поверит. Насрать!

Он вдруг застыл в задумчивой позе, потом пощупал мокрые штаны, словно только сейчас сообразил, что обмочился. Хмыкнул и повторил:

— Насрать.

Гена сделал жест рукой, будто отмахнувшись от назойливой мухи, затем посмотрел в окно.

— Пора делишками заняться, как думаешь, Анастасия Марковна? Пора заняться делами-делишками. Нам ведь нужно что-то жрать, верно?

Взяв с подоконника бейсболку, Гена нацепил её на голову и вышел из комнаты. Он считал, что сейчас самое время заняться делами-делишками, ведь все в деревне трясутся от страха в своих домах и долго наружу не высунуться. На кухне Гена отыскал большую холщовую сумку, после чего выпил воды из ведра и отправился на промысел.

Он обогнул свой двор, проследовал по мощёной дорожке. Сотни голосов пронзали сумерки монотонным шелестом:

— Верьте нам… Вы все умрёте, если мы вам не поможем…

Гена ухмыльнулся.

— Я на эту хрень не поведусь. Дурачью всякому это впаривайте. Дурачьё подыхает, умные — выживают. Только так.

Через несколько минут он добрался до дома Анфисы, зашёл внутрь, включил фонарик. Первым делом обшарил кухню. В размороженном холодильнике обнаружил пачку прокисшего молока, пакет с яблоками, кусок какого-то вонючего сыра, баночку с аджикой, ещё несколько баночек с детскими смесями.

И всё.

Не густо.

Он даже разозлился: что за семейка такая незапасливая? Откуда ему было знать, что Анфиса с мужем предпочитали исключительно свежие продукты и совершали покупки почти каждый день, но понемногу. Насчёт этого у них был своего рода пунктик, даже крупы не хранили.

В шкафчике над кухонным столом Гена обнаружил кучу пакетиков с приправами и банку с тыквенными семечками. Разозлился ещё больше, у него закралось подозрение, что в этом доме уже кто-то пошарил. Ну как ещё объяснить, что жратвы почти нет?

В хлебнице нашёл три булочки. В столе — печенье и… опять приправы. Ну кому, нахрен, нужно столько приправ? Гена бросил на пол пакетики с куркумой, молотым имбирём, корицей и мускатным орехом, и, дав волю гневу, потоптался на них.

— Сами жрите эту хрень!

Немного успокоившись, проверил погреб под полом. И тут его тоже ждало разочарование, на единственном стеллаже стояли пустые банки.

Невезуха.

И в чей дом ещё залезть? Проблема в том, что деревенские решили сбиться в кучки и ещё днём устроили склады продуктов в домах отдалённых от периметра. Гена своими глазами видел, как это дурачьё перетаскивало всё съестное — словно муравьи суетились, сволочи. Остались, правда, одиночки, и, возможно, испугавшись ложного самолёта, кто-то из них убежал в чёрные убежища. Если так, то нужно будет выяснить, кто убежал.

С этой мыслью Гена покинул дом, вышел со двора и едва не подпрыгнул от неожиданности, услышав резкий голос:

— Мародёрствуешь, крыса?

Гена оглянулся, увидел Кирилла. Тот сидел на скамейке возле детской площадки и помахивал прутиком.

— Тебе-то что, — буркнул Гена.

— Да ничего. Противно просто, когда по чужим домам всякие крысы шастают, — Кирилл и сам когда-то был такой крысой и до сих пор себя за это осуждал.

Глаза Гены сверкнули.

— И давно ты таким правильным стал, а, Банан? Думаешь, я не помню, как ты деньги на наркоту у всех клянчил? Ходил по деревне, слюни пускал, как чмо последнее. Я всё помню, всё! А теперь гляньте на него, правильным заделался…

Кирилл рассёк прутиком воздух перед своим лицом.

— Осторожней, урод. Я ведь могу опять тебе морду начистить.

Но Гена уже слишком завёлся, чтобы так просто остановиться:

— Думаешь, ты излечился от наркоты? А вот хрен там! Бывших торчков не бывает! Ты вчера держался, позавчера, но сейчас, когда всё это дерьмо вокруг творится, тебе хочется дозы, верно я говорю? Ну, сознайся, Банан? Очень хочется, по глазам вижу! Предложи тебе сейчас шприц с наркотой, и ты не откажешься. Схватишь его — и в вену, в вену, в вену! Ты ведь помнишь, как это было, помнишь?

Кирилл молчал. Слова этого урода в бейсболке его злили, но… он вдруг осознал, что тот, возможно, прав. Даже тошно стало от такого осознания, мерзко от самого себя. И хуже всего то, что эту правду он услышал от Гены, самого гнусного типа во всей деревне.

Гена харкнул себе под ноги и пошёл прочь, закинув сумку через плечо. Какое-то время Кирилл смотрел ему вслед, потом выкрикнул:

— Ты тёщу свою похоронил?

— Да, — соврал Гена.

— Я крест для могилы сделал. Потом зайди ко мне, забери.

— В жопу себе свой крест засунь! — отозвался Гена, не оглядываясь.

Кирилл вздохнул. Он закрыл глаза, и воображение сразу же нарисовало шприц с блестящей иглой. Подлое воображение! Откуда снова эта тяга? Он же чист. Несколько лет как чист. И ему всего лишь хочется, что бы чёртовы голоса заткнулись, умолкли хотя бы на время.

Глава четырнадцатая

Начинало светать. Сумеречные люди исчезли, чёрные убежища медленно утонули в песке, при этом расползаясь, точно глыбы масла при сильной жаре.

— Вот и пережили очередную ночь, — сказал Виталий, глядя на светлеющий небосклон. — Ответов мы не получили, зато вопросов стало больше. Ты обратил внимание на одежду этих людей?

— Само собой, — кивнул Борис. — Они как будто из разных эпох. Из разных стран. Я видел мужика в форме, которую, кажется, в наполеоновской армии носили. И парня в старинном камзоле и в треуголке, как у пиратов. Чёрт, я такую одежду только в кино видел. Ну, и в музее.

Они с Виталием сидели на лавке возле ограды, над которой нависали ветви яблони с наполовину облетевшей листвой. Местный рассвет не принёс собой ни утренней свежести, ни надежд. Это была всего лишь смена оттенков хмурого мира.

— Все они попали сюда, как твоя сестра, — уверенно заявил Виталий. — В разное, конечно, время. Возможно, кто-то просто шёл себе по дороге, жизни радовался, строил планы на будущее и тут — раз! — он уже здесь, посреди чёрной пустыни. Попал в какую-то аномальную зону и тут очутился. Я именно так всё себе представляю. Кстати, я читал, что в мире миллионы людей без вести пропадают. Что если хотя бы один из миллиона сюда попадает, а? Ну, или в другие миры, подобные этому? Это как лотерея, только на деле выигрышный билет оказывается путёвкой в преисподнюю. Я слышал историю про одного бедолагу… Это, вроде бы, в девятнадцатом веке случилось. Так вот мужик в тюрьму угодил за то, что переоделся в своего босса, который от инсульта умер — одежду его нацепил, парик надел и потопал в банк, чтобы деньги с его счёта снять. Ну и обломался, повязали его. Лет десять, кажется, дали. И вот однажды его вывели на прогулку во двор тюрьмы и тут странное начало происходить. Он сначала прозрачным стал, а потом в воздухе растворился. Исчез, короче. Одни кандалы остались. И охранники, и заключённые это видели и на суде потом это подтверждали. Власти сочли произошедшее Божьей волей и дело закрыли.

— Любопытно, — сказал Борис.

У него перед глазами появилось объявление, которое он года три назад увидел на фонарном столбе возле супермаркета. Это было объявление о пропаже молодой женщины. Борис отлично помнил лицо на фотографии: скромная улыбка, открытый взгляд, ямочка на подбородке, кудряшки волос. В тексте говорилось, что эта женщина вышла из дома и отправилась к автобусной остановке. Дальнейшее её местоположение неизвестно. Он и раньше видел подобные объявления, но особого внимания на них не обращал — бросит взгляд, да пройдёт мимо. А тут не просто обратил, а заинтересовался. В голове возникли вопросы: что с ней случилось? Куда она исчезла? Как вообще можно исчезнуть в огромном мегаполисе? Ответы на них Борис придумал самые банальные: женщина попала в аварию и теперь лежит в какой-нибудь больнице и при этом ничего не помнит. Или сбежала от опостылевшего мужа. Но вот уж каких версий он точно не допускал, так это фантастических, таких, о которых приятель сейчас рассказывал. И кто знает, возможно, та женщина действительно угодила в этот проклятый мирок с чёрной пустыней. И теперь она одна и сотен бесцветных людей.

— А ещё случай был в начале прошлого века, — продолжил Виталий. — В Канаде целое местное племя исчезло. У них поселение было на берегу озера. Однажды к ним охотник пришёл, друг племени, можно сказать. И он обнаружил, что в поселении никого нет. Костры догорали, котелки с приготовленным ужином стояли. Продовольствие, оружие, снаряжение всякое — всё было на месте. Людей только не было. Охотник об этом властям сообщил, началось расследование. Свидетели говорили, что видели над озером большой странный объект, как раз когда племя исчезло. Словом, эта загадка до сих пор не разгадана. И подобных случаев много. Я когда книжку о Бермудском треугольнике прочитал, увлёкся этой темой и полно всякой информации накопал.

Борис вспомнил фантастические романы, которые стояли на полке в гостиной Виталия. Увлечённый человек.

— Похоже, Виталь, кое-какие ответы мы всё же получили, — он помолчал и невесело рассмеялся. — Знаешь, а я ведь в Белую Даль приехал, чтобы от депрессухи избавиться.

— Избавился?

— Ещё как. Не лучшего лекарства от хандры, чем попадание в другой мир. Вот только с нервишками теперь беда.

— Да, но…

Виталий умолк на полуслове, потому что начинало что-то происходить.

Пространство над пустошью всколыхнулось. Послышался шорох, словно миллионы жуков скребли лапками по огромному листу железа. В окнах зелёного дома показались лица Марины и Капельки. На крыльцо вышел Валерий, вглядываясь вдаль, он нервно теребил пуговицу клетчатой байковой рубашки. В спальне во сне громко застонала баба Шура. В доме Прапора, в большой картонной коробке закричала галка. Птица заметалась, хлопая крыльями, но взлететь у неё не получалось.

— Что? Что такое? — встревожился Прапор. Он только-только задремал, но крик птицы его разбудил. А потом он услышал шорох.

Воздух над пустыней дрожал. Бледное светило походило на глаз огромной рыбины, застывшей в мутной воде.

— Это что ещё за дерьмо? — просипел Борис. Он вопросительно посмотрел на Виталия, словно тот знал ответы на все загадки.

Шорох стал громче. Чёрный песок начал двигаться — медленно, но неумолимо. Метр за метром он сужал периметр, как будто бы пожирая всё на своём пути. Исчезало поле с осенней травой, пруд. Вагоны на исковерканной железной дороге словно бы таяли в пространстве, как тот заключённый во дворе тюрьмы, о котором рассказывал Виталий. С домами, оградами, хозяйственными постройками происходило то же самое. Казалось, все объекты, к которым прикоснулся чёрный песок, просто вычёркивались из пространства. С высоты птичьего полёта это было похоже на затопление небольшого круглого острова тёмными водами океана.

Борис с Виталием глядели на всё это с ужасом. Они оцепенели, не в силах сдвинуться с места. Впрочем, страх и безысходность были в глазах у всех, кто сейчас наблюдал за продвижением песка, в побледневших лицах как в книге читалось: это всё, конец!

Исчезла небольшая рощица — словно нечто невидимое, но неимоверно прожорливое съело дерево за деревом. Растворился в воздухе алтарь с иконами и свечами, который установили перед крестным ходом. Накренялись и будто бы ныряли в пустоту телеграфные столбы с обрывками проводов. Чёрный прилив поглотил стройные ряды клёнов возле отрезка шоссе, граничащего с железной дорогой. По аккомпанемент монотонного шороха исчезали стены домов, мебель, крыши…

А потом всё застыло. Песок снова стал недвижим, но он сделал своё дело — сузил территорию людей с полутора километра, до одного.

Прошло не менее минуты, прежде чем Виталий решился произнести:

— Это… Это было… — его голос был слаб, словно пустыня вместе с территорией сожрала и все его силы. — Это было, как приближение смерти.

Он посмотрел устало на Бориса, а потом опустил голову и, пошатываясь, вошёл во двор, проследовал мимо ошарашенного Валерия и скрылся в доме.

Борис остался стоять возле скамейки. В голове пульсировали и набухали слова Виталия: «Это было, как приближение смерти…» Теперь пустыня уснула, точно сытая хищная тварь. Но в её обманчивой безмятежности сквозило обещание скоро пробудиться и продолжить своё жестокое дело.

Сглотнув сгустившуюся во рту слюну, Борис ощутил, как спадают ледяные оковы оцепенения, услышал стук собственного сердца. Он посмотрел на свои дрожащие руки, поморщился и сжал ладони в кулаки так крепко, что костяшки побелели. Когда Борис глядел, как надвигается чёрный песок, у него была одна мысль: «Это край! Пустыня победила». Но теперь он думал о том, что в запасе есть ещё день. Хотя бы день, на большее пока не загадывал. И, как ни странно, у него оставалась надежда, он не ощущал себя приговорённым к смерти, над которым уже навис топор палача. Что это? Борьба тронутого безумием рассудка с отчаянием? Возможно. Но лучше так, чем никак. А «никак» в сложившихся обстоятельствах, это значит сломаться. Борис понятия не имел, чем дальше будет подпитывать огонёк надежды, но он постарается найти топливо. Будет искать его в глазах Капельки, Марины, Виталия и Валерия с Вероникой. Будет искать его в желтизне ещё не опавшей листвы и в той птице, о которой заботится Прапор. В сделанных Кириллом крестах…

Будет искать. Иначе…

Иначе — никак.

Иначе — чёрная пустыня победит.

«Пластмассовый мир победил,

Макет оказался сильней.

Последний кораблик остыл,

Последний фонарик устал.

А в горле сопят комья воспоминаний…»

Иначе для него, для Бориса, песня Егора Летова станет пророческой.

Скрипнула дверь. Борис оглянулся и увидел, как из дома вышел Виталий с бутылкой в руке. С поникшими плечами тот спустился с крыльца, пересёк двор и скрылся в маленьком аккуратном сарайчике.

— Чёрт бы тебя побрал, Виталя, — проворчал Борис.

Он тяжело вздохнул и направился в хозяйственную постройку. Валерий всё ещё стоял во дворе с растерянным видом, глядя на сдвинувшийся периметр.

Борис зашёл в сарайчик. Виталий сидел на дощатом полу в углу помещения и отсутствующим взглядом смотрел на бутылку в своей руке. На стене висели велосипедная рама и колёса, на полках и оббитом линолеумом столе лежал различный хлам. В единственное окно проникал тусклый свет.

Постояв несколько секунд в задумчивости, Борис уселся на пол рядом с Виталием. Спустя минуту нарушил тишину:

— Что теперь?

Виталий медленно моргнул.

— Я не знаю, что теперь, Борь. Этот песок… Мне было страшно, когда мы очутились здесь. Страшно, когда появились эти бесцветные люди. Меня чуть Кондратий не хватил, когда на нас летел тот самолёт… Но этот песок… Всё, что у нас есть, это наша территория. Крошечный островок. Это, как соломинка, за которую мы все держимся, чтобы не утонуть. И теперь соломинку кто-то укоротил. Когда я глядел, как надвигается песок, я чётко осознал, что у нас больше нет никаких шансов. На что нам надеяться, Борь? На то, что какие-то учёные в нашем мире попытаются нас спасти?

— Да хотя бы на это, — ответил Борис.

Виталий покачал головой.

— Мы застряли здесь. Окончательно застряли. И рано или поздно мы превратимся в бесцветных тварей. Это дело времени. Большинство из нас стараются не думать о том, что завтра будет, потому что это может с ума свести. Стараются не думать, что вода закончится, еда… И я гнал эти мысли к чертям собачьим, пока… пока песок не стал двигаться. Мы как Робинзоны на утопающем острове. Знаешь, что меня больше всего пугает? Я боюсь увидеть, как Капелька, Марина, ты, превратитесь в этих… существ.

— Думаешь, пойло тебе как-то поможет?

Виталий грустно усмехнулся.

— Кто знает…

— А я так думаю, — спокойно сказал Борис. — Ты напьёшься. Капелька с Мариной это увидят, и у них станет меньше надежды. Ты украдёшь её. Ты ведь среди нас самый здравомыслящий. Ну, по крайней мере, был им, пока бутылку не схватил.

— Это удар ниже пояса, — буркнул Виталий.

— Да плевать. Представляешь, как их подкосит, когда они увидят, что ты пытаешься спрятаться в пьяном дурмане? Я не знаю, что с нами завтра будет, и ты прав, я стараюсь об этом не думать, но… У нас есть сегодня. И лучшее, что мы можем сделать, это быть сегодня все вместе — ты, Капелька, Марина, Валерий с Вероникой, баба Шура, я…

Виталий напряжённо глядел на бутылку в своей руке, словно пытался узреть в ней что-то важное. После долгого молчания он заговорил:

— Помнишь, ты спрашивал, почему я дом в зелёный цвет покрасил?

— Ты сказал, что по глупости.

— Иногда мне так и кажется… по глупости. А порой я думаю, что это самое важное, что я сделал. Зелёный дом… В детстве я нарисовал зелёный дом. С трубой, забором, окошками со ставнями, даже с кошкой на лавке. Всё как полагается. Я неважно рисовал даже по детским меркам, если честно, но тот рисунок хорошо получился. Мама сказала, что нужно сделать рамку и повесить его на стенку. Она предложила, чтобы мы вместе смастерили рамку из картона. А потом рисунок увидел отец. Знаешь, у него всегда было такое лицо, словно все вокруг должны ему денег и отдавать не хотят. Смотрит и как будто обвиняет в чём-то. На мать так смотрел, на меня, на соседей. А глаза у него были холодные. Другим я его не помню. Пытался вспомнить его другим, но… нет. Он и нас с мамой поколачивал именно с этой обвинительной маской на лице. И это было жутко и как-то неестественно, что ли. Он не кричал на нас, в ярость не впадал. Но лучше бы кричал и бесился. В общем, увидел папаша мой рисунок и сказал, что это уродство. А потом добавил, что только дебилы рисуют дома зелёными карандашами. Не знаю, почему он так сказал, наверное, у него просто было паршивое настроение.

Виталий зажмурился, почесал бороду и снова уставился на бутылку. Продолжил:

— Мама пыталась заступиться за меня, но он шикнул на неё и она притихла. Умел он шикать так, что холодок по спине пробегал. Я его боялся и никогда с ним не спорил, но в тот момент во мне что-то пробудилось. Какой-то чертёнок бунтарства. Я выкрикнул: «Это хороший рисунок! Это хороший зелёный дом! Когда-нибудь я буду жить в таком доме!» Отец сначала даже опешил: «Ну нихрена себе, сынок-тихоня посмел голос повысить!» Он долго глядел на меня своими холодными глазами, а я не отводил взгляда, держался, хотя сердце колотилось, как бешеное и подташнивало от собственной неожиданной смелости. Я ожидал, что он вот-вот влепит мне конкретную оплеуху и вряд ли на этом остановится. Но нет, не влепил. Он просто взял мой рисунок и порвал на клочки — медленно так порвал, словно каждым своим движением наслаждался. Обрывки сложил в аккуратную кучку на столе. А потом сказал спокойно: «Ты никогда не заработаешь на собственный дом. Ты и сейчас слишком тупой, а вырастешь, станешь ещё тупее. Я всю твою жизнь наперёд вижу».

В воздухе повисла тишина. Спустя какое-то время Виталий хмыкнул.

— Хрен его знает, что он там видел, но я его слова запомнил. Никогда не забывал. Они словно в мозг мне въелись. Когда было трудно, проблемы всякие наваливались, я представлял себе большой зелёный дом и легче как-то становилось. В школе, если плохую отметку получал, пытался её сразу же исправить. Не потому что хотел отличником быть, а словно бы назло отцу: вот, мол, смотри, кого ты тупым называешь! Потом был университет, неплохая работа. И хорошо учился и хорошо работал я как будто тоже назло отцу. Ни дня не прогулял, даже в отпусках себе отказывал. Глупо, конечно, что-то пытаться доказать тому, к кому ненависть испытываешь и кого много лет не видел. Я ведь с отцом вообще не общался, а мама умерла, когда я ещё школу заканчивал. Он звонил мне, письма писал, а я трубку сразу же вешал, а письма выкидывал, не читая. У меня и в мыслях не было прощать его. Как вспоминал его вечно обвинительное лицо, холодные глаза, то, как он маму постоянно до слёз доводил… какое там прощение. А потом я телеграмму получил, в ней говорилось, что отец в тяжёлом состоянии. Но мне было плевать. Он умер, а я даже на похороны не поехал. Но после его смерти… даже не знаю… что-то во мне утратилось. Того, кому я всю жизнь что-то пытался доказать, больше не существовало. Ненависть прошла, но её сменила какая-то непонятная усталость. Наверное, так всегда бывает после многолетней битвы с ветряными мельницами. Мне захотелось просто жить спокойно и отдыхать от предыдущей жизни. Тупо звучит, верно? Но лучше я сказать не могу. И вот я купил участок в Белой Дали, дом спроектировал и построил, и собственными руками его покрасил в зелёный цвет, как на том рисунке из детства. А когда работу закончил, понял, что простил отца. Совсем простил. Позже я даже на его могиле побывал, а соседка мне письмо передала, которое он перед смертью написал. Отец в письме каялся, жаловался, что жил неправильно.

Виталий дёрнул плечами.

— Не знаю, зачем я тебе всё это рассказал, Борь. Просто… Этот Зелёный дом… Он как будто был со мной всегда. Он и есть — я. А тут я представил, как он исчезает под напором чёрного песка. И словно бы всё моё прошлое стирается — детство, юность, учёба в университете, годы, месяцы, часы, минуты…

— Но твой дом ещё стоит, — твёрдо заявил Борис. — Причём стоит в самом центре нашего острова. И если он и исчезнет, то исчезнет последним.

— Ну, это внушает оптимизм, — сказал Виталий с лёгкой иронией.

Борис поднялся, подошёл к дверному проёму и взглянул на дом.

— Поначалу мне казалось, что этот цвет… ядовитый какой-то. Вырви глаз. Но теперь лучше цвета я и представить не могу. Красиво.

Виталий встал, подошёл к Борису, и они вместе вышли из сарая. Оба глядели на дом оценивающе, как на произведение искусства.

— Знаешь, Виталь, на что он похож? — Борис прищурил правый глаз. — Он похож…

— На жизнь, — выдохнул Виталий.

— Вообще-то, я хотел сказать, на огромную зелёную лягушку.

Они оба улыбнулись.

Во двор вышли Марина с Капелькой, затем Вероника, которая подошла и прильнула к Валерию. Все посмотрели на стоявших возле сарая Бориса и Виталия.

Виталий вдруг смутился, осознав, что до сих пор держит в руке бутылку. С нетерпением он отвинтил крышку и вылил настойку на землю.

* * *

Позавтракав, Борис и Виталий прошлись по деревне, поговорили с людьми, выяснили, что ночью за периметр убежали шесть человек. Татьяна Бурунова, её муж Леонид и сынишка Стёпа, а ещё Илья Ткач и Зинаида Хрумова — эти пятеро рванули в чёрное убежище, когда на дома летел самолёт. Многие видели, как они бежали. А вот как исчезла Екатерина Грымова, никто не видел. Впрочем, всем и так было ясно, что она, как и те пятеро, решила укрыться от, казалось бы, неминуемой катастрофы в этих ложных убежищах.

Борис с Виталием решили проведать Маргариту. Едва они зашли во двор, к ним вышла Валентина.

— Плохо ей, — сообщила она, переминаясь с ноги на ногу возле приоткрытой двери. — Даже не знаю, что и делать. Ладно бы если бы просто жар был, но ещё эти серые пятна на руках…

— Пятна? — удивился Виталий.

— Ну да. Они появились после того, как Марго свою собаку на руки взяла. Вы же видели. Она взяла собаку и как будто обожглась. А потом эти пятна появились, и они увеличиваются, расползаются. Я боюсь, это какая-то зараза, так что… лучше вам от Марго и от меня держаться подальше.

Виталий сокрушённо покачал головой.

— Этого ещё нам не хватало.

— Марго постоянно тошнит, — продолжила Валентина. — Я дала ей жаропонижающее, руки смазала облепиховой мазью. Не знаю, чем ещё ей помочь. Хорошо хоть уснула, а то всё на боль жаловалась, плакала.

— Может, вам с ней не контактировать? — предложил Борис.

Валентина посмотрела на него так, словно он сильно оскорбил её.

— А кто за ней ухаживать будет? — сказала она резко, но потом её голос смягчился: — Кто-то же должен. Я, конечно, стараюсь к ней лишний раз не прикасаться, но чему быть, того не миновать.

Борису хотелось хоть какую-нибудь помощь предложить этой женщине, но ничего путного в голову не приходило. А обычные слова поддержки казались фальшивыми монетками, на которые ничего не купишь. Да и не нуждалась, похоже, Валентина в поддержке. Она для себя всё решила и настроена была мужественно принять всё, что уготовила судьба.

— Мы позже ещё зайдём, — пообещал Виталий.

Валентина улыбнулась, и Борис подумал, что эта улыбка стоила ей больших усилий.

— Будьте осторожны, ребята, — сказала она и зашла в дом.

Покинув двор, Виталий пробормотал:

— Серые пятна. Зараза. Когда кажется, что хуже уже некуда, случается ещё какая-то пакость. Этот проклятый мирок полон сюрпризов. И знаешь, Борь, твоя версия, похоже, дала трещину.

— Какая версия? — не понял Борис.

— То, что там, не может оказаться здесь. Маргарита ночью вышла за периметр и что-то затащила сюда. Трещина в твоей версии.

Борис открыл было рот, чтобы сказать, что серые пятна на руках не обязательно что-то опасное, но сообразил, насколько жалко это прозвучит. Хотел убедить приятеля в том, во что сам не верил? Зачем? Не время ласкать слух оптимистичной ложью. Никому это не нужно. Сейчас надо смотреть правде в глаза. Реальный взгляд на вещи, возможно, выжить поможет. Хоть и скрепя сердце, но нужно признать, что всё довольно хреново: территория уменьшилась, пустыня забрала уже много человек, осталось восемнадцать, из которых одна женщина заразилась какой-то гадостью, другая с заразной контактировала и ещё одна лежит сейчас в Зелёном доме в плохом состоянии. Да, такова реальность, будь она не ладна, но другой нет. Станет ли хуже? Разумеется. Думать иначе, значит опять обманывать себя. Однако было и кое-что положительное — надежда всё ещё оставалась. Иррациональная, ни на чём не основанная надежда. Её искорка горела вопреки всему, будто бросая вызов чёрной пустыне, безысходности. И искорка эта была зелёная, как дом Виталия.

* * *

Валентина протёрла влажной тряпочкой лоб Маргариты, щёки, губы. Затем осторожно осмотрела её правую руку и болезненно скривилась. Кисть и запястье были серыми, как свинец. Пятна тянулись по предплечью и навевали мысли об омертвении. Валентина давно отказалась от мысли, что это всё последствие ожога. Тут было что-то иное, сродни проказе, но намного безжалостней, стремительней.

Маргарита сделала резкий вдох и проснулась. Какое-то время она смотрела отстранённо в потолок, потом её взгляд стал осмысленным. Валентина снова смочила в тазу тряпочку, приложила её ко лбу подруги.

— Валь, дай мне, пожалуйста, попить, — слабым голосом попросила Маргарита.

Валентина налила из графина в чашку заранее приготовленный морс, поднесла чашку к губам подруги. Та выпила всё до капли, после чего задышала тяжело, склонила голову с края дивана. Валентина тут же подставила ведро и Маргариту вырвало. Спустя минуту, когда рвотные позывы прекратились, она заскулила жалобно:

— Что со мной, а? Валь, что со мной? Мне так плохо… Не нужно было подходить к Бибе… Ну почему я такая дура?

В данном случае Валентина была с ней согласна: ещё какая дура. Но что поделать, что случилось, то случилось. Время не отмотать назад и сделанные ошибки не исправить. Есть трагичный факт и с ним нудно как-то мириться.

— Я кого-то видела во сне, — произнесла Маргарита. — Бледный человек с двумя головами… у него не было глаз, но я чувствовала, что он на меня смотрит. Словно глаза были повсюду. Это чудовище… оно звало меня, — она уставилась на Валентину и прошептала сухим голосом: — «Иди ко мне… я помогу… боли больше не будет… иди ко мне…»

По спине Валентины пробежал холодок. На секунду ей почудилось, что стены гостиной начали сжиматься, а проникающий в окна мутный свет — померк.

— Оно звало меня, — Маргарита закрыла глаза. — Звало… И мне так хотелось пойти к нему, но я почему-то не могла. Мне кажется, этот двухголовый человек до сих пор на меня смотрит. Вот прямо сейчас. Смотрит глазами, которых у него нет… Это был не сон… — её голос стал совсем тихим. — Я не хочу, чтобы он забрал меня… Не отдавайте меня ему… чудовищу нельзя верить… нельзя… оно смотрит…

Уснула.

Валентина всхлипнула и сразу же выругала себя: «Не плачь! Сейчас нужно быть сильной!»

Она смахнула слезу со щеки, стиснула зубы, взяла ведро и отправилась на улицу.

Глава пятнадцатая

Наконец-то тишина. Неприятная тишина, глухая, но она всё же лучше хора шелестящих голосов. Кирилл чувствовал себя так, словно пережил жестокие пытки. Но теперь палачи сделали перерыв — какое облегчение!

Он без особого аппетита съел консервированную кильку в собственном соку и улёгся спать. Уснул, едва голова коснулась подушки.

И увидел Эльзу.

Фиолетовые волосы, вытатуированная на запястье оса, глубокие серые глаза, чёрная футболка с красным кулаком. Он часто видел любимую девушку во сне, но она всегда была какой-то размытой, словно неясный образ за пеленой дождя. Но сейчас всё было иначе. Кирилл мог отчётливо разглядеть каждую волосинку на её голове, каждую ресничку. Он даже ощущал её дыхание.

Эльза горячо поцеловала его, после чего лукаво улыбнулась.

— Ты готов?

— К чему? — опешил Кирилл.

— К тому, любимый мой, чтобы обчистить банк! — выпалила она возбуждённо. — Ты помнишь, как мы мечтали это сделать?

Он помнил. Впрочем, они об этом не мечтали, а просто фантазировали, дурачились. Лежали как-то вечером на кровати и представляли, как врываются в банк, забирают деньги, а потом уходят от погони, отстреливаясь. Под кайфом фантазировали, разумеется. По телеку в это время шёл фильм Мартина Скорсезе «Злые улицы» с Робертом Де Ниро — как раз в тему. Точнее, именно тема фильма заставила их весело выдумывать всякие глупости, словно им было лет по десять.

— Ты ведь не боишься? — Эльза посмотрела на него с лёгкой обидой. — Ну же, не расстраивай меня, скажи, что ты готов!

Кирилл неуверенно кивнул.

— Ладно. Я готов.

— Отлично! — воскликнула она.

Неожиданно за её спиной высветилось здание, над фасадом которого сияли большие красные буквы «БАНК». В руке Эльзы откуда-то взялся большой чёрный револьвер. Она провела барабаном по своему предплечью, и выглядело это очень эффектно, особенно в сочетании с её лукавой улыбкой.

— Вперёд! — скомандовала Эльза, после чего развернулась и решительной походкой направилась к зданию банка.

Кирилл с удивлением обнаружил в своих руках автомат Томпсона. Вот так сюрприз! Ему определённо начинал нравиться этот сон. Нерешительность рассеялась. Он, не раздумывая, устремился вслед за Эльзой.

Вокруг сновали какие-то серые люди в скучных одеждах. В сумерках проступали очертания домов, машин, деревьев, тускло горели фонари, свет которых отражался в мокром асфальте.

Они ворвались в банк. Без всякой паузы Эльза вскинула руку, выстрелила в потолок.

— Это ограбление, твари!

Твари? Кирилл увидел, как начали медленно поворачиваться немногочисленные клиенты банка, девушки в кабинках за толстыми стёклами. Их лица плавились, ошмётки слизистой плоти с чавканьем падали на пол. Через несколько секунд все уже выглядели, как демоны из ада. В десятках пар глаз горел хищный жёлтый огонь, чудовищные морды нервно дёргались, из зубастых пастей вырывалось рычание. Из подсобного помещения показались охранники в чёрной униформе, в их мерзких личинах отражалась ярость.

— Поехали! — завопила Эльза и открыла огонь.

Кирилл последовал её примеру. Выстрелы грохотали, вспышки отражались от стен, пули попадали в монстров и взрывались, точно миниатюрные гранаты. Разлеталась склизкая плоть, били фонтаны чёрной крови, лопались уродливые головы. Кирилл был в восторге, он ощущал себя невероятно сильным, могущественным. Король мира! Это был не просто хороший сон, а лучший сон, какой только можно пожелать. Истребление монстров походило на очищение от страхов, комплексов. Автомат Томпсона в его руках казался тараном, пробивающим путь к истинной свободе.

А Эльза… О, она была просто чудесна в своей весёлой необузданности. Красный кулак на её футболке теперь демонстрировал средний палец, по предплечью стремительно ползала вытатуированная оса, каждый выстрел чёрного револьвера находил свою цель, и патроны в барабане не заканчивались.

Но вот все чудовища в зале были уничтожены, остались лишь три твари в кабинках за бронебойным стеклом.

— Разбей! — скомандовала Эльза. — Ударь кулаком! Это получится только у тебя. Ты сможешь, поверь! Просто — поверь!

Кирилл ударил. Толстое стекло разлетелось вдребезги. Ещё удар, и ещё — кабинки теперь не были защищены. Девушки-монстры дрожали от страха, подняв лапы над головой.

— Деньги, — с улыбкой сказала Эльза. — Живо!

Когда они вышли из здания банка с большой спортивной сумкой доверху набитой стодолларовыми купюрами, на улице их ждали ещё два монстра. Но то были восхитительные монстры. Детали сверкали хромом, по бензобакам тянулись сияющие разводы, рули походили на рога самого дьявола.

Эльза и Кирилл запрыгнули на байки, один вид которых заставил бы умереть от зависти «Сынов анархии». Взревели двигатели, из выхлопных труб вырвались струи красного дыма. Тут же послышался вой сирен полицейских автомобилей. По стенам сумеречных домов скользили красные и синие всполохи.

Они сорвались с места. Их байки стремительно набирали скорость. Поток ветра бил в лицо. Справа и слева мелькали фонари, бегали серые безликие люди.

Звук сирен стал громче. Полицейские машины, почему-то похожие на огромных тараканов, догоняли. Держа руль одной рукой, Эльза повернулась на сиденье и выстрелила. Один из автомобилей издал звук напоминающий визг раненого зверя, подскочил, словно наехал на трамплин и, взорвавшись в воздухе, влетел прямиком в стену бесцветного дома. Остальные полицейские машины затряслись, не снижая скорости, вместо фар появились налитые кровью буркалы, в металле со скрежетом прорезались огромные пасти с акульими зубами, из боков ползли мощные паучьи лапы, а колёса исчезли. Теперь за грабителями банка гнались чудовища.

Эльза сделала ещё несколько выстрелов, и Кирилл залюбовался ей. Как же она была красива! Волосы развевались на ветру и были похожи на языки фиолетового пламени, в серых глазах сверкали искры веселья. Большего восторга Кирилл в жизни не испытывал. На волне этого чувства он засмеялся, развернулся и принялся палить в чудовищ из автомата, который снова появился в его руках чудесным образом, словно бы из ниоткуда. Яркие вспышки разрывали сумеречное пространство в клочья. Визжали раненые монстры. Байк мчался по мокрому асфальту сам по себе, ведь Кирилл им не управлял. Свет фары заставлял тени плясать в безумном танце.

Кирилл и Эльза смеялись и стреляли. Раненые чудовища кувыркались по асфальту, ломая лапы, а потом взрывались. Пылающие ошмётки сыпались на дома, деревья.

Последний монстр, свирепо завывая, метнулся вправо, сбив при этом фонарный столб, затем прыгнул на пятиэтажное здание и побежал по стене. Под его лапами лопались стёкла, искрящиеся осколки падали вниз. Чудовище перескочило на стену другого здания, поравнялось с грабителями, после чего оттолкнулось от стены и, раззявив пасть, полетело на Эльзу. Она выстрели, разбив глаз-фару. Кирилл выпустил очередь сверкающих пуль. Монстр взорвался в воздухе, горящая груда плоти и металла обрушилась на шоссе.

Больше за ними никто не гнался. Они снизили скорость. Впереди показался мост, другой конец которого терялся в словно бы подсвеченном изнутри мерцающем тумане. Въехав на мост, остановились. Эльза соскочила с сиденья, подошла к Кириллу и жарко поцеловала его в губы.

— Это было здорово! — выдохнула она ему в лицо. — Тебе понравилось, любимый?

Понравилось? Никакие слова на свете не смогли бы выразить тот калейдоскоп эмоций, которые он испытывал. Кирилл просто кивнул.

Эльза взяла сумку, подошла к ограждению моста и принялась швырять купюры. Кирилл к ней присоединился. Они хохотали, как безумные, и бросали охапки денег с моста. Те падали в тёмные воды реки и уплывали вдаль, как кораблики сбывшихся желаний. Глядя им вслед, Кирилл вспомнил, что это всего лишь сон. И грустно стало очень.

Эльза бросила в воду последние купюры, посмотрела на Кирилла.

— Ты ведь хочешь остаться со мной? — в её голосе проскользнули жалобные нотки. — Навсегда остаться?

— Я хочу этого больше всего на свете, — ответил Кирилл. — Но как я останусь навсегда в своём же сне?

Эльза указала пальцем на мерцающий туман по ту сторону моста.

— Там заканчиваются сны, Кирилл. Там начинается прекрасный мир. В этом мире нет боли и страха, одна только вечная радость. Ты даже представить не можешь, как там красиво… Сияющие города, парящие средь облаков, чудесные звери в лесах… У нас будет свой дом на берегу живописного пруда, фруктовый сад с белой беседкой. Мы ведь мечтали об этом, помнишь? Мечтали, чтобы у нас было всё, как в сказке. И теперь наши мечты могут стать реальными. Но для этого тебе нужно кое-что сделать.

У Кирилла вдруг появилось нехорошее предчувствие. Возникло ощущение, что нечто похожее с ним уже случалось, давным-давно. И тогда всё закончилось плохо.

Эльза вытянула руки. На её ладонях покоился шприц с зелёной фосфоресцирующей жидкостью внутри.

— Если хочешь быть со мной, если хочешь попасть в чудесный мир, тебе нужно ввести это в вену.

Кирилл глядел на шприц с ужасом. Он знал, что внутри, странный цвет наркотика его не обманул.

— Ну же, — осторожно подначивала Эльза. — Ты должен решиться. Если откажешься, мы не сможем быть вместе. Почему ты колеблешься, милый? Это ведь так просто. Нет ничего проще…

В его сознании всплыли слова: «Мы пришли помочь… Идите к нам… идите…» Он сейчас не помнил, кто это говорил. Кажется, нечто серое, многоликое. Нечто за пределами сна.

— Введи это в вену, — умоляла Эльза, и в её голосе появилось что-то сухое, словно песок сыпался на натянутый пергамент. — Чудесный мир ждёт нас. Он прямо там, за мостом. Он совсем рядом. Но без пропуска ты туда не попадёшь, Кирилл. Вот твой пропуск, прими его. А потом мы сядем на наши байки и поедем к дому у пруда. Там сейчас раннее утро. Птицы поют, рассветное солнце золотит траву. Введи это в вену и скоро все твои сомнения и тревоги останутся в прошлом. Верь мне, милый. Верь мне…

Серые глаза Эльзы манили, как и шприц в её руке. Но Кирилл колебался. Ему не давала покоя даже не память, а тень памяти, что всё это уже когда-то было. Не так, как сейчас, но почти. Тогда он поверил манящим серым глазам, поверил шприцу и… разочаровался? Нет, это было хуже разочарования. Это был тупик! И он едва не совершил что-то страшное…

— Пожалуйста, — в глазах Эльзы блеснули слёзы. — Прошу тебя, Кирилл, сделай это… И мы больше никогда не расстанемся. Мне без тебя так одиноко. Сделай это ради меня.

Ему невыносимо хотелось поддаться уговорам Эльзы. Её слова были как чистейшая холодная вода для умирающего от жажды. Такое искушение. Он протянул руку, чтобы взять шприц…

И вспомнил.

Это походило на то, как если бы частичка реальности ворвалась в сновидение, разрушив все преграды. Кирилл вспомнил то страшное, что едва когда-то не совершил. Он чуть не убил соседку тётю Иру! А всё из-за того, что однажды вот так же решил взять шприц из рук Эльзы.

— Нет, я не могу, прости.

— Что? Ты не можешь? — в лице Эльзы что-то изменилось. Под кожей словно бы рябь пробежала, глаза потемнели. — Зачем ты так со мной, Кирилл? Сейчас же введи это в вену! Ты сам не понимаешь, от чего отказываешься. Нас ждут мечты, а ты говоришь «нет»?

Кирилл смотрел на неё с подозрением.

— Я помню… Ты умерла, тебя сбила машина, твой труп нашли в канаве возле дороги. Я был на твоих похоронах. Я всё помню, Эльза.

— Всё что ты помнишь — неправда! — возмутилась она. По её лицу, как по поверхности воды, снова прошла рябь. Глаза сделались ещё темнее. — Я жива. Я настоящая. И только там, за мостом, настоящий мир. Давай же пойдём туда прямо сейчас, и ты убедишься, что я говорю правду. Но сначала возьми шприц, Кирилл. Помоги себе…

«Мы пришли, чтобы помочь…» — будто бы эхо из прошлого пронеслось в сознании Кирилла. Он взял шприц, бросил его себе под ноги и наступил. Хрупкий пластик лопнул под подошвой.

— Я не верю, — он произнёс это с каким-то удивлением. — Хочу верить, но не могу.

Эльза глядела на него с презрением, как на полное ничтожество. Она открыла было рот, что бы что-то сказать, но всё вокруг закружилось, завертелось…

И Кирилл очнулся.

На виски давило, в голове шумело, перед глазами мелькали пятна. Прошло не менее минуты, прежде чем он пришёл в себя и полностью осознал, что пробудился. Стало жутко: что это за сон такой был? Да и сон ли вообще?

В окно проникал мутный свет. Кирилл долго наблюдал, как в воздухе кружатся пылинки. А потом задался вопросом: что если бы он пустил по венам ту светящуюся зелёную штуку? Что если бы поддался на уговоры той, что выдавала себя за Эльзу? И главное: что если это видение повторится снова и он не устоит перед искушением?

Всё из-за этого проклятого места!

Из-за чёрной пустыни!

Из-за сотен шелестящих голосов!

Это всё какая-то хитрость, подлая замануха. Нельзя больше спать! Кирилл не был уверен, что в следующий раз сможет устоять перед искушением. Эльза из видения снова предложит шприц и…

Нет, нельзя спать.

Или случится что-то плохое.

* * *

Марина с Вероникой приготовили обед, а специально для бабы Шуры сварили кашу на сухом молоке — пожилая женщина, впрочем, осилила только небольшую порцию, аппетита у неё не было.

Стол накрыли в гостиной. Доедая макароны с сыром, у Бориса создалась иллюзия, что всё хорошо. Самообман, но он был необходим для передышки. За столом разговаривали о той жизни, что осталась в нормальном мире. О чёрной пустыне и сумеречных людях не вспоминали, словно временно отстранившись от этого кошмара. И обстановка уютной гостиной зелёного дома очень способствовала такому отстранению.

— Мы с Верой, можно сказать, уникальные люди, — заговорил Валерий, который сидел рядом со своей женой. — Серьёзно — уникальные, без прикрас. Наши родители дружили, мы с ней вместе в детском садике были, в школе за одной партой сидели. В институте на одном факультете учились, а потом на одном предприятии работали. Представляете? С детских лет вместе. Кто, дожив до наших лет, может подобным похвастаться? И ведь ни разу не ругались!

— Ну, это уж ты загнул, — рассмеялась Вероника. — Помню, мы с тобой однажды так поскандалили, что я в тебя тарелкой швырнула.

Валерий махнул рукой.

— Пустяки. Через пять минут уже помирились.

Нравилась Борису эта пожилая пара. Лёгкие люди. И благородство в них было какое-то простое. Валерий ему напоминал отца — не внешне, а своими манерами, умением говорить немного театрально, сразу же привлекая внимание.

— И вот ещё уникальность, — продолжил Валерий, с обожанием глядя на жену и забыв про недоеденные макароны в тарелке. — Мы с Верой не только одногодки, но к тому же родились в дни солнцестояния. Правда, она зимой, двадцать первого декабря, а я летом, двадцать первого июня. Каково, а?

— Здорово! — одобрила Капелька. — А со мной в один день, между прочим, родилась Елена Исинбаева. Она крутая! Целую кучу медалей напедалировала и кучу рекордов поставила. Я, как она, однажды пыталась с шестом прыгать, но у меня не получилось. Правда, это не шест был, а палка от швабры. Я тогда коленку расцарапала, шишку на лбу поставила и дужку очков сломала.

Все засмеялись, причём совершенно не натужно, словно действительно на время забыли, что за окнами чужой жестокий мир. Возможно, так солдаты смеются в окопах в часы затишья над какой-нибудь шуткой, будто неосознанно пытаясь вытеснить боль и страх из отведённых им временных рамок.

Во дворе вскипел самовар — как раз к приходу Прапора, который, прихватив с собой галку, явился, чтобы проведать бабу Шуру. От чая он не отказался. А Капелька обрадовалась, что птица снова оказалась в её полном распоряжении.

После чаепития Борис, Виталий и Прапор отправились в дом Маргариты. Едва они вошли во двор, на крыльце тут же появилась Валентина, словно ожидала, что кто-то вот-вот придёт. Вид у неё был изнурённый, лицо осунулось, под глазами темнели круги. Борис подумал, что с тех пор, как они с Виталием видели эту женщину в последний раз, она как будто постарела лет на десять. Мышиного цвета волосы были собраны в «конский хвост», под невзрачной кофтой виднелась красная шерстяная рубашка. Борис обратил внимание на тонкие кожаные перчатки на руках Валентины и рассудил, что это хоть и слабая, но всё же мера предосторожности от заразы, если Маргарита вообще была заразна.

Борис с Виталием остались возле ворот, а Прапор зашагал к Валентине, хотя заранее был предупреждён об опасности. Женщина выкрикнула:

— Стой, не нужно приближаться!

Он развёл руками.

— Я не боюсь, Валь.

— Не подходи! — твёрдо сказала она. — Не будь кретином, Прапор. Сделаешь ещё хотя бы шаг, я зайду в дом и дверь запру!

Прапор остановился.

— Ладно, ладно, не кипятись. Как Маргарита?

— Как-как… плохо, — потупила взгляд Валентина. — Очень плохо. Эта серая гадость… Она уже почти на всём теле.

Из дома донёсся даже не крик, а какой-то звериный вой, перешедший в чудовищный рёв. Это мало походило на звуки, которые способен издавать человек.

Прапор попятился, его глаза округлились. Лицо Виталия нервно дёрнулось. Борис напряжённо вглядывался в окна, ожидая, что в одном из них покажется что-то страшное.

— Ей больно, — устало сказала Валентина. — Она уже даже говорить не может. Только кричит. А я… я не знаю, как ей помочь, — женщина едва не расплакалась, но нашла в себе силы сдержать слёзы. — Не могу видеть её такой. Смотрю на неё и понимаю, что это уже не совсем она. Я даже хотела… — её голос сорвался на фальцет, и последние слова надолго повисли в воздухе.

— Что, Валь? — с сочувствием произнёс Прапор. — Что ты хотела?

Валентина обхватила голову руками, сделала резкий вдох и выкрикнула на выдохе:

— Я хотела дать ей снотворного! Много таблеток, чтобы она уснула и не проснулась! Но не смогла, не смогла! Видели бы вы её. Это страшно, такого просто быть не должно. И ей больно, постоянно больно!

Прапор решительным шагом пошёл к Валентине, видимо, собираясь её обнять, успокоить, но она отшатнулась, прижалась спиной к двери.

— Нет, Прапор! Нет! Не подходи! Пожалуйста, не подходи! — дрожащей рукой она стянула перчатку с другой руки, выставила перед собой ладонь. — Не подходи. Я заразилась. Теперь и у меня эта гадость.

Её рука была серая, по запястью тянулись пятна. Борис моментально прошиб пот — он представил, как эта скверна ползёт по его собственной коже.

— Это на обеих руках, — Валентина закрыла глаза. — Два часа назад были только маленькие пятнышки на кончиках пальцев, а теперь… сами видите.

— Бляха-муха, почему раньше не сказала? — возмутился Прапор. — Почему не сказала, когда эта штука только появилась?

Валентина разомкнула веки, посмотрела на него с недоумением.

— А что бы ты сделал? Что бы вы сделали? Отрубили бы мне пальцы?

— А хотя бы и так! — злился Прапор.

— Мне за Марго нужно было ухаживать! — от дрожи в её голосе не осталось и следа. Она полностью взяла себя в руки, и Борис не сомневался, что ей это стоило огромных усилий. — И я буду продолжать за ней ухаживать, потому что больше некому! Я её не брошу!

Качая головой, Прапор проговорил тихо:

— Эх, Валя, Валя… хотел бы тебя обругать, да язык не поворачивается.

— Мы с тобой сто лет знакомы, Прапор, — в её голосе появились печальные нотки. — Ты знаешь меня, я всю жизнь прожила, как серая мышка. Иногда слово кому-нибудь поперёк сказать боялась. Настала пора хоть что-то смелое сделать. Ты ведь меня понимаешь.

— Конечно, Валь, конечно.

Борис глядел на Валентину и испытывал одновременно и восхищение и гнев. Он не был уверен, что сам способен на подобную самоотверженность. В нём словно бы спорили два человека. Один считал эту женщину необычайно храброй, другой — глупой.

Из дома снова донёсся вой, сменившийся хриплым рёвом.

Валентина с болью во взгляде посмотрела в полумрак прихожей. Когда рёв прекратился, она заговорила:

— Мне нужно кое-что вам рассказать… Возможно, это важно. Марго говорила о каком-то бледном двухголовом человеке. Ну, пока говорить ещё могла. Она лежала, глядела в потолок, но… как будто в другом месте находилась. Сказала, что видит бледное существо, похожее на человека. И у него две головы и нет глаз. А позже, когда она уже с трудом говорила, сказала, что эти серые люди в пустыне это не «они», а «он». Если честно, я не поняла, что это значит.

— Одно целое, — задумчиво произнёс Виталий. — Они — как единый организм. Это, как грибы. Смотришь на них — тут гриб, и там, и здесь, и кажется, что они каждый сам по себе. А на самом деле — частички большой грибницы. Одно целое, в каком-то смысле. Что-то такое у меня в голове крутилось прошлой ночью. Сами посудите: говорят эти люди хором, как по команде. Вообще ни какого разлада нет, и выглядит это ну очень неестественно. А помните, как они одновременно протянули руки? Как синхронно улыбались? Такое ощущение, что у них один мозг на всех. Или они, как марионетки, которыми управляет один кукловод. Маргарита сказала, что это не «они», а «он»… Ну да, всё логично. Сложно для понимания, но логично. И я ещё внимание обратил, что вчера эти люди пару раз сказали не «мы вам поможем», а «я вам помогу». Словно сбой какой-то произошёл, как будто кукловод на секунду забылся и выдал себя.

Прапор хмыкнул.

— Грибы, значит.

— Это я для примера, — Виталий дёрнул плечами. — Ляпнул первое, что в голову пришло.

— И всё равно не понятно, с чем мы имеем дело, — вздохнул Борис.

— Точнее, с кем, — поправил Виталий. — С кем-то, кто очень хорошо умеет пугать и врать. Хотя, насчёт врать, я бы поспорил, учитывая, что нас он не обманул. Мы же ещё здесь.

Борис взглянул на Валентину и с горечью подумал, что последние слова Виталия к ней не относятся, ведь она уже одной ногой там. Как и Маргарита. Недостаток хитрости это существо, кем бы оно ни было, дополняет подлостью. А вообще, в измышлениях Виталия Борис усмотрел и кое-что положительное. Приятель дал определение той силе, которая властвовала в этом мирке, сделал это на основании слов Маргариты и собственных наблюдений. Он назвал эту силу «он». Простое местоимение, но в нём есть конкретика — словно рассеянный луч, наконец, сфокусировался и указал на одну точку. А вернее, на безглазого бледного человека с двумя головами, с условием, если не считать слова Маргариты бредом больной женщины. Конечно, это была слабая конкретика, натянутая, готовая лопнуть при малейшем прикосновении, но это уже что-то. Как бы то ни было, у Бориса создалось стойкое ощущение, что одна деталь головоломки встала на своё место, сделав пугающую неизвестность более ясной. Он понятия не имел, что случится, когда вся головоломка сложится, да и сложится ли вообще, но сейчас чувствовал, как искорка надежды зажглась ярче.

Впрочем, в следующую секунду Борис забыл и про искорку надежды и про вставшую на своё место деталь головоломки. Потому что…

В доме загрохотало — казалось, там носится смерч, круша мебель. Грохот сопровождался надрывным рёвом.

Валентина хотела было нырнуть в прихожую, но в последний момент застыла на пороге, а потом попятилась. Она виновато поглядела на Прапора, Бориса, Виталия, словно говоря: я не могу, не могу, для меня это слишком! Валентина явно боролась со своим страхом, но тот пока побеждал.

В доме продолжало грохотать. В нём как будто ревело и всё крушило какое-то чудовище.

— Какого хрена тут у вас творится? — недовольно выкрикнул Гена.

Он, долговязый Степан Портнов и здоровенный, как буйвол, Фёдор Бирюков подходили к воротам. На дороге между дворами показались ещё две фигуры — Кирилл шёл первым, за ним семенил Валерий.

Гена и его спутники остановились в нескольких метрах от ворот. Он упёр руки в бока.

— Какого хрена, я спрашиваю?

Валентина обратилась к Прапору:

— Я постараюсь её успокоить. Я сейчас…

Переборов страх, она исчезла в прихожей. В тот же миг окно разлетелось вдребезги вместе с рамой. Наружу буквально вылетела Маргарита, хотя от той — кровь с молоком — женщины, что фанатично ухаживала за собой, почти ничего не осталось. Это было серое растрёпанное существо с чёрными провалами глаз. И оно непрерывно дёргалось, словно через тело пропускался электрический ток. Одежда была разорвана, из порезов, полученных от оконного стекла, сочилась похожая на грязь жижа.

Стоя на четвереньках, Маргарита неестественно широко раскрыла рот, из глотки вырвалось шипение, словно на раскалённые угли плеснули водой. По-птичьи угловато, голова повернулась вправо, влево. Синюшный язык облизал губы.

Валентина снова выбежала на крыльцо. Борис с Виталием стояли возле ворот бледные, растерянные. Прапор глядел на Маргариту с недоверием, будто сомневался, что его глаза передают в мозг правильную информацию.

— Что это?! — взвизгнул Гена. — Я вас спрашиваю, что это, нахрен, такое?!

Маргарита выпрямилась, дёрганной походкой пошла вперёд, наткнулась на стену сарая и принялась в неё биться, словно пытаясь проломить своим телом доски. При этом она издавала звуки одновременно похожие на выражение боли и ярости.

— Марго, — жалобно позвала Валентина, медленно спускаясь с крыльца. — Прекрати, Марго, не пугай нас…

Та ударилась ещё пару раз о стену сарая, затем повернулась всем корпусом. Борис заметил в чертах её лица что-то похожее на внутреннюю борьбу. Она словно бы сражалась за остатки своей человечности, и сражение это явно сопровождалось муками. Маргарита вытянула руку, словно прося милостыню.

— Хесс… Хесс, — сорвалось с её губ. А потом в горле заклокотало, и она стала буквально давиться, пытаясь ещё что-то произнести.

— Марго, пойдём в дом, — ласково, как нездоровому ребёнку, сказала Валентина и тоже протянула руку. — Пойдём, прошу тебя.

— Ну же, Маргарита, — поддержал Прапор. — Зайди в дом.

Борис подумал, что это не лучшая идея. А какая хорошая? Запереть её в сарае? Вырвется. Вон как окно выбила вместе с рамой — будто тараном. А сарай не выдержит напора.

— Вы все ополоумели! — завопил Гена. — Я не собираюсь жить рядом с этим… с этой тварью! Гнать её нужно, нахер, отсюда!

— А ну закрой свою поганую пасть! — взорвался Борис. А Виталий наградил Гену взглядом, обещающим прибить урода.

Маргариту снова начало трясти. Дёргаясь и издавая булькающий звуки, она зашагала к воротам. Ладони её при этом конвульсивно сжимались и разжимались, словно в попытке схватить что-то невидимое в воздухе.

— Марго, — уже совсем безнадёжно позвала Валентина.

Прапор отступил к цветочной клумбе, на которой сейчас не было цветов, но лежали прелые листья. Борис с Виталием поспешно ретировались со двора. Гена и двое его спутников пятились.

Остановившись возле ворот, Маргарита напряглась, вскинула голову и заорала — звук походил на гудок тепловоза. Он был настолько мощный, что даже воздух всколыхнулся. Маргарита опустила голову, исподлобья окинула своим тёмным взглядом всех присутствующих, выдохнула «Хесс», затем устремилась вперёд, причём очень быстро.

На её пути оказался Гена. Он мог бы, как это сделали его спутники, податься вправо, влево, но у него, по всей видимости, от страха отключился здравый смысл. Гена продолжал пятиться, с ужасом глядя на приближающееся серое существо. Пятился, пока не угодил в кусты малины возле забора. Он принялся барахтаться, точно муха, угодившая в паутину. Его пронзительный визг был похож на женский:

— Уберите её! Уберите! Не подходи, сука!..

На лице Маргариты вновь появилось что-то похожее на внутреннюю борьбу. Она остановилась в метре от вопящего Гены, затем повернулась и на четвереньках помчалась вдоль ограды.

Со двора выскочила Валентина и побежала за ней. Борис, Виталий и Прапор двинулись следом. Гена продолжал скулить и охать, стараясь выбраться из кустов, страх в его глазах сменился злобой.

На детской площадке Маргарита остановилась, вцепилась обеими руками в стойку качелей. Было похоже, что её тело продолжало рваться вперёд, в то время как руки, повинуясь остаткам рассудительности, крепко сжимали стойку качелей. Маргарита застонала жалобно:

— Хесс… Хесс…

А потом она уже не в силах была держаться. Пальцы расцепились и серое существо, уже совсем мало похожее на человека, помчалось дальше.

В жизни Бориса было много тяжёлых моментов. Например, когда он нёс гроб, в котором лежал отец. Погода в тот день была ясной, лето только начиналось, солнце палило, птицы радостно щебетали. И это его злило. Он внушал себе, что должен в этот момент испытывать умиротворение, ведь, как говорили соседи-утешители, отец отмучился и сейчас находиться в лучшем мире. Однако никакого умиротворения и даже грусти не было и в помине. Только злость. Он ненавидел это яркое летнее солнце, этих птиц. Ему казалось, что вселенной наплевать, что одним хорошим человеком стало меньше. Его бесило, что поставлена жирная точка и то, что было написано до неё, уже не перепишешь, не исправишь. Неся в тот день гроб, он проходил стадию, которую, пожалуй, проходят все, кто потерял близких. Это было острое ощущение несправедливости, осознания, что мир устроен неправильно, потому что в нём существуют рак поджелудочной железы, не дающий никаких шансов, и слёзы на глазах матери.

Сейчас он чувствовал себя так же, как на похоронах отца. Все шли за Маргаритой, но это шествие было не чем иным, как похоронной процессией, проводами в последний путь. И так же, как тогда, всё вокруг вызывало злость. Недвижимый воздух, серое небо и особенно — бледное светило, которое казалось олицетворением равнодушия. В отношении Маргариты жирная точка уже поставлена и ничего не перепишешь. Она обречена. Что может быть хуже, чем глядеть на ещё живого человека и понимать: с ним всё кончено?

Добежав до поля, Маргарита споткнулась о поросшую сухой травой кочку. Упала и дальше поползла на коленях. Никто не пытался догнать её, понимая, что все усилия и уговоры окажутся напрасными. Валентина медленно передвигала ноги и тихонько плакала. Она глядела в землю перед собой — смотреть на подругу не могла, сердце разрывалось.

Возле периметра Маргарита оглянулась, оскалилась, будто говоря: не приближайтесь ко мне, я больше не она! Я — оно!

Борис больше не видел в чертах её лица внутренней борьбы. Чудовище победило. Серое существо пересекло периметр, на четвереньках отбежало метров на двадцать, а потом буквально нырнуло в чёрный песок, но не погрузилось в него полностью. Тело той, кто совсем недавно была женщиной по имени Маргарита, завибрировало и словно бы начало тонуть в песке. Исчезли ноги, руки, туловище. Последним исчезло бледно серое, как рыбье брюхо, лицо, на котором теперь отражалось блаженство. Изнывающее от адских мучений существо словно бы получило дозу морфия, и все страдания остались в прошлом.

За тем, как пропала в песке Маргарита, наблюдали все, не считая бабы Шуры, Марины, Капельки и Вероники.

Кеша стоял неподалёку, скрестив руки на груди. Он был доволен. Ему всегда нравилась Маргарита — странная, но интересная женщина. И теперь она с Хессом. Ну не чудесно ли? Для неё все страхи и тревоги закончились, а для него стало одной заботой меньше. За это можно и газировки выпить — в погребе ещё остались три литровые бутылки. Газировка с овсяным печеньем — нет ничего лучше.

Валентина так и смотрела в землю перед собой. Она выглядела измученной, на грани. В глазах блестели слёзы. Прапор стоял метрах в трёх от неё и, судя по виноватому виду, корил себя за бессилие. Впрочем, такой же вид был и у Бориса с Виталием.

Но только не у Гены. Тот буквально задыхался от возмущения. Какое-то время он молчал, буравил всех злыми влажными глазами, а потом его прорвало:

— Ну и что теперь, а? Я вас спрашиваю, что нахрен, теперь будем делать? Эта тварь может вернуться!

Борис в этом сомневался. Маргарита теперь там — полностью там, — а потому не может снова оказаться здесь. Была уверенность, что подлый мир не изменит правила, иначе уже сделал бы это.

— Вы все видели, как она на меня напала! — не унимался Гена. Он повернулся на триста шестьдесят градусов, раскинув руки. — Я знаю, что она хотела сделать. Заразить! Сделать меня такой же, как она! Я могу сложить два и два, о да, могу! Ночью она взяла в руки свою паршивую шавку, а потом… потом с ней вся эта хрень случилась! Марго от чёртовой собаки дерьмо какое-то подцепила! Так всё и есть, я могу сложить два и два!

Долговязый Степан и здоровяк Фёдор, которые явились сюда вслед за Геной, поддержали его:

— Точно! Это всё из-за собаки.

К ним присоединились их жёны, Тамара и Зинаида:

— Марго заразилась! Точно заразилась! Ещё вчера нормальной была!..

Эти четверо обитали в доме Катерины, которая исчезла прошлой ночью. Нынешним утром перебрались — после сдвига периметра их собственные дома теперь были в опасной близости от чёрного песка.

— Что если бы она меня схватила?! — брызжа слюной, заорал Гена. — Шла прямо на меня! Вы же видели, как она шла прямо на меня! — он обращался к Фёдору и Семёну.

Те закивали, как китайские болванчики, в их глазах горело негодование. Воодушевлённый поддержкой Гена всё больше распалялся:

— Она была заразная с прошлой ночи и всех нас могла перезаражать! — он поочерёдно ткнул пальцем в Фёдора, Семёна и их жён. — Тебя, тебя, тебя, тебя и меня! Всех нас! И знаете, что я скажу… — повернулся и с презрением уставился на Бориса, Виталия и Прапора. — Вы всё знали! Знали, что с ней эта хрень случилась, но молчали! Мы что для вас, какое-то быдло, которому ничего рассказывать не нужно? Вы, значится, умные, а мы дурачьё?

— Пасть закрой! — процедил Прапор.

— А чего это я должен пасть закрывать? Вы только гляньте на него! — Гена подошёл ближе к своей группе поддержки. — Вы, суки, молчали, скрывали от нас правду, а мы всё это время были в опасности! Будете говорить, что нихера не знали? Да кто вам поверит? Я видел как эти двое, — кивнул на Бориса и Виталия, — утром во двор Марго заходили. Видел, как они с Валькой базарили! Всё они знали! Что скажете, а?

— Почему молчали? — набычился Фёдор.

— Отвечайте! — одновременно с ним сказал Семён. — Вам что, плевать на всех нас?

Его жена Тамара демонстративно плюнула себе под ноги.

— И кто вы после этого?

Виталий поднял руки в примирительном жесте.

— Мы знали, что он приболела, и всё, — соврал он. — Мы не думали, что всё так серьёзно.

— Брешет, падла! — мгновенно раскусил его Гена. Он едва не задыхался от возмущения. — Брешет и не краснеет! Он нас всех за баранов держит! Мы для тебя бараны, да? Ну, давай, скажи! Слышь, Фёдор, он тебя бараном считает! И тебя, Семён!

— Хватит орать! — встрял Борис.

Ситуация накалялась и он опасался, что драки не избежать. Гена выглядел тщедушным, а вот эти два типа у него за спиной — те ещё амбалы. Особенно Фёдор — кулачищи здоровые, да и сам этот мужик похож на кряжистый дуб.

— Ты кому это сказал? — как боевой петух встрепенулся Гена. Он буравил Бориса взглядом гиены. — Вы слышали, мужики? Это хер московский хочет, чтобы мы заткнулись, чтобы мы засунули свои языки в жопу и молчали в тряпочку! Ты этого хочешь, мудила, да? Ну, тогда давай, попробуй, заткни нас! Зассал?

Прапор неожиданно развернулся и зашагал прочь. Борис раздосадовано посмотрел ему вслед. В драке от старика толку мало, но хотя бы рядом бы постоял для поддержки.

Гена ухмыльнулся.

— Греби, греби отсюда, старый! — он снова посмотрел на Бориса и Виталия. — А может, простим их, а, мужики? Но пускай сначала жратвой поделятся. Я видел, как они вчера жратву таскали в свою зелёную халупу. У них там припасов, как у куркулей. Некоторым жрать нечего, а эти падлы жируют. Нормальные люди сразу же всё поровну поделили бы, а эти — хрен там. Жмотьё паскудное!

Глаза у Фёдора, Степана и их жён злобно блеснули. Этих людей было всего четверо, но они словно бы подтверждали правило, что даже четыре человека могут быть легко манипулируемой толпой. Стоило одному заводиле бросить боевой клич — и вот, пожалуйста, готовые образцы коллективного бессознательного.

К Виталию подошёл и встал рядом Кирилл, всем своим видом говоря, на чьей он стороне. Борис рассудил, что силы теперь почти равны — и то хорошо. На одной стороне он, Виталий, пожилой Валерий и Кирилл, на другой — Гена, двое амбалов и две тётки, которые явно в стороне не останутся. Эх, вот только мордобоя сейчас и не хватало! И так дела хуже некуда, а тут ещё и драка.

Гену как будто не смутило, что у противной стороны стало на одного человека больше. Он лишь фыркнул презрительно и указал пальцем на Валентину.

— И, может, кто-нибудь скажет, как с ней быть? Что, Валька, думаешь, мы под шумок про тебя забыли? — он говорил так, словно высказывал мнение огромного коллектива. «Я» исчезло, теперь было только «МЫ» — судьи и палачи. — Ты постоянно была рядом с Марго, и зуб даю, что заразилась! Насчёт этих не уверен, не видел, что они к ней в дом заходили, но ты-то постоянно с ней рядом была. И что нам теперь с тобой делать?

Валентина глядела на него с вызовом, без тени страха. Слёзы в её глазах высохли, губы были плотно сжаты.

— Вы ведь с ней, как сёстры были, — Тамара смотрела на неё с упрёком. — Ты ведь заразилась, да?

— Отвечай! — рявкнул Фёдор.

Виталий вышел вперёд.

— Ничего она не заразилась. Всё с ней нормально.

Гена покачал головой.

— Ну зачем ты опять нам брешешь? Вы, суки, своим враньём только хуже делаете. Мы и так тут в жопе полной, и ещё не хватало, чтобы Валька нас всех перезаражала. Я лично, не хочу стать такой же серой тварью, в которую Марго превратилась. Мы все этого не хотим!

— Я буду сидеть в доме и не выйду из него, обещаю, — заявила Валентина.

— Нет, нет, так не пойдёт, — поморщился Гена. — Лично я вижу только один выход, хотя он мне и не нравится. Ты, Валька, уйти должна. Туда уйти, — он небрежно махнул в сторону пустыни. — Что если ты станешь, как Марго и пойдёшь по деревне всех заражать? Может, сейчас ты этого и не хочешь, но потом кто тебя знает… Вон у Марго ведь совсем крышу снесло, выла как зверюга, бегала на четвереньках. На меня, мать вашу, бросилась! А когда ты такой станешь, нам что, в погребах от тебя прятаться? Не-е, мы на такое не согласны.

Четверо за его спиной возмущённо загомонили.

— Валентина останется здесь, в своём доме! — заявил Виталий, сжав кулаки.

— Твоего слова никто не спрашивал, хрен бородатый! — вперил в него гневный взгляд Гена. — Она уйдёт, а потом мы решим вопрос с жратвой.

Борис тоже шагнул вперёд, встав рядом с Виталием.

— Ну вот что, шакал вонючий, тебе сказали, что Валентина останется в своём доме и так оно и будет! Ты плохо слышишь? — он посмотрел на Фёдора и Семёна. — Вы хоть соображаете, на что этот урод вас подбивает? Вы действительно готовы сделать это? Готовы прогнать женщину в чёртову пустыню?

— А что ещё остаётся? — выкрикнул Семён и его жена активно закивала. — Что ещё нам остаётся, а? Никому это не нравится, но что делать, когда такое дерьмо творится? Мы не собираемся сидеть и ждать, когда Валька в чудовище превратится и начнёт на людей бросаться!

— Правильно сказал, Семён, правильно, — одобрил Гена. — Мы не собираемся сидеть и ждать. Зуб даю, если Валька останется, нам всем кранты. Она бомба ходячая! — он повернулся к Валентине и даже умудрился изобразить на своём покрытом оспинами лице что-то вроде сочувствия. — Не доводи нас до греха, уйди сама. Ты же понимаешь, так для всех будет лучше. Иначе нам придётся взять вилы и прогнать тебя силой. А никто этого не хочет.

— Я останусь в доме! — твёрдо сказала Валентина. — Я лучше сдохну, но в эту пустыню не уйду!

— Не вынуждай нас, — почти жалобно попросил Гена. — Ну будь человеком, свали по-хорошему.

Иногда Борис задумывался, смог бы он убить человека. Чаши весов «да» и «нет» всегда колебались в зависимости от настроения, но ни одна из чаш сильно не перевешивала. Сейчас же он чётко знал, что да, смог бы. И при этом получил бы удовольствие. Гена не просто его злил и раздражал. Этот мелкий шакал пробуждал в нём что-то тёмное, дьявольское. Борис решил, когда начнётся драка, бить только Гену. Лупить его, пока тот собственной кровью не захлебнётся. Это было сродни безумию, но Борису сейчас даже хотелось драки — в прямом смысле кулаки чесались.

И он больше не мог терпеть.

Быстро подошёл к Гене и нанёс удар в челюсть, совсем как Кирилл во время собрания в поле. Гена, что называется, поплыл. Если бы его не поддержал Семён, грохнулся бы на землю.

Борис нацелился нанести очередной удар мелкому подонку, но раздался пронзительный визг и на него бросились Тамара с Зинаидой. Тут же подскочил Фёдор. Ногти оцарапали шею, здоровенный кулак врезался под дых. На помощь Борису пришли Виталий, Кирилл и Валерий — последний драться совершенно не умел, он совсем уж как-то деликатно схватил Тамару за куртку и попытался оттащить её от места схватки. Семён вдарил ему по уху и Валерий, вскинув руки, рухнул на землю.

Борис заехал кулаком в лоб Семёну, в ответ получил удар по рёбрам. Кириллу на спину запрыгнула Зинаида, схватила его за волосы и принялась трепать, не забывая визжать так, словно в неё черти вселились. Виталий повалил на землю Тамару. Его тут же ударил ногой Фёдор. А Гена ползал, сплёвывал кровавую слюну и скулил:

— Что за хрень? — он косился на дерущихся, явно не собираясь вступать в схватку. — Что за хрень?

Валерий сидел на земле, прижимал ладонь к уху и очевидно уже не совсем понимал, что происходит вокруг. После удара Семёна он был почти контужен. Борис собирался впечатать кулак в челюсть Фёдора, но попал в плечо. Кирилл пытался сбросить с себя визжащую Зинаиду, однако его попытки были тщетны.

— Прекратите! — закричала Валентина. — Да что же вы творите?! Если не прекратите, я заражу вас! Смотрите! — она сорвала перчатку. — Не заставляйте меня делать это! Не заставляйте…

Раздался выстрел — звук был просто оглушительным. Участники драки застыли на месте, даже Зинаида перестала визжать и словно бы сползла с Кирилла как лишённая костей амёба. Всё уставились на Прапора, который приближался с пистолетом в руке.

По-прежнему стоявший невдалеке Кеша разволновался. Мало того, что драка, так ещё и пистолет! Хесс будет очень недоволен, если кто-то погибнет. Нельзя допустить, чтобы всё пошло наперекосяк! Ещё не понимая, что в такой ситуации следует делать, Кеша направился к помятым раскрасневшимся людям. Про газировку и печенье он временно забыл.

Прапор держал пистолет с какой-то привычной небрежностью.

— Знаете, что я заметил? — сказал он, глядя с прищуром на Гену, который с плаксивым выражением на лице стоял на одном колене и прижимал ладонь к челюсти. — Я заметил, что когда случается беда, всегда находится какое-то говно, которое начинает ещё сильнее воду баламутить. Это, скажу я вам, прямо закон какой-то. Закон подлости.

Он как бы невзначай выстрелил в землю возле ног Гены. Женщины взвизгнули. Обомлевший Гена отшатнулся, упал, выставил перед собой ладони с растопыренными пальцами, словно пытаясь таким образом защититься от пули.

— Не… не надо, — залепетал он. — Что ты делаешь, Прапор? Не надо…

Борис с Виталием помогли Валерию подняться, затем отошли в сторону. Кирилл потирал запястье, которое повредил в драке. Семён, Фёдор и их жёны медленно пятились, на Прапора они глядели с недоумением и страхом.

А тот нацелил пистолет в живот Гены.

— Я сразу понял, что от тебя будут проблемы. Именно от тебя, урод. Повидал я таких на своём веку. Паникёр чёртов. Думаю, настала пора от тебя избавиться. Никто ведь не против?

Он обращался к тем, кто до этого момента поддерживал Гену. Все четверо молчали, но по их лицам можно было прочитать: избавляйся от него, только нас не трогай!

— Он хотел меня в пустыню прогнать, — пожаловалась Прапору Валентина. Она нервно надела перчатку на руку.

— Ах вот значит как? — фыркнул Прапор. — Ну, чего-то подобного я и ожидал, потому и отправился за пистолетом.

Гена заскулил:

— Я же хотел, как лучше… Я о всех нас переживал, — в поисках поддержки он посмотрел на бывших соратников, однако те считали его теперь источником больших проблем и наградили уничижительными взглядами. — Я как лучше хотел… Опусти пистолет, Прапор. Ты же не собираешься…

Прапор нажал на спусковой крючок, пуля вонзилась в землю справа от Гены. Тот тонко завыл, всё ещё держа перед собой трясущиеся руки.

Кеша находился на грани паники. В голове пульсировали слова Хесса: «Мы ведь не допустим, чтобы кто-то погиб? Они все нужны мне живыми…»

— Послушайте! — выкрикнул Кеша, обливаясь от волнения потом. — Давайте успокоимся! Гена наверняка уже жалеет о том, что хотел сделать…

— Заткнись, Кеша! — процедил Прапор. — Не лезь не в своё дело.

— Но…

— Заткнись, я сказал! Выискался тут добрячок! Какого чёрта ты молчал, когда эта мразь собиралась Валю в пустыню выгнать? А теперь гляньте, голос у него прорезался. Отойди и стой в сторонке, Кеша! — Прапор обратился к Гене: — А ты, говнюк, ползи давай. Туда, куда Маргарита убежала, ползи, или я выстрелю тебе в живот, и ты будешь долго и мучительно подыхать. И клянусь, никто не придёт тебе на помощь. Ползи, тварь!

Кеша облегчённо выдохнул: кажется, всё складывалось не так плохо. Да что там, просто отлично! Но тревога ещё оставалась, ведь Прапор мог психануть и всё же пристрелить Гену. Мысленно Кеша принялся уговаривать: «Давай, ползи, ну пожалуйста! Хесс ждёт тебя, ползи!..»

Захныкав, Гена с опаской поглядел на чёрную пустыню. Борис больше не испытывал к этому подонку ненависти, только холодное равнодушие. Было всё равно, что его ждёт — гибель ли от выстрела в живот или изгнание, что, возможно, хуже смерти. Плевать. Некоторые не заслуживают ничего, кроме равнодушия и это, пожалуй, главный приговор, справедливая характеристика для полных ничтожеств.

В облике Гены не было даже намёка на собственное достоинство. Он словно бы специально старался выглядеть максимально жалким, чтобы у всех присутствующих вызвать хоть немного сочувствия: ну поглядите на меня, люди добрые? Я совершенно сломлен! Давайте остановимся на этом и обо всём забудем!

— Я жду! — резкий голос Прапора был сродни выстрелу, который мог последовать в любую секунду.

— Ты не можешь так со мной, — хлюпнул носом Гена. — Мы ведь все в одной лодке… Я жалею, что хотел Вальку прогнать. Я просто испугался и не соображал, что говорил… — он попытался подняться.

Прапор ткнул ему в грудь стволом пистолета, опрокинув обратно на землю.

— Я разрешал тебе вставать? Ползи! Я досчитаю до трёх, если не поползёшь к чёртовой пустыне, выстрелю! И сделаю это с огромным удовольствием!

Все молчали, никто не собирался вмешиваться. Две маленькие группы, совсем недавно желавшие разорвать друг друга на части, временно позабыли о вражде.

Кряхтя, как больной старик, Гена перевернулся и на карачках медленно пополз к периметру. Он повторял жалобно:

— Не надо… не надо… — преодолев десяток метров, оглянулся. С его подбородка свисала нить слюны. — Валь, скажи ему! Мы ведь с тобой соседи, много лет рядом жили. Я не хотел так с тобой. Я просто испугался. Скажи, что ты меня прощаешь, ну скажи…

Прапор дал ему пинка. Валентина какое-то время стояла с каменным лицом, а потом что-то внутри неё надорвалось, и она заплакала, отвернувшись. Гена тут был ни при чём, она оплакивала подругу и себя.

Под присмотром Прапора, Гена продолжил ползти.

— Не надо… не надо…

Словно очнувшись от транса, Борис двинулся следом. За ним пошли все остальные, кроме Валентины.

Гена дополз до периметра, остановился.

— Не надо, а? Я буду тихо сидеть в своём доме и слова больше не скажу…

— Вперёд! — безжалостно скомандовал Прапор. — Ползи дальше, и запомни, урод, я до темноты буду стоять здесь и караулить, чтобы ты не вернулся. Буду стоять, пока эти серые твари не появятся.

Из-за упоминания о сумеречных людях Гена совсем утратил самообладание. Он быстро подполз к Прапору, обхватил его ноги руками и принялся громко умолять:

— Отпусти! Отпусти! Не делай этого!..

Прапор ударил его в лоб ладонью, отпихнул, нацелил пистолет в лицо.

— Вперёд! Ползи, я сказал! — он вскинул оружие и выстрелил. Пуля пролетела в сантиметре от головы Гены. — Ползи и думай о том, каким ты был дерьмом, и почему всё так случилось!

С обречённым видом Гена пересёк периметр. Он полз и рыдал, оставляя на чёрном песке глубокие следы. Когда отдалился от границы метров на двадцать, Прапор выкрикнул:

— Всё, урод, поднимайся! Иди домой. Если ещё хоть пикнешь, пристрелю не задумываясь.

Гена, казалось, ушам своим не поверил. Он остановился, оглянулся и долго с недоумением хлопал глазами, пытаясь понять, не послышалось ли ему. Наконец осознал, что Прапор действительно сказал то, что сказал, и продемонстрировал робкую улыбку.

— Я даже не пискну, обещаю! Спасибо! Ну, я пойду, да? Пойду?

— Иди, — махнул рукой Прапор и отвернулся. Он поставил пистолет на предохранитель и сунул его за пояс. Проворчал: — Вот так нужно мразь всякую учить. Они по-другому не понимают, бляха-муха.

Всё ещё глупо улыбаясь, Гена засеменил обратно к периметру. Кеша глядел на него разочарованно. Так ведь всё шло хорошо — лучше и пожелать невозможно. И теперь такой облом. Гора родила мышь. Подвёл Прапор, расстроил. Однако это не повод отказывать себе в газировке и печенье, ведь кое-что хорошее сегодня всё-таки произошло: Маргарита уже там, с Хессом, а Валентина скоро будет там.

— Спасибо, — бубнил Гена. — Я усвоил урок, правда усвоил… Спасибо… Я больше даже не пискну… — впрочем в его глазах снова начали загораться злые искорки, будто противореча словам об усвоенном уроке.

Гена шёл, пошатываясь, как пьяный. Казалось, его ноги вот-вот подкосятся, и он рухнет на землю. Борис подумал, что Прапор всё правильно сделал. Поступок старика — хороший урок, преподнесённый не столько для Гены, сколько для этих двух амбалов и их жён. Теперь можно было рассчитывать, что с внутренними разборками покончено. По крайней мере, до тех пор, пока в пистолете есть патроны.

Прапор подошёл к Валентине.

— Пойдём, до дома тебя провожу.

Она кивнула.

— Я знала, что ты так поступишь.

— Да неужели? — хмыкнул Прапор. — Вообще-то, я и сам не знал. В последний момент в башке что-то щёлкнуло, и я решил дать этому хмырю ещё один шанс. Старый стал совсем, жалостливый. Пойдём, видеть уже не могу этот чёрный песок.

Борис, Виталий, Валерий и Кирилл немного проводили их, затем пошли в Зелёный дом. Валерий был на взводе, по всей видимости, удар по уху подействовал на него как ободряющее средство. Он словно бы даже помолодел.

— С самой юности не дрался, — заявил он возбуждённо. — Лет с пятнадцати. Помню, тогда меня парень с нашего двора сильно оскорбил. Правда, уже запамятовал, что именно он сказал, но не важно, главное, я ему после этого пощёчину влепил. А он мне — кулаком в глаз. В общем-то, на этом драка и закончилась. Потом я хотел в секцию бокса записаться, но мама не разрешила. И вот итог — драться совершенно не умею.

— Вы молодец, Валерий, — похвалил его Борис. — Серьёзно. Если бы вы ту тётку от меня не оттащили, она мне глаза выцарапала бы.

Валерий весь аж засиял, как ребёнок, которому дали конфету.

Во дворе их встретили Марина и Вероника. Они встревоженно поглядели на синяк на скуле Виталия, на потирающего запястье Кирилла.

— Что случилось? Мы стрельбу слышали, — строго сказала Марина. — Это ведь стрельба была, верно?

Из-за приоткрытой двери выглянула Капелька, в её глазах за стёклами очков горело любопытство. Борис рассудил, что в присутствии девочки лучше не вдаваться в подробности. Он махнул рукой.

— Да пустяки.

— Так, повздорили кое с кем немножко, — поддержал его Виталий.

Валерий тоже не остался в стороне. Он заявил бодро:

— Всё хорошо. Не о чем беспокоиться.

Марина с Вероникой не поверили, это явственно читалось в их глазах, а ещё в них отражалось обещание вернуться к этой теме. Борис с горечью вспомнил Маргариту и решил, что им нужно о ней рассказать. И о заражённой серой скверной Валентине. Гена, конечно, тот ещё говнюк, но в одном он был прав: сейчас ничего нельзя скрывать, все имеют право знать, что происходит.

— Ладно, пойдёмте в дом, — позвала Марина. Она повернулась к Кириллу. — Что с рукой?

Он приосанился.

— Да всё нормально. Может, вывихнул немного. Я что зашёл-то… Хотел у вас кофе попросить, если есть, конечно.

После того сна, в котором Эльза уговаривала его вколоть наркотик, Кирилл глаз боялся сомкнуть. А в сон, как назло, тянуло сильно. Кофе он не любил, однако сейчас этот бодрящий напиток был бы кстати.

— Кофе имеется, — ответил Виталий. — Правда, он такой, растворимый. Пойдём, Кирилл, заодно и руку йодом смажем.

— Сделаем йодистую решётку, — поправила Марина.

Кирилл согласился. В прихожей Виталий спросил его:

— Может, ты всё-таки к нам переберёшься? Чего ты один-то?

После небольшого раздумья, Кирилл кивнул.

— Знаешь, Виталь, может, и переберусь. Но позже, лады?

Ему непросто было расставаться со своим домом, в котором, как он верил, до сих пор витала частичка Эльзы. Заложник своей болезненной сентиментальности — про таких говорят «они не могут расстаться с прошлым». Но, что касается дома… Тот находился не так уж далеко от периметра, и если граница опять сдвинется, как сегодня утром, то выбора не останется и придётся перебираться ближе к центру. Единственно, что он не оставит чёрной пустыне, так это мотоцикл с надписью «Эльза» на бензобаке — слишком уж большая жертва. Обойдётся пустыня.

Глава шестнадцатая

— Жаль не могу пригласить тебя на чашку чая, сам понимаешь, — сказала Валентина Прапору.

— Понимаю, Валь, — угрюмо ответил он. — Но я не уйду. Буду здесь, во дворе сидеть. Мало ли что… вдруг Гене или Стёпке с Федькой какая-то подлость в голову придёт. Возьмут, запрут тебя, а дом подожгут.

Он не очень-то в это верил, но решил подстраховаться. К тому же, ему хотелось быть полезным. Если судить по тому, как быстро Маргарита превратилась в серое чудовищное существо, то Валентине недолго осталось. Ей будет больно, но она не останется наедине со своей бедой. Он будет рядом.

— У меня к тебе просьба, Прапор, — сказала печально Валентина, отводя взгляд. Она стояла возле крыльца и выглядела так, словно не спала минимум неделю. — Большая просьба…

Прапор напрягся. Он догадался, о чём она попросит и это причиняло ему почти физическое страдание.

— Пообещай, что не допустишь, чтобы я ушла в пустыню, — Валентина нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. — Я и сама постараюсь этого не допустить, но… я не уверена, что получится. Ты же видел Марго. Видел, какой она стала.

Прапор сглотнул подступившую к горлу горечь. Кивнул.

— Обещаю, Валь.

Вздохнув, Валентина поднялась на крыльцо и вошла в дом. Ей срочно нужно было принять анальгин и парацетамол. Она чувствовала, как начинается жар, и руки болели ужасно — теперь серая скверна была не только на ладонях и запястьях, но и на предплечьях. Эта гадость расползалась, но Валентина надеялась, что в запасе ещё есть часов пять-шесть. Вполне достаточно, чтобы вспомнить то хорошее и плохое, что было в жизни. Чтобы повести итог.

Прапор уселся на скамейку возле дома, положил рядом пистолет, который он не без основания называл «дьявол-искуситель». Это был пистолет Стечкина с «магазином» ёмкостью в двадцать патронов. Превосходное оружие, надёжное. В середине девяностых Прапору его подарил Алексей Лопатин, бывший сослуживец, который стал бизнесменом, имевшим хорошие связи с криминалом. В то лето Прапор приехал к нему в гости в Тверь. У Алексея был шикарный особняк, охрана, гараж с несколькими дорогими автомобилями, но он остался таким же простым весёлым мужиком, каким Прапор его помнил со времён службы в Афганистане.

По случаю встречи Алексей настоящий праздник устроил. Много пили, вспоминали времена службы, поминали погибших товарищей, пели песни под гитару. На третий день пьянки решили посоревноваться в меткости — на территории особняка имелся отличный тир.

Прапор никогда особой меткостью не отличался, а тут ещё и перед глазами всё расплывалось после изрядной дозы алкоголя. Но вот же чудо, в тот день он стрелял как бог, каждая пуля, выпущенная из АПМ, попадала точно в «яблочко». Позже Прапор с печальной иронией будет думать, что это сам дьявол тогда ему помогал. Однако в те минуты в тире его буквально распирало от гордости: есть ещё порох в пороховницах! Алексей тоже гордился своим старым другом, он указывал на него с восхищением и обращался к охранникам:

— Видали?! Это, мать вашу, не хухры-мухры! Вы в сравнении с ним — щенки!

Охранники угрюмо кивали: да, босс, согласны, как скажешь.

Алексей совсем расчувствовался после очередной рюмки и заявил Прапору, что дарит ему пистолет.

— Ты, брат, заслужил его, — у него язык заплетался. — Это будет… Что будет?.. Ага, точно! Это будет память обо мне. Откажешься — обижусь, так и знай. И не боись, ствол чистый, нигде не зарегист… зарегистрированный. Но ты уж там сам смотри… особо не балуйся с ним. Так, по баночкам пострелять и всё такое. Будешь стрелять и меня вспоминать, лады? А ствол особенный, скажу я тебе. Он мне удачу приносил. Но для тебя не жалко, брат. Хочу, чтобы и у тебя была удача, во всём и всегда…

Начальник охраны пытался отговорить его, но он лишь отмахнулся раздражённо:

— Молчать! Я здесь главный. Что хочу, то и делаю.

Отказываться от подарка Прапор не стал — спьяну всё в радость, к тому же друга не хотелось обижать. Не вернул он пистолет и тогда, когда протрезвел, хотя на тот момент уже и считал, что такой подарок может быть для него опасен — срок ведь можно схлопотать за хранение оружия. Так и уехал в Белую Даль с пистолетом и пятью коробками патронов.

По банкам не стрелял. Пистолет лежал в маленьком тайничке под полом. Иногда Прапор вытаскивал его, разбирал, чистил, получая от этого удовольствие. Ему нравилось просто держать пистолет в руке, ощущать его тяжесть, чувствовать его холодную смертоносность. Когда палец лежал на спусковом крючке, он часто вспоминал своего старого друга Алексея Лопатина, которого, спустя год после той встречи в особняке, взорвали в его собственной машине. «Самый везучий сукин сын», как называли Алексея сослуживцы в Афганистане, стал жертвой бандитских разборок — обычное дело для девяностых.

Ещё через три года умерла от пневмонии жена Прапора, а потом и сын погиб в автомобильной аварии. Жена сына, Варвара, недолго ходила в трауре и скоро опять вышла замуж за косметолога, который сделал ей подтяжку лица. Через полгода после свадьбы они уехали в Канаду, а перед отъездом Варвара заявила Прапору, что ноги её больше в России не будет. Прапор в свойственной ему манере сказал, что без неё тут воздух чище станет. Позже сильно пожалел, что они рассорились, ведь тогда оборвалась связь не только с этой стервой, но и с внучкой Алисой. Он звонил много раз им в Канаду — только для того, чтобы голос внучки услышать, — но Варвара, беря трубку, всегда неизменно отвечала: «Иди в задницу, пердун старый! У тебя больше нет семьи!»

Нет семьи. Никого нет. Совсем один.

Как-то Прапор сидел на скамейке возле могил жены и сына, и такая на него тоска накатила, что он едва не завыл в голос. Осень. Дождик моросил. Везде лежали пожухлые листья. Прапор увидел бредущую между могильных оградок старушку в чёрном платке. Она шла, сгорбившись, зонт в её руке дрожал, и ей приходилось прилагать усилие, чтобы удержать его, когда налетали порывы ветра. Прапор представил, что много лет спустя он станет таким же, совсем дряхлым. И единственной отрадой для него будут походы на кладбище. Его никогда не тяготило одиночество, но в тот момент оно не просто дало о себе знать, а буквально впилось в сознание мерзким жалом и принялось вкачивать яд безнадёги. Через какое-то время Прапор поймал себя на том, что он держит руку так, словно в ней пистолет — три пальца и ладонь сжимали невидимую рукоять, указательный — на невидимом спусковом крючке. Ему не по себе стало, а потом он подумал, что это выход. Почему нет? Его ведь больше ничего не держит в этом мире. В жизни было много всего — и радость и горе, — однако всё теперь в прошлом. В будущем лишь одиночество.

Вернувшись домой, Прапор вынул из тайника пистолет, разобрал его, почистил. Ему казалось, что это оружие призывает его: «Сделай это! Одно нажатие на спусковой крючок — и всё закончится. Не будет больше тоскливых поездок на кладбище, унылых просмотров фотографий в семейном альбоме. Сделай это, будь мужиком, а не слюнтяем…»

Пистолет Стечкина искушал. Как дьявол. Прапор искал аргументы, чтобы продолжить жить, но не находил. В конце концов, он приставил ствол к виску, сделал глубокий вдох, рассчитывая, что выдоха не последует… И тут услышал шум на улице. Птица кричала — отчаянно, пронзительно, словно зовя на помощь.

Трудно лишать себя жизни, когда что-то тебя отвлекает.

Раздражённо положив пистолет на стол, Прапор вышел на улицу и увидел, как кошка во дворе пыталась расправиться с галкой. В воздухе кружились чёрные перья, зелёные глаза полосатой хищницы дико сверкали, раненая птица била крыльями, стараясь улететь, но у неё не получалось.

— А ну прочь! — замахал руками Прапор, бросившись на выручку галке. — Пошла отсюда, зараза!

Кошка зашипела, плотно прильнув к земле, а потом, признав, что охота сорвалась, ретировалась со двора. Птица, дёргаясь и крича, допрыгала до сарая, забилась в щель между гнилыми деревянными ящиками, которые Прапор давно собирался отнести на свалку, да всё руки не доходили.

Из дома донеслись звуки музыки. Прапор не сразу сообразил, что это рингтон его сотового телефона. Странно, ведь ему никто никогда не звонил. То есть, вообще никто и никогда. Он заряжал этот дешёвый телефон, таскал его с собой, но скорее по привычке, оставшейся с тех времён, когда была ещё надежда, что Варвара сменит гнев на милость и решит возобновить семейные связи.

Недовольно ворча, Прапор зашёл в дом, вынул телефон из кармана куртки, которая висела в прихожей на вешалке.

— Да, я слушаю.

— Деда?

В его животе словно бы бабочки запорхали. Он не мог поверить своим ушам. Алиса? Внучка? И в такой момент?

— Деда, ты слышишь меня?

— Да, да, — ответил он поспешно. — Алисочка, я слышу тебя.

— Мама не разрешает мне тебе звонить, а я всё равно позвонила. И дальше буду звонить. Я по тебе скучаю, деда. Как у тебя дела?

— Всё хорошо, Алиса, — соврал он. — Вон, только что птицу от кошки спас.

— Правда? А птичка не пострадала?

— Ну, потрепала её кошка немного, но ничего страшного, — он не понимал, зачем вообще об этом заговорил. Птица какая-то, кошка. Ему о многом спросить хотелось, о многом рассказать, а тут какая-то нелепая тема, убивающая драгоценное время.

— Потрепала? — в голосе девочки появилось беспокойство. — Так жалко! Обещай, что вылечишь птичку. Ну же, деда, пообещай!

— Конечно, — улыбнулся Прапор. — Я тебе обещаю. Всё с птицей будет в порядке, я её в лечебницу для животных отвезу, а потом сам о ней заботиться буду.

— А как ты её назовёшь?

— Даже не знаю…

— Назови её Звёздочкой. Чтобы когда она поправилась, полетела к звёздам.

Он засмеялся, хотя в глазах его слёзы стояли.

— Хорошо, родная, как скажешь. Когда ты к нам приедешь, мы будем тебя ждать. Я и Звёздочка.

— Я обязательно приеду, деда. Вы меня ждите.

Они ещё о многом говорили, а когда закончили разговор, Прапор буквально выскочил во двор, опасаясь, что кошка всё же добралась до раненой галки. Но нет, птица сидела там же, забившись в щель между ящиков. Он достал её.

— Звёздочка, значит. Слышишь, птица? Поживём ещё. Смерть отменяется. Видимо, кто-то там, наверху, за нами присматривает.

Вернувшись в дом, он нашёл большую картонную коробку, положил в неё галку, решив, как и обещал внучке, позже отвезти её в город в ветеринарную клинику. А пока у него было ещё кое-какое дело…

Пистолет.

Чёртов искуситель.

Очень хотелось его выкинуть — отвезти к болоту, да и зашвырнуть в самую топь. Но вместо этого Прапор спрятал оружие обратно в тайник под полом. Он понял, что рука не поднимется выбросить подарок друга. К тому же, у него появилась железная уверенность, что тягостных искушений больше не будет. Разговор по телефону с внучкой словно бы подарил иммунитет от подобных искушений.

Звёздочку он выходил, и однажды она улетела к звёздам. А внучка навестила Прапора лишь спустя тринадцать лет, когда ей исполнилось двадцать. Специально приехала из Канады, чтобы его навестить, и время, проведённое с ней, стало для Прапора самым счастливым в жизни.

Пистолет он иногда доставал, разбирал, смазывал. У него было стойкое ощущение, что это оружие ещё пригодится и, разумеется, не для того, чтобы пустить пулю в висок.

И, как выяснилось, предчувствие его не обмануло. Подарок Алексея Лопатина очень даже пригодился. Более того, пистолет снова вводил в искушение. На этот раз он вызывал жгучее желание пристрелить говнюка Гену. Лишь невероятным усилием воли Прапор заставил себя не поддаться на убийственный призыв. Впрочем, если бы поддался, не слишком-то переживал бы.

Сейчас, сидя на скамейке возле дома Валентины, он думал о том, что жизнь штука сложная и следует присматриваться к знакам, которые она подаёт. К таким, как раненые птицы.

* * *

Галка уснула в своей картонной коробке. Капелька долго с умилением глядела, как птица спит, а потом широко зевнула, сомкнула отяжелевшие веки и сама задремала на диване.

И очутилась в большой пещере, за полупрозрачными стенами которой плавали излучающие бледный зеленоватый свет бесформенные пятна. Потолок терялся во мраке, пол был каменный, покрытый трещинами.

С изумлением разглядывая причудливые пятна за желейными стенами, Капелька медленно повернулась на триста шестьдесят градусов. Что это за место? И как она тут очутилась? Жутковато. И совсем тихо.

— Так, так, так, — раздался сухой голос. — Старая знакомая. Старая знакомая, которая меня подвела.

Капелька увидела метрах в пяти от себя фигурку девочка в светлом платье. Зоя. Она хмурила лоб и выглядела сердитой.

— Я спасла тебя, а ты меня подвела. Это не хорошо. Это, скажу я тебе, очень и очень плохо. Так подруги не поступают.

Сон ли это? Капелька сомневалась. Она попятилась, не отводя взгляда от Зои. Процедила:

— Вовсе я тебя не подводила. Почему ты так говоришь?

— Не подводила? — Зоя поморщилась, и это сделало её лицо свирепым, совсем не детским. — Я просила тебя, чтобы ты всем рассказала, что пустынных людей не нужно бояться. Такая маленькая услуга за спасение твоей жизни. Помнишь о своём сердце? Оно остановилось бы, если бы я не помогла. Почему ты не уговорила людей выйти к нам? Почему не вышла сама?

Капелька перестала пятиться.

— Я тебе больше не верю. Даже дядя Боря, твой брат, тебе не поверил. Ты… это что-то злое. И я не верю, что ты спасла меня. Это был обман.

— Обидно это слышать, — Зоя изобразила печаль, однако получилось у неё фальшиво. — Обидно, честное слово. Я-то думала, что мы подруги.

— Кто ты на самом деле? — спросила Капелька, ощутив неожиданный прилив храбрости.

— Сама видишь, — удивилась Зоя. — Я всего лишь маленькая девочка, которой нужна помощь.

— Ты врёшь!

Тёмные глаза уставились на Капельку оценивающе. Зоя долго смотрела на неё, после чего улыбнулась.

— Не желаешь быть моей подругой?

— Ответь, кто ты на самом деле. И почему мы все попали в эту пустыню.

Зоя медленно пожала плечами.

— Я только друзьям даю ответы. Ты всё узнаешь, если выйдешь ночью к людям в пустыне, выйдешь ко мне. И твоя мама узнает, и остальные, даю слово.

— Этого не будет! — решительно заявила Капелька. Она чувствовала, что ложная Зоя не имеет над ней власти. По крайней мере, здесь и сейчас. — Ни мама, ни я, ни остальные не выйдут к этим людям, так и знай!

— Даже когда у вас закончится вода? — Зоя склонила голову на бок, прищурилась.

— Да, даже тогда.

— Ты всего лишь глупый ребёнок. И знаешь, что я сделаю? Оставлю тебя здесь, — Зоя раскинула руки. — Вот прямо здесь. А вон там, — она махнула в неопределённом направлении, — твоя мамочка будет умолять тебя открыть глаза. Она будет плакать. Тебе ведь не нравится, когда мамочка плачет? Слёзки из глаз кап-кап, кап-кап… горькие слёзки.

— Я проснусь. И вообще это не сон! — выкрикнула Капелька и вдобавок топнула ногой. — Я проснусь!

— Глупый, глупый ребёнок. Глу… — Зоя словно бы поперхнулась, скривилась. Теперь уже полным ярости голосом она прошипела, посмотрев направо: — Не мешай! Не мешай мне!

К кому она обращалась? Капелька с недоумением захлопала глазами. А потом случилось что-то непонятное: фигура Зои замерцала, исчезла, вместо девочки появилось бледное существо, отдалённо напоминающее человека. У него было две лишённые глаз головы. Одна будто бы вросла в тело подбородком, а другая, размером раза в два меньше, выглядела как нарост на плече. Существо висело над полом на серебристых нитях, которые тянулись от тела в разные стороны, как туго натянутые струны и терялись в небольших нишах в стенах и в темноте наверху.

— Уходи, — произнесла маленькая голова, обращаясь к Капельке. Лишённый губ рот походил на сделанный скальпелем надрез. — Пробуждайся! Уходи сейчас же!

Вторая голова гневно зашипела:

— Не мешай, не мешай! Она моя!

— Уходи, девочка. Пошла прочь!

Оцепеневшую от ужаса Капельку словно бы невидимая рука в грудь толкнула. И она очнулась на диване в гостиной зелёного дома. Распахнула глаза и долго смотрела в потолок, чувствуя, как страх постепенно отступает. Рядом в кресле спала мама, откинувшись на большую подушку, которая лежала на подлокотнике. Капелька повернулась на бок, прошлась взглядом по её лицу. Задумалась: стоит ли маме и остальным рассказывать о том, что ей привиделось? Сейчас и без того всем страшно, а рассказ о двухголовом человеке напугает ещё сильнее. Да и какая польза от этой истории?

Противный осадок после видения постепенно рассеивался, но он сменялся грустью. Капельке захотелось плакать, однако она упрямо сдерживала слёзы. Ей вспомнилось, как они с мамой ездили в Москву, в зоопарк. Как же хорошо тогда было. Лучший день в жизни. Лето, солнце, сахарная вата и мороженое. А ещё — пингвины, самые забавные птицы на свете. Она сделала сотню снимков пингвинов на свой телефон. Когда ходили по зоопарку, дождик пошёл. Мама назвала его грибным. Они переждали дождик под навесом возле вольера с обезьянами, а потом любовались радугой.

Лучший день.

На глаза всё же навернулись слёзы. Капелька подумала, что таких дней в её жизни больше не будет. Никогда. Потому что хорошие дни остались там, а здесь… здесь лишь страх, неизвестность.

Обидно.

Она сомкнула веки, и сразу же перед мысленным взором появилось бледной существо с двумя головами. Сердце вновь быстро заколотилось. Капелька открыла глаза и приказала себе не раскисать. Как бы ни было страшно, но нужно держаться. Ради мамы.

* * *

Гена сидел на полу, не мигая смотрел на мёртвую тёщу. За последние полчаса он даже позы не сменил. Мысли в голове ворочались медленно, в глазах застыла мутная пелена.

— Вот как всё получилось, — меланхолично, будто в полудрёме произнёс Гена. Говорить ему было трудно — скула болела. — Вот как, Анастасия Марковна… вокруг сплошные дураки. Я ведь как лучше хотел, но дуракам это не нравится… Нет, они все делают, чтобы сдохнуть побыстрее. Особенно Прапор, — его лицо стало плаксивым. — Знала бы ты, Анастасия Марковна, что он сделать хотел… Тыкал в меня своим пистолетом. Стрелял. Чуть в пустыню не прогнал… И за что, спрашивается? За то, что я предложил от Вальки избавиться? Ну, так она же заразилась какой-то хренью. Как Марго. Она теперь всех заразит. А дураки этого не понимают. Они вообще ничего не понимают, потому что дураки.

Гена медленно моргнул — словно дверцы, ведущие к мутному болоту, закрылись и открылись. Он пошевелился впервые за долгое время, поворочался на месте, а потом подполз к тёще и улёгся рядом, глядя на синюшное лицо мёртвой женщины.

— Знаешь, Анастасия Марковна, — прошептал он еле слышно, — был бы у меня пистолет, я бы всех их перестрелял бы… Что ты сказала? Согласна со мной? Ну, спасибо. Спасибо, не ожидал от тебя… Но у меня ведь нет оружия, вот в чём дело. Ни пистолета, ни автомата, вообще ничего.

Он закрыл глаза и скоро уснул, дыша вонью разлагающегося тела. Ему приснилось, что он огромный, как дом. Внизу, мелкие точно мыши, суетились люди. Они бегали, пищали, искали, где скрыться, а он давил их, давил, превращая в кровавое месиво. Заметил Прапора — тот стрелял в него из своего крошечного пистолетика. С особым наслаждением Гена наступил на ненавистного старика, растёр подошвой громадного ботинка то, что от него осталось.

Глава семнадцатая

Пятно в небе тускнело, опускались сумерки.

Борис стоял возле ворот и глядел, как на чёрном песке появляются излучающие зеленоватый свет зигзаги. Казалось, невидимый художник делал невидимой кистью извилистые мазки, которые через какое-то время исчезали. Фантастическое зрелище. При других обстоятельствах Борис подумал бы, что это красиво, но сейчас ему всё виделось зловещим, предвещающим очередную беду.

Третья ночь в этом поганом мирке. Будет ли четвёртая, пятая или всё закончится сегодня? Борис очень старался сохранять ту искорку оптимизма, что вопреки всему ещё теплилась, но сейчас, когда пространство темнело, это было трудно. В сознании как будто не спеша открывалась дверца, через которую пока ещё тонким ручейком просачивался страх. Но скоро дверца откроется полностью. Ночь сделает всё, чтобы она открылась, Борис в этом не сомневался.

Один за другим за периметром начали появляться силуэты сумеречных люди. Как и раньше они словно бы выходили из невидимых щелей в пространстве. Борис теперь воспринимал их, как одно целое, как часть некоего бледного существа, о котором Маргарита рассказывала Валентине. Бесцветные пока молчали, и Борис многое отдал бы, лишь бы больше никогда не слышать их шелестящих голосов.

Он взглянул на окна зелёного дома. Марина, Капелька и Валерий с Вероникой недавно заявили, что нынешней ночью на улицу не выйдут. Виталий промолчал, но пока он с остальными сидел в гостиной с плотно зашторенными окнами. Борису хотелось к ним присоединиться, но он решил сначала проведать Валентину и Прапора. Пару часов назад он уже ходил к ним с Виталием, они принесли поесть и чай в термосе. Валентина тогда так и не вышла из дома, а Прапор с удовольствием выпил чаю.

Едва Борис вышел со двора, как увидел нечто поразительное и неожиданное. Железная дорога. Откуда она взялась? Только что её не было, и вдруг возникла. Как те чёрные убежища прошлой ночью. Излучающие зелёный свет рельсы тянулись вдаль и терялись в сумерках.

— Охренеть, — озадаченно пробормотал Борис. — И что же ты задумал на этот раз?

Но его ждал очередной сюрприз. Раздался гул. Вдалеке вспыхнул свет фар. Из полумрака на огромной скорости буквально выскочил поезд. Неестественно резко он остановился рядом с периметром. Только что мчался и вдруг застыл, противореча всем законам физики. Поезд был более чем странным. Он походил одновременной на змею и ракету. В окнах горел зеленоватый призрачный свет, на вагонах сияло слово «спасение».

— Охренеть! — повторил Борис, признавая, что бледное существо, кем бы оно ни было, умело удивлять. Футуристический поезд? Это было действительно из ряда вон.

Разглядывая вагоны с сияющим словом «спасение», Борис потерял ощущение времени. А потом словно от транса очнулся и поймал себя на том, что стоит с открытым от изумления ртом, как ребёнок, которому показали удивительный фокус. Он представил себе, что бледное существо сейчас смотрит на него глазами всех этих сумеречных людей и смеётся: «Ну что, мужик, сумел я тебя зацепить?» И ведь да, чёрт возьми, к сожалению, сумел. Зло может быть интересным — это факт.

Мысленно выругав себя, Борис отправился куда собирался. В голове крутились строки из песни группы «Аквариум»:

«Этот поезд в огне,

И нам не на что больше жать.

Этот поезд в огне,

И нам некуда больше бежать…»

Актуально. Бежать действительно некуда. Разве что в поезд, горящий зелёными огнями.

Через пару минут он уже был у дома заражённой женщины. Сел на скамейку рядом с Прапором. Помолчав немного, задал вопрос, на который и так знал ответ:

— Как она?

— Ей совсем недолго осталось. Это серое дерьмо уже и на лице. Она полчаса назад на крыльцо выходила, мы с ней поговорили немного, — Прапор сокрушённо покачал головой. — Чёрт, меня так и подмывает в дом зайти и хоть что-нибудь для неё сделать. Знаешь, Борис, она изо всех сил старалась не показать, как ей больно, даже пару раз улыбнулась. Но я-то видел, бляха-муха, всё видел. Эта боль в её глазах…

Он поднялся со скамейки, подошёл к забору и взглянул в промежуток между домами.

— Объявились, твари. Легки на помине.

— Вот только сегодня они подозрительно молчаливые, — заметил Борис. — И, кстати, там справа ещё поезд, рельсы. То ещё зрелище.

— Правда? — удивился Прапор, а потом скривился. — Нет, даже видеть не хочу. Уверен, эти твари очередную пакость задумали.

Словно подтверждая его слова, тишину разорвал оглушительный вой сирены. Звуковые волны как будто набухали, давя на барабанные перепонки, а потом сужались. У Бориса этот тревожный вой ассоциировался с войной, с надвигающейся смертью.

Минут через пять сирена стихла. Вокруг периметра из песка выросли огромные табло с горящими зелёным светом четырьмя нулями. Послышался шелестящий хор голосов:

— Спасайтесь… Бегите все в поезд… Мы старались это предотвратить, но у нас не получилось… Бегите, спасайтесь, через пятнадцать минут взорвётся ядерная бомба и от ваших домов даже пепла не останется… Верьте нам, мы желаем вам только добра, мы хотим, чтобы вы выжили… Садитесь все в поезд, он отвезёт вас в безопасное место…

Отсчёт времени начался. На многочисленных табло быстро менялись цифры, обозначающие секунды.

— Ого! — Прапор повернулся к Борису. — Я не ослышался? Они сказали «ядерная бомба»?

— Точно, так и сказали. Через пятнадцать минут взорвётся.

— А эти говнюки не теряют надежды нас выманить.

В окне появилось и исчезло лицо Валентины. Снова завыла сирена. От этого проклятого звука у Бориса зубы сводило, но хуже всего было ожидание. Наверняка грядёт что-то масштабное. Неужели действительно ядерный взрыв? Вернее, его имитация. Но даже если это уловка, всё равно было жутко. Он напомнил себе: то, что там, не может оказаться здесь! Это правило! Однако Борис сознавал, что один только вид ядерного взрыва может заставить забыться. Может заставить поверить, что всё по-настоящему. И что тогда? Бегство в поезд со словом «спасение» на вагонах? Не лучше ли прямо сейчас вернуться в зелёный дом и вместе с остальными спрятаться в подвале? Чтобы ничего не видеть и не слышать. Это была хорошая идея, однако Борис не сдвинулся с места. Какая-то его часть хотела это увидеть. Та часть, что отчаянно искала ответы во всём, даже в чём-то страшном. Та часть, что желала противостоять этому миру.

Сирена стихла, но тишина продлилась недолго. Её нарушили голоса сумеречных людей:

— Мы вчера сумели сделать так, чтобы самолёт не рухнул на ваши дома… Это было очень трудно, но мы справились, мы спасли вас… А теперь вы должны спасти самих себя… Бегите в поезд, скорее бегите, мы не сможем предотвратить ядерный взрыв… Это будет ужасно…

В каждом слове настырная ложь. Борис подумал, что это похоже на таран, который бьёт в одну точку. Психическая атака.

Из дома вышла Валентина. Её голову и часть лица покрывал белый платок.

Неподалёку послышались голоса, на улице показались Степан, Фёдор, Тамара и Зинаида. Все четверо с трудом держались на ногах. Весь день пили, причём люто, отчаянно, словно желали нырнуть в болото алкогольного морока и больше не выныривать. Степан споткнулся, упал. Трое собутыльников попытались его поднять, при этом их самих заносило, будто на корабле в сильный шторм. Наконец справились, подняли и, придерживая друг друга, поплелись дальше.

— Эй! — окликнул их Прапор. — Вы куда это, бляха-муха, намылились?

Здоровяк Фёдор повернулся, с трудом сфокусировал на нём взгляд осоловелых глаз.

— А-а, это ты Пра… Прапор… Стрелок херов. Ну что уставился?

— Вы куда? — спросил он терпеливо.

— А вон… туда, — махнул рукой Фёдор. — Только туда. Больше… — икнул. — Больше некуда. Нас всё задолбало… Больше некуда, только туда…

— Некуда, — пробормотала его жена. Она боролась с непослушными веками, которые так и норовили сомкнуться.

Фёдор тряхнул головой.

— Фух… тяжко что-то. Ну ничего, скоро полегчает… Батяня… Батяня обещал, что полегчает. Слышишь, Прапор? — опять икнул. — Слышишь? Я только что своего… — он подавил рвотный позыв и продолжил: — Я своего батяню только что видел. Да, точно… Мы… мы все его видели. Скажи, Стёпка?

Степан не мог говорить. Вся его энергия была направлена лишь на то, чтобы не рухнуть.

— Твой отец пять лет как помер, — мрачно напомнил Прапор.

— Да, помер, — согласился Фёдор, кивнув так, что шейные позвонки хрустнули. — Помер… Я его хоронил. Вся деревня хо… хоронила. Он был хороший че… человек. Но я видел батяню… Все мы… видели. Скажи, Стёпка?.. А-а, пошёл ты! Батяня сказал, что мы должны пойти туда… А мой батяня никогда не врал! Все знали что…

— Он честный был! — взвизгнула Тамара. Она попыталась ногой топнуть, но едва не упала.

Прапор сказал безнадёжно:

— Лучше в дом вернитесь.

— А то что? — Фёдор выпятил подбородок. — А то что… Прапор, меткий стрелок?.. Пу… пульнёшь в нас из своего пистолетика, да?

— Срать мы хотели на твой пистолет! — с вызовом выкрикнула Тамара.

Они повернулись и заковыляли дальше, поддерживая Степана, который совсем лишился сил.

Борис тяжело вздохнул, глядя вслед четверым обречённым. Ночь только началась, а чёрная пустыня уже собирала свою жатву. У него и в мыслях не было попытаться их остановить. Они сделали свой выбор, когда выпили по первому стакану. Они сдались. И, возможно, сегодняшняя драка внесла в это существенную лепту. И серая гадость, которой заразились Маргарита и Валентина. И, чёрт возьми, каждая песчинка в чёрной пустыне.

Фёдор оглянулся, вскинул руку.

— Прапор, старый ты хрен! — эти слова он проговорил на удивление чётко для пьяного. — Я не… в общем, я не держу на тебя зла. Ты всё правильно сделал. Мы не должны были… не должны были выгонять Вальку.

Его жена что-то громко неразборчиво забубнила, но, судя по всему, она тоже пыталась покаяться.

Прапор зло сплюнул.

— Идиоты, бляха-муха.

Опять завыла сирена. Сумеречные люди начали исчезать один за другим — они пятились от периметра и словно бы входили в щели в пространстве, из которых до этого вышли. Зелёные цифры на мониторах показывали, что до взрыва осталось меньше семи минут. Фосфоресцирующие слова на корпусах вагонов футуристического поезда призывали: «Спасайтесь! Скорее все сюда! Спасайтесь!..»

Валентина обхватила голову руками.

— Боже, этот вой… — она подняла лицо к небу и выкрикнула: — Прекрати это, тварь! Зачем мы тебе? Прекрати!..

Прапор и Борис поглядели на неё с бессильной тоской.

— Меня ты не получишь! — кричала Валентина. — Слышишь? Не получишь меня, тварь! Ты не заберёшь меня, как забрал Марго! Я тебе не по зубам! Не по зубам…

Словно ветхая старуха на последнем издыхании, он измождённо опустилась на ступеньку крыльца, обхватила колени руками. Её отсутствующий взгляд был устремлён будто бы в никуда, губы продолжали медленно шевелиться:

— Не по зубам я тебе… Ты не заберёшь меня, — её голос заглушал вой сирены.

Борис уселся на скамейку возле дома, к нему присоединился Прапор. Оба глядели на гигантское табло. До взрыва оставалось две минуты тридцать секунд… двадцать девять… двадцать восемь… Когда пошла последняя минута, сирена стихла. Воздух словно бы стал плотнее, тишина опустила тяжёлый занавес.

В голове Бориса мелькнула мысль: «Ещё есть время добежать до поезда! Нужно прямо сейчас сорваться с места и…» Усилием воли он оборвал эту мысль, даже выругал себя за слабость. Однако паника не исчезла, она вибрировала в каждой клетке тела, в каждом гулком ударе сердца. Первобытный страх пульсировал в висках, стягивал жилы, заставлял волосы на затылке шевелиться.

Тридцать три секунды…

Поезд рванул с места и с четырьмя пассажирами в одном из вагонов унёсся вдаль с невероятной скоростью.

Двадцать пять секунд…

Двадцать четыре…

Борис догадывался, что ядерный взрыв всего лишь уловка, психическая атака, однако легче от этого не становилось. Эта догадка сейчас была как светлое пятнышко на огромном чёрном фоне.

Семнадцать секунд…

Шестнадцать…

— Не бойся, парень! — с вымученной бравадой сказал Прапор. — Подумаешь, ядерный взрыв, — он коротко рассмеялся. — Главное, не бояться, бляха-муха.

Три секунды…

Две…

Одна…

Пространство содрогнулось, а потом чёрное стало ослепительно белым. Борис зажмурился. Ему почудилось, что он выпал из реальности и летит теперь сквозь сияющий космос, в котором отсутствовало такое понятие, как время. Когда ощущение полёта прекратилось, он открыл глаза.

То, что предстало перед взором, его мгновенно заворожило. Он как будто попал под гипнотическое влияние этого зрелища и даже если бы очень захотел, не смог бы снова закрыть глаза.

По пустыне двигалась чёрная волна, а над ней вздувался желтовато зелёный яркий пузырь. Как и в случае с самолётом, всё было словно в замедленном времени. Воздух как будто в густую патоку превратился, и в этой патоке звенело колоссальное напряжение.

Песочная волна приближалась, огромный пузырь рвался ввысь, к равнодушному мрачному небу.

— Красиво! — выдохнул Прапор.

В следующее мгновение песочная волна достигла огромных размеров, она поглотила табло с застывшими на них цифрами, скрыла бледное светило, с оглушительным рёвом, словно коконом, окутала «островок». Волна должна была смести дома, ограды, деревья, людей, но не одна песчинка не пересекла периметр. То, что там, не оказалось здесь. Борису казалось, что «островок» попал в эпицентр гигантского смерча, в котором носились и ревели какие-то чёрные чудовищные сущности.

Но вот волна унеслась вдаль, предоставив взору вид растущего ядерного гриба. Облако плазмы, закручиваясь как бы внутрь себя, поднималось к небу, расширялось, разрывая пространство. Воздух гудел на басовой ноте, по пустыне разбегались тени…

Неожиданно ядерный гриб замерцал и исчез, как галлюцинация. Гул прекратился.

Прапор вытер ладонью испарину со лба, искоса поглядел на Бориса.

— А ведь неплохое было представление, что скажешь? — его голос чуть дрожал. — Впечатляюще, — он лукаво улыбнулся, приставил к губам ладони рупором и выкрикнул: — Эй, ты, бледный урод! Мы хотим ещё!

Борис взглянул на него, как на душевнобольного, а потом захохотал. Смеялся и не мог остановиться. Из него рвалось скопившееся, как гной в чирье, нервное напряжение. Истеричный безумный хохот сейчас был точно лекарство. Засмеялся и Прапор, снова выкрикнув:

— Хотим ещё! Ну же, урод! Покажи нам ещё что-нибудь интересненькое!

Даже Валентина, временно позабыв про свою боль, не удержалась от смеха. Борис чувствовал, что если сейчас не прекратит хохотать, то попросту спятит — рассудок уже на грани балансировал. Пришлось задержать дыхание, напрячься, подумать о том, что в странном поезде уехало четыре человека. Это трагедия, это плохо!..

Он резко выдохнул и ощутил себя полностью опустошённым. Погрустнели и Прапор с Валентиной.

За периметром появились сумеречные люди. Они просто стояли как статуи и глядели своими тёмными глазами на дома.

Борис поднялся со скамейки. Ноги были словно ватные.

— Пойду, узнаю, как наши всё это пережили. Надеюсь, они в подвале прятались, — он повернулся к Валентине. — Я ещё вернусь.

Дойдя до двора зелёного дома, Борис внимательно прошёлся взглядом по рядам сумеречных людей. Заметил Маргариту, Фёдора, Степана, Тамару, Зинаиду. Они все стояли чуть впереди от остальных бесцветных, как будто для демонстрации: «Смотрите на нас! Мы живы! С нами ничего страшного не случилось!..»

Борис невольно задумался: а действительно ли они живы? И если да, то не хуже ли смерти такое существование? Ох, не хватало в головоломке деталей. Катастрофически не хватало. Только и оставалось, что восполнять общую картину вопросами без ответов и выводами продиктованными эмоциями, а не знанием.

Увидев среди сумеречных людей Зою, Борис поспешно развернулся и вошёл во двор. Не хотелось её видеть. Она вызывала в сознании смятение не меньшее, чем иллюзия ядерного взрыва.

Его надежды оправдались, обитатели зелёного дома, кроме бабы Шуры, действительно всё это время прятались в подвале.

— Что там было? — хмуро поинтересовался Виталий. — Там что, действительно ядерный взрыв был?

— Ага, — ответил Борис непринуждённо, словно речь шла о каком-то пустяке. Он не желал трагизмом нагнетать и без того тяжёлую обстановку. — Был взрыв. Мы с Прапором сидели на скамейке и на него смотрели. Ничего особенного, всего лишь очередная иллюзия, причём, довольно хилая.

Ложь — во благо. Ну не рассказывать же о том, что он был на грани сумасшествия? О том, что после того, как на экранах табло замелькали цифры, он словно бы постарел лет на сто? Кому станет лучше от такой правды?

Борис посмотрел на Капельку. Та стояла с птицей в руках, глядела на него снизу вверх, как будто ждала, что он ещё что-то расскажет. Борис ей улыбнулся и снова соврал:

— Ничего страшного не случилось.

И мысленно добавил: «Если не считать того, что пустыня забрала четверых».

* * *

Ещё четверо присоединились к Хессу, а скоро и Валентина уйдёт за периметр. Неплохо, очень даже неплохо. Кеша радовался, как ребёнок, мечты которого вот-вот сбудутся.

За ядерным взрывом он наблюдал, сидя в кресле во дворе — специально выволок кресло из дома, чтобы приятней было наслаждаться таким незабываемым зрелищем. Ел овсяное печенье, запивал его газировкой и глядел, как набухает ядерный гриб. Чудесно провёл время. А после того, как всё стихло, Хесс заговорил с ним:

— Всё идёт как надо, Иннокентий. Я доволен. Но тебе нельзя расслабляться, ещё много нужно сделать. И не забывай, никто не должен погибнуть!

— Я помню, Хесс, помню, — заверил Кеша.

— Обрати внимание на человека, которого зовут Кирилл. Нужно сделать так, чтобы он уснул.

— Зачем?

— Так надо! — с нажимом ответил голос в голове Кеши. — Он борется, но у него есть слабое место. Когда Кирилл уснёт, он сломается.

В голове Кеши уже начал зреть план — пока ещё невыразительный, туманный, но всё же план. И его радовало, что появилась чёткая цель, имя которой Кирилл. Нужно сделать так, чтобы он уснул? Что ж, так тому и быть.

— Он должен уснуть ночью, — добавил Хесс.

— Я постараюсь, — сказал Кеша, а потом спохватился и с пылом пообещал: — Я это сделаю!

— Не сомневаюсь, Иннокентий. Не сомневаюсь, друг мой.

Глава восемнадцатая

Такого ужаса Гена ещё не испытывал. Ядерный взрыв — это была его фобия. В детстве он увидел по телевизору документальные кадры взрыва Царь-бомбы на полигоне «Сухой Нос» на острове Новая Земля. Смотрел и внутри него всё леденело, а потом с ним случилась истерика. Отец с матерью долго не могли его успокоить. Образ растущего ядерного гриба потом преследовал маленького Гену во снах — он часто просыпался в холодном поту и плакал. Иногда глядел в окно, и воображение рисовало сметающую дома и деревья ударную волну, и снова на глаза наворачивались слёзы.

Повзрослел, а фобия никуда не делась. Если в каком-нибудь фильме была сцена с ядерным взрывом — «Терминатор — 2», к примеру, — Гена отворачивался, закрывал уши ладонями и какое-то время ждал, когда паническая атака схлынет.

И вот ему довелось увидеть этот кошмар воочию, не в кино. Он просто стоял у окна и глядел, как в чёрной пустыне разрастается ядерный гриб. Смотрел и не мог отвернуться, зажмуриться, да и вообще пошевелиться. Его словно бы парализовало. Леденящий ужас сковывал сознание, волосы стояли дыбом. Гена снова ощущал себя маленьким мальчиком, на которого обрушилась лавина страха.

Когда ядерный гриб замерцал и исчез, Гена упал на пол и потерял сознание. Очнулся спустя несколько минут. Сел, покрутил головой, глядя на обстановку комнаты взглядом безумца, промычал что-то невразумительное, пуская слюни.

А потом он увидел тёщу.

Анастасия Марковна словно бы выплыла из мрака и на губах её играла улыбка.

— Бедный, бедный мальчик, — прошептала она, и этот шёпот был подобен шуму ветра. — Не скучал по мне?

Открыв рот в безмолвном крике, Гена захлопал глазами. Где-то на задворках его мутного рассудка промелькнула мысль, что тёща мертва. Промелькнули и исчезла.

— Так и не поздороваешься со мной? — обиделась Анастасия Марковна. Она сложила на объёмной груди пухлые руки.

Сделав над собой усилие, Гена кивнул, затем снова замычал, что на его безумном языке означало приветствие. Он попытался подняться, но ноги пока не желали слушаться.

Анастасия Марковна медленно подошла к нему, наклонилась.

— Бедный, бедный Гена… Бедный маленький мальчик. Все только и хотят, что причинить тебе зло. Кругом одно тупое дурачьё. Это ведь неправильно, согласись?

Гена опять кивнул и замычал, что на этот раз означало: «Я с тобой полностью согласен».

— Несчастный маленький Гена… — глаза у Анастасии Марковны были очень печальные. — Ты ведь просто хочешь выжить, а дурачьё делает всё, чтобы этому помешать. Особенно проклятый старик со своим пистолетом. Он хуже всех.

— Х… хуже… в… всех, — сумел-таки произнести Гена. С его подбородка на грудь капала слюна.

— Да, да, несчастный маленький мальчик. Старик хуже всех! Подлый, злой старикашка с пистолетом… Он так тебя обидел, так напугал. И главное, за что? Ты ведь хотел, как лучше, ради всех старался. Даже ради дурачья из зелёного дома. Так ведь?

Он ответил затяжным мычанием. Сквозь пелену безумия в глазах пробились искорки гнева.

— Именно так, несчастный маленький Гена, — Анастасия Марковна погладила его по голове, хотя он и не ощутил прикосновения. — Именно так. И теперь ты знаешь, что дурачью ничего не нужно. Дурачьё хочет сдохнуть и утянуть тебя за собой. Но мы ведь этого не допустим, правда? Нет-нет, не допустим. Мы сделаем всё, чтобы избавиться от дураков. Только так ты сможешь выжить. Но вот что я тебе скажу, Гена… Никто не должен погибнуть. Я кое-что знаю об этом мире. Если кто-то погибнет, всё станет только хуже, и у тебя будет меньше шансов выжить. Единственный способ избавиться от дураков, это отдать их тем людям в пустыне. Ты понимаешь меня?

Гена отлично всё понимал. Каждое слово тёщи занимало особое место в его сознании — будто выставочные экземпляры в витринах.

— Но главное — избавиться от старика, — внушала Анастасия Марковна. — Он самый опасный дурак. Пока старик здесь, тебе не на что надеяться, так и знай.

Указав пальцем на окно, Гена вытаращил глаза и залепетал:

— Пи… пи…

— Да, несчастный маленький Гена, да. У него пистолет. И потому ты должен подгадать момент, когда старик потеряет бдительность. Ты должен за ним наблюдать, это ведь тебе по силам? Дураки ответят за свою глупость. Ну а сейчас тебе нужно хорошенько подкрепиться. Я чувствую, ты голоден, — она отошла в сторону. — Посмотри, что я приготовила для тебя. Кушай, кушай. Будешь хорошо кушать, вырастешь большим и сильным.

Лицо Гены озарила улыбка дебила. От восторга он даже застонал.

На полу была расстелена скатерть, на которой стояли блюда с различной снедью. От жареных куриных ножек поднимался пар. Ломти белого хлеба, нарезанная колбаса, салат оливье, селёдка под шубой — всё это буквально призывало Гену: ешь, набивай рот, наслаждайся вкусом!

— Приятного аппетита, — сказала Анастасия Марковна и отступила в темноту, полностью в ней растворившись.

Всё ещё улыбаясь, Гена подполз к скатерти, схватил куриную ножку, вцепился в неё зубами. Это было настоящее блаженство. Ничего вкуснее он в жизни не ел. Жевал, чавкал, глотал, зачерпывал рукой салат, пихал в рот. Он решил съесть всё, даже хлебной крошки не оставить.

Если бы в этот момент в комнату кто-нибудь зашёл, то увидел бы такую картину: на полу возле трупа сидит Гена и играет в безумную игру под названием «Съешь как можно больше воображаемой еды». Он брал что-то из воздуха, пихал в рот, давился, глотал, и ему это явно доставляло огромное наслаждение.

* * *

— Я больше не могу, Прапор, — созналась Валентина. Серая скверна уже почти полностью покрыла её тело, чистыми оставались лишь голова и часть шеи. Глаза стали тёмными, черты лица обострились. — Не могу больше. Мне так больно, кожа как будто горит. И он зовёт меня. Бледный человек хочет, чтобы я пришла к нему.

Во двор вошли Борис и Виталий, с термосом в руке. Они поглядели на Валентину и поняли: она на грани.

— Бледный человек… — слабым голосом сказала Валентина, даже не заметив, что во дворе стало на двух человек больше. — Я закрываю глаза и вижу его. У него две головы. Он в какой-то пещере, висит на тонких нитях. Там стены с зелёными светящимися пятнами… Бледный человек… — она дёрнулась, скривилась, зашипела: — Хесс, Хесс, Хесс! — потом словно бы очнулась от короткого приступа, с недоумением взглянула на Бориса и Виталия. — А-а, это вы… Зря вы пришли, нечего тут делать.

— Они чай принесли, Валь, — терпеливо объяснил Прапор.

— Не, нет, — её лицо стало злым, — они явились поглядеть на глупую больную тётку! Я для них, как странная зверушка в зоопарке!

— Прапор вздохнул.

— Валь, не надо…

Она скукожилась на ступеньках крыльца, тяжело задышала сквозь стиснутые зубы, а потом расслабилась, заговорила тихо:

— Простите. Простите меня. Это всё он, бледный человек. Я чувствую, как он пытается растворить меня в себе, — её снова будто бы током ударило. Она задёргалась, захрипела: — Хесс, Хесс, Хесс…

Борис внутренне застонал. Наблюдать за мучениями этой женщины, было сродни пытки. Такое хотелось моментально вычеркнуть из памяти, запихать в самые глубины подсознания и поставить непробиваемую стену. Жутко. Особенно пугало это конвульсивное «Хесс, Хесс, Хесс…» Будто бы в горле Валентины песчаная буря бушевала. И ведь Маргарита, вспомнил Борис, тоже давилась этим странным словом. Хотя, вряд ли это вообще слово. Скорее, один из симптомов болезни, что-то вроде извращённой пародии на кашель.

Из пустоши донёсся хор голосов:

— Валентина… твоя подруга ждёт тебя… Иди к ней… Иди к нам…

— Нет! — Валентина крепко зажмурилась. — Чёрт, я прямо сейчас его вижу! Одна голова молчит, а другая зовёт… Я нужна ему, очень нужна. Как и все остальные. Он… Хесс, Хесс, Хесс… — Она открыла глаза, посмотрела на свою дрожащую руку. — Эта тварь забирает меня, частичка за частичкой. Я чувствую. Ещё немного и…

— Твоя подруга Маргарита ждёт тебя… — голоса сумеречных людей стали громче, в них появились нетерпеливые нотки. — Не медли, Валентина… Приди к нам и твои страдания тут же прекратятся… Это ведь так просто… Тебе нужно всего лишь прийти к нам и боль пройдёт… Маргарита тоже страдала, а теперь она счастлива, но ей не хватает её лучшей подруги… Ей не хватает тебя, Валентина…

— Проклятье! — выругался Прапор. Он выглядел совершенно потерянным. От того человека, который днём угрожал Гене пистолетом, как будто и намёка не осталось.

— Я не пойду к нему, — Валентина поднялась со ступеней. — Ни за что! Это хуже смерти. Я знаю, о чём говорю, потому что он… Хесс, Хесс, Хесс… — она внезапно согнулась, словно её ударили в живот, оскалилась, став похожей на зверя. Её скрюченные пальцы быстро шевелились, как лапки паука. Тёмные глаза уставились сначала на Прапора, затем на Бориса с Виталием. Из глотки вырывалось сухое: — Хесс, Хесс…

Борис рассудил, что это всё. Нет больше прежней заботливой женщины. Её место заняло чудовище. И самое разумное сейчас, это ретироваться, спрятаться где-нибудь на время. А серое существо пускай бежит за периметр. Увы, и на этот раз бледный двухголовый человек победил. Впрочем, ситуация с Валентиной, к сожалению, была предсказуемой с самого начала.

— Валь, приди в себя! — Прапор взял себя в руки. Его лицо стало суровым. — Валя, услышь меня!

— Хесс… — прошипела Валентина. В уголках её губ пузырилась серая пена, немигающие глаза глядели будто бы в никуда.

Только сейчас Борис в полной мере осознал, насколько эта женщина опасна. Разумеется, он понимал это и раньше, но именно в данный момент чувство опасности обострилось до предела. И даже давешний призыв Гены выгнать Валентину в пустыню уже не казался таким уж подлым. Ведь, как это ни прискорбно, но он, возможно, был прав. Как поведёт себя Валентина? Попытается ли заразить ещё кого-нибудь или сразу побежит за периметр?

— Мы ждём тебя… — звали сумеречные люди. — Иди к нам… Боль пройдёт, страдания прекратятся…

— Валя! — крикнул Прапор. — Услышь меня, Валя! Ну же, приди в себя!

Она встрепенулась, взгляд стал осмысленным. Заглянув в её глаза, Борис понял: Валентина невероятным усилием воли заставила себя вернуться, и теперь она боролась, как воин, которому больше нечего терять.

— Мы заждались тебя… — шелестело мрачное пространство. — Почему ты ещё не с нами?.. Иди к нам… Маргарите грустно без тебя…

— Прапор! — застонала Валентина. — Это всё. Я больше не могу держаться. Ты обещал мне кое-что… Хесс, Хесс, Хесс… Ты обещал. Сделай же это, прошу тебя! — она бросила взгляд на Бориса и Виталия. — Спасибо вам за всё. Спасибо, что были со мной до конца. А сейчас… Хесс, Хесс, Хесс… А сейчас, прошу, уходите. Уходите, ну же!

— Уходите! — резко сказал Прапор. В глазах его была мольба человека, которому предстоит сделать что-то страшное, без свидетелей.

Борис с Виталием вышли со двора. Оба молчали, и в молчании этом сквозила безнадёжность. Зато люди за периметром не умолкали ни на секунду:

— Мы ждём тебя, Валентина… Маргарита, твоя подруга, ждёт тебя… Иди к нам, ты достаточно настрадалась… Больше не будет боли…

Сгорбившись, точно древняя старуха, Валентина зашла в дом. Взяв пистолет с лавки, Прапор последовал за ней.

Борис с Виталием остановились возле забора с другой стороны улицы.

— Может, было бы лучше, если бы она ушла к ним, — угрюмо сказал Виталий.

— Валентина сделала выбор, — тяжело вздохнул Борис. — Как по мне, так это правильный выбор.

Сумеречное небо озарили зелёные всполохи. Бесцветные закричали:

— Валентина! Не делай этого! Мы ждём тебя! Подумай о своей подруге Маргарите, подумай о себе! Не делай этого, не делай!..

В доме раздался звук выстрела. Через пару секунд ещё один и ещё. Виталий обхватил голову руками, в его глазах блестели слёзы. Борис, дав волю эмоциям, ударил кулаком по забору.

Сумеречные люди теперь ревели точно звери. Они все подступили к периметру вплотную, тянули руки сквозь невидимую преграду, словно в попытке ухватить частичку другого мира. Их лица были искажены злобой, из раззявленных ртов непрерывно вырывался трубный рёв. То тут, то там в небе вспыхивал зелёный свет, по пустыне пробегали песочные волны.

Из дома Валентины, а затем и со двора вышел Прапор. Он остановился посреди улицы, пошатнулся, а потом сел прямо на землю и зарыдал, прикрыв глаза ладонью. Борис подошёл, опустился на корточки, положил руку ему на плечо. Он мог только представить, какая боль сейчас разрывает душу Прапора на части.

Сумеречные люди перестали голосить. Они дружно отступили от периметра и застыли, как механические куклы, у которых кончился завод. Всполохи в небе стали слабыми, едва заметными. Чёрная пустыня притихла.

— Я выстрелил ей в сердце, но она не умерла, — сообщил Прапор, всё ещё прикрывая глаза ладонью, будто таким образом пытаясь спрятаться от страшной действительности. Его голос дрожал. — Она даже попыталась на меня броситься. Закричала: «Хесс, Хесс!..» и побежала ко мне… Я выстелил ей в голову. Она упала, но, кажется, ещё жива была. Я выстрелил ещё раз. Я обещал ей это сделать и сделал. Не мог отказать, понимаете? Не мог…

— Она не досталась этому чудовищу, — Борис постарался, чтобы голос прозвучал твёрдо. — Я ещё не видел человека сильнее Валентины. Она до конца боролась.

Прапор кивнул.

— Да, боролась. И победила. Она ведь победила, верно?

— Даже не сомневайтесь. А теперь поднимайтесь. Пойдём к нам. Давайте мы поможем вам встать.

— Отставить! Я сам! — недовольно заявил Прапор, поднимаясь. — Ноги у меня ещё не отсохли.

Борис посмотрел на него с уважением. После всего случившегося старик нашёл в себе силы, чтобы окончательно не раскиснуть. Была минута слабости и прошла.

Мысленно прощаясь с Валентиной, они ещё с минуту постояли возле её двора, а затем отправились в зелёный дом.

— Что случилось? — спросила Марина, встретив их возле ворот. — Мы слышали выстрелы.

— Валентина, — печально посмотрев ей в глаза, ответил Виталий. — Её больше нет.

Больше вопросов Марина не задавала. Она поджала губы и отвернулась, сообразив, что произошло.

Выпив воды, Борис пошёл к периметру. Сумеречные люди встретили его гробовым молчанием. Он отыскал среди них ту, что притворялась Зоей.

— Ну что, обломался? — с ненавистью произнёс Борис, глядя в тёмные глаза девочки. — Я обращаюсь к тебе, бледный человек. Мы уже знаем, что все эти люди, это ты. И узнаем ещё больше.

— И что тогда? — произнесла девочка. — Что тогда, а, Борис? Всё равно рано или поздно вы все будете мои. Мне нужно всего лишь подождать.

— Валентина от тебя сбежала. Погибла, но не досталась тебе, тварь.

— Сегодня я и без неё я собрал хорошую жатву, — девочка смотрела на Бориса исподлобья, голос звучал хрипло. Так мог бы говорить взрослый мужчина с прокуренными лёгкими, но только не ребёнок. — Утром ваша территория уменьшится. А потом уменьшится ещё. Вы все обречены. Единственный выход для вас — это выйти ко мне. Я не понимаю, почему вы противитесь? Я не желаю вам зла…

— Ну вот, затянул старую песню, — Борис ухмыльнулся. — Мы уже все здесь поняли, что ты лжец, что ни одному твоему слову верить нельзя. А ещё поняли, что мы очень нужны тебе живые. Каждый из нас. Но вот что я скажу, ублюдок… Не все тебе достанутся! Лично я предпочту смерть.

Девочка дёрнула плечами.

— Это глупо. Очень и очень глупо. Вы ведь даже не знаете, что случается с теми, кто приходит ко мне. Все эти люди, которых ты сейчас видишь, это лишь ширма, а за ширмой кое-что прекрасное. Неужели тебе не хочется заглянуть за неё, Борис? Загляни, и ты увидишь множество счастливых сущностей. И среди них твоя маленькая сестрёнка.

— Ты опять лжёшь, — спокойно сказал Борис. Он указал пальцем на оного из бесцветных. — Валентина сказала, что это хуже смерти.

— Валентина ошибалась.

— Да неужели? А вот я каждой своей клеткой чувствую, что она была права. И знаешь, может, мы и обречены, но мы ещё побарахтаемся.

— Глупцы! — злобно прошипела девочка. Её лицо сморщилось, став похожим на лицо уродливой старухи.

Борис хмыкнул.

— Любопытно. Знаешь, что я только что понял? Тебе не терпится заполучить нас. Очень не терпится. И на это должна быть причина. Ты не можешь долго ждать, верно? Может, расскажешь почему?

— Я могу ждать, хоть целую вечность! — подавшись вперёд, выкрикнуло существо, которое сейчас меньше всего походило на девочку. — Целую вечность, слышишь?

— Ты нервничаешь. Это хорошо, — Борис улыбнулся и сам удивился, как легко далась ему эта злорадная улыбка. Он чувствовал себя так, словно выиграл боксёрский раунд. — Ты стал для меня более понятен, бледный человек.

Он развернулся и пошёл прочь от периметра.

— Ты — глупец! — выкрикнуло ему вслед уродливое существо. — Вы все глупцы!

* * *

Сидя на стуле, Прапор держал за руку бабу Шуру. Та лежала на кровати и глядела на него с жалостью.

— Что-то плохое случилось, правда? — её голос был слаб. — Я же всё вижу по тебе, Прапор. Ты для меня открытая книга.

— Всё нормально, — соврал он, отводя взгляд.

— Рассказывай. Я должна знать, что происходит.

Прапор неосознанно сжал её ладонь. Из его груди рвался стон, но он подавил его. После долгого напряжённого молчания, произнёс:

— Я застрелил Валентину. Она уже не была человеком. Выстрелил в неё три раза. И теперь… теперь мне с этим придётся как-то жить. Знала бы ты, как мне тошно.

— Уверена, у тебя не было иного выхода, — с сочувствием сказала баба Шура.

— Да, не было. Но от этого не легче. Не думал, что на старости лет мне придётся… — он не смог договорить. Стиснул зубы и отвернулся.

Баба Шура приподняла голову от подушки.

— Держись, слышишь? Тяжело, тошно, а ты держись.

— Я стараюсь, Шура. Стараюсь, — выдавил Прапор натужно. — Но я не железный. Я, бляха-муха, совсем не железный. И мне страшно. Не смерти боюсь, нет… Боюсь, что снова придётся делать то, что я сегодня сделал, — он помолчал, потом с грустью усмехнулся. — Знаешь, ещё несколько дней назад я думал, что в моей жизни больше не будет никаких потрясений. Думал, проживу ещё лет пять-семь, и однажды помру во сне тихо-мирно. Даже иной раз представлял себе, как лежу в гробу рядом с женой и сыном, а внучка приходит навестить нас. Прямо идиллия, бляха-муха. Мечты старого глупого пьяницы. А теперь… теперь могилы моих родных там, а я здесь. Больше всего жалею, что мне не суждено лежать в земле рядом с ними.

— Не мучай себя такими мыслями, — в голосе бабы Шуры появились строгие нотки. — Крепись, Прапор, крепись! И думай лучше о том, что твоя жена и сын на небесах и рано или поздно ты с ними встретишься.

— Ты действительно в это веришь, Шура?

— Всем сердцем, Прапор. Всем сердцем.

Глава девятнадцатая

С фонариком в руке, Кирилл ходил по гостиной своего дома. Направил луч на стену, на которой в резных деревянных рамках висели фотографии. Вот снимок с изображением его родителей. А вот бабушка с дедушкой, дядя с тёткой… Никого из них уже не было в живых.

Память.

Порой Кириллу казалось, что родные люди на этих фотографиях жили миллионы лет назад и их кости давно окаменели, как кости динозавров. Они обитали в этом доме и оставили в нём частичку себя. Однажды Кирилл уже с ними попрощался, но сейчас прощался ещё раз.

Он направил луч фонарика на стол, на котором стояли три фотографии. На них была Эльза. В сознании тут же промелькнули обрывки сна: ограбление банка, погоня, мост через реку, шприц…

Кирилл поёжился, словно на него ледяным ветром повеяло. В очередной раз он дал себе наказ бороться со сном.

Резко выдохнув, Кирилл вышел во двор, погрузил голову в бочку с водой. Легче стало — сонная хмарь рассеялась, и больше не тянуло зевать. Временная бодрость. Всего лишь пауза.

А значит, пора делом заняться!

Он взял со ступеней крыльца большую спортивную сумку, набитую пакетами с крупами, макаронами, и отправился в зелёный дом. Пока шёл, его не оставляло ощущение, что сумеречные люди за периметром смотрят только на него. Причём смотрят хищно, оценивающе, и от этого он чувствовал себя крохотной букашкой, которая не в силах на что-то повлиять.

Виталий обрадовался, когда он вошёл в дом:

— Ну что, всё-таки надумал к нам перебраться?

— Да у меня, в общем-то, и выбора-то нет, — ответил Кирилл. — Утро скоро, и кто знает, возможно, граница снова сместится, а мой дом совсем рядом с этой чёртовой пустыней. И я, Виталь, кое-какие продукты прихватил. Вот сумка с крупами, макаронами, а дома ещё несколько мешков картошки, соленья всякие. Неплохо бы всё это сюда перенести. Нужно было, конечно, раньше, но я, дурак, тянул до последнего. Даже не знаю, почему.

К ним подошёл Борис.

— Ну, так прямо сейчас и перенесём, хоть какое-то занятие. А то уже крыша едет от ничегонеделанья, мысли поганые в голову лезут. До рассвета вроде ещё есть время, успеем пару ходок сделать.

— По моим прикидкам, до рассвета около часа осталось, — заявил Виталий с энтузиазмом.

Когда они вышли из дома, сумеречных людей уже не было. Фосфоресцирующие ручейки в пустыне стали бледными, едва заметными. Царили тишина и мертвенная безмятежность.

В дом Кирилла отправились все мужчины, проводить их вышла Вероника. Она осталась стоять у ворот, глядя как они удаляются. В какой-то момент Валерий обернулся и помахал жене рукой. Вероника улыбнулась и помахала в ответ. И вдруг не по себе ей стало, тревожно, уголки губ опустились. Муж с остальными всего лишь отправился за припасами, а она как будто только что с ним распрощалась. Глупая мысль, ни на чём не основанная, однако цепкая точно клещ. Лучше бы Валерий не оборачивался, лучше бы не махал рукой. Она рассудила, что единственный способ избавиться от неожиданной тревоги, это присоединиться к мужчинам. И вообще, нужно было сразу с ними пойти. Почему осталась? Да потому что не посчитала, что может быть полезной. Глупо, конечно, ведь могла пойти просто за компанию.

И пойдёт!

Прямо сейчас!

Мужчины — шесть тёмных фигур в сумерках — зашли во двор Кирилла. Вероника уже собиралась тронуться в путь, как вздрогнула, услышав рядом:

— Тяжёлая была ночь, правда? Этот ядерный взрыв… Ничего ужасней я в жизни не видел.

— Кеша! — возмутилась Вероника. — Ну нельзя же так к людям подкрадываться. Ты напугал меня!

Он смутился, пролепетал:

— Да я и не подкрадывался вовсе…

— Прости, Кеша, давай потом поговорим, хорошо? А сейчас мне нужно…

В следующее мгновение Кеша нанёс ей настолько сильный удар кулаком в висок, что она рухнула на землю, как подкошенная, и лишилась чувств. Не теряя ни секунды, он взял её на руки и побежал, задыхаясь от страха и мысленно ругая себя. Ведь не собирался же ничего такого делать! Явился, чтобы присоединиться к обитателям зелёного дома. И сорвался. В голове помутнение какое-то случилось, рука словно бы сама нанесла удар. Это даже не риск, а глупость! И именно от подобной глупости и предостерегал Хесс. Проклятье! Только бы всё обошлось! Только бы никто ничего не увидел!

Он бежал между дворами, чувствуя себя лисом, укравшим курицу из курятника. Ему мерещилось, что за ним гонятся. Паника настойчиво советовала бросить Веронику и мчаться в пустыню, под защиту Хесса, однако крупицы здравого смысла не позволяли этого сделать. Лишь добежав до своего двора, Кеша оглянулся, лихорадочно осмотрелся и облегчённо выдохнул. Никто за ним не гнался. Всё было тихо, спокойно. Он не мог поверить, что его глупая выходка обернулась удачей. Хотя, это больше походило не на удачу, а на чудо.

Ощущая сильную слабость в ногах, Кеша вошёл в дом. Бесчувственную Веронику он отнёс в подвал, в котором когда-то умерли от жажды много бомжей.

— Простите, Вероника, — произнёс он, прежде чем подняться обратно в комнату, — но так надо. Скоро вы будете с Хессом. Я так вам завидую. Передайте привет моей маме.

В тот момент, когда Кеша закрыл люк, Вероника очнулась, застонала. Голова раскалывалась, казалось, что в черепной коробке беснуется раскалённый шар. Она поняла, что случилось что-то страшное. Вспомнила, как Валерий помахал ей рукой. Вспомнила, что этот жест ей показался прощальным и вызвал тревогу. Вспомнила Кешу… А потом — темнота. И сейчас темнота. И боль. Что происходит?! Что?! Она попыталась закричать, но сил хватило лишь на очередной стон.

У Кеши руки тряслись. Перенервничал, переволновался. Но у него было лекарство от стресса — овсяное печенье и газировка. Вскрыв на кухне пачку печенья, он принялся жадно поедать его, запивая газировкой из литровой бутылки. Нервное напряжение потихоньку снималось, сердце больше не колотилось в груди, как паровой молот. Легчало. Кеша засмеялся, продолжая при этом жевать печенье. Его выходка уже не казалась ему глупой. Напротив, теперь он чувствовал себя героем, который совершил настоящий подвиг — рискнул и получил заслуженный приз.

Допив газировку, он быстро сложил в мешок консервы, пачки с печеньем, и вышел из дома, чтобы никогда больше в него не вернуться. Настроение у него было просто отличное.

* * *

Хватило двух ходок, чтобы перенести из дома Кирилла все припасы. Впрочем, Кирилл сделал ещё одну ходку, чтобы забрать мотоцикл. На вопрос Бориса, на кой чёрт ему здесь мотоцикл, он коротко ответил:

— Не могу с ним расстаться.

Кирилл как раз вкатывал свой «Irbis» во двор зелёного дома, когда явился Кеша с объёмным мешком в руках.

— Не прогоните? — улыбнулся он, продемонстрировав выпирающие передние зубы.

— Заходи, заходи, Кеша, — добродушно предложил Виталий. — Мы всем рады.

Светало. Пустынный мир стоял на пороге очередного хмурого дня.

Валерий зашёл в дом, проследовал в гостиную.

— А где Вера? — спросил он у Марины.

Та удивлённо пожала плечами.

— Она ведь с вами ходила. Разве нет?

— Вера проводила нас за ворота и всё. С нами не ходила, — Валерий озадаченно хмыкнул. — Я думал, она здесь, в доме. Где ей ещё быть-то?

— Она как вышла с вами, так и не возвращалась, — с тревогой в голосе пояснила Марина.

— Точно не возвращалась, — добавила Капелька.

Валерий как ошпаренный сорвался с места, забежал в одну комнату, в другую, поднялся на второй этаж. Марина с Капелькой тем временем вышли из дома.

— Вера пропала.

— Что? — опешил Борис.

Виталий поглядел на Марину изумлённо.

— Как пропала?

— Дома её нет.

На крыльцо выскочил раскрасневшийся Валерий. Растерянно посмотрев по сторонам, он закричал:

— Вера-а! Вера-а! — всплеснул руками. — Господи, да где же она может быть? Как сквозь землю провалилась!

Только Кеша знал, что он недалёк от истины.

— Бляха-муха, — выругался Прапор. — Ну чего стоим, а? Давайте искать…

Послышался шорох. В считанные секунды этот звук заполнил собой всё пространство. Как и прошлым утром, чёрный песок начал двигаться, сужая диаметр «острова» и поглощая всё на своём пути. Исчезли дом тёти Иры, клён, на стволе которого Борис в детстве перочинным ножом вырезал своё имя. Канула в небытие могила с крестом.

Чёрный прилив поглотил мастерскую Кирилла, затем его дом.

Борис вспомнил слова Виталия: «Это, как приближение смерти…» Вот уж действительно. В том, как песок стирал всё на своём пути, ощущалась неумолимость самой смерти. Тяжёлое зрелище. Частички нормального мира превращались в ничто.

Исчез дом Маргариты, затем соседний дом с трупом Валентины в гостиной. Детская площадка растворилась в воздухе словно мираж. Пропал дом Кеши, в подвале которого выла от ужаса хрупкая пожилая женщина по имени Вероника.

Движение песка закончилось. Диаметр «острова» стал около пятисот метров.

Первым пришёл в себя Валерий. Он попросил жалобно:

— Давайте искать Веру. Ну не могла же она просто взять и исчезнуть.

— Конечно, не могла! — с энтузиазмом поддержал его Кеша.

Больше не теряя ни секунды, разделились на две группы и отправились на поиски. Валерий то и дело прикладывал ко рту ладони рупором и выкрикивал имя жены. В его голосе сквозило отчаяние. Прапор вместе с Борисом и Виталием проверил свой дом и хозяйственные постройки. Кирилл, Кеша и Валерий заглянули в дом бабы Шуры, обыскали комнаты, чердак, погреб, двор.

С каждой минутой надежда найти Веронику таяла. Хуже всего было то, что никто — кроме Кеши, разумеется — даже представить не мог, что случилось с пожилой женщиной. Ситуация выглядела абсолютно непонятной и это пугало всех не меньше, чем падающий на дома гигантский самолёт или ядерный взрыв.

— Ну где же она? — причитал Валерий, глядя на своих спутников с мольбой, словно они знали ответ, но скрывали его.

В дом Гены вошли обе группы. Проверили первый этаж, поднялись на второй.

— Вот чёрт! — выдохнул Борис, войдя в спальню. Он поморщился и прижал рукав куртки к носу.

Гена сидел на полу возле покойной тёщи, в его вытаращенных как у жабы глазах горело безумие. В воздухе стоял смрад разлагающегося тела.

— Он мне сказал, что похоронил её, — заявил Кирилл, выглядывая из-за плеча Бориса. — Соврал, урод.

Гена встал на четвереньки, замычал, потом словно бы опомнился, напрягся и выдавил:

— Пошли во-он! Это наш дом, оставьте нас! Уходите, уходите!..

— Закрой рот! — рявкнул Борис.

В комнату ворвался Валерий. Несколько секунд он оценивающе глядел на Гену, после чего тяжело задышал и выкрикнул:

— Где Вера, тварь?! Отвечай, сукин сын, куда ты дел Веру?!

Он хотел броситься к Гене, но Борис с Виталием удержали его.

— Он к этому не причастен, — сказал Виталий.

— Нет, нет! — заверещал Гена. — Мы ничего не делали, ничего не делали! Оставьте нас в покое!

— Я видел его, — продолжил Виталий. — Видел, когда мы продукты переносили. Когда мы заходили в дом Кирилла, он выглядывал вот в это самое окно. На нас смотрел. И когда выходили, тоже смотрел. Я ещё подумал: «Какого лешего он пялится?» Гена просто не успел бы ничего с Вероникой сделать.

— Мы ничего не делали! — Глаза Гены лихорадочно блестели, щека нервно дёргалась. — Мы с Анастасией Марковной были здесь, из дома не выходили! Мы, мы, мы… — он снова замычал, бешено мотая головой.

— Господи, да он с ума сошёл, — поставил диагноз Прапор. — Ублюдок спятил.

— Ос… ос… оставьте нас! — Гена хлопнул ладонями по полу, затем прильнул к мёртвой женщине, словно ожидая от неё поддержки. Заскулил жалобно: — Уходите… ух… уходите…

Борис легонько подтолкнул Валерия к дверному проёму.

— Пойдём, не то задохнёмся от этой вони.

Когда вышли на улицу, Валерий отошёл в сторонку и заплакал. Все глядели на него с сочувствием, но никто не решался подойти к нему, чтобы попытаться успокоить. Понимали: все слова успокоения сейчас прозвучат для него, как приговор: Вероники больше нет, смирись. Можно было, конечно, выдать что-нибудь обнадёживающее, вроде того, что ещё рано отчаиваться и его жена найдётся, но никто в это не верил, а врать никому не хотелось. Это был не тот случай, когда ложь — во спасение.

— Может, она просто исчезла? — тихо, чтобы не услышал Валерий, предположил Кирилл. — Растворилась в воздухе, как мой дом? Я, честно говоря, другого объяснения не вижу.

— Возможно, — согласился Борис. — Мы ведь до конца не знаем, на что способен бледный человек. Может, он правда сумел как-то забрать Веронику с нашей территории.

— Что ещё за бледный человек? — удивился Кирилл. — Ты о чём вообще?

Борис горестно вздохнул.

— Потом тебе расскажем.

— И кстати, — задумчиво произнёс Виталий, — Вероника исчезла, когда этих людей за периметром уже не было. Мне кажется, это важный факт.

Размазывая пальцами слёзы по щекам, к ним подошёл Валерий. Он заявил упрямо:

— Я всё равно буду её искать! Не верю, что она там, — кивнул в сторону пустыни. — Не верю и всё тут!

— Валер, — виновато проговорил Прапор, — да где её искать-то? Тут и искать особо негде. И мы ведь уже всё обшарили.

— Ты предлагаешь мне смириться? — Валерий посмотрел на него, как на неразумного ребёнка, сморозившего глупость космического масштаба. — Ты правда мне это предлагаешь? Ну уж нет! Нет, нет, ни за что не смирюсь! Буду искать! Ещё раз все дома обойду, все дворы осмотрю. Я найду её. Мы всю жизнь с ней были вместе. Мы и сейчас должны быть вместе.

Он направился к воротам.

— Я с ним пойду, — вздохнул Виталий. — Нельзя его сейчас одного оставлять.

Едва выйдя со двора, Валерий принялся кричать:

— Вера-а! Вера-а!..

Но даже эхо ему не отзывалось.

* * *

Когда возвращались к зелёному дому, застали Марину и Капельку возле периметра.

— Вы что здесь… — начал Борис удивлённо, а потом увидел, что именно привлекло внимание Марины и её дочери.

Повсюду на песке были написаны слова «Идите и убейте! Идите и убейте!..» Сотни одинаковых предложений и стрелок, указывающих в сторону бледного пятна в небе. Буквы были большие, примерно полуметровой величины. Походило на то, что их кто-то прочертил на песке палкой или лопатой.

— Идите и убейте, — пробормотал Прапор, задумчиво почёсывая подбородок.

Кирилл озадаченно хмыкнул.

— И что всё это может значить? Дурдом какой-то. Кто это написал?

— Бледный человек, — ответил Борис. — Больше некому. Вот только зачем? Ещё одна уловка? Если так, то какая-то непонятная уловка.

Капелька посмотрела на него изумлённо.

— Вы сказали, бледный человек, дядя Боря?

Он кивнул.

— Да, нам про него Валентина рассказывала…

— Я видела его! — глаза Капельки за стёклами очков таинственно блеснули. — Правда видела! Во сне. Вернее, я сначала думала, что это сон, но потом поняла, что нет. Это было, как тогда, когда я Зою видела. Я и в этот раз её видела, она сказала, что я подвела её. А потом… потом она превратилась в бледного человека с двумя головами. Одна голова была большая, а другая маленькая. Он висел в пещере на каких-то серебряных нитях. Страшный такой! Большая голова сказала, что я останусь там, в этой пещере. А другая крикнула, чтобы я уходила. Большая голова ругалась на маленькую, приказывала, чтобы она не мешала. Мне показалось, они друг друга ненавидят. В общем, меня как будто что-то вытолкнуло оттуда, и я проснулась. И эти слова на песке… мне кажется, это маленькая голова.

Борис с шумом выдохнул, прошёлся вдоль периметра, затем приблизился к Капельке.

— Но почему ты молчала? Почему раньше не рассказала?

— Всем и так страшно, — насупилась девочка, — а тут ещё сон этот непонятный, который вовсе и не сон. Я думала, что если расскажу, все будут ещё больше бояться. А сейчас поняла: ничего нельзя скрывать, потому что это может быть важно. Простите.

Марина погладила её по голове.

— Тебе не за что извиняться.

Борис рассудил, что девочку действительно не стоит ни в чём упрекать. Она молодец. В таких обстоятельствах заботится о других, не о себе. Это достойно восхищения, а не упрёков.

— Ладно, — сказал он, посмотрев на слова на песке. — Будем считать, что к этим надписям причастна маленькая голова бледного человека, которая по какой-то непонятной причине конфликтует с большой головой, — усмехнулся. — Звучит, как полнейший бред. Маленькая голова, большая… У меня от всего этого сейчас мозги закипят.

— Вопрос в том, зачем вообще нужно было эти слова писать, — нахмурился Прапор. — «Идите и убейте!» Кого убить-то? Ну, допустим, эти головы враждуют, но ведь это одно существо. Или нет?

— И куда, спрашивается, идти? — встрял Кирилл. — Туда, куда стрелки указывают? Но там ведь ничего нет. Сплошной чёрный песок. Лично я думаю, это какой-то обман. Очередная попытка выманить нас.

— Согласен, — буркнул Прапор.

Кеша слушал их, и ему было не по себе. А ещё эти непонятные слова на песке… И рассказ девочка вызвал смятение. Какой ещё бледный двухголовый человек? Что за бред? Расспросить бы обо всём этом Хесса, вот только до ночи с ним связи не будет. Кеша сейчас одно чётко сознавал: что-то не так. Что-то идёт не по плану. И его не меньше остальных тревожил вопрос: кто, чёрт возьми, написал «Идите и убейте!..» на песке?

Борис измождённо провёл ладонью по своему лицу.

— У меня башка сейчас вообще не соображает. Я — спать. Не то прямо здесь рухну.

— Думаю, нам всем нужно отдохнуть, — кивнул Прапор.

Эти слова вызвали у Кирилла тоскливую зависть. Много он сейчас отдал бы, лишь бы уснуть и не видеть снов. Глаза слипались, энергия была почти на нуле, в голове какая-то муть плескалась, а перед мысленным взором всё чаще появлялся шприц, наполненный зелёной субстанцией. Шприц будто бы говорил со злорадством: «Ты долго не продержишься, парень. С нетерпением жду тебя в стране грёз».

Кирилл не раз пытался себя убедить, что глупо бояться какого-то образа из сна — это ведь не настоящий шприц и в нём не настоящая наркота. И Эльза из сна всего лишь плод воображения. Пытался убедить, но не получалось. В его подсознании горел огонёк понимания, что засыпать нельзя, иначе случится нечто непоправимое. Иначе безумный наркоман вернётся и… хорошо, если пострадает только он сам. Нужно кофе! Кружка крепкого напитка сейчас была бы очень кстати. Жаль мало его осталось — та баночка, что вчера дал Виталий, почти опустела.

Все направились к зелёному дому. Когда входили во двор, неподалёку послышался голос Валерия. Он звал жену плаксиво, жалобно и уже почти безнадёжно.

Глава двадцатая

Сидя на полу, Гена слушал голос тёщи. Она шептала:

— Бедный, бедный мальчик… Это дурачьё пытается во всём винить тебя. Как же это подло. А главный подлец — старик с пистолетом. Я видела, как он на тебя смотрел. Как на полное ничтожество. Старик был бы рад, если бы ты погиб.

— Я его ненавижу! — заскулил Гена, глядя в угол комнаты, где сгустился мрак. — Я ещё никого так не ненавидел, Анастасия Марковна. Никого!

— Ты и должен его ненавидеть, — шептал голос. — Ненависть сейчас твоя лучшая подруга. Только она поможет тебе выжить. Уверена, старик с пистолетом ещё пожалеет, что обидел тебя. Он ведь пожалеет, я права?

Гена вытер рукавом соплю под носом и кивнул.

— Пожалеет, Анастасия Марковна. Он больше никогда меня не обидит.

— Бедный, бедный мальчик… Мы вместе накажем подлого старика, но сделаем это позже, когда придёт время. А сейчас спи. Я сделаю так, что тебе приснится самый прекрасный сон в твоей жизни.

— Правда? — промямлил Гена.

— Никогда не сомневайся в моих словах. Спи, несчастный маленький мальчик, спи…

Гена свернулся калачиком возле разлагающегося трупа и почти сразу же уснул. Он улыбался, похрапывая, ведь ему, как и обещала Анастасия Марковна, привиделось кое-что прекрасное.

Огромным топором он рубил головы Прапору, Кириллу, Виталию, Борису… Головы чудесным образом отрастали, и Гена их рубил, рубил, рубил. Снова и снова. Он наслаждался процессом, ему хотелось делать это целую вечность.

* * *

— У тебя заживает крылышко? — обратилась к галке Капелька. Она только что поменяла в коробке подстилку из газет, насыпала пшена. — Ну, ничего, ничего, скоро заживёт. Я тоже однажды руку сломала, когда с качелей спедалировала. Ну, не совсем сломала, если честно. Там кость вот здесь треснула, — она ткнула пальцем в своё предплечье. — Знаешь, как больно было! Я даже заплакала. Вообще-то я редко плачу, но тогда не смогла удержаться. И обидно ещё было. Там мальчишка один рыжий… Он смеялся. Смеялся, как дурак. Как будто это смешно, когда кто-то с качелей падает. В общем, я не только от боли, но и от обиды расплакалась. А потом мама этого рыжего подбежала и такой ему подзатыльник отвесила! Тут уж я перестала плакать и сама чуть не засмеялась. А рука скоро зажила. И твоё крылышко, Звёздочка, заживёт, вот увидишь. Мама говорит, что нельзя кому-то что-то обещать, если полностью не уверена. Наверное, это правильно. Мама всегда говорит правильно. Но я уверена, а потому обещаю: ты полетишь. Замашешь крылышками и полетишь, как раньше. И на небе станет одной звёздочкой больше.

Она с горечью подумала, что даже когда птица поправится, лететь здесь ей всё равно некуда. Кругом пустыня. Однако вслух Капелька это ни за что не произнесла бы, как будто галка по имени Звёздочка могла её понять и расстроиться.

— Всё будет хорошо, — сказала Капелька.

Галка дремала в коробке, но вдруг встрепенулась, а потом как-то неестественно медленно, совсем не по-птичьи, повернула голову и уставилась на девочку. Капелька обомлела — в глазах Звёздочки загорались и гасли жёлтые искры. Клюв открылся и закрылся, словно в попытке что-то сказать, по перьям пробежала рябь.

Капельке казалось, что сейчас не птица на неё смотрит, а кто-то иной, непонятный, чуждый. Смотрит и как будто изучает. Взгляд галки был внимательный, жёлтые искры в глазах продолжали загораться и гаснуть.

Внезапно птица снова встрепенулась, потом отвернулась, нахохлилась, прижалась к стенке коробки и закрыла глаза. Задремала.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Капелька пришла в себя и задалась вопросом: что это было? Ну не могло же её почудиться? Или могло? Её начали одолевать сомнения. Она осторожно прикоснулась к птице.

— Звёздочка, проснись.

Галка открыла совершенно обычные птичьи глаза, поворочалась, устраиваясь поудобней, и опять задремала. Капелька уже более смело погладила ей по шейке. Произнесла шёпотом:

— Может мне правда показалось, а?

Но она решила всё равно рассказать о случившемся маме и остальным. Уже убедилась, что скрывать ничего нельзя. А взрослые разберутся важно это или нет.

— Ты, Звёздочка, не бойся, — сказала она, приблизив лицо к коробке. — Я всё им расскажу, но ты не должна бояться. Я не дам тебя в обиду, так и знай.

* * *

Прежде чем уснуть, Борис пожелал, чтобы ему не привиделись во сне круглая сцена и чудовищные хари во мраке. Ему просто хотелось на время провалиться в небытие, полностью забыться часов на пять-шесть.

Однако без сновидений не обошлось.

Сначала привиделся растущий ядерный гриб. Из облака плазмы выдавливались лица. Тысячи лиц. Они были одинаковые, и Борис заметил в их чертах что-то знакомое. А потом понял: это же Зоя. Множество Зой. Тысячи ртов открывались и шипели:

— Мы едем, едем, едем в далёкие края. Хорошие соседи, счастливые друзья…

Тысячи глаз смотрели на Бориса.

— Ты помнишь, Боя? Это была моя любимая песенка! — хор голосов походил на грохот ломающихся льдин. — Давай вместе споём, а? Давай, Боя, ну пожалуйста? Мы едем, едем, едем в далёкие края… Почему ты не поёшь, Боя? Мне это не нравится! А ну давай пой, не то сдохнешь!

Лица в растущем плазменном облаке гримасничали, из ртов вырывались языки пламени. Содрогаясь от страха, Борис запел:

— Мы едем, едем, едем в далёкие края…

— Молодец, Боя! — торжествуя, взревели Зои. — Молодец! Всегда делай то, что мы говорим, всегда слушайся нас! Мы желаем тебе только добра! Мы…

Ядерный гриб замерцал и исчез. Ревущие голоса умолкли. Всё погрузилось во тьму. А затем этот кромешный мрак схлынул, и появилась осенняя аллея. Ночь, фонари горели, ветер шумел в кронах тополей, в воздухе кружилась листва.

Борис увидел идущих по аллее трёх женщин. Это были Маргарита, Валентина и Вероника. Они не спеша уходили вдаль, и с каждым их шагом гас то один фонарь, то другой. Но вот женщины обернулись, помахали Борису, как бы прощаясь.

— Постойте, не уходите! — выкрикнул он. — Пожалуйста, вернитесь!

Они с грустью улыбнулись и побрели дальше. Борису хотелось побежать за ними, остановить, но он не мог сдвинуться с места. Ему только и оставалось стоять и смотреть, как женщины уходят в осеннюю ночь, во мрак.

Потом он всё-таки провалился в небытие и проспал без сновидений шесть часов. Когда проснулся, ощутил муть в голове и подумал о кружке горячего чая. И вот же неожиданная маленькая радость — к нему подошла Марина и протянула кружку.

— Держи. Крепкий. Самовар только что вскипел.

— Отлично, спасибо, — Борис взял кружку, сделал глоток. — То, что доктор прописал. Надеюсь, пока я дрых, ничего плохого не случилось?

— Тишина и покой, — ответила Марина. — Хотя… Капелька рассказала, что галка как-то странно на неё смотрела, и в глазах её были жёлтые искры. Но она не уверена, что это на самом деле было. Говорит, могло и почудиться.

— Ясно, — вздохнул Борис, не зная, как к этой информации отнестись, важна ли она или нет. Он сделал ещё пару глотков чая. В голове понемногу прояснялось. — А Валерий как?

Наморщив лоб, Марина поглядела на него с упрёком.

— Мог бы и не спрашивать. Плохо ему. Три раза уже ходил Веру искать. Он и остальные сейчас на веранде.

Борис поднялся с дивана.

— Пойду-ка я к ним. Ещё раз спасибо за чай, Марин.

— Не за что, Борь. А я ужином займусь. Как насчёт макарон с тушёнкой?

— Просто — отлично.

Валерий, Прапор, Кирилл и Кеша сидели на лавках за столом. Виталий курил трубку, облокотившись на перила веранды. Капелька с галкой в руках прогуливалась по двору. Чёрная пустыня выглядела безмятежной, слова «Идите и убейте!..» на песке исчезли, от них и следа не осталось.

Борис уселся на лавку рядом с Прапором, поставил перед собой кружку. Все молчали, и это молчание казалось ему тяжёлым, траурным. Он вспомнил давешний сон: ночная осенняя аллея, фонари, Маргарита, Валентина и Вероника, уходящие в неизвестность. Подумал, что, возможно, стоит рассказать об этом видении остальным. И тут же осёкся: как такая глупая мысль вообще могла в голову прийти? Валерия это окончательно добьёт. Судя по его виду, он уже на грани. Так выглядят люди, которые утратили всяческую надежду. Борис вспомнил, что так выглядела мать, когда выяснилось, что опухоль в поджелудочной железе отца не операбельна. Так выглядела Валентина.

— Вы думаете, Вера там? — мертвенным голосом произнёс Валерий.

Все поняли, что он имеет в виду, что его жена среди сумеречных людей. Никто ему не ответил. Валерий нервно потёр пальцами лоб.

— Можете ничего не говорить. Я знаю, вы именно так и думаете, но я ещё надеюсь. Мне больше ничего ведь не остаётся.

Борис видел, что он пытался лгать самому себе, но, судя по потухшему взгляду, ему не удавалось обмануться. Валерий продолжил после долгой напряжённой паузы:

— В юности мы с Верой поклялись, что умрём в один день. В шутку, разумеется, поклялись, но я об этой клятве всю жизнь помнил. Скажете, сентиментальная чушь? Может, вы и правы. Однако я даже допустить не могу, что Веры больше нет, а я ещё живу без неё. В голове это не укладывается, — он поднялся из-за стола. — Пойду ещё пройдусь, поищу.

Никто не стал его отговаривать, все понимали: ему легче, пока он ищет. На этот раз с Валерием отправился Кирилл — чтобы развеяться, избавиться от сонного состояния.

Борис одним глотком допил чай, проводил их за ворота. Какое-то время он смотрел им вслед, а потом заметил Гену. Стоя на четвереньках, тот выглядывал из-за забора двора бабы Шуры и словно бы с кем-то разговаривал, судя по тому, как шевелились его губы.

— Мда, — поморщился Борис. — Гена, Гена, Гена… Несчастный ты сукин сын.

Ему даже немного жалко его стало: совсем один, да ещё и с поехавшей крышей. И почему-то не хотелось сейчас думать, что тот во всём сам виноват. Однако и помогать ему не было никакого желания. Борису казалось, что Гена в ближайшее время, — возможно, будущей ночью — окажется среди сумеречных людей. Безумие выведет его за периметр.

Валерий с Кириллом зашли во двор бабы Шуры. Гена скрылся за оградой. Борис постоял ещё пару минут и отправился в дом, решив помочь Марине с приготовлением ужина. Поднимаясь на крыльцо, вспомнил, о чём она поведала, когда он проснулся: птица, у которой, якобы, Капелька заметила что-то странное в глазах. Важно ли это? Пожалуй, да. Сейчас нельзя отмахиваться даже от того, что могло девочке почудиться. Вот только что с этой информацией делать, он понятия не имел.

Глава двадцать первая

У Кеши было отличное настроение, ведь у него всё получилось. Только что он незаметно подсыпал снотворный порошок в кофе Кирилла и даже успел хорошенько перемешать ложечкой. Опять рискнул, и снова победа. Кеша начинал чувствовать себя защищённым от всяческих неприятностей. Украдкой он наблюдал, как сонный Кирилл подносил кружку к губам, делал глоток за глотком. Скоро уснёт, и Хесс будет доволен.

Медленно подступала сумеречная ночь. На чёрном песке проявились пока ещё бледные фосфоресцирующие мазки. Все были в доме, за столом на веранде сидели только Кеша и Кирилл.

Ещё днём Кешу посетила неплохая идея: подсыпать снотворное всем обитателям зелёного дома, а когда они уснут, вытащить их одного за другим за периметр. Это был бы идеальный вариант — не мудрёный, но действенный. Только вот незадача: снотворного было мало. Одержимый своей замечательной идеей, Кеша тихонько обыскал аптечку Виталия, затем пошарил в домах Прапора и бабы Шуры, но не обнаружил то, что икал. Досадно. Пришлось хорошей идее ручкой помахать.

Впрочем, Кеша не сильно расстроился, ведь на общем глобальном фоне всё это выглядело хоть и неприятным, но всё же пустяком. Главное, что для Кирилла снотворного сполна хватило. Главное, что приказ Хесса выполнен, и теперь, за тем, как сгущаются сумерки, Кеша наблюдал с чувством выполненного долга.

Допив кофе, Кирилл отодвинул от себя кружку, зевнул. У него уже челюсть ныла от постоянных зеваний, а глаза слезились из-за борьбы с непослушными веками, которые так и норовили сомкнуться. Он решил пройтись по двору, размяться. Ощущая слабость, вышел из-за стола. Голова тут же закружилась, и ему пришлось упереться руками в перила веранды, чтобы не упасть.

— С тобой всё нормально? — с притворным участием поинтересовался Кеша.

— Нормально, — буркнул Кирилл раздражённо.

Он резко выдохнул, потёр пальцами глаза, спустился с крыльца и плеснул в лицо водой из бочки. Кеша наблюдал за ним словно охотник за раненым зверем. Оставалось лишь дождаться, когда Кирилл сломается. Сколько он продержится? Пять минут, десять? Кеша усмехнулся, подумав, что всё происходящее похоже на какую-то азартную игру со своими странными правилами. Игроки выбывают, выбывают, игровое поле становится меньше. Однако итог игры предсказуем. Победителем в конечном итоге по всякому будет Хесс, повелитель чёрной пустыни. Ну и он, Иннокентий, разумеется.

Кирилл, пошатываясь, подошёл к мотоциклу, который стоял возле забора. Надпись «Эльза» на бензобаке расплывалась. Да что надпись, всё вокруг казалось Кириллу каким-то смазанным. Туман в голове становился гуще, мысли ворочались медленно. Уже совсем плохо соображая, он добрался до крыльца, уселся на нижнюю ступеньку.

— Не спать, — прошептал вяло. — Не… не спать…

А почему нельзя засыпать? Он уже не помнил. Туман в сознании скрыл ответ на этот вопрос. И всё вдруг стало неважным. Веки сомкнулись. Кирилл моментально уснул, прислонившись к периллам крыльца.

Кеша улыбнулся и откусил кусочек от овсяного печенья.

— Хорошо, Иннокентий, очень хорошо, — услышал он голос Хесса у себя в голове. — Ты справился. Как всегда.

— Ты только скажи, я сделаю всё, что потребуется, — заверил Кеша.

— Скажу. В своё время. А пока, отдыхай.

Кеша услышал в голосе Хесса странные интонации. Так говорят, когда с трудом сдерживают боль.

— Ты страдаешь, я чувствую.

— О да, Иннокентий. Этот проклятый круг… он для меня, как открытая рана. Я не ожидал, что будет так больно. Ну ничего, скоро рана затянется и всё станет как прежде. Нет, даже лучше, намного лучше.

Кеша замялся. После некоторых сомнений, проговорил:

— Можно задать тебе вопрос, Хесс?

— Разумеется, друг мой.

— Что это за слова были сегодня на песке? И ещё Капелька странные вещи рассказывала…

— Это не должно тебя волновать, Иннокентий! — резко перебил его Хесс. — Это тебя не касается! Ты понял меня?

— Да, да, конечно, — залепетал Кеша испуганно. Никогда ещё друг с ним так не разговаривал — раздражённо, зло. Лучше уж впредь воздержаться от подобных вопросов. — Конечно, Хесс, прости.

— Отдыхай, — всё так же неприветливо бросил Хесс и покинул сознание Кеши.

Фосфоресцирующие ручейки в пустыне стали яркими, вдалеке пробежала одна песочная волна, за ней другая. Сумеречная ночь мрачного мира полностью вытеснила унылый день.

Из дома вышли Борис, Прапор и Виталий, и увидели спящего на ступенях Кирилла. Кеша поднялся с лавки.

— Он вот только-только уснул. Ходил, ходил по двору, а потом уселся и отрубился.

— Надо бы в дом его что ли, — нахмурился Прапор. — Или хотя бы на лавку… Не дело, что он вот так…

Борис спустился с крыльца, похлопал Кирилла ладонью по плечу.

— Эй, братишка, просыпайся, пойдём в дом.

Тот застонал во сне.

— Его сейчас хрен разбудишь, — сделал вывод Виталий. — Он трое суток не спал. Я спросил его сегодня, почему он со сном борется, ответил, что боится засыпать. Без пояснений. Думаю, это просто блажь.

Вздохнув, Борис предпринял ещё одну попытку разбудить Кирилла, на этот раз более настойчиво — схватил за плечи и хорошенько встряхнул.

— Просыпайся, ну же!

Кирилл недовольно замычал, но век не разомкнул.

— И что теперь? — озадаченно почесал затылок Прапор. — В дом его потащим? За руки, за ноги?

А потом случилось то, что заставило всех позабыть про спящего Кирилла.

Тишину разорвал чёткий женский голос, словно бы усиленный громкоговорителем:

— Валера, муж мой, я здесь! Я жду тебя! Иди ко мне!..

Одинокая фигурка Вероники стояла за периметром напротив фасада зелёного дома. Женщина как-то театрально тянула сквозь невидимую преграду руки и медленно призывно шевелила пальцами.

— Этого я и боялся, — буркнул Прапор.

«Все боялись, — мысленно поправил его Борис. — Боялись, но чувствовали, что это случится неизбежно». Блёклая фигурка в сумерках доказывала: приятных сюрпризов здесь не бывает. Даже Валерий, пожалуй, в последние часы уже сознавал, что его жена там. Надежда угасает, когда её ничего не подпитывает.

— Я жду тебя, — печально звала Вероника. — Я скучаю по тебе…

Со слезами на глазах из дома вышел Валерий. Какое-то время он стоял, потупив взгляд, не решаясь посмотреть поверх забора на пустыню, но потом всё же решился. Его губы задрожали.

— Вера! — произнёс он с болью в голосе.

— Это уже не она, Валер, — Прапор коснулся его плеча. — Ты же понимаешь, что это уже не Вера.

Проигнорировав эти слова, Валерий вдруг приосанился, смахнул слёзы и с какой-то неожиданной торжественностью посмотрел на Виталия.

— У тебя не найдётся белой рубашки и галстука?

— Найдётся, но зачем?

— Не хочу в этом поношенном спортивном костюме уходить в последний путь.

— Послушай… — начал Прапор.

— Не нужно меня отговаривать! — перебил его Валерий. — Я всё уже решил. Вера там, а значит, и мне нужно туда. Вместе до конца, — он снова обратился к Виталию: — Ну, так как насчёт рубашки и галстука?

Виталий угрюмо кивнул и открыл дверь. Они с Валерием вошли в дом.

— Где же ты, муж мой? — стенала одинокая фигурка в сумеречном пространстве. — Я жду тебя… Мы должны быть вместе…

— Это всё неправильно! — разозлился Прапор. — Мы что, бляха-муха, будем просто стоять и смотреть, как он на верную гибель идёт?

— Его не отговорить, — холодно заметил Борис. — Он свой выбор сделал. И мы, чёрт возьми, все знали, что всё так и будет.

Прапор устало опустился на лавку, произнёс уже без злости, неуверенно:

— Мы могли бы связать его, подождать, пока он в себя не придёт.

— Думаю, Валерий полностью сознаёт, что делает, — Борис бросил короткий взгляд на женщину за периметром. — Если мы удержим его силой, он просто-напросто с ума сойдёт.

— Получается, мы опять ничего не можем сделать, — подвёл печальный итог Прапор.

Борис рассудил, что тот сейчас думает не только о Валерии, но и о Валентине. Чувство вины не даёт старику покоя, и полное бессилие на что-то повлиять умножает это чувство. Бориса самого до зубовного скрежета тяготила роль безвольного наблюдателя. Но что поделать, этот мрачный мир не оставляет выбора, кроме как плыть по течению, злиться, корить себя за вынужденное бездействие и, в конце концов, принимать всё как есть. И даже удивительно, что искра надежды ещё теплилась — упрямая искра, горящая не потому что, а вопреки.

На крыльце появились Виталий, который выглядел так, словно ругал себя за какой-то проступок, и Валерий в чёрном костюме и белой рубашке с синим галстуком. Он даже успел аккуратно расчесать свои густые седые волосы. В его глазах больше не было ни боли, ни печали. Казалось, решение выйти за периметр, наполнило разум Валерия лёгкостью и добавило свежих сил. Он улыбнулся:

— Прошу вас, не осуждайте меня. Я просто не могу иначе. Вы хорошие люди и я рад, что все эти дни был именно с вами.

Он посмотрел на каждого по отдельности, затем одёрнул обшлага пиджака, поправил галстук, спустился с крыльца и пересёк двор. Впервые за последние часы Валерий выглядел уверенным в себе, подтянутым и как будто немного помолодевшим. Возле ворот он оглянулся.

— Прощайте! Надеюсь, вы выберетесь из этого кошмара.

С этими словами он вышел за ворота и бодро зашагал к периметру.

— Надо бы его хотя бы проводить, — опомнился Прапор.

Все с ним согласились и последовали вслед за Валерием. В окно на них с грустью смотрели Марина и Капелька.

— Наконец-то ты идёшь ко мне! — произнесла Вероника, протягивая навстречу приближающемуся мужу руки. — Иди, иди… Мне так плохо без тебя…

В нескольких метрах от периметра Валерий остановился, закрыл глаза. Ему вспомнилась их с Вероникой свадьба. Вера… как же она была ослепительно красива в белом платье. Самая желанная и прекрасная девушка на всём белом свете. Гости расступились, образовав круг в зале ресторана. Заиграла музыка — это был «Вальс цветов» Чайковского. Валерий с женой вышли в центр круга и принялись кружиться в танце. Он чувствовал себя на седьмом небе и, будучи очень сентиментальным, ему хотелось одновременно плакать и смеяться от счастья. Они кружились и кружились по залу, растворившись в музыке, не замечая никого и ничего вокруг. Это были только их минуты — время, вырванное у вечности.

Не открывая глаз, Валерий двинулся дальше. Когда почувствовал под ногами песок, улыбнулся, протянул руку, будто бы приглашая жену на танец. В его голове звучал «Вальс цветов», воображение рисовало огромный зал, тысячи горящих свечей в старинных канделябрах, множество зеркал в позолоченных рамах… и девушку в белом платье.

Он ощутил, как Вероника взяла его за руку, прижалась к нему. Обжигающая боль поползла по телу, но Валерий упорно терпел, удерживая в сознании образ девушки в свадебном наряде.

— Теперь ты мой, — услышал он шелестящий голос. — Мой — навсегда…

Изнывая от невыносимой боли, Валерий разомкнул веки, стиснул зубы, чтобы не закричать. Вероника, не мигая, смотрела на него тёмными глазами, в которых человечности было меньше, чем в каплях серной кислоты. Они затягивали его в свои чёрные глубины, растворяли. Валерий не выдержал и закричал. Ему казалось, что его сознание летит сквозь обжигающую тьму. Но полёт был не долгим — мрак расступился, перед взором Валерия предстал бледный двухголовый человек.

— Мой… навсегда…

И снова Валерия окутал мрак, однако в этот раз тьма была плотной, она стискивала, сминала. Он ощутил теперь уже не физическую, а ментальную боль. Казалось, саму его суть раздирало острыми крюками, выворачивало наизнанку. Бледный человек пожирал память, эмоции. В сознании, как заезженная пластинка, крутилось слово: «Хесс, Хесс, Хесс…» Ментальная боль усиливалась. Валерий чувствовал, как какая-то безжалостная сила запихивала его сущность во что-то ужасно тесное, и ему невыносимо хотелось сейчас умереть. Он молил о смерти, пока рассудок не перегорел, как старая лампочка. Память стёрлась. Остались лишь боль, ощущение жуткой тесноты и осознание, что всё это будет длиться бесконечно долго.

Четверо мужчин глядели, как в объятиях Вероники Валерий словно бы выцветал, становился блёклым, невыразительным точно образ на старой потрёпанной фотографии. Он выкрикивал: «Хесс, Хесс…», а потом Вероника отстранилась от него и Валерий притих. Через какое-то время повернулся, уставился страшными глазами на четверых наблюдателей и произнёс:

— Вы ошибаетесь… вы видите зло там, где его нет и в помине, — он смерил Бориса взглядом. — Всё ещё не желаешь заглядывать за занавес? Валерий уже заглянул, и ему очень понравилось то, что он обнаружил. И Веронике, и Маргарите — всем им понравилось. Они благодарны мне.

— Они теперь счастливы, — заговорила Вероника. — Валерий со своей любимой женой и они больше никогда не расстанутся. Впереди у них целая вечность чудесной жизни.

Сумерки всколыхнулись. Сотни бесцветных одновременно материализовались за периметром. Хор их голосов был подобен шуму урагана:

— Целая вечность!.. Целая вечность!..

Когда они притихли и застыли точно истуканы, послышался хруст. Борис, Виталий и Прапор уставились на Кешу, который хрустел овсяным печеньем, словно ничего ужасного не случилось.

Глава двадцать вторая

Хороший был сон.

Он и Эльза сидели на диване, пили пиво, ели чипсы и смотрели фильм про эльфов. На экране телевизора изящные остроухие существа стреляли из луков, летали на драконах, пели песни на причудливом языке. Комнату заливал солнечный свет, с улицы доносилось радостное пение птиц.

— Скажи, ты готов на всё ради меня? — неожиданно поинтересовалась Эльза.

— Абсолютно. Могла бы и не спрашивать, — ответил Кирилл, не задумываясь. Он не помнил о том, что боялся засыпать. Из памяти стёрлись чёрная пустыня, сумеречные люди, отчаянная борьба со сном. — Почему ты вообще об этом спросила, Эльза?

Она не ответила. После длительного молчания вздохнула:

— Пиво закончилось. Сходи, принеси ещё пару бутылочек.

— Как скажешь, моя королева, — улыбнулся Кирилл, поднимаясь с дивана.

Он проследовал на кухню, взял из холодильника две бутылки пива. Уже собирался вернуться в гостиную, как заметил, что за окном начало стремительно темнеть. Это было совершенно неестественно, неправильно. Пение птиц сменилось шумом ветра, заскрипели деревянные балки на крыше.

Кирилл подошёл к окну, раздвинул занавески. На улице настоящий ураган бушевал. Гнулись деревья, в воздухе носились сор, пыль и листья. Мир окутала серая мятежная мгла.

— Что за фигня? — удивился Кирилл.

В следующую секунду он отшатнулся, едва не вскрикнув от неожиданности — в окно врезалась чёрная птица, в разные стороны, как от взрыва, разлетелись перья, которые тут же жадно подхватил ураганный ветер. По стеклу побежали трещины, а потом оно странным образом лопнуло, брызнув осколками наружу. Рама с треском провалилась в неспокойное пространство, будто невидимая лапа выдрала её из оконного проёма. За ней последовали горшки с растениями, занавески. Ветер выл как голодный пёс, по стенам и потолку метались тени. Распахнулась дверца холодильника, всё содержимое вылетело в оконный проём. Туда же устремились кухонная утварь, табуреты. Выдвинулись ящики прыгающего по полу стола, ложки и вилки сверкающей стаей исчезли в разъярённой стихии.

Пригнувшись, Кирилл приближался к двери. Каждый шаг казался подвигом. Ему мерещилось, что кто-то держит его смертельной хваткой и тянет назад. Но вот и дверь. Он надавил на неё, протиснулся в образовавшуюся щель и буквально нырнул в сумрак коридора. Дверь с грохотом захлопнулась за его спиной.

— Эльза! — выкрикнул Кирилл, рванув вперёд.

Коридор вытянулся, накренился. Доски пола задёргались, из щелей снизу пробился зеленоватый фосфоресцирующий свет. За стенами кто-то кряхтел, стонал, хихикал. Кирилла заносило то вправо, то влево, словно он двигался по палубе корабля во время шторма.

Он добрался до гостиной, ввалился в неё и всё вокруг застыло. Эльзы в комнате не было. Экран телевизора горел призрачным светом. На столе лежали продолговатая коробочка, похожая на пенал для карандашей и ручек, и записка, в которой было написано: «Я в большой беде! Помоги мне. Ты обещал, что сделаешь всё ради меня. Возьми в коробочке шприц, вколи содержимое в вену. Это поможет тебе разобраться в том, что случилось. Не медли, Кирилл, не сомневайся».

Кирилл открыл коробочку. Шприц с зеленоватой субстанцией внутри лежал в оббитой красным бархатом нише. Осторожно коснувшись шприца, Кирилл сразу же отдёрнул руку, словно обжёгся. В сознании сработал защитный механизм — вспомнилась соседка тётя Ира, и то, что он хотел её убить, и то, что подобные шприцы сыграли в этом главную роль. Тот случай хранился в рассудке в особенном месте, память о нём оберегал внутренний страж, неподвластный сонному мороку. И сейчас этот страж предостерегал: «Не поддавайся! Помни, что ты однажды едва не натворил! Будь сильным!»

Взглянув на записку, Кирилл ещё раз прочёл слова: «…Это поможет тебе разобраться в том, что случилось». Борясь с самим собой, он снова коснулся шприца. Такой манящий, волшебный… и опасный. Промелькнуло понимание, что всё это сон. Промелькнуло и исчезло без остатка.

«Не поддавайся! — строго предостерегал внутренний страж. — Будь сильным!» Но был ещё один голос, похожий на далёкое эхо: «Сделай это, не бойся… сделай…»

— Я не могу! — застонал Кирилл и в каком-то нервном порыве закрыл коробочку. — Прости, Эльза, но я не могу.

Манящая сила шприца ослабла. Снова завыл ветер снаружи, заскрипели балки, закряхтели неведомые существа за стенами.

На экране телевизора появилось изображение: комната, связанные по рукам и ногам люди. Какой-то человек в толстовке с капюшоном расхаживал с ножом в руке. Его лица не было видно. Приглядевшись, Кирилл заметил среди связанных людей Эльзу. Он и комнату узнал. Именно в этой гостиной однажды едва не случилась та самая трагедия.

Это был дом тёти Иры, соседки.

И сейчас в нём назревало что-то страшное — нож в руке человека в толстовке не давал в этом усомниться.

— Я помогу, Эльза! Я скоро! — выкрикнул Кирилл в экран телевизора.

Он выбежал из комнаты.

«Остановись! — принялся внушать внутренний страж. — Ты должен очнуться!»

Кирилл его не слушал. Очнуться от чего? Да и не до него сейчас. Эльзу нужно спасать! Стены в прихожей шевелились, словно они были покрыты мириадами копошащихся насекомых. Из-под пола пробивался инфернальный свет, потолок терялся в космических высотах.

Распахнув входную дверь, Кирилл выскочил наружу. Стихия ревела. Ураганный ветер разломал забор, сорвал крышу с сарая. В поле бесновались гигантские смерчи, в которых кружились ветки, обломки досок, пучки травы. Пригнувшись, Кирилл спустился с крыльца, двинулся через двор к вырванной с петель калитке. Ему казалось, что он пробирается сквозь густую патоку и со всех сторон его окружают невидимые злобные твари. Каждый шаг давался с трудом, ветер так и норовил сбить с ног. А ещё этот проклятый голос: «Очнись, сейчас же! Ты должен очнуться! Скажи себе, что всё это сон, и очнись!..»

Смерчи все разом налетели на деревню. Трещало дерево, вопили люди. Огромным усилием воли Кирилл заставил себя ускорить шаг. «Только бы успеть! Нужно остановить человека с ножом! Нужно спасти Эльзу!..»

Оставив двор позади, он направился к дому тёти Иры. Он буквально вклинивался в мятежное пространство, борясь за каждый метр. Мимо, едва его не задев, пролетела собачья будка, затем кусок забора промелькнул над головой. Ветер бил в грудь, в лицо, пытаясь отбросить назад, но Кирилл всё же шагал и шагал упорно. Метр, ещё метр…

Дом соседки. Наконец-то!

Последний рывок, и вот он уже на крыльце. Открыл дверь, ввалился внутрь, споткнулся о мёртвое тело в прихожей и упал. Лихорадочно поднялся, выкрикнул «Эльза!» и бросился к трупу. Но это была не она. Возле порога лежал Прапор с перерезанным горлом, располосованным лицом и выколотыми глазами. Ошарашенный Кирилл устремил взгляд в коридор. Ещё трупы. Марина, Капелька, Виталий, Борис… Все они выглядели так, словно на них выплеснул всю свою ярость безумный маньяк — лица изуродованы, глаза выколоты. Кровь была не только на полу, но и на стенах, мебели.

— Нет! — застонал Кирилл. — Нет, нет, этого не может быть!

«Очнись! — умолял внутренний страж. — Очнись, пока не стало поздно! Ты стоишь на краю пропасти, очнись!..»

За окнами плясали тени, завывал ветер. Распахнулась форточка, занавески вздулись, как паруса.

Не помня себя от ужаса, Кирилл вошёл в гостиную. Эльза сидела на полу, прислонившись к дивану. Она прижимала ладонь к ране в области печени, на щеках, подбородке были глубокие разрезы, из-под сомкнутых век сочилось что-то желеобразное.

— Что же ты наделал, Кирилл, — произнесла она слабым голосом. — Что же ты наделал…

Кирилл опустился перед ней на колени. Он едва сдерживался, чтобы не завыть он горя.

— Если бы ты сделал то, о чём я тебя просила, — прошептала Эльза, — ничего этого не случилось бы. Почему ты не взял шприц и не укололся? Почему?

— Прости, — заплакал Кирилл. — Я испугался. Испугался, что совершу что-то страшное.

Эльза распахнула веки, продемонстрировав провалы пустых глазниц. Она указала пальцем в угол комнаты.

— Ты этого боялся, да? Но именно ты всё это сделал! Ты, ты, ты!

Опасливо повернув голову, Кирилл увидел тётю Иру. Она лежала на полу, лицо — сплошное кровавое месиво.

— Ты сделал то, чего больше всего боялся, — теперь уже с сочувствием промолвила Эльза. — Ты обезумел и убил всех.

— Нет! — замотал головой Кирилл. — Нет! Такого просто не может быть! Меня здесь даже не было! Я никого не убивал!

Эльза сомкнула веки.

— Ты просто не помнишь, Кирилл. В тебя как будто дикий зверь вселился. Я ещё никогда не видела подобной жестокости. Взгляни на свои руки.

Он взглянул. Они были в крови, как и рукава серой толстовки.

— Я… я видел человека с ножом. Неужели…

— Да, Кирилл, это был ты.

«Не верь ей! — взревел внутренний страж. — Она лжёт! Эльза давно мертва, ты положил цветы на её могилу! Вспомни! Очнись!..»

— Если бы ты только меня послушался, Кирилл, — голос Эльзы был переполнен горечью. — Если бы ты только принял то лекарство.

— Это была наркота, — мрачно возразил Кирилл.

— Для тебя — лекарство. Ты его не принял, и посмотри, что случилось. Все, кого ты ценил и уважал — мертвы. И я скоро умру, мне недолго осталось. А ведь мы мечтали, что наша жизнь станет волшебной сказкой, помнишь? Мы мечтали об уютном домике на берегу пруда.

Кирилл сокрушённо покачал головой.

— Я не могу ничего исправить.

— Ответь мне на один вопрос, — Эльза взяла его за руку и снова разомкнула веки. Он подумал, что без своих загадочных серых глаз она как космос без звёзд и планет. — Это простой вопрос, Кирилл, но твой ответ на него может всё изменить, исправить. Если бы тебе был дан ещё один шанс, ты принял бы то лекарство?

Он поглядел на труп тёти Иры и ответил обречённо:

— Да, Эльза. Я сделал бы это.

И вдруг снова очутился в гостиной своего дома. На столе лежали записка и продолговатая деревянная коробочка. Светился экран телевизора, на улице бесновалась стихия.

Не колеблясь, Кирилл открыл коробочку, взял шприц.

«Не делай этого! — вопил страж. — Всё станет только хуже! Это всё обман! Не делай этого, очнись!..»

— Куда уж хуже? — пробормотал Кирилл, глядя на кончик иглы. — Я должен всё исправить. Я не смогу жить, если всё не исправлю.

Он засучил рукав толстовки, вогнал иглу в вену и решительно надавил на поршень.

«Не делай…»

Голос стража превратился в слабый шёпот, а потом и вовсе исчез.

Кирилл ощутил блаженство. Он чувствовал себя невесомым и в тоже время переполненным мощью. Но главное — исчезли всяческие сомнения. Теперь он понимал, что внутренний страж — лжец, а Эльза всегда говорила правду. И она, конечно же, не мертва. Её похороны были всего лишь сном. Всё до этого момента было мороком, а теперь настало время истинной реальности.

Буря снаружи резко прекратилась, в окно ворвались солнечные лучи, запели птицы. На экране телевизора возникла Эльза. Она улыбалась, и её серые глаза были ещё прекрасней и загадочней, чем раньше.

— Ты всё сделал правильно, Кирилл. Теперь мы всегда будем вместе. А сейчас садись на свой мотоцикл и езжай за мной. Мы поедем туда, где заканчиваются сны, мы поедем к нашей мечте. Я жду тебя на чёрной дороге, поспеши.

— Я скоро! — пообещал Кирилл.

Он проснулся, откинул покрывало, поднялся с лавки, на которую его со ступеней крыльца перенесли Борис, Виталий, Прапор и Кеша. Сейчас на веранде никого не было. Из дома доносились тихие голоса. Сумеречные люди за периметром стояли без движения. Теперь они казались Кириллу светлыми ангелами, и ему было совершенно непонятно, почему раньше он их воспринимал иначе. А вот зелёный дом напротив отталкивал его, вызывал отвращение. Пол веранды в буквальном смысле обжигал ступни даже через кроссовки. От проклятого дома веяло могильным холодом, а голоса в нём походили на карканье ворон.

Поспешно спустившись с крыльца, Кирилл посмотрел на окна с отвращением. Он теперь был уверен: обитатели этого дома — мерзкие лживые твари. Они и есть настоящее зло. Прочь! Прочь отсюда! На чёрной дороге его ждёт Эльза, та, что открыла ему глаза. Там его ждёт мечта.

Он выкатил мотоцикл со двора. За периметром появилась прямая, как стрела, дорога из спрессованного песка. По обочинам высились фонари.

— Эльза! — выкрикнул радостно Кирилл.

Он увидел на дороге тёмную фигуру на байке. Это была она, девушка с серыми глазами. Та, кто в другом, ложном мире, давно погибла.

Кирилл сел на мотоцикл, завёл двигатель. Из дома выбежали Борис и Виталий, а потом на крыльце появились и остальные.

— Какого чёрта ты делаешь? — возмутился Прапор.

В сумеречной тишине рёв двигателя походил на рык какого-то доисторического зверя.

Виталий выбежал со двора.

— Кирилл! Что происходит?

Тот поглядел на него с презрением.

— Чего тебе? Хочешь мне что-то сказать? Очередную ложь попытаешься мне втюхать?

— О чем ты?

— Сам знаешь, о чём. Но мне теперь плевать. Я вижу правду. Я наконец-то принял лекарство и теперь… — Кирилл махнул рукой. — Да пошёл ты! Все вы!

Он сплюнул, перевёл взгляд на пустыню и улыбнулся. Мотоцикл рванул с места, оставив за собой облако выхлопного газа.

К Виталию подошёл Борис.

— Похоже, и у него крыша поехала. Теперь понимаю, почему он боялся засыпать. Бледный человек как-то до него добрался.

Кирилл выехал за периметр, помчался по чёрной дороге, набирая скорость. Справа и слева мелькали фонари. Впереди ехала Эльза. Он догнал её, ощущая небывалый восторг. Ему казалось, что их байки сейчас взлетят и рванут прямиком в небо.

Эльза повернула голову, и Кирилл увидел пустые глазницы на тёмном, будто обгорелом лице. Восторг моментально рассеялся. Что происходит? Где девушка с прекрасными серыми глазами?

Фонари все разом погасли. В сумеречном пространстве выросла песчаная волна, которая гигантской лапой накрыла Кирилл вместе с его мотоциклом. Однако он не ощутил удара. Его словно бы мягкие руки подхватили, не дав покалечиться при падении. Песчаная волна схлынула, рассеялась. Кирилл поднялся на ноги, повернулся на месте, увидел вдалеке тёмные силуэты домов — в окнах одного из них теплился свет от свечей.

— Мне конец, — прошептал Кирилл, чувствуя себя полным кретином.

Морок развеялся, сознание прояснилось, и на смену ложному блаженству пришёл ужас. Мелькнула мысль, что лучше бы он разбился насмерть при падении с мотоцикла.

Из сумрака начали выплывать бесформенные сгустки, которые быстро принимали форму бесцветных людей. Они медленно приближались, окружив Кирилла. Он в панике попытался бежать, но ноги будто бы вросли в песок. Что теперь? Отбиваться кулаками? Больше ничего не оставалось.

— Ну, давайте, подходите, суки! — закричал Кирилл. Его голос сорвался, прозвучал истерично.

Сумеречные люди с выражением полного безразличия на лицах плотно окружили его со всех сторон. Он отбивался, однако удары не причиняли им вреда. Кирилл ощутил, как его словно бы тисками сжало, кожу обожгло. Он заорал, пытаясь вырваться, а спустя несколько секунд из его груди вырвалось хриплое:

— Хесс, Хесс, Хесс…

* * *

Выглядывая из-за забора своего двора, Гена засмеялся. Он видел, как Кирилл умчался на мотоцикле в пустыню. Чёртов обдолбыш, можно сказать, самоубийство совершил. Отлично! Просто чудесно! Одним дураком из зелёного дома стало меньше. А скоро настанет черёд старика с пистолетом. Гена нисколько в этом не сомневался. Да и тёща, чей голос он теперь постоянно слышал за спиной, поддерживала эту уверенность:

— Старик скоро поплатится за то, что обидел тебя. А ты наблюдай, будь начеку. Когда настанет момент действовать, я дам тебе сигнал.

И Гена наблюдал, ждал и время от времени поедал разные вкусности, которые давала Анастасия Марковна. Иногда она нашёптывала ему на ухо:

— Бедный, бедный мальчик… С тобой так несправедливо обошлись. Но знай, скоро все твои обидчики сдохнут, а ты останешься в живых и получишь заслуженную награду…

Для Гены эти слова были словно магическое заклинание, включающее в его мозгу жажду действий. Ему не терпелось получить заслуженную награду, не терпелось увидеть, как все дураки сдохнут.

— Несчастный маленький мальчик, — ласково шептал голос над ухом. — Скоро ты станешь очень, очень счастливым. Верь мне… Верь только мне…

Глава двадцать третья

— Нихрена не понимаю, бляха муха! — Прапор не находил себе места. Ходил по двору взад-вперёд, то и дело, бросая полный ненависти взгляд на сумеречных людей. — Какого чёрта Кирилл туда рванул? Ну ладно если бы у него с мозгами проблемы были, но ведь он нормальным был. Я лично, ничего такого не замечал. Он был абсолютно нормальным!

— Пока не заснул, — холодно заметил Виталий. — Он от нас скрывал, почему боялся засыпать. Думаю, бледный человек нашёл его Ахиллесову пяту и нанёс удар, когда Кирилл уснул. Другого объяснения я не вижу.

Кешу раздражало, что Виталий и остальные называли Хесса бледным человеком. Мерзкое какое-то прозвище, унизительное, совершенно не достойное повелителя чёрных песков, мастера иллюзий. И немного обидно было, что никого нельзя упрекнуть, рассказать о своих собственных ощущениях. Эта скрытность начинала Кешу тяготить. Ему хотелось, чтобы игра на выбывание скорее закончилась.

Сумеречные люди вдруг заговорили, словно кто-то нажал в их головах кнопку «пуск»:

— Кирилл теперь со мной… Он сейчас очень жалеет, что так долго сопротивлялся… Вы даже не догадываетесь, как ваш друг страдал, как боялся снова стать тем, кем когда-то был… Но теперь все его страхи в прошлом… Впервые за долгое время Кирилл обрёл покой, и он мне очень благодарен… Я говорю вам правду, только правду…

— Ну да, конечно, — буркнул Прапор. — Похоже, эта гнида не собирается пластинку менять.

Виталий хмыкнул.

— По крайней мере, эти существа теперь говорят «я», а не «мы». Как по мне, так это маленький шажок в сторону правды.

— Идите, поглядите на Кирилла, Валерия, Веронику, — голосами сумеречных людей вещал бледный человек. — Они теперь все здесь, со мной… Я буду о них заботиться… Ваши друзья очень хотят, чтобы вы к ним присоединились… Их печалит, что вы мне не верите…

Прапор вынул их кармана потёртого пиджака флягу, открутил крышку и нервно сделал глоток. Он уже больше суток не притрагивался к алкоголю — рекорд! Однако сейчас не сдержался. За первым глотком последовал второй, третий…

«Стоп! — приказал себе Прапор. — Хватит! Не время напиваться!»

Он завинтил крышку и сунул флягу обратно в карман.

Глядя на Прапора, Виталий поймал себя на мысли, что едва сдерживается, чтобы не попросить у него флягу. Невыносимо хотелось выпить — хотя бы немного. Но он знал: немного не получится. Просто не сможет ограничиться тремя глотками, как старик. А значит, нужно терпеть, иначе подведёт всех, и это будет похоже на предательство. Такой радости он бледному человеку не доставит. Нет, нет и нет! Если суждено сгинуть, сгинет трезвым. Его даже немного удивил собственный решительный настрой. Есть, значит, ещё в нём запас силы воли. Оставалось только надеяться, что очередная беда не истощит его до основания.

Только он об этом подумал, как в дверях показалась встревоженная Марина.

— Баба Шура! — превозмогая волнение, сообщила она. — Кажется, у неё инсульт!

— Твою ж мать, — скривился Борис.

А Прапор мысленно выдал серию матерных слов.

Все устремились в дом.

Лицо пожилой женщины было перекошено, пальцы левой руки скрючены. Казалось, она даже не дышит.

— Эй, Шура! — Прапор коснулся её щеки.

— Она ни на что не реагирует, — вздохнула Марина. — Вот только минут двадцать назад я её проверяла и с ней всё в порядке было. Мы с ней даже парой слов перекинулись, а теперь… Судя по тому, как её перекосило, это похоже на инсульт. И я понятия не имею, что теперь делать.

Борис напряжённо вглядывался в лицо бабы Шуры. Опять безвыходная ситуация, как с Маргаритой и Валентиной. В нормальном мире хоть какой-то выход из ситуации, но найдётся. Но только не здесь. Эта ограниченность бесила, побуждала дать волю злости. Сжав кулаки, Борис приказал себе: «Спокойно! Держись! Бледный человек только и ждёт, чтобы ты сорвался, обезумел!»

— Эх, Шурка, — Прапор склонил голову. — Ну что же ты так, а?

— Отдайте эту женщину мне! — послышалось с улицы. — Отдайте, и она будет жить… Поспешите, её сердце скоро остановится…

— Ну уж нет! — глаза Прапора яростно блеснули. — Ты не получишь её, тварь!

Шелестящие голоса не унимались:

— Если не отдадите мне эту несчастную женщину, её смерть будет на вашей совести… Она должна жить, и мне по силам её спасти…

Стоя в дверном проёме, Кеша переминался с ноги на ногу. Он не понимал глупого упрямства Прапора и остальных. Да что вообще с ними не так? Выбор ведь очевиден: нужно отдать пожилую женщину Хессу, и она будет жить! Это единственный вариант. Да, все они боятся неопределённости, но речь-то сейчас идёт о жизни и смерти. Неужели так и будут стоять и смотреть, как баба Шура умирает, когда существует отличный выход из ситуации?

— Я думаю, мы должны отдать её, — ему нелегко было выдавить эти слова, ведь, произнеся их, он словно бы против течения поплыл. Что если все настроятся против него? Да уже настроились. Вон как уставились, точно на предателя какого-то. Однако, сделав первый шаг, он решил сделать и второй: — Сами посудите, если есть хоть маленький шанс, что она не умрёт, мы должны им воспользоваться. Иначе… иначе мы все будем виноваты в её смерти.

Прапор смерил его уничижительным взглядом.

— Что ты несёшь? Что, бляха муха, ты несёшь, а? Ты на самом деле предлагаешь отдать Шуру этой твари?

— Мы ведь все можем ошибаться насчёт… — Кеша пересилил себя и заставил себя произнести ненавистное прозвище Хесса, — насчёт бледного человека. Может, он действительно заботится о тех, кого забирает.

На лбу Прапора вздулась вена. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Заткнись, хомяк чёртов! Просто заткни свой поганый рот и больше не раскрывай! Ты видел, что эта тварь сделала с Маргаритой и Валентиной? И после этого ты говоришь о какой-то заботе? Валентина точно знала, что это хуже смерти! И я это тоже знаю, чувствую. А значит, Шура ему не достанется. Иди, хомяк, лучше печенье своё погрызи, но что бы я больше тебя не слышал!

Поджав губы, Кеша ретировался из комнаты. Опять его обозвали хомяком, как полное ничтожество. Обидно. И зачем только вообще полез со своим мнением? Знал ведь, что предложение отдать бабу Шуру Хессу все воспримут в штыки. Впредь будет помалкивать и, как и раньше, будет действовать скрытно. Как показал опыт, это лучший вариант.

— Не делайте ещё одной ошибки! — призывали шелестящие голоса. — Одумайтесь!.. Отдайте эту женщину мне, пока не поздно… Я чувствую, ей осталось жить считанные минуты… Не будьте такими жестокими, спасите её…

Прапор посмотрел на Бориса, Виталия, Марину.

— Ребят, вы лучше идите. Ни к чему вам глядеть, как человек умирает. А я с ней останусь. Я должен.

Все молча вышли из комнаты. Прапор обхватил ладонями руку бабы Шуры, тяжело вздохнул.

— Ты уж, Шурка, извини меня, что я на тебя часто ругался. Сама знаешь, характер у меня поганый. Но я ведь без злости ругался, а это главное, — он умолк, прижав руку женщины к своему лбу. Спустя минуту снова заговорил: — Ты вчера мне сказала, что я должен верить, что мои жена и сын ждут меня. И знаешь, Шура, кажется, я действительно теперь в это верю. Нет, правда, верю. И когда думаю об этом, мне легче становится, — он усмехнулся, с трудом сдерживая слёзы. — Не ожидала от меня таких слов услышать, да? Да я и сам для себя теперь какой-то непонятный… В голове мысли странные. Изменился я за эти дни. Ощущение, что маленькую, но сложную жизнь прожил, отдельную от той, прошлой.

— Она сейчас умрёт! — взревели сумеречные люди. — Почему вы так поступаете? Почему обрекаете эту женщину на смерть? Если прямо сейчас принесёте несчастную мне, я сделаю так, что бы вы вернулись в свой мир! Обещаю, я это сделаю! Я готов на всё, лишь бы она не умерла!..

Прапор поглядел на окно.

— Слышишь, Шурка, как эта тварь запела? Похоже, очень хочет заполучить тебя. Но ты не волнуйся, я тебя не отдам. Спи спокойно, старая подруга. Спи спокойно.

— Отдайте её мне! — в голосах бесцветных уже вовсю сквозила ярость. — Отдайте, сейчас же! Она должна жить! Я подарю ей бессмертие! Я сделаю так… — на несколько секунд воцарилась тишина, а потом её разорвали злобные вопли: — Что вы наделали? Вы убили её!

Прапор вгляделся в лицо женщины и понял, что она уже мертва — тихо, спокойно ушла из жизни. Он отпустил её ещё тёплую руку, поднялся и вышел из комнаты. Наткнулся на печальные взгляды обитателей зелёного дома.

— Всё, — сообщил он. — Её больше нет.

Капелька прижалась к Марине и тихонько заплакала. Борис опустился в кресло, погрузил лицо в ладони. Виталий как-то заторможено осенил себя крестным знамением.

Прапор долго стоял и смотрел в пол перед собой, его ладони сжимались в кулаки и разжимались. Наконец он тряхнул головой и поцедил сквозь зубы:

— Тварь! Сколько людей уже эта падаль забрала! Хороших людей! Ненавижу!

Он быстро пересёк гостиную, коридор и вышел из дома. Спускаясь с крыльца, вынул пистолет, который был заткнут за ремень, снял с предохранителя. Гнев полностью завладел его разумом, и он плохо соображал, что делает. Выйдя со двора, Прапор побежал к периметру. В паре метрах от границы остановился, выстрелил в одного бесцветного, в другого. Те даже не покачнулись и не сдвинулись с места. Пули словно бы сквозь них прошли, не причинив вреда.

— Ах так, да? — Прапор нервно сплюнул, заткнул пистолет за пояс. — Ну ладно, это мы ещё посмотрим. Поглядим, кто кого!

Он развернулся и зашагал к своему дому, повторяя:

— Мы ещё посмотрим!.. Ещё поглядим…

— Нужно его как-то успокоить, — обеспокоенно сказал Виталий.

— Никакие слова ему сейчас не помогут, — возразил Борис. — Пускай лучше выплеснет всю свою ярость. Если честно, я и сам с трудом сдерживаюсь. Хочется хоть что-то сделать, перебеситься. У меня от злости к этой твари, кажется, мозги вот-вот взорвутся.

Они с Виталием наблюдали за Прапором с веранды. Рядом за столом сидел Кеша. Он был подавлен из-за смерти бабы Шуры, и ему казалось, что его окружают совершенно ненормальные люди. Борис, Виталий, Прапор, Марина… Ну как они могли так поступить? И ведь у них даже малейших сомнений не возникло. Взяли да обрекли несчастную женщину на смерть. И после этого считать их нормальными? Нет, с ними явно что-то не так. Видимо, страх лишил их здравого смысла. Но больше всего Кешу тяготила мысль, что Хесс будет в ярости. После стольких лет подготовки, после всех ожиданий, потеря даже пожилой больной женщины для него тяжела. И Кеша ощущал вину за то, что сделал не достаточно, за то, что у него не хватает ума и совершенно отсутствует дар убеждения.

Тем временем Прапор зашёл в сарай, нашёл подходящую палку, обмотал её тряпками. Затем, взяв канистру с бензином, вернулся к периметру.

— Чую, ничем хорошим это не кончится, — проворчал Виталий.

Борис тоже начал тревожиться — уж слишком близко старик подошёл к границе. Видимо, злость убила остатки самосохранения.

— Пойду-ка я к нему.

— Я с тобой, — сказал Виталий.

Хищно улыбаясь, Прапор открутил крышку у канистры. Сначала пропитал бензином факел, затем принялся брызгать горючим на сумеречных людей. Без малейших эмоций на лицах, те тянули к нему руки. Их скрюченные серые пальцы хватали воздух буквально в нескольких сантиметрах от старика.

— Мы ещё посмотрим, кто кого, — бормотал он. В его глазах горел безумный азарт. — Посмотрим… Я, урод, за всех с тобой поквитаюсь. За всех, кого ты забрал!..

Прапор плеснул бензин на крупного мужчину в форме солдата наполеоновской армии. На женщину в чёрном бесформенном балахоне. На высокого парня в рванине…

— За всех поквитаюсь…

Гена сидел на корточках возле забора своего дома. Он походил на спринтера перед стартом. Его щека нервно дёргалась, тело — напряжено, ноздри вздувались. Он услышал позади себя голос тёщи:

— Этого момента мы и ждали! Сейчас ты отомстишь подлому старику! Сейчас он за всё заплатит!

Прапор отбросил пустую канистру, вынул из кармана зажигалку, поджёг факел и выкрикнул злорадно:

— Гори, тварь!

И тут же принялся тыкать факелом в тех, кого облил бензином. Сумеречных людей охватывало пламя, однако оно было странного зеленоватого оттенка и спустя пару секунд гасло, не опалив даже волосы и одежду.

В глазах Прапора плескалась ярость. Он словно бы не замечал, что его попытки поджечь бесцветных тщетны.

— Горите, твари! Горите!..

Виталий пробормотал встревоженно:

— Он обезумел.

Они с Борисом приближались к Прапору. На их лицах отражались вспышки зелёного пламени.

— Твоё время пришло, бедный маленький мальчик! — Гена снова услышал голос позади себя. — Действуй! Отомсти старику!

— Я отомщу! Да, прямо сейчас отомщу!

Растянув губы в жуткой пародии на улыбку, Гена покинул своё убежище за забором, пригнувшись, преодолел несколько десятков метров по полю, а потом рванул вперёд со всей скоростью, на которую был способен. Сумеречные люди взревели, отвлекая внимание, однако Борис всё же заметил Гену. Заметил и понял, что не успеет его остановить.

— Прапор! — на бегу закричал Борис. Крик потонул в похожем на шум урагана рёве бесцветных.

Гена на полной скорости врезался в старика даже не вытолкнув, а швырнув того за периметр. Факел упал на песок и сразу же погас. Сумеречные люди, будто стая волков, набросились на поверженного и оглушённого Прапора. Гена захохотал, прыгая и кривляясь возле границы точно сумасшедший клоун. Он всё ещё слышал голос тёщи:

— Ты сделал это! Это самый правильный поступок в твоей жизни! Ты больше не бедный маленький мальчик!..

Ощущая, что его словно горячими плитами сжимает, Прапор выхватил из-за пояса пистолет, машинально и быстро снял с предохранителя и выстрели в Гену. Тот взвыл от боли — пуля угодила в живот. Сумеречные люди крепче вцепились в старика, однако вложив все свои силы, он всё же сумел вырваться.

На несколько мгновений.

Этих мгновений хватило, чтобы приставить дуло к подбородку. Мелькнула мысль о жене и сыне, и мысль эта была на фоне неожиданно вспыхнувшей радости. Такая радость бывает у уставшего путника, который после множества мучительных лет вернулся к родному дому, где его ждут и любят.

С этой радостью Прапор и нажал на спусковой крючок, оборвав свою жизнь.

Сумеречные люди шарахнулись от него, взревев с новой силой. По чёрному песку, как по беспокойному морю, побежали воны.

Гена вопил от боли — пуля разворотила кишки.

— Ползи к песку! — голос тёщи гневно шипел в голове. — Сейчас же! Спеши! Эти люди о тебе позаботятся, они снимут боль! Они на твоей стороне! Ползи!..

Но он и с места не успел сдвинуться, так как Борис, дрожа от негодования, прижал его к земле.

— Что же ты наделал, урод! Что ты, мать твою, наделал!

Сумеречные люди зашелестели беспокойно:

— Отдай! Отдай его мне! Он мой!..

— Ну, уж нет, — замотал головой Борис. — Нет! Обломаешься, сука! Этот урод сдохнет здесь, он тебе не достанется!

Гена продолжал вопить, выпучив обезумевшие глаза. На его губах пузырилась кровавая слюна. Виталий ходил взад-вперёд, обхватив голову руками. Он повторял с болезненным удивлением:

— Как же всё нелепо… Так всё нелепо!..

Борис схватил Гену за руку и поволок его прочь от периметра. Сумеречные люди продолжали упрашивать:

— Отдай, отдай! Он всё равно скоро умрёт! Отдай!..

— Хрен тебе, — пробормотал Борис, а потом обратился к идущему рядом Виталию: — Принеси какую-нибудь верёвку.

Виталий рассеянно кивнул и устремился к зелёному дому. Через пару минут вернулся с мотком бельевой верёвки, которой они с Борисом привязали Гену к забору двора бабы Шуры.

Борис всё ожидал, что Виталий начнёт говорить, что это жестоко, что Гена безумец, не отвечающий за свои поступки, и что ему следует оказать помощь. Но нет, Виталий молчал. И Борис был приятелю за это благодарен, ведь подобные слова сейчас могли с ума свести, вызвав мощнейшую волну ярости.

— Ты сдохнешь! — выдохнул он в лицо Гены. — Истечёшь кровью, падаль! И никто тебе даже глотка воды не принесёт!

Гена уже не мог кричать — силы покидали его. Он стонал и глядел на Бориса и Виталия как ребёнок, не понимающий, за что его наказали.

За периметром сумеречные люди отступили — словно серая волна отхлынула. Вперёд вышли Маргарита, Анфиса, Кирилл, Валерий, Вероника и остальные бывшие жители злосчастной деревни, тех, кого забрала пустыня. Посерёдке стояла Зоя.

— Борис! — громко сказала она. — Услышь меня, Борис, прошу тебя! Отдай его мне. Все эти люди просят, чтобы ты отдал его. Не будь таким жестоким. Ты сам себе не простишь, если оставишь его умирать. Не становись убийцей, Борис, отдай этого несчастного безумца мне!

Борис еле сдерживался, чтобы не отломать от забора доску и не побежать к периметру, намереваясь проломить голову страшной копии сестры. Его трясло. Он сжал кулаки так сильно, что ногти до крови врезались в кожу. Виталлий положил руку ему на плечо, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл нужных слов.

Гена стонал совсем уже тихо. Мольба в его глазах сменилась тупым безразличием.

Кеша стоял неподалёку. Он понимал: ситуация — хуже некуда. Полный провал. Часть его порывалась вмешаться, попытаться как-то убедить Бориса и Виталия вытащить Гену за периметр, но здравый смысл прямо-таки вопил: «Не делай этого, иначе и тебе достанется!» Только и оставалось, что смотреть, как умирает ещё один человек, самой судьбой предназначенный Хессу.

— Ты будешь жалеть об этом, Борис, — продолжала вещать мрачная девочка. — Сейчас тобой движет злость, но когда злость пройдёт, ты осознаешь, что поступил неправильно. Осознаешь, что теперь твои руки в крови. Сделай над собой усилие, подави гнев и помоги этому несчастному. Когда ты это сделаешь, тебе сразу станет легче.

Она замолчала. После короткой паузы заговорил Кирилл:

— Виталя, убеди Бориса отдать Гену мне. Я знаю, ты человек добрый и смотреть на мучения Гены тебе тяжело…

— Пошёл ты нахер! — взорвался Виталий. — Этот ублюдок сдохнет здесь, на этой стороне! Он тебе не достанется!

Гена задышал порывисто. Кровавая пена стекала по подбородку, глаза затуманились.

— Отдайте его мне! — свирепым, совсем не детским голосом потребовала Зоя. — Он сейчас умрёт!

Все сумеречные люди подступили к границе, образовав плотную серую стену. Пространство загудело:

— Отдайте, отдайте, отдайте!..

Кеша не выдержал, вопреки здравому смыслу подошёл к Борису и Виталию.

— Нам лучше отдать его, — он произнёс эти слова с дрожью в голосе, понимая, что наступает на старые грабли. — Ну, в самом деле, зачем нам смотреть, как Гена умирает? Он, конечно, урод, но всё равно жалко…

— Жалко? — Борис подступил к Кеше, пихнул его кулаком в грудь. — А Прапора тебе не жалко, а? Знаешь что, заступник херов, лучше не беси меня! Просто свали куда-нибудь, чтобы я тебя не видел!

Кеша насупился, отошёл в сторонку, жалея, что решил заступиться за Гену. В случае с бабой Шурой ничего не получилось, так с чего он возомнил, что сейчас получится? И вот итог всей это глупой затеи: подставился в очередной раз.

— Отдайте! Отдайте! — с агрессивной жадностью требовали сумеречные люди.

Гена дёрнулся, с хрипом втянул в лёгкие воздух, а на выдохе его тело обмякло, сердце остановилось.

— Вы пожалеете об этом! — хором заорали бесцветные. — Я был с вами очень терпелив, но моему терпению пришёл конец!

Из песка вылезли четыре огромные, похожие на обезьяньи, лапы. Они схватили тело Прапора, и принялось рвать его на части с такой лёгкостью, словно оно было бумажным. В сторону Бориса и Виталия полетели оторванные руки, ноги, голова, растерзанный торс.

— Как вам это нравится, а?! — кричали сумеречные люди.

— Тварь! — процедил Борис.

Виталий скривился. Несколько секунд он боролся с рвотными позывами, но потом его всё же вырвало. Кеша отвернулся от периметра, зажмурился и принялся судорожно шептать:

— Хесс, прости меня. Я пытался. Ты сам видел, что я пытался, но у меня не получилось. Прости, прости… Их осталось всего четверо и я всё сделаю, чтобы они стали твоими. Всё, что потребуется…

Сумеречные люди растворились в воздухе. Метрах в пятнадцати от периметра песок вздыбился, чёрный холм вырос до размеров пятиэтажного дома, а потом из песка начала формироваться паукообразная тварь с множеством лап. Из корявой, будто вылепленной неумелым скульптором массивной туши, выползли десятки голов на длинных тонких шеях. Это были головы Зои и бывших жителей деревни. Шеи вытягивались, перекручивались, рты кривились, скалились. Похожие на рыбьи глаза, глядели с лютым презрением. Медленно переставляя лапами, чудовище двинулось к границе — в каждом движении сквозила мощь.

— Господи! — выдохнул Виталий, прижавшись к забору. — Для меня это уже слишком.

— То, что там, не может оказаться здесь! — выкрикнул Борис, чтобы подбодрить не только приятеля, но и себя. — Пойдём скорее в дом, Виталя!

— Не могу, Борь, — пожаловался тот. — Ноги, как ватные. Вот-вот рухну.

— Давай помогу.

Борис перекинул руку приятеля через плечо и повёл его к зелёному дому. Он настойчиво внушал себе: «Мне не страшно! Я не боюсь!..»

Чудовище подступило к невидимой преграде. Шеи вытянулись, одновременно раскрылись десятки ртов.

— Шутки кончились! — заревел монстр. — Вы очень, очень меня разозлили! А я хотел с вами по-хорошему!

— Мне не страшно! Я не боюсь! — Борис не заметил, как принялся озвучивать свои внушения вслух. — Мне нихрена не страшно!..

Десятки голов захохотали — звук походил на скрежет железа.

Борис с Виталием зашли во двор. За ними, опасливо озираясь, последовал Кеша.

— Ну, куда же вы? — насмешливо прогудело чудовище. — Решили спрятаться? Трусливые твари! Скоро вы все станете моими! Все!

Когда Борис, Виталий и Кеша поднялись на крыльцо, распахнулась дверь.

— Скорее, заходите! — призвала Марина, стараясь не смотреть на чудовище.

Они ввалились в прихожую, обессиленно сели на лавку возле стены. С улицы продолжало доноситься свирепое рычание:

— Все будете мои! Я сведу вас с ума, и вы сдадитесь!.. Шутки кончились, никаких больше уловок и уговоров!.. Теперь только страх!..

— Воды, — попросил Виталий, тяжело дыша.

Марина сбегала на кухню, вернулась с кувшином с берёзовым соком. Виталий осушил половину кувшина.

— Это было и правда жутко, — Борис попытался придать голосу бодрости, но вышло у него не очень.

— Я всё видела в окно, — призналась Марина. — И то, что с Прапором случилось, тоже видела. Заставила Капельку под кроватью спрятаться, а сама смотрела, как идиотка, хотя самой спрятаться хотелось.

В дверном проёме, который вёл в гостиную, показалась Капелька. Она выглядела растерянной, испуганной. В её глазах отчётливо читался вопрос: «Что случилось на этот раз?»

Что случилось. Борис вспомнил, как чудовищные лапы раздирали труп старика на части, и с трудом сдержал рвущийся из груди стон. Нынешняя ночь забрала шестерых: Кирилла, Прапора, Гену, Валерия и Веронику, бабу Шуру. Борис и себя ощущал сейчас наполовину мёртвым. Вызванная злостью бравада прошла, и он вдруг осознал, что всё это время его надежда на спасение была ложной. Обманывал сам себя. Складывал кусочки мозаики в попытке отсрочить неизбежное. Он взглянул на Капельку, потом на Марину и подумал, что скоро ему придётся сделать то, что недавно совершил Прапор. Виталий не решится. Этот похожий на хомяка олух — тем более. Так что придётся взять страшную миссию на себя. Кто-то же должен. Жаль нет яда, который все могли бы принять одновременно. И пистолет старика, кажется, остался за периметром.

Бориса ужасали эти мысли, они подталкивали к пропасти безумия, но не думать о логичном исходе он не мог. Всё бы отдал, чтобы искорка надежды вновь вспыхнула, однако та, похоже, угасла безвозвратно. Обманывать себя больше не было сил. Сдался.

— Вы будете мои! — ревело многоголосое чудовище. — Уже скоро!.. Очень скоро!..

— Ошибаешься, — прошептал Борис, после чего поднялся со скамьи и прошёл в гостиную, слегка потрепав Капельку по голове. Он решил хотя бы внешне не показывать своё отчаяние.

Глава двадцать четвёртая

Время тянулось ужасно медленно. Борису казалось, что правила этого проклятого мира изменились, и ночь никогда не кончится. Один раз он выглянул в окно и увидел, как по чёрному песку ползают покрытые язвами и глубокими ранами гигантские младенцы. Они ревели, точно доисторические ящеры, широко раззявив рты с акульими зубами. Борис тут же пожалел, что поглядел в окно, от этого зрелища его замутило. Он плотно задёрнул занавески, и остаток ночи просидел в кресле, изнывая от тяжких мыслей.

Утром пустыня поглотила дома Гены, Прапора, бабы Шуры… Остался лишь зелёный дом и небольшая территория вокруг.

Молча попили чай, после чего вырыли могилу возле наполовину обрезанного периметром сарая и похоронили бабу Шуру. Виталий установил крест, который он не слишком умело смастерил из досок.

— Наверное, нужно что-то сказать, — вздохнула Марина, прижимая к себе Капельку и печально глядя на могилу.

Но никто не произнёс ни слова. Борис поглядел на Марину, на Капельку, на Виталия и ощутил чувство глубокой вины. Ему было больно из-за того, что он не может им ничего предложить — ни надежды, ни какого-нибудь глупого, но всё же плана.

С поникшими плечами он отправился к периметру, уселся на землю возле самой границы. На песке снова проступили стрелки, указывающие в сторону недвижимого «солнца» и слова: «Идите и убейте!». Борис глядел на буквы и отчаянно желал, чтобы они возродили надежду… Но нет, здравый смысл говорил, что призыв «Идите и убейте!» всего лишь ловушка. Чёрный песок — зло в чистом виде. Чёрный песок порождает чудовищ. Нельзя верить в то, что на нём написано.

К Борису подошёл и уселся рядом Виталий. После долгого молчания он произнёс:

— Ты сдался. Я вижу это. Ты сдался. Эта ночь сломала тебя.

— Нас осталось пятеро, Виталя. Пятеро, если не считать птицу. И мы ничего не можем сделать. Если следующая ночь не уничтожит нас, то утром по-всякому всё закончится, пустыня поглотит дом вместе с нами. Я всё внушал себе, что есть какая-то надежда, но её нет. Откуда ей, чёрт возьми, взяться?

Виталий взглянул на Бориса с осуждением.

— Прошу, только не говори эти слова Марине и Капельке. Они смотрят на тебя и ещё во что-то верят.

— А ты?

— Я — нет. Перестал верить после смерти Валентины. А может, и раньше. Но я решил держаться до последнего. Решил не раскисать. Тяжело это даётся, если честно, но я стараюсь. Не хочу свои последние часы выглядеть нытиком и слабаком. Хочу достойно уйти. И знаешь, эта мысль меня поддерживает. А ещё, — он усмехнулся, — я решил умереть трезвым, как стёклышко, хотя в жизни так набухаться не хотелось.

Борис взял маленький камешек, подбросил его на ладони, а потом швырнул через периметр.

— Ты не думал о том, как это будет? Не думал, как мы… умрём?

— Разумеется, думал, — со странным спокойствием ответил Виталий, — но я не хочу сейчас об этом говорить.

Борис взглянул на приятели и вдруг осознал: он знает, как умрёт! Знает, что его, Капельку, Марину убьёт он, Борис. Знает и не осуждает, ведь это будет даже не убийство, а избавление от мучений, чудовищное, но всё же милосердие.

— Знаешь, чтобы мне хотелось напоследок сделать? — мечтательно улыбнулся Виталий, устремив взгляд к серому небу. — Я всё бы отдал, чтобы посмотреть какую-нибудь советскую комедию. «Джентльмены удачи» или «Бриллиантовая рука»… А лучше — «Иван Васильевич меняет профессию». Точно! Вот этот фильм я бы с удовольствием посмотрел сейчас. А ещё мне хотелось бы попробовать устрицы. Никогда их не ел. Даже не представляю, какие они на вкус. Познать что-то новое в последние часы жизни — это же круто!

Борис хмыкнул.

— Вполне нормальные желания. А я хотел бы… — он на секунду задумался. — Хотел бы отыграть концерт вместе со своей группой. Хотел бы ещё раз ощутить этот драйв, увидеть глаза фанатов, почувствовать эту энергетику. Ты не представляешь, каково это… Стоишь на сцене, а вокруг тебя какая-то неземная мощь разливается. Из зала будто бы мистические ветры дуют, и ты ощущаешь себя центром вселенной.

— Поэтично, — одобрил Виталий. — Думаю, после такого и помирать не так страшно.

Борис вдруг встрепенулся, потухший, было, взгляд посветлел.

— А знаешь, Виталь… посмотреть советскую комедию не получится, да и устриц у нас нет, но мы всё же можем кое-что сделать.

— И что же? — удивился Виталий.

— Мы устроим пир.

— Ты шутишь?

— Никаких шуток! Хочешь, чтобы наш, возможно, последний день прошёл в трауре? Я — нет. Вернее, теперь уже не хочу.

Виталий озадаченно взъерошил свои растрёпанные волосы.

— Пир во время чумы.

— Называй, как хочешь, — Борис поднялся с земли, всплеснул руками. — Но мне кажется, это неплохая идея.

— Да я и не спорю, — улыбнулся Виталий. — И я тебе больше скажу: это просто отличная идея!

Воодушевлённые, они отправились в дом. Марине с Капелькой задумка Бориса тоже понравилась, а мнение Кеши никто и спрашивать не стал. В последние часы он держался особняком, глядел на всех уныло и всем своим видом вызывал у остальных отторжение.

Виталий на летней кухне нажарил картошки с луком и тушёнкой. Марина сделала салат из консервированных овощей. Открыли банки с различными компотами, маринованными грибами. Испекли блины, использовав сухое молоко и яичный порошок.

Стол накрыли на веранде, украсив его горшками с геранью и кактусом — чтобы своей живой зеленью глаз радовали и напоминали о нормальном мире.

Во время приготовления Борис поймал себя на мысли, что ему стало легче. Нет, надежда не вернулась, однако и вопить от отчаяния больше не хотелось. Он рассудил, что у него, у Капельки, Марины и Виталия есть ещё время. Возможно, мало, но есть. И именно это сейчас самое важное. Последние часы жизни, как бесценный дар. Возможность переосмыслить прошлое, подвести итог.

Когда все расселись за накрытым столом, Борис старался держаться непринуждённо, словно до этого не было никаких страшных сумеречных ночей и тяжёлых утрат. Он обратил внимание, что и Виталий нацепил на себя маску беспечности.

Поначалу все ели молча, а потом Виталий принялся рассказывать забавную историю из своей юности. Капелька улыбнулась, заслушавшись. Через какое-то время улыбнулась и Марина. Глядя на них, Борис в очередной раз подумал, что идея с застольем лучшая из всех возможных. Он понимал: о Прапоре, Кирилле, бабе Шуре и остальных жертвах этого поганого мира никто не забыл, но Марина, Капелька и Виталий изо всех сил старались поддержать друг друга. Своей внешней непринуждённостью поддержать, своими улыбками. Это походило на игру в прятки. Последние обитатели зелёного дома — кроме Кеши — временно спрятались от невзгод, заставили себя отстраниться от ужасов, которое были и ещё, без сомнения, будут. Борис считал это подвигом.

Покончив с картошкой и салатом, поставили самовар. Пока тот закипал, Виталий рассказал ещё пару весёлых историй. Марина разложила по пиалам вишнёвое, земляничное и черничное варенье, принесла с печи ещё тёплые блины. Капелька скормила небольшой кусочек блина галке.

Застолье продолжалось.

Кеша сидел за столом мрачный, как туча. Он не понимал, почему эти люди себя так ведут. Улыбаются, шутят. Им впору поминки устраивать, причём, не только по тем, кто погиб, но и по самим себе, а они пируют, как на празднике. Неужели совсем умом тронулись? Он пребывал в полном смятении, ел без аппетита. К блинам вообще не притронулся. А ещё его раздражало, что никто во время застолья даже не взглянул на него, словно он никто, пустое место, недостойное внимания. И Хесс прошедшей ночью с ним не разговаривал. Неужели разочаровался в своём друге, верном помощнике? От одной этой мысли Кеше рыдать хотелось. Однако было ещё кое-что… Страх, подозрение, что всё не так, как кажется. О да, Хесс теперь его пугал. Прошлой ночью Кеша увидел непритворную злобу и ярость настоящего чудовища. Былая идиллическая картинка потемнела, обуглилась. Он отчаянно желал, чтобы хозяин чёрного песка с ним связался и заверил, что они по-прежнему друзья, заверил, что всё идёт по плану, что всё хорошо. Кеша ему поверил бы, не раздумывая. Невыносимо хотелось избавиться от сомнений и смятения.

Застолье закончилось. Виталий задумчиво почесал затылок и заявил бодро:

— А почему бы нам не сделать будущую ночь светлей?

— Ты о чём? — удивилась Марина, убирая посуду со стола.

Виталий щёлкнул пальцами.

— Костры! Огонь! Натаскаем дров к периметру и — да будет свет!

Борис подумал, что такая работёнка займёт не один час. И это просто отлично! Молодец, Виталя! Суть, конечно, не в кострах, а в борьбе с наполненным тяжёлыми мыслями бездельем. Сейчас это просто необходимо. В данный момент безделье — сродни сумасшествию.

Дрова к периметру носили все, даже Кеша. На то, чтобы соорудить десять больших будущих костров, ушла половина поленницы. Полить их бензином решили ближе к ночи.

Закончив с этой работой, попили чаю, и у Виталия родилась очередная идея:

— А давайте сделаем большой плакат. Из простыни, например. Напишем на нём: «Мы тебя не боимся!» и установим его возле самого песка. Как вам такое, а?

Борис не сдержал усмешки. Это уже походило на глупое ребячество. Но почему нет, чёрт побери? К тому же, Капельке идея очень понравилась: глаза загорелись, на губах заиграла улыбка маленькой валькирии, решившей бросить вызов могущественному существу. Борис вдруг осознал, что за все эти тяжёлые дни она ни разу не заскулила, не заныла. Без сомнения, понимает, что положение хуже некуда, но ведь держится, словно ставя себя в пример взрослым. Неужели в ней до сих пор не угасла надежда? Из каких неведомых источников она черпает силы? А ещё ведь и о птице заботится, искренне обещает, что та скоро поправится и полетит. И матери иной раз говорит утешительные слова. Борис замечал, что Марина порой будто бы угасала — мысли о будущем ввергали её в полное отчаяние, — но, обняв дочь, она заражалась от неё позитивом, взгляд прояснялся, лицо светлело. Просто магия какая-то, не иначе.

Виталий принёс из подвала кисть и зелёную краску — другой не оказалось. Рисовать буквы на простыне предсказуемо вызвалась Капелька. Она очень старалась, иногда ей помогала Марина.

«Мы тебя не боимся!»

Борис подумал, что слова эти — обман. Все боялись бледного человека. Однако иной раз не мешает и похрабриться. Порой обёртка важней того, что внутри.

Хороший получился плакат. Буквы большие, ровные. Борис с Виталием приколотили его края к двум высоким шестам и установили возле периметра.

— Здорово! — одобрила Капелька. — Это его точно разозлит. Ну и пускай злится, правда?

Марина приобняла её за плечи.

— Правда. А теперь давайте-ка займёмся ужином. Мы заслужили ещё одно хорошее застолье, как считаете?

Все считали так же, как она.

Приготовили макароны с соусом из консервированных томатов, испекли лепёшки, сделали картофельный салат. За ужином Виталий рассказал ещё пару забавных историй, но на этот раз он вызвал у Марины, Капельки и Бориса улыбки натужные, вялые. Смеркалось и внутреннее напряжение у всех поднималось. Никто не надеялся, что ночь будет спокойной.

После ужина Борис и Виталий взяли канистру с бензином и отправились к периметру. Полили дрова горючим, подожгли. Десять костров полыхали ярко, почти бездымно. Красные всполохи танцевали на чёрном песке, рассеивая сгущающийся сумрак.

— Неплохо мы прожили сегодняшний день, — с грустью произнёс Виталий, глядя на огонь.

Борис кивнул, подумав, что приятель, быть может, неосознанно, выдал странную фразу. Странную, именно из-за слова «прожили». Словно не день прошёл, а такой значимый отрезок времени, как детство, юность, зрелость, старость. От этой фразы веяло обречённостью, и в нормальном мире она вызвала бы удивление. Но здесь и сейчас… Здесь и сейчас эти слова были логичны, тут они имели особый смысл.

За периметром начали появляться сумеречные люди. Борис увидел Кирилла, Валерия, Веронику, Маргариту, Зою. Отблески костров отражались на их суровых лицах, делая похожими на демонов. Они растянули рты в жутких, противоестественно широких улыбках и начали одновременно вещать:

— Ваше время уходит… Осталось совсем немного… Песок сыпется, скоро в часах упадёт последняя песчинка и вы будете моими…

Виталий вынул из костра горящее полено и швырнул его в сумеречных людей. Те расступились, пылающий снаряд пролетел мимо них, упал на песок и тут же погас, вспыхнув напоследок зеленоватым пламенем.

— Вы написали на простыне, что не боитесь меня, — как ни в чём ни бывало, продолжили бесцветные. — Но вы врёте. Я чувствую ваш страх! — в их голосах проступила злость. — Вы боитесь меня! Вы просто лжецы, которые не в силах обмануть даже самих себя. Поиграть со мной решили, глупые мышки? Что ж, давайте поиграем! Эта игра будет называться «Страх!»

Пустыня всколыхнулась и моментально заполнилась змеями. Целый океан копошащихся кобр, гадюк, гремучек, огромных анаконд.

Зоя театрально обвела пространство руками.

— Как тебе такое, Виталий? Это твой кошмар! Вы ещё будете уверять, что не боитесь?

Борис взглянул на приятеля и понял, что тот едва на ногах держится от ужаса. Чёртов бледный человек знал, за какие ниточки дёргать, чтобы с ума свести.

Взяв Виталия за предплечье, Борис повёл его в дом, ругая себя и приятеля за то, что они сделали глупость и задержались возле периметра. Какого, спрашивается, торчали тут до последнего? Ожидали, что бледная тварь оценит их смелость и вернёт в нормальный мир? Идиоты!

— Ненавижу змей, — проговорил Виталий. — От одного их вида в дрожь бросает. А эти гадины так резко появились.

— Ты, главное, не забывай, — сказал Борис назидательно, — они там, а мы тут. И между нами невидимая преграда. Сейчас укроемся в доме, а эта гнида пускай изгаляется, как хочет. Пофигу! Повтори!

— Пофигу, — послушно прошептал Виталий.

— Громче!

— Пофигу!

— Молодец, — одобрил Борис.

Они поднялись на крыльцо. Борис открыл дверь, завёл Виталия внутрь и оглянулся. В пустыне росли горы, состоящие из змей, а вдалеке, в обрамлении бледного инфернального свечения, высились исполинские песчаные часы.

Едва войдя в дом, Виталий взял себя в руки, приосанился — не хотелось ему выглядеть испуганной размазнёй при Марине и Капельке.

— Ты как? — поинтересовался Борис.

— Нормально. Кажется, нормально.

Они зашли в гостиную.

— Что там на этот раз? — Марина смерила их тревожным взглядом.

— Ничего особенного, — соврал Борис, выдавив улыбку. — Твари пугают, а мы не боимся, — он подмигнул Капельке, которая сидела на диване, прижавшись к матери. — Мы ведь не боимся, верно?

Девочка кивнула, сухо улыбнувшись в ответ. Борис вдруг осознал, что когда настанет критический момент, он не сможет её лишить жизни. Чёрт возьми, да у него не хватит духа и остальных убить. Прапор, наверное, смог бы, а он — нет. А значит, все они достанутся проклятой двухголовой твари, а это, как сказала Валентина, хуже смерти. И что же теперь делать? Просто сидеть и дожидаться, когда пустыня поглотит зелёный дом вместе со всеми его обитателями?

А ведь больше ничего и не остаётся.

Ни-че-го!

Борис устало опустился в кресло, закрыл глаза. Чтобы отогнать муторные мысли, он представил себе спокойное море, о котором так часто любил рассказывать отец. Представил белоснежную яхту с вздутыми парусами. Воображение услужливо нарисовало на палубе его отца и мать, тётю Иру. Они были молоды и красивы. А вот и маленькая сестрёнка. Нормальная сестрёнка, с ясными глазами и доброй улыбкой. Над яхтой летали чайки, отблески заходящего солнца проложили на воде сияющую дорогу.

Красиво!

А это кто? Дельфины! Целая стая! Они радостно выскакивали из воды рядом с яхтой и снова ныряли в пучину моря. Борис всегда мечтал увидеть дельфинов, но не сложилось. Частенько говорил себе сходить в дельфинарий, однако всегда находились какие-то неотложные дела. Как же глупо. Что может быть важней мечты?

Яхта удалялась. Фигурки на палубе становились всё меньше и меньше. Борис мысленно закричал яхте: «Остановись!» Но та уплывала к горизонту с печальной неумолимостью. Воображение не слушалось хозяина — порадовало пару минут и взбунтовалось.

Глаза защипало от слёз. Борис разомкнул веки, проморгался. Заметил, что Марина и Капелька глядят на него с сочувствием, словно они стали свидетелями того, как воображаемая яхта с его родными уплыла безвозвратно вдаль.

За окном раздался плач — казалось, там рыдали сотни детей. А потом они заголосили:

— Помогите нам! Пожалуйста, сделайте что-нибудь, нам больно, так больно! Выйдете из дома и помогите!..

Капелька зажала уши ладонями. Сидящий за столом Виталий тяжело задышал, стиснув зубы. Борис прошёлся взглядом по плотно зашторенным окнам и в тысячный раз проклял бледного человека. Детские крики действовали на нервы, словно лезвия вонзались в мозг:

— Помогите, пожалуйста! Сжальтесь над нами, нам так плохо! Выгляньте в окно, посмотрите на нас!..

Борис не сомневался: если он совершит такую глупость, то увидит кошмар похуже гор копошащихся змей. Ну уж нет! Не поведётся на эту примитивную уловку. Никто в зелёном доме не поведётся. А пронзительные детские крики… Ничего, ничего, можно и потерпеть. И не такое терпели!

На фоне детских воплей раздался хриплый яростный голос:

— Песок сыпется! Песчинки падают! Ваше время уходит!

— Что-то здесь не так, — задумчиво пробормотал Виталий.

— Ты о чём? — удивилась Марина.

— Я о времени, которое у нас осталось. Если бы оно заканчивалось, бледный человек нас сейчас не запугивал бы. В этом ведь нет смысла. Хочет поиздеваться над нами напоследок? Нет, я в это не верю. Я думаю, утром всё будет, как прежде.

— Но ведь песок каждое утро нашу территорию пожирает, — возразила Марина. Впрочем, в её голосе было ожидание, что Виталий сейчас скажет что-то обнадёживающее.

— Я размышлял об этом, — Виталий возбуждённо побарабанил пальцами по столу. — Когда песок поглощает нашу территорию, это похоже на подведение итога. Допустим, кто-то умирает или выходит за периметр и становится одной из этих бесцветных тварей и, как итог, уступает место пустыне. То есть, мы и только мы удерживаем нашу территорию. Наши жизни. Если никто не погибнет и не превратится, то и песок не сдвинется. Конечно, это всего лишь предположение, но я чувствую, что прав.

Марина вскочила с дивана, быстро подошла к Виталию и горячо поцеловала его в щёку. В её глазах блестели слёзы.

— Ты прав! — всхлипнула она, улыбнувшись. — Я тебе верю. Спасибо, Виталя! Ты даже не представляешь, что только что сделал!

«Он подарил надежду!» — с радостным удивлением подумал Борис. Это походило на чудо. Предположение Виталия будто бы стену воздвигло, отгородив отчаяние. Его версия вызывала некоторые сомнения, однако Борис уцепился за неё, как утопающий за спасательный круг. Эта ночь не будет последней для обитателей зелёного дома! Есть ещё время. Возможно, неделя, а может, и больше. Воды — в достатке, припасов — полно. Всего лишь отсрочка неизбежного? Может, и так, но сейчас Борис не хотел об этом думать.

— Виталь, — сказал он взволнованно. — Тебе никто не говорил, что ты чёртов гений?

Тот усмехнулся.

— Ты не перехваливай меня, а то зазнаюсь.

Марина подошла к Капельке, крепко стиснула её в объятиях, расцеловала. Борис рассудил, что в последние часы она только и думала о том, что утром дочери не станет. Никого не станет. В её сознании царил настоящий ад. Как она вообще умудрялась держаться? Глядя на слёзы радости в глазах Марины и Капельки, Борис в очередной раз мысленно поблагодарил Виталия за хоть и зыбкую, но всё же надежду.

— Теперь наша главная задача не поддаваться на провокации бледного человека, — с воодушевлением заявил Виталий. По ночам из дома даже носа не высунем. Наш дом — наша крепость!

— Наш дом — наша крепость! — повторила Капелька, деловито поправив очки на переносице.

Борис улыбнулся, закрыл глаза. Воображение тут же нарисовало белоснежную яхту с родными людьми на палубе. Судно возвращалось. Над морем всходило солнце, разбрасывая по воде рубиновые отблески, среди которых резвились дельфины. Жизнь продолжалась.

Глава двадцать пятая

Кеша сидел на кухне в одиночестве. Задумчиво пил холодный чай, глядя на пламя свечи на столе. Он слышал, как в гостиной о чём-то переговаривались Борис, Марина и Виталий. Голоса были взволнованные и даже, как ни странно, радостные. С чего бы? Неужели посетила какая-то идея? Если так, то почему домочадцы не спешат поделиться ей с ним? Ответ прост: потому что считают его ничтожеством.

Поскорей бы уж всё закончилось.

— Иннокентий!

Наконец-то! Хесс! Кеша встрепенулся, нервно улыбнулся. Голос в его голове был холоден:

— Ты мне нужен, Иннокентий. Ты должен кое-что сделать.

— Я готов, — прошептал Кеша.

— Ты должен выйти на улицу, обойти дом и взять пистолет старика. А потом заставь этих глупых людишек пересечь границу!

Кеша озадаченно захлопал глазами.

— Но, Хесс, они скорее умрут, чем сделают это.

— Приставь пистолет к голове девчонки. Скажи, что убьёшь её, если они не пересекут границу.

— Мне кажется, это не лучшая идея, — испуганно возразил Кеша. — Прости, но…

— Просто сделай это! — рявкнул Хесс. — Я больше не могу ждать! Мне больно!

— Но как же так? — совсем растерялся Кеша. — Я думал, утром всё закончится. Разве утром пустыня не поглотит этот дом и нас вместе с ним?

— Нет, Иннокентий. Нет! — злобно зашипел Хесс. — Всё останется, как прежде. А значит, я буду и дальше страдать. Заставь их пересечь границу. Просто сделай это и я тут же подарю тебе бессмертие.

Пистолет. Кеша ни разу не держал в руках огнестрельное оружие. Он даже в тире из пневматической винтовки не стрелял. Оружие его пугало. Сложную задачу задал Хесс.

— Не знаю, смогу ли я, — виновато промямлил Кеша.

— Сможешь! — закричал Хесс. — Ты уж постарайся! Вспомни о своей матери. Сейчас она счастлива, она ждёт тебя, своего любимого сына. Я о ней забочусь. Но я могу сделать так, что твоя мать будет страдать, как ещё ни одно живое существо не страдало! О да, Иннокентий, я могу это сделать! И ты будешь мучиться вместе с ней. Так что сделай милость, заставь этих четверых пересечь границу. Постарайся ради матери и себя. Но помни, они мне живые нужны! Не желаю, чтобы моя боль была напрасной.

От страха Кеша вжал голову в плечи, на лбу выступила испарина. Он ощущал себя кроликом, над которым раскрылась пасть свирепого зверя — челюсти вот-вот сомкнутся, острые зубы вонзятся в плоть. Почему Хесс с ним так поступает, почему угрожает? За что? Они ведь были друзьями!

— Я столько для тебя сделал, — жалобно произнёс Кеша.

— И сделаешь ещё больше! — резко ответил Хесс. — Только так мы снова сможем стать друзьями. И помни о матери. Действуй, Иннокентий, действуй! Я не могу больше ждать! Сейчас же иди и возьми пистолет!

Кеша поднялся из-за стола, в нерешительности застыл на несколько секунд, после чего задул свечу и вышел из кухни. Украдкой заглянул в гостиную. Борис и Виталий сидели в креслах, Капелька лежала на диване, её голова покоилась на коленях Марины. Все, как ни удивительно, выглядели расслабленными. Кеша утвердился во мнении, что они посоветовались и пришли к какому-то утешительному выводу. Неужели догадались, что утром пустыня не поглотит оставшуюся территорию?

Ощущая, как капельки пота потекли по шее, Кеша тихонько дошёл до входной двери. Замер, слушая стук собственного сердца, каждый удар которого отдавался в висках. Сделала глубокий вдох, выдох. Открыл дверь ровно в тот момент, когда сумеречные люди снаружи снова загомонили:

— Ваше время заканчивается! Скоро вы будете моими!..

Оказавшись на улице, Кеша подумал, что первый этап пройден — сумел выйти незамеченным. Хотя, чему тут удивляться? Для обитателей зелёного дома он человек-невидимка. Точнее, хомяк-невидимка. Никому до него нет дела. Даже обидно. Но скоро всё изменится, и он будет в центре внимания. Тот, кого все игнорируют, покажет, на что способен. Нужно только с духом собраться и подавить эту проклятую дрожь.

Кеша спустился с крыльца, взглянул на колоссальные песочные часы, которые возвышались над пустыней и походили на образ из сюрреалистичных фантазий какого-нибудь безумца. Чёрный песок тонким ручьём высыпался из верхней прозрачной колбы в нижнюю. Что должна означать эта демонстрация? То, что время обитателей зелёного дома заканчивается? Но они ведь даже не видят этих часов. Сидят себе в гостиной с закрытыми занавесками окнами, и плевать хотели на все старания Хесса.

Кеше эта мысль показалась забавной. Хотя… скорее всего, это нервное. Сейчас бы печенья овсяного для успокоения, да вот досада, закончилось оно. Ещё днём последнюю печенюшку доел.

Сумеречные люди стояли за полыхающими кострами плотной стеной. Кеше казалось, они смотрят на него требовательно, нетерпеливо. Он попытался разглядеть среди них маму, но не обнаружил её. Всё ли с ней в порядке? Вспомнив об угрозах Хесса, Кеша испытал почти физическую боль. В голову просочилась робкая мысль: «Может, было бы правильней, если бы в своё время мама умерла?» Несколько секунд он стоял ошеломлённый этой мерзкой мыслью — откуда она вообще взялась? — а потом твёрдой походкой проследовал вдоль стены дома, повернул за угол.

«Я просто устал, — твердил он себе. — Устал. А потому в голову и лезет всякая чушь. Ну, ничего, скоро всё наладится, и мы с Хессом снова станем друзьями…»

К периметру ему подходить не пришлось — один из сумеречных людей швырнул ему пистолет, причём, как показалось Кеше, с отвращением: на, мол, тварь ничтожная, выполняй свою работу. Он поймал оружие, лихорадочно сунул за пояс, прикрыл свитером и двинулся в обратном направлении.

Вот и второй этап позади. Теперь осталось самое сложное: заставить обитателей зелёного дома выйти за периметр. Справится? Обязан. От этого зависит всё.

Он бесшумно проник в дом, проследовал на кухню и уселся за стол. Нужно было продумать план действий. Хесс предлагал использовать девчонку. Ну что же, в этом есть смысл. Если приставить пистолет к её голове и…

Кеша угрюмо уставился на свои трясущиеся руки, размышляя, что может пойти не так после этого «И». Да, пистолет, разумеется, отличный аргумент, но только не для тех, кто уже пережил невообразимые кошмары. Неизвестно, как всё обернётся. Сплошная неопределённость. Придётся действовать открыто, нагло. И в этот раз он будет иметь дело не со спившимися бомжами и слабыми женщинами, а с двумя крепкими мужиками, которые после всего пережитого могут повести себя, как полные психи. Ну и Марина, разумеется, в стороне не останется.

Он совсем взмок от этих неутешительных размышлений. От волнения даже затошнило. Кеша подумал, что в самый ответственный момент его нервы не выдержат, паника захлестнёт сознание и случится то, что Хесс никогда не простит: бах, бах! — и все трупы. Тогда уж ничего не останется, как и себе вышибить мозги. Сможет ли совладать с паникой, которая, несомненно, его накроет? Кеша совсем не был в этом уверен и сомнения просто с ума сводили. А время шло, и ускользающие минуты не прибавляли решительности.

— Иннокентий, чего ты ждёшь?

От резкого раздражённого голоса Хесса Кеша едва не подпрыгнул на стуле — по вискам, словно молотком ударили, а в кишках, казалось, ледяной червь заворочался.

— Послушай… послушай, Хесс, — едва не плача, зашептал он. — Дай мне немного времени. Я должен всё обдумать, настроиться. Иначе, я не уверен, что справлюсь.

— Ты боишься, — услышал Кеша презрительный голос в голове. — Ты трусливая падаль, Иннокентий! Я начинаю думать, что ошибся в тебе! Полное разочарование. А я не терплю тех, кто меня разочаровывает. Я обрекаю их на вечные муки!

Даже после этих слов Кеша не смог себя заставить подняться со стула и пойти в гостиную. Оцепенел. План Хесса с каждой секундой казался ему всё более безумным. С одной стороны он чётко сознавал: у него нет выбора. Но с другой… он как будто ещё надеялся, что найдётся какой-то иной выход из положения — неожиданный и безопасный. Угрожать пистолетом девчонке — это через чур. Малейшая ошибка и он разделит судьбу Гены. Какой во всём этом смысл, если Борис, Марина и Виталий прибьют его? А они ведь прибьют, причём, не колеблясь. Не простят угрозы ребёнку.

— Мой мир полон волшебства, — сменив тон на более мягкий, сказал Хесс, — полон прекрасных тайн. Но только друзьям я раскрываю эти тайны. Я даю тебе ещё один шанс остаться моим другом, Иннокентий. Просто заставь этих четверых перейти границу, и наши отношения станут прежними. Обещаю, я забуду о твоём неповиновении.

Дрожа всем телом, Кеша промямлил:

— Прошу, дай мне хотя бы час, чтобы настроиться.

— Ладно, даю тебе час, — смирился Хесс. — Но не забывай о своей матери. Помни, что её ждёт, если ты и дальше будешь вести себя как ничтожный трус.

Какое-то время Кеша сидел и глядел на потухшую свечу. Потом вынул из-за пояса пистолет. Как же неприятно было держать в руках эту штуку, она казалась ему сейчас олицетворением злого рока. Это оружие убило Прапора, Гену, Валентину. Кровожадное чудовище, а не пистолет. Кеше вдруг пришла в голову абсурдная мысль, что пистолет в самый неподходящий момент может выстрелить сам по себе — потому что захочет сделать такую подлость. Выстрелит и убьёт девчонку. Да, мысль безумная, однако она застряла в сознании, как отравленный дротик, убивая своим ядом более позитивные мысли.

Кеша совсем сник. Спрятал пистолет обратно за пояс, жалея, что лишний раз взял его в руки.

Выпрошенный у Хесса час прошёл для Кеши, как одна минута — тяжёлая минута. Ощущая себя больным разбитым стариком, он вышел из-за стола, покинул кухню и подошёл к проёму, ведущему в гостиную. Все в комнате дремали. Оно и понятно — с улицы давно не доносилось голосов сумеречных людей, лишь слышно было, как монотонно сыпется песок в огромных часах. Кеша мерещились в этом шорохе слова: «С-спите, с-спите…» Он и сам сейчас многое отдал бы, чтобы отправиться в мир грёз и спать, спать, спать. И чтобы никто не тревожил, не заставлял делать то, чего не хочется.

«С-спите, с-спите…»

Хесс, должно быть, специально не тревожил обитателей зелёного дома, чтобы они утратили бдительность.

Хороший момент.

Самое время начать действовать.

Кеша уже собирался вынуть пистолет и переступить порог, как в сознании вдруг вспыхнул образ умирающего Гены: кровавая пена на губах, боль и ужас в глазах. Кешу бросило в жар, сердце заколотилось в груди так, что казалось, рёбра вот-вот превратятся в обломки. Он попятился, упёрся спиной в стену, медленно осел на пол, думая, что у него не хватит духа осуществить план Хесса. Трус? Да, трус. Ничтожный хомяк, способный лишать жизни только слабых и беззащитных.

— Час прошёл, Иннокентий, — голос Хесса был холоден¸ как арктическая ночь. — Я жду! Сделай это сейчас же! Не смей снова меня разочаровывать!

Кеша тихонько застонал и прикрыл лицо ладонями, словно пытаясь таким глупым образом спрятаться от могущественного существа. А потом он услышал голос своей матери:

— Прошу тебя, сынок! Сделай это! Не обрекай меня и себя на муки. Я была счастлива, а теперь мне плохо. Мне так плохо, сынок! Помоги, помоги…

— Мама, пожалуйста… — всхлипнул Кеша.

— Помоги, помоги…

— Я сделаю это. Сделаю… прямо сейчас.

Он поднялся, вынул пистолет, вошёл в гостиную и растерялся. Весь составленный план лопнул в голове на мелкие осколки.

Борис заворочался в кресле, разлепил заспанные глаза. Кеша, почти не сознавая, что делает, изо всех сил ударил его рукоятью пистолета по голове. Борис, успев только охнуть, завалился на подлокотник и лишился чувств. Волосы на макушке стали мокрыми от крови.

Точка невозврата была пройдена, теперь Кеше ничего не оставалось, как продолжать действовать.

— Девчонка! — напомнил Хесс. — Хватай девчонку, не медли!

Начал просыпаться Виталий. Марина, не размыкая век, тёрла глаза. Паника ворвалась в сознание Кеши. Мысленно вопя от страха, он подбежал к дивану, схватил Капельку и бросился прочь из комнаты. В дверном проёме обернулся, приставил дуло пистолета к голове перепуганной, но ещё не понимающей, что происходит, девочки. Закричал, сорвавшимся на фальцет голосом:

— Идите за мной! Делайте так, как я говорю, иначе убью её!

— Какого чёрта?! — Виталий вскочил с кресла, переводя ошалевший взгляд с Кеши и Капельки на бесчувственного Бориса.

На лице Марины отпечаталось недоумение. Она смотрела на дочь, но, казалось, не верила своим глазам. Впрочем, недоумение быстро сменилось выражением ужаса.

— Идите за мной! — брызжа слюной, истерично завопил Кеша. Рука, держащая пистолет, сильно дрожала, щека нервно дёргалась. — Я убью её, слышите?! Выстрелю ей в голову, если не будете меня слушаться!

Капелька отчаянно задёргалась, пытаясь вырваться, но Кеша держал её крепко. Он потащил девочку к входной двери. Марина бросилась за ним, опрокинув со стола картонную коробку с галкой. Птица недовольно закричала, хлопая крыльями. Виталий ещё раз взглянул на Бориса, заметил, что тот дышит, и тоже устремился в коридор.

Тем временем Кеша уже миновал прихожую, открыл дверь, выбежал на улицу и спустился с крыльца. Повернулся лицом к дому, начал пятиться, снова приставив пистолет к голове брыкающейся Капельки. Она рычала, точно пойманная браконьером дикая зверушка, глаза пылали гневом.

— Что ты творишь?! — Марина выскочила на крыльцо. — Сейчас же отпусти её!

— Стоять! — топнул ногой Кеша. Он часто-часто моргал, пот попал в глаза. — Я выстрелю! Клянусь, я убью её!

Виталий проскользнул в не успевшую закрыться за Мариной дверь, поднял руки в примирительном жесте.

— Спокойно, Кеша. Спокойно! Ты просто устал и сам не понимаешь, что делаешь.

— О нет! Я понимаю! — эти слова Кеша будто бы выхаркнул, как застоявшуюся мокроту. — Я всё отлично понимаю!

Капелька ударила его пяткой в колено, но он сейчас был невосприимчив к боли.

— Отпусти, сволочь! — шипела девочка, дёргаясь и извиваясь.

— Заткнись, заткнись! — тонко взвизгнул Кеша, едва не нажав на спусковой крючок. В его сознании плескалась муть, в животе словно бы шар ледяной пульсировал.

— Отпусти её! — потребовал Виталий. — Зачем ты это делаешь?

Сжав кулаки, Марина сделала шаг вниз по ступеням крыльца, процедила сквозь зубы:

— Оставь в покое мою дочь!

Кеша пятился, отступая к периметру, возле которого полыхали наполовину прогоревшие костры. Сумеречные люди стояли без движения, в гигантских часах сыпался песок. Никаких состоящих из змей холмов в пустыне больше не было, лишь чёрные волны с сухим шелестом пробегали в полумраке.

— Я отпущу её! — заявил Кеша. — Обещаю. Но вы должны кое-что сделать. Вы должны выйти за периметр, — он старался совладать со своим вибрирующим от дикого напряжения голосом, но у него не получалось. — Неужели вы не понимаете? Это лучший вариант! Мы с Хессом готовились ко всему этому много лет! Вы не представляете, какие ужасные вещи мне приходилось делать. Не представляете! А теперь вы всё портите! Гену, бабу Шуру, Валентину… вы их на смерть обрекли! Они сейчас могли бы быть с Хессом. Почему вы всё портите? Почему?! Сейчас же выходите за периметр или я убью девчонку! Когда окажетесь там, я отведу её в дом, оставлю с Борисом, а потом присоединюсь к вам!

Он уже был рядом с кострами. Капелька сменила тактику и теперь пыталась оттянуть его руку от себя. Она ругалась, не переставая:

— Сволочь, сволочь!..

— Ну, пожалуйста, сделайте это! — взмолился Кеша. — Я не хочу её убивать, но мне придётся, если вы не выйдете за периметр! Хесс сделает вас частью этого мира, будет заботиться, откроет все свои тайны. Это ведь хорошо, очень хорошо. Ну, пожалуйста…

— Что ещё за Хесс? — Виталий пристально смотрел на Кешу. — Ты так бледного человека называешь? Ты что, служишь ему?

— Он мой друг! — последовал резкий ответ. — Мы с ним друзья уже много лет! И не смей называть его бледным человеком, мне это не нравится! Делайте, как я говорю, иначе, иначе… — Кеша плаксиво уставился в тёмное небо. — Думаете, мне так легко было убивать? А я это делал! Мне приходилось! Делал это ради чего-то нового!

Виталий указал пальцем на сумеречных людей.

— Погляди на них, Кеша. Ты, правда, хочешь стать таким? Это ты называешь «чем-то новым»?

— Вы не понимаете. Не понимаете, как тут всё устроено!

— А ты понимаешь? Бледный… Хесс запудрил тебе мозги. Он всем нам пытался запудрить мозги! Он лжец, Кеша, всего лишь лжец! Неужели ты сам это ещё не сообразил?

Кеша облизал губы, моргнул несколько раз подряд.

— Хватит. Хватит болтать, иначе я за себя не отвечаю!

Виталий пробормотал:

— Он не убьёт её. Мы все нужны этому чёртовому Хессу живыми. Но он может…

Не договорив, Виталий ринулся к Кеше. Следом двинулась Марина. В обоих словно прорвало плотину, дав свободу потокам кипящей ярости.

— Нет! Нет! — Кеша замотал головой, пухлые щёки затряслись. — Не подходите ко мне!

Паника, как кислота, разъела остатки рассудительности. Кеша направил пистолет в сторону приближающихся людей — рука ходила ходуном, ладонь взмокла, — взвизгнул, нажал на спусковой крючок, взвизгнул ещё раз, судорожно прижимая к себе Капельку. Кеша снова надавил на спусковой крючок, проклиная себя за трусость.

Виталий вскрикнул, крутанулся на месте, точно пьяный танцор, и упал — пуля угодила в ногу. Марина выхватила из костра пылающую головёшку.

— Не подходи! — выпучив ошалелые глаза, закричал Кеша. Он слышал в своей голове гневный голос Хесса: «Что ты творишь, идиот! Не стреляй! Они нужны мне живые!..» Однако Кеша не понимал ни слова — страх лишил его возможности понимать.

Он снова выстрелил.

Ещё и ещё.

Рука так дрожала, что пули даже близко не пролетали от обезумевшей от ярости женщины. Капелька изловчилась и вцепилась зубами в предплечье Кеши. В тот же миг Марина, пронзительно закричав, вонзила головёшку ему в глаз.

Выронив пистолет и теряя равновесие, Кеша подался назад, увлекая за собой Капельку. Они пересекли периметр, упали на песок. Девочка не растерялась — извернулась и поползла обратно. Марина, откинув головёшку, бросилась к ней. Однако и сумеречные люди устремились к потенциальной жертве. Один из них пригнулся и словно огромная жаба прыгнул к Капельке, схватил за кроссовок. Она охнула, дёрнула ногой, а в следующее мгновение её подхватила Марина и вытянула на безопасную территорию. Кроссовок остался в руке бесцветного.

— Мама! — Капелька крепко обхватила шею Марины.

Кеша полз по песку и выл, выпятив свои хомячьи зубы-резцы. Из правой глазницы вытекала слизь — то, что осталось от глазного яблока, — кожа вокруг представляла сплошной ожог. С каждой секундой он выл всё громче. Сумеречные люди не обращали на него никакого внимания, они с ненавистью смотрели на Марину и Капельку, их руки со скрюченными пальцами тщетно пытались прорвать невидимую преграду. Ночь разрывал рёв из сотен глоток.

Виталий прижимал ладони к ране чуть выше колена. Боль был адской, но, кажется, пуля не задела кость.

— Дядя Виталя! — воскликнула Капелька.

Они с Мариной подбежали к нему, опустились на колени.

— Всё нормально, — попытался он их успокоить. — Жить буду. Главное, с вами всё в порядке. Марина! Подними пистолет. Он где-то там, возле костра. Я успел заметить, как этот ублюдок его выронил. Ещё не хватало, чтобы он за ним вернулся.

— Да-да, конечно! — кивнула Марина. — А потом мы тебя в дом отведём, рану обработаем.

Пистолет ей искать не пришлось, он лежал на поросшей сухой травой кочке, пламя костра отражалось на нём так ярко, словно призывая: «Забери его! Он здесь!»

Пошатываясь, из дома вышел Борис. Он жмурился и кривился, обхватив окровавленную голову руками. Увидев Виталия, Марину и Капельку, собрался с силами и поспешил к ним, насколько это было возможно в его состоянии.

— Что, чёрт возьми, случилось?! — выпалил он, забыв про боль.

— Потом расскажем, — отозвалась Марина. — Сейчас нужно Виталю в дом отвести, у него нога простреляна.

— Пустяки, — пытался храбриться Виталий.

Марина сняла тонкий ремешок со своих джинсов, перетянула им ногу чуть повыше раны — сделала это ловко, быстро, словно уже имела опыт. А на самом деле видела такой способ остановки крови в каком-то фильме и просто вспомнила о нём.

На то, чтобы отвести Виталия в дом, ушло немало времени. Особенно трудно пришлось на ступеньках крыльца. Борис почти всю дорогу тащил приятеля на себе, хотя его самого сильно мутило, после удара по голове.

Сумеречные люди ревели не переставая. Как свора бешеных псов они клацали зубами, лезли друг на друга, обрушивая ярость Хесса на невидимую преграду.

Кеша отполз от границы метров на тридцать и обессиленно распластался на песке. Вырывающийся из его глотки вой сменился жалобным скулежом. Ему мерещилось, что в глазнице копошились огненные черви — боль вонзалась в мозг, расползалась по лицу, шее. Где-то на задворках агонизирующего сознания зародилась мысль: «Я всё испортил… Это конец…»

Он всхлипнул и лишился чувств.

Очнулся минут через пять, и сразу же услышал голос Хесса:

— Тупое животное! Никчёмный урод! Я тебе доверил простое дело, а ты всё испоганил!..

— Прости, — прошептал Кеша. — Прости… Мне так больно… Забери меня, прошу. Избавь от этой боли… Я хочу увидеть маму…

— Не заслужил! — безжалостно ответил Хесс. — И я тебя не прощаю. Но, возможно, ты ещё на что-нибудь и сгодишься.

Кеша захныкал, свернувшись на песке в позе эмбриона.

— Пожалуйста, забери меня… забери…

Песок под ним завибрировал, зашуршал. Кеша начал погружаться в него, как в болотную трясину.

— Может, ты ещё на что-нибудь и сгодишься, — повторил Хесс. — Не пытайся подняться, лежи смирно, Иннокентий.

Это наставление было лишним, ведь у Кеши отсутствовали силы даже на то, чтобы голову приподнять. Он продолжал погружаться в песок. Тяжёлый мрак стиснул его со всех сторон. Через некоторое время Кеша осознал, что может свободно дышать. И боль проходила. А потом он ощутил движение — какая-то сила волокла его под толщей песка неизвестно куда. Это движение было лёгким, не причиняющим дискомфорта. Он словно бы плыл в маленькой подводной лодке в спокойном море. На Кешу накатила приятная истома. Прежде, чем погрузиться в глубокий сон, он мысленно поблагодарил Хесса и сказал сам себе: «Я ещё сгожусь. Я — не ничтожество!»

Глава двадцать шестая

Виталий мужественно терпел, когда Марина промывала и не слишком умело перевязывала рану на его ноге. Капелька в это время рассказывала Борису о том, что случилось. Закончив, она добавила:

— Я только поначалу испугалась, а потом разозлилась и больше не боялась.

Однако, теперь её охватил мандраж. Она сжала ладони в кулачки, чтобы унять дрожь.

Борис сидел в кресле, сгорбившись, словно вся тяжесть этого дурного мира навалилась на его плечи. В голове пульсировала боль, перед глазами стояла красная пелена.

— Мы всё могли предвидеть, — процедил он сквозь зубы, — но, чёрт возьми, только не предательство. Попадись мне этот урод, придушу.

Марина подошла к нему с влажной тряпкой, комком ваты и пузырьком с перекисью водорода и принялась обрабатывать рану на его макушке.

Виталий неудачно повернулся на софе, поморщился, коснувшись перевязанной ноги. Через какое-то время немного расслабился и произнёс:

— Когда Кеша говорил, что они с бледным человеком друзья, причём уже много лет, я подумал, что он бредит. Думал, он спятил, как Гена. Но, эти монстры за периметром… они ведь его не тронули. На Капельку сразу же попытались накинуться, а этого ублюдка пропустили на свою территорию, словно он был для них свой. Подозреваю, Кеша каким-то образом приложил руку к тому, что с нами случилось.

— Мне всегда казалось, он и мухи не обидит, — пробормотала Марина, смачивая вату перекисью водорода. Её руки дрожали. — Эдакий деревенский увалень.

Виталий вздохнул.

— Чужая душа — потёмки.

— А мне Кеша никогда не нравился, — призналась Капелька, кутаясь на диване в покрывало. — Он на крысюка из мультика про Щелкунчика похож. И печенье своё овсяное грыз, как крысюк. Фу!

Снаружи доносился гул. Там над пустыней гуляли песчаные смерчи — воплощение ненависти Хесса. Сумеречные люди бродили, как потерянные. Они натыкались друг на друга, падали, дёргались, словно марионетки под управлением пьяного кукловода.

Борис откинулся на спинку кресла. Подумал, что это просто какое-то чудо, что всё обошлось. Да, Виталий ранен, Марина с Капелькой испытали сильнейший шок, он сам получил удар по голове, но главное, все живы! Бледный человек и Кеша облажались, не рассчитали, мрази, что одна отважная женщина бросится в бой, спасая своего ребёнка. Не так уж и умён этот Хесс, плохо в людях разбирается. А может, он в отчаянии и потому действует безрассудно? Даёт ли такой вывод хоть какую-то надежду? С некоторым натягом Борис всё же ответил на этот вопрос «да».

— А что если Кеша вернётся? — тихо спросила Марина.

— Вряд ли, — возразил Виталий. У него поднимался жар, глаза лихорадочно блестели. — Он сейчас, должно быть, ползает по песку, корчась от боли.

Марину передёрнуло. Она подошла к дивану, села рядом с дочкой.

— Ох… Никогда не думала, что я на такое способна. Когда шла к Кеше, совсем ничего не соображала. Хотя нет, одна мысль всё же была… «Прикончить его». В меня будто демон вселился какой-то. Не помню, как головёшку схватила, как… — она запнулась и не стала договаривать. Лишь обняла Капельку, ища у неё спасение от жуткого образа вопящего, лишённого глаза предателя.

— У нас теперь есть пистолет, — напомнил Борис. Он уже проверил обойму, в ней оставалось ещё два патрона. — Если этот говнюк сделает такую глупость и вернётся, я лично пристрелю его. Рука не дрогнет.

Ему вспомнился умирающий Гена. Бледный человек устами ложной Зои тогда сказал: «Ты будешь жалеть об этом, Борис… Сейчас тобой движет злость, но когда злость пройдёт, ты осознаешь, что поступил неправильно. Осознаешь, что теперь твои руки в крови…» Сейчас Борис рассудил, что тот ошибался. Никаких угрызений совести. Ни малейших. Более того, образ истекающего кровью Гены вызывал злорадство. А теперь и Кешу хотелось прикончить — жестоко, чтобы мучился.

«Я теперь не тот, что раньше, — сказал себе Борис. — Во мне поселился монстр!»

Эта мысль не покоробила его. Как ни странно, она была даже приятна. На некоторые вещи, порой, просто необходимо глядеть суровым взглядом монстра, не то сломаешься, раскиснешь под гнётом моральных дилемм.

Жар у Виталия усиливался. Борис дал ему пару таблеток парацетамола, пытаясь сообразить, каким образом помочь приятелю, если его состояние продолжит ухудшаться. Ничего путного на ум не приходило. Оставалось лишь надеяться, что у Марины на этот счёт есть хоть какие-то соображения.

Остаток ночи все пребывали в напряжении, ожидая, что в любую минуту может случиться ещё какая-нибудь трагедия. Утром гудящие звуки снаружи стихли, и Борис решился выглянуть в окно.

Песок возле периметра подрагивал и как бы накатывал на невидимую преграду, пытаясь пробить себе путь к зелёному дому. Борис глядел на это, затаив дыхание. Ему показалось, что песок сдвинулся, но нет, тот всего лишь всколыхнулся, как волна и отхлынул, а потом успокоился. Предположение Виталия оказалось верным. Этой ночью никто не погиб и не превратился в одного из сумеречных людей — похоже, даже Кеша — и потому безопасная зона оказалась нетронутой.

На песке снова появились слова, но буквы на этот раз были очень большие, и у Бориса создалось впечатление, что их прочертили со злостью:

«Чего вы ждёте, глупцы? Идите и убейте!»

Линии были глубокие, резкие. Указывающие в сторону светила стрелки тянулись вдаль на большое расстояние.

Борис уже собирался сообщить остальным хорошую новость, что пустыня не сдвинулась ни на сантиметр, но тут услышал встревоженный голос Капельки:

— Мама! Посмотри, что это?

Он раздвинул занавески и подошёл к девочке. Марина с каким-то хмурым недоверием вглядывалась в лодыжку дочери. Виталий протёр ладонями воспалённые глаза, спросил:

— Что случилось?

Борис обомлел, по его спине пробежал холодок. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: случилась беда! На лодыжке Капельки темнели серые пятна — такие же, какие были у Маргариты и Валентины. Девочка заразилась!

— Нет, нет, — замотала головой Марина, посмотрев с надеждой сначала на Виталия, потом на Бориса. — Это ведь не то, о чём я думаю? Ну же, скажите, что это не то!

— Щиплет, — пожаловалась Капелька. — До этого просто чесалось, а теперь щиплет. Я думала, это просто синяк, а теперь заметила.

Борис вспомнил, как она рассказывала, что один из бесцветных схватил её за кроссовок и сорвал его с ноги. Выходит, он всё же коснулся кожи девочки. Марина полночи просидела с дочкой на диване в обнимку, не исключено, что и она заразилась.

Вот так удар!

И снова бледный человек оказался прав: их время на исходе!

— Мы должны что-нибудь сделать! — упрямо выкрикнула Марина. — Ну, пожалуйста, придумайте же что-нибудь? Виталя, прошу, у тебя всегда находятся идеи!

Но не для такого случая. Виталий растерянно глядел в стену, его губы подрагивали, под глазами темнели круги.

— Мама, мне страшно, — пропищала Капелька.

— Всё будет хорошо, милая, — с упрямой уверенностью заявила Марина. — Всё будет хорошо, мы что-нибудь придумаем.

Борис уже придумал. Он принял решение, причём, не колеблясь:

— Я иду в пустыню. Туда, куда стрелки указывают.

— Это ловушка, — простонал Виталий.

— Но ведь есть же хотя бы один процент, что нет? Я всё решил!

Бориса охватил странный трепет. Ещё вчера он и одного процента не допускал, а теперь слабый огонёк надежды снова загорелся. Нет, он заставил его загореться — всю свою злость на это направил! За Капельку и остальных было очень тревожно, но в то же время Борис чувствовал воодушевление, ведь у него появился план действий. Один процент. Это много. Чертовски много! Особенно когда стоишь на краю пропасти, смотришь в бездну, и нет никакой возможности сделать шаг назад.

Он кивнул, соглашаясь со своими мыслями.

— Мне нужно спешить.

— Ты правда сделаешь это? — Марина смотрела на Бориса изумлённо, как на ангела внезапно сошедшего с небес. А ещё от горя она плохо соображала. — Ты действительно отправишься в пустыню?

— Отправлюсь, — твёрдо сказал Борис. — И вот ещё что… пистолет пускай у вас останется на случай, если этот одноглазый урод вернётся, — он ненадолго задумался, а потом обратился к Марине: — Поможешь мне собраться?

— Да-да, конечно.

Они вышли из гостиной, проследовали на кухню.

— Я вот что хотел сказать… — Борис замялся. — Капелька будет меняться. Мы с Виталей видели, как это происходит. Рано или поздно она потеряет себя, её потянет в пустыню, как Маргариту и ты должна будешь её связать. Понимаю, она твоя дочка и…

— Я сделаю это, — перебила его Марина. — Мне ведь ничего больше не остаётся. А если и у меня эта зараза обнаружится и я начну терять себя, то попрошу Виталю меня связать. Он хоть и ранен, но, думаю, справится. И Боря… мы будем ждать тебя. Ты убьёшь эту тварь, обязательно убьёшь. Я просто отказываюсь верить, что после пережитых нами кошмаров всё должно закончиться нашей гибелью, — она обняла его и повторила: — Мы будем ждать тебя.

В небольшую спортивную сумку Борис положил две литровые пластиковые бутылки с водой и кухонный нож, которым намеревался убить бледного человека, а в крайнем случае, если всё пойдёт наперекосяк — перерезать себе горло. Проглотил две таблетки анальгина, чтобы унять боль в голове, после чего вернулся в гостиную.

— Не буду прощаться, — сказал она с ободряющей улыбкой, и даже умудрился пошутить: — Я быстренько, одна нога тут другая там и наоборот. А вы тут держитесь. Слышишь, Капелька? Смотри не вздумай раскисать!

Она поднялась с дивана, подошла к нему.

— Дядя Борь, меня на самом деле Анютой зовут, но мне больше нравится просто Нюта.

— И мне, — кивнул Борис, глядя девочке в глаза. — Приятно познакомится, Нюта. Пообещай, что будешь верить, что я уничтожу эту тварь. Каждую минуту верить. Мне это поможет.

— Я обещаю, дядя Боря. Вы справитесь. Я буду часто-часто закрывать глаза и представлять, как вы побеждаете это чудовище.

— А когда всё закончится, — произнёс Виталий, — мы это хорошенько отметим. Будем сидеть на веранде, смотреть на закат, пить мою фирменную наливку. А ещё мы обязательно сходим на концерт твоей группы.

— И поедим устриц за просмотром советских комедий, — добавил Борис.

Он уже собирался покинуть гостиную, как раздался шум — галка забилась в картонной коробке, пытаясь выбраться. И ей это удалось. Хлопая крыльями, птица запрыгала по полу, а потом застыла и уставилась на Бориса странными, совсем не птичьими, глазами, в которых загорались и гасли золотистые искры.

— Что за… — начал Виталий и замолчал.

— Я уже видела такое! — произнесла Капелька зачарованно. — Помните, я вам рассказывала?

Галка встрепенулась, деловито прошествовала через гостиную, переступила порожек, обернулась, крикнула и снова принялась буравить Бориса взглядом.

— Она зовёт вас, дядя Боря, — сообразила Капелька. — Точно зовёт!

Словно подтверждая её слова, птица загалдела: «Кьяр, кьяр, кьяр!..»

Борис озадаченно почесал щетинистую щёку.

— Похоже, Нюта, ты права. Но я, если честно, не пойму, как мне всё это расценивать.

— Вторая голова! — таинственным голосом сказала Капелька. — Она хочет нам помочь.

Галка перепрыгнула через порожек, вернувшись в комнату, крикнула требовательно и снова прыгнула в коридор. Золотистые искры в её глазах закружились, собрались в одну яркую точку и вспыхнули фейерверком.

Виталий хмыкнул.

— Не думал, что меня ещё что-то может удивить.

Борис глядел на птицу и пытался сообразить, представляет ли она опасность, не является ли это пернатое существо коварной игрушкой в руках бледного человека. Этот мир переполнен обманом, так стоит ли сейчас, когда ситуация достигла точки кипения, пытаться разглядеть в нём что-то положительное?

Стоит!

И причина этому проста: Капелька не усмотрела в птице зла! Лучше аргумента и не придумать.

Галка принялась нетерпеливо кричать в коридоре. Борис покинул гостиную, дошёл до входной двери и выпустил птицу наружу. Оглянулся. Капелька и Марина стояли возле дверного поёма, и он не увидел в их глазах отчаяния. Они верили в него.

Борис кивнул им на прощание, поправил лямку спортивной сумки на плече и шагнул через порог. Дверь за его спиной бесшумно закрылась. Через минуту он уже шагал по чёрному песку, а впереди, делая неуклюжие прыжки, двигалась птица с раненым крылом. Пустыня была безмятежной, с высоты на неё равнодушно взирало бледное око светила.

Ноги по щиколотку утопали в песке, каждый шаг стоил усилий. А ещё и рана на голове саднила. Однако Борис был настроен решительно и унылые мысли не подпускал. Плевать, что путь предстоял нелёгкий, плевать, что пустыня казалась бескрайней. Главное — просто идти. Ориентир — светило. Запас времени — примерно девять часов, пока не начнёт темнеть.

— А что мне надо? Да просто свет в оконце, — в такт шагам забормотал он припев песни группы «Серьга». — А что мне снится? Что кончилась война. Куда иду я? Туда, где светит солнце, вот только, братцы, добраться б дотемна…

Он оглянулся.

Зелёный дом на крошечном островке безопасности. Капелька, Марина и даже раненый Виталий глядели в окно. Он помахал им рукой, и они помахали в ответ.

Галка загалдела, зовя за собой. Борис с трудом оторвал взгляд от людей, которые за эти тяжёлые дни стали для него самыми близкими, и продолжил путь в неизвестность.

Глава двадцать седьмая

Хесс.

Он не помнил своего настоящего имени, но те, кто оказывался в его власти, по непонятным даже ему причинам, произносили: «Хесс, Хесс…» Со временем он стал воспринимать это, как своё имя.

Хесс.

Ему нравилось. С таким звуком песчаные волны перемещались по пустыне его собственного мира. Сухой звук вечности.

Когда-то он был человеком, заклинателем, оккультистом. С тех пор миновало больше трёхсот лет. Хесс не помнил ни своего детства, ни юности, ни страны, в которой жил, ни родителей. Многие вещи даже не стёрлись, а как будто были вырваны из памяти, словно зловредные сорняки. Хесс отчётливо помнил лишь, что проживал в роскошном замке, был богат, являлся магистром культа «Запредельного Безумия», помнил своё служение Великим Червям, обитателям Бездны. Несколько десятилетий он приносил им кровавые жертвы в надежде, что Находящиеся по Ту Сторону даруют ему бессмертие.

И они даровали.

Это случилось, когда он уже полностью отчаялся. Его глаза почти перестали видеть, постоянные головные боли не позволяли здраво мыслить, ночные кошмары вытягивали силы и наутро он не мог даже самостоятельно подняться с кровати и одеться. Но хуже всего — непрерывный страх. От одной мысли о смерти внутри заклинателя всё сжималось в тугой комок. Ему постоянно мерещилось, что сердце вот-вот остановится. В приступах паники он принимался истерично кричать и молить Великих Червей, чтобы они над ним сжалились. Лишь настойка опия ненадолго даровала успокоение, но со временем и она перестала помогать.

Однажды ему стало так плохо, что он понял: грядущая ночь будет для него последней. Заклинатель лежал в кровати, а перед мысленным взором появлялись младенцы, девушки, женщины — все те, кого он принёс в жертву Владыкам Чёрного Пути и Запредельного Знания. За окнами бушевала гроза, стены замка сотрясались от громовых раскатов. Заклинатель жалобно скулил, обращаясь к Владыкам Альяха — Повелителям Ворот, Туманов, Облаков и Кипящей Лавы:

— Сжальтесь! Я всегда был вашим верным рабом… Помогите… — из полуслепых глаз текли слёзы, в складках морщин блестели капли холодного пота. — Сжальтесь… Я ведь это заслужил…

Он молил тех, кто не знал, что такое жалось. Великим Червям были чужды человеческие эмоции. Но они его услышали и заговорили. Их голоса казались заклинателю частью громовых раскатов и шума ливня:

— Да, ты заслужил бессмертие. Мы помним. Мы ничего не забываем. И мы даруем тебе мир, в котором ты продолжишь своё существование.

— Благодарю вас! Благодарю! — заклинатель нашёл в себе силы сползти с кровати, встать на колени и почтительно склонить голову. Сквозь мутную пелену перед глазами он видел вспышки молний.

Прогрохотал гром.

— Живи, — произнесли напоследок Великие Черви.

Неведомая сила приподняла заклинателя над полом. Замок содрогнулся, стены опочивальни начали расползаться, меркнуть. Замерцали и исчезли мебель, потолок, окна. Шум стихии снаружи сменился монотонным гулом.

Заклинатель прозрел.

Он увидел мир За Чертой Границы.

Пространство, насколько хватало взгляда, было усеяно словно бы вывернутыми наизнанку людьми. Лишённые кожи, кровоточащие, с внутренними органами, выпирающими из чудовищных ран, они ползали, стонали, выли. Из этого океана плоти вздымались исполинские, постоянно меняющиеся геометрические конструкции. Чёрные призмы непостижимым образом превращались в кубы, корявые пирамиды, снова в призмы и во что-то четырёхмерное, от одного вида которого разум заклинателя бунтовал. Из плоскостей фигур выскакивали молнии, они вонзались в людей внизу, не убивая их, а заставляя мучиться ещё сильнее. Свинцовое небо покрывали разрывы, похожие на рваные раны, и в этих разрывах появлялись и исчезали наполненные запредельным безумием глаза.

Несколько глаз уставились на заклинателя, и он ощутил себя самым ничтожным существом во вселенной. Его благоговение перед этим миром граничило с ужасом. Он чувствовал: ещё немного и его рассудок не выдержит, расколется на миллион осколков. Безумие было не только в гигантских глазах, оно буквально горело невидимым пламенем повсюду.

Пространство содрогнулось, наполнилось пронзительным воем и скрежетом. Над размытым горизонтом начало подниматься нечто, похожее на горб, из поверхности которого вырывались тёмные лучи. «Раны» в небе принялись сжиматься и разжиматься. Геометрические конструкции с сухим треском устремились вверх, надстраивая призмы, кубы, пирамиды. Обречённые на вечные страдания люди лезли друг на друга, тянули искалеченные руки к небу. Из миллионов ртов вырывались стоны.

Заклинатель обхватил голову руками, словно пытаясь выдавить из неё сгущающееся сумасшествие, и закричал. Тёмные лучи пронзали пространство, из-за горизонта продолжало выползать нечто. Один из лучей поглотил заклинателя, окутал его липким холодным мраком…

Все звуки стихли.

Мрак рассеялся.

Заклинатель обнаружил себя парящим над круглой металлической платформой, по краям которой высились блестящие, отливающие серебром, мачты. В центре платформы темнела дыра с уходящим вглубь тоннелем, вокруг располагалась чёрная пустыня, а в сером небе висела бледная блямба, совершенно не похожая ни на солнце, ни на луну.

Не успел заклинатель опомниться, как его затянуло в дыру в центре платформы. Он летел по извивающимся тоннелям. Его швыряло вправо, влево, бросало вниз, поднимало. Наконец движение прекратилось. Задыхающийся от страха и неопределённости заклинатель увидел, что он очутился в просторной пещере. Свод терялся в темноте, стены были какие-то желеобразные, полупрозрачные. За ними медленно, словно в густой слизи, плавали испускающие бледное свечение бесформенные пятна.

Заклинатель растерянно глядел по сторонам, в его голове ещё звучали вопли людей из мира Великих Червей. Он опасался, что вот-вот случится ещё что-то неожиданное, способное причинить боль.

И «неожиданное» не заставило себя ждать.

Из стен и мрака наверху выскочили серебристые нити. Они вонзились в тело заклинателя, ледяными иглами прошили внутренние органы, натянулись точно струны, растянув его над полом посреди пещеры. Он орал от невыносимой боли, ему казалось, что внутри него ползают черви, пожирая кишки, печень, сердце, мозг…

Однако скоро боль прекратилась, а вместе с ней отступил и страх. Заклинатель больше не ощущал себя человеком. Он чувствовал мир, в который его переместили Великие Черви так, словно тот являлся его собственной плотью. Мир был небольшим — эдакий пузырь около десяти километров в диаметре. Но заклинатель знал, что это только начало — знание тоже являлось частью дара Владык Альяха.

Чёрный песок, хмурое небо и несколько ловушек, раскиданных по поверхности земного шара.

Прошло немало времени, прежде чем в одну из ловушек угодил первый человек. Это был молодой чернокожий раб, сбежавший с хлопковой плантации своего господина в Северной Каролине. За ним гнались, собаки шли по его следу. Хрипя от усталости, он слышал лай за своей спиной и понимал: от погони не уйти, шёпот свободы оказался обманчив! В отчаянии раб бросился к реке, хотя не умел плавать… и наступил на невидимую ловушку.

В считанные мгновения его затянуло в мир чёрного песка.

Заклинатель ликовал: наконец-то! Долгожданная жертва! Он поглотил знания беглого раба, пустую оболочку сделал своей марионеткой, а сущность бросил в темницу страха и непрекращающихся кошмаров.

Его мир расширился — совсем чуть-чуть, — однако заклинатель был рад и таким изменениям. К тому же, на земном шаре стало на одну ловушку больше.

Следующую жертву ему пришлось ждать несколько лет, и это ожидание было тягостным, переполненным сомнениями. От былой радости и следа не осталось. Заклинатель всё чаще ощущал себя одиноким пауком, влачащим свои дни в унылом однообразии. Пауком, чья паутина слишком убога, чтобы надеяться на добычу. Проблема была в том, что ловушки на Земле появлялись и исчезали сами по себе, спонтанно, бесконтрольно. Они никогда не возникали в городах, словно большое скопление людей их отталкивало. Зато появлялись в пустынях, горах, лесах и даже в морях и океанах — в тех местах, где шанс, что в них угодит человек, был ничтожно мал. Заклинатель считал это злой насмешкой Великих Червей. Они подарили ему жизнь, но обрекли на непрерывную тоску.

Один или два человека за несколько лет. Мир заклинателя расширялся медленно, почти незаметно. Как-то в ловушку угодили семеро солдат из наполеоновской армии, и это была огромная удача, эволюционный рывок. Мир заклинателя расширился существенно, а заклинатель, который к этому времени уже именовал себя Хессом, получил возможность управлять чёрным песком — хоть какое-то развлечение.

Впрочем, после этой удачи последовали годы затишья. Никто не попадал в ловушки. Тогда-то в Хессе и пробудилась его вторая половина. Поначалу внутренний голос был слаб, он ненавязчиво ныл, что это не жизнь, а жалкое существование. Но со временем окреп и начал буквально вопить, что смерть была бы лучше такого бессмертия.

Хесс ненавидел свою вторую половину. Он спорил с ней, ругался и мечтал от неё избавиться, как от гнусного паразита. Но это означало то же самое, что избавиться от самого себя. Приходилось скрипеть зубами, но мириться с внутренним демоном тоски.

Годы, годы, годы… Они походили на пыльную дорогу, вокруг которой ничего не росло и не радовало взор. Тело Хесса стало бледным, глаза выцвели, а потом и вовсе исчезли, затянувшись кожей. На Земле свершались революции, начинались и заканчивались войны, появлялись и разрушались города… Вот и девятнадцатый век закончился, а одинокий паук всё висел в своём логове на серебристых нитях и молил Повелителей о разнообразии. Вторая половина зудела, что Великие Черви не мир ему подарили, а тюрьму, в которой он гниёт, и будет гнить целую вечность. Однако у Хесса был на это аргумент: он живой, а это главное! Смерть его пугала так же, как и раньше.

В сороковых годах двадцатого века в ловушку угодил американский миноносец. Правда переход между мирами оказался тяжёлым, у половины экипажа судна не выдержало сердце и лопнули сосуды в голове. В итоге Хессу досталось только восемь человек, однако и их хватило, чтобы мир-пузырь расширился на десятки километров, а у Хесса появилась возможность изредка наблюдать за тем, что творилось на планете Земля.

Долгожданное разнообразие. Даже вторая половина временно заткнулась. Впрочем, она всего лишь дремала и очнулась, когда ловушки опять перестали приносить в мир Хесса людей. Да не просто очнулась, а обнаружила себя самым неожиданным образом — в виде второй головы. И голос Хесс теперь слышал отнюдь не внутренний. Вторая половина твердила исключительно о смерти, говорила о ней, как об избавлении от тоски. Хуже врага заклинатель и представить себе не мог.

Двадцатый век закончился.

Хесс только и думал о том, каким образом всё изменить. Его мир расширялся слишком медленно, большинство ловушек обеспечивало сложные переходы, после которых жертвы не выживали.

Однажды Хесс заметил на Земле любопытное место. Это была подмосковная деревня со странным названием Белая Даль. Именно в этой деревне несколько лет назад в ловушку угодила девочка по имени Зоя. Грань между мирами тут была очень тонка. Поразмыслив, Хесс пришёл к выводу, что в Белой Дали можно попытаться самостоятельно установить ловушку и полностью истончить это место. Дерзкая затея, сомнительная, однако заклинателю она помогла временно забыть о тоске. Если удастся затянуть в свой мир большую территорию с множеством людей, это станет не просто прорывом, а началом новой эпохи. Воодушевлённый Хесс представлял себе чудесные возможности, которыми он овладеет. Представлял, что станет едва ли не богом, способным превратить свой собственный мир в цветущее царство. Царство, в котором, разумеется, не будет места его второй половине.

Всего лишь мечты, но Хесс в них поверил. А главное — у него теперь была чёткая цель.

Для этой цели он перенаправил энергию со всех ловушек на восточную часть деревни Белая Даль, тем самым лишив себя на какое-то время новых жертв. Хесс не сомневался: оно того стоило! А потом ему удалось обзавестись помощником — доверчивым юным олухом по имени Иннокентий — и его вера в удачный исход увеличилась в разы.

И вот, спустя восемнадцать лет — большой срок для человека, но мизерный для Хесса, — грань между мирами стёрлась. Часть деревни с домами и людьми оказалась в его мире. Всё получилось, однако случилось и кое-что непредвиденное: невыносимая боль. Хессу казалось, что в его плоть вонзили раскалённый прут. Но откуда взялась эта боль? Что пошло не так? Возможно, затащив в свой мир большое количество людей вместе с Земной территорией, он нарушил какое-то важное правило, о котором ему не поведали Великие Черви? Быть может, его участь — бесконечное ожидание и бездействие? Хессу оставалось лишь надеяться, что боль пройдёт — тогда, когда все люди с круглой Земной территории окажутся в его власти. Он не думал, что с этим возникнут трудности. Стоит их лишь напугать, как следует, и они помчатся туда, где им будет обещана защита. Он рассчитывал, что хватит и одной ночи, чтобы потенциальные жертвы вышли за периметр.

Просчитался, причём жестоко.

Выбрал неверную тактику? Недооценил стойкость людей, потому что забыл, каково быть человеком? Повёл себя слишком самоуверенно из-за того, что уже возомнил себя всемогущим божеством? Хесс был вынужден отвечать на все эти вопросы утвердительно, ошибки признавать он ещё не разучился, хотя подобные откровения и вызывали в нём жгучую злость. Но больше всего его бесила беспомощность. Горстка упрямцев находилась в его собственном мире, а он с ними ничего поделать не мог! И Иннокентий подвёл. Да, Земная территория стала совсем крошечной, вот только боль не уменьшилась. Теперь Хессу казалось, что на его теле гниющая рана, которая мешала здраво мыслить.

Сейчас был день, и Хесс спал, но даже во сне его мучала боль. А ещё его донимали кошмары.

Снова.

Спустя три с половиной века.

Глава двадцать восьмая

Сколько он уже шагал по этой пустыне? Пять часов, шесть? Борис злился из-за того, что не взял у Виталия его наручные часы. Сейчас взглянул бы на стрелки и циферблат и, возможно, уже не чувствовал бы себя таким потерянным.

Он остановился, вынул из сумки бутылку с водой, сделал несколько глотков. Галка возмущённо крикнула, зовя за собой, жёлтые искры в глазах яростно вспыхнули.

— Правильно, — хмыкнул Борис, засовывая бутылку обратно в сумку. — Всё верно, птица, останавливаться нам нельзя. Нужно топать, топать и топать. И что бы я без тебя делал, тварь пернатая?

Он продолжил путь, устало переставляя ноги. Песок словно бы вытягивал из него силы, а однообразный пейзаж давил на разум.

Какое-то время назад Борис заметил, что светило в небе становится ближе. Это означало одно: бледная блямба и вправду огромный светильник, который висел… под огромным куполом? И логично было предположить, что светильник этот находится точно над центром пустыни. А что в центре? Логово бледного человека? Борису представился прозрачный игрушечный шар, в котором размещались крошечные дома и при встряхивании над домами начинал кружиться искусственный снег. Впрочем, воображение убрало снег и дома, вместо них возникли чёрный песок, один маленький зелёный домик, лампочка-светильник и… Тут вышла заминка. Борис не смог представить, как должно выглядеть логово двухголового чудовища.

Ну и ладно.

Скоро всё увидит собственными глазами. А усталость… Плевать на усталость! Чёрт возьми, да он ещё и скорость прибавить в состоянии!

И прибавил. Галка крикнула пронзительно, Борису показалось, на этот раз одобрительно крикнула.

* * *

Серая скверна уже покрыла обе ноги Капельки, пятна появились и на руках. Девочка упрямо терпела боль, но иногда не выдерживала и принималась тихо стонать. Кожу, словно кислотой жгло. Боль немного усмиряли полотенца, которые Марина смачивала в воде и обматывала ими ноги.

У Марины то и дело наворачивались слёзы на глаза, однако она не позволяла себе разрыдаться — всю свою силу воли на это бросала. Понимала: если расплачется, то отчаяние нахлынет, и вера в миссию Бориса померкнет. А это — недопустимо.

Нужно держаться.

Как Капелька, как Виталий, который, несмотря на усиливающийся жар, умудрялся подбадривать её и дочку.

Марина постоянно мысленно обращалась к Борису так, словно он её слышал: «Убей эту тварь! Спаси всех нас!..»

Это теперь была её молитва.

* * *

— Знаешь, тварь пернатая… — пробормотал Борис. — Если я выживу, напишу песню про тебя. Обещаю. Я ведь музыкант, если ты не в курсе, — он говорил лишь затем, чтобы в этой проклятой тишине слышать хотя бы свой собственный голос. — Песня будет называться… Дай-ка подумать… Она будет называться «Чёрная птица с золотыми глазами». Каково, а? Тебе нравится? Хотя… ты ведь и не птица вовсе, верно? По крайней мере, не сейчас.

Остановился, попил воды и зашагал дальше. Через какое-то время опять заговорил:

— Да, чёрт возьми, я музыкант… Моё дело на гитаре лабать, а не с чудовищами драться. Но разве у меня есть выбор, а? Нихрена у меня нет…

Ноги гудели, голова слегка кружилась, саднила рана на макушке. Борису очень хотелось сесть на песок и отдохнуть минут десять-пятнадцать, однако он подавлял это искушение мыслью, что именно этих минут может и не хватить, для того, чтобы успеть добраться до логова чудовища до темноты. Время сейчас было для него самым злейшим врагом.

Ничего, потерпит.

Светило уже почти над головой, а значит, он уже близко. Конечно, потерпит. Капельке, Марине и Виталию в данный момент тяжелее, чем ему.

Мысль о друзьях прибавила сил, и следующие пару часов Борис не помышлял об отдыхе. А когда мир начали окутывать сумерки, он заметил вдалеке металлический блеск и побежал, чувствуя, как открывается второе дыхание.

Там что-то было!

Цель близка!

Вот только успеть бы до ночи.

Галка неустанно скакала впереди, то и дело, издавая пронзительные галдящие звуки. Борис старался от неё не отставать. Светило тускнело, пустыня начала наполняться пока ещё робкими шелестящими звуками. Мрачный мир пробуждался.

Бушующий в крови адреналин заставлял Бориса бежать на пределе сил. Лёгкие обжигало, воздух с сухим хрипом вырывался из глотки. Паника болезненно кольнула: «Не успеешь! Сдохнешь в двух шагах от цели! Не успеешь!..»

— Успею! — выдохнул Борис.

Он глядел только вперёд. Ему мерещилось, что справа и слева ворочаются тени, казалось, что за спиной движется нечто чудовищное, и оно догоняет. От этого ощущения в голове тревожные барабаны колотились.

Борис, наконец, разглядел, что именно блестело впереди. Это были шесть высоких металлических мачты с острыми, как наконечники копий, верхушками. Он ощутил покалывание во всём теле и по мере приближения к мачтам покалывание усиливалось. В воздухе что-то было. Какая-то чуждая энергетика.

Галка кричала при каждом прыжке — подгоняла Бориса, торопила. Теперь ему не мерещилось, периферийным зрением он действительно видел движение, да и впереди пространство дрожало — воздух словно бы сгущался. На чёрном песке проявлялись зеленоватые разводы, пустыня наполнялась призрачным светом.

Голова кружилась от усталости, второе дыхание сходило на нет, но Борис заставлял себя не сбавлять скорость. Совсем ведь чуть-чуть осталось! Возможно, среди этих мачт его ждёт гибель, но он добежит до них, во что бы то ни стало! Если суждено умереть, умрёт хотя бы с мыслью, что сделал всё возможное.

На его пути из дрожащего воздуха начали материализовываться сумеречные люди. Двое, трое, четверо… Песок под ногами завибрировал. В отчаянном порыве Борис пригнулся и точно таран врезался в сумеречных людей. Ему показалось, что он очутился в тягучем сне, время замедлилось, движения были ограничены, даже мысли и эмоции как будто застыли в голове… Но этот морок продлился всего пару мгновений. С каким-то сумасшедшим удивлением Борис обнаружил, что он всё ещё бежит. Прорвался! Быть может, заразился от этих тварей, но ведь прорвался же! И мачты были уже рядом. Теперь нужен последний рывок…

Песок под ним всколыхнулся, и он чудом удержался на ногах. Из сумрака справа и слева надвигались чёрные волны. Несколько секунд — и поглотят, погребут заживо…

Борис прыгнул, упал на металлическую, испещрённую странными знаками, платформу. Тут же вскочил, намереваясь бежать к центру, но вдруг заметил, что песочные волны отхлынули, а метрах в десяти от платформы стояли и тряслись как паралитики сумеречные люди. Их было множество и по какой-то причине они не могли приблизиться к мачтам. Ещё одна невидимая стена? Или дело в мощной энергии, которой было наполнено это место?

У Бориса сейчас отсутствовало всякое желание гадать и анализировать. Он сделал пару шагов и обессиленно опустился на платформу. И ему было плевать, что галка продолжала его звать за собой. Подождёт! Он заслужил короткую передышку. И ему нужно как-то осознать, что он всё ещё жив.

* * *

— Он зовёт меня, — превозмогая боль, прошептала Капелька. — Хесс… я его слышу.

Её кожа почти полностью стала серой, глаза смотрели словно бы в никуда. Порой она принималась дёргаться и хрипеть, при этом изо рта обильно текла пенистая слюна.

Пару часов назад Марина обнаружила, что тоже заразилась — на руках появились пятна. Теперь эта обжигающая скверна разрослась, доползла до плеч, коснулась шеи. Больно. Но ещё больнее было наблюдать, как страдает дочка, а бессилие хоть как-то помочь сводило с ума. Только и оставалось, что говорить утешительные слова, которой самой же Марине казались лживыми и неубедительными.

На столе лежали две верёвки. Марина понимала: скоро придётся связать Капельку. Связать собственную дочь, словно какую-то бешеную зверушку! А что дальше?

— Хесс, — хрипела Капелька. — Он там, в своей пещере… Он злится, я чувствую. И… ему страшно!

— Страшно, — повторил Виталий, глядя на зашторенное окно. — Это хорошо. И я, кажется, знаю, чего он боится. Вы обратили внимание, что с наступлением ночи снаружи не донеслось ни звука? Впервые! Похоже, бледному человеку сейчас не до нас.

Марина поднялась с дивана, выпустив руку дочки из своих ладоней. Подошла к окну, чуть раздвинула занавески.

Пустыня была безмятежной. Никаких сумеречных людей за периметром. Тишина.

— Если ему не до нас, — промолвила Марина, — то Борис всё ещё жив.

Она вернулась к Капельке, погладила её по голове и тихонько запела колыбельную:

— Стоит на кухне недопит горячий шоколад, а он уже себе сопит — мой маленький солдат. Ему приснятся, как всегда далёкие миры, планеты, пальмы, города, воздушные шары…

Дыхание девочки стало ровным, глаза посветлели, губы тронула улыбка.

Глава двадцать девятая

Всё, больше отдыхать нельзя. Отдышался, и теперь нужно двигаться дальше, к центру платформы. Борис уже отметил, что там что-то темнело. Дыра? Вход в логово чудовища? Судя по тому, как рвалась туда галка, так и есть.

Борис поднялся, пошатнулся от усталости. Птица сверкнула золотистыми глазами, раздражённо крикнула, словно выругавшись: «Наконец-то! Давай топай, лентяй! У нас мало времени!»

— Не кричи на меня, тварь пернатая, — буркнул Борис.

Он двинулся к центру платформы, ощущая как кожу, будто иголками покалывает. Ему казалось, что вибрирующая в воздухе энергия окутывает его колючим коконом. Между отливающими жидким серебром мачтами иногда проскакивали электрические разряды, озаряя холодным светом платформу и участки пустыни вокруг.

Сумеречные люди всё ещё топтались на песке. Некоторые делали шаг-другой в сторону платформы и сразу же отступали, корчась и издавая звуки, похожие на шипение змей. За рядами бесцветных из песка формировались и разрушались какие-то абстрактные фигуры, сгущались и рассеивались тени.

Борис шагал вперёд и с внутренней дрожью думал о том, что ждёт его в логове бледного человека. Он не оборачивался, а потому не видел, как позади, возле платформы, из песка, словно на призрачном лифте, поднялся Кеша. Тело любителя овсяных печений было деформировано: на спине вздувались опухоли-наросты, голова походила на уродливую тыкву, вены под серой кожей были вздутыми, узловатыми, чёрными, будто в них текла не кровь, а болотная жижа. Единственный здоровый глаз блестел, точно отшлифованное вулканическое стекло. Из пустой, обрамлённой волдырями, глазницы и из приоткрытого рта с сильно выпирающими зубами стекали струйки песка.

Пригнувшись, почти касаясь руками земли, Кеша вприпрыжку помчался к Борису. Галка развернулась, тревожно загалдела, предупреждая об опасности. Однако Борис расценил её крики неправильно:

— Да иду я, иду, чтоб тебя! — сказал он раздражённо. — Спешу, как могу.

Кеша стремительно и бесшумно преодолел оставшиеся метры и набросился на Бориса, прыгнув ему на спину, повалил на платформу. Он издавал гортанные хрюкающие звуки, в чёрном глазу горело безумие. Галка изо всех сил захлопала крыльями, взлетела и врезалась в лицо Кеши, успев клюнуть в лоб. Ошеломлённый Борис сумел перевернуться на спину, почти сбросив с себя серого монстра, нанёс ему удар в челюсть. В ответ на него самого посыпались удары. Кеша молотил кулаками, хрипел и хрюкал, не обращая внимания на непрерывные атаки галки.

В голове Бориса мелькнула мысль, что умирать не страшно. Вот только нельзя умирать сейчас! Ни в коем случае!

Он перехватил руки Кеши, рывком перевернулся на бок, сбросив чудовище с себя. Теперь настал его черёд наносить удары. Борис взревел — с губ сорвались капли окровавленной слюны, — кулак врезался в нос, в пустую глазницу, в скулу монстра. Злость и ненависть трансформировались в силу. Кеша корчился, клацал зубами, в какой-то момент он выгнулся дугой, а потом железной хваткой вцепился в шею Бориса, пальцы с грязными ногтями впились в плоть.

Сознание Бориса помутилось, лёгкие требовали воздуха, но сделать вдох он был не в состоянии, как и отодрать руки Кеши от своей шеи. А пальцы сжимались, яремная вена вздулась, лицо Бориса стало пунцовым. Галка кричала и хлопала крыльями, она нападала на серого монстра, как прирождённая хищница, однако её удары клювом не причиняли ему никакого вреда. Сумеречные люди тянули руки в сторону платформы, их пальцы сжимались и разжимались. Проскакивающие между мачтами электрические разряды высвечивали сотни искажённых яростью лиц. Абстрактные фигуры вздымались над пустыней, корёжились, крошились.

По телу Бориса разлилась слабость. Он уже находился в полуобморочном состоянии, когда пальцы на его шее разомкнулись. Кеша выдохнул ему в лицо:

— Ты нужен живым!

Он поднялся, триумфально осклабился, взял Бориса за лодыжку и поволок к пустыне. В каком-то порыве Борис выбросил в сторону руку, схватил сумку, подтащил её к себе. Он сделал это почти бездумно, инстинктивно.

Тяжело дыша, Кеша волок Бориса, как мешок с картошкой. Из его глотки вырывался звук, похожий на скрежет ржавых механизмов и в этом звуке можно было различит слова:

— Я пригодился… Ты видишь, Хесс?.. Я пригодился…

До края платформы оставалось несколько метров. Галка сумела взлететь достаточно высоко, чтобы врезаться в лицо Кеши и клюнуть в переносицу. Тот отмахнулся свободной рукой, поморщился. Сознание Бориса прояснилось, слабость отступила, вернулась злость. Он принялся судорожно шарить в сумке, порезал палец. Нож! Схватил его за рукоятку, бросил взгляд на Кешу: монстр смотрел вперёд, голову не поворачивал и, видимо, мысленно уже праздновал победу.

Самонадеянный ублюдок!

Борис подался в его сторону, вонзил лезвие в предплечье, затем в ногу — хотел выше, но в полу лежачем положении это оказалось затруднительно. Кеша заорал, развернулся, растерянно замахал руками. Не теряя ни секунды, Борис вскочил на ноги и по самую рукоять вогнал нож в чёрный глаз серого монстра, вложив в удар остаток сил.

Кеша застыл в нелепой позе. Он всю жизнь боялся ослепнуть и его кошмар теперь стал реальным — за мгновение до смерти. Любитель овсяных печений пошатнулся и рухнул на платформу. Ноги задёргались, как будто в попытке убежать от смерти. Скоро конвульсии прекратились, тело обмякло и даже как-то расползлось, словно все кости разом превратились в труху. Гнилая сущность верного слуги Хесса отправилась сквозь вечный мрак к миру Великих Червей.

С трудом держась на ногах, Борис подошёл к поверженному монстру, выдернул нож из глазницы. Посмотрел на галку.

— Мы… мы справились? — он как будто ещё до конца не верил, что одержал победу. Они с птицей одержали.

Галка коротко крикнула, словно подтверждая: «Да, человек, мы справились!»

Борис чувствовал, что вот-вот рухнет. Голова раскалывалась, из носа и рассечённой скулы текла кровь, челюсть болезненно хрустела при малейшем движении, под глазом как будто раскалённый шар набухал. Да, победа далась нелегко.

«Держись! — приказал себе Борис. — У тебя есть ещё силы. Держись, мать твою!»

Он подошёл к сумке, вынул бутылку, отвинтил крышку трясущимися пальцами, сделал несколько глотков, а остаток воды вылил себе на голову. Постоял несколько секунд без движения, прислушиваясь к своим ощущения. Полегчало? Пожалуй, да. По крайней мере, дрожь унялась. А значит, нужно продолжать путь, пока бледный человек не вынул из рукава ещё какой-нибудь козырь.

— Пойдём, птица, — сжимая в руке свой кухонный «Экскалибур», произнёс Борис. — Я в норме. Ну… почти в норме.

Победа над серым монстром возродила боевой настрой и веру, что бледный человек не всесилен. Да, этот бой измотал Бориса, но где-то внутри него зарождалась новая сила, свежая — не физическая, а нервная, замешанная на чистом адреналине и гневе.

Зачесав пятернёй к затылку мокрые волосы, Борис двинулся вслед за галкой к центру платформы. Теперь он часто оглядывался, смотрел по сторонам — на всякий случай, ведь беспечность была сродни смерти.

Угловатые абстрактные фигуры за рядами сумеречных людей теперь появлялись, корёжились и рассыпались с большой скоростью. Эта фантасмагория походила на сон безнадёжного психа, существующего в своей бредовой реальности.

Борис дошёл до тёмной дыры, в которую уверенно запрыгнула галка. Это оказался вход в тоннель с пологим спуском. В глубине тоннеля мерцало слабое свечение. Борис не удивился бы, если бы здесь маячила вывеска с надписью: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Он ощущал себя так, словно стоял на пороге ада.

И ему стоило огромных усилий, чтобы начать спуск в неизвестность. Затаив дыхание и до боли в костяшках сжимая рукоять ножа, он вошёл в тоннель. Впереди сверкнули золотистые глаза галки. Борис резко выдохнул и зашагал более уверенно.

Тоннель повернул вправо и разделился на два коридора. Они были корявые, щербатые, словно вытравленные в толще металла потоками кислоты, стены испещряли фосфоресцирующие прожилки, мерцание которых, хоть и слабо, но всё же рассеивало мрак. Галка запрыгнула в левый коридор, и Борис возблагодарил Прапора за то, что он спас эту птицу. Тут ведь был лабиринт, а никакая Ариадна не снабдила Бориса путеводной нитью. Чёрт, да он даже элементарный фонарик не догадался захватить! Без галки эти тоннели стали бы его могилой.

Возможно, ещё и станут. Кто знает, какие опасности ждут впереди.

Стараясь не думать о возможной гибели, он устремился в коридор — тот был достаточно широким, чтобы не пригибать головы. Тоннель петлял, уходил вниз, поднимался, скоро он разделился ещё на три коридора. Галка выбрала средний, причём не колеблясь. Борису представилось, что он бродит внутри огромной головки сыра, испещрённой дырами. Эта аналогия вызвала у него нервный смешок, от которого хрустнула больная челюсть.

А потом ему расхотелось смеяться.

Он услышал какие-то скребущие звуки, заставившие его подумать о гвозде, царапающем лист металла. Звуки приближались. Борису невыносимо захотелось спрятаться. Но куда? Он растерялся. В какой-то момент едва не бросился назад, туда, откуда пришёл. Галка крикнула, но что на этот раз означал этот крик? Не бойся? Убегай? Сама птица прыгала на одном месте, сверкала глазами и убегать явно не собиралась.

Это немного обнадёживало.

Борису пришлось мысленно закричать на себя, чтобы пойти дальше. Не успел он сделать и нескольких шагов, как увидел, что впереди в тоннеле что-то движется — что-то массивное, чёрное. И оно стремительно приближалось. Борис попятился. Здравый смысл подсказывал: «Разворачивайся и беги со всех ног! Беги!..» Однако ноги не слушались, они стали как ватные и мощи в них хватало лишь на то, чтобы делать крохотные шажки.

— Вот чёрт, — застонал Борис, ощущая, как внутри него разрастается холод, как сердце оплетают ледяные щупальца.

Птица галдела, не переставая, скребущие звуки становились всё громче. Теперь Борис чётко разглядел, что приближалось по тоннелю. Это была насекомообразная тварь с шипастым телом, множеством ног и похожей на лошадиную головой. В широкой пасти блестели длинные кривые зубы, с челюсти стекала слизь, в выпученных, как у жабы, глазах плескалась первобытная дикость.

Борис посмотрел на нож в своей руке — тот больше не казался ему волшебным Экскалибуром. Всего лишь кухонный нож, который, наверняка, даже царапины не оставит на теле насекомообразной твари.

Чудовище было совсем уже близко, кривые лапы цеплялись за стены тоннеля, издавая скребущие звуки. Борис попрощался с жизнью, попросил прощения у Капельки, Марины, Виталия — у тех, кому подарил надежду и подвёл.

Когда тварь была уже в метре от него и её пасть причудливым образом растянулась от края до края тоннеля, Борис закричал, крепко зажмурился, инстинктивно прикрыв голову руками…

И ничего не случилось.

Скребущие звуки стихли, лишь галка продолжала призывно кричать. Прошло немало времени, прежде чем Борис решился открыть глаза. Его трясло, живот свело спазмом, сердце готово было раскурочить грудную клетку своим отчаянным биением.

Чудовища не было. Но где оно, чёрт возьми? И почему эта тварь не смяла своей тушей галку, превратив её в кровавое месиво из костей и перьев?

Медленно до Бориса начало доходить: это была галлюцинация, звуковая и зрительная. А что ещё более вероятней — иллюзия, созданная бледным человеком! Если так, то убийственная у него вышла иллюзия.

К горлу подкатила горечь тошноты. Борис задышал так тяжело, словно пробежал только что много километров. Он согнулся, давясь клокочущей в горле желчью, сплюнул тягучую слюну. Перед глазами всё ещё маячила раскрытая пасть чудовища. Прошла минута, другая. Борис наконец начал отходить от шока, спазмы в животе стихли, немного унялась дрожь. Но главное, в голове родилась утешительная мысль: «Если бледному человеку приходится довольствоваться иллюзиями, значит как-то физически навредить он не в состоянии! По крайней мере, здесь, в тоннелях». Борис поместил это обнадёживающее предположение на передний план в своём сознании, как знамя.

И даже легче как-то стало.

Он пошёл вперёд, шаркая ногами, но с каждым шагом его поступь становилась всё твёрже. Двигаясь по тоннелю, Борис подумал, что если бы он сейчас посмотрел на себя в зеркало, увидел бы седину на висках. И кое-что ещё… серые пятна на шее и опухшем после ударов Кеши лице. Кожу жгло, а значит, он заразился. Впрочем, этот факт его совсем не удивил.

Глава тридцатая

Верёвки всё ещё лежали на столе нетронутые, потому что связывать Капельку не было надобности. Серая скверна полностью поразила её тело, но девочка, в отличие от Маргариты и Валентины, не вела себя, как существо, теряющее остатки человечности. Да и глаза большую часть времени оставались ясными. В Капельке словно нашёлся внутренний ресурс, который противостоял заразе. А боль она терпела, даже малейшего стона теперь себе не позволяла, потому что знала: это причинит ещё большую боль маме и дяде Виталию.

Они сидели в полной тишине. Марина зажгла все свечи, которые нашла, установив их в блюдца, тарелки, чашки. Пламя на фитилях горело ровно, не позволяя выползать наружу затаившимся за мебелью теням.

Капелька лежала на диване, и какое-то время пристально глядела в потолок, будто пытаясь разглядеть на нём тайные знаки, а потом закрыла глаза. Марина протёрла влажной тряпочкой лицо дочери, шею.

— Я вижу его, — вдруг заговорила девочка так, словно находилось в трансе. — Я вижу дядю Борю… Он жив… Ему тяжело, но он идёт к бледному человеку… Я рядом с ним, прямо сейчас…

Марина испугалась: неужели у дочки начался бред?

— Родная моя, очнись, — она легонько встряхнула её.

— Не нужно, мама, — сказала Капелька, не открывая глаз. — Не нужно… Со мной всё в порядке. Я здесь… И я там, рядом с дядей Борей… Он меня не видит, но я рядом… Бледный человек мешает ему идти, а он всё равно идёт… И он уже близко!

* * *

Навстречу Борису по тоннелю летели какие-то твари похожие на летучих мышей. На перепончатых крыльях сверкали острые лезвия, в пастях извивались черви-языки.

Как бы Борис ни внушал себе, что это очередная иллюзия и нужно всего лишь подождать, когда она рассеется, а рука с ножом всё-таки взметнулась навстречу тварям — неосознанно, повинуясь инстинкту самосохранения. Лезвие рассекло воздух. Где-то впереди гаркнула галка. Забыв про внушение, Борис бил и бил ножом иллюзорных тварей, хотя сознавал, что все его удары лишь пустая трата времени и сил. Хлопая крыльями, существа пролетали сквозь него, перед глазами появлялись и исчезали пасти с иглами зубов.

Наконец всё стихло. Твари исчезли.

Борис потёр зудящую шею и подумал, что эта иллюзия была не такой уж и ужасной. Неужели у бледного человека такая убогая фантазия? А может, тот просто-напросто выдыхается? Как бы то ни было, а расслабляться нельзя. Борис спинным мозгом чувствовал: у Хесса есть ещё козыри в рукаве.

С этой мыслью он двинулся дальше. Галка прыгнула в очередной тоннель и скоро привела к тупику. Никаких ответвлений, впереди была испещрённая зеленоватыми прожилками стена. Борис с подозрением посмотрел на птицу. Неужели пернатая тварь заблудилась? Или, не дай Бог…

Обвинить галку в предательстве он не успел, так как она прыгнула в стену и исчезла в ней, как камень, брошенный в мутную воду.

Изумлённый Борис подошёл к тупику, осторожно протянул руку и не почувствовал препятствия. Ложная стена! Такая же иллюзия, как чудовища в тоннелях. На всякий случай, набрав в лёгкие воздуха, словно он действительно намеревался нырнуть в воду, Борис рванул вперёд. Мгновение — и он уже был по ту сторону ложной стены. Галка терпеливо ждала его у развилки трёх коридоров.

— Здесь я, здесь, — буркнул он, коснувшись заплывающего глаза. — Пойдём дальше.

Птица поскакала в правый тоннель. Не успел Борис сделать и нескольких шагов, как перед глазами у него потемнело. Он остановился, тряхнул головой: какого лешего? Что происходит? А потом случилось то, отчего он едва не завопил от ужаса. Темнота рассеялась и представшая перед глазами картина показалась ему высшим пиком несправедливости — самой огромной подлостью из всех возможных!

Он стоял на чёрном песке, вокруг простиралась пустыня, в сумрачном небе маячило бледное светило. Борис даже не стал задавать вопросом, как он тут очутился — просто принял, как факт. Ему казалось, что мертвенная пустота окутывает разум, усталость проникала в каждую клетку тела. Усевшись на песок, он подумал, что весь его путь к логову бледного человека был иллюзией. И слова «идите и убейте» являлись всего лишь сыром в мышеловке. Хесс просто играл с ним. Это существо слишком могущественное, чтобы с ним тягаться. Глупо было даже надеяться.

Начали проявляться монохромные фигуры сумеречных людей. Одна группа, вторая, третья… Они приближались.

Борис коснулся пальцами острой кромки ножа. Теперь оставалось только одно — полоснуть лезвием по горлу. Прапор выбрал этот путь, выберет и он. Только бы рука не дрогнула. Только бы не струсить в последний момент.

Сумеречные люди были уже в нескольких шагах. Сглотнув горький комок, Борис приставил нож к горлу. Одно резкое движение — и плоть будет вспорота. Он подумал, что резать нужно глубоко, чтобы быстрее умереть, чтобы меньше мучиться. Одно движение… всего лишь одно мощное движение… Прямо сейчас!

— Дядя Боря, нет! Не нужно этого делать! Это всё обман!

Капелька? Но где она? Откуда доносится её голос? Всё ещё прижимая нож к горлу, Борис принялся лихорадочно смотреть по сторонам. Бесцветные медленно обступали его плотной стеной, темнота сгущалась.

— Это всё не по-настоящему, дядя Боря! Вы сейчас в тоннеле, сидите у стены! Просто поверьте в это! Сейчас же поверьте, я вам приказываю! Вы нужны нам, вы нужны маме, дяде Витале и мне!

Сумеречные люди нависали над ним, тянули к нему руки, в тёмных глазах был космический холод. На то, чтобы перерезать себе горло времени почти не оставалось.

— Когда вы уходили в пустыню, вы сказали мне, что я должна верить! — голос Капельки звучал твёрдо. — Теперь вы поверьте мне! Закройте глаза и скажите: это всё не по-настоящему! Ну же, дядя Боря! Закройте глаза и скажите!

Борис зажмурился, проговорил:

— Это всё не по-настоящему, — услышав эхо собственного голоса, повторил более уверенно: — Это всё не по-настоящему! — и, в конце концов, закричал: — Это, чёрт возьми, всё не по-настоящему! Хрень это полная! Хрень, хрень, хрень!

Открыл глаза.

Тоннель. Птица неподалёку. Никакого чёрного песка, никаких сумеречных людей.

Борис отстранил нож от горла, конвульсивно сглотнул слюну, поднялся, упёрся рукой в стену. В сознании закипала такая ненависть к бледному человеку, что он закричал во всю глотку, чтобы выплеснуть хотя бы малую её часть. Борис кричал и кричал, хлопая ладонью по стене тоннеля и не обращая внимания на боль в челюсти. Наконец успокоился, стиснул зубы так, что дёсны заныли, крепко сжал рукоять ножа и рванул вперёд по тоннелю. Он мысленно благодарил Капельку: «Спасибо! Я поверил! Спасибо!..» Через некоторое время рассудок снова начало заволакивать хмарью. Борис остановился, закрыл глаза и, опасаясь, что снова попадёт под влияние бледного человека, произнёс со злостью:

— Со мной всё в порядке! Я здесь, в тоннеле! Со мной всё в порядке! Я тебе не по зубам, тварь! Не по зубам!

Сделал глубокий вдох, выдох. Хмарь в сознании отступила.

— Спасибо, Капелька, спасибо, Нюта.

Борис открыл глаза, зашагал дальше. Двигаясь по тоннелю, он прислушивался к своим ощущениям. Ему казалось, что путь его лежит через минное поле, где мины — это убийственные иллюзии. И у него не было уверенности, что в следующий раз голос Капельки выведет его из морока.

Галка повернула вправо. Борис проследовал за ней по длинному прямому тоннелю, который закончился обрывом. Глубина была метра три. Борис собрался с духом и спрыгнул. Теперь путь назад был для него отрезан, подняться обратно он не смог бы при всём своём желании. Дорога в логово чудовища превратилась в дорогу в один конец. Впрочем, рассудил Борис, она такой была и раньше. Ничего не изменилось.

Лицо и шею жгло всё сильнее. Зудели руки, плечи — серая скверна расползалась по телу. Мысленно проклиная этот паршивый мирок, Борис плёлся по очередному коридору — на то, чтобы ускориться сил уже не хватало. Мутная хмарь в голове накатывала и отступала.

— Да когда же они закончатся? — проворчал Борис, имея в виду тоннели.

Словно отвечая на его вопрос, галка пронзительно гаркнула, и он услышал в этом крике нотки триумфа. В следующую секунду Борис увидел впереди ровное свечение — более яркое, чем было в тоннелях. Неужели дошёл?

Он вздрогнул, будто на него холодом повеяло, неожиданно оробел. Так спешил сюда, а в нескольких метрах от предполагаемого логова вдруг почувствовал себя слабым, ничтожным, глупым. Явился сюда с кухонным ножом, чтобы убить чудовище, у которого свой собственный мир? Ну не дурак ли?

— Идите, дядя Боря! — голос Капельки донёсся до него как будто из другой вселенной. Он был подобен дуновению освежающего ветерка. — Идите к нему! И знайте, чудовище вас боится, ему очень, очень страшно!

Эти слова стали самой лучшей инъекцией от сомнений. Борис приосанился, расправил плечи, выругал себя за минуту слабости и двинулся вперёд. Он буквально ворвался в просторное помещение, которое лишь с большим натягом можно было назвать пещерой.

За полупрозрачными стенами плавали фосфоресцирующие пятна, потолок терялся в темноте. В центре, примерно в полуметре от пола, на серебристых нитях висело существо, отдалённо напоминающее человека и одновременно бледного трупного червя. Под кожей проступали деформированные рёбра, ноги выглядели как какие-то обрубки без ступней. Крупная безглазая голова как будто вросла подбородком в тело, голова поменьше походила на опухоль на плече.

Борис ожидал увидеть жуткого монстра, а потому даже опешил, когда перед его взором предстало это существо. Чёрт возьми, неужели это и есть та тварь, что подчиняла своей воле пустыню? Та тварь, что создавала кошмарные иллюзии? Из всех чудовищ, что Борису довелось увидеть в этом мире, это было самое жалкое. Оно не вызывало страха — лишь отвращение.

В крупной голове прорезалась щель рта, раздался сухой безжизненный голос:

— Я верну тебя домой, Борис. Верну в твой мир. Тебя и твоих друзей. И я отпущу твою сестру и всех, кого забрал.

— Ложь! — зашипела вторая голова. — Это ложь!

Галка захлопала крыльями, загалдела.

«Я пришёл убить, — подумал Борис, — и я убью!»

Он поджал губы и пошёл к бледному существу, приподняв руку с ножом для удара. Сейчас он ощущал себя солдатом, который прошёл через ад, и теперь ему оставалось лишь получить заслуженную награду.

— Остановись! — тварь задёргалась на нитях. — Убьёшь меня и сам умрёшь! А я предлагаю тебе спасение! Тебе и твоим друзьям! Прошу, остановись!

Борис знал, куда вонзит лезвие — в серый сгусток, который пульсировал под кожей монстра. В сердце. Один мощный удар — и всё будет кончено!

— Умоляю, остановись! Твоя сестра просит тебя остановиться! Вспомни о своей сестре, вспомни! Клянусь, я отпущу её! Всех отпущу!

— Ложь, ложь, ложь! — хрипела вторая голова и ей вторила своим криком галка.

Борис подступил вплотную к Хессу. Взмах рукой — на лезвие отразилось зелёное свечение…

Двухголовый монстр исчез, вместо него появились Марина и Капелька. Они дрожали, их глаза умоляли: остановись, не делай этого!

— Это мы, Боря, — заговорила Марина. — Опусти нож, прошу тебя. Хесс забрал нас из зелёного дома и переместил сюда. Он сказал, что вернёт нас в наш мир. Он прямо сейчас этим занимается. Просто опусти нож и успокойся.

— Опустите нож, дядя Боря, — жалобно попросила девочка. — Все страхи позади, скоро мы будем дома и увидим облака в небе, деревья. Мы победили, Хесс это признал. Он сказал, что мы сильные и заслужили спасение.

Борис понимал, что это всё очередной обман. Сознавал, что женщина и девочка не настоящие, но червь сомнения в нём всё же шевелился. И этот подлый червь не позволял нанести решающий удар. Борис множество раз по пути сюда говорил себе, что рука не дрогнет. Ошибался. Он догадывался, что каждая потерянная секунда может стоить жизни, ведь бледный человек, возможно, прямо сейчас готовит какую-то гадость, потому и тянет время. Однако Борис никак не мог пересилить себя. На него смотрели Марина и Капелька. Это были их лица, их глаза и в этих глазах — мольба, причём не притворная, а самая настоящая! Ну как заставить чёртову руку сделать то, чему противится мозг? Как?

— Успокойся, Боря, — ласково сказала Марина. — Теперь всё будет хорошо. Брось нож, он больше тебе не нужен. Ты уже победил. Мы победили.

— Бросьте нож, — поддержала девочка.

— Это не я! — услышал Борис голос, который словно бы пробил мощную преграду. — Дядя Боря, это не я! И это не моя мама! Это чудовище! Бейте его ножом, бейте! Педалируйте его прямо в сердце!..

Червь сомнений мгновенно скукожился в сознании и рассыпался в прах. Борис сомкнул веки и с резким выдохом нанёс удар. Ощутил, как лезвие вонзилось в плоть, почувствовал какой-то химический едкий запах. С ненавистью провернул нож, разомкнул пальцы, отступил и открыл глаза.

Сделал! Он это сделал!

На него как лавина обрушилось предвкушение перемен. Он ощутил себя чистым, обновлённым, словно долгое время пробирался сквозь океан грязи и наконец нырнул в озеро с кристальной водой.

Хесс дёргался в агонии, из его груди торчала рукоять ножа. Начали лопаться серебристые нити, их обрывки втягивались в стены, исчезали в темноте наверху. Не прошло и десятка секунд, как тело бледного монстра рухнуло на пол. Оно тут же начало расползаться, превращаясь в вонючую пузырящуюся жижу.

Подала голос галка — глаза у неё теперь были самые обычные, птичьи.

Раздался гул, который сменился грохочущим звуком. Стены содрогнулись, а потом они начали меняться. Исчезли плавающие пятна, поверхность стала напоминать стекло, за которым клубился серый, будто бы подсвеченный изнутри, туман.

Борис повернулся на месте. Он каждой клеткой тела ощутил чьё-то присутствие. В голове помутнело, онемели руки, ноги. Спины, шеи, затылка словно бы ледяные пальцы коснулись, вызвав дрожь. От победного триумфа и следа не осталось, его поглотил страх.

За стенами стали возникать огромные бесформенные тёмные силуэты. Борис изо всех сил пытался закрыть глаза, но веки лишь подрагивали, что-то мешало им сомкнуться. Он был уверен — это понимание пробудилось в нём, всплыло из подсознания, — что если бесформенные существа полностью выйдут из серой мглы и он рассмотрит их, то в считанные секунды сойдёт с ума.

Однако существа всего лишь обозначили своё присутствие, и приближаться, как будто не собирались.

«Кто они такие?» — этот вопрос в цепенеющем рассудке Бориса, словно сквозь толщу льда пробился.

— Мы те, — раздался гудящий голос, — кто подарил заклинателю этот мир.

«Я убил Хесса», — подумал Борис.

— Нам нет до него дела, — сказали существа. — Заклинатель был глуп и самонадеян. Но нам стало любопытно, кто его уничтожил. Потому мы и здесь. Если хочешь, можешь занять место заклинателя. Этот мир будет твой.

«Я не хочу!» — Борис буквально швырнул этот мысленный посыл тёмным существам.

Они долго молчали, прежде чем снова заговорить:

— Наше любопытство удовлетворено.

«Вы убьёте меня?» — Борис не сомневался, что им не придётся прилагать даже малейших усилий, чтобы распылить его на атомы.

— Живи, человек, — последовал ответ. — Теперь нам и до тебя нет дела. Живи. Ты свой выбор сделал.

Существа величественно отступили вглубь туманного пространства. Борис испытал такое облегчение, будто сотни лет сидел в ледяной темнице и, наконец, освободился. Страх отступил, каждый вздох доставлял наслаждение.

Но что теперь?

Едва он задал себе этот вопрос, как вокруг начало всё расплываться. Накатило ощущение лёгкости, воздушности. Борис сам себе казался невесомым пёрышком, которое плывёт в пространстве в неведомые дали. Вокруг сонно кружились какие-то размытые спирали, появлялись и исчезали цветные пятна.

А потом ощущение лёгкости улетучилось. Борис почувствовал землю под ногами.

Почувствовал капли дождя на лице.

Глава тридцать первая

Капелька открыла глаза, энергично села на диване.

— Он справился! — она улыбнулась. — Дядя Боря убил чудовище! Я видела это!

Марина взволнованно обхватила голову дочки руками, посмотрела на её лицо сначала недоверчиво, потом с облегчением.

— Господи… твоя кожа… Она чистая!

— Я и чувствую себя отлично, — Капелька нетерпеливо заёрзала на диване. — Всё закончилось, мама, — взглянула на Виталия и повторила громко: — Всё закончилось!

Виталий приподнялся на софе, произнёс дрогнувшим голосом:

— Вы слышите? Кажется… кажется, дождь. Мне ведь не мерещится, правда?

Капелька и Марина одновременно сорвались с дивана, мгновение — и они уже были возле окна. Раздвинули занавески.

— Дождик! — сказала Капелька таким тоном, словно ничего чудесней в жизни не видела.

Марина торопливо открыла форточку, затем распахнула окно. В комнату ворвалась осенняя свежесть. Затрепетало пламя на фитилях свечей, качнулась люстра.

Виталий с наслаждением сделал глубокий вдох.

— Какой запах! — он медленно выдохнул. — Запах осени.

Марина зажмурилась от удовольствия и добавила:

— Запах нашего мира.

* * *

Борис стоял посреди поля. Кожу больше не жгло, по телу растекалась приятная усталость. Вокруг царили утренние сумерки с моросящим дождём.

С наслаждением глядя на мокрую пожухлую траву, он повернулся на месте. Поднял глаза и увидел вдалеке, за серой пеленой, гребень леса.

Крикнула галка, словно говоря: «Я здесь!»

Борис заметил птицу возле поросшего чертополохом холмика, поспешил к ней, взял на руки, слегка прижал к груди. Галка не трепыхалась, лишь моргала, глядя по сторонам.

— Мы дома, — сказал Борис. — Мы вернулись.

Послышались тихие шелестящие голоса:

— Прощай… прощай…

Он вздрогнул, резко обернулся.

За пеленой дождя мерцали призрачные фигуры. Они были размытые, однако Борис разглядел лица Кирилла, Валерия, Вероники, Маргариты… и Зои. Сестрёнка стояла на переднем плане, на её губах играла улыбка.

— Прощай…

Фигуры заколыхались, как клочья тумана под дуновением ветерка, и исчезли, растворившись в струях дождя. Борис долго с грустью вглядывался в хмурое пространство, затем произнёс:

— Прощайте.

И пошёл в противоположную от леса сторону. Несмотря на усталость, каждый шаг ему доставлял удовольствие, каждое движение. А этот моросящий дождик он воспринимал, как самый лучший подарок, который только могла преподнести природа.

Скоро Борис увидел вдалеке одинокий дом, даже сквозь хмарь он разглядел, что его стены зелёные. На значительном расстоянии от дома суетились люди, некоторые из них были в блестящих дождевиках, некоторые облачены в защитные костюмы, напоминающие скафандры. Усиленный мегафоном строгий голос проговорил, очевидно, обращаясь к тем, кто находился в доме:

— Оставайтесь на месте! Сейчас к вам подойдут и окажут необходимую помощь! Повторяю: оставайтесь на месте!

Послышался рокот, над головой Бориса пролетел военный вертолёт. Несколько человек в защитных костюмах и с какими-то приборами в руках двинулись к дому.

Борис присмотрелся и заметил на крыльце две фигуры. Марина и Капелька! А из окна выглядывал Виталий!

Живы! Все трое!

Хесс сдох, а они живы!

Борис подумал, что впереди его и друзей ждут карантин, обследования, допросы… Что ж, от этого, скорее всего, никуда не деться. Но рано или поздно настанет время, когда он отыграет свой очередной концерт, сходит в дельфинарий, устроит с друзьями пир на веранде зелёного дома.

Всё это будет.

Обязательно!

Погладив галку, Борис уселся на траву, вспомнил, что он приехал в Белую Даль, чтобы избавиться от депрессии, чтобы побродить по лесу. Ему стало смешно. Он подставил лицо под струи дождя и засмеялся.

Content

Дмитрий Видинеев
Изнанка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая