Элизабет Фримантл

Соперница королевы

Elizabeth Fremantle

Watch The Lady

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Elizabeth Fremantle

First published as WATCH THE LADY in 2015 by Michael Joseph

Michael Joseph is part of the Penguin Random House group of companies

© Хохлова Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Дуэль

Стелла, свет звезды небесной,

Стелла, луч во тьме над бездной.

Сэр Филип Сидни, «Астрофил и Стелла»[1]

Октябрь 1589,

Лестер-хаус, Стрэнд

Капли воска с шипением падают на бумагу, в воздух поднимается едкий дымок. Пенелопа прикладывает печать, слегка поворачивает, чтобы оттиск получился смазанным. Стоит ли отправлять это письмо? Попади оно не в те руки, его автор окажется на плахе за государственную измену.

– Значит, ты считаешь… – обращается она к Констеблю, стоящему у нее за спиной.

– Считаю, вы слишком рискуете.

– Я должна обеспечить будущее семьи. Королева уже немолода. Если с ней… – Пенелопа настороженно оглядывает комнату; за шторами могут притаиться слуги, готовые продать драгоценные сведения тому, кто больше заплатит. – На жизнь ее величества покушались, и не раз, а наследника она так и не назначила. – Нет нужды объяснять: к короне Елизаветы приковано внимание всей Европы. – Род Деверо нуждается в надежных союзниках.

– А Яков Шотландский – самый вероятный претендент на английский престол.

– Так говорят. – Пенелопа твердо завершает обсуждение. Об этом вопросе многократно говорили с ее братом и матерью, которая разбирается в дипломатии лучше, чем все они, вместе взятые. – Я поступаю так не ради себя, а ради Эссекса. Моему брату нужны могущественные друзья. – Она вручает Констеблю письмо.

Тот легонько проводит пальцем по бумаге, словно по коже возлюбленной.

– Если оно попадет не в те руки…

Речь, разумеется, о Роберте Сесиле, сыне лорда-казначея Берли, крепко держащего бразды правления Англией. У Сесила везде глаза и уши.

Пенелопа загадочно улыбается:

– Это не более чем предложение дружбы, к тому же исходящее от дамы. – Она изящным жестом прикладывает ладонь к груди и округляет глаза, будто желая показать, что слова женщины не имеют никакого веса. – Тайные сношения с правителем другой страны могут повредить Эссексу, однако если переписку веду я… – Она с показным смирением склоняет голову. – Полагаю, подобное послание совершенно безобидно.

– Письмо от дамы? – смеется Констебль. – Ну конечно, никто ничего не заметит.

Остается молить Господа, чтобы так оно и было.

– Ты уверен, что готов выполнить мое поручение?

– Для меня величайшее удовольствие – служить вам, миледи.

У Пенелопы нет причин сомневаться в его словах. Констебль сочинил не менее сотни стихов в ее честь, и не он один. Вокруг Эссекса увиваются поэты и философы; они притягиваются к нему, словно железные опилки к магниту, из кожи вон лезут, дабы заслужить расположение, в частности воспевая хвалы его сестре. Тем не менее, несмотря на бесчисленные рифмованные банальности, превозносящие ее красоту, – глаза словно звезды, локоны, подобные золотому руну, голос, как у соловья, белоснежная мраморная кожа, – мужчина, за которого Пенелопу выдали замуж, не скрывает своего к ней отвращения. Красота хороша для сонетов, однако хрупка, словно яичная скорлупа, и столь же непроницаема; невозможно разглядеть, что под ней скрывается.

– Передай письмо королю лично в руки. – Пенелопа отлично понимает, насколько опасна эта задача. Впрочем, Констеблю не впервой выполнять столь деликатные поручения.

– Но как мне к нему приблизиться? – помедлив, говорит он.

– Ты же поэт; используй свой дар. Моя печать поможет проникнуть в королевские покои, – она кладет ему на ладонь свой перстень. – В конце концов, я – сестра графа Эссекса, фаворита самой королевы, и ее внучатая племянница; разве этого мало? – В голосе невольно прорезаются жесткие нотки. Констебль неуверенно переступает с ноги на ногу. Чтобы его подбодрить, Пенелопа милостиво улыбается. – Храни перстень отдельно от письма. А если король попросит дополнительных доказательств, передай ему вот это, – она достает из позолоченной шкатулки свой миниатюрный портрет.

– Хиллиард[2] неточно передал ваши черты, – задумчиво произносит Констебль. – В жизни вы намного красивее.

– Пустяки, – отмахивается Пенелопа. – Внутренняя красота важнее внешней. Для моей цели сходство с оригиналом вполне удовлетворительное.

Констебль прячет перстень, портрет и письмо за пазуху.

Спаниель Сперо лает и скребется в дверь, порываясь выйти. Слышится лязг отворяемых ворот, цокот копыт по булыжникам и тревожные выкрики.

В комнату врывается Жанна, компаньонка Пенелопы.

– Скорее, твой брат ранен. – Из-за французского акцента ее слова не кажутся столь пугающими.

– Как? Когда? – Подобно молоку, оставленному над огнем без присмотра, в душе Пенелопы вскипает паника. Усилием воли она берет себя в руки.

– Меррик говорит, на дуэли. – Лицо у Жанны пепельно-серое от страха.

– Рана тяжелая? – Девушка молча кивает. Пенелопа берет ее под руку и обращается к спускающемуся по лестнице Констеблю: – Отправь слугу за доктором Лопесом.

– Ему нужен не лекарь, а хирург, – возражает тот.

– Я полностью доверяю доктору Лопесу. Он знает, что делать.

Они спускаются в холл. Эссекс уже там; его поддерживают двое мужчин. Впереди – верный Меррик, широкоплечий, коренастый: на веснушчатом лице написано беспокойство, глаза возбужденно сверкают из-под бесцветных ресниц. Он приглаживает волосы ладонью; на ней темнеет кровавое пятно.

– Принесите горячей воды! – приказывает Пенелопа глазеющим слугам. Жанна вся дрожит; она не выносит вида крови, поэтому отправляется в прачечную за бинтами.

Эссекса положили на стол; он полусидит-полулежит, опершись на локти и стиснув зубы. Гордость не позволяет ему проявлять слабость.

– Просто царапина. – Он откидывает плащ. На бедре глубокий порез; кровь, обагрившая белые шелковые чулки, стекает в сапог.

– Меррик, дай мне нож, – говорит Пенелопа.

Тот непонимающе смотрит на нее.

– Надо срезать чулок. А ты о чем подумал? – И снова в ее голосе звучат невесть откуда взявшиеся резкие нотки. – Помоги снять с него сапоги. – Она обеими руками берется за каблук, стаскивает сапог и осторожно приподнимает ткань. Кровь уже запеклась и присохла. Эссекс морщится, отворачивается. Пенелопа разрезает чулок от бедра до колена. – Не так плохо, как я опасалась. Рана неглубокая. Выживешь.

Она легонько целует брата в щеку, чувствуя невыразимое облегчение.

Служанка ставит таз с горячей водой, подает чистый кусок муслина.

– Проклятый Блаунт, – злобно цедит Эссекс.

– Кто кого вызвал? – Праздный вопрос: наверняка причиной ссоры стал вспыльчивый характер брата. Пенелопа аккуратно промокает рану; из нее по-прежнему струится на удивление яркая кровь, однако бояться нечего – жизни Эссекса ничто не угрожает. Придись удар на дюйм ближе к паху, где вены выходят на поверхность, все сложилось бы совсем иначе.

– Это Блаунт во всем виноват. – Пенелопа видела Чарльза Блаунта при дворе всего пару раз. Он показался ей благоразумным и сдержанным человеком. А еще он хорош собой – достаточно, чтобы составить конкуренцию Эссексу перед королевскими фрейлинами и, что гораздо важнее, перед самой королевой. Ходили слухи, будто бы Блаунт удостоился монаршей милости. Пенелопа знает, каков ее брат: желает быть единственной звездой на небосклоне. – Он первый начал!

– Тебе двадцать три, а не тринадцать, Робин, – мягко говорит она. – Из-за своего буйного нрава ты можешь попасть в беду. – Между братом и сестрой меньше трех лет разницы, но Пенелопа чувствует себя намного старше. Эссекс явно возмущен и расстроен из-за поражения в необдуманном поединке, ведь он считает себя лучшим бойцом в королевстве. Пенелопу так и подмывает напомнить, что ему еще крупно повезло, но она сдерживается. – Ее величество будет недовольна.

– А кто ей скажет?

Нет нужды отвечать. Им обоим известно: во всей Европе спокойно чихнуть нельзя – не успеешь достать носовой платок, как Роберт Сесил уже доложил королеве.

– Тебе нужно пару дней отдохнуть. – Пенелопа окунает ткань в таз; вода тут же розовеет. – И на недельку воздержаться от любовных похождений.

Брат с сестрой переглядываются. Эссекс принимается набивать трубку.

Приходит доктор Лопес и после краткого обмена любезностями принимается за работу: присыпает рану белым порошком, чтобы затворить кровь, предлагает Эссексу закусить деревянную палку. Тот отказывается, просит Меррика разжечь трубку. По его словам, лучшее средство отвлечься от боли – пение сестры, поэтому Пенелопа принимается напевать. Лопес заправляет в иглу нить кетгута. Эссекс выпускает через ноздри клубы дыма; с виду он совершенно спокоен, пока игла снует туда-сюда, стягивая края раны.

– Вы способны посрамить королевских вышивальщиц. – Пенелопа с восхищением разглядывает аккуратные стежки.

– Я обучился этому мастерству на поле боя. – Доктор по-отечески приобнимает ее за талию. У него простое честное лицо, короткая стрижка и седеющая борода, а когда он улыбается, вокруг глаз появляются морщинки. – Удостоверьтесь, чтобы ваш брат находился в покое и не нагружал ногу.

– Постараюсь. Вы же знаете, какой он. – Пенелопа медлит. – А…

– Рана дальше не распространится, миледи, – словно прочитав ее мысли, отвечает Лопес.

– Спасибо вам, доктор. – Ей не в первый раз приходится его благодарить. Если бы не он, она могла бы потерять своего первенца.

Потом они собираются у камина послушать новые стихи Констебля.

Краснеют даже розы перед ней,

Губ алых совершенством сражены.

Пенелопа представляет, как он скачет по Великой северной дороге, храня за пазухой письмо. Ее пробирает дрожь – отчасти от страха, отчасти от волнения.

И лилии становятся бледны,

Ведь кожа белых рук ее – нежней.

– Какая корявая фраза, Констебль, – говорит Эссекс. Раненая нога покоится на табурете. – Не разобрать, что к чему.

– Не придирайся, – возражает Пенелопа. – Это же для рифмы. Чудесные стихи, – она подмигивает поэту.

– Очаровательно, – поддакивает Жанна, отрываясь от рукоделия. У нее маленькие, почти детские руки и изящная фигурка. Женщины вышивают цветки мальвы на подоле платья: они двигаются с краев, намереваясь встретиться в середине, однако Пенелопа думает о своем, и ее игла праздно свисает на нитке. Констебль, смущенный замечанием Эссекса, молча стоит посреди комнаты, не решаясь продолжать. Странно, что он столь чувствителен, ведь ему довелось долгое время служить посланником у Уолсингема[3], а шпиону требуется стойкость.

– Мы с радостью послушаем дальше, – подбадривает его Пенелопа.

Вошедший Меррик вручает Эссексу письмо с королевской печатью. Констебль откашливается, бросает взгляд на графа, но тот сосредоточенно читает послание.

К ней, словно к солнцу, тянут лепестки

Оранжевые бархатцы в саду.

Щеки Эссекса заливаются краской. Он комкает бумагу, с проклятием бросает в огонь.

– Я отлучен от двора. Она считает, пора научить меня хорошим манерам! Что за вздор!

– Несколько недель вдали от двора пойдут вам только на пользу, – говорит Меррик. – Не стоит выставлять рану напоказ, люди будут насмехаться.

«Как ловко он обращается с моим братом, – думает Пенелопа. – Впрочем, ничего удивительного – они же вместе росли».

И лишь фиалки в пурпурном цвету —

Как раненого сердца лоскутки[4].

В комнату заглядывает паж, машет Меррику. Тот выслушивает мальчика, возвращается к графу и шепотом передает послание.

– Блаунт! – восклицает Эссекс. – Какого дьявола он здесь делает?

Пенелопа жестом останавливает Констебля.

– Вероятно, пришел засвидетельствовать почтение и справиться о твоем здоровье. Думаю, он хочет проявить уважение.

– Уважение? Нет у него никакого уважения.

Меррик кладет тяжелую ладонь Эссексу на плечо:

– Предоставьте Блаунта мне. – На его шее напрягаются тугие мышцы, в глазах под бесцветными ресницами вспыхивает ярость.

– Тебе следует поговорить с ним, Робин, – говорит Пенелопа. Эссекс сбрасывает с плеча руку Меррика, пытается подняться с кресла. – Что ты делаешь? Нельзя тревожить ногу.

– Раз уж мне придется принять этого подлеца, я встречу его как мужчина, а не соломенный тюфяк! – Хромая, он подходит к парадному портрету графа Лестера, словно намереваясь занять сил у прославленного отчима, и принимает торжественную позу. Его пылающий взор внушает тревогу: обычно подобный взгляд предвещает приступ черной меланхолии. В этом весь Эссекс: либо безудержное пламя, либо свинцовая угрюмость, третьего не дано. – Впусти же негодяя.

Меррик удаляется, чтобы привести Блаунта. Пенелопа замечает, что он так и не смыл с руки кровавое пятно.

Едва войдя в комнату, Блаунт опускается на одно колено и снимает шляпу.

– Прошу прощения, что нарушаю ваш покой, милорд. Я хотел выразить свое почтение и вернуть ваш меч.

– Мой меч?

– Он остался на месте поединка.

– И где же он?

– У моего человека, снаружи. Я решил, что не подобает являться к вам при оружии.

– Боялся нарваться на новую ссору? – усмехается Эссекс, но неохотно прибавляет: – Ты правильно поступил, Блаунт.

– Что касается дуэли, милорд, – продолжает тот. – Мой клинок задел вас по чистой случайности. В течение всего боя вы одерживали победу. Эту рану должен был получить я.

Спохватившись, Пенелопа отводит взгляд и вновь берется за иглу.

– Встань, – произносит Эссекс, – не пристало тебе стоять передо мной на коленях.

Пенелопа замечает улыбку, таящуюся в углах его губ. Ее брат обожает изображать скромность.

– Налейте нашему гостю выпить и мне тоже.

Меррик подает им чаши с вином.

– Мир? – произносит Блаунт.

– Мир.

Оба пьют. Эссекс – чуть менее охотно, чем Блаунт, однако того требуют правила вежливости: отказ от предложенного примирения повлечет очередную дуэль.

Пенелопа вновь невольно останавливает взор на Блаунте; у него вьющиеся темные волосы, тонкие черты лица, глубокие черные глаза. А он красивее, чем она ожидала. На нем приталенный атласный дублет изящного кроя, вместо жесткого круглого воротника – кружевной. Блаунт явно подбирал наряд с таким расчетом, чтобы не затмевать Эссекса. Значит, еще и дипломат. Серьга в левом ухе придает ему привлекательно залихватский вид. Пенелопе приходит на ум, что этот человек может стать ее брату хорошим союзником. Нужно будет поговорить с Эссексом, убедить его, что врагов надо искать не среди таких, как Блаунт, а среди таких, как Сесил и Рэли, обладающих мощной поддержкой и влиянием на королеву, мечтающих узреть его падение. Кроме того, ей будет приятно почаще видеть Блаунта. Он пристально смотрит на нее, словно угадав ее мысли. Пенелопа невольно краснеет.

– Ты знаком с моей сестрой? – спрашивает Эссекс.

– Для меня большая честь познакомиться с вдохновительницей поэтов. – Блаунт снова преклоняет колено и протягивает руку.

Слишком уж он очарователен, думает Пенелопа. Понятно, почему королева его приблизила. Однако, встретившись с ним взглядом, она видит в его глазах неподдельную искренность.

– Сонеты Сидни неподражаемы, миледи. Не устаю ими восторгаться.

– И что же навело вас на мысль, будто стихи сэра Филипа посвящены мне? – Пенелопа знает, что ее считают музой великого поэта, однако дело не в ней, а в Сидни. Кроме того, кто такая муза? Просто символ, химера.

– Всем известно, что ты и есть Стелла, – смеется ее брат.

– «Когда Природа очи создала / Прекрасной Стеллы в блеске вдохновенья, / Зачем она им черный цвет дала?»[5] – немедленно цитирует Блаунт. – Узнаю вас по этим строкам, миледи.

– Вот настоящая поэзия! – восклицает Эссекс, заставляя бедного Констебля поежиться.

– Никто не в силах превзойти сэра Филипа, – бормочет смущенный поэт.

– Довольно стихов, – объявляет граф. – Меррик, принеси мой меч. Кстати, этот клинок подарил мне Сидни.

– Вряд ли он думал, что ты обнажишь его на дуэли. – Пенелопа старается выглядеть беззаботной, однако разговор о Филипе Сидни будит болезненные воспоминания о девочке, которой она была восемь лет назад, когда впервые появилась при дворе. Тогда ей казалось, здесь полно романтики, развлечений и любовных интриг. Теперь же она повзрослела, стала сдержанной, скрытной, расчетливой и ничем не напоминает ту прежнюю девочку. Они так же непохожи, как икринка и устрица.

Ноябрь 1589,

дворец Теобальд, Хартфордшир

Человек стаскивает шляпу, низко кланяется. Бегающий взгляд делает его похожим на грызуна. Он явно проделал долгий путь: одежда снизу забрызгана грязью, сверху потемнела от влаги.

На рабочем столе Сесила царит идеальный порядок: чернильницы расставлены ровно в дюйме друг от друга, конторские книги сложены в стопки – большие внизу, маленькие наверху, писчие перья в сосуде развернуты в одну сторону. Сесил сидит спиной к окну, и лицо остается в тени; так сделано специально, чтобы посетители чувствовали себя неудобно. Он понимает, его внешность не очень представительна для занимаемой должности, но за долгие годы выучился разным уловкам, призванным сглаживать этот недостаток.

– Закрой дверь.

Человек повинуется.

– Надеюсь, тебя никто не заметил. – Сесил жестом предлагает ему сесть. Небо очистилось; луч яркого полуденного солнца падает на лицо гостя, тот прикрывает глаза рукой.

– Нет, сэр, я тщательно следил, чтобы не было слежки. В Уэре сменил лошадей, выехал на Лондонскую дорогу, потом повернул обратно…

– Избавь меня от подробностей, – перебивает Сесил. Мужчина судорожно стискивает шляпу. – Надеюсь, Уолсингему не станет известно о нашей встрече.

– Но мне казалось, Уолсингем с нами…

– Слушай внимательно: нет никаких «с нами», «против нас». Нет никаких «мы». Я просто хочу доподлинно знать, что происходит. Мы с отцом служим королеве, и это требует… – Сесил поправляет перстень с крупным изумрудом, – чрезвычайной осмотрительности.

– Разумеется, сэр.

– Итак, в своем письме ты упомянул о некоторых событиях при шотландском дворе. Был ли брак короля с датской принцессой должным образом подтвержден? Не возникло ли трудностей с… – Сесил откашливается, – …консумацией? – Ни для кого не секрет, что Яков Шотландский предпочитает общество юношей. Порой Сесилу думается, что из-за этого обстоятельства не стоит уделять большого внимания претензиям Якова на английский трон. Есть и другие кандидаты на престол; возможно, они окажутся более сговорчивыми.

Перехватив взгляд посланника, Сесил скрещивает руки на груди, пряча узкие кисти с короткими пальцами и уродливыми плоскими ногтями. В юности он мечтал иметь руки, способные держать меч, – такие, как у графа Эссекса.

– Нет, никаких, сэр. Похоже, все прошло как полагается. Принцесса, то есть королева, вроде бы довольна мужем. Я своими глазами видел окровавленную простыню.

– Значит, ты ездил в Осло на церемонию бракосочетания? – Надо же, проныра, напрочь лишенный обаяния, ухитрился затесаться на королевскую свадьбу.

– Да, я присоединился к…

– Знаю, – перебивает Сесил. Ему ничего об этом не известно, однако соглядатая следует держать в напряжении: пусть думает, будто за ним следят.

– Есть еще кое-что. – Мужчина наклоняется ближе, понижает голос.

– И что же?

– Речь о сестре Эссекса.

Сесил не в силах скрыть удивления. Он не любит, когда ему сообщают сведения, о которых он еще не успел разнюхать.

– У нее-то какие дела с Яковом Шотландским?

– Она вступила с ним в переговоры. Направила письма с предложением дружбы.

– Дружбы?

– Похоже, тут не все так просто. Она пользовалась кодовыми именами.

Любопытство Сесила усилилось:

– Продолжай.

– Стиль у нее весьма витиеватый, однако у меня сложилось впечатление – видите ли, мне удалось самому заглянуть в эти письма, – что общий смысл ее предложения таков: если дойдет до дела (так она пишет), Яков может рассчитывать на ее поддержку, а следовательно, и на поддержку ее брата.

– Какие-то глупые игры. – Сесил старается сохранять невозмутимый вид, однако от возбуждения по коже пробегают мурашки. Он весь подбирается, словно гончая, почуявшая оленя. – Надо полагать, леди Рич выражалась достаточно туманно?

– Если вы имеете в виду, упоминала ли она о возможной кончине королевы, то нет.

Раз в письмах указаны кодовые имена, значит, все-таки есть какая-то тайна, думает Сесил.

– Кто был ее посланником?

– Поэт Генри Констебль, сэр.

– А, Констебль. Когда-то он работал на меня. Поэты слетаются к этой даме, как мухи к компостной куче. Сие для меня загадка. Вероятно, Констебль пошел на риск ради любви. – Сесил не скрывает отвращения; любовь ему чужда. Впрочем, он не вполне искренен: помимо выдающейся красоты, есть в леди Рич нечто такое, что не оставляет его равнодушным. Он долгие годы наблюдал за ней; они ровесники и прибыли ко двору одновременно. Эта женщина обладает даром оказываться в нужное время в нужном месте, а также холодным расчетливым умом, скорее подобающим мужчине. Не будь у нее брата, Эссекса, она была бы само совершенство.

От одного воспоминания об Эссексе в душе Сесила вскипает гнев. После смерти отца мальчик воспитывался у них в доме. Сесил хорошо помнит приезд юного Деверо: он залихватски спрыгнул с коня, не удостоив Сесила даже взглядом – тот был на два года старше, зато вдвое его ниже, к тому же кривобокий и хромой.

Отец предупредил, чтобы он не портил отношения с кукушонком, подброшенным в их гнездо. В жилах Эссекса течет королевская кровь: он не только обладает родословной, ведущей прямо к Эдуарду Третьему Плантагенету, но еще и в родстве с Тюдорами, – по слухам, прабабушка Эссекса, шлюха Мэри Болейн, родила Генриху Восьмому дочь, леди Ноллис, бабушку Эссекса. Отец Сесила узнал об этом от своего отца, королевского камергера, пользовавшегося доверием короля.

– Когда в человеке сочетается кровь двух династий, такая гремучая смесь может быть опасна, – напутствовал его отец. – Держись рядом с ним, не своди с него глаз.

И Сесил не сводил с Эссекса глаз. Он безмолвно наблюдал, как тот, словно плющ, увивался вокруг королевы, та приблизила его к себе и осыпала милостями, какими не жаловала никого после смерти Лестера. Сплетники судачат, будто бы Эссекс стал ее любовником, но Сесил знает – он не возлюбленный, а сын, которого у Елизаветы никогда не было; мать простит сына в тех случаях, когда любовнику не будет пощады.

Однако мысли Сесила занимает не Эссекс, а его сестра. Ему вспоминается, как он впервые увидел Пенелопу Деверо и был ошеломлен ее красотой. Много месяцев он не мог думать ни о ком другом, по ночам же неумело удовлетворял себя, представляя ее образ. В тот день она улыбнулась ему, хотя все прочие девушки смотрели на него с плохо скрываемым отвращением. Сесил ясно помнит, словно это было вчера, как смутился и покраснел, увидев улыбку Пенелопы, способную осветить самые темные уголки преисподней. Однако спустя годы он начал восхищаться не только великодушной улыбкой; оказалось, что за прославленной красотой скрывается чрезвычайная проницательность – опасное качество для женщины.

Часть первая

Икринка

Когда Природа очи создала

Прекрасной Стеллы в блеске вдохновенья,

Зачем она им черный цвет дала?

Быть может, свет подчеркивая тенью?..

Чтоб свет очей не ослепил чела,

Единственное мудрое решенье

Природа в черной трезвости нашла, —

Контрастами оттачивая зренье.

И чудо совершила простота,

И Красота отвергла суесловье,

И звездами сияла чернота,

Рожденная Искусством и Любовью,

Прикрыв от смерти траурной фатой

Всех тех, кто отдал кровь Любви святой.

Сэр Филип Сидни, «Астрофил и Стелла». Сонет 7[6]

Январь 1581,

Уайтхолл

В первые примерив платье, в котором ей предстояло предстать перед королевой, Пенелопа сочла его невыразимо прелестным, однако в длинном коридоре Уайтхолла оно показалось ей совсем неподходящим – слишком простым, слишком пуританским.

– Преклони колени и не поднимайся, пока она не разрешит, – наставляла ее графиня, – не таращись, не открывай рот, пока тебя не спросят.

Пенелопа замедлила шаг, чтобы послушать хоровое пение, доносящееся из часовни. Вчера, едва прибыв во дворец, они зашли туда, и музыка тут же захватила ее без остатка. Ей никогда не доводилось слышать ничего подобного. Сорок голосов – она специально сосчитала, – каждый со своей партией, сливались воедино: воистину райские звуки, ибо ничто на земле не способно так волновать сердце, наполняя его радостью. Граф и графиня Хантингдон не одобряли церковного пения: по их мнению, это отвлекает от размышлений и общения с Господом.

– Пенелопа, не отставай, – графиня крепко схватила девушку за руку.

Они шли мимо многочисленных портретов – слишком быстро, чтобы Пенелопа могла различить на них своих родственников. Ее опекунша резко окрикивала тех, кто двигался медленнее, чтобы им дали дорогу. Наряды придворных дам поразили Пенелопу до глубины души: корсажи с подчеркнуто узкой талией украшены богатой вышивкой с изображением цветов и птиц, а юбки такой ширины, что в коридоре не разойтись. Некоторые красавицы носили прозрачные воротники особой конструкции, напоминающие крылья стрекозы. Пенелопе хотелось рассмотреть поближе, понять, что их держит – проволока или волшебство. Леди Хантингдон предпочитала одеваться скромно, и темно-зеленое бархатное платье Пенелопы являлось тому свидетельством. Пусть и хорошо скроенное, оно не шло ни в какое сравнение с роскошью придворных туалетов, даже алые атласные рукава, всего несколько часов назад казавшиеся чудесными, не могли его оживить. «Господь не поощряет излишнюю роскошь», – утверждала графиня.

Пенелопа немедленно возжелала расшитую цветами юбку, стрекозиные крылья и веер, украшенный перьями и драгоценными камнями.

– Ни с кем не заговаривай, пока к тебе не обратятся. Там будут твои дяди и отчим, – леди Хантингдон произнесла последнее слово с плохо скрываемой неприязнью; Пенелопа давно заметила, что ее опекунша редко называет Лестера братом, но не могла понять почему, – твоя бабушка Ноллис и многочисленные кузены, однако ты не должна смотреть на них. Веди себя так, будто в зале присутствует одна только королева. – Графиня остановилась, оглядела Пенелопу с ног до головы, сняла с ее плеча невидимую ниточку, поправила головной убор. – И ни в коем случае не упоминай о своей матери.

Пенелопа скучала по маме. Та ни за что не нарядила бы ее в такое платье и обязательно задержалась послушать музыку. Знаменитая красавица Летиция Ноллис, графиня Лестер, украсила бы волосы любимой дочери драгоценными камнями и жемчугом, однако ее имя нельзя даже упоминать при дворе, будто той не существует.

В душе Пенелопы поднялся гнев. В ушах звучали слова Летиции, сказанные будто вчера, а не пять лет назад, когда им пришла весть о смерти отца: «Эта женщина его убила». Тогда она удивилась, ведь отец находился в Ирландии во главе английской армии и умер от кровавого поноса. Со временем, собрав кусочки мозаики воедино, Пенелопа пришла к заключению, что под «этой женщиной» мать подразумевала королеву.

Пенелопа гордилась своей выдержкой, однако при виде огромной двери, ведущей в королевские покои, ее храбрость растворилась, словно жемчужина в уксусе.

– Послушай меня, девочка. Может, ты и крестница королевы, но она не потерпит рядом с собой легкомысленную вертихвостку. Веди себя достойно. Не приближайся, пока она не прикажет. Обращайся к ней «ваше величество», даже если остальные так не делают, – это проявление уважения. Если она спросит, как ты проводишь досуг, скажи, что любишь читать псалмы. И ни слова о картах! – Вероятно, леди Хантингдон вспомнила о карточной колоде, которую изъяла у Пенелопы и ее младшей сестры Доротеи и швырнула в огонь. Пенелопе хотелось, чтобы Доротея поехала с ней, однако графиня решила, что той следует остаться дома. – Я уже говорила не упоминать о твоей матери?

– Да, миледи. – Пенелопа вновь почувствовала, как в ней вскипает гнев, и, чтобы успокоиться, вспомнила о последней воле отца: перед смертью тот обручил ее с Филипом Сидни – юноша, вероятно, находится за этой дверью. Она видела его всего один раз, шесть лет назад. Тогда он едва взглянул на нее: с чего бы самоуверенному взрослому юноше, племяннику графа Лестера, обращать внимание на девочку, которой еще нет и тринадцати, пусть даже родственницу самой королевы? Пенелопе запомнились тонкие черты лица, прямой нос, широкий лоб и еле заметная россыпь оспин, странным образом делавших его еще привлекательнее, будто он пережил нечто значительное, о чем она и помыслить не могла.

Еще одно предсмертное желание Уолтера Деверо – поручить дочерей заботам его родственника, графа Хантингдона, – вероятно, было продиктовано королевой и потому не могло быть нарушено. Когда Пенелопа попросила объяснений, Летиция лишь воздела руки и покачала головой:

– Такова воля твоего отца, я не в силах ничего изменить. Кроме того, для вас с сестрой это хорошая возможность; Хантингдоны имеют большое влияние на королеву. – Ее голос дрогнул.

Пенелопе пришлось смириться с тем, что ей многого пока не понять. Она оглядела свой безыскусный наряд и внезапно растерялась.

– Твоя рассеянность тебя погубит. – Графиня больно ущипнула ее за руку.

Огромные двери отворились. Леди Хантингдон и Пенелопа вошли и остановились у входа. В центре зала сидела королева, с ног до головы одетая в золотую парчу. Рядом с ней стоял Лестер, по-хозяйски положив руку на спинку трона. Пенелопа опустила взгляд, но все же тайком посматривала на королевских фрейлин в кипенно-белых нарядах, напоминающих стайку ангелов. Она немедленно возненавидела свое зеленое платье и, воображая, с каким наслаждением искромсает его на куски, принялась разглядывать сучок на половице, таращившийся на нее, словно глаз.

Наконец королева произнесла:

– А, леди Хантингдон. Покажите мне вашу подопечную.

Графиня подтолкнула Пенелопу, и девушка несмело вышла вперед. Она решила, что будет безопаснее смотреть королеве не в лицо, а на руки. Они оказались на удивление красивыми; по ним и не скажешь, что Елизавете почти пятьдесят – этот возраст представлялся Пенелопе невыразимо далеким. Наконец, остановившись в нескольких футах от расшитых золотом юбок, как учила графиня, она опустилась на колени, по-прежнему не сводя глаз с монарших рук. С такого расстояния ей удалось как следует рассмотреть перстни: огромный рубин (видимо, его предстоит поцеловать, если появится такая возможность), бриллиант квадратной огранки в эмалевой оправе, и, как ни странно, большой круглый жабий камень, совсем не подходящий к своим благородным собратьям. Кажется, жабий камень защищает от яда, смутно припомнила Пенелопа.

– Ближе, – послышался голос. Девушка неловко подползла на коленях. Длинные пальцы приподняли ее лицо за подбородок.

Грудь королевы была украшена жемчугом, лицо густо намазано свинцовыми белилами, маскирующими морщины вокруг глаз и рта. Елизавета улыбнулась, показав зубы цвета овечьей шерсти.

– Леди Пенелопа Деверо. – Она глянула на девушку из-под набрякших век и близоруко прищурилась. – Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, ваше величество, – еле слышно ответила Пенелопа.

– Не так уж молода. – Королева словно подсчитывала что-то в уме. – Мы слышали, ты хорошо поешь. Это правда?

– Мне говорили, мой голос вполне сносен, ваше величество. – Пенелопа заметила, как все придворные подались вперед, дабы расслышать ее слова, будто она произносила нечто значимое.

– Если держаться уверенно, умение не столь важно. – Королева наклонилась. До Пенелопы донесся запах мускуса. Ей вспомнилось, как мать перед приходом гостей втирала мускус в шею и запястья. – С таким личиком ты посрамишь всех наших фрейлин, а если голос хотя бы вполовину хорош, произведешь настоящий фурор. – Елизавета сделала вид, будто говорит Пенелопе на ухо, однако любопытные фрейлины-ангелочки все прекрасно слышали. Она явно развлекалась.

Пенелопа невольно хихикнула; комплимент пришелся ей по душе. Благодаря королеве она оказалась в центре ситуации, которую пока не понимала. Несомненно, графиня не одобрила этот ее смех.

– Пожалуй, стоит взять тебя под крыло, Пенелопа Деверо. Вижу, у тебя есть чувство юмора. Только посмотри, какие постные лица меня окружают! – Девушка пригляделась: действительно, несмотря на роскошные наряды, фрейлины показались ей унылыми, как латинские глаголы. – Кроме того, ты наверняка нуждаешься в материнской заботе.

Елизавета невольно потянулась к руке Лестера, покоящейся на спинке трона. Их пальцы переплелись: простой и в то же время интимный жест показался Пенелопе собственническим – королева утверждала свое право над мужем ее матери. Гнев разгорелся в ней с новой силой.

– Полагаю, без надзора графини ты расцветешь. Она гордится тем, что растит покорных девушек, однако я чувствую в тебе силу духа. Не стоит тушить столь яркий свет. – Пенелопа услышала судорожный вздох леди Хантингдон; в течение последних нескольких лет та только тем и занималась, что пыталась искоренить в ней силу духа.

Вероятно, говоря о материнской заботе, ее величество имела в виду отсутствие у графини душевной теплоты. Или речь шла о Летиции, чье имя здесь под запретом?

– Сядь, – произнесла королева, похлопав по скамеечке рядом с собой. – Ты играешь в карты?

– Да, с удовольствием, – ответила Пенелопа и, не раздумывая, добавила: – Мне нравится рисковать, – на что Елизавета громко расхохоталась.

Родственники Пенелопы (за исключением графини) обменялись одобрительными взглядами. Кажется, ее поведение их удовлетворило.

– Тебе представится лишь одна возможность произвести впечатление, – сказала ей мать. – Будь собой, моя радость. Королева меня ненавидит, но я долгое время провела рядом с ней и знаю: она ценит в девушках вовсе не нудное благочестие, которое пытается вдолбить тебе графиня. Если тебя примут ко двору, это благотворно скажется на всех нас. Бог свидетель, мне нужны глаза и уши среди королевских фрейлин. – Летиция взяла Пенелопу за руку и поцеловала. – Ты станешь моими глазами и ушами. В нынешние времена у меня нет никакого влияния, я даже не могу принять участие в судьбе моих детей.

К ним подошел Лестер:

– Что за колдовское варево стряпаете, красавицы?

– Завтра моя дочь предстанет перед королевой. Полагаю, тебе и так известно. – В голосе Летиции слышалась горечь, однако Пенелопа слишком давно ее не видела, чтобы утверждать наверняка. – Я наставляю ее, как себя вести. Тебе понравится при дворе, милая, – продолжила она. – Настоящая жизнь – там. С твоим характером и красотой ты будешь блистать на этом небосклоне. Но предостерегаю: не показывай слабость или страх – королева не выносит малодушия. Не так ли, дорогой?

– Воистину. – Лестер склонился, погладил выпуклый живот Летиции и томно поцеловал в губы. – Как там парень, пинается?

– Еще как, – с улыбкой ответила та. – Неугомонный, весь в отца.

Лестер взял жену за руку, переплел ее пальцы со своими.

Узнав о тайном бракосочетании своего фаворита с Летицией, ее величество пришла в неописуемую ярость; слуги леди Хантингдон несколько месяцев только об этом и судачили. Однако, глядя, как Лестер точно таким же жестом берет Елизавету за руку, Пенелопа поняла – ситуация еще сложнее. Вероятно, под выражением «глаза и уши» подразумевалось, что ей придется докладывать матери об отношениях между отчимом и королевой.

Елизавета приказала принести карты и продолжила весело болтать, указывая на придворных: «Это мой камергер, он обеспечит тебя всем необходимым, а вон та брюзга – старшая фрейлина». Тасуя колоду, Пенелопа оглядывала зал в надежде увидеть Сидни, однако среди множества разодетых кавалеров невозможно было различить ее нареченного.

Королева поднесла руку к пышной медной шевелюре, отстегнула большую жемчужину, обрамленную драгоценными камнями, и положила на стол.

– Какова твоя ставка, Пенелопа Деверо?

У девушки сдавило в груди; ей нечего было предложить, кроме материнского кружевного платка, заткнутого за рукав, однако эта ставка слишком мала против столь роскошного украшения. Королева наверняка осведомлена о том, что казна ее семьи пуста. Пенелопа медленно вытащила платок и опустила на стол рядом с жемчужиной.

– Красивые кружева. – Елизавета внимательно осмотрела его сквозь увеличительное стекло. – Полагаю, тебе известно, что у каждой вышивальщицы свой почерк.

Пенелопа раньше об этом не слышала, однако поняла – королева узнала руку ее опальной матери.

– Да, ваше величество, – сдавленно проговорила она.

Елизавета приподняла насурьмлённую бровь:

– Что ж, достойная ставка. Играем до двух побед.

Девушка тайком выдохнула.

Королева сбросила карту, взяла другую. Пенелопа поступила так же. Они по очереди меняли карты, наконец Елизавета постучала по столу, объявила: Vada![7] – и продемонстрировала руку – одни пятерки. Взгляды присутствующих устремились на Пенелопу – всем было интересно посмотреть, как новенькая пройдет испытание. По слухам, ее величество не любила проигрывать. К счастью, Пенелопа играла гораздо слабее королевы, ибо ей было бы трудно усмирить дух соперничества и проиграть из вежливости, поэтому второе поражение оказалось вполне заслуженным.

– Тебе нужно отточить навыки, моя девочка, – со смехом произнесла королева, забирая выигрыш.

– Боюсь, навыки вашего величества всегда будут остры настолько, чтобы меня поранить.

Эти слова вызывали у Елизаветы новый приступ веселья.

– Не помешает немного тебя украсить. – Она прикрепила жемчужину к волосам Пенелопы. – Я пришлю своего портного в покои графини. Тебе нужен подходящий наряд.

– Не знаю, как вас благодарить, ваше величество. – Пенелопа тут же представила, как будет выбирать ткани и порхать на стрекозиных крыльях.

К ним приблизился пожилой человек с длинным лицом и серебристой бородой.

– Берли, – проговорила королева. – Вы знакомы с леди Пенелопой Деверо?

Значит, это и есть Берли, лорд-казначей и самый могущественный человек в стране после Лестера, к тому же опекун Эссекса.

– Еще не имел удовольствия, – ответил тот и взял Пенелопу за руку. – Однако я хорошо знаю вашего брата. Сейчас он прекрасно проводит время в Кембридже. Полагаю, вы с ним близки?

– Да, милорд. Мечтаю снова его встретить. – Пенелопа уже много месяцев не видела своего любимого Робина.

– Мы пригласим его ко двору на турнир, – сказала Елизавета. – А где твой сын, Берли?

– Он здесь, мадам.

Юноша, ровесник Пенелопы, вышел вперед. С виду далеко не красавец – невысокого роста, одно плечо заметно выше другого, бочкообразное тело держится на ногах столь тонких, что, казалось, вот-вот подломятся. Необычная птичья фигура напомнила Пенелопе изображение дьявола, которое она однажды видела в запрещенной книге. Ее кольнул старый страх, когда-то вызванный этим рисунком.

Если лицо отца было продолговатым, то у сына – до безобразия длинным. Над большим выпуклым лбом топорщились жесткие волосы, напоминающие каминную щетку. Оба с ног до головы облачены в черное, у каждого – белоснежный крахмальный воротник; однако, несмотря на кажущуюся простоту, от Пенелопы не ускользнула роскошь их нарядов.

Странный юноша завороженно уставился на Пенелопу. Испытав сочувствие к человеку, которого Господь наградил столь уродливым телом, девушка приветливо улыбнулась. Он не улыбнулся в ответ, лишь покраснел, не в силах отвести глаз. Берли похлопал сына по плечу, выведя из ступора. Тот рухнул на колени перед королевой и устремил взгляд на ее туфли.

– Осваиваешься в Уайтхолле, Сесил? – спросила Елизавета. – Отец уже показывает тебе, что к чему? – И добавила, повернувшись к Пенелопе: – Сесил прибыл ко двору всего несколько дней назад, не так ли, мальчик?

Он что-то пробормотал в ответ, но Пенелопа уже не слушала. С замиранием сердца она заметила за его спиной знакомое лицо.

Февраль 1581,

Гринвичский дворец

– Пенелопа, собирай вещи. Ты займешь место Анны Вавасур в покоях фрейлин. – Леди Хантингдон произнесла это имя сквозь зубы, словно даже упоминать его грех.

– Я стану фрейлиной? – У Пенелопы перехватило дыхание от мысли, что ей представится возможность вырваться из-под гнета опекунши, надеть красивое платье с вышитыми цветами, оказаться в центре событий, а не таиться по углам, как в последние три месяца при дворе.

– Да. – Губы графини сжались в жесткую линию. – Но не слишком зазнавайся. И веди себя прилично. Покои фрейлин нынче не те, что в мои времена: теперь здесь логово разврата. Взять хотя бы эту несчастную. – Она покачала головой: – Вот что происходит, когда юные девицы предоставлены сами себе.

Крики Анны Вавасур, эхом разлетавшиеся по дворцовым коридорам, были слышны даже в покоях леди Хантингдон. Графиня громко храпела, раскрыв рот. Пенелопа выскользнула из постели, вышла из комнаты и двинулась на звук. Воображение рисовало жуткие картины: окровавленную дубину, раздробленные кости. Однако, прокравшись в покои фрейлин, девушка была ошеломлена и озадачена: Анна, едва заметная в центре круга женщин, кажется, билась в каком-то припадке. Кто-то сунул ей в рот комок шерсти, чтобы заглушить вопли, однако она выдернула кляп и отшвырнула прочь. Он упал прямо к ногам Пенелопы.

– Головка прорезывается, – проговорила одна из дам. Странно, почему все так спокойны, ведь жизнь Анны явно в опасности. – Тужься!

Внезапно стало тихо, брызнула кровь. Пенелопа застыла в дверях, окаменев от ужаса.

– Мальчик, – произнес кто-то. Раздался детский крик, и до нее наконец дошло, что происходит. Впоследствии она узнала, что сын Анны Вавасур, явившийся на свет в комнате фрейлин, был рожден от женатого мужчины, графа Оксфорда.

– Проклятая девчонка со своим младенцем теперь в Тауэре. Там ей и место, как и отцу ребенка. – На лице графини отразилось возмущение.

– В Тауэре? – Само название этого места внушало страх. Многие, кто туда попадает, не возвращаются.

– Ее бесчестье да будет тебе уроком. Она согрешила в глазах Господа и будет проклята в загробной жизни, а в этой испытает на себе гнев королевы. – Неизвестно, что хуже, подумала Пенелопа. Она уже успела убедиться: Елизавета действительно страшна в гневе. – Эта девушка не первая. Все мы знаем, что случилось с Катериной Грей. Когда выяснилось, что она беременна, ее заключили в Тауэр, и больше никто ее не видел. Говорят, она уморила себя голодом от стыда… – Кажется, графиня решила поведать об ужасной судьбе всех девиц, сбившихся с пути добродетели. – Помню, королева сломала палец Мэри Шелтон щеткой для волос, узнав о том, что та вышла замуж без ее дозволения. Что же до твоей матери…

Пенелопу так и подмывало расспросить опекуншу о Летиции и других женщинах, чьи имена не полагалось произносить в присутствии Елизаветы. До какой же глубины отчаяния дошла Катерина Грей, чтобы решиться на голодную смерть…

– Моя мать…

– Была дурой, – перебила графиня. – Нет более идиотского поступка, чем выйти замуж за королевского фаворита. Она потеряла все. Ближайшая подруга королевы лишилась всего… Жить в вечном страхе… не иметь влияния…

Пенелопе захотелось заткнуть ей рот комком шерсти, таким же, какой выплюнула Анна Вавасур.

– …поэтому соблюдай приличия, юная леди. Тебе придется доказать королеве, что ты не чета собственной матери. Помни: если вызовешь гнев ее величества, погубишь себя и всю свою семью.

По пути в покои фрейлин графиня не переставала вещать. Пенелопа изо всех сил старалась держать язык за зубами. Она радовалась, что ей наконец предстоит освободиться от сурового надзора, однако опекунша права: малейший промах может привести к краху. Леди Хантингдон считала, что Пенелопе нужно укрощать своевольный нрав. Задача не из простых, ведь королеве, кажется, ее нрав пришелся по душе. Правда, игра в карты – не тайный брак и не, упаси господь, бастард в животе.

Прежде чем войти, графиня остановила Пенелопу:

– Запомни: любовные интриги – одно, а политические – совсем другое. Тебя попытаются использовать, чтобы получить доступ к ее величеству. Постарайся не нажить врагов, но не забывай: если ты приближена к королеве, друзей здесь нет. Доверять можно только семье.

Итак, с упавшим сердцем девушка вошла в покои фрейлин. На нее тут же устремились любопытные взгляды, и она пожалела, что рядом нет Доротеи. Пенелопа скучала по сестре; между ними меньше года разницы, их часто принимают за близнецов. Они почти не расставались, пока ей не настало время явиться ко двору.

Пенелопа заметила свою дальнюю кузину Пег Кэри, которую едва знала; та окинула ее холодным взглядом светлых глаз, словно оценивала кобылу на аукционе.

– Меня зовут Марта Говард, – обратилась к ней невысокая миловидная девушка. – Я освобожу место для твоих вещей. Хочешь сегодня спать на топчане? Под балдахином очень жарко. – Она указала на большую кровать, занимавшую большую часть комнаты.

– Да, ложись на топчан, – проговорила Молл Гастингс, молодая женщина, с которой Пенелопа уже была знакома, поскольку та приходилась графине родственницей. – Там удобно.

Слуга принес сундук, леди Хантингдон удалилась. Чтобы не стоять без дела, Пенелопа откинула крышку, вытащила несколько вещей и положила на подушку старенького тряпичного кролика.

– Ты не слишком взрослая, чтобы играть в игрушки? – язвительно осведомилась Пег.

– Не все здесь сделаны из камня, как ты, – со смехом ответила Молл. – Пенелопа, помочь тебе расстегнуть платье?

Облачившись в ночные рубашки и дождавшись, когда служанки уйдут, фрейлины улеглись на большую кровать, задернули занавески балдахина и пустили по кругу фляжку напитка, который Молл именовала животворной влагой и добывала так или иначе. Пенелопа в жизни не пила ничего подобного, но не решилась в этом признаться. Стоило сделать глоток, как горло загорелось огнем. Она закашлялась. Девушки рассмеялись, однако Пенелопа не расстроилась: голова у нее закружилась, заботы показались далекими и несущественными.

– Я так рада, что вырвалась от графини.

– Надо думать, – подмигнула ей Марта. – Вот ведь старая карга. У нас здесь все по-другому.

– Главное – не сердить королеву, – посоветовала Молл.

– Ей это не грозит. Королева ее обожает, – ехидно усмехнулась Пег. Она говорила о Пенелопе, будто ее здесь не было.

– Пег! – укоризненно воскликнула Марта. – Пенелопа же не подлизывается. Кроме того, Лестер – ее отчим; неудивительно, что королева к ней благоволит.

Пенелопа сочла за лучшее промолчать. Наверняка все эти девушки осведомлены о положении ее опальной матери. Не исключено, что королева проявляет к ней расположение исключительно с целью отомстить Летиции. Что ж, сыграем в эту игру, подумала она, делая глоток из фляжки. В голове поднялся теплый туман.

– И как же выглядит герцог Анжуйский? – спросила она, стремясь переменить тему. Речь шла о женихе королевы, который вот-вот должен прибыть в Англию просить ее руки.

– Вдвое моложе ее величества и такой рябой, что никто в Европе не хочет брать его в мужья, – ответила Молл, несколько погрешив против истины. Все засмеялись. Пенелопа решила, что ей здесь нравится. В Молл чувствовался своевольный нрав, она старше остальных и знает тонкости придворной жизни, Марта от природы добродушна, а угрюмую Пег удастся победить; в конце концов, они родственницы. Представив, как, подобно бабочке, вылупляется из куколки и летит на сверкающих крыльях навстречу будущему, сулящему невиданные возможности, она затолкала наставления графини на задворки сознания и позволила себе попасться в сети слухов и интриг.

– Расскажите про Анну Вавасур и графа Оксфорда.

– Бедная Анна, с ней произошло худшее, что может случиться с фрейлиной. Она сейчас в Тауэре. – Марта произнесла слово «Тауэр» так же, как «чистилище».

– Вместе со своим ублюдком, – отрезала Пег. – Анна Вавасур повела себя безрассудно. Ни капельки ей не сочувствую. Как можно отдаться женатому мужчине?

– Подожди, пока с тобой такое не случилось, – засмеялась Молл.

– Я не настолько глупа.

– Не зарекайся. Когда любовь вонзает в тебя когти, остается лишь полагаться на ее милость. – Молл схватила Пег поперек туловища и принялась щекотать, пока та не засмеялась. – Только подумайте, – продолжила она, – ведь я могла стать женой Оксфорда. Он выбирал между мной и моей сестрой, однако ему предложили более выгодную партию.

– Выходит, тебе повезло, – отозвалась Марта. – Хотя Оксфорд происходит из древнего рода, а его имение приносит четыре тысячи в год.

– С каких пор ты считаешь деньги? – поинтересовалась Молл.

– Этот человек опасен, – с осуждением произнесла Пег. – Однажды он убил мальчика. И посмотрите, что стало с Анной.

Пенелопе вспомнились слова графини: «Она согрешила в глазах Господа и будет проклята в загробной жизни, а в этой испытает на себе гнев королевы».

– У тебя ведь есть брат, правда, Пенелопа? – спросила Марта.

– Двое, и сестра, Доротея. Младший брат, Уот, еще маленький. А второму, Роберту, нет и шестнадцати.

– Всего на год младше, чем я. Он скоро прибудет ко двору?

– Наверное, когда окончит учебу в Кембридже. – Пенелопа с тоской почувствовала, как далеки ее родные.

– Какой он? Похож на тебя? – При упоминании о юном графе Эссексе Марта оживилась.

– Лицом немного похож, но волосы темные. Сам высокий, и фигура хорошая. – Пенелопа давно не видела брата; может быть, теперь он весь в прыщах или растолстел.

– Эссекс – самый бедный граф во всей Англии, – встряла Пег.

– Если гонишься за богатыми, значит, он не для тебя. – Пенелопа выдержала холодный взгляд кузины, чувствуя необходимость поставить ее на место. – Смею предположить, он захочет видеть своей невестой девушку немного более…

– Какую?..

– Ну, не знаю. – Она пожала плечами.

– Томас Говард недавно овдовел, – перебила Молл. – Наверное, ищет новую жену.

– Отца Томаса казнили за измену, а его самого лишили титула, – парировала Пег. – Слишком рискованно.

– Титулы могут и вернуть, – возразила Марта.

– Тогда тебе нужен Сесил, – сказала Молл, обращаясь к Пег. – Он сын самого влиятельного человека в Англии, и ты ни в чем не будешь испытывать недостатка: они невообразимо богаты. – Она произнесла слово «невообразимо», четко проговаривая каждый слог.

– Это создание? Кривобокий коротышка, даже без рыцарского звания. – Пег насмешливо оттопырила нижнюю губу, утратив всякую привлекательность. – Говорят, в младенчестве его уронила кормилица, оттого он такой урод.

Глядя, как Пег жестами показывает искривленную фигуру Сесила, Пенелопа пожалела бедного мальчика. Ей вспомнилась их первая встреча; он покраснел, будто никогда в жизни не видел молодых женщин, и тем более ни одна из них ему не улыбалась.

– Чтобы выжить при дворе, ему потребуется острый ум, – произнесла она.

– Это точно, – поддержала Марта.

– Ума у него в избытке. Я слышала, отец готовит его к высоким должностям, – сказала Молл.

По очереди прикладываясь к фляжке, они продолжили сравнивать достоинства неженатых придворных. Разумеется, речь зашла о Сидни.

– Он такой галантный, – вздохнула Марта.

– И неприступный, – добавила Молл. – Не поймешь, о чем думает.

– Иногда он ведет себя ужасно грубо, но в нем что-то есть, – признала Пег.

– А еще он пишет стихи. Только представьте, как это волнующе – быть его музой, – мечтательно протянула Марта.

– Правда, королева им недовольна. Он написал письмо, в котором высказался против ее брака с французом, – заметила Молл.

– Она назвала его наглецом, – ввернула Пег.

– Вряд ли ее величество станет долго на него сердиться, – пожала плечами Марта. – Ты с ним знакома, Пенелопа?

– Я… – Пенелопа собиралась рассказать о своей помолвке (удивительно, что они об этом не знают, ведь слухи распространяются среди фрейлин со скоростью чумы), но передумала, опасаясь вызвать ревность новых подруг. – Нет, незнакома. – Должно быть, Лестер ожидает королевского соизволения, дабы объявить об их союзе во всеуслышание. Правда, он ни разу не заговорил с ней о Сидни. – Мы встречались всего раз, мне было двенадцать, и я почти его не помню. – Девушка умолчала о том, что эта встреча накрепко запечатлелась в ее памяти, и с тех пор она придумала тысячу сюжетов с Сидни в главной роли. – Однако он знатен лишь по материнской линии, потому не очень богат. – Пенелопа рассчитывала таким способом перевести разговор на другую тему, но ошиблась, ибо ее реплика вызвала бурное обсуждение.

– Сидни получит состояние своего дяди Лестера, ведь у того нет наследника, – оживленно заметила Пег.

Пенелопа не стала упоминать, что ее мать носит под сердцем ребенка Лестера. Если родится мальчик, малыш вышибет Сидни с пути к наследству, словно кеглю.

– Думаю, он станет для кого-то прекрасной партией, – продолжила Пег, явно надеясь, что этим кем-то станет она.

– На нас с тобой он даже не взглянет, – поддела ее Марта.

– И правда, Сидни довольно замкнутый, – согласилась Молл. – Но в этом его прелесть. Будем надеяться, что матримониальные планы ее величества увенчаются успехом, иначе никому из нас не удастся вступить в брак. – И пояснила, обращаясь к Пенелопе: – Королева не выносит, когда фрейлины выходят замуж, в то время как сама она до сих пор одинока. – Из голоса девушки исчезло веселье. Ей уже двадцать пять, красота увядает, а она по-прежнему прислуживает королеве, хотя могла бы жить с мужем, управлять имением и рожать детей. Несмотря на сочувствие к Молл, Пенелопа неожиданно для себя задумалась, хочется ли ей выходить замуж, ведь ее путь при дворе только начинается.

– А еще она не выносит, когда мужчина, обладающий хоть каплей королевской крови, женится на женщине, в жилах которой тоже течет королевская кровь, ведь их сын сможет претендовать на трон, – сказала Марта.

Непринужденная атмосфера улетучилась. Приятное головокружение сменилось головной болью.

– Вспомните, что случилось с Катериной Грей, – проговорила Молл. Последовало свинцовое молчание. Пенелопа вновь вспомнила наставления графини. Беспокойство вернулось.

– Остается надеяться, королева все-таки выйдет за своего лягушатника, – тоскливо произнесла Пег. – Хочу спать. – Она отвернулась и накрылась покрывалом.

Пенелопа выскользнула из-под балдахина и улеглась на топчан, наслаждаясь приятной прохладой простыней, однако ей никак не удавалось прогнать тревожные мысли.

Февраль 1581,

Детфордские верфи

Пенелопа сидела рядом с Мартой на королевской барже, спрятав руки в рукавах платья в надежде уберечь их от промозглого февральского ветра. Капли ледяной воды, срывающиеся с весел, обжигали щеки. По реке параллельным курсом двигалась вторая баржа с французской делегацией.

Один из французов послал девушкам воздушный поцелуй.

– У тебя появился поклонник, – хихикнула Марта.

– Думаю, сей знак внимания предназначен тебе, – со смехом ответила Пенелопа, мельком глянув на мужчину. – Эти французы такие ветреные. Интересно, вправду ли герцог Анжуйский так безобразен, как говорят?

– Если верить слухам, скоро он будет здесь.

– Неужели королева действительно собирается за него выйти?

– Не могу понять зачем. Ей уже сорок семь, – последние слова Марта произнесла одними губами. – Слишком стара, чтобы родить. Ой! – Девушка ахнула и опустила взгляд. – Он сделал неприличный жест.

Пенелопа глянула на француза – тот медленно облизывал губы – и невозмутимо отвернулась.

– Не обращай на него внимания, – фыркнула она. – Может, королева желает заполучить лягушатника в постель.

– Ну и мысль, – с содроганием отозвалась Марта.

– Думаю, на самом деле она намеревается укрепить союз Англии и Франции.

– Приплыли! – Марта возбужденно дернула Пенелопу за рукав.

Над баржей возвышался огромный корабль «Золотая лань», на котором Фрэнсис Дрейк привез из дальних стран несметные богатства. Леди Хантингдон отзывалась о нем пренебрежительно: «Выскочка, не нашего круга. Не понимаю, что королева в нем нашла». У фрейлин, не столь озабоченных благородным происхождением, Дрейк не сходил с языка; все сошлись во мнении, что он красавец хоть куда.

Елизавета встала, взяла Лестера под руку. Вокруг нее запорхали фрейлины, поправляя юбки. Вуаль из нескольких слоев тончайшего муслина нещадно трепало ветром, так что она едва не слетела с головы вместе с париком. Палуба ходила ходуном; Пенелопе даже пришлось схватиться за плечо одного из гребцов, чтобы не упасть. Она последней из фрейлин сошла на берег, сосредоточенно глядя под ноги, дабы не свалиться в грязную воду, и с благодарностью оперлась на протянутую руку. Ступив на твердые доски пристани, девушка подняла глаза на своего нежданного помощника и встретила пристальный взгляд Филипа Сидни. Лицо мужчины, покрытое еле заметными созвездиями оспин, оказалось так близко, что ее сердце затрепетало.

– Осторожно, миледи. Не двигайтесь – вы в ловушке.

Пенелопа обернулась: подол платья зацепился за гвоздь, торчащий из причальной тумбы. Сидни осторожно высвободил ткань; на указательном пальце темнело чернильное пятно.

– Прошу прощения, порвалось.

– Ничего. – Его взгляд пронизывал насквозь. От волнения у девушки перехватило дыхание. – Это можно зашить.

Они неловко замолчали. Пенелопа остро ощущала его мужественность: на груди под дублетом угадывались твердые мышцы, длинные пальцы крепко сжимали рукоять шпаги. Мысли отчаянно метались, но в голову не приходило ничего путного; даже Елизавета, наводящая на всех ужас, не могла лишить ее дара речи, а теперь она теряется в присутствии этого загадочного кавалера.

Оглядевшись, Пенелопа заметила, что королева уже на палубе «Золотой лани» с остальными фрейлинами, а у трапа собралась толпа.

– Благодарю вас, – проговорила она, не в силах встретиться с Сидни взглядом. Он не улыбнулся и не попытался иным образом сгладить ее смущение. Девушке даже показалось, что он в некотором роде получает удовольствие от ее неловкости.

Его слова, произнесенные с запозданием, тут же унес ветер, а Пенелопа слишком робела, чтобы попросить повторить. Она кивнула и поторопилась прочь, сквозь толпу, мысленно ругая себя за то, что не смогла придумать достаточно остроумный ответ, чтобы Сидни ее запомнил. Она оказалась совершенно ошеломлена близостью мужчины, который несколько лет существовал лишь в ее воображении.

Причал продувался всеми ветрами, поэтому дамы придерживали парики, опасаясь, как бы их не сдуло в воду. Королева произнесла речь о подвигах Дрейка, благодаря которым английская казна ломится от золота. Присутствующие зааплодировали, но в этот момент раздался громкий треск.

Пенелопа взглянула наверх, решив, что сломалась мачта, однако та по-прежнему горделиво вздымалась к небу. Послышались крики; оказалось, сходни не выдержали веса толпы и подломились. Человек десять барахтались в воде, умоляя их вытащить. Некоторые уцепились за рейлинги и держались из последних сил, ожидая помощи от команды. Те же, кому повезло избежать падения, потешались над несчастными, – все, кроме Сидни: тот бросил в воду веревку с завязанными узлами и помогал вытаскивать упавших, не обращая внимания на то, что его светлый шелковый дублет оказался испачкан черным речным илом.

Дрейк, униженный и раздосадованный, распорядился принести новые сходни, чтобы французская делегация могла подняться на борт. Королева с веселым удивлением наблюдала за этой сценой; она подозвала Дрейка, осведомилась о характере ущерба, и на ее лице мгновенно отразились забота и участие. К счастью, пострадавшие отделались лишь синяками, царапинами и некоторой потерей достоинства.

Когда наконец все поднялись на борт, набившись на верхней палубе как сельди в бочке, поднялся переполох из-за того, что Елизавета потеряла подвязку. Французский посол де Маршомон вызвался заменить ее своей собственной, что вызвало бурное веселье среди фрейлин и не менее бурное негодование среди дам постарше. Саму же королеву выходка француза лишь позабавила; смеясь и перебрасываясь шутливыми репликами с Лестером и де Маршомоном, она заняла почетное место за столом. Глядя на нее, трудно было поверить, что эта беззаботная женщина жестоко наказывает фрейлин за их любовные прегрешения; примером тому несчастная Анна Вавасур, томящаяся с младенцем в Тауэре. Лестер что-то шепнул Елизавете, они улыбнулись друг другу. Пенелопа невольно вспомнила о матери, и ее замутило от гнева и ненависти.

Чтобы отвлечься, девушка принялась разглядывать праздничный стол. Она в жизни не видела такого изобилия; Дрейк постарался не ударить в грязь лицом. По палубе шла вереница слуг, изнемогающих под весом роскошных блюд. В числе прочего подали пирог, начиненный живыми голубями; стоило его разрезать, как испуганные птицы тут же взлетели и уселись на мачте. Один из них капнул на плечо французского посланника; тот лишь посмеялся, стер неприличную каплю салфеткой, однако лишь сильнее запачкал бархатный плащ.

– Mais c’est de la bonne chance, ça[8], – весело произнес он, но вид у него был не слишком довольный. Наверняка ему представилось, сколько прачка запросит за стирку; без сомнений, этот плащ специально заказан для визита к английской королеве.

Подали жареного гуся с позолоченной головой. Разделывая птицу, Дрейк с наигранным удивлением достал из ее нутра золотой дукат и преподнес королеве. Та подбросила монету?

– Орел или решка?

– Орел, – ответил Дрейк.

– Вы выиграли, – объявила Елизавета. – Достаточно ли вам будет рыцарского звания в качестве награды?

– Более чем достаточно, ваше величество, – ответил тот.

Даже Пенелопа понимала, что это спектакль: весь прием был затеян исключительно ради посвящения Дрейка в рыцари. Леди Хантингдон, не сдержавшись, пробормотала себе под нос: «Если так пойдет, пастухам начнут раздавать графские титулы».

Одно роскошное блюдо сменялось другим. Наконец, когда пир подошел к концу и под звук фанфар появилась сахарная копия «Золотой лани», Дрейк предстал перед королевой, чтобы принять рыцарское звание. Елизавета, по-прежнему преисполненная кипучего веселья, пошутила, что намеревается отрубить ему голову, дабы получить награду, обещанную испанским королем, и вручила шпагу де Маршомону, доверяя ему провести церемонию. Это вызвало у графини очередной взрыв негодования – дескать, французы недостойны такой чести, – однако дама, сидящая рядом, заметила, что подобный жест призван насолить испанцам. Пенелопа вспомнила, как обещала матери быть ее глазами и ушами, и усомнилась, сможет ли выполнить возложенную на нее миссию, ведь она совершенно не понимает, что происходит.

– При чем тут испанцы? – вполголоса спросила она у Марты. – Почему королева хочет им насолить?

– Понятия не имею. Есть вещи гораздо важнее. – Та толкнула Пенелопу в бок и шепотом прибавила: – Он на тебя смотрит.

– Кто?

– А ты как думаешь? Сидни!

Пенелопа с деланым безразличием пожала плечами, опасаясь, как бы Марта не раскусила ее притворство. Впрочем, о Сидни вздыхают все фрейлины, почему она должна стать исключением? От мысли о том, что он на нее смотрит, у девушки закружилась голова. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы не взглянуть на него в ответ.

Май 1581,

Уайтхолл

Стоял первый по-настоящему теплый день в году. Придворные неспешно покидали ристалище; за ними следовали все остальные. Елизавета шествовала рука об руку с герцогом Анжуйским – они смотрелись словно мать с сыном – в окружении французской свиты. Пенелопа несла вещи королевы – веер, шкатулку для притираний, флягу и хорька на золотой цепочке, подарок герцога. Зверек извивался и пытался спрятаться в рукаве. Отчаянно стараясь удержать равновесие, Пенелопа обернулась и метнула гневный взгляд на Пег, в который раз наступившую ей на пятку. Рядом семенила Марта; девушка оживленно щебетала, переполненная впечатлениями от турнира.

– Как хорош был Арундел в красно-золотом – глаз не оторвать! Ты согласна, Пенелопа? А Сидни… – Она не договорила, не в силах подобрать подходящие слова.

– Все были бесподобны, – ответила Пенелопа, однако думала лишь о Филипе Сидни, хотя нипочем бы в этом не призналась. Едва появившись на арене верхом на серебристо-сером жеребце, он совершенно затмил остальных участников турнира. Его доспехи сверкали на солнце, страусовые перья развевались на ветру, позади ехала свита, будто войско. Конь, чем-то напуганный, поднялся на дыбы, прижал уши и заржал; толпа ахнула. Однако Сидни даже не шелохнулся в седле и с легкостью успокоил животное.

Пенелопа не верила своему счастью, что отец выбрал для нее именно этого мужчину. Увы, после пира на «Золотой лани» Сидни едва взглянул на нее. Она продолжала наслаждаться маскарадами, пирами, охотой, устроенными специально для французских гостей, но в душе начало копиться разочарование, точно пыль в углу. Ей было бы довольно лишь одной улыбки, однако она чувствовала себя невидимкой, будто Сидни не останавливался, чтобы осторожно отцепить от гвоздя подол ее платья, и не смотрел на Пенелопу, словно видел насквозь.

– Похоже, кое-кто хочет привлечь твое внимание, – сказала Марта, указывая на пажа, пробирающегося к ним сквозь толпу. – Кажется, это человек твоего отчима.

– Судя по ливрее, так и есть.

– Лорд Лестер велит вам явиться в его покои, миледи, – проговорил паж, обращаясь к Пенелопе.

– Мне нужно куда-то деть этого зверя, – девушка указала на хорька, который тыкался ей в шею, щекоча усами. – Ты не мог бы отнести его на конюшню и попросить посадить в клетку? – Она одарила паренька улыбкой, от которой молодые люди обычно бросались выполнять все ее пожелания.

– Миледи, я был бы счастлив оказать вам услугу, – ответил тот, – но мне приказано передать письмо королеве.

– Тогда верни ей, пожалуйста, ее вещи. – Пенелопа вручила ему веер, флягу и шкатулку, радуясь возможности освободиться. Паж попытался погладить хорька по спинке, однако тот вывернулся и вонзил пару желтых клыков ему в палец. Парень с криком отдернул руку.

– Дрянная тварь! Неподходящий подарок для ее величества!

Пенелопа, борясь с весельем, взглянула на Марту: та еле сдерживала смех.

– Чего желает от меня лорд Лестер?

– Не знаю, миледи. – Юноша восторженно смотрел на Пенелопу, словно узрел Венеру, выходящую из моря.

– Думаешь, я поверю? У пажей всегда ушки на макушке; ты наверняка что-то слышал. – Пенелопа зажала извивающегося хорька под мышкой, вынула из рукава платок и принялась перевязывать юноше палец.

– Полагаю, дело касается вашего брака, миледи, – шепотом произнес тот. – Но я не вполне уверен. Мне нужно…

Ее сердце замерло.

– Да-да, ты должен передать письмо королеве.

– А это? – Паж указал на перевязанный палец.

– Платок? Он твой. Ну, ступай. – Парень весь лучился от восторга, словно она пожаловала ему высокую награду.

От мысли о грядущей свадьбе Пенелопа вся затрепетала, однако восторг быстро померк при мысли о брачных узах, даже со столь блестящим супругом, как Сидни: выйти замуж означает удалиться от двора, вести хозяйство, рожать детей… погрязнуть в семейном быте, еще не начав жить. Ей представились скучные будни графини: изо дня в день делать одно и то же – молиться, надзирать за прислугой, шить рубашки для бедняков, вести богословские беседы, просить прощения за малейшую оплошность, в то время как граф волен делать все, что его душе угодно. Какая тоска! Словно тебя похоронили заживо. Пенелопе хотелось наслаждаться придворными развлечениями, флиртовать с молодыми людьми, сражающимися за право пригласить ее на танец, участвовать в костюмированных представлениях, играть в карты, фантазировать и мечтать; гораздо интереснее принимать ухаживания, чем быть примерной женой. Графиня вдалбливала ей в голову, что подобное веселое времяпрепровождение – греховная суета, ведущая прямиком в ад, однако Пенелопа считала, что у нее еще будет время искупить свою вину. Молодость и красота недолговечны, словно жизнь бабочки-однодневки. Жаль растрачивать драгоценные мгновения впустую.

– Как скоро, – проговорила Марта, словно угадав ее мысли. – Ты совсем недавно присоединилась к нам, а уже выходишь замуж.

– Ну, свадьба за один день не устраивается, – отозвалась Пенелопа, хотя понятия не имела, как это происходит на самом деле.

– Ты уже знаешь, кого тебе выбрали в мужья?

– Нет. – Пенелопа не хотела признаваться, что речь идет о Сидни, даже простодушной Марте. Скоро и так все узнают. Хорек снова начал извиваться. Девушка крепко взяла его за ошейник, стараясь держаться подальше от острых зубов. Внезапно ей пришло в голову: словно этот зверек, она не властна над своей судьбой и вынуждена полагаться на чужую волю.

Толпа понемногу разошлась. Пенелопа направилась на конюшню. Заметив Сесила, она остановилась посмотреть, как тот, сгорбленный и неуклюжий, словно жук, поднимается по лестнице, ведущей в Большой зал. Один из молодых людей принялся передразнивать его хромую походку. Остальные рассмеялись. Сесил продолжил идти вперед, не сводя глаз со ступеней. Юношу окружили, кто-то вырвал у него из рук книгу и швырнул товарищу. Молодые люди перебрасывались книгой, словно мячом, но Сесил никак не реагировал; постепенно жестокая игра им наскучила, и они оставили свою жертву в покое. Пенелопа предположила, что он привык к подобному обращению и приучился не отвечать на насмешки; вероятно, ее брат обращался с ним точно так же, когда они в детстве жили вместе.

Подойдя к двери, Сесил поднял книгу, обернулся и встретился взглядом с Пенелопой; на его лице отразилось крайнее презрение. Девушка устыдилась, что у нее не хватило духа остановить обидчиков. Захотелось выразить ему сочувствие, однако его взгляд удивил и напугал девушку. Мгновение – и Сесил скрылся за дверью.

На конюшне было шумно: после турнира конюхи ухаживали за лошадьми. В отдалении провели жеребца Сидни; без яркой попоны и украшений он выглядел не столь впечатляюще. Два юных пажа несли доспехи; один надел шлем и, балуясь, грохотал забралом. Пенелопа зашла в ближайшее строение; внутри стояла невыносимая вонь. Ей пришлось осторожно пробираться между навозными кучами и охапками прелой соломы. Вышитые туфельки из оленьей кожи совершенно не подходили для подобного места.

Пенелопа подозвала мальчишку, несущего ведра с водой, и поинтересовалась, кому можно отдать хорька. Парень, явно робея, поставил ведра на пол и поспешно стащил с головы шапку. Судя по молочно-белой коже, ему было не больше двенадцати. Пенелопа улыбнулась, желая его подбодрить, но в результате смутила еще сильнее.

– Отведи меня к своему хозяину, – сказала она.

Мальчик кивнул, выпалил:

– Я приведу его, миледи, – и исчез за дверью. Оттуда послышалось яростное обсуждение, куда деть хорька и кто должен за него отвечать. Пенелопа уже собралась привязать зверька к ближайшему крюку и удалиться, но тут словно из ниоткуда появился растрепанный Сидни.

– Какая неожиданная встреча, миледи, – с поклоном проговорил он. – Что вы делаете на конюшне с хорьком в руках?

От волнения Пенелопа лишилась дара речи. Внезапно Сидни понял, что на нем нет верхней одежды, только рубашка.

– Надеюсь, вы простите меня за… неподобающий вид. – Он запнулся, по-видимому, смутившись. – Я только что снял доспехи.

– Всегда терялась в догадках, что мужчины носят под броней, – ответила Пенелопа и тут же пожалела о своих словах. Она не имела намерения показаться развязной, ей действительно было интересно, что у мужчин надето под доспехами, чтобы металл не врезался в тело.

В отличие от других знакомых ей молодых людей, которые наверняка придумали бы какой-нибудь фривольный ответ, Сидни сказал:

– Позвольте забрать это создание.

Пенелопа вручила ему хорька. Держа его в вытянутой руке, Сидни распахнул дверь с криком:

– Что у вас здесь творится? Королевская фрейлина ждет на конюшне, а вы обсуждаете судьбу этой твари?

Сквозь открытую дверь Пенелопа увидела, как мальчик отшатнулся, словно ожидая побоев. Не раздумывая, она шагнула вперед и схватила Сидни за плечо. Тот резко обернулся; в его взгляде кипела ярость.

Девушка опустила руку:

– Оставьте. Он пытался мне помочь и не проявил неуважения.

Ярость исчезла из глаз Сидни так же быстро, как появилась.

– Значит, под красивой оберткой скрывается доброе сердце, – негромко проговорил он.

– Что вы имеете в виду?

– Обычно чем больше красоты снаружи, тем меньше внутри.

Пенелопа не привыкла, чтобы ее называли доброй, даже в столь иносказательных выражениях. Девушке часто приходилось слышать похвалы своей красоте, однако привлекательная внешность не более чем дар природы; гораздо важнее то, что скрыто под ней. Она взглянула на Сидни, и тот показался совершенно непохожим на человека, чей образ жил в ее воображении. Вымышленный Сидни изъяснялся в основном романтическими банальностями, словно рыцарь из любовных баллад, а настоящий… Пенелопа не знала, как отнестись к его сомнительному комплименту, но все же ухитрилась придумать достойный ответ.

– Вы говорите, исходя из личного опыта? А как же ваше собственное сердце?

– Ну, я-то не красавец. – Сидни провел рукой по щеке, испещренной оспинами. На указательном пальце красовалось чернильное пятно – напоминание, что перо ему столь же привычно, как и меч. Он резко отвернулся, словно не желая говорить о себе, и обратился к конюхам, с готовностью ожидающим его приказаний.

Пенелопе пришло на ум, что рябые мужчины обычно отращивают бороду с целью скрыть свой недостаток, а Сидни чисто бреется, тем самым бросая вызов окружающим.

– Этот зверек – подарок королеве от герцога Анжуйского. Прошу вас отнестись к нему с вниманием, – проговорила она.

– Делайте, как сказала леди. – Сидни передал хорька слугам, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. – Похоже, в последнее время я с завидным постоянством вас спасаю. Не вы ли зацепились за гвоздь в Детфорде?

– Я бы не сказала, что вы меня спасаете, да еще с завидным постоянством. – Пенелопа преисполнилась негодования: человек, которому посвящены все ее мысли, даже не знает, кто она такая. – Если мы с вами так близко знакомы, как меня зовут?

Сидни в замешательстве взглянул на нее, беззвучно пошевелил губами, словно силясь вспомнить правильный ответ.

– Поэт не может подобрать слова. – Пенелопа рассчитывала, что ее реплика прозвучит игриво, но получилось укоризненно. Странно, подумала она, если они с Сидни обручены, почему никто не удосужился их познакомить? Неужели он не обсуждал с другими мужчинами достоинства королевских фрейлин? Или настолько равнодушен, что даже не поинтересовался ее именем?

Девушка повернулась, чтобы уйти, однако Сидни схватил ее за руку выше локтя.

– Признаю, вы правы, миледи. Прошу вас, назовите свое имя.

Он стоял так близко, что Пенелопа почувствовала его запах – на удивление свежий, сухой и летний, будто у сена.

– Как вас зовут? – Сидни выглядел совершенно обескураженным. Дурное настроение Пенелопы улетучилось. Она не стала вырывать руку, желая продлить это мгновение.

Графиня пришла бы в ужас; ее воспитанница стоит едва ли не в обнимку с полуодетым мужчиной.

– Вы хорошо знали моего отца, – услышала Пенелопа собственный голос, сдавленный, словно чужой. – Мы встречались один раз несколько лет назад.

– Где? – Сидни оглядел ее с ног до головы. – Я бы запомнил.

– Вы приезжали к нам в Чартли, но вряд ли меня заметили, потому что держались подле вашего дяди Лестера. – Пенелопе тогда было двенадцать лет, Сидни – двадцать один. Он уже тогда выглядел взрослым, а она даже в восемнадцать чувствует себя ребенком, хотя могла быть замужней дамой с парой ребятишек. Этот умудренный жизнью мужчина десять лет провел при дворе, выполнял дипломатические поручения, участвовал в вооруженных стычках – зрелый искушенный человек, а вовсе не мальчик из ее грез, изъясняющийся штампами.

– Леди Пенелопа? Вы – Пенелопа Деверо? – Сидни внезапно улыбнулся. – Две девочки в красных бархатных платьях из Чартли. Видите, я помню.

– Не помните. В тот день я была в голубом, а моя сестра – в красном.

– Когда-то мы были помолвлены. – Он коснулся щеки Пенелопы, но тут же отдернул руку и отступил. Девушка не поняла, что значит «когда-то», однако успокоила себя тем, что зачастую суженые последними узнают о заключении брачного договора. Наверное, ему еще не сказали; она и сама случайно узнала о свадьбе от пажа своего отчима. – Я испытывал глубочайшее уважение к вашему отцу.

– Мне пора. – Пенелопа вспомнила, что ее ожидают в покоях лорда Лестера.

– Буду рад увидеть вас снова.

– Мы непременно встретимся при дворе.

– Я имел в виду, наедине.

Пенелопа улыбнулась и направилась через двор к западному входу. Сидни скоро узнает, что им предстоит провести вместе целую жизнь.

Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и помчалась по лабиринту коридоров в покои отчима. На площадке у двери, прислонившись к стене, стоял стражник. Завидев девушку, он выпрямился. Она расправила юбки и кивком приказала отворить дверь.

– Пенелопа! – приветствовал ее лорд Лестер. Высокий и статный, в дублете из сияющей золотой парчи, он походил на солнце, а все остальные напоминали вращающиеся вокруг него планеты.

Пенелопа сделала реверанс и огляделась. За столом, склонившись над бумагами, трудился секретарь, у окна давешний паж играл с другим в «волков и овец». У очага сидели супруги Хантингдон, оба в черном, словно шахматные король и королева. Рядом с ними стоял молчаливый молодой человек, тоже одетый в черное. Его большие карие глаза были так широко расставлены, что казалось, будто они смотрят в разные стороны, полногубый рот слегка приоткрыт, словно от насморка, но, несмотря на это, он был довольно красив, как юноша с итальянской картины. Под мышкой он держал пачку бумаг. Пенелопа приняла его за законника.

– Что тебя задержало? – сухо осведомилась графиня. – Нам пришлось ждать.

Девушка извинилась, чувствуя на себе любопытный взор молодого юриста. Она уже привыкла к тому, что мужчины беззастенчиво ее рассматривают, и послала ему долгий враждебный взгляд.

– Ты должна просить прощения не у нас, – сказал Хантингдон, – а у нашего гостя, лорда Рича.

Юрист вышел вперед, взял потной рукой ее руку и запечатлел на ней слюнявый поцелуй. Пенелопа едва удержалась, чтобы не вытереть ладонь о юбку. Гость явно волновался; ничего удивительного – в присутствии двух самых могущественных графов в Англии кто угодно с непривычки оробеет. Она улыбнулась, желая приободрить его, и он несмело улыбнулся в ответ. На мгновение его глаза загорелись, в их темных глубинах сверкнули золотистые огоньки. Однако было в этом лорде Риче нечто липкое, наводящее на мысли о лягушачьей икре или сырых яйцах. Молодой человек сделал шаг назад и едва заметно кивнул Лестеру.

– Что ж, решено, – объявил тот. – Назначим на начало ноября, перед празднествами в честь годовщины коронации.

– А как же королева, милорд? – спросил Рич.

Пенелопа в замешательстве переводила взгляд с одного на другого, ожидая, когда же гость наконец уйдет и можно будет поговорить о свадьбе с Сидни.

– Ее величество дала согласие. Она расстроена тем, что ей придется отпустить любимую фрейлину, но… – Лестер не договорил.

Рич растянул мокрые губы в улыбке.

Пенелопа сглотнула, не утруждаясь скрыть отвращение. На ее плечи тяжелым плащом рухнуло осознание происходящего.

– За него? Вы хотите выдать меня за него? – Она указала на Рича. – Но я обручена с Сидни!

– Следи за манерами, девочка, – предостерег Хантингдон. Его пальцы сжались в кулак, словно он хотел ударить Пенелопу.

– Сидни? А, вот о ком ты думала! – фыркнула графиня. – Эта помолвка давно расторгнута. Кроме того, у него за душой нет ни гроша, верно, брат? – обратилась она к Лестеру. – Зачав законного наследника, ты отшвырнул его прочь с дороги.

У Пенелопы сдавило горло от гнева при мысли о младенце, родившемся несколько недель назад; этот ребенок, ее сводный брат, ласково именуемый знатным бесенком, встал между Сидни и его состоянием, а заодно и ней, Пенелопой. Все ясно: Сидни недостаточно богат, чтобы жениться на обедневшей дочери графа, чья родословная ведется от самого Эдуарда Третьего.

– Зато Рич вполне подходит – и фамилия подходящая[9]. – Пенелопа махнула в сторону Рича, пренебрегая правилами приличия.

Графиня ахнула:

– Пенелопа, немедленно извинись!

– Ты должна понять, моя дорогая, – проговорил Лестер, – мы, твои родные, печемся исключительно о твоих интересах.

Пенелопа едва не выпалила, что слово «родные» в данном случае не подходит, поскольку она не является Лестеру кровной родственницей, но вовремя воздержалась.

Рич переминался с ноги на ногу за спиной у Хантингдона, нервно играя желваками на скулах.

– Девицы часто бывают недовольны выбором супруга, но в конце концов все улаживается, – продолжил Лестер. Пенелопа не слушала: она думала лишь о Сидни и о том, что она сама ничем не лучше проклятого хорька.

– Я отказываюсь, – заявила она. – У меня есть право.

– Моя дорогая, – Лестер по-прежнему говорил елейным тоном, но Пенелопа заметила, как он крепко сжал кулаки, словно сдерживая бешеную ярость, – уверен, нам удастся тебя переубедить. Рич, – он поманил молодого человека к себе, – расскажи леди Пенелопе о своем имении. – Тот сделал маленький шажок из-за спины Хантингдона. Девушка невольно почувствовала жалость к бедному малому. В конце концов, он тоже лишь пешка в этой игре. – Покажи ей рисунок усадьбы в Лейзе. Дом совершенно очаровательный. Между прочим, Уонстед как раз по пути. – Голос Лестера так и сочился лицемерием. – Пенелопа, радость моя, ты сможешь навещать нас с твоей матерью по пути из Лондона. А в Смитфилде у тебя есть особняк, верно, Рич?

– Да, милорд. – Молодой человек порылся в бумагах, вытащил рисунок дома и сунул Пенелопе под нос. Насколько она могла судить, усадьба ничем не отличалась от других.

– Очень красивое место, – сказал Лестер.

– И есть где развлечь королеву, если она пожелает нанести нам визит, – вставил Рич, заискивающе глядя на графа.

– Несомненно, пожелает. – Тот дружески хлопнул его по плечу, но даже Пенелопа видела неприязнь отчима к молодому человеку.

Ей стало ясно, в чем заключается сделка. Ричу нужна благородная кровь, влияние и милость королевы, и Пенелопа в состоянии все это обеспечить; она же, в свою очередь, станет сосудом, через который деньги Рича польются в ее обедневшую семью. В ушах прозвучал голос Сидни: «Буду рад увидеть вас снова… наедине». В висках застучало. Пенелопа повернулась к графине, затем к Хантингдону. Оба упорно избегали ее взгляда.

– Я должен идти, – сказал Рич, которому явно не терпелось удалиться. – Сообщу матушке хорошие новости. – Он протянул Пенелопе руку, но та, с содроганием вспомнив мокрый поцелуй, ограничилась сухим кивком.

Едва за гостем захлопнулась дверь, как графиня напустилась на нее:

– Как ты посмела так дерзить? Мне стыдно, что ты воспитывалась в моем доме… брак – священная клятва перед Господом, тебе не пристало выбирать и отказываться… я-то надеялась, что научила тебя послушанию… ты истинная дочь своей матери, это ясно как день…

– Хватит! – рявкнул ее муж, поднимая руку.

Графиня умолкла.

– Будь добра, придержи язык, сестра, – еле сдерживаясь, произнес Лестер. – Ты поносишь мою жену.

Графиня сбивчиво пробормотала извинения. Пенелопа испытала мстительное удовлетворение, однако мысленно пожурила себя: грех находить удовольствие в унижении ближнего своего, даже если этот ближний тиранит тебя почем зря.

– Королева одобрила этот брак, – сказал Лестер, крепко взяв Пенелопу за плечо. – Советую не вызвать ее неудовольствия отказом. Тебе наверняка известно, что происходит с теми, кто лишился милости ее величества. – Он смотрел на девушку холодно и враждебно. Ей немедленно вспомнилась Анна Вавасур, томящаяся в Тауэре.

– Я должна помочь королеве одеться перед ужином, – откашлявшись, проговорила Пенелопа и сделала подчеркнуто низкий реверанс. – Разрешите идти?

– Ступай, – сказал Лестер, и девушка удалилась.

Ее родственники решили, будто она смирилась со своей участью, однако по пути в королевские покои Пенелопа вся кипела от гнева. Нельзя принуждать мужчину и женщину жить вместе, если они не испытывают друг к другу ни малейшей симпатии. Она не выйдет замуж за Рича – и точка.

Ноябрь 1581,

Лестер-хаус / Смитфилд

По всей комнате валялись части свадебного наряда. Доротея и Жанна пытались развлечь Пенелопу болтовней, туго зашнуровывая ей вышитый корсет и надевая многочисленные слои одежды: кринолин, валик на бедра, нижняя юбка, верхняя юбка, рукава.

– Я так счастлива, что отправлюсь с тобой, – сказала Жанна. Пенелопа вымученно улыбнулась. Девушка тоже радовалась, что подруга детства будет жить с ней в доме мужа; насколько она могла судить, это единственная ее отрада в грядущем браке.

– Кто поедет рядом с твоим паланкином? – поинтересовалась Доротея.

– Наверное, все наши дяди Ноллисы… и Лестер. Он очень доволен, что посредством моего замужества наполнил сундуки дома Деверо. – В голосе Пенелопы сквозило нескрываемое возмущение.

– Прижми. – Доротея показала, куда приложить палец, чтобы придержать шнуровку, пока она завязывает узел. – А Сидни будет? Очень на это надеюсь.

– Я тоже. Ни разу его не видела. – Жанна огорченно развела руками.

– Понятия не имею, – сухо ответила Пенелопа. Ей не хотелось говорить о Сидни, но откуда девушкам знать о ее чувствах к нему? Это тайна, которая ведома лишь им двоим. Их встречи были краткими: разговор на конюшне в Уайтхолле; поспешный обмен фразами под плакучей ивой в Ричмонде; танец рука об руку на пиру; мимолетное прикосновение пальцев в галерее Хэмптон-корта. Мысленно Пенелопа перенеслась в гринвичскую маслодельню: руки Сидни покоились на ее талии, спину холодила влажная стена. Круги сыра и свисающие с потолка мешки с творогом, с которых время от времени падали капли, стали безмолвными свидетелями их первого поцелуя. От воспоминаний у нее внутри все сжалось.

На охоте в Нонсаче лошадь Пенелопы захромала, и Лестер отправил Сидни ей на помощь. Девушка надеялась, что им удастся провести хотя бы полчаса наедине, однако к ним подослали Пег Кэри, вероятно, в качестве надсмотрщицы. Та не смогла скрыть неудовольствия, видя, как Пенелопа сидит в одном седле с Сидни, тесно прижавшись к нему.

– Не могу видеть, как гибнут бедные животные, – сказала Пенелопа.

– Ты слишком мягкосердечна, – фыркнула Пег. – Не так ли, Сидни?

– В Париже я стал свидетелем настоящей жестокости, – отозвался тот. – Людей убивали сотнями. Если бы вы видели задор в глазах убийц, вы бы тоже питали отвращение к насилию. – Сидни на краткий миг встретился с Пенелопой взглядом, и та почувствовала: он ее понимает.

– Варфоломеевская резня? – спросила она. Он кивнул. – У нас дома росла девушка из гугенотов. – Речь шла о Жанне. – В ту ночь она потеряла обоих родителей, своими глазами видела бойню, и теперь бледнеет как полотно от вида крови – даже сейчас, спустя столько времени. Она рассказывала…

– О тех событиях ходит много рассказов, – мрачно произнес Сидни, словно пережитый опыт оставил на нем несмываемое клеймо.

– Но животные – совсем другое дело. Мы убиваем их ради еды, это дар Господа, – возразила Пег. – Ты ведь любишь оленину, Пенелопа?

– Может, и так, однако мне все равно жаль, когда они умирают.

– Мягкосердечная, я же говорила.

– Когда я подстрелила своего первого оленя, то плакала от горя, увидев в его глазах отчаяние.

– Вот глупости – горевать по мертвому зверю.

– Нет ничего дурного в том, чтобы проявлять сострадание к бессловесным тварям. Разве они не испытывают страх и боль? – Пенелопа чувствовала, что Сидни защищает ее не просто из вежливости: дело в духовном родстве. – Знаете, как развлекается французский король? – спросил он, глядя Пег прямо в глаза. – Ему нравится наблюдать, как кошек зашивают в мешок и подвешивают над огнем. Маленьких пушистых котят – я видел, вы играли с такими в королевских покоях. Он наслаждается их ужасом, с нетерпением ожидая момента, когда пламя коснется мешка и они начнут кричать, сгорая заживо.

– Разве можно описывать подобные сцены? – вскричала Пег. – Это отвратительно!

– Да, отвратительно, – подтвердил Сидни. – Мерзко, жестоко и бесчеловечно. Так же как получать удовольствие от охоты. И, если вы этого не видите, тогда вы…

– Тогда я что? – возмущенно спросила Пег.

– Тогда ты бессердечная, – ответила Пенелопа. Сидни тайком пожал ей руку.

– Дам пенни, чтобы узнать твои мысли, – сказала Жанна, не вынимая изо рта булавки.

– Я страшусь свадьбы, – призналась Пенелопа.

– Почему ты не откажешься? – Доротея поправила ожерелье на шее сестры и отошла, чтобы оглядеть свою работу.

– Ты же знаешь, я не могу.

– А мама… разве она не… – Доротея не договорила, вероятно, вспомнив, что их мать не имеет права голоса в подобных вопросах.

Пенелопа действительно обратилась к ней, умоляла помочь, повлиять на Лестера, отвадить Рича.

– Я люблю другого, – взмолилась она.

Летиция улыбнулась:

– Ну разумеется, так всегда бывает. Это пройдет. Кроме того, любовь и брак не всегда несовместимы. Когда мы с твоим отцом поженились, он был мне безразличен. Я тоже считала, что люблю другого, но со временем мы с Уолтером стали испытывать друг к другу нежные чувства. А дети лишь укрепляют брачные узы. Не сомневаюсь, ты полюбишь Рича, дорогая.

– Ты же вышла за Лестера по любви.

– Посмотри, куда привела моя любовь. Меня изгнали; эта женщина держит моего мужа на коротком поводке, осыпает милостями, оплачивает его долги, жалует титулы, лишь бы он оставался с ней, а не со мной.

– Ненавижу ее. Ненавижу королеву. – Летиция ахнула. Пенелопа поспешно прикрыла рот рукой.

– Королева не заставляет тебя выходить за Рича.

– Нет, но она попыталась погубить тебя и погубила отца. Ты же сама говорила: «Вложи она достаточно денег в военную кампанию на проклятом острове, он был бы жив». Это твои слова. – Пенелопа толком не знала, как умер отец. Стоило ей войти в комнату, как слуги немедленно умолкали. Он отправился во главе войска в Ирландию – говорили, это большая честь, которая принесет ему славу, – однако так и не вернулся. – Королева исполнена злобы. Если бы не она, я не выходила бы за такого, как Рич. – Летиция раскрыла объятия. Пенелопа бросилась к ней, вдохнула ее запах, крепко закрыла глаза, словно маленькая девочка, а не взрослая восемнадцатилетняя женщина, находящаяся в шаге от алтаря.

– Что бы ни было у тебя на сердце, – прошептала Летиция, – нельзя говорить такое о королеве, даже когда ты одна. Неизвестно, кто может тебя услышать. Запомни мои слова. Подумай о семье: если ты окажешься в милости у ее величества, это пойдет всем нам только во благо. Возможно, когда-нибудь ты сможешь обеспечить будущее рода Деверо. Не теряй голову, Пенелопа. Королева не вечна, и мы должны заручиться поддержкой ее преемника, иначе не выживем.

– Но кто унаследует трон?

– Хороший вопрос. Держись подле нее и наблюдай; рано или поздно все станет ясно. – Пенелопа почувствовала себя беспомощной и растерянной: как она сможет обеспечить будущее семьи? – Твои брат и сестра тоже со временем прибудут ко двору, однако ты старшая и должна проложить путь. Уверена, ты станешь значительной фигурой. – Летиция помолчала. В ее лице мелькнуло нечто напоминающее гнев. – Возможно, однажды тебе удастся обрести…

Однако она так и не закончила свою мысль. Появилась кормилица с младенцем.

– Смотри, твой новый братик! – Летиция забрала ребенка у няньки и принялась ворковать над ним. – Мой знатный бесенок!

Пенелопа так и не поняла, что мать имела в виду. Однажды тебе удастся обрести… Мир? Власть? Отмщение?

Летиция сунула ей младенца. Следовало бы ненавидеть этого малыша, укравшего у Сидни наследство Лестера, но он так доверчиво смотрел на Пенелопу, что она невольно погладила нежную пухлую щечку, приподняла хлопковый чепчик, поцеловала пахнущую молоком макушку.

– Скоро у тебя появятся свои дети, – проговорила мать. – Они будут расти вместе. – С болью в сердце Пенелопа поняла, что отцом ее детей станет Рич.

– Ты витаешь в облаках. – Доротея вернула сестру к реальности.

– Я думала о детях. Позавчера видела нашего сводного братца. Очень хорошенький, так бы и съела. – Она улыбнулась, стараясь не думать о разговоре с матерью.

– Повернись, я тебя причешу. – Жанна провела ладонью по ее волосам: – Как золотая пряжа.

У Пенелопы замерло сердце: Сидни говорил то же самое. В Ричмонде они отстали от королевской свиты и остановились у реки, в зарослях камыша, подальше от посторонних глаз. На берегу рос одинокий нарцисс, прямой и гордый. Пенелопе невольно вспомнилась история о Нарциссе в пересказе Овидия, и они заговорили о мифах – об Эхо, Каллисто, Икаре и жестокости языческих богов. Сидни зарылся лицом в ее волосы и прошептал: «Даже Венера не смогла бы спрясть золотую пряжу тоньше».

– Меня выдают за лорда Рича, – сказала Пенелопа и тут же пожалела об опрометчивых словах. Ей хотелось услышать от Сидни заверения, что он не допустит этого брака, обратится к королеве, попросит отдать Пенелопу ему в жены. Она воображала, как скажет ему, что потеря наследства Лестера не станет им помехой, ведь богатство ее не интересует.

Но он лишь ответил:

– Знаю. Не будем об этом.

Пенелопа почувствовала себя так, будто Сидни ее ударил. Стало ясно – он просто забавлялся с ней, как взрослые мужчины поступают с доверчивыми девушками.

«Слава богу, я не отдалась ему», – думала она, пока Доротея прикрепляла к ее платью жесткий воротник и еще туже затягивала шнуровку, однако в глубине души сожалела, что не переспала с Сидни, и черт с ними, с последствиями, ибо сама мысль о том, что ее девственностью завладеет Рич, внушала глубочайшее отвращение.

В последующие недели печаль Пенелопы лишь росла: Сидни с каждым днем отдалялся все больше – отворачивался, когда другие соперничали за право потанцевать с ней, не предлагал руку при сходе с трапа королевской баржи, а когда она отставала от толпы на верховой прогулке или соколиной охоте, всегда находился другой желающий развлечь ее приятной беседой. Пенелопа слишком быстро раскрыла ему свое нежное сердце, однако все еще питала надежду и придумывала самые неправдоподобные объяснения его поведению, пока однажды он сам к ней не обратился.

Дело было в разгар лета во дворце Нонсач; отягощенные плодами ветви клонились к земле, касаясь высокой травы. Сидни взял Пенелопу за руку, молча повел в сад, сорвал ей персик. От сладости рот наполнился слюной; липкий сок капнул на запястье. Девушка слизнула каплю языком.

Сидни опустился перед ней на одно колено, словно рыцарь из любовного романа.

– Не следовало внушать вам ложные надежды, ибо я знал, что нам не суждено вступить в брак. Я глубоко сожалею о своем поведении, – проговорил он, не глядя ей в глаза. – Надеюсь, вы сможете меня простить.

Пенелопа вымученно улыбнулась.

– Не стоит извиняться, – прощебетала она и отвернулась, чтобы скрыть душевную боль. Никакая поэзия в мире не сможет подготовить к первой несчастной любви, к неизбывной тоске, внутренней пустоте, полному отсутствию радости и надежды. Впереди маячил ноябрь. Пенелопа заключила свое сердце в скорлупу, чтобы больше никто не смог его потревожить.

– Скажи, – обратилась к ней Жанна, прикрепляя к лифу нить жемчуга, – правда ли, что… что вы…

– Говори уже, – подбодрила ее Доротея.

– Я слышала… – Француженка понизила голос. – …что мать вашей матери – не двоюродная, а сводная сестра королевы. Выходит, Генрих Восьмой – ваш дедушка.

Пенелопа переглянулась с сестрой. Возможно, именно поэтому Елизавета с такой готовностью взяла ее под свою опеку. Раньше подобная мысль не приходила ей в голову.

– Говорят, в нас течет кровь Тюдоров, но нам не полагается об этом распространяться.

– Многие судачат о вашем родстве, – сказала Жанна. – К тому же ваша мать очень похожа на королеву.

– Рич наверняка тоже об этом слышал и страшно рад открывающимся для него благам, – фыркнула Доротея.

– Матери это никаких благ не принесло. – До Пенелопы дошло, что брак Летиции с Лестером стал для королевы двойным предательством, а еще ей стало ясно: подобное родство – скорее проклятие, чем преимущество. Благодаря блестящей родословной она попала в ловушку.

– Каков Рич из себя? – поинтересовалась Доротея.

– Не знаю. Я видела его всего пару раз, и он почти со мной не разговаривал. Если ты встанешь у алтаря вместо меня, он вряд ли заметит разницу. – Пенелопа невесело рассмеялась.

– Вы так похожи, что даже я со спины вас путаю, – добавила Жанна.

Пенелопе стало невыносимо грустно: сестра вернется в дом Хантингдонов и жизнь никогда не станет прежней.

– Единственное, что мне известно о моем дражайшем супруге, – у него больше денег, чем он в состоянии потратить. Стану богатенькой леди Рич с имениями по всему Эссексу, – объявила она. Доротея фыркнула, все трое расхохотались. – Прибавьте дом в Смитфилде и сады, наполненные диковинными фруктами, столь редкими, что придется держать целый отряд стражи, дабы уберечь их от воров. В фонтанах изо рта мраморных купидонов будет литься вино, а в прудах плавать рыбки из чистого золота.

– Как же они удержатся на плаву? – изумилась простодушная Жанна. – А еще у тебя будут праздники, танцы и музыка.

– Это вряд ли. – Пенелопа резко посерьезнела. – Рич не одобряет греховные увеселения. Он пуританин.

– Но ты же любишь поэзию и поешь как ангел. Разве ты сможешь обходиться без развлечений?

– Не знаю.

Лицо Доротеи омрачилось:

– Вы будете жить в его доме в Эссексе?

– Не сразу. Королева пожелала, чтобы я еще некоторое время оставалась при дворе.

В дверь постучали.

– Ты одета, сестрица? Можно войти? – раздался мальчишеский голос.

– Робин! – Пенелопа почти год не видела брата, и вот он здесь, улыбается из-под копны угольно-черных кудрей, сверкая ямочками на щеках. Они крепко обнялись. – Я так рада, что ты приехал! Дай-ка на тебя взглянуть.

Какой красивый наряд. – Девушка провела пальцем по фиолетовому бархатному дублету, подбитому золотой парчой.

– Подарок от твоего нареченного. Полный парадный костюм, включая шелковые чулки.

– От Рича? Ты его видел?

– Он приехал за мной в Кембридж. Мы отправились к его портному, потом поужинали на постоялом дворе.

– Ну и как он тебе? – спросила Пенелопа. Сперва она удивилась, что будущий муж уделяет столько внимания ее брату, но потом вспомнила: Эссекс формально является главой семьи, Ричу же важно заполучить могущественные связи рода Деверо.

– Очень щедр.

– Вижу, он заслужил твое расположение. – Девушка ущипнула брата за щеку: – Тебе едва исполнилось шестнадцать, а ты уже пользуешься влиянием. – Несмотря на дорогой наряд, Роберт по-прежнему оставался неуклюжим юнцом; над его верхней губой намечалась легкая тень, однако кожа была еще по-детски гладкой.

– Рич – славный парень. Сухарь, конечно, но неплохой.

– Ты знаешь его лучше, чем я, – произнесла Пенелопа, не в силах скрыть горечь.

– Запомни, сестра: твое благополучие для меня превыше всего. – Эссекс выпрямился, расставил ноги и грозно оскалился. – Если он будет дурно с тобой обращаться, я за тебя отомщу. – Внезапно он стал выглядеть очень взрослым. – Я так ему и сказал: мое благоволение зависит от его доброго отношения к тебе.

Пенелопа почувствовала прилив любви к брату, нежно поцеловала его в щеку и, взяв Доротею за руку, произнесла:

– Деверо держатся вместе, словно лепестки в бутоне. Нас не разлучить.

– Мои прекрасные сестры, – сказал Эссекс. – Как же мне с вами повезло.

– Жаль, что Уота нет с нами. Мы не собирались все вчетвером со смерти отца, – проговорила Доротея, словно угадав мысли Пенелопы о младшем брате.

– Он приедет с матерью, – сообщил Эссекс.

– Значит, мы будем вместе! – радостно воскликнула Доротея.

– А потом меня уведут на брачную ночь. Как мне это вынести? – вздохнула Пенелопа.

– Выпей побольше вина. У тебя закружится голова, и ты ничего не почувствуешь, – посоветовала Доротея. Все рассмеялись, но на душе у Пенелопы скребли кошки.

Пенелопа последовала совету сестры и, к тому времени как осталась наедине с мужем, так захмелела и устала, что едва не валилась с ног. На свадебном пиру пили за Англию и королеву, за молодоженов и будущих сыновей. Тосты следовали один за другим, и каждый раз Пенелопа осушала полный кубок французского вина, купленного Ричем. Вместо танцев последовали благодарственные молитвы.

– Вижу, вам требуется твердая рука, – сказал Рич, отворяя дверь в спальню. Он крепко стиснул пальцы Пенелопы, так что обручальное кольцо врезалось в кожу.

– Вы делаете мне больно, – проговорила она.

– И сделаю еще больнее, если не будете вести себя благоразумно.

– Что вы имеете в виду? – борясь с головокружением, девушка пыталась угадать настроение мужа.

– Вы прилюдно унизили меня на нашей свадьбе перед всеми родственниками. Теперь вы моя жена, и я больше не позволю меня унижать. Это ясно? – Рич еще крепче сжал пальцы. Пенелопа испугалась, что он их сломает, однако даже не поморщилась, чтобы не доставить ему удовольствия видеть ее боль.

– Ясно, – ответила она, сквозь винный туман вспоминая подробности свадебной церемонии.

На пороге церкви Пенелопа наступила на подол платья и ударилась локтем о купель так сильно, что слезы брызнули из глаз. Собравшиеся имели серьезный торжественный вид, какой обычно принимают на свадьбах. Девушка медленно двигалась в жестком платье, напоминающем гроб, не решаясь повернуть голову из опасения, что накрахмаленный воротник перережет ей шею. При виде членов семьи Сидни у нее перехватило дыхание; среди них был и Филип. Она схватилась за руку Жанны, чтобы не упасть, но потом поняла, что обозналась: это не Филип, а его младший брат Роберт. Пенелопа сделала вид, будто рада его отсутствию, однако почувствовала себя брошенной. Она вызвала в памяти воспоминания о том, как он с ней обошелся, однако все равно не смогла его ненавидеть.

Рич безучастно наблюдал за ее приближением. В углах его рта затаилась презрительная усмешка, словно он испытывал к Пенелопе отвращение; возможно, он просто робел перед лицом будущей супруги и ее влиятельных родственников, в жилах которых течет королевская кровь. Вероятно, ему казалось, что они считают его ниже себя (по правде говоря, так и было). Пенелопа подошла к нему и попыталась улыбнуться, однако во рту пересохло и улыбка получилась неубедительной. Рич сглотнул, видимо, от волнения; девушка посочувствовала ему, но легче ей от этого не стало.

Священник начал службу. Повинуясь его знакам, Пенелопа покорно, словно марионетка, опустилась на колени, потом снова встала. Казалось, будто она присутствует на собственных похоронах. Неужели ей предстоит всю жизнь провести с этим суровым молодым человеком? Девушку охватила паника, точно ее заживо замуровали в склепе.

– Берешь ли ты этого мужчину…

– Я не могу… – Пенелопа шагнула назад, к матери, но увидела ее каменное лицо, рядом – разгневанного Лестера, чуть дальше – Хантингдонов. Граф открыл рот от ужаса, графиня схватилась за голову. Братья и сестра вытаращили глаза от удивления. Гости начали перешептываться – до них потихоньку начало доходить, что происходит. Пенелопа упала на колени перед Лестером и матерью.

– Умоляю, не заставляйте меня… – Девушка собрала всю свою храбрость, поднялась на ноги и объявила: – Я желаю воспользоваться правом отказаться. У меня ведь есть такое право? – На лицах ее родственников отразились разочарование, изумление и гнев.

– Верно ли я понял, что вы отказываетесь брать этого человека в мужья? – осведомился священник, не скрывая нетерпения, словно Пенелопа была капризным ребенком, отнимающим у него время.

– Отказываюсь.

Лестер встал, крепко взял ее за руку и подвел обратно к Ричу, прорычав на ухо:

– Ради бога, девочка, веди себя прилично. С чего ты взяла, будто у тебя есть выбор?

Пенелопа не смела взглянуть на будущего мужа. Ей представились молодые бычки, которых приводят на бойню; сперва они не подозревают, что их ждет, потом чуют в воздухе запах страха, тревожно оглядываются, переступают с ноги на ногу, но ничего не могут изменить.

Так и она: даже если ей удастся отказаться от замужества, что дальше? Семья от нее отречется, королева отлучит от двора.

– Я готова, – сказала она священнику. – Это была минутная слабость. Вступать в брак не всегда легко.

Родственники за ее спиной облегченно вздохнули. Священник откашлялся и повторил слова брачного обета.

Пенелопа открыла рот, чтобы ответить, однако из горла вырвался лишь слабый шепот. Впрочем, священник этим вполне удовлетворился. Девушка вся застыла, словно зимний пруд; где-то глубоко еще теплится жизнь, но туда не добраться. Обручальное кольцо туго сдавило палец, рука налилась свинцом. Наконец Пенелопа собралась с силами и взглянула на супруга. Рич выглядел несправедливо обиженным; щеки его горели от сдерживаемой ярости.

– Не «ясно»! – рявкнул он, вталкивая Пенелопу в спальню. – Не смей так говорить со своим мужем. Твой дерзкий нрав необходимо обуздать. – Он схватил девушку за горло. – «Я глубоко сожалею, милорд»! Ну, говори!

Пенелопа хотела плюнуть ему в лицо, но побоялась, что он ее ударит.

– Говори же!

– Я глубоко сожалею, милорд. – Она преувеличенно улыбнулась, словно актриса, желающая рассмешить публику.

Рич повалил ее на кровать, по-прежнему держа за горло.

– Думаешь, ты лучше меня? Вся твоя родня так считает, вы кичитесь своей благородной кровью. Теперь ты моя жена и будешь меня слушаться. Считаешь себя самой красивой из королевских фрейлин? Знай, мне ты противна.

– Если я вам противна, в этом лишь ваша вина, – ответила Пенелопа, глядя ему в глаза. – Можете овладеть моим телом, но мое сердце вам не заполучить.

– Твое тело… – с отвращением процедил Рич. – Ты – дочь Евы! – Он принялся одной рукой развязывать завязки на своей одежде, второй продолжая крепко сжимать запястья Пенелопы. Она решила, что криком не выдаст своей боли и не доставит ему удовольствия, умоляя остановиться. Рич крепко зажмурился и начал бормотать псалом: – Блажен муж, боящийся Господа и крепко любящий заповеди Его. Сильно будет на земле семя его; род правых благословится… – Не открывая глаз, он задрал жесткие юбки свадебного платья Пенелопы.

Девушка смотрела на расшитый птицами и цветами полог кровати, силясь представить себя в этом вышитом саду среди шелковой зелени под лучами парчового солнца, но, как ни пыталась укрыться в воображении, телом она оставалась в спальне смитфилдского дома, наедине с мужем, раз за разом повторяя про себя: «На веки вечные», в ожидании боли.

– Будет немного неприятно, – предупредила ее мать. – Не бойся размеров его члена, так и должно быть. Просто позволь ему исполнить свой долг. – Пенелопа понятия не имела, что означает «исполнить свой долг». Молодой муж тыкался в ее нижние части, хрюкая как кабан. Она толком не знала, что от нее требуется, лишь радовалась, что вино затуманило ей рассудок и запястья наконец свободны.

Рич взял ее руку и положил на свой орган. Тот оказался совсем не таким, как она представляла: на ощупь липкий, как сырое мясо. Рич принялся тереться членом о ее лоно. Пенелопа крепко зажмурилась и, призвав на помощь воображение, представила на его месте Сидни, светлоглазого, пахнущего свежескошенной травой, шепчущего слова любви. Внутри поднялась жаркая волна. Наверное, в брачную ночь грешно думать о постороннем мужчине, подумала девушка. Мать не просветила ее по этому поводу. Рич продолжал бормотать псалом. Пенелопа старалась обратиться мыслями к Господу, но перед глазами по-прежнему стоял Сидни. Наконец муж со стоном скатился с нее, сел, поправил одежду и вышел, не сказав ни слова.

Ноябрь 1581,

Смитфилд / Уайтхолл

На следующее утро Рич не показывался до тех пор, пока Пенелопе не подали лошадей к отъезду. Мучаясь головной болью после вчерашних возлияний, она уже собиралась послать за супругом Жанну, однако тот явился сам.

– У вас усталый вид, – обвиняющим тоном заявил он.

– Я спала как младенец, благодарю вас, – солгала Пенелопа.

– Отправляйтесь во дворец и выклянчите для меня расположение ее величества. – Рич подал ей руку, чтобы помочь сесть в экипаж. Едва конюх отвернулся, он больно схватил ее за запястье и поцеловал в губы. Пенелопа призвала всю силу воли, чтобы не отшатнуться.

– Вы отправитесь в Лейз? – Скорей бы он оказался как можно дальше, взмолилась она. Рич кивнул, и девушке невольно пришла мысль о несчастном случае.

Как только экипаж тронулся, Пенелопа надела усыпанный изумрудами браслет, презент от Лестера, на другую руку, чтобы скрыть синяк. Не исключено, что столь дорогой подарок преподнесен в качестве извинения, подумала она. Хотя нет, вряд ли.

– Расскажи мне все, – потребовала Марта, вышедшая встретить Пенелопу.

Во дворе Уайтхолла толпилось непривычно много стражи.

– Нечего рассказывать, – ответила та.

– А как же свадьба?

– Лучше не вспоминать. – Лицо Марты вытянулось от разочарования. – Просто… – Пенелопа не знала, как выразить свои чувства, к тому же Марта незнакома с Ричем и не подозревает о ее любви к Сидни. Своими переживаниями она могла поделиться лишь с Жанной – милой верной Жанной, которой можно доверить любую тайну.

– Не представляешь, что у нас тут случилось, когда ты уехала. Католики сговорились с папой и замыслили убить королеву и всех ее советников. – Глаза юной фрейлины блестели скорее от возбуждения, чем от страха. – Они собрали отряд из пятидесяти вооруженных мужчин, чтобы напасть на нее и лишить жизни!

Пенелопа содрогнулась, вспомнив об ужасах парижской резни. Жанна предпочитала не думать о страшной ночи, когда тысячи человек погибли от рук католиков, однако то немногое, что она поведала, накрепко врезалось в память Пенелопы – крики, запах крови, плывущие по реке трупы: воистину настоящий ад.

– Здесь, в Англии? – спросила она.

– Да, здесь. Они собирались посадить на трон Марию Шотландскую. Нам велели не выходить в сад – слишком опасно.

Пенелопа иногда вспоминала о шотландской королеве, уже тринадцать лет томившейся под домашним арестом в Шрусбери, пока трон занимал ее юный сын Яков. Имя Марии не полагалось произносить в присутствии Елизаветы, однако фрейлины часто о ней судачили; в их устах она превратилась в мифологический персонаж, словно на самом деле ее не существовало.

– Берли приказал удвоить стражу. Заметила?

– Да, я удивилась, почему их так много у ворот.

– Ты еще внутри не была. Они выстроились по всей главной галерее.

Марта не преувеличивала. Вход в королевские покои охраняло не меньше дюжины стражников с алебардами.

– Католический священник Кампион[10] арестован за проведение тайных богослужений, – вполголоса проговорила она. – Его допрашивают в Тауэре.

– Бедняга.

– Он же изменник.

– Все равно, он творение Господа. – От одной мысли о том, что сейчас происходит с этим человеком, Пенелопу бросило в дрожь.

Девушки приблизились к дверям королевских покоев. Стражники потребовали распахнуть накидки – «Хотят удостовериться, что при нас нет ничего опасного», – прошептала Марта, – прежде чем позволили пройти.

Внутри все выглядело как обычно, однако в воздухе чувствовалось напряжение. Королева и Берли ожесточенно спорили. Сын Берли, Сесил, переминался с ноги на ногу за спиной отца, словно не находил себе места. Перехватив его взгляд, Пенелопа улыбнулась, однако тот сделал вид, будто рассматривает гобелен.

– Я не стану узницей в собственном доме, – не скрывая раздражения, говорила Елизавета. – Эти испанцы годами желали моей смерти. Меня не запугать жалкими слухами.

– Мадам, прошу вас проявить благоразумие. Не выходите в сад, пока мы не сможем удостовериться в вашей безопасности. – Берли поклонился, нервно стискивая руки.

Раньше двор представлялся Пенелопе средоточием роскоши и романтических отношений, гудящим пчелиным ульем, в центре которого, словно пчелиная матка, восседает Елизавета, окруженная придворными, жаждущими ее милости. Теперь же стало ясно – все эти пчелы, включая королеву, борются за жизнь, а роскошь и романтика нужны лишь для отвода глаз. Грозовая туча, нависшая над дворцом, находилась здесь всегда. Пенелопа вспомнила свои неосторожные, нечестивые слова: «Ненавижу ее. Ненавижу королеву». Это все равно что сказать: «Ненавижу Господа». Но разве могла она оставаться равнодушной, видя унижение матери, преждевременную смерть отца и собственный несчастный брак, одобренный королевой и потому неизбежный? Однако, как оказалось, положение дел гораздо более запутанно, чем можно представить. Девушку раздирали противоречивые чувства. К бесхитростной детской ненависти прибавились восхищение и страх – да, страх, пусть даже тщательно скрываемый.

Выходит, королева каждый день живет с осознанием, что две наиболее могущественные силы во всем мире – Священная Римская империя и Испания, равно как ее собственные подданные-католики, – желают ей смерти. Она вынуждена быть безжалостной, тут ничего не поделаешь. Но все равно у Пенелопы не шли из головы мысли о католическом священнике, страдающем на дыбе.

Ожидая, пока ей разрешат войти, девушка задумчиво смотрела в окно. Можно ли выстрелить из пистолета в стекло? Если такое случится, какой переполох поднимется! Она вспомнила о муже, и ее сердце словно окаменело. Наверное, Рич уже на полпути в Лейз.

На небе клубились тяжелые тучи. Начался дождь: редкие капли превратились в настоящий ливень. Люди во дворе забегали в поисках укрытия.

– Кажется, Господь на вашей стороне, Берли, – со смехом заявила королева. – В такую погоду я на улицу не выйду. Полагаю, мои убийцы тоже.

Берли криво улыбнулся, его сын вежливо хихикнул, но больше никто не рассмеялся. Все вернулись к своим делам – шитью, чтению, написанию писем.

Заметив Пенелопу, Елизавета просияла.

– Моя пташка вернулась! – воскликнула она. – Рада тебя видеть. Ни одна из этих девиц не сравнится с тобой в пении. Мне целыми днями приходилось слушать, как они коверкают мои любимые мелодии. Ну что, нравится тебе быть замужней дамой?

Пенелопа замешкалась с ответом из опасения, что на ее лице отразятся истинные чувства.

– Все совсем по-другому, – наконец ответила она, сознавая, насколько глупо звучат эти слова. Пег Кэри закатила глаза.

– По-другому? – переспросила королева. – Ни разу не слышала ничего подобного от новобрачной.

– Я хотела сказать, ваше величество…

– Нет-нет, – перебила та с кривой усмешкой. – Ответ меня устраивает. – Пенелопа восхитилась ее выдержкой: ни в голосе, ни в осанке Елизаветы не чувствовалось страха, хотя, судя по удвоенной страже и нервно стиснутым рукам Берли, ей действительно угрожала опасность. – Желаю послушать песню. Надо отвлечься от всего этого, – королева махнула рукой в сторону Берли и Сесила, своими черными одеяниями напоминавших ворон, столпившихся вокруг падали. Сесил тут же повернул к ним голову. Пенелопе вспомнились слова матери, сказанные при последней встрече: «Остерегайся сына Берли; если он таков, как его отец, он нам не друг».

Глашатай возвестил о прибытии Лестера. На лицах Берли и его сына отразилось неодобрение. Наряд королевского фаворита сверкал серебром, с мокрого плаща струилась вода. Проходя мимо Пенелопы, отчим подмигнул – дескать, он в курсе, через что ей пришлось пройти прошлой ночью. От мысли, как гости бражничали и судачили о том, что происходит в спальне, девушку замутило.

Лестер приблизился к Елизавете. Та похлопала по сиденью рядом с собой и взяла его за руку, словно они муж и жена. В душе Пенелопы вскипело возмущение. Неужели королева действительно виновата в смерти отца? Столько вопросов, на которые нет ответов.

Не в силах смотреть, как Елизавета милуется с Лестером, Пенелопа оглядела зал и среди свиты отчима заметила Сидни; тот был весь в черном, будто носил траур. На мгновение их взгляды встретились; девушка поспешно отвернулась к окну, за которым по-прежнему бушевал ливень. Ей невыносимо захотелось сбежать под дождь и умчаться прочь без оглядки.

– Леди Рич споет для нас, – проговорила королева. – Принесите ей сиденье и лютню.

Пенелопа внутренне содрогнулась от звука своего нового имени, произнесенного в присутствии Сидни. Краска бросилась ей в лицо. Стараясь не смотреть в сторону Лестера и его свиты, она вышла вперед, взяла лютню, толстую и круглую, словно младенец, и принялась подтягивать струны. Сидни не сводил с нее глаз, но ей не хватило духа даже взглянуть на него.

– Какую песню вы желаете услышать, ваше величество? – спросила Пенелопа, надеясь получить подсказку, ибо в ее голове крутилась лишь одна мелодия, совершенно не подходящая к случаю.

– Сыграй, что хочешь, – ответствовала Елизавета.

Пенелопа знала сотни песен, однако все они куда-то улетучились, поэтому она начала:

Любовь лишь избранным нужна.

Королева одобрительно хмыкнула. Не сводя взгляда со струн, девушка сосредоточилась на звуке собственного голоса.

В том есть резон.

Песня захватила ее и понесла, как река лодку. Пенелопа чувствовала восторг зрителей, наполняющий девушку ощущением могущества. Она подняла голову и, глядя Сидни прямо в глаза, пропела:

Ведь умереть она должна —

Таков закон.

Ответный взгляд мужчины был исполнен печали. Пенелопа затрепетала от радости, словно сломала копье о его доспехи и выиграла очко.

Кто сердце ей решил отдать,

Пусть приготовится страдать.

Возможно, Сидни хорош на турнирном поле, но здесь – ее арена. Девушка оглядела придворных, игриво останавливая взгляд то на одном, то на другом, и продолжила:

Амура предадим суду —

Он раздает любовь за мзду[11].

Зрители разразились бурными аплодисментами, лишь Сидни угрюмо смотрел в никуда. Пенелопа склонилась перед Елизаветой в реверансе. Ее самоуверенность несколько поколебалась при виде графини: та сидела с натужной улыбкой, чопорно сложив руки на коленях. Девушка вспомнила о своем муже-пуританине: наверняка он считает подобные развлечения греховными. Впрочем, если Рич желает, чтобы его жена добилась расположения королевы, ему придется терпеть пение и музыку. Ей стало ясно: каждый из придворных вынужден чем-то поступиться – принципами, любовью или верой. Этого не избежать; взгляните, что происходит с теми, кто отказывается идти на уступки, – взять хотя бы того несчастного священника. Пенелопа представила, как он висит на дыбе, обливаясь по́том и стиснув зубы, а его кости выворачиваются из суставов отвратительным щелчком, какой можно услышать, когда разделываешь цыпленка.

– «Сладкая ложь!» – выкрикнул кто-то название песни.

– Мне понадобятся ноты, – ответила Пенелопа. Повинуясь приказу королевы, паж раскрыл перед ней песенник, чем вызвал завистливые взгляды других юношей. Девушка удобно устроилась на табурете и принялась настраивать лютню. Просьбы следовали одна за другой, и она пела, наслаждаясь всеобщим одобрением, пока у нее не сел голос. На сцену вышли музыканты, фрейлины выстроились в ряд, намереваясь танцевать, а утомленная Пенелопа села отдохнуть у окна.

Незаметно, словно призрак, приблизился Сидни и попросил разрешения сесть рядом. Пенелопа безмолвно кивнула. Ее защищала новообретенная сила; сердце как будто укрыли доспехи, оснащенные острыми шипами.

– Вы в трауре? – осведомилась она, коснувшись его черного бархатного дублета. – От вас исходит печаль.

– В некотором роде, – ответил Сидни, опустив глаза. – Вы слышали об иезуите Кампионе, которого должны казнить?

Пенелопа кивнула, смущенная тем, что разговор принял серьезный оборот. Она не предполагала, что Сидни скорбит по-настоящему, и внезапно почувствовала себя недалекой и наивной: ее волнуют сердечные дела, в то время как вокруг происходят гораздо более значимые события.

– Он мой близкий друг.

– Но он же католик, враг государства.

– Все не так очевидно. – В голосе Сидни слышалось нетерпение, даже гнев. Пенелопа хотела выразить сочувствие несчастному, однако сдержалась, понимая, что совершенно не разбирается в случившемся. – Я считаю, люди должны молиться Господу, как им угодно. Кампион посвятил себя вере, а не политике.

Девушка в упор взглянула на него:

– Как можно отделить веру от политики, если католики постоянно устраивают заговоры против ее величества?

– Увы, никак. – Сидни вздохнул. – Кампиону не избежать печальной участи. А поскольку он мой друг, я попал в немилость к королеве. Мне не удается ей угодить. Однако вам ни к чему слушать мои жалобы. Кроме того, – он отвернулся, чтобы Пенелопа не видела его лица, – я скорблю не только по Кампиону.

– По кому еще?

Сидни пробормотал нечто неразборчивое.

– Я вас не слышу. – Пенелопа заметила, что Пег Кэри и Молл Гастингс оторвались от вышивания и смотрят в их сторону. – По кому? – повторила она, стараясь не обращать на них внимания.

– По вам, – наконец выдавил он.

– По мне? – В ее душе вскипела буря чувств, но она твердой рукой удержала их в узде. – Я еще жива.

– Но для меня вы потеряны.

– Я никогда не была вашей. Вы сами не пожелали на мне жениться. Помните, вы сказали, что внушали мне ложные надежды и вам очень жаль?

– Я ошибался.

Ярость забурлила еще сильнее.

– Ошибались? Поздно признавать ошибки. – Пенелопа отстранилась, намереваясь встать, но Сидни удержал ее. Пег и Молл не сводили с них глаз. – Не прикасайтесь ко мне.

– Позвольте объясниться.

– Нечего объяснять.

– Что это? – Он отодвинул изумрудный браслет, прикрывающий ссадину на запястье.

– Ничего. – Пенелопа вырвала руку.

– Это он сделал?

– Не ваша забота. – Придворные начали оборачиваться. Девушка притворно улыбнулась. – Если позволите, я присоединюсь к подругам. – Она надменно протянула руку. Сидни почтительно поцеловал ее.

– Позвольте увидеться с вами наедине.

На его лице отразилось страдание. Пенелопа едва не поддалась, но вспомнила о шипастых доспехах, защищающих сердце, и отрицательно качнула головой.

– Прошу вас.

– Не глупите, – проговорила она, словно увещевая капризного ребенка, и степенной походкой направилась прочь, однако в ее душе бушевали нешуточные страсти.

– О чем вы говорили? – спросила Пег, провожая Сидни взглядом.

– Он жаловался, что королева не осыпает его милостями. Не знаю, с чего он взял, будто я могу помочь. Не выношу нытиков.

Пег недоверчиво фыркнула:

– Значит, в браке все по-другому?

– Именно так, – ответила Пенелопа.

Она села на подушки между девушками и принялась пришивать бусины к портьере, краем глаза наблюдая за бледным растерянным Сидни, взирающим на нее с противоположного конца зала. Рядом тихо переговаривались Берли и Сесил.

– …если бы покушение увенчалось успехом… – говорил Берли, – …одному Богу известно, что бы тогда началось… не доверяй Лестеру, он…

Услышав имя отчима, Пенелопа придвинулась ближе.

– Но вы много раз говорили, отец, нельзя заставить ее назначить наследника. – Сесил крепко прижал к груди конторскую книгу, словно содержимое той составляло государственную тайну. Пенелопа отметила, что пальцы у него короткие и уродливые, хотя ногти чистые и аккуратно подстрижены. Это не руки воина; на них нет ни мозолей, свидетельствующих о долгих тренировках, ни шрамов от многочисленных схваток. Такие руки принадлежат человеку, стремящемуся произвести наиболее выгодное впечатление. Ее заинтриговал странный кривобокий юноша, которого, по слухам, прочат на место отца.

– Необходимо обеспечить будущее Англии, – проговорил Берли. – И наше тоже. Мы должны как следует подготовиться, иначе рискуем… – Он помолчал и продолжил, понизив голос: – Если эта шотландка заполучит скипетр, нам конец. – Сын медленно кивнул.

– Такого нельзя допустить. – Пенелопа впервые разглядела в молодом человеке, робевшем даже взглянуть на нее, не то что улыбнуться, упорную целеустремленность. Казалось, для достижения цели он готов на все.

Пенелопа вспомнила свой разговор с матерью перед свадьбой: «Подумай о семье: если ты окажешься в милости у ее величества, это пойдет всем нам только во благо. Возможно, когда-нибудь ты сможешь обеспечить будущее рода Деверо». Тогда она растерялась, но сейчас начала понимать: благополучие каждого, кто находится в зале, зависит от одной-единственной женщины, поэтому все здесь соперничают за высокие должности и стремятся укрепить положение своей семьи.

Декабрь 1581,

Лестер-хаус, Стрэнд

– Проследи за нашими вещами, – обратилась Пенелопа к Жанне. – И скажи матушке, что я здесь.

Она спешилась и подвела Красотку к яслям. Молодой конюх снял с кобылы седло.

– Альфред, бедняжке по-прежнему натирает. Нужно смазать ей спину окопником, чтобы облегчить боль. Сегодня вечером я поеду к мужу в Смитфилд, мне понадобится лошадь.

При мысли о ночи наедине с супругом сердце Пенелопы болезненно сжалось. Рич часто бывал при дворе, наслаждаясь новообретенным положением, однако личных покоев в Уайтхолле ему не полагалось, поэтому он ночевал в Смитфилде. В результате Пенелопа имела возможность прислуживать королеве, и такое положение дел вполне ее устраивало.

– Я нанесу ей мазь, миледи, – ответил Альфред.

– Лучше я сама. Ах ты, моя девочка. – Пенелопа похлопала Красотку по холке, взъерошила подстриженную гриву. – Растолки, пожалуйста, корень окопника.

Альфред улыбнулся и кивнул.

– Попрошу матушку, чтобы она отпустила тебя со мной в Смитфилд. Мне боязно доверять лошадь тамошнему конюху. Это всего на пару дней. Ехать недалеко, так что ты в любой момент сможешь вернуться, если потребуется.

– Как пожелаете, миледи. – Похоже, Альфред был доволен. Он появился в Чартли еще совсем мальчишкой, но уже тогда знал толк в лошадях. Пенелопа видела, как однажды он успокоил дикого пони, просто подув ему в ухо. – Отсюда не больше десяти минут верхом. Хороша ли конюшня в Смитфилде?

– Вполне сносная.

– Вы, наверное, рады возможности встретиться с супругом, миледи.

Пенелопа кивнула. Сердце сжалось еще сильнее. Как хорошо было в детстве! А теперь она замужем, к тому же вынуждена постигать премудрости придворной жизни. Альфред сходил в амбар, принес пригоршню корней окопника, ступку и кувшин гусиного жира и принялся, насвистывая, готовить мазь. Пенелопа наблюдала за его работой, лишь бы не входить в дом.

Мать непременно начнет выпытывать, что происходит в королевских покоях. Как ведет себя Лестер с королевой? Чем занят Берли? Его уродливый сынок все еще при нем? Не спускай с них глаз… они слишком могущественны. Кто из фрейлин нынче в фаворе? Новые украшения – верный признак благоволения королевы… Потом, разумеется, последует вопрос о месячных.

Регулы пришли в срок. Пенелопа испытала разочарование, однако мысль о ребенке, который мог быть зачат в брачную ночь, внушала противоречивые чувства. Разве после столь безрадостного соития может появиться малыш? С другой стороны, если она забеременеет, Рич оставит ее в покое. Пенелопа словно попала в одну из картинок-загадок, меняющихся в зависимости от угла зрения. А еще Сидни, о котором она думала постоянно, одержимо, словно пес, зализывающий рану. Порой казалось, будто он навеки исчез из ее мыслей, но стоило вспомнить его скорбное лицо, как сердце принималось болеть с новой силой.

– Вы видели щенка, миледи? – Альфред вручил ей ступку с истолченным окопником и кувшин с жиром.

– Какого щенка? – Пенелопа стала втирать мазь в ссадины на спине Красотки. Кобыла дернулась, однако тут же успокоилась.

– Одна из спаниелей вашей матушки ощенилась. Детенышей было двое, но один родился мертвым. Главный конюх приказал сунуть второго в мешок и утопить.

– Ты ведь этого не сделал? – возмущенно воскликнула Пенелопа.

– Разумеется, нет, миледи. Я надеялся, вы сжалитесь над бедолагой. – Альфред лукаво улыбнулся.

– Ты слишком хорошо меня знаешь. Покажи его.

Молодой человек указал в отгороженный угол. Оттуда сверкала пара настороженных глаз. На соломе лежала сука, рядом спал щенок. Малыш тихо повизгивал и дергал лапками; должно быть, ему снилось, будто он ловит мышь.

– Ты не сомневался, что мое сердце растает, да, Альфред?

– Даже не предполагал, миледи. – Однако улыбка конюха говорила об обратном. – Его уже можно забирать у матери. Хотите?

– Ах ты, злодей. Разве я смогу отказаться?

Щенок пошевелился, открыл глаза, на нетвердых лапках подковылял к Пенелопе, обнюхал ее ладонь. Девушка взяла его на руки, позволила пожевать пальцы, думая о том, как отрадно заботиться о столь милом создании.

– Можно забрать малыша прямо сейчас? – Она встала. Сука еще раз взглянула на нее, закрыла глаза и задремала.

– Конечно, миледи. – Альфред стащил с головы шапку, смущенный тем, что высокородная дама просит у него разрешения. – Похоже, мамаша довольна, что вы станете хозяйкой ее мальца.

Пенелопа вошла в дом с заднего хода, бросила плащ и шляпу у двери, поднесла щенка к лицу, прислушалась к его урчанию, вдохнула кислый запах. В зале послышались голоса. Девушка тихонько приоткрыла дверь, заглянула внутрь. Вокруг очага сидели ее мать, отчим, Жанна и Доротея, а также еще один гость. У Пенелопы перехватило дыхание; инстинкт подсказывал бежать без оглядки, однако ноги словно приросли к полу. Она с легкостью узнала Сидни даже со спины. Ошибки быть не могло.

Очевидно, почуяв волнение хозяйки, щенок принялся тонко заливисто тявкать. Все обернулись. Доротея радостно взвизгнула и, забыв о приличиях, опрометью бросилась к сестре:

– Это твой? Откуда? Как его зовут?

Пенелопа разозлилась из-за того, что Сидни нежданно вторгся в семейный круг, однако за недовольством скрывались более глубокие и сильные чувства. «Почему я так рада и в то же время не рада его видеть?» – думала она. Девушка старалась не смотреть на Сидни, но не могла отвести глаз – казалось, он сиял, словно Христос на картине, и, несмотря на простой черный наряд, затмевал всех, даже ее отчима в золоченых одеждах и мать, признанную красавицу.

– У него пока нет имени, – наконец сбросив с себя оцепенение, ответила Пенелопа.

– Надо как-то его назвать, – объявила Доротея.

Пенелопа вошла в зал, передала щенка сестре, поцеловала мать и отчима и наконец, присев в реверансе, сдержанно подала руку Сидни. Ей пришлось призвать всю силу воли, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Миледи. – Тот учтиво поклонился, задержав ее руку в своей дольше положенного. Пенелопа подошла к Жанне и Доротее, забрала у них щенка и поцеловала в мордочку. Она чувствовала на себе пристальный взгляд Летиции – та явно догадалась, что внешняя холодность дочери неспроста.

– Может, назовем его Шевалье? – предложила Жанна.

– Слишком трудно произнести, – ответила Пенелопа.

– Почему бы тебе не предложить ему имя, Сидни? – Лестер похлопал племянника по спине. – Ты ведь у нас златоуст.

Летиция по-прежнему внимательно смотрела на дочь:

– Пенелопа, что с тобой? Ты бледна.

– Все в порядке, матушка. – Не иначе мать заподозрила беременность. Пенелопа встала так, чтобы Сидни хорошо ее видел, прижала зверька к подбородку и проворковала: – Я сразу его полюбила.

– И как вы назовете этого милашку? – поинтересовалась Доротея у Сидни.

– Сперва я должен получше узнать его. Иди ко мне, малыш!

Он протянул руку, чтобы взять щенка, но Пенелопа покачала головой:

– Ему хочется спать. Не стоит его тревожить.

– Похоже, он совершенно доволен тем, где находится. – Сидни ловко превратил отказ в галантный комплимент. – Без сомнения, любой юнец будет счастлив оказаться столь близко к леди Рич.

Пенелопа побледнела, услышав свое новое имя из уст, еще недавно прижимавшихся к ее губам.

– Что вы думаете об имени Сперо? – спросил Сидни.

– «Надеюсь». Очаровательно. Да, Сперо – отличное имя. К тому же латинское, чтобы никто не решил, будто мы игнорамусы[12], – поддела его Летиция. – Или правильно «игнорамы»?

– Полагаю, первый вариант верен, – отозвался Сидни.

– Мне кажется, прекрасный выбор, не так ли, Пенелопа? – поддержал его Лестер.

– Я подумаю. – Как она ни пыталась сохранять спокойствие, прерывистый взволнованный голос выдал ее чувства. Девушке невольно вспомнился девиз Сидни на недавнем турнире: «SPERAVI» – «Я надеялся», перечеркнутый, чтобы сильнее обозначить утрату. Ее собственное ощущение утраты только усилилось.

– Когда ты возвращаешься к Хантингдонам? – обратилась она к сестре, чтобы сменить тему.

– Послезавтра, – упавшим голосом ответила Доротея. Пенелопа вспомнила свое унылое житье в доме опекунов. Каково бедняжке одной в столь мрачном месте?

– Ничего. – Пенелопа пожала сестре руку. – Скоро ты окажешься при дворе, рядом со мной, не так ли, матушка? – Взгляд Сидни тревожил, словно корка на царапине, которую так и хочется содрать.

– Если на то будет воля ее величества, – горько ответила Летиция.

Пенелопа внезапно почувствовала, что ей просто необходимо покинуть зал.

– Прошу прощения, – проговорила она. – Схожу на кухню, накормлю щенка. Жанна, ты со мной?

Оказавшись за дверями, девушка схватила подругу за руку, поспешно поволокла за собой по коридору.

– Что он здесь делает? – стоило им оказаться за пределами слышимости, спросила она.

– Я хотела предупредить, но не успела. – Жанна внезапно погрустнела.

– В чем дело? – забеспокоилась Пенелопа.

– Твой отчим хочет устроить брак Сидни и Доротеи.

– Женить его на моей сестре! Не может быть! – Пенелопа схватилась за стену, чтобы не упасть. – У Сидни нет средств, чтобы взять в жены девушку из рода Деверо. – Она опустилась на скамью у окна.

Жанна села рядом, обняла подругу за плечи.

– Я думала, Лестер рассчитывал выдать ее за короля Шотландии, – пробормотала Пенелопа. – Почему он отказался от этой мысли? Теперь, когда я привела в семью Рича, моя сестра может выйти за кого пожелает…

– Думаю, твоя сестра не желает выходить за Сидни. Мне кажется, она даже не знала, по крайней мере если судить по ее лицу, когда об этом сообщили. – Жанна погладила Пенелопу по волосам. Обеим было хорошо известно: если таково желание Лестера, значит, Доротея станет женой Сидни, хотят они того или нет.

– Счастливица, тебе-то никто не выберет мужа насильно… – Пенелопа осеклась и прикрыла рот рукой, вспомнив, при каких ужасных обстоятельствах Жанна лишилась родителей. – Прости, я не хотела.

– Ничего. В любом случае я пока не рвусь замуж.

– Ты добрая, не то что я – избалованная и злопамятная. – Как хорошо иметь верную подругу, которой можно доверить секреты.

При звуке приближающихся шагов девушки умолкли. К ним направлялся Сидни. Он остановился перед ними и натянуто улыбнулся:

– Простите, что прерываю вашу беседу, дамы. Прошу вас, позвольте мне побеседовать с леди Рич наедине? – Похоже, за отрывистыми словами скрывалось сильное чувство – не то гнев, не то горе.

– Я отнесу малыша Сперо на кухню и накормлю. – Жанна взяла спящего щенка и удалилась.

Сидни сел рядом с Пенелопой. Та слегка отодвинулась.

– Хотел бы я знать, отчего вы так веселы. – От горечи, звучащей в его голосе, в ее душе все перевернулось.

– Вовсе я не весела, – проговорила она, позволив себе слегка ослабить внутреннюю защиту. – Не очень-то весело слышать, что вы женитесь на моей сестре.

– О господи! – Он вытер пот со лба. – У меня нет намерения жениться на Доротее. Я просто подшучивал над дядюшкой.

– Почему я должна вам верить? Вы не давали повода для доверия.

Сидни понурился и стал совершенно не похож на элегантного, блестящего молодого человека, каким всегда казался. Пенелопе страстно захотелось прикоснуться к нему. Ей пришло в голову, что романтический идеал, которому она поклонялась все эти годы, не имеет ничего общего с реальным человеком. Однако этот Сидни, сутулый, рябой, угрюмый, с редеющими волосами и, как она только что заметила, обкусанными ногтями, похитил ее сердце и запер в клетку, словно птицу.

– Мне не следует разговаривать с вами наедине, – произнесла Пенелопа. – Я замужняя женщина. – Сидни вздрогнул. – А вы будете обручены с моей сестрой. Даже вам не под силу ослушаться Лестера.

На его лице отразилось отчаяние.

– У меня кое-что есть для вас. – Он извлек из-за пазухи сложенный листок бумаги и робко протянул Пенелопе.

– Сонет, – констатировала та очевидное, чтобы не молчать.

– Один из многих. Прочтете? Если в вас есть хотя бы толика сочувствия… – Сидни осекся, но продолжил, глядя в сторону: – Я хотел бы услышать, как вы читаете мои стихи.

– «Когда Природа очи создала / Прекрасной Стеллы…» – еле слышным шепотом начала Пенелопа.

Она дочитала сонет до конца, уронила руки на колени и, глубоко вздохнув, спросила:

– Стелла – это я?

Сидни кивнул. В его светлых глазах стояла такая скорбь, что Пенелопа не могла в них смотреть, но в то же время не в силах была отвести взгляд.

– Стелла – далекая звезда. А кто вы?

– Я – Астрофил.

– Любящий звезду, – прошептала Пенелопа. – Значит, вы меня любите?

Он снова кивнул. По его губам пробежала тень улыбки.

– Что заставило вас передумать?

– Не знаю. Я был подавлен тем, что утратил наследство Лестера и милость королевы. Думал, мне нечего предложить вам… по сравнению с Ричем. – Сидни выплюнул имя ее мужа, словно змеиный яд, высосанный из раны. – Я не понимал, насколько глубоки мои чувства, пока не стало поздно. Любовь всегда застает врасплох. Кроме того, вам, как и мне, хорошо известно, что вступать в брак по зову сердца – безумие, – торопливо произнес он, утратив всякую самоуверенность. Пенелопа и не подозревала, какая ранимая душа скрывается под панцирем напускной неприступности.

– Безумие или путь к счастью? – не скрывая цинизма в голосе, спросила она.

– Я думал, любовь пройдет, но ошибался.

– Тем не менее вы все равно не сочли меня достойной борьбы.

– Нет!

Пенелопе отчаянно хотелось взять его за испачканную чернилами руку, прижаться к нему, позволить себе поддаться чувствам.

– Я боролся за вас. Я обратился к королеве с просьбой позволить мне просить вашей руки, напомнил ей о последней воле вашего отца.

– Вы обращались к ее величеству? – Пенелопа начала понимать, что совершенно не представляет, как обстоят дела на самом деле.

– Она рассмеялась мне в лицо и осведомилась, с чего я взял, будто человек, не оправдавший ожиданий, – да-да, это про меня, – достоин ухаживать за ее любимой фрейлиной. Теперь я отлучен от двора. Я не могу тебе полностью доверять, Сидни, сказала она. – Он закрыл лицо руками, словно от стыда. – Королева считает меня чересчур прямолинейным и не одобряет мою дружбу с католиками, – еле слышно произнес он. – Но я привык говорить откровенно, а верность для меня – дело чести, даже если речь идет о тех, кто исповедует иную веру.

– Значит, она во всем виновата. – У Пенелопы перехватило дыхание от ненависти к женщине, навлекшей многочисленные несчастья на ее семью. – Теперь я навсегда связана узами брака с этим человеком. – Итак, что Бог сочетал, человек да не разлучает[13].

– Выходит, брак подтвержден, – пробормотал Сидни, по-прежнему не в силах взглянуть на Пенелопу.

– Разумеется, – прошептала она.

– Я питал призрачную надежду, что найдется способ… – Он замялся, будто затрудняясь облечь мысли в слова. – …расторгнуть этот союз, и через какое-то время мы могли бы убедить всех… – Он снова замолчал. – Что за глупые мечты!

Сидни удрученно взглянул на Пенелопу, протянул к ней руки, и она позволила себе упасть в его объятия. Они крепко обнимали друг друга, забыв обо всем, пока звук шагов не заставил их отпрянуть. Мимо прошел один из секретарей Лестера с кипой бумаг. Влюбленные сидели молча, глядя в пол, пока тот не скрылся за дверью.

– Позвольте мне навестить вас в ваших покоях сегодня вечером.

– Я не могу.

– Умоляю вас.

– Нет, нет! В любом случае я буду не одна. Со мной спят Доротея и Жанна.

– Тогда где-нибудь в другом месте. Прошу!

– Нет! – Пенелопа не могла смотреть на Сидни, опасаясь, что утратит решимость. – А как же Доротея? Вы обручены с моей сестрой.

– Я не обручен.

– Значит, будете, – сказала она. – Вам пора.

Казалось, миновала целая вечность.

– Вам пора, – повторила Пенелопа.

Сидни встал и медленно побрел прочь. Ее сердце разрывалось от тоски.

– Я буду ждать вас, – оглянувшись, проговорил он. – В музыкальном зале с видом на реку… я готов ждать всю ночь, если потребуется.

Март 1582,

Лейз, Эссекс

За четыре месяца замужества Пенелопе еще не доводилось бывать в Лейзе. Все это время она находилась при дворе, завоевывая милость королевы и пытаясь разобраться в сложной паутине связей, опутывающих правительницу Англии. Среди придворных снова ходили слухи о покушении, и все изрядно волновались, сама же Елизавета была холодна, словно зимний пруд. По правде говоря, Пенелопа уезжала с легким сердцем. В ожидании мужа она сидела в спальне у очага, безуспешно пытаясь не думать о Сидни. С их последней встречи прошло около трех месяцев – три месяца мнимого счастья. Девушка подложила полено в огонь и зевнула, гадая, сколько еще ей придется ждать супруга; тот исступленно молился в часовне.

Днем Пенелопа с Жанной решили осмотреть дом и долго блуждали по темным извилистым коридорам. Когда-то здание принадлежало церкви; в темных углах скрывались резные изображения святых или креста. Здесь царила та же суровая атмосфера, что и в смитфилдском особняке, в котором Пенелопа ночевала, когда ее присутствие при дворе не требовалось. Во время каждого визита ей приходилось исполнять супружеский долг. Это происходило так же скомканно, как в первый раз, а Рич, днем отстраненно вежливый, по ночам резко преображался – его переполнял гнев. Он ни разу не поднял на Пенелопу руку, но она постоянно чувствовала исходящую от него угрозу. Немного утешало, что за стеной находится верная Жанна, однако в то же время смущало, что та вынуждена слушать изливающийся из уст Рича поток библейских цитат вперемежку с сопением и стонами. Когда муж заканчивал свое дело и уходил, Пенелопа стучала в стену, и сонная Жанна тихонько пробиралась в спальню и ложилась к ней в кровать.

– Неужели все это твое? – воскликнула француженка по приезде в Лейз. Девушки, держась за руки, взбежали по главной лестнице, ворвались в большой зал и со смехом закружились посреди огромного помещения.

– Мое, но не мое, – ответила Пенелопа, когда первый восторг утих. – Дом выглядит мертвым, будто здесь много лет никто не жил. – Она с радостью осталась бы у матери в Уонстеде, где они заночевали по пути в Лейз. Уонстед запечатлелся в ее памяти уютным и безмятежным, словно рай на земле, – залитый солнечным светом, наполненный музыкой и радостными воспоминаниями о кратких встречах с семьей, казавшимися еще слаще по сравнению с жизнью у Хантингдонов на севере, где суровая погода полностью соответствовала местным нравам.

Хмурый слуга показал Пенелопе ее покои – три проходные комнаты, выходящие окнами на север. Свет загораживали три огромных вяза; древние узловатые деревья склонились друг к другу, словно старики, обсуждающие какую-то тайну.

Жанна помогла Пенелопе раздеться и расчесать волосы, напевая недавно разученную песенку – тихонько, чтобы никто не услышал: Рич недвусмысленно дал понять, что музыка в этом доме под запретом. Когда подруга ушла, Пенелопа устроилась у очага; ее мысли вернулись к памятной ночи в Лестер-хаусе.

После разговора с Сидни она лежала в постели без сна, переполненная гневом и смущением. Господь словно в насмешку заставил ее полюбить – ибо что это, как не любовь, если жизнь в разлуке кажется бессмысленной, – однако дал в мужья человека, которому она совершенно безразлична. Рядом крепко спала Доротея. Мысль о том, что Сидни женится на ее сестре, казалась Пенелопе невозможной, невыносимой, как мысль о собственной смерти. Осознание, что он ждет в музыкальной гостиной – «всю ночь, если потребуется», – волновало и тревожило, словно луна, притягивающая море. В конце концов, не в силах противиться этому зову, девушка выскользнула из постели навстречу ночной прохладе.

В спальне было холодно; в слабом свете луны серебрился пар от дыхания. Пенелопа потуже запахнула халат, накинула на плечи шаль. Не пристало являться перед Сидни в ночной рубашке, подумала она. Впрочем, для подобного свидания ночная рубашка подходит как нельзя лучше. Не давая себе времени на размышления, Пенелопа подхватила щенка, надела домашние туфли и, неслышно, словно призрак, вышла из комнаты.

Касаясь рукой стены, девушка двигалась по темному коридору. Наконец из-под двери показался серебристый луч света. Только тогда она осознала, что именно собирается сделать. В памяти возникло постыдное слово: прелюбодейка. Вспомнив скомканные, начисто лишенные нежности события брачной ночи, Пенелопа засомневалась, готова ли пережить подобное с Сидни, однако в глубине души желала, чтобы их встреча состоялась. Если двое любят друг друга, все наверняка происходит совсем иначе. От этой мысли внизу живота приятно затрепетало.

Пока Пенелопа боролась с чувствами, мужчина, ожидающий за дверью, стал казаться еще более чужим и далеким, воплощением греха, который погрузит ее душу в безбрежный хаос или, еще хуже, подарит удовольствие, которому она не сможет противостоять.

В темноте девушка наткнулась на стул; тот с грохотом упал. Подобрав подол, она бросилась прочь. Дверь отворилась.

– Стелла, любовь моя, вернись, – с тревогой произнес Сидни.

Пенелопа промчалась по длинному коридору, взбежала вверх по лестнице и остановилась лишь в спальне. Сердце колотилось так яростно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

– Что случилось? – послышался сонный голос Жанны с топчана.

– Испугалась, вот и все.

– Где ты была?

– Щенку понадобилось на двор, – ответила Пенелопа. Удивительно, как легко ей удалось солгать, и сколько еще раз придется сказать неправду, если она позволит себе поддаться искушению, а каждая ложь – новый грех.

– Так можно насмерть простудиться. – Жанна увлекла ее к себе под теплое одеяло. Щенок притулился между ними. Они уснули, а утром Пенелопа проснулась на топчане и не могла вспомнить, как там оказалась.

После этого Сидни исчез из дворца, но не из ее мыслей; его имя, словно погребальная песнь, неумолчно звучало в ушах девушки и не сходило с уст сплетников, строящих догадки о его судьбе. Он у сестры в Уилтоне; отправился в Ирландию сражаться вместе с отцом; уехал в Нижние земли[14]. Пенелопа не осмеливалась принимать участие в подобных разговорах, опасаясь, что случайно оговорится и выдаст свою тайну. Она хорошо помнила: любовь меняет человека до неузнаваемости.

Ожидая, пока Рич вернется из часовни, Пенелопа гадала, о чем он так исступленно просит Господа, за какие грехи вымаливает прощение. Вспомнив о подаренном Сидни листке со стихотворением, хранящемся в шкатулке с сувенирами, она усомнилась, нет ли и на ней греха. Грешить можно не только делами, но и мыслями, говорила леди Хантингдон. Раньше Пенелопа не придавала значения ее словам, ведь если думаешь, как бы стянуть с кухни пару слив или солгать о каком-нибудь пустяке, о подобном грехе не стоит беспокоиться. Однако на сей раз – другое дело. Если думать о прелюбодеянии так же грешно, как совершить его, тогда она грешна, ведь ее много раз посещали подобные мысли. Получается, невозможно жить, не согрешив.

На лестнице послышались размеренные шаги Рича. Внутри у Пенелопы все сжалось от тревоги. Он вошел в спальню и легонько коснулся ее плеча. На его лицо упала тень от свечи, придав ему зловещее выражение.

– Вы не спите. – Неожиданная мягкость в голосе мужа смутила Пенелопу. В ее душе зажегся огонек надежды. – Мне нужна ваша помощь.

– Помощь? – Она совершенно не представляла, чем может помочь.

– Мы с вами обязаны исполнить наш долг. – В его голосе слышался едва ли не страх, будто ему грозила пытка.

Пенелопа кивнула, по-прежнему не понимая, к чему он клонит.

– Дело должно быть сделано. Я хотел бы… – Рич затравленно огляделся, не в силах встретиться с ней взглядом. – Могу я попросить вас надеть вот это?

Он опустил ей на колени аккуратно сложенную стопку одежды.

– Это подарок?

– В некотором роде…

Пенелопа взяла из стопки первый попавшийся предмет. Это оказался черный бархатный берет, отороченный кроличьим мехом, превращавшим его из обычного головного убора в предмет роскоши. Под ним – черный дамастовый дублет изящного кроя, подбитый темно-синим шелком, лосины в пару к дублету, шелковые чулки, столь тонкие, что подошли бы самой королеве, рубашка из полупрозрачного белого льна, крахмальный воротник, на который, несмотря на скромный размер, пошло несколько акров ткани. Похоже, наряд ни разу не надевали.

– Это одежда на мальчика, – растерянно проговорила Пенелопа. – Она вам не по размеру.

Рич ничего не ответил, лишь поднял руки вверх, словно нянька, помогающая маленькому ребенку раздеться. Девушка, не задавая вопросов, повторила его жест. Муж снял с нее через голову ночную рубашку, взамен поспешно натянул белую льняную рубаху, потом передал чулки.

– Маскарад. – Пенелопа слышала, будто бы на карнавале распутные женщины наряжаются мужчинами, носят бороды из шерсти и фальшивые гульфики. Она хотела спросить Рича о смысле подарка, но не знала, как сформулировать вопрос. Ей стало страшно в чужом доме, наедине с едва знакомым мужчиной, захотелось позвать Жанну, однако потом она вспомнила свою брачную клятву – почитать мужа, быть покорной и скромной. Что Бог сочетал, человек да не разлучает. Рич застегнул на ней дублет сверху донизу, прикрепил маленький жесткий воротник, затем снял с нее чепец, закрутил волосы в хвост и надел берет. Шелковистая шерсть защекотала уши.

– Встань, дай взглянуть на тебя, – ласково сказал он. Пенелопа подчинилась. Муж подал ей Новый Завет, заложенный на послании Павла к Коринфянам. – Прочти, пожалуйста, отрывок, который я отметил. – Он поставил свечу в подсвечник, чтобы ей было лучше видно.

Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Рич коснулся полы дублета, с наслаждением потер ткань между пальцами, словно в ней заключались таинства рая. Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники – Царства Божия не наследуют. Он завороженно слушал, полуприкрыв глаза и приоткрыв рот. И такими были некоторые из вас; но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего[15].

Рич молча забрал у Пенелопы книгу, подвел к постели, взял за плечи, развернул спиной к себе и толкнул вперед. Ее лицо оказалось прижато к подушке. В ноздри ударил запах пыли и перьев.

После, когда Рич ушел, Пенелопа сняла мужской наряд и стыдливо затолкала под кровать, словно одежда могла поведать о ее позоре. Заметив темное пятнышко крови на тонкой льняной рубашке, она с изумлением догадалась, что ее брак в течение нескольких месяцев не был подтвержден, и мысленно прокляла графиню за строгое воспитание. Находись она дольше при дворе, среди ветреных фрейлин, была бы менее наивной. Ей казались выдумками их рассказы о том, что мужской член увеличивается в несколько раз, становится твердым, как палка, и из него выделяется семя. Оказалось, все это правда.

От воспоминаний о настойчивых толчках Рича и исступленном зверином рычании Пенелопу замутило. До нее дошло, что в предыдущие разы его стоны были вызваны бессилием и разочарованием. Горячая струйка жидкости между ног развенчала все сомнения – их брак закреплен. Только сейчас Пенелопа осознала, что до сих пор оставалась девственницей и, даже несмотря на принесенные обеты, могла изыскать способ разрушить супружеские узы. Стоило ей объявить, что Рич несостоятелен как мужчина, брак был бы аннулирован. От грустных размышлений ее отвлек стук в дверь.

– Это я, Жанна. Можно к тебе?

– Конечно.

– Я слышала, как Рич ушел, и решила составить тебе компанию.

– Хвала небесам, что у меня есть ты. – Позорный эпизод с переодеванием в мальчика не поддавался описанию, однако Пенелопа поделилась с Жанной, что наконец потеряла девственность, радуясь возможности разделить свои печали с подругой.

– Как бы там ни было, дело сделано, – сказала Жанна.

Да уж, подумала Пенелопа.

– Будем надеяться, он заронил во мне свое семя.

– Если бы только я знала… – протянула Жанна.

– Рич попросил меня почитать ему. – Пенелопа задумалась, стоит ли об этом рассказывать, и, решившись, поспешно произнесла: – Из послания Павла к Коринфянам.

– Прямо во время?..

Она кивнула.

– Думаешь, это пуританский обычай?

Пенелопа начала осознавать странность произошедшего и глубину своего незнания. Возможно, религиозная графиня намеренно держала ее в неведении, чтобы она была более сговорчива на брачном ложе.

Едва проснувшись, Пенелопа тут же вспомнила про мужскую одежду под кроватью. Жанна уже встала и приказала слугам растопить очаг. Что им сказать? Эти вещи слишком малы для Рича. И как объяснить кровь? Улучив момент, когда подруга отвернулась, Пенелопа вытащила подозрительные предметы из-под кровати, скатала в комок и завернула в простыню.

– Что ты делаешь? – удивилась Жанна.

– Надо как-то поступить с бельем. Здесь кровь.

Француженка поморщилась:

– Я им займусь.

– Нет, я сама.

Пенелопа испугалась, что ее настойчивость вызовет подозрения, однако Жанна, кажется, ничего не заметила.

– Вообще-то, это моя обязанность, но если хочешь – пожалуйста.

Зажав компрометирующий узел под мышкой, Пенелопа направилась в покои мужа, расположенные в дальнем крыле дома. Она точно не знала, куда идти, поэтому спросила дорогу у пажа и в конце концов очутилась перед массивной дубовой дверью. Ей не пришло в голову постучать; уже утро, слуги давно встали. Хотя, дай она себе труд задуматься, ее бы насторожило, что в покоях Рича тихо, как в склепе.

Пенелопа толкнула дверь и на цыпочках вошла в спальню. Полог вокруг кровати был задернут, из-под него доносился громкий ритмичный храп. Через несколько мгновений до нее дошло, что это не храп, а тяжелое дыхание: вероятно, внутри лежит собака, которой жарко в духоте. Девушка отдернула полог. Луч света упал на чье-то лицо. На Пенелопу удивленно смотрел обнаженный юноша. Рядом с ним, уткнувшись лицом в подушку, лежал ее муж.

От потрясения она не могла ни сдвинуться с места, ни отвести глаз.

– Не останавливайся, – простонал Рич. – Ради бога, не останавливайся. – Он нашарил рот юноши и засунул в него два пальца, однако парень отшатнулся. Рич поднял голову и увидел Пенелопу, застывшую, словно библейская жена, превратившаяся в соляной столп.

– Убирайся! – крикнул он. – Убирайся отсюда, ты… ты… сука!

Пенелопа опрометью бросилась прочь по лабиринту коридоров, пока не поняла, что заблудилась. Обнаружив маленькую винтовую лестницу, она спустилась до самого низа, различила в темноте контур двери и принялась отчаянно колотить в нее.

– Кто сюда ломится? – Дверь отворилась, за ней оказалась кухня. На пороге стоял мужчина в окровавленном переднике и с ножом в руке – вероятно, повар или мясник. – Прошу прощения, миледи, – он снял шапку. Все, кто находился на кухне, обернулись и как по команде обнажили головы.

Вперед вышла грудастая женщина:

– Миледи, вам дурно?

Не в силах вымолвить ни слова, Пенелопа лишь покачала головой.

– Вы небось повстречали призрака. Он бродит по верхнему коридору, потому мы и держим дверь на запоре, хотя вряд ли замки его остановят. Так вы его видели, миледи?

– Да. Кажется, это призрак, – онемевшими губами пробормотала Пенелопа.

– Идемте, миледи, – женщина протянула ей руку. – Бог мой, да вы холодная, как смерть. Садитесь у очага; я сделаю вам поссет[16] и пошлю за вашей служанкой. Эй, ты, – она щелчком пальцев подозвала паренька, безмозгло таращившегося на хозяйку дома, сидящую в ночной рубашке у огня, – приведи сюда новую горничную-француженку. – Она обернулась к Пенелопе: – Давайте-ка мне ваш сверток. Ума не приложу, зачем вам бродить по верхнему коридору с тюком белья. У нас прислуги больше, чем крыс в Лондоне.

Только сейчас Пенелопа заметила, что по-прежнему прижимает к груди злосчастный узел, и стиснула его еще крепче.

– Идемте ко мне в прачечную, там тепло, чисто и не воняет кухней, – понимающе кивнув, проговорила женщина.

Пенелопа покорно направилась за ней через мощеный двор в хозяйственную пристройку. Воздух там был спертый от жары и едкий от щелока. Над огнем в чане кипела вода, на рейке под потолком висели ряды простыней. Девушка опустилась на скамью и бросила сверток на пол. Оттуда вывалилась мужская одежда.

Женщина без удивления подняла ее и внимательно осмотрела, затем швырнула окровавленную рубашку и скомканную простыню в корзину с бельем, смятый до неузнаваемости воротник положила на стол, а остальное отодвинула в сторону и, тяжело вздохнув, села рядом с Пенелопой.

– Я знаю лорда Рича с младенчества. В молодости я ходила у него в няньках, так что все его причуды мне хорошо известны.

– Причуды… – повторила Пенелопа.

– С мальчиками. У некоторых мужчин бывают такие наклонности.

– Но… – К глазам девушки подступили слезы, перешедшие в рыдания. Женщина раскрыла объятия и прижала ее голову к своей объемистой груди. Разумеется, Пенелопа слышала о подобном, но не решалась произнести вслух, ибо даже помыслить о столь противоестественном деянии казалось кощунством.

– Это гораздо более распространено, чем вы думаете, юная леди. Желания плоти не всегда поддаются объяснению.

– Но он же богобоязненный человек, пуританин, – все, что она смогла сказать.

– Возможно, как раз поэтому. – В словах женщины была своя логика. – Знайте, я с вами. Коли вступите в грязь, сразу зовите мистрис Шиллинг. И помните, ваш муж в душе хороший человек, просто его терзают внутренние демоны. Уверена, у вас скоро появится ребеночек и все будет хорошо. Когда держишь на руках собственного малыша, остальное не имеет значения.

Слезы у Пенелопы высохли. Мистрис Шиллинг подала ей льняной платок и надела на нее накрахмаленный чепец.

– Ну вот, теперь вы как новенькая.

Рич позвал Пенелопу к себе лишь во второй половине дня, после ее возвращения с верховой прогулки по пустошам. Привычный аллюр Красотки действовал успокаивающе. Не обращая внимания на предостережение Альфреда поберечься, девушка пришпорила лошадь и представила, как ветер уносит прочь воспоминания об утреннем происшествии. Плащ взметнулся в воздух, словно крылья, в ушах стоял грохот копыт. На краю леса Красотка остановилась; невдалеке паслось небольшое стадо оленей. Молодой самец шагнул вперед и гордо замер, бесстрашно глядя на Пенелопу большими влажными глазами. Она тут же вспомнила своего первого убитого оленя; сожаление, что пришлось лишить жизни столь прекрасное создание, навело на мысли о Сидни.

Пенелопа часто размышляла – если бы ей достало смелости прийти той ночью в музыкальный зал и отдать свое девичество возлюбленному, что тогда? Однако по пути в покои Рича ее посетила иная мысль: возможно, неприятное открытие о муже послужит ей на пользу.

Внезапно девушка поняла: она не желает становиться жертвой обстоятельств. Если ей суждено участвовать в придворных интригах, отстаивая интересы рода Деверо, значит, пора учиться превращать недостатки в достоинства. Власть можно получить не только грубой силой или плетением политических интриг, но и используя чужие секреты. Она вспомнила молодого оленя, его бесстрашный взгляд, и почувствовала перемену в себе, словно по венам потекла не кровь, а жидкая сталь.

Пенелопа постучалась в кабинет Рича; тот открыл дверь – бледный, взволнованный. Оба сели.

– Вы сможете простить меня? – наконец проговорил он.

– Просите прощения у Господа. Но если вы имели в виду, понимаю ли я вас, то да, понимаю… – Она пристально посмотрела на него. Он отвел взгляд. – Хотя многие не поймут.

– Мой позор бросит тень и на вас, если станет известно о моих… моих…

– Ваших прегрешениях?

Рич кивнул.

– Мы еще недостаточно хорошо знаем друг друга, – продолжила Пенелопа. – Со временем вы поймете, что меня не волнует мнение окружающих. – Только сейчас, произнеся эти слова, она поняла, что так оно и есть. Ее мать страдает от изгнания и общественного осуждения. Она, Пенелопа, страдать не станет. – Нас, Деверо, непросто сбить с ног.

– Умоляю вас хранить молчание, – униженно взмолился Рич, вцепившись ей в рукав. От злобного тирана, каким Пенелопа увидела его в брачную ночь, не осталось и следа. Ее охватило неведомое доселе чувство могущества, словно за несколько часов она из девочки превратилась во взрослую женщину.

– Вам нет нужды просить, стоит лишь заключить сделку. – Пенелопа встала и принялась расхаживать по комнате, как много раз делал Лестер. На удивление, ей понравилось чувствовать свое превосходство.

– Сделку? Не понимаю, что вы имеете в виду. – Рич медленно вытер губы ладонью. – Хотите сказать, у вашего молчания есть условия?

– Именно так, – ответила Пенелопа, мысленно прикидывая список требований.

– Не просите меня отречься от пуританской веры, она единственная дает мне надежду… на искупление.

– Ваша вера – ваше дело, однако я буду исповедовать свою. В этом доме я готова уважать ваши правила – до определенных пределов, но в собственных покоях стану вести себя как мне угодно.

– Хорошо.

– Вы позволите мне жить у матери, если я того пожелаю. Обещаю, что буду проводить с вами достаточно времени, чтобы выполнить супружеский долг, пока не рожу двух сыновей. После этого я стану сама распоряжаться своей жизнью – разумеется, соблюдая приличия. – Пенелопа продолжала мерить шагами комнату. Рич не сводил с нее глаз. – Наши дети будут воспитываться здесь, однако под присмотром слуг, которых я выберу сама. И среди них не будет пуритан.

– Но… – начал он.

– Вы не в том положении, чтобы торговаться.

Рич обмяк на стуле.

– Что касается прошлой ночи… точнее, одежды.

Он закрыл лицо руками:

– Прошу, не надо.

– Если это необходимо, чтобы зачать ребенка, пусть будет так. – Пенелопа вспомнила прагматичную мистрис Шиллинг. Притвориться в темноте нетрудно, а если это и грех, то его, не ее.

Рич с облегчением взглянул на Пенелопу. Она и забыла, что муж выглядит довольно привлекательно, когда его лицо не искажено гневом.

– Вы сделаете это ради меня?

– Не ради вас, а ради себя, чтобы родить детей. Я тоже принесла обеты перед Господом. Что же касается ваших склонностей – я ничего не хочу о них знать. Вам ясно?

– Ясно. Вы ничего не хотите о них знать, – повторил он. – Такова цена молчания?

– Да. Полагаю, это не такая уж большая плата за то, чтобы держать в тайне вашу содомию.

Рич отшатнулся. Пенелопа ощутила еще большее могущество оттого, что произнесла слово, о котором еще несколько часов назад не осмеливалась даже помыслить. В тот момент ей стало ясно – слова имеют силу. Ей даже стало немного жаль мужа, порабощенного собственными страстями. Она приняла решение, что не станет поддаваться животным инстинктам; королева столь эффективно использует свою власть именно потому, что хотя бы внешне ограничивает свои желания.

– Вы не расскажете даже родным?

– Вы имеете в виду, матери, сестре и брату? Что ж… – Пенелопа сделала вид, будто колеблется. Рич нервно заерзал на стуле. – Думаю, будет к лучшему, если они останутся в неведении.

– Хвала Господу, что он послал мне столь понимающую супругу.

Он выглядел подавленным, отчаявшимся и благодарным. Пенелопа слегка посочувствовала ему, однако в целом унижение мужа оставило ее равнодушной. Она твердо решила, что не позволит состраданию разрушить ее новообретенную власть.

Июль 1582,

Чартли, Стаффордшир

В свете послеполуденного солнца на гребне холма показалась фигура Эссекса. Сердце Пенелопы возрадовалось от скорой встречи с братом. Они не виделись больше полугода, со дня ее свадьбы. Пенелопа с сестрой и матерью ехали в карете. В прошлом месяце регулы не пришли; Летиция сказала, что на ранних сроках беременности не стоит ездить верхом.

– Особенно когда носишь моего первого внука, – добавила она.

Никто не допускал и мысли о том, что первенец будет не мужского пола. Пенелопа часто думала, не могут ли переодевания, сопровождавшие зачатие, замарать ее грехом. Прошлой ночью ей приснился кошмар, будто она произвела на свет урода.

Несмотря на обилие подушек и валиков, ее всю дорогу укачивало; тряска и удушающая летняя жара вызывали приступы тошноты. Насколько лучше было бы сидеть в седле на спине Красотки! Пенелопа еще не сообщила Ричу о невидимых глазу изменениях в теле; ей почему-то хотелось подольше насладиться этой тайной. У нее проявился талант к хранению тайн. Она представляла, как внутри, словно бутон, растет сын, – первый шаг к свободе.

– Это Робин? – спросила мать. Она тоже волновалась и радовалась встрече.

– Да, я его всюду узнаю. Кажется, он на Плясуне.

– Похоже на то.

Уот, ехавший рядом с каретой, пришпорил коня и галопом направился навстречу Эссексу. Братья протянули друг другу руки и обнялись.

– Разве не трогательное зрелище? – проговорила Летиция. – Время и расстояние не разлучили моих мальчиков, а в детской подрастает третий.

– Как поживает знатный бесенок?

– Здоров и крепок. Хорошо бы подарить Лестеру второго. Одного мало.

– Ты не можешь?

– Мне почти сорок, шансов родить все меньше. – Летиция поджала губы: – Поскольку королева не отпускает моего супруга дольше чем на пять минут, такая возможность вообще вряд ли представится. – В ее словах слышалась горечь.

Карета начала медленно подниматься на холм. Пенелопа несколько лет не была в Чартли, но каждая кочка и каждый поворот с детства врезались в ее память. Скоро они проедут мимо огромного дуба, от которого открывается вид на залитый солнцем дом из золотистого камня, сверкающий на фоне яркой зелени, словно монета в траве. Пенелопа ясно представила развалины замка – любимое место для детских игр. Они с Доротеей забирались по выщербленным ступеням на башню, делая вид, будто попали в плен к дракону или демону-оборотню, а Эссекс, еще маленький, с палкой вместо меча, спасал их от злых сил.

Карета остановилась. Слышались стук копыт, щебет птиц, фырканье лошадей. Пенелопа поспешно направилась навстречу Эссексу. Тот, словно пылкий возлюбленный, бросился в ее объятия. Он окреп, возмужал и вытянулся, так что сестре пришлось встать на цыпочки, чтобы его поцеловать. Кожа его, однако, оставалась гладкой, как персик, хотя на подбородке уже начала пробиваться щетина. Как быстро летят годы! Эссексу почти семнадцать, Пенелопе девятнадцать, и даже маленькому Уоту уже двенадцать. Повернуть бы время вспять, пролистать годы разлуки и вернуться к главе, когда они играли у подножия разрушенной башни.

– Поехали до дома с нами, – предложил Эссекс.

– Мне нельзя… – начала Пенелопа и, заметив на его лице недовольство, прошептала: – У меня будет ребенок.

Она ожидала увидеть на лице брата торжествующую улыбку, но тот помрачнел и отвел взгляд – наверное, тоже задумался о скоротечности времени.

– Порадуйся за меня.

– Я рад. – Однако нахмуренный лоб говорил об обратном. Вероятно, на Эссекса вновь нахлынуло бездонное уныние, как это случалось прежде. Впрочем, при виде матери он улыбнулся, отчего на правой щеке показалась очаровательная ямочка, вскочил на Плясуна, позвал Уота следовать за ним и умчался.

– Кажется, его что-то тревожит, – заметила Пенелопа, вновь устроившись на подушках рядом с Летицией.

– В последнее время он подвержен меланхолии. Надеюсь, ты ее развеешь, – ответила та. Пенелопа усомнилась, что ей это удастся.

Карета тронулась, подпрыгивая на камнях и ухабах. Пенелопа невольно задумалась об ушедшем прошлом. Сердце сжалось, будто она не возвращались в родовое гнездо, а на полном ходу направлялась навстречу гибели. Даже мысль о младенце в ее утробе, малюсеньком семечке, прорастающем во тьме, не приносила утешения – напротив, служила напоминанием о том, что она отдана мужчине, который не в состоянии уделить ей ни капли любви.

Наконец карета подъехала к усадьбе. К этому времени Пенелопу окончательно укачало. Слуги, вероятно, предупрежденные братом, выстроились строем, чтобы приветствовать госпожу, однако Пенелопа почти никого не узнала – еще одно свидетельство быстротечности времени. Сам дом тоже изменился – стал казаться ниже, огромные двойные двери – скромнее, зал – меньше и, при внимательном рассмотрении, запущеннее. Впрочем, возможно, она просто привыкла к простору и роскоши королевского дворца и Лейза.

Пенелопа приблизилась к портрету отца и взглянула на него, словно впервые. Облаченный в черненые доспехи с затейливыми позолоченными вставками и красной бархатной оторочкой, Уолтер Деверо смотрел на нее, будто время повернуло вспять. Под густыми усами скрывалась улыбка – внешняя суровость уживалась в нем с неутолимой жаждой жизни. Пенелопе внезапно вспомнилось, как ему подгоняли эти самые доспехи; он надел на нее шлем и играл с ней, открывая и закрывая забрало.

Образ отца неизбежно вызвал воспоминания о его последнем распоряжении относительно ее судьбы. Знай он, что за человека уготовили дочери в мужья, ни за что не разрешил бы подобный брак. Пенелопа представила, как Сидни на коленях умоляет королеву дозволить ему жениться, и ее охватила знакомая ненависть к этой женщине. Отец предпочитал благородство богатству, а Сидни был воплощением благородства.

С наступлением весны он вернулся ко двору. Пенелопа всячески старалась избегать его, черпая силы в победе над мужем. Она старалась не запутаться в сложной сети интриг, плетущихся в королевских покоях, не сводила глаз с Берли и Сесила, собирала сведения о готовящихся заговорах, накапливала информацию для матери, однако присутствие Сидни было для нее невыносимым.

Однажды вечером Пенелопа сидела в углу кабинета королевы, притворяясь, будто дремлет, на самом же деле наблюдала за разговором между Сесилом и незнакомым молодым человеком. Она испытывала некоторое сочувствие к сыну Берли из-за его уродливого сложения, но что-то в нем ее беспокоило. Сесил, тревожно оглянувшись, передал незнакомцу кошелек – действие весьма подозрительное. Вероятно, в конце концов Пенелопа все-таки уснула, потому что проснулась от восторженного взгляда Сидни, взирающего на нее, словно астроном на созвездие. В кабинете больше никого не было. Несмотря на возгоревшееся пламя, она почувствовала себя оскорбленной тем, что он разглядывает ее исподтишка.

Вероятно, у Пенелопы на лице отразилось возмущение.

– Прошу прощения, Стелла. Я не мог удержаться, – проговорил Сидни с таким пристыженным видом, будто совершил ужасное злодеяние.

Пенелопа хотела спросить, за что именно он просит прощения, опасаясь, что он, воспользовавшись ее беззащитным состоянием, украл поцелуй, однако ограничилась предостережением:

– Если нас увидят вдвоем… – Она перевела взгляд на деревянную панель, где влюбленные из давно минувших дней вырезали свои инициалы. Сидни безмолвно вышел, оставив ее с ощущением, будто она увидела призрак.

Пенелопа вновь повернулась к отцовскому портрету. Только сейчас ей бросился в глаза слой пыли, неудачно нарисованная рука, старомодный воротник.

– Почему ты умер? – прошептала она. – Это дело рук королевы или воля Господа?

Глаза отца как будто шевельнулись, однако Пенелопа приказала себе не верить в сказки. За его спиной потускневшими позолоченными буквами был начертан девиз рода Деверо: Virtutis comes invidia. Раньше она никогда не задумывалась над значением этих слов: «Зависть – спутник добродетели». Добродетельный человек неизбежно становится объектом зависти, так зачем стремиться к добродетели, если это толкает окружающих к греху? Пенелопу пробрала дрожь. Кто определяет степень добродетели? Оглянувшись, она заметила, что Сперо задрал ногу над деревянной панелью, громко хлопнула в ладоши, прикрикнула на него и выгнала из зала, в глубине души радуясь возможности отвлечься.

Солнце клонилось к закату, освещая дом мягким загадочным светом. Сперо подбежал к Эссексу, прыгнул на него, пачкая белые чулки. Эссекс раздраженно оттолкнул пса. Пенелопа предложила брату прогуляться до темноты.

– Хочу размяться после долгой дороги.

Они молча брели бок о бок, пока не добрались до разрушенной башни. Ступени винтовой лестницы, отполированные до блеска стопами многих поколений предков, вели в небольшое помещение, открытое всем ветрам и заросшее плющом. Пенелопа с Эссексом сели на каменную плиту, некогда служившую подоконником ныне разрушенного окна, выходившего на запад. На фоне мармеладно-оранжевого неба темнел силуэт дома, за ним – алые от закатного солнца гряды холмов, а еще дальше – горы Уэльса.

– Ты как будто сам не свой, – проговорила Пенелопа, надеясь разрушить молчание брата. Тот принялся накручивать прядь волос на палец с такой силой, будто хотел вырвать напрочь. Она перехватила его руку: – Не надо, тебе же больно.

Эссекс наконец обратил на нее погасший взор.

– Когда я достигну совершеннолетия, все это, – он обвел рукой пейзаж, – станет моим. – Он замолчал. Пенелопа сжала его руку, побуждая продолжить. – Однако мне достанутся и долги, которые я не в состоянии оплатить. Подобная ноша слишком тяжела, сестра. Я не справлюсь. Лестер советует завоевать милость королевы. Говорит, если я ей понравлюсь, она погасит долги. – Брат со вздохом упер подбородок в ладонь. – Мать беспрестанно напоминает, что в моих руках честь семьи, не дает мне покоя. Ты же ее знаешь.

– Она слишком многого от тебя ждет. – Пенелопа высвободила прядь волос из его пальцев.

– Боюсь не оправдать ожиданий матери. Она твердит, я должен обеспечить наше будущее, чтобы наше имя звучало грозно… принести славу роду Деверо. Господи, сестрица, как мне с этим справиться?

– Матушка хочет, чтобы мы добились успеха. Она и от меня ждала того же. Ты еще молод, Робин.

– В моем возрасте других посвящали в рыцари на поле брани. – В голосе Эссекса слышалось отчаяние.

– Ты еще обретешь силу – подожди год-другой, и превратишься в…

– В Сидни, – перебил он.

При звуке этого имени сердце Пенелопы дрогнуло.

– Значит, вот на кого ты хочешь быть похожим? Он не снискал милости у королевы…

– Может, и так, но… у него есть то, чего нет у других… не могу определить точно. – Эссекс замолчал, будто подбирая слова. Люди часто затруднялись выразить, чем Сидни отличается от прочих. – Он по-настоящему хороший человек.

Пенелопе невольно подумалось, что этот хороший человек всеми силами старался склонить ее к прелюбодеянию. Правда, он ненавидел жестокость, даже по отношению к диким животным, а еще – и это большая редкость – умел признавать ошибки.

– Он человек чести, – добавила она, остро ощущая, что это выражение недостаточно точно описывает Сидни.

– Мне не суждено стать таким, как он. Меня снедают обида и неприязнь. Я вспыльчивый, слабовольный, поверхностный, праздный. Я хочу, чтобы мной восхищались. – Эссекс понурился и тяжело вздохнул.

– Полагаю, Сидни, как и прочие славные рыцари, живой человек. А знать свои недостатки – качество, свойственное немногим. – Подумав, Пенелопа добавила: – Скорее всего, и у Сидни есть свои слабые места.

– Возможно, я хорош в обращении с мечом, но боюсь, мне недостает силы здесь: – Эссекс выразительно постучал себя по лбу.

– Я всегда буду рядом, не забывай.

– Обещаешь? – В свете розовых закатных лучей его лицо, даже омраченное печалью, выглядело невыразимо прекрасным. Красота приведет Эссекса либо к триумфу, либо к провалу. Королева любит окружать себя красивыми вещами. А у красоты, как и у благородного происхождения, есть своя цена. Пенелопа и сама узнала собственную цену, хотя в данном случае гордиться тут нечем.

– Даю слово. – Она поцеловала брата в щеку. – Навсегда. – Ей вспомнилось, как она заключила сделку с мужем, добившись своего не кокетством, а коварством. Пенелопа решила, что никогда не станет унижаться из-за боязни осуждения. Никогда. – Я сильнее, чем кажусь.

– Никогда в этом не сомневался. – Эссекс улыбнулся, сверкнув ямочками на щеках, однако совершенно неожиданно разразился слезами: – Сестрица, я ничтожество, полное ничтожество… – И принялся биться головой о каменную стену.

Пенелопа обняла его за плечи и мягко отвела от стены. В детстве он часто бился головой о стены детской, и она единственная могла успокоить мальчика. Говорили, это пройдет, и ей больно было видеть, что брат по-прежнему страдает. Она поцеловала припухлость у него на голове и принялась напевать детскую песенку.

– Все хорошо, малыш Робин, я с тобой. С тобой ничего дурного не случится, обещаю. – Едва слова слетели с ее губ, как тяжесть данного обещания громоздким камнем легла ей на плечи.

Пенелопе выделили комнату, которую в детстве она делила с Доротеей, однако вместо умиротворения она чувствовала тревогу после вспышки брата, поэтому не могла уснуть. Стояла тихая летняя ночь, в небе – ни ветерка. Кроме ровного дыхания Жанны до Пенелопы доносились и другие звуки: скрип половицы, мышиный писк, тихое шуршание ласточек, поворачивающихся в гнездах под карнизом, далекий крик совы и явственный шорох шагов под окном. Сперва Пенелопа предположила, что это дворецкий делает последний обход, но потом сообразила – слишком поздно; дом заперт несколько часов назад. Может, конюх решил проведать захромавшую лошадь? Нет, конюшня в другой стороне.

Пенелопа подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Комнату освещала полная луна, в углах залегли чернильно-черные тени. Звук шагов не стих; кто-то по-прежнему ходил взад-вперед. Стекло запотело от дыхания. Внизу из тьмы появилась мужская фигура, прозрачная и невесомая, проплыла через двор и исчезла в арке сторожки. Пенелопа бросилась к кровати, растолкала Жанну.

– В чем дело? – сонно спросила та.

– Призрак!

– Что? Где?

– Во дворе. – В висках застучало.

– Тебе, должно быть, приснилось. Ложись ко мне: – Жанна похлопала по постели рядом с собой.

– Нет, он там. Я слышала шаги. Он проплыл через двор.

– Ш-ш-ш, тебе просто показалось. В лунном свете легко ошибиться. Будь это призрак, ты не слышала бы шагов.

– Да, верно.

– Наверное, кто-то из слуг торопился на свидание.

– Пожалуй. – Пенелопа почувствовала себя глупо.

– В твоем положении такое бывает. – Жанна положила ладонь ей на живот: – Представляешь, в тебе растет новая жизнь?! К этому надо привыкнуть. Старайся думать о хорошем. Завтра приедет Доротея, она тебя развеселит.

Следующий день выдался душным и жарким. Пенелопа и Жанна не стали туго шнуровать корсеты и отказались от накладных рукавов и кринолинов. Эссекс и Уот расстегнули дублеты до пояса, и даже Летиция, предпочитавшая безупречно одеваться, даже когда не ждала гостей, – по ее словам, ради слуг, – сняла жесткий воротник. Двери и окна в большом зале были распахнуты настежь в тщетной надежде чуть расшевелить густой воздух. Всех разморило. Пенелопа подумала о Доротее, вынужденной путешествовать по такому пеклу; одна надежда на то, что она остановилась переждать жару где-нибудь на постоялом дворе. Жанна вручила каждому по бокалу легкого пива, однако оно оказалось теплым и невкусным. Даже перетасовать колоду карт казалось непосильной задачей, и они болтали о пустяках и загадывали загадки.

– В молодости я высока, а в старости – низка, – сказал Уот. У него ломался голос, поэтому мальчик постоянно краснел и откашливался. Даже самый младший в семье становится мужчиной, подумала Пенелопа, с любовью вспоминая, как качала Уота в младенчестве. – Когда я толста, мне еще долго жить, а стоит похудеть – я умираю. Кто я?

– Свеча, – ответили все хором.

– Это старая загадка, – заметил Эссекс. Пенелопа пристально наблюдала за братом: он выглядел довольным и безмятежным, лишь синяк под темными кудрями напоминал о вчерашнем припадке. Однако, приглядевшись внимательнее, она заметила, что его глаза по-прежнему мутны и безжизненны, как олово. – Ваша очередь, матушка.

Летиция обмахнулась веером.

– Если она у меня есть, я не могу ею поделиться, иначе ее не станет. Что это?

– Любовь? – предположила Жанна.

– У тебя на все ответ «любовь», – поддразнила ее Пенелопа. – Наверное, речь о тайне.

– Верно, – ответила Летиция. – Твоя очередь.

– Дайте подумать. – Пенелопа прикрыла глаза, откинулась на подушку. В голове крутились строки: «Когда Природа очи создала прекрасной Стеллы в блеске вдохновенья». Раньше сравнение со звездой казалось ей комплиментом, однако потом она с грустью поняла: звезда – далекое светило, эфемерная искра в ночном небе. Солнце дает тепло, свет, жизнь, луна разгоняет тьму, а звезда холодна и бесполезна. – Я падаю, но мне не больно. Взрываюсь, но не причиняю вреда. Горю, но не обжигаю. Меня можно увидеть, но нельзя дотронуться. Кто я?

– На сей раз точно любовь, – сказала Жанна, вызвав приступ всеобщего смеха. Пенелопа покачала головой.

– Вода? – предположил Уот.

– Водой можно обжечься, – возразила Летиция. – Гордость? Нет, не то. – Она глотнула из бокала и нахмурилась: – Неужели в этом доме не найдется кусочка льда?

– Сдаюсь. Кто ты? – спросил Эссекс.

У Пенелопы скрутило внутренности, к горлу подкатила тошнота. Она резко встала и несколько раз глубоко вздохнула.

– Я звезда.

– Ну конечно! – воскликнула Жанна. – Падающая звезда.

Пенелопа выглянула в окно, вспомнила о ручье на краю фруктового сада. Внезапно ей захотелось посидеть на берегу в тени деревьев, омочить ноги в холодной воде.

– Кто-нибудь хочет прогуляться? – Никто не ответил. – Тогда пойду одна.

Оказавшись в саду на мягкой траве, Пенелопа сбросила туфли, сняла чепец, распустила волосы и ускорила шаг, чтобы наконец ощутить дуновение ветерка. В саду буйно разрослись цветы и травы – среди облаков кучерявки и сныти яркими пятнами горели колокольчики и маки. Девушка шла по тропинке, аккуратно перешагивая корни и иногда останавливаясь, чтобы освободить зацепившийся подол. Кусты были густо покрыты зелеными ягодами, сулящими изобильный урожай. Ей смутно припомнилось, как в детстве на этом самом месте она собирала голубику и тут же ела с горсти. В тот день кого-то укусила пчела, но за давностью лет уже не вспомнить, кого именно. Тогда Пенелопа узнала, что после укуса пчела умирает. И зачем Господь создал насекомое, которое гибнет, если пытается защититься? Добравшись до места, девушка обнаружила, что ручей обмелел и превратился в тоненькую струйку. Она двинулась вниз по течению, рассчитывая дойти до озерца.

Рядом хрустнула ветка. Почувствовав, что за ней наблюдают, Пенелопа замерла; ее бросило в дрожь, страх из прошлой ночи вернулся. Слышалось лишь пение птиц и гудение цикад, однако через мгновение раздалось шуршание – кто-то спешил к ней сквозь траву. Это оказался Сперо: пес громко тявкнул и прыгнул на нее, яростно виляя хвостом. Девушка погладила его, смеясь над собой: она привыкла находиться в толпе и теперь, оставшись одна, всего боится. Сперо помчался вперед, Пенелопа за ним, чувствуя, как ее охватывает безмятежное счастье, словно она вернулась в детство.

Внезапно она споткнулась о корень, выставила вперед руку, чтобы смягчить падение, и в результате вывихнула запястье. В душу медленно закрадывался страх – вдруг случится выкидыш.

– Вы ушиблись?

Пенелопа подняла глаза. Над ней возвышался мужчина; солнце светило ему в спину, так что лицо оставалось в тени. Она попыталась крикнуть, но, как в кошмарном сне, не смогла издать ни звука. Вероятно, она ударилась головой и потеряла сознание, ибо ей показалось, будто этот незнакомец – Сидни.

– Стелла, вам плохо?

Мужчина опустился рядом с ней на корточки. От него пахло потом, на указательном пальце темнело чернильное пятно. Пенелопа потянулась к его рукаву, но отдернула руку, опасаясь, что от прикосновения видение испарится.

– Сидни? – прошептала она, разглядывая еле заметную россыпь оспин на его лице.

– Вы поранились. – Он взял ее за руку твердыми теплыми пальцами.

На ладони алела царапина. Кровь запачкала белую манжету, однако Пенелопа не чувствовала боли. Может, она умерла или стала жертвой колдовства? Ее охватила паника.

– Кто вы?

– Стелла! Я не имел намерения вас потревожить. – Девушка приподнялась на локте и тут же ощутила, как болит ладонь и дергает запястье. До нее начало доходить, что перед ней не призрак, не плод воображения и не злобный демон. – Какой я глупец! Хотел сделать вам сюрприз, а в результате до смерти напугал. Не следовало мне приезжать. – Сидни достал платок и обмотал ладонь Пенелопы, чтобы остановить кровь. Она безмолвно позволила ему помочь ей подняться и проводить в тень ближайшего дерева. Появившийся из кустов Сперо остановился в нескольких футах, приподнял верхнюю губу и тихо зарычал.

– Иди ко мне, малыш. – Пенелопа похлопала себя по ноге, однако пес сел на тропинке и замер, словно часовой. Она внимательно взглянула на Сидни: волосы растрепаны, одежда смята и покрыта репьями, под глазами темные круги. – Полагаю, вам следует объясниться. Что вы здесь делаете?

– Я был с отцом в Ладлоу, в дне пути отсюда. Приехал вчера поздно вечером. Пришлось ночевать в лесу.

– Так это были вы. – Пенелопу накрыла волна нежности. – Я слышала ваши шаги. Думала, на улице гуляет призрак.

– Значит, я напугал вас дважды. Какая непростительная глупость с моей стороны! Я надеялся, мне удастся увидеться с вами наедине…

– Вовсе не глупость. – Пенелопа поднесла к губам его руку с обкусанными ногтями и поцеловала в ладонь. – Впрочем, постоялый двор – более подходящее место для отдыха.

– Я хотел быть ближе к вам.

– А вот это уже не очень разумно. – Она попыталась шуткой разрядить атмосферу, опасаясь, что не сможет справиться с чувствами.

– Я пробовал забыть вас, но меня влечет к вам, как к путеводной звезде.

– Вы считаете меня звездой, – тихо проговорила Пенелопа, – однако я живая женщина, из плоти и крови. – Словно в доказательство она ущипнула себя за тонкую кожу на внутренней стороне локтя. – Мне тоже больно находиться вдали от вас.

Сидни глубоко вздохнул и склонился к ней. Наконец их губы встретились, языки соприкоснулись. Пенелопа почувствовала: один шаг, и она полностью утратит контроль над собой, – но вспомнила о новой жизни, растущей внутри нее, и резко отстранилась.

– Я не могу.

Сидни застонал, словно смертельно раненный зверь. Девушка высвободилась из его объятий.

– Если вы любите меня, то должны отпустить.

– Ради чести? Потому что вы принадлежите этому… Ричу? – Он весь закипел, будто любовь переродилась в гнев. – Вы не хотите наставлять ему рога? Что у вас с ним?

– Любимый мой, – Пенелопа накрыла его ладонь своей. Сидни отдернул руку, словно обиженный ребенок. – Я не люблю его. – Она снова взяла Сидни за руку, на сей раз крепче, не давая вырваться. – Я люблю только вас, всей душой, и больше никого. Но…

– Но что? – он с болью взглянул на нее.

– Я беременна.

Сидни обхватил голову руками и закрыл глаза.

– Это его ребенок. Вы носите его ребенка.

– Да. Я ношу ребенка своего мужа. – Лишь мысль о семени, прорастающем внутри нее, помогала Пенелопе держать себя в руках. – Я заключила с Ричем соглашение, поэтому соблюдаю не его честь, а собственные обязательства.

– Какие обязательства?

– Я рожу ему двоих сыновей и буду свободна.

– Но…

– Нет, не спрашивайте меня. Я ничего не скажу – ни вам и никому другому.

– Стелла, – проговорил Сидни, вновь заключая ее в объятия. – Я не могу жить без вас. Я никогда не желал ничего сильнее, чем вас.

– А я – вас. – Только сейчас Пенелопа по-настоящему осознала, какую власть любовь имеет над человеком: эта невидимая сила побуждает взрослого умного мужчину провести целый день в седле в надежде хоть одним глазком взглянуть на возлюбленную, причиняет невыносимые страдания, описанные в стихах, заставляет поступиться принципами. Девушка призвала всю свою волю, чтобы разум одержал верх над сердцем. – Но я не могу. Я обещала мужу хранить верность, пока не рожу двоих сыновей.

– Боже мой… – Сидни являл собой воплощение отчаяния.

– Если я выполню свою часть сделки, то получу свободу. – Пенелопа задумчиво сорвала стебель травы, ощипала с него семена. – Тогда я стану вашей.

– Ваш муж ничего не узнает.

– Зато я буду знать. Меня не волнует мнение окружающих, мне все равно, что я сделаю мужа рогоносцем, а себя шлюхой. Но я сдержу свое слово, иначе не смогу себя уважать.

– Вы… – Сидни взял ее руки в свои. – Вы исключительная. Других таких нет.

– Не такая уж исключительная. – Пенелопа представила, с какой скоростью потеряет власть, к которой уже приобрела вкус, если скомпрометирует себя темной историей.

– Я буду ждать, – сказал он и повторил: – Я буду ждать.

Некоторое время они молча сидели рядом, Пенелопа держала Сидни под руку, он гладил ее волосы. Она позволила себе на мгновение помечтать о будущем, но вскоре высвободилась из его объятий.

– Мне пора. Меня скоро хватятся. – От мысли о скорой разлуке ее покинули последние силы. – Что вы будете делать? Пойдете в дом, скажете, что проезжали мимо?

– Не знаю. – Сидни вновь схватил ее за руку: – Не уходи! Нет, ступай. Я не смогу провести ночь, зная, что ты в нескольких ярдах от меня. – Он сорвал цветок мака и протянул ей.

Собравшись с духом, Пенелопа встала и свистом подозвала Сперо. Пес несколько раз обежал вокруг Сидни и последовал за хозяйкой. Девушка послала возлюбленному воздушный поцелуй и направилась к выходу из сада, крутя в пальцах маковый стебель. У ворот она надела туфли и чепец, словно возвращаясь в образ благоразумной замужней дамы, но в душе понимала: жизнь уже не станет прежней. Взгляд упал на цветок мака: испещренные прожилками лепестки казались хрупкими и бесплотными, словно весь отведенный им век миновал за один яркий миг.

Заслышав шум лошадей, Пенелопа побежала к конюшне.

– Доротея! – воскликнула она, увидев сестру. Та обернулась. Ее лицо было залито слезами, глаза покраснели. – Что случилось?

Доротея бросила поводья конюху, взяла Пенелопу под локоть и отвела в дальний угол двора.

– Лестер выдает меня за Сидни. Дело уже решенное. Он получил у королевы дозволение на брак и предложил приданое в две тысячи фунтов.

У Пенелопы закружилась голова.

– Две тысячи фунтов, – в оцепенении повторила она.

– Я люблю другого, – шепнула Доротея. – Мне нужна твоя помощь, чтобы тайно обвенчаться.

Значит, у них обеих есть секреты. Пенелопе стало легче, словно луч света упал на темную тропу.

– Тогда ты не сможешь выйти за Сидни.

– Вот именно! Поможешь?

– Но в таком случае ты впадешь в немилость, Дот. Тебя удалят от двора. Знаешь, что это означает? Взгляни на матушку. – Голос разума не позволил Пенелопе с легкостью одобрить подобный шаг.

– Взгляни лучше на себя! Я не вынесу такого брака, как твой. – Доротея говорила правду, однако ее слова причиняли боль. – А Сидни… когда мы встретились, он на меня даже не взглянул. В нем нет ничего симпатичного – надменный, холодный, заносчивый, замкнутый. Даже не улыбнется.

Значит, Сидни полюбил меня не за внешность, а за внутренние качества, подумала Пенелопа. Они с Доротеей похожи как две капли воды, но он ей совсем не заинтересовался. Она отчаянно хотела довериться сестре, однако опасалась, что та может попытаться избежать брака, раскрыв ее секрет. Пенелопе стало горько оттого, что любовные тайны могут так легко внести раздор между близкими.

– Ты слишком рискуешь, Дот. Совесть не позволит мне…

– Думаешь, ты все понимаешь? Ошибаешься, – перебила ее сестра, сверкая черными глазами. – Что ты можешь знать о любви в своем неудачном браке?

Пенелопа глубоко вздохнула, чтобы не проговориться.

– Ты не все обо мне знаешь.

– Прости, – пристыженно пробормотала Доротея. – В последнее время я сама не своя. Ты должна мне помочь. Ну и пусть меня удалят от двора, лишь бы нам с Томасом быть вместе.

– Что за Томас?

– Перро. – Доротея смущенно опустила глаза и густо покраснела.

– Ясно. – Пенелопа хорошо знала этого Томаса Перро, их друга детства. Его происхождение не давало ему ни малейшего шанса жениться на дочери одного из знатнейших графов Англии. Она невольно восхитилась непокорностью сестры. Выйдя замуж, та снимет с себя обязанность представлять род Деверо при дворе. – Он славный малый, но ваш брак никто не одобрит.

– Знаю, потому и прошу помощи. Ты единственная, кому я могу доверять. Пожалуйста, Пенелопа. Я полностью осознаю все последствия. Пожалуйста…

– Раз ты теперь фрейлина королевы, мне придется как-то оправдать твое отсутствие.

– Так ты мне поможешь?

– Ты понимаешь, что с тобой может случиться? Королева заточала фрейлин в темницу и за меньшее.

– Я готова пойти на риск.

Убежденность Доротеи оказалась заразительна. Пенелопа тоже почувствовала прилив храбрости.

– Что толку, если мы обе выйдем замуж без любви. Я бы не хотела для тебя такой судьбы. – Она улыбнулась. – Но матушка будет в ярости.

Сентябрь 1583,

Уайтхолл

Едва Пенелопа вернулась ко двору, ее тут же окружили фрейлины.

– Это действительно так больно, как рассказывают? – спросила Марта.

– Невыносимо. Я мычала словно корова, верно, Жанна?

– Не слышала ни звука, – со смехом отозвалась француженка.

– Говорят, при виде своего ребенка забываешь о боли, – произнес кто-то. – Это правда?

Пенелопа взглянула на девушек. Вопреки всем надеждам, ребенок не стал для нее панацеей. Стоило ей впервые взять Люси на руки, как ее охватил невыразимый ужас, будто она очутилась на краю пропасти.

– Матушка говорит, в собственное дитя влюбляешься с первого взгляда, – вздохнула Марта. – Неописуемое ощущение, сказала она. Так и есть?

– Да, неописуемое. – Пенелопа сделала вид, будто поправляет юбки, лишь бы не встречаться взглядом с фрейлинами, опасаясь, как бы те не заметили в ее лице клеймо плохой матери, не любящей своего ребенка.

– Ты не разочарована, что родила девочку? Твой муж, наверное, недоволен. – Откуда-то из-за спин ввернула Пег. Она похудела, словно желчность отравляла не только ее душу, но и тело.

– Здоровый ребенок не может разочаровать. – Пенелопа посмотрела Пег прямо в глаза и делано улыбнулась, умолчав о том, что ее дочь появилась на свет нездоровой, – бедняжке приходилось бороться за каждый вздох, – и что она винит себя за недостаток любви. Повитуха сказала, ребенок не выживет. Люси тут же окрестили, однако Пенелопа не могла смириться с тем, что дитя, пусть даже нелюбимое, отойдет к Господу. По ее просьбе в Лейз приехал доктор Лопес, королевский лекарь. Он ощупал маленькую грудку Люси; словно по волшебству, девочка выкашляла комок слизи, и жизнь малышки была спасена.

– Предполагаю, вам страшно впервые становиться матерью, – произнес врач, давая понять, что уловил душевное смятение Пенелопы. – Вы привыкнете, дайте срок. – Пара добрых слов произвели в ее душе глубокую перемену, вызвав прилив любви к дочери.

– Когда родишь своего, сама все поймешь, – сказала она.

Презрительная усмешка Пег тут же исчезла. Пенелопа знала – у кузины на горизонте женихов не предвидится; ее слова попали точно в цель. За прошедшие месяцы она и забыла, что при дворе надо держать ухо востро.

– Ты, наверное, ужасно скучаешь по дочери, – проговорила Марта.

Пенелопа кивнула, вспоминая, с какой радостью вручила ребенка в надежные руки мистрис Шиллинг. После родов ее накрыла свинцовая туча отчаяния, словно из сердца полностью выкачали радость. Все валилось из рук, даже самые простые дела казались невыполнимыми. Она пробовала молиться, просить у Господа прощения за деяния, которыми навлекла на себя его гнев, однако ее вера истончилась, словно лист пергамента. Только благодаря неусыпной заботе милой Жанны ей удалось выдержать то тяжкое время. В противоположность мнению Пег, Рич обрадовался дочери. Пенелопу это приятно удивило, хотя удовольствие ощущалось вполсилы, точно она смотрела на себя со стороны.

В конце концов Жанна вытащила подругу из постели, отвела в церковь для причастия, а затем заставила выйти из дома, почувствовать тепло солнца, погулять, прокатиться верхом. Мало-помалу Пенелопа возвращалась к жизни, будто провела несколько лет в сундуке, а теперь ее встряхнули и вывесили на свежий воздух. Постепенно настроение улучшилось, она снова стала напоминать саму себя, однако ее по-прежнему терзали муки совести, и даже нежная забота Жанны не могла их утихомирить. «Что я за мать, раз не могу полюбить собственное дитя»? – спрашивала она себя снова и снова и не могла найти ответа.

– Доротея сбежала, – сказала Пег, теребя веер.

Пенелопа лишь безмятежно улыбнулась. Имя Доротеи, как и Летиции, не полагалось упоминать в присутствии королевы. Узнав о тайной свадьбе, Лестер и Елизавета пришли в ярость. Перро провел несколько недель во Флитской тюрьме, Доротее удалось избежать заточения лишь благодаря вмешательству отчима – впрочем, от двора сестру отлучили. Прочитав письмо с восторженным описанием сельской идиллии, Пенелопа порадовалась за сестру. В ее душе не было зависти: тому, кто хочет власти, тихое существование не принесет удовлетворения.

– Теперь она персона нон грата, – продолжила Пег свои подколки. На счастье, к ним приблизилась группа мужчин. Все сняли шляпы и учтиво поклонились. Заслышав рычание Сперо, Пенелопа проследила за взглядом пса и увидела Сидни, не сводящего с возлюбленной глаз. Внутри у нее все сжалось. Ей захотелось возненавидеть молодого человека за то, что он украл ее сердце и из-за него она не в силах полюбить собственное дитя.

– Похоже, спаниель леди Рич испытывает к тебе неприязнь, – поддразнил уязвленного Сидни один из мужчин.

Пенелопа резко отвернулась и поцеловала пса в шелковистую макушку. Сидни написал ей целую пачку писем, содержащих прекрасные слова, терзающие сердце. В приступе тоски она сожгла их, о чем сразу же пожалела. Жанна обнаружила ее у остывшего очага, перепачканную в золе, тщетно пытающуюся отыскать уцелевшие обрывки. Она помогла ей встать на ноги и принялась переодевать, как ребенка или калеку, тихо приговаривая: «подними руки», «повернись», «перешагни». Пенелопа покорно подчинялась, словно тряпичная кукла. Жанна осторожно стерла золу с лица и волос подруги, но на следующее утро на подушке остался темный след, отражающий состояние ее души.

– Я испугалась, что ты утратила волю к жизни и уже никогда не станешь прежней, – позднее призналась Жанна.

– Королева спрашивала о тебе, – сказала Пег, вернув Пенелопу к реальности. – Не стоит заставлять ее ждать.

Радуясь поводу ускользнуть от горестного взгляда Сидни, девушка поспешила удалиться.

Королевские покои охраняли шестеро вооруженных гвардейцев – вероятно, стражу усилили после разоблачения очередного заговора. Елизавета оживленно беседовала с Берли и Сесилом. При виде Пенелопы все замолчали. Лорд-казначей изобразил неискреннюю улыбку, его сын остался невозмутимым. Пенелопа опустила Сперо на пол и присела в реверансе, ожидая волну негодования по поводу проступка сестры, однако Елизавета лишь произнесла:

– Нам тебя не хватало. Садись, сыграем в карты. Я устала выслушивать старушечье нытье по поводу моей безопасности.

Пенелопа, как всегда, восхитилась самообладанием королевы, однако к восхищению примешивались и более мрачные чувства.

– Они убеждены, что меня хотят убить. – Королева сверкнула глазами в сторону Берли и его сына, поспешно отступивших на задний план. – Ставь на кон вон ту безделушку. – Она жадно потерла руки. Брошь принадлежала Летиции; Елизавета, несомненно, ее узнала. Пенелопа сочла это своей маленькой победой. Ей давно стало ясно, что благоволение королевы – своеобразная месть; заполучить дочь соперницы, сделать из нее пешку – воистину тяжкий удар, однако именно поэтому Пенелопа и решила играть в собственную игру.

Чтобы разорвать родственные узы, одной королевской милости недостаточно. У Елизаветы нет дочери, она почти не помнит свою мать, значит, ей не понять, насколько крепка связь между Летицией и Пенелопой. Близость к правительнице Англии дает преимущества, а пешка, удачно размещенная на доске, имеет больше силы, чем может показаться.

– А я поставлю вот это, – королева сняла с пояса богато расшитый кошелек в форме лягушки. – Но не собираюсь проигрывать. – Искусно сделанная вещица неприятно напоминала мертвую жабу.

– Я тоже.

– Смотри и учись, Пигмей. Смотри и учись, – бросила королева Сесилу.

Пенелопа раньше не слышала, чтобы его так называли. Елизавета любила давать прозвища своим придворным, но Пигмей – это слишком жестоко. Если Сесил и обиделся, то не подал виду, лишь улыбнулся, показав ряд на удивление ровных, мелких и острых зубов. Пенелопа вспомнила случай, когда жестокие юнцы вырвали книгу у него из рук; наверное, он с ранней юности научился приспосабливаться. Самый слабый щенок в помете часто вырастает самым злобным.

– Эта девочка может преподать тебе урок, как играть в карты.

С улыбкой, больше напоминающей оскал, Сесил произнес:

– Я слышал, леди Рич весьма искусна в игре, – однако королева уже обратила свое внимание на Пенелопу.

– Не люблю, когда меня покидают любимые фрейлины.

– Постараюсь не делать это своей привычкой, ваше величество. – Королева рассмеялась и вскользь заметила, насколько Пенелопа отличается от «своевольной дуры-сестрицы». Улыбка на лице девушки не дрогнула.

Игра проходила в молчании. Пенелопа чувствовала на себе внимательный взгляд Сесила. Вероятно, ему приказано не спускать с нее глаз, как и ей с него.

– Я чрезвычайно недовольна твоей сестрой, – наконец произнесла Елизавета. – Я-то надеялась, у нее больше ума.

– Любовь заставляет людей совершать глупости, – отозвалась Пенелопа.

– Да, – вздохнула королева и пробормотала: – Дочь пошла в мать.

Девушка стиснула зубы, стараясь не поддаваться раздражению.

– Понять не могу, почему все мои придворные проявляют возмутительное неподчинение, когда дело касается брака. Это плохо сказывается на моем авторитете. – Елизавета сделала ход и продолжила: – Но ты-то меня не предашь? – Она окинула Пенелопу ледяным взглядом; той пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не выказать страха.

– Никогда, – ответила она, опасаясь, что если прибавит хоть слово, то покажется неискренней.

Наступившую тишину нарушил Берли:

– Что вы думаете о женитьбе Сидни, миледи?

У Пенелопы замерло сердце, но потом она поняла: речь о младшем брате.

– Роберт Сидни женится? На ком?

– Не Роберт, – ответила королева, – а старший, Филип. Ну, поэт.

– Филип Сидни… – В душе у Пенелопы образовалась пропасть. Чувствуя пристальные взгляды Берли и его сына, она собрала все силы, чтобы удержать на лице вежливую улыбку.

– На Фрэнсис Уолсингем. Очень кроткая, совсем молоденькая. Знаешь ее? – продолжила Елизавета. Пенелопа медленно покачала головой. – Ее отец доволен. Уолсингем верно мне служил. Что думаешь?

Девушка пожала плечами, не в силах вымолвить ни слова. Теперь ясно, почему Сидни смотрел столь печально. Королеве, очевидно, понравилась ее невозмутимость. Сесил переглянулся с отцом.

– Он поздно созрел, все заблуждался касательно своего положения, – не унималась Елизавета. – Даже имел дерзость отговаривать меня от брака с герцогом Анжуйским. – Она фыркнула. – В любом случае с лягушатником ничего не вышло, – пробормотала королева, выкладывая на стол три карты треф: девятку, десятку, валет.

Пенелопа продолжила играть как ни в чем не бывало, несмотря на то что проросшее в ее душе семя ревности выбросило побеги по всему организму, высасывая жизнь, останавливая кровь в жилах.

– Сидни как-то просил у меня твоей руки. Желал восстановить старую помолвку, устроенную твоим отцом.

Ты знала? Не представляю, чего он ожидал; ты уже была обещана Ричу, а он все равно не мог ничего тебе предложить.

– Правда? – откашлявшись, выдавила Пенелопа, будто и не помышляла о Сидни. Ростки ревности туже обвивали ее сердце.

– В последнее время мое мнение о нем улучшилось, – добавила королева. – Думаю, он способен на великие деяния. К тому же все его любят, не так ли, Пигмей?

– Именно, – подтвердил Сесил, с равнодушным видом поправляя накрахмаленные манжеты. По его взгляду Пенелопа поняла – он знает гораздо больше, чем можно предположить. Пока она отсутствовала, вынашивая ребенка, Сесил, ранее едва осмеливавшийся встретиться с ней взглядом, стал человеком, которому многое ведомо. Вот живой пример того, что знание дает власть – отец и сын излучали уверенность, ибо ничто не происходит без их ведома. Шпионская сеть Берли, проникающая через Уолсингема в королевские дворы Европы, пользовалась заслуженной славой. Пенелопа с деланой безмятежностью выложила карты на стол.

– Снова проиграла. Боюсь, я потеряла навык, мадам.

Воистину, неведение – источник слабости. Разве можно назвать сильной женщину, которая даже не подозревает, что ее возлюбленный собирается жениться? То ли дело Берли – у него везде глаза и уши, он фактически управляет Англией. А может, брак с дочерью Уолсингема заключается по расчету и Сидни таким образом упрочивает свое положение? Да какая разница! Сердце Пенелопы оказалось разбито, однако в душе ее окрепла решимость: ей тоже нужно иметь глаза и уши, создать сеть связей, собирать ценные сведения. Нельзя становиться жертвой незнания.

К Берли подошел какой-то человек и что-то прошептал ему на ухо.

– Есть неотложное дело по поводу шотландки, ваше величество.

Пенелопа насторожилась. Несомненно, речь идет о Марии Шотландской – двоюродной сестре Елизаветы, отдавшей корону своему маленькому сыну и годами томившейся в английской тюрьме. Вероятно, она действительно представляет угрозу для трона или все еще запутаннее.

– Продолжим игру позже, дорогая, – сказала королева, кивнув в сторону Берли.

Чувствуя на себе взгляд Сесила, Пенелопа вышла из кабинета, взяла Сперо на руки и направилась в свою комнату, изо всех сил стараясь не думать о Сидни.

– Я тебя искала, – сказала Жанна. Вероятно, переживания Пенелопы были написаны у нее на лице, потому что француженка встревожилась: – Что случилось?

Пенелопа лишь покачала головой и крепче прижала к себе Сперо. Жанна подвела ее к кровати, села рядом, обняла за плечи и передала сверток:

– Это для тебя.

– Что это?

– Не знаю. Давай я расшнурую платье, тебе станет легче.

Пенелопа в оцепенении легла на постель. Вероятно, почувствовав, что подруге нужно побыть одной, Жанна собрала белье и объявила, что идет в прачечную. Едва она вышла из комнаты, Пенелопа взяла сверток.

Это оказалась стопка листов, туго скрученных в трубку. Каждая страница исписана безупречным почерком Сидни, текст разделен на строфы, на первой странице – заглавие: «Астрофил и Стелла». Ни примечания, ни объяснения, ничего. Она придвинула кресло к окну; в лучах заходящего солнца переливались и танцевали крошечные пылинки.

Пенелопа начала читать. Стихи захватили ее, воспламенили сухой хворост печали. Стало ясно: все эти чернильные закорючки на гладких листах – сокровенное выражение любви, изливающейся из сердца Сидни. Зачарованная ритмом, она продолжила читать, не в силах узнать себя в этой далекой Стелле, черноглазой белокожей мучительнице, укравшей его сердце, холодной как камень, прекрасной словно нимфа, то дарящей наслаждение, то приносящей очищающую боль. Его великая, неизбывная любовь, наполненная ревностью, отчаянной тоской, нежностью и печалью, пугала – бесконечная битва между болью и наслаждением.

Пенелопа едва заметила, как вернулась Жанна.

– Что это?

– Стихи.

– От него?

Девушка кивнула, не в силах оторваться. Казалось, будто она заблудилась, а значки на бумаге – это карта, которая может вывести ее в безопасное место. Или наоборот.

Февраль 1587,

Чипсайд

Лишь вам одним пою я скорбный стих,

И горше строк молва не доносила

Лишь вам, кому не спрятать душ своих

От стрел тоски в час смерти Астрофила.

Эдмунд Спенсер, «Астрофил»[17]

Известие о казни Марии Стюарт появилось в день упокоения Сидни, однако скорбь по воину-поэту была столь велика, что смерть низложенной королевы не отозвалась в сердцах с надлежащей силой. Прошло более трех лет с тех пор, как Пенелопа узнала об интриге, плетущейся вокруг Марии Шотландской; все это время Берли незримо вел ее извилистой тропой к эшафоту. Пенелопа жадно впитывала сведения и знания, дабы упрочить свое будущее, наблюдая за тем, как на фоне сиюминутных придворных развлечений вершатся государственные дела. Со временем она пришла к мысли, что королева вынуждена была пожертвовать шотландской кузиной ради Англии. Политические игры безжалостны, и порой для жестокой смерти есть веские основания.

Однако для смерти Сидни не имелось никаких оснований – он получил ранение, сражаясь вдали от дома, причем рана даже не была тяжелой. Если гибель Марии символизировала торжество Елизаветы, кончина Сидни, напротив, не послужила достижению никаких целей, лишь знаменовала собой конец эпохи рыцарства. Королева прочила его для великих деяний, но никто не мог предвидеть, сколь мало времени отпущено ему под солнцем. Сердце Пенелопы разбилось на мелкие кусочки.

Лестер попросил ее составить компанию жене Сидни на похоронах. Пенелопа добиралась до Чипсайда будто в трансе, едва осознавая, где находится и что происходит. Черное бархатное платье оказалось мало, поэтому пришлось попросить наряд у матери, однако Пенелопе было совершенно все равно, что на ней надето.

Женщины стояли на балконе и смотрели, как проходит кортеж. При взгляде на бледный профиль Фрэнсис Пенелопу охватило на удивление сильное чувство – застарелая зависть за то, что та держала Сидни за руку, когда тот находился при смерти; за то, что та почти четыре года была его женой и делила с ним ложе; за то, что та носила его ребенка; за то, что та проведет с ним вечность. Дурное чувство, но что есть, того не отнять. Пенелопа так и не смогла по-настоящему возненавидеть Фрэнсис, однако оказалась неожиданно рада ее присутствию в день похорон: значит, ей придется держать себя в руках, хотя бы внешне – а внутренне она вся рассыпалась, словно штукатурка в заброшенном здании.

Процессия тянулась бесконечно – по улице торжественным шагом двигались семь сотен человек, на улицы вышли тысячи, словно хоронили короля. Пожалуй, Сидни был бы доволен. Несмотря на рыцарственность, ему не было чуждо тщеславие.

За двумя стражами с опущенными алебардами следовали два барабанщика, отбивающие траурный ритм. Под зловещий барабанный бой скорбящие шли один за другим, провожая Сидни в последний путь, – солдаты, челядь, друзья, дальние родственники. Наконец показались лошади – боевой конь Сидни и его любимая берберийская кобыла, обе пышно украшенные, в седлах – самые верные пажи. Увидев в руках одного из них сломанное копье, Пенелопа почувствовала в горле комок. В памяти всплыли строки:

Нет ночи непроглядней, чем мой день,

И дня тревожней, чем такая ночь[18].

Показался гроб, задрапированный черным, покачивающийся, словно старинный корабль, на плечах носильщиков. Фрэнсис еле слышно ахнула. Пенелопа почувствовала, как внутри ее собирается буря слез. Не раздумывая, она взяла молодую женщину за руку и легонько сжала.

О провиденье, о провинность! Мне

Не отыскать блаженства милосердья,

Моя беда черна в своем усердье[19].

Фрэнсис еле заметно придвинулась к ней, Пенелопа обняла ее за плечи. За гробом шел брат Филипа, Роберт Сидни, за ним Лестер, Хантингдон, Эссекс и другие знатные люди – все верхом, в парадных доспехах.

Эссекс первым сообщил Пенелопе печальную новость. Придворные ожидали известий о судьбе Сидни, поскольку уже знали, что тот был ранен испанцами в Нижних землях, защищая Англию от католической угрозы. Рассказы о его героизме были у всех на устах: он снял латный наголенник в знак солидарности со своим капитаном, оставившим броню в лагере; храбро бросился на поле боя, чтобы спасти товарища; пуля попала ему в ногу и раздробила кость; он отдал флягу с водой умирающему, сочтя, что тому нужнее. Все эти поступки были в духе Сидни. Пенелопа и представить не могла, что он не выживет: возможно, станет хромать, или ходить с тростью, или даже потеряет ногу, но не умрет. Его любовь казалась вечной.

Однако Эссекс без предупреждения ворвался в ее покои, грязный с дороги, взволнованный, словно видел нечто неописуемое.

– Сидни мертв, – выпалил он. Такую весть невозможно приукрасить.

– Не может быть. Ты ошибся. – Комната поплыла у Пенелопы перед глазами. Она едва не упала, однако брат вовремя подхватил ее под руку и помог сесть.

– Я был там, – сказал он. – Сидни отдал мне свой лучший меч и попросил позаботиться о его жене.

– Его лучший меч… его жена… – словно попугай, повторила Пенелопа.

– Он передал вот это… для тебя. – Эссекс вложил ей в руку свиток.

– Для меня…

Вошедший Рич бодро поприветствовал Эссекса, совершенно не замечая, что его жена не в себе. Выслушав рассказ о сражении, он сказал: «Я слышал, Сидни встретил свой конец», – так равнодушно, будто речь шла о незнакомом человеке. Впрочем, он и не был с ним знаком. Пенелопа хотела спросить мужа, почему он, всей душой ненавидящий папизм, сам не отправился на войну ради правого дела, но сдержалась.

– Вам нездоровится? – наконец спросил Рич, увидев, что ее лицо искажено страданием. – Вы ведь не потеряете ребенка?

Пенелопа положила ладонь на живот.

– Со мной все в порядке, благодарю вас. – И убрала письмо подальше от глаз.

Эссекс возбужденно шагал туда-сюда по дубовому паркету. Война его изменила. Пенелопа поняла, что потеряла не только Сидни, но и дерзкого юнца, улыбавшегося ей с палубы корабля, отправляющегося на войну. Сославшись на утомление, связанное с ее положением, она попросила разрешения удалиться и, наконец оказавшись в уединении своей спальни, развернула свиток. На листе пергамента дрожащей рукой были выведены три слова: «Твой до конца».

Эссекс, едущий за гробом, перехватил взгляд сестры и крепко сжал губы, как в детстве, когда пытался сдержать слезы. Фрэнсис накрыла ладонью руку Пенелопы и сказала ей на ухо:

– Он любил только вас. Когда мы решили пожениться, он признался, что его сердце принадлежит другой. Я знала, это вы, поскольку прочла его стихи, даже те, которые он прятал. Он спрашивал, смогу ли я смириться.

Пенелопа хотела спросить, что же она ответила, но не смогла вымолвить ни слова. Мимо пронесли голландский штандарт, затем прошли солдаты с опущенным оружием, еще одна пара барабанщиков, волынщик… Процессии не было конца.

– Я смирилась, – наконец добавила Фрэнсис.

– Он никогда не был моим…

– Телом. – Вдова Сидни внезапно показалась необычайно земной, спокойной и твердой духом. – Я знаю. – Пенелопа, напротив, почувствовала себя хрупкой, как сухой лист.

Ей вспомнилась сцена их прощания. Сидни был горд, что королева наконец дала ему важное задание – назначила губернатором Флиссингена. Он искал Пенелопу, чтобы рассказать о новой должности. Она не видела его несколько месяцев – рожала вторую дочь, Эсси. На нее нахлынули прежние чувства. Сидни изменился, повеселел – возможно, причиной тому стала женитьба или отцовство, но, скорее всего, долгожданная милость Елизаветы. Ему наконец пожаловали рыцарское звание – Пенелопа насмешливо приветствовала возлюбленного: «Сэр Филип» – и присела в глубоком реверансе; тот рассмеялся, однако не смог скрыть своего удовольствия. «Королева станет крестной матерью моей дочери», – сказал он. Пенелопе больно было слышать эти слова; она предпочитала думать, что он по-прежнему принадлежит ей.

После свадьбы Сидни много раз пытался встретиться со своей Стеллой наедине, объясниться в письмах (как поняла Пенелопа, он обязан был жениться, поскольку дал слово отцу девушки), однако она всеми способами отвергала его: в конце концов, теперь они оба несвободны. Впрочем, в глубине души она лелеяла надежду, что однажды… Сейчас, на похоронах, эта мысль отравленной стрелой пронзила ее сердце. Лишь один раз Пенелопа позволила себе смягчиться и встретилась с ним, чтобы попрощаться, – как выяснилось, навсегда. Если бы Жанна не прервала их, она могла бы нарушить обещание, данное мужу, – как она была к этому близка!

Пенелопа и не предполагала, что рождение двоих сыновей займет столько времени. Глядя на мрачную процессию, она всем сердцем жалела, что не отдалась Сидни, и яростно корила себя за то, что упустила его любовь. Ее вера в Бога почти испарилась. Пенелопа не могла понять, за что Он ее наказывает, дав такого мужа, как Рич, и отказываясь послать сына. Вероятно, дочери означают недовольство Господа за намерение совершить прелюбодеяние, и таким образом Он уберегает от греха.

Господь воистину безжалостен, раз предпочел убить Сидни во цвете лет и сохранить жизнь Ричу. Эта мысль поразила Пенелопу: желать смерти собственному мужу – страшный грех. Однако дьявол коварно нашептывал: достань у нее смелости нарушить неуместный обет верности Ричу, презреть веру в Божье провидение, – тогда третий ребенок, шевелящийся в ее утробе, мог быть от Сидни.

Если это и есть Божье провидение, тогда у Господа нет милосердия, ибо младенец станет ее первым сыном. Пусть Пенелопа и не носит дитя Сидни, однако часть ее души умерла вместе с ним, породив понимание: именно она – ни Бог, ни муж, ни королева, ни бесполезный моральный кодекс – отвечает за свое счастье. Она сама обеспечит собственное будущее, создаст могущественные союзы, сплетет тайные сети, чтобы род Деверо был облечен властью. Последние скорбящие скрылись из виду, барабанный бой стих. Пенелопа ощутила в себе небывалую твердость, словно в ней пробудилась великая сила. Никогда больше она не оставит свою судьбу на волю Господа.

Часть вторая

Устрица

Ее глаза на звезды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать,

Не белоснежна плеч открытых кожа,

И черной проволокой вьется прядь.

С дамасской розой, алой или белой,

Нельзя сравнить оттенок этих щек.

А тело пахнет так, как пахнет тело,

Не как фиалки нежный лепесток.

Ты не найдешь в ней совершенных линий,

Особенного света на челе.

Не знаю я, как шествуют богини,

Но милая ступает по земле.

И все ж она уступит тем едва ли,

Кого в сравненьях пышных оболгали!

Уильям Шекспир. Сонет 130[20]

Ноябрь 1589,

дворец Теобальд, Хартфордшир

Сесил останавливается у окна. Один садовник сгребает листья, второй высоко на дереве подрезает ветки. Большой сук с хрустом падает на землю. Начинает моросить. Сесил поеживается. В это время года от сырости страшно ломит искривленную спину, и так будет продолжаться до весны. Однако его мысли не о холоде и слякоти, а о леди Рич и ее письме королю Якову. Сесил внимательно наблюдал за ней: та уже несколько лет негласно заключает союзы и окружает себя и своих близких могущественными друзьями. Однако тайное предложение дружбы шотландскому королю, претендующему на английский престол, – это чересчур. Оттуда лишь один шаг к захвату власти. Или падению Эссекса и всей его семьи. Заполучить бы хоть одно такое письмо – неопровержимое доказательство измены.

Сесил направляется к отцу в библиотеку. Берли дремлет у камина, на полу валяется раскрытая книга. Дряблые щеки запали, глаза ввалились; если бы не громкий храп, его можно было бы принять за мертвеца.

– Отец. – Сесил трогает его за плечо. Старик открывает глаза, недоуменно крутит головой.

– Ты меня напугал. Я уснул?

– Да, отец. Принести вам что-нибудь? Может, вина?

– Пожалуй, я бы промочил горло. Кувшин на столе.

Сесил наливает немного им обоим и придвигает скамью поближе. Они поднимают бокалы и одновременно произносят: «За Сесилов». Этот маленький ритуал повторяется уже много лет. Вино терпкое и сладкое, приятное на вкус.

– В следующем году королева намеревается пожаловать щенку монополию на торговлю сладкими винами, – говорит Берли. Оба понимают, кого он называет щенком: это тайное прозвище для Эссекса, еще с тех пор, как он наглым высокомерным мальчишкой прибыл в их дом.

– На сладких винах можно сделать целое состояние, – замечает Сесил.

– Еще бы. Теперь его нельзя будет назвать самым бедным графом Англии.

– Богатый Эссекс может представлять для нас угрозу.

– Не принимай близко к сердцу. – Сесил хорошо научился скрывать свои чувства, однако отец видит сына насквозь. – Пожаловав богатство, королева вручает веревку, которая в один прекрасный день его удавит.

– Есть новости о сестре Эссекса.

– Какие?

– Мой человек при шотландском дворе сообщает, что леди Рич вступила в сношения с королем Яковом. Предлагает ему дружбу.

– Что ж, партия Эссекса раскрыла карты. Полагаю, преждевременно, – улыбается Берли. – Наша возлюбленная королева еще поживет. – Сесил удивлен уверенности отца, ведь на Елизавету совершено уже столько покушений. В течение пятнадцати месяцев после разгрома Великой армады он кожей чувствует желание испанцев отомстить; с разных сторон до него доносятся тревожные вести.

– Весь католический мир жаждет ее смерти.

– Значит, мы не должны допустить, чтобы паписты достигли своей цели, – задумчиво произносит Берли. – В ближайшее время английский трон Якову не светит. Возможно, корона ему и не достанется – как-никак он не родился на английской земле. Есть и другие претенденты…

– Я мог бы допросить леди Рич. – От подобной мысли Сесила бросает в дрожь. – Возможно, за письмами стоит Эссекс. Ясно, что они хотят принять сторону Якова, когда тот заявит права на престол. Это измена. Они уже наводят мосты. – Он говорит быстро, сам не свой от волнения.

– Разумеется, наводят, а потом скажут, что действовали во благо королевы и Англии. Не торопись. Они раскрыли карты, но игра не закончена. Не стоит недооценивать леди Рич. Ты видел ее при дворе; красота заставляет забыть об остром уме. Она не позволит собой манипулировать.

– Но мы можем их свергнуть.

– Не позволяй чувствам брать над собой верх. Это не вендетта; месть ведет к опустошению, а мы с тобой должны обеспечить процветание нашего рода. Тебе уже двадцать шесть, пора понимать.

Сесил кивает. Отец всегда прав.

– Наше благополучие, как и благополучие Деверо, зависит от того, на кого поставить в вопросе о престолонаследии, – продолжает Берли. – Возможно, Яков Шотландский кажется наиболее выгодным кандидатом, но для нас он не лучший. Лорд Бошан или его брат, Арабелла Стюарт, даже испанская инфанта – все они имеют право на трон. Кто знает, может, и сам Эссекс вступит в схватку, если его популярность продолжит расти.

– Маловероятно.

– Англия любит воинов, а у Эссекса имеется боевой опыт, бездна обаяния и капля королевской крови: гремучая смесь. – Сесил чувствует укол зависти. – Да, это маловероятно, но не стоит его недооценивать. Англичанам нужен король, способный повести за собой армию. Сейчас испанцы повержены, однако они вновь поднимут голову. Популярность Эссекса зиждется на его желании сразиться с врагом, дабы жители нашей страны могли спокойно спать. Им невдомек, что разум и скрытность приносят больше пользы, чем показная храбрость, клинки и порох. – Берли улыбается, потирает руки.

– Кроме того, война дорого стоит. – За годы нахождения рядом с отцом на заседаниях Государственного совета Сесил уяснил: Елизавета не любит тратить деньги на предприятия, не приносящие гарантированного дохода.

– Жди и наблюдай, – говорит Берли. – Ты заполучил ценные сведения о леди Рич, но пока это все, что у нас есть. Смотри внимательно; жди и наблюдай. – Сесил вспомнил, как однажды его обыграл карточный шулер. Тот тоже говорил: «Смотри внимательно». Тогда он проиграл все золотые пуговицы с дублета и хорошо запомнил урок. – Эссекс молод и глуп. Он сам выроет себе яму и утянет за собой свою семью. – Берли задумчиво потирает затылок. – Вода и камень точит. Мы возьмем не силой, а терпением.

Возбуждение Сесила утихает, уступая место унынию. Что бы он ни предпринимал, ему не добиться одобрения отца.

– Я сделал Лестера своим заклятым врагом, – продолжает Берли. – Это была одна из моих величайших ошибок. О, как я желал его свергнуть. В какой-то момент он едва не женился на королеве. Только представь: Лестер фактически стал бы королем. Я места себе не находил, мечтая увидеть его падение. А потом понял: она никогда за него не выйдет. И как только я в этом удостоверился, моя враждебность к нему испарилась. В конце концов он поддался похоти и женился на той женщине.

– Матери Эссекса.

– Королева никогда не простит Летиции Ноллис, что та вышла замуж за ее фаворита. – Берли протягивает руки к огню. – Лестера больше нет, его место занял щенок. Не стоит заводить врагов – никогда не знаешь, как жизнь повернется. Сила Сесилов в дипломатии. Лучше мирные переговоры, чем война. – Он делает паузу. – К тому же мы всегда в курсе событий. С выгодой для себя, разумеется.

– Королева обращается с ним и с его сестрой как с родными детьми. – Сесил не в силах сдержать обиду. Почему в присутствии отца он вечно чувствует себя ребенком? Какая ирония – его все боятся, он много трудился, чтобы этого достичь, однако в глазах отца он как будто… Сесил подыскивает подходящее слово… «неполноценный». Да, неполноценный.

– Но они не ее дети. – Берли улыбается. В слезящихся глазах отражается пламя. – За Сесилов! – вновь произносит он, поднимая бокал с остатками сладкого вина.

Май 1590,

Лестер-хаус, Стрэнд

Пенелопа чувствует, как бьется сердце младенца в ее утробе. На дереве свищет птичка – кажется, зяблик; листья шевелятся, но самой пташки не видно. Пенелопа возносит молитву, чтобы малыш оказался мальчиком, думает о своем первом сыне, малыше Хоби, – он сейчас с сестрами в Лейзе – и сердце сжимается от нежности. Мать считает, что она чересчур потакает детям, однако Пенелопа не в силах сдержать кипучую любовь. Особенно по отношению к Люси. Наверное, балуя старшую дочь, она пытается восполнить недостаток любви, которой не смогла оделить ребенка сразу после рождения. Доктор Лопес оказался прав – со временем Пенелопа полюбила свое дитя, однако даже спустя восемь лет ее по-прежнему мучает совесть. Если сейчас родится мальчик, долг перед Ричем будет исполнен и она освободится от супружеских обязанностей. Сделка с мужем превратила ее из девочки в… В кого? Недавно кто-то назвал Пенелопу амазонкой, желая оскорбить, однако ей понравилось подобное сравнение. Она даже представить не могла, что Господь заставит так долго ждать, прежде чем подарит сыновей.

К ней приближаются мать и брат, за ними трусит Сперо. Летиция приехала из Дрейтон-Бассетта вчера вечером, когда Пенелопа уже легла. Малыш высасывает из нее все силы; в последнее время она почти не задерживается после ужина, хотя раньше первая устраивала вечерние развлечения и последняя отходила ко сну.

Сперо треплет ей юбку. Пенелопа обнимает мать, наслаждается знакомым мускусным запахом, напоминающим о детстве, вспоминает, как та уезжала ко двору, – невероятно красивая, наряженная в шелка, усыпанная бриллиантами и жемчугом. Когда она наклонялась поцеловать дочь, драгоценности тихо стучали, словно дождь в стекло, и Пенелопу обволакивало тем самым ароматом. В те времена Летиция была любимой фрейлиной королевы. Как же все изменилось! После смерти ее возлюбленного Лестера от неотразимой красоты почти ничего не осталось.

Пенелопа замечает в лице матери недовольство.

– Что случилось?

– Твой брат обручился с Фрэнсис Уолсингем.

– Только не с ней… – невольно вырывается у Пенелопы. – Я хотела сказать… – Она вспоминает, как почти три года назад вместе с Фрэнсис провожала Сидни в последний путь, и ее сердце вновь сжимается от боли. Будучи при смерти, Сидни просил Эссекса позаботиться о его жене; вряд ли он имел в виду такую заботу.

– Хочешь сказать, ты против, чтобы я женился на вдове Сидни? – осведомляется Эссекс.

– Нет, то есть да, в некотором роде. Можешь жениться на ком пожелаешь, Робин, только… – Пенелопа так и не смогла возненавидеть Фрэнсис: та была слишком милой и кроткой, чтобы вызывать столь сильное чувство. – Но ты мог бы сделать более выгодную партию. Ее род недостаточно знатен.

– И у него нет разрешения на брак. – Летиция гневно поджимает губы. – Видит Господь, наша семья и без того настрадалась от королевской немилости. Сперва я, потом Доротея, а теперь еще… – Она стучит себя кулаком в грудь. – После смерти Лестера она угрожает отобрать дом. Мне уже несколько месяцев приходят уведомления. Чудо, что я до сих пор здесь.

– Но почему вы ничего нам не сказали, матушка? – спрашивает Пенелопа.

– Не знаю. Я так устала от всего этого.

Пенелопа мысленно укоряет себя за эгоизм: в случае потери Лестер-хауса ей придется жить в мрачном доме мужа в Смитфилде.

– Посмотрим, что можно сделать, матушка, – говорит Эссекс. – И не тревожьтесь о моей женитьбе. Королева любит меня как сына. – При виде выражения лица Летиции до него запоздало доходит, какую боль он причинил ей своими словами.

– Сейчас королева в твоих руках, – резко произносит та. – Тебе представляется возможность получить невиданную власть, и ты хочешь променять ее на женщину?

– Фрэнсис принесет нам богатство и шпионскую сеть ее отца. Еще один способ добиться могущества – идти на шаг впереди Сесила.

Пенелопа улыбается про себя: действительно, отобрать у Сесила шпионов Уолсингема – крупная победа.

– Шпионы, шпионы. – Летиция не в силах скрыть нетерпение. – У нас и так полно своих людей.

Пенелопа вспоминает недавнюю переписку с шотландским двором и тайные связи, которые ей удалось установить.

– Да, но если мы хотим быть в курсе событий в Европе, нужно иметь там глаза и уши.

– Разве не потому я в очередной раз вышла замуж, что мой новый супруг находится в самом сердце шпионской сети Уолсингема? А могла бы несколько лет наслаждаться вдовством. Лучше несколько лет свободы, чем третий муж… – Летиция умолкает.

Пенелопе, как и всем присутствующим, известно, что мать не может долго находиться без мужчины, словно рыба без воды, однако в ее словах есть доля истины – она могла бы найти кого-нибудь получше, чем сэр Кристофер, на двенадцать лет моложе ее, не имеющий ни богатства, ни положения в обществе.

– Наш новый отчим – хороший человек, – замечает Пенелопа. Летиция бросает на нее укоризненный взгляд. – Даже несмотря на запущенную бородищу, – добавляет она, чтобы разрядить атмосферу.

– Связи Уолсингема тянутся гораздо дальше, по всей Европе, – сквозь зубы цедит Эссекс. – Если я женюсь на его дочери…

– Глупец! – восклицает Летиция. – Королева вышвырнет тебя прочь. Никакая шпионская сеть не заменит ее благоволения.

– Вы понятия не имеете, матушка, каково целыми днями выплясывать вокруг этой женщины, – почти кричит Эссекс. – К тому же все вокруг обсуждают, спал я с ней или нет. Вы считаете, она вас унизила? Подумайте, насколько унизительно для меня, когда толпа льстецов и подхалимов сплетничает, будто я трахал эту… старую ведьму! – Он багровеет от ярости. – У меня тоже есть достоинство! – Эссекс вне себя, его глаза дико сверкают. Пенелопа хорошо знает этот взгляд. Неизвестно, что хуже – яростное возбуждение или свинцовое уныние, из которого ей пришлось выводить его несколько месяцев назад. Увы, третьего не дано.

– Прекрати! – Летиция хлопает его по руке. – Если слуги услышат, как ты отзываешься о ее величестве, пострадает не только твое достоинство.

– Она же простила Лестера, когда он женился на тебе. Не прошло и пары месяцев, как он вернулся под ее крыло.

– А меня нет! На мне до сих пор клеймо паршивой овцы, посмевшей ослушаться королеву.

– Но у Фрэнсис Уолсингем нет ни капли королевской крови. Наш ребенок не несет угрозы трону.

– Мой ребенок тоже, – возразила Летиция. – Королевская кровь есть у тебя. Ты получил ее от отца, не от меня.

– Вы лукавите, матушка. Всем нам известно, откуда в наших жилах кровь Тюдоров.

– Вне брака, – огрызнулась Летиция. – Это не считается.

Они продолжают пререкаться, словно взбалмошные дети. Пенелопа рада, что унаследовала от отца сдержанный характер. Его считали безжалостным воином, но она ни разу не видела его с такой стороны. Возможно, в ее душе тоже скрывается безжалостность. Под тисовым деревом, пересвистываясь, бродит стайка скворцов с пятнистыми переливающимися грудками. Ребенок шевелится в животе. Пенелопа вновь молится Богу, чтобы родился мальчик.

– Сестрица! – Эссекс берет ее под локоть. – Ты витаешь в облаках. Я задал тебе вопрос.

– Прости, задумалась. – Она кладет ладонь на живот.

– Есть вести из Шотландии?

– Пока я не получила прямого ответа. Секретарь, близкий к королю, намекнул, что тот не возражает против нашего союза, однако не хочет рисковать, кладя слова на бумагу.

– Да уж, королева не оценит, что шотландский кузен намеревается объявить себя ее наследником, – говорит Летиция. – Вспомните, что стало с его матерью. – Она чиркает ладонью по шее. – Важно, что мы обозначили свои намерения.

– И меня не арестовали за измену. – Голос Пенелопы звучит игриво, однако она несколько месяцев провела в страхе, что письма попадут не в те руки. Воцаряется молчание. На самом деле в риске есть своя привлекательность: осознавая опасность, чувствуешь себя живой. Возможно, именно поэтому мужчины возвращаются на поле боя, несмотря на пережитый ужас.

– Я женюсь на Фрэнсис Уолсингем, – наконец произносит Эссекс, возвращаясь к прерванной ссоре. – Я глава семьи и поступлю, как считаю нужным.

– Советую тебе умерить пыл, мой мальчик, пока не поздно. Получи разрешение королевы, и я благословлю ваш брак.

– Она носит моего ребенка, наследника титула Эссекса.

– Боже милостивый. – Летиция вытирает лоб. – Еще этого нам не хватало. – Она разворачивается и направляется к дому.

– Это чересчур, Робин, – говорит Пенелопа. – Постарайся быть с ней помягче.

Он улыбается своей неотразимой улыбкой, напоминающей солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи. Неудивительно, что столько женщин оказались во власти его чар, и Елизавета не стала исключением. Интересно, как с ним уживется робкая Фрэнсис Уолсингем. Пенелопа почти уверена – ее брат имеет тайную связь с одной из фрейлин королевы.

– Матушка волнуется из-за долгов, оставшихся после Лестера, – напоминает она.

– Знаю, знаю. Я уже пытался поговорить об этом с королевой, но… – Эссекс замолкает. Оба понимают: Елизавета не проявит ни малейшего снисхождения к Летиции, несмотря на то что большую часть долгов Лестер приобрел, находясь на королевской службе. – Я собираюсь выкупить Уонстед.

– Правда? И чем будешь расплачиваться? Я не позволю тебе воспользоваться мамиными стесненными обстоятельствами. – Пенелопа гневно смотрит на брата.

– За кого ты меня принимаешь? – оскорбляется тот. – Семья прежде всего.

– Значит, надо оставить Уонстед в семье. – Для Пенелопы это место, полное радостных воспоминаний, убежище от нелюбимого мужа. Будь ее воля, она провела бы там всю жизнь.

– В противном случае матушка его лишится, – подчеркивает Эссекс.

– Королева так и сказала? – Пенелопа представляет, как проходил их разговор; Елизавета наверняка обвела ее брата вокруг пальца.

– Она считает, это подходящее место, где я мог бы принимать иностранных гостей.

– Неужели? Но такая покупка тебе не по карману.

– Ее величество одной рукой забирает, другой дает, – с обезоруживающей улыбкой отвечает Эссекс. Пенелопа рада видеть брата в добром расположении духа, однако невольно вглядывается в его лицо в поисках признаков надвигающейся меланхолии.

Они выходят на берег реки. День стоит тихий, в воздухе ни ветерка. С южного берега доносится рев толпы в медвежьих ямах и голоса рабочих на стройке. Пенелопа задумчиво смотрит на воду; в памяти всплывает образ Чарльза Блаунта. В последнее время это происходит все чаще. Помимо прочих достоинств, ей импонируют его твердость и рассудительность; он всегда хорошо думает, прежде чем говорить, тем самым до боли напоминая Сидни.

– Рада, что ты послушал моего совета и подружился с Блаунтом.

– Я в нем ошибался. Он хороший человек. – Эссекс замечает улыбку, которую Пенелопа не в силах скрыть. – Он тебе нравится.

– Мне нравится любой мужчина с хорошими манерами. Кроме того, я замужняя женщина – притом беременная.

Пенелопа нагибается в поисках палки для Сперо. Ей вспоминается вечер, когда Блаунт нанес им визит. Разговор зашел о верности. «Порой ради верности приходится поступиться принципами», – веско сказал он. Его слова запали ей в душу. Пенелопу физически тянет к Блаунту, и она не в силах этому противостоять. Такое с ней случалось всего раз. Тогда, давным-давно, она была целиком поглощена любовью, словно на всем белом свете не существовало ничего важнее. Теперь же она разительно отличается от юной девушки, без памяти влюбленной в Сидни.

Сентябрь 1590,

Виндзорский замок

Заслышав во дворе стук копыт, Сесил направляется в королевские покои. У него срочное дело; он целую вечность ждал, пока Елизавета возвратится с охоты, чтобы испросить позволения поехать к отцу в Уайтхолл. Во Франции назревает война – король Генрих умудрился настроить против себя и католиков и протестантов, следовательно, испанцы смогут высадиться в Нормандии. У Сесила накопилось множество вопросов, которые требовалось обсудить с Берли. Главное – не дать Эссексу убедить королеву отправить войско на помощь протестантам. Мысль о том, что граф вернется с победой и под восторженный рев толпы с триумфом пройдет через весь Лондон, обжигает, словно раскаленные угли.

Сесил ожидает назначения на пост государственного секретаря. Он уже больше года исполняет его обязанности, однако к нему относятся как к писцу. Внешне он выглядит успешным и уверенным в себе, но в глубине души терзается ощущением собственной ничтожности, проистекающим из отцовского разочарования; оно проявляется в косых взглядах, мельком брошенных замечаниях, лишь на первый взгляд кажущихся безобидными. Как же ему хочется угодить отцу!

Сесил останавливается перед входом в королевские покои, дабы привести себя в порядок. Туго накрахмаленный воротник царапает шею, но сама мысль о том, чтобы чуть ослабить его, представляется малодушной и недостойной. Из-за двери доносятся женские голоса. Никем не замеченный, Сесил входит внутрь и отступает в тень.

– Уже заметно, – громким шепотом произносит одна из женщин. – Ты должна найти способ покинуть двор.

– Она меня не отпустит. Мне и так пришлось солгать ей, чтобы не ездить на охоту.

Сесил узнает Фрэнсис Уолсингем. Ее собеседница – леди Рич, эти настойчивые интонации и нежный голос ни с чем не перепутаешь. Он заинтригован: ранее дамы не водили дружбу и тем более не состояли в доверительных отношениях.

– Скажи, что скорбишь по отцу и тебе требуется время его оплакать. Попроси позволения уехать к матери, – говорит леди Рич. – Она тебе не откажет, ведь твой отец умер совсем недавно.

– Но это же ложь, – отвечает Фрэнсис. – Я не могу использовать смерть отца в неблаговидных целях.

– Боже милостивый! А утаивать замужество, по-твоему, не ложь?

Сесил весь как на иголках от возбуждения.

– Уедешь к матери в Барн-Эльмс, там родишь. Скажем, что с тобой приключилась какая-нибудь хворь, расстройство организма. Через несколько недель вернешься ко двору. Королева ни о чем не догадается.

Сесил не в первый раз завидует, что у его соперника столь хитроумная сестра. Год назад он женился на тихой покладистой девушке с хорошими связями: ее отец, лорд Кобэм, стал его союзником в Королевском совете. Однако она так и не смогла скрыть ни отвращения при виде его уродства, ни удовольствия от роскоши, которую ей принес брак с ним. Наплевать, лишь бы родила сына; однако какой удачей было бы иметь рядом такую женщину, как леди Рич.

– Я боюсь. – В голосе Фрэнсис звучат слезы. Сесил даже немного сочувствует бедняжке – королева сожрет ее с потрохами. Анна Вавасур дорого заплатила за то, что забеременела от Оксфорда, а она была гораздо более стойкой, чем эта робкая овечка.

– Не время поддаваться страху, Фрэнсис, – следует спокойный ответ. Вот она, хваленая выдержка леди Рич. Восхищение Сесила усиливается. – Мой брат на пути к славе, мы не должны создавать ему препятствия.

Значит, муж – Эссекс! Сесил торжествует. Он-то думал, что выслеживает кролика, а это по меньшей мере лев. Вот и представился случай свергнуть противника – после интрижки с Вавасур Оксфорд впал в немилость на пять долгих лет. Непонятно, что Эссекс нашел в этой девице. Или дело не в ее красоте? Сесил делает мысленную заметку: надо перебрать информаторов и выяснить, кому они верны. Особенно тех, кто раньше был связан с отцом Фрэнсис. После смерти Уолсингема его шпионская сеть стала заметно менее надежна, многие агенты просто испарились.

– Приветствую, дамы, – говорит Сесил, выходя из тени. – Я не думал, что здесь кто-то есть.

– Добрый день, – невозмутимо отвечает леди Рич. – Мы не на охоте. Когда ваша дорогая супруга подарит вам ребенка, вы поймете, что женщине нужно подождать месяц-другой после родов, прежде чем садиться в седло.

Каждый раз леди Рич поражает Сесила своей красотой. Светлые локоны рассыпались по плечам, воротник расстегнут, открывая белую грудь, к юбке прилипла собачья шерсть, но ее словно не волнует беспорядок в одежде. Полные нежные руки безупречны, словно у мраморной статуи. Твердый взгляд черных глаз устремлен на Сесила.

– Счастлив поздравить с новорожденным, миледи, – говорит он. – Надеюсь, мальчик? – Вероятно, за словами «когда ваша дорогая супруга подарит вам ребенка» скрывается укол, что его жена до сих пор не родила. Во время безрадостного исполнения супружеского долга Сесил не раз представлял леди Рич. Он переводит взгляд на бедняжку Фрэнсис, миловидную, с нежной кожей и лучистыми серыми глазами, однако совершенно бесцветную на фоне своей собеседницы. Та взволнованно ерзает на стуле и нервно общипывает бахрому с платка.

– Да, мальчик. – Леди Рич торжествующе кивает. – Мы назвали его Генри.

– Двое сыновей; полагаю, после стольких лет лорд Рич доволен.

– Вполне, – горделиво отвечает она, пропуская мимо ушей замечание о годах, которые заняло рождение сыновей для мужа. – Выпьете эля? – Сесил потрясен ее самообладанием; ни малейшего намека на страх, что он мог подслушать разговор, резко оборвавшийся при его появлении.

– Полагаю, вы решили составить компанию леди Рич? – обращается он к Фрэнсис.

Та испуганно смотрит на него, не зная, что сказать.

– Ей нездоровится. – Леди Рич протягивает ему бокал. – Фрэнсис, почему бы тебе не прилечь? Можешь устроиться в моих покоях, там тебя никто не потревожит.

– Что у вас болит, моя дорогая? – Ласковое обращение в устах Сесила звучит фальшиво.

Леди Рич покачивает головой, словно говоря: «Не спрашивайте», и провожает девушку к двери, по-матерински положив ладонь ей на лоб и что-то нашептывая. Под распахнувшейся накидкой Фрэнсис хорошо виден округлившийся живот. Леди Рич права: долго скрывать уже не получится. При мысли о том, как поступить с этим бесценным знанием, Сесил испытывает укол совести, но лишь на мгновение. Не он сообщит королеве новость, так другой.

Леди Рич возвращается на место.

– Я слышала, охотники вернулись. Скоро они будут здесь.

– Да. – Сесил обдумывает план леди Рич отправить девушку к матери – если кто и подкинет королеве такую мысль, то именно она. Его охватывает нетерпение.

Елизавета входит в кабинет под руку с Эссексом. Оба смеются во весь голос. За ними – дюжина придворных, в числе которых Блаунт. Сесил замечает, как тот обменивается взглядом с леди Рич, и заносит в свой внутренний гроссбух пометку разобраться, что это означает. Он считал Блаунта своим человеком; по крайней мере, несколько месяцев назад приложил массу усилий, дабы привлечь его на свою сторону, рассудив, что Эссекс не потерпит конкуренции за внимание королевы с привлекательным выскочкой. Похоже, этот Блаунт оказался темной лошадкой.

Вошедшие еще не успели переодеться после охоты; юбки Елизаветы забрызганы грязью, рыжие локоны растрепались, шляпа в руке похожа на щит. Она с легкостью несет груз пятидесяти семи лет и выглядит более жизнерадостной, чем все ее приближенные, вместе взятые, – за исключением Эссекса, излучающего бодрость и самоуверенность. Сесил вспоминает отцовский совет, данный несколько лет назад: «Не подходи к ней со страхом в сердце. Люби ее и делай все ради любви к ней». Эти слова он повторяет про себя снова и снова. Однако сейчас в его сердце нет страха; он окрылен тайным знанием и лелеет мысль о пяти годах изгнания для своего врага.

– А, Пигмей, – произносит королева. – Знаешь, отчего Эссекс так счастлив?

Сесил ненавидит эту кличку, низводящую его в ранг шутов и уродов. Как ни странно, остальные ему завидуют: подобное прозвище подразумевает доверительные отношения.

– Уверен, мадам, граф наслаждается обществом вашего драгоценного величества.

– Ты само лизоблюдство, Пигмей, но это не так. Боюсь, что разочарую тебя, как и твоего дражайшего отца. Я пожаловала Эссексу монополию на сладкие вина. – Она щиплет графа за щеку, словно любимого сына.

Сесил надеялся, она передумала насчет сладких вин; о них несколько месяцев никто не вспоминал. В сердце зреет ненависть к Эссексу, его буйным черным кудрям, длинным стройным ногам, мускулистой фигуре, словно выточенной из камня. На его фоне он выглядит особенно низкорослым и уродливым. В детстве Эссекс не участвовал в жестоких играх местных мальчишек, а делал вид, будто выше их забав, и наблюдал, не вмешиваясь. Это еще хуже, чем открытая жестокость: он совершенно не обращал на Сесила внимания, будто его не существовало.

– Мои поздравления, милорд, – Сесил натянуто улыбается.

Леди Рич подходит поздравить брата. Мысль о том, что королева отобрала два великолепных образчика красоты у матери и присвоила себе, уже девять лет не дает Сесилу покоя, с тех самых пор, как он впервые увидел Пенелопу Деверо. Он понимает – это месть женщине, укравшей у Елизаветы возлюбленного. Но также ему известно и то, что королева наотрез отказывается признавать: эти Деверо скрытные, как колода карт, и всегда будут неразрывно связаны с матерью.

– Деньги никогда не помешают, милорд. – Сесил говорит непринужденно, словно проявляя обычную вежливость, и с внутренним трепетом добавляет: – Особенно теперь, когда вы женаты.

Королева меняется в лице, однако через мгновение берет себя в руки.

– Ты просветишь меня, Эссекс? – Она медленно выговаривает каждый слог, словно стараясь сдержать гнев. – Сесил ошибается?

В зале воцаряется гробовая тишина.

– Полагаю, мадам, будет лучше, если мой брат объяснится с вами наедине, – с невозмутимым видом замечает леди Рич. Сесил потрясен ее храбростью. Он ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь, кроме его отца, говорил без разрешения, когда королева гневается.

– Да. – Елизавета кивает стражникам. Те начинают выпроваживать придворных.

– Прошу разрешения удалиться. – Леди Рич приседает в реверансе. – Это дело касается лишь вашего величества и моего брата.

Умно, думает Сесил, сейчас она предупредит мышку и спровадит ее в Барн-Эльмс. Его восхищение лишь усиливается, однако он готов пожертвовать леди Рич ради свержения ее брата, ибо она слишком грозный соперник.

– Пигмей, останься. Сядь здесь, подле меня. – Елизавета направляется к трону. Эссекс униженно стоит посреди зала в ожидании приказа. У него такой вид, будто ему четыре года, а не двадцать четыре.

Сесил усаживается рядом с королевой и сразу чувствует себя выше и крепче. Длинным пальцем она указывает на пол перед собой. Эссекс медленно подходит, становится на колени.

– Скажи мне, Пигмей, кто невеста?

Эссекс нервно мнет перчатки.

– Фрэнсис Уолсингем, мадам. Она беременна.

Елизавета раздувает ноздри, словно учуяла тухлятину.

– Та бесцветная девица?! Это правда? – Она пинает Эссекса ногой в грудь, оставляя след на дублете.

Тот понуро кивает. Сесил с удовольствием замечает в уголке его левого глаза слезинку.

Королева вздыхает, словно нянька, отчитывающая несмышленыша за мелкую шалость. Сесил чувствует себя обделенным – он-то надеялся, она обрушит на графа весь свой гнев, а тот будет униженно молить о пощаде, – однако на ее лице написано сочувствие.

– Ты понимаешь, что это означает?

Эссекс снова кивает.

– Тебе придется уехать. Девушке тоже. Какой у нее срок?

– Шесть месяцев.

Королева поджимает губы:

– Я больше не хочу ее видеть. Скажешь, что ее присутствие нежелательно… навсегда. Что же до тебя… посмотрим. Ясно?

Сесил по-прежнему не удовлетворен. Эссекс сдавленно шепчет:

– Прошу, скажите, что я не утратил вашу любовь. Я боготворю вас так сильно, что не могу подобрать слов… Я скорее умру…

Да он лучший актер, чем сам мистер Шекспир, думает Сесил.

Елизавета лишь тихо произносит:

– Ступай.

Сесил не верит, что она тронута этими выспренними словесами, однако в нем разгорается зависть: он тоже хотел бы иметь такой дар красноречия. Впрочем, подобные изящные выражения не годятся для уст столь уродливого создания, как он.

Эссекс встает и понуро бредет к выходу. Радость Сесила меркнет. Королева закрывает лицо руками и некоторое время сидит неподвижно.

Наконец она поднимает голову:

– Пигмей, будь добр, налей вина. – И добавляет: – Разбавь, как я люблю. Ты ведь знаешь, как я люблю?

– Да, мадам, три части воды.

Он передает ей бокал. Елизавета пьет мелкими глотками, цедит сквозь зубы:

– Из всех девиц мой великолепный мальчик выбрал самую невзрачную.

Потом выпрямляется, расправляет плечи.

– Что ж, Пигмей, займемся делами. Нельзя оставлять Англию без присмотра.

Как будто ничего не случилось.

Ноябрь 1590,

Уайтхолл

Пенелопа смотрит на ристалище, чувствуя на себе косой взгляд Сесила. Тот аккуратно складывает платок, заправляет его за манжету, стряхивает с дублета невидимую пылинку. Пенелопа прячет под платьем письмо из Шотландии; ее возбуждает, что Сесил, мнящий, будто ему ведомо все на свете, ничего о нем не знает. Трибуны заполнены до краев. Двенадцать тысяч человек со всей округи заплатили за вход, чтобы взглянуть на лучших всадников Англии. Турнир в честь годовщины вступления Елизаветы на престол является величайшим праздником в году; сколько раз Пенелопа сидела здесь, слушая бой барабанов, трубный глас фанфар, рев толпы, грохот копыт и шум аплодисментов. В воздухе стоит гул голосов: зрители обсуждают скрытое значение девизов на щитах участников, строят догадки, чьи ленты, подаренные в знак особого расположения, закреплены на панцирях.

В Лестер-хаусе несколько недель только и разговоров было, что о турнире: брат Пенелопы днем и ночью придумывал фантастические планы, как сделать свое выступление незабываемым. По некоторым признакам, королева готова была простить его за женитьбу; в частности, он получил послание, в котором говорилось, что она ожидает его участия в турнире. Эссекс утверждал, что не задержится в ссылке надолго; похоже, он оказался прав, – от гнева Елизаветы женщины страдают сильнее. Мать, сестра и невестка Пенелопы обречены на изгнание, сама же Пенелопа не позволяет себе даже думать о падении. Достаточно одной-единственной ошибки – случайной оговорки, перехваченного письма. От этой мысли ее бросает в дрожь.

– Вам не холодно, миледи? – интересуется Сесил. У него такой вид, будто он с радостью вцепился бы в нее зубами.

Эссекс серьезно вознамерился вернуть расположение Елизаветы. Ради этого весь дом гудел точно улей: целые свитки стихов скрупулезно разбирались, переписывались и заучивались наизусть; оружейник изготавливал и подгонял новые доспехи; Эссекс долгие часы проводил в деннике, тренируя новую черную кобылу. Летиция подрядила всех женщин шить флаги и вышивать перевязи, поэтому они целыми неделями не выпускали иголки из рук.

Зрители дружно ахают: Ноллис, один из дядей Пенелопы, едва не падает с коня от удара собственного брата. Подавленный, он рысью трусит прочь, бросает сломанное копье на землю. Толпа недовольно гудит: «Позор!», а его брат под шумные аплодисменты делает круг почета.

– Сегодня выступают сплошь ваши родственники, миледи, – говорит Сесил. – Я насчитал четверо дядюшек и целую свору кузенов.

– А мой брат – следующий.

– Верно, – сухо отзывается он.

– Королева лично потребовала его присутствия. – Пенелопа подчеркивает слово «лично». Сесил и так в курсе, однако ей приятно напомнить ему об этом.

– Не могу забыть, как Сидни выступал на турнире, – меняет он тему.

– Вы не одиноки. – Наверняка Сесил заговорил о Сидни, чтобы вывести ее из себя или заставить подумать, будто ему многое известно.

Пенелопа вежливо улыбается:

– С тех пор так никому и не удалось воплотить рыцарские доблести нашего воина-поэта.

Сесил – последний, с кем ей хотелось бы говорить о покойном возлюбленном. Призрак Сидни навеки поселился в ее сердце. А этот Сесил – что он, политик и интриган, может знать о рыцарстве?

– Смотрите, вот мой брат!

На поле появляется Эссекс на колеснице, словно римский император. Зрители бурно аплодируют, кричат, топают ногами. Новые черненые доспехи подчеркивают его атлетическое сложение, колесница выкрашена черной краской, лошади в упряжке чернее воронова крыла, упряжь украшена черными страусовыми перьями. За Эссексом следуют его люди – все с черными перевязями, их кони укрыты черными попонами, как на похоронах. Среди них Уот; это его первый турнир. Пенелопа посылает ему воздушный поцелуй; он изо всех сил старается не улыбнуться, чтобы не испортить атмосферу. Сердце Пенелопы сжимается от нежности при виде, как ее младший брат, теперь уже молодой мужчина, девятнадцатилетний и помолвленный, проезжает перед королевой. Она предложила ему свою Красавицу, зная, что он будет хорошо на ней смотреться; умная смирная лошадь не испугается и не доставит неприятностей.

Эссекс весь лучится от гордости. Даже погода на его стороне: на небе из ниоткуда появились мрачные ноябрьские тучи. Звук одинокой похоронной трубы заставляет зрителей притихнуть. Граф останавливается перед Елизаветой. Двое оруженосцев разворачивают знамя, на котором вышито слово DOLEO. Пенелопа сама помогала его вышивать.

– «Скорблю». Он оплакивает Сидни, – произносит кто-то сзади.

– Мы тоже, – слышится ответ.

– Вы ошибаетесь, – говорит королева. – Эссекс оплакивает утрату моего благоволения.

– Тогда ему придется скорбеть и дальше, – бормочет Сесил.

Пенелопа ясно видит – Елизавете приятно, она прячет улыбку за украшенным перьями веером. Есть надежда, что вскоре Эссекс снова объявится в королевских покоях. Какой прок тайно искать союзников, если рядом нет мужчины из рода Деверо, которому нужны эти союзы?

Эссекс низко кланяется, снимает шлем, откидывает с лица темные кудри. Если королева снова его прогонит, он вполне сможет подвизаться на сцене, думает Пенелопа. Трибуна трещит – зрители подаются вперед, чтобы услышать, как граф читает стихи.

– Мы все восхищены невиданной щедростью ее величества, – тихо произносит Пенелопа, обращаясь к Сесилу. По правде говоря, она нарочно села рядом с ним, чтобы сообщить новость.

– Щедростью? – переспрашивает тот. – Какой же?

На них сердито шикают.

– Вы не знали? – Пенелопа наслаждается моментом.

– Я весь внимание, – шипит Сесил.

– Разве королева не сказала вам, что собирается пожаловать ему Лестер-хаус?

– Разумеется, я знал.

Пенелопа готова побиться об заклад, что он лжет.

– Эссекс-хаус – вполне подходящее название, как вы считаете? Будем соседями. Ваш дом ведь неподалеку, не так ли?

– Верно. – Сесил стискивает зубы. Костяшки пальцев у него побелели.

– Но у вас, кажется, окна не выходят на реку. Очень жаль, вид открывается чудесный. – Пенелопа нанесла удар и не может удержаться, чтобы не повернуть лезвие.

– Это я предложил, чтобы Лестер-хаус остался за графом. – Сесил отводит взгляд, не решаясь взглянуть на нее.

– Для человека, который занимается шпионажем, вы неважно лжете, – с улыбкой замечает она.

Сесил редко узнает о чем-либо последним. Возможно, Елизавета специально скрыла от него новость. Временами она использует такую тактику, чтобы приближенные знали свое место.

– Пожалуй, вам следует выбранить своих соглядатаев за нерасторопность. Разве вы не платите им за то, чтобы находиться в курсе событий?

Кончики ушей Сесила краснеют.

– Мне известно больше, чем вы думаете, миледи.

Пенелопа сжимает губы, скрывая язвительную усмешку. Он выбит из колеи, и ей это приятно. Ее радость лишь усиливается, когда королева упоминает о «возвращении блудного сына». Прекрасное выражение, лучше не придумаешь.

«Блудный сын», – повторяет кто-то сзади. Сесил оборачивается, мерит придворных уничтожающим взглядом. Эти слова передаются из уст в уста; наконец кто-то из зрителей встает, подбрасывает шляпу в воздух, выкрикивает: «Блудный сын!» – и толпа разражается неистовыми аплодисментами.

Сесил, словно краб, боком пробирается к выходу, что-то бормоча про неотложное дело, однако Елизавета окликает его:

– Куда ты крадешься? Не хочешь посмотреть, как Эссекс сломает несколько копий? Давай-ка сядь на место. – А потом добавляет, обращаясь к Пенелопе: – Разве твой брат не великолепен?

Сесил бредет обратно, плюхается на сиденье и угрюмо наблюдают, как Эссекс повергает на землю всех противников, беспечный и бесстрашный, словно считающий себя неуязвимым. Пенелопа испытывает облегчение, когда брат уходит с поля целым и невредимым. Последняя пара бойцов занимает свои места, и ее сердце замирает – вот он, на серебристом коне, в голубых с золотом доспехах.

– Сидни, – вполголоса произносит Пенелопа. Она будто переносится в прошлое: Сидни выходил на турнир в таких же цветах с девизом «SPERAVI», перечеркнутым, дабы обозначить утраченную надежду. Сплетники тогда судачили, о чем идет речь: об утраченном наследстве, желанном рыцарском титуле или недосягаемом расположении королевы. Лишь Пенелопа знала, что именно он имел в виду. На нее обрушивается гнетущая пустота.

– Только очередного подражания Сидни нам не хватало, – язвительно цедит Сесил.

Пенелопа возвращается к реальности. Соперники сделали приветственный круг и встали перед королевской трибуной. Лица того, кто вышел в цветах Сидни, не разобрать, зато ясно виден штандарт с девизом: DUM SPIRO, SPERO.

– Пока дышу, надеюсь, – невольно произносит Пенелопа.

– Если Блаунт рассчитывает на продвижение, ему следовало бы действовать тоньше, – говорит Сесил. – Подражать Сидни – что за банальность. Никогда не понимал, почему этим Сидни все так восхищаются. Хотя, разумеется, погибнуть на поле боя – подвиг, достойный рыцаря.

Пенелопа еле сдерживается, чтобы не отвесить Сесилу пощечину. Она делает несколько глубоких вдохов, сосредоточивается на поле, вслушивается в одобрительный гул толпы. При виде Блаунта до нее доходит – медленно, тягуче, как мед, льющийся в горло: Dum spiro, spero – для нее. Молодые люди много раз оказывали ей знаки внимания: таков ритуал. Но на сей раз дело в другом.

Ей вспоминается их неожиданный поцелуй. Это случилось два дня назад, в Лестер-хаусе, в узком коридоре, соединяющем старую часть дома с новой. Пенелопа привыкла видеть Блаунта рядом с Эссексом, он часто говорил ей учтивые комплименты, которые она приписывала скорее обычной вежливости, чем личному интересу. Трудно отрицать, в последнее время Блаунт стал все чаще занимать ее мысли, как любой привлекательный мужчина занимает мысли женщины. Однако после встречи в тесном коридоре воображаемое стало явью.

То, что произошло, не поддается объяснению. Внезапно Пенелопа обнаружила себя в объятиях Блаунта. Колючая щетина оцарапала ей щеки, его губы прижались к ее губам, ее язык оказался у него во рту, тело таяло от его прикосновений. В коридоре появился священник. Блаунт спрятался за шпалерой, а Пенелопа, еле подавляя нервный смех, сделала вид, будто потеряла сережку.

Когда они с Блаунтом наконец остались одни, то снова поцеловались, на сей раз медленно.

– Я пропал, – сказал он.

– Отчего же?

– От любви.

Пенелопа почувствовала, как к ней возвращается радость жизни. Так полузасохшее растение, получив порцию влаги, расправляет листья, выпускает побеги, упругие, зеленые, стремящиеся к солнцу.

Она вздыхает, берет себя в руки и говорит Сесилу:

– Блаунт? Я его не узнала. Интересно, на что он надеется? На титул или место в Государственном совете?

Сесил продолжает едко поносить красивых, но пустоголовых удальцов, рассчитывающих на милость королевы, однако Пенелопа не слушает. Внезапно она видит всю свою жизнь, ясно и четко, будто в луче яркого света. Время скручивается в кольцо. Блаунт несется на коне навстречу сопернику, и Пенелопе кажется, будто это Сидни. Нет сомнений: судьба дарит ей второй шанс обрести счастье.

Едва турнир заканчивается, Пенелопа отправляется на конюшню. Там ее брат, с ним Меррик и его люди. Все смеются, поднимают тосты, передавая кувшин по кругу.

– А, моя прекрасная сестрица! Что заставило тебя спуститься к нам из позолоченной башни? – Ликование Эссекса заразительно.

– Решила поздравить тебя с выступлением, Робин. Ты всех заворожил.

– Ее величество довольна?

Пенелопа вспоминает, как в детстве брат вечно искал одобрения окружающих.

– Несомненно. Она рада.

– Выпьете с нами, миледи? – Меррик протягивает ей кувшин. Большой и неуклюжий, он выглядит грубым, но когда улыбается, как сейчас, то совершенно преображается. Хорошо, что Эссекса окружают верные люди.

Все смотрят на Пенелопу, ожидая, что она откажется пить из глиняной посудины с мужичьем, однако она берет кувшин.

– За что пьем? Долой немилость!

– Долой немилость! – Мужчины подхватывают ее слова. Пенелопа делает глоток. Огненная жидкость обжигает горло. Она кашляет, смеется.

– Что это?

– Уверен, в покоях фрейлин тебе доводилось пробовать и не такое.

– Ты-то, конечно, знаешь, что происходит в покоях фрейлин. Ты ведь проводишь много времени в их обществе. – Ее замечание вызывает очередной взрыв смеха.

Мимо проезжает телега, груженная освежеванными тушами, завернутыми в окровавленную ткань, будто палач везет тела казненных.

– Это для пира, – поясняет Меррик. – Сегодня наедимся.

– Главное, не пейте много такой отравы, – Пенелопа указывает на кувшин. – Иначе уснете под столом и проснетесь с больной головой. А сейчас, джентльмены, вынуждена вас покинуть. – Она улыбается и поворачивается, чтобы уйти.

– Ты куда? Королевские покои в другой стороне, – говорит Эссекс.

– Надо забрать Сперо. Я оставила его у одного из конюхов. – К счастью, ложь не вызывает вопросов.

От выпитого у Пенелопы приятно кружится голова. Она заходит в конюшню рядом с фруктовым садом. Много лет назад она встретилась здесь с Сидни, в день, когда узнала о своей помолвке. Это тоже случилось после турнира. Как причудливо сплетаются и повторяются события! Тогда стояла весна, цвели деревья; сейчас земля усыпана перезрелыми яблоками, в воздухе висит кислый запах гниющих фруктов. Здание выглядит иначе: пять лет назад старые конюшни разобрали и на их месте возвели новые. Внутри – тот же запах навоза, уносящий в прошлое. «Я буду рад увидеть вас снова», – сказал ей Сидни. В те времена она была совсем юной девушкой – но не теперь.

Подходит конюх.

– Где я могу найти сэра Чарльза Блаунта? – спрашивает Пенелопа.

Блаунт чистит лошадь. Пенелопа останавливается в дверях, молча разглядывает мышцы на его плечах, вьющиеся темные волосы на затылке. Он насвистывает, что-то шепчет, кобыла отвечает ему тихим ржанием.

– Разве этим не должен заниматься ваш конюх?

Блаунт оборачивается, в его взгляде отражаются удивление и, кажется, радость. Приложив палец к губам, Пенелопа запирает за собой дверь, расстегивает шляпку, бросает на солому.

Она приближается к Блаунту, помогает ему снять рубашку через голову, прижимается лицом к его груди, вдыхает исходящий от него запах полыни, потом поворачивается, чтобы он распустил ей шнуровку.

Верхняя одежда слой за слоем падает на пол, остается лишь нижняя сорочка. Словно незрячие, они касаниями исследуют тела друг друга. Пенелопа много раз представляла, как прикоснется к Блаунту, но оказалась не готова к силе нахлынувшего на нее чувства, подслащенного грехом. Время замедлилось, мир снаружи исчез.

Май 1591,

дворец Теобальд, Хартфордшир

В рясе отшельника Сесил чувствует себя глупо: в ней жарко, полы волочатся по земле. Несмотря на его горячий протест, Берли настоял на своем – видимо, таким образом выражая отцовское разочарование. Этот идиотский маскарад – часть запланированных для королевы развлечений: отшельник в пещере символизирует смирение и намекает, что Берли проводит слишком много времени вдали от двора, здесь, в Теобальде; ее величество часто на это жалуется. Когда Сесил вышел из пещеры и, запинаясь, прочел стихотворение, Елизавета засмеялась – над ним, не над его нарядом.

– Я смотрю, Пигмей, ты не привык выступать со сцены, – сказала она, вытирая глаза, словно только что посмотрела одну из лучших комедий труппы лорда Стрейнджа. Сесил угодливо захихикал. Вот Эссекс никогда не опустился бы до того, чтобы изображать отшельника, да не простого, а комического. – Идем, покажешь мне сад.

На то и был расчет: продемонстрировать королеве чудеса декоративного садоводства, а заодно свою верность и готовность занимать высокий пост, до сих пор остающийся недосягаемым. Как же он ненавидит все эти уловки!

Они останавливаются перед клумбой в виде лабиринта. Девять видов цветов символизируют девять муз, в центре – статуя королевы из растений, обвившихся вокруг проволочной конструкции, словно скульптура сама собой проросла из-под земли.

– Неужели это в мою честь? – спрашивает Елизавета, будто никто в жизни не посадил в ее честь даже маргаритки.

В тяжелой рясе Сесил едва не падает в обморок от жары. Чтобы удержаться на ногах, он облокачивается на тонкий ствол вишни. Наконец они входят в увитую зеленью беседку. Садовник с гордостью показывает розы – белые, бледно-розовые, ярко-красные, почти алые. Он срывает одну – ее лепестки снаружи алые, внутри белые.

– Роза Тюдоров, – замечает королева, крутя цветок в пальцах.

– Говорят, корни розовых кустов столь глубоко уходят в землю, что даже жестокое испанское солнце не в силах их иссушить, – говорит Сесил, как учил отец.

– Полагаю, ты имеешь в виду нашу великую победу над испанской армадой.

– Именно так, мадам.

– Мне очень нравится. – Елизавета улыбается.

Они подходят к пруду, на поверхности которого плавает целый флот из миниатюрных галеонов.

– Я отправляю Эссекса в Нормандию, – говорит королева, рассеянно ощипывая лепестки розы и бросая их на землю.

Сесил уязвлен – уж слишком это похоже на продвижение: Эссекс несколько месяцев просился руководить войском. Впрочем, так он не будет путаться под ногами. Правда, если граф вернется с победой, его известность возрастет до небес. Он и без того невероятно популярен – уму непостижимо, за что народ его любит, – а королева делает вид, будто им недовольна, но постоянно награждает: то монополия на сладкие вина, то Лестер-хаус, теперь вот Нормандия. Эссекс в ярких красках описывал, какую угрозу представляет Испания для разделенной религиозными распрями Франции, по своему обыкновению уснащая свою речь превосходными степенями.

– Ваша величайшая и грандиознейшая победа над армадой, мадам, – проговорил он, смиренно стоя на коленях, – взбудоражила всю Испанию. Их необходимо сдержать; высадившись во Франции, они окажутся в шаге от наших берегов. – И он принялся излагать старые страшилки, в том числе о гнусностях, которые испанцы непременно сотворят с английскими девицами, стоит им вторгнуться на нашу землю.

– Я уже отправила войско в помощь Генриху Французскому.

– Но католики укрепляют свое положение. Умоляю, позвольте мне…

– У меня нет денег на полномасштабную войну во Франции, – перебила королева. – Мой ответ – нет.

Сесил слышал это собственными ушами, и не один раз. В ответ Эссекс самовольно удалился в Уонстед и оставался там, пока Елизавета не передумала. Удивительно, насколько действенный эффект оказывают детские обиды и капризы взрослого мужчины.

– Это будет его первый опыт в качестве полководца. – Королева останавливается перед клумбой с наперстянками. Над лиловыми колокольчиками гудят пчелы.

Может, там его убьют, думает Сесил. Он знал, что поход во Францию все же состоится; на кухне Эссекса есть мальчишка, продающий ему информацию за шиллинг. Жена Эссекса опять беременна – шиллинг; леди Рич завела интрижку с Блаунтом – два шиллинга; лорд Рич знает и молчит – три шиллинга; Эссекс собирает людей и лошадей – четыре шиллинга. Парень скоро так разбогатеет, что сможет купить себе рыцарский титул. Сесил даже начал подозревать, что его соглядатай придумывает, но раз сама королева подтвердила последнюю новость, все остальное тоже выглядит вполне правдоподобно.

– Надеюсь, он вернется целым и невредимым, мадам. А то ведь эта его жена опять в положении.

– Не выводи меня из себя, Пигмей. Я знаю, что Фрэнсис беременна. Эссекс сам мне сообщил.

Елизавета подходит к фонтану, устроенному в стене, и наполняет стоящую рядом чашу. Из ниоткуда появляется пара стражников; один берет у нее чашу и осторожно отпивает. Время как будто замирает: все ждут, не появятся ли признаки отравления. Сесил рад, что не ему выполнять сию задачу. Пожалуй, это работенка для Эссекса – отпивать из кубка, причмокивать, выслушивать замечания вроде: «Бросишь жену ради меня?» Наконец стражник кивает и наполняет для королевы новую чашу. Она делает глоток.

– Вино! Весьма оригинально.

Сесил гадает, каким образом Эссекс умудрился сообщить о беременности жены, ведь в последнее время он не был при дворе. Вероятно, послание ускользнуло от его взора. Жадный до шиллингов мальчишка плохо справляется с работой. Ему вспомнились слова отца: «Вода и камень точит». Он часто повторяет их, чтобы успокоиться. Его собственный сын сейчас дома, в колыбельке, долгожданный наследник, рожденный после череды выкидышей, из-за которых Сесил начал испытывать отвращение к жене. Первенец Эссекса – разумеется, мальчик, и второй на подходе. Почему ему все дается так просто? Иногда Сесилу кажется, будто в него вселился демон, так велика его ненависть. Он снова слышит голос отца: «Не делай его своим врагом».

Вероятно, чувства Сесила отразились у него на лице, поскольку королева спросила:

– Что приуныл, Пигмей?

Она передает ему чашу, явно развлекаясь ролью виночерпия. Сесил делает большой глоток, надеясь утолить жажду, и тут же жалеет – от крепкого вина начинает кружиться голова. Он ладонью стирает пот со лба.

– Мадам, рядом с вами нет места унынию.

– Надеюсь. Если будешь вечно брюзжать, я передумаю насчет места в Тайном совете.

– В Тайном совете, мадам? – Сердце Сесила трепещет от волнения.

– Ты наверняка этого ждал.

– Я никогда ничего не жду, мадам. Я служу вам из любви.

– Твой отец не молодеет, а мне нужны острые умы и доверенные люди. Я доверяю твоему отцу, как никому другому, и рассчитываю, что ты не посрамишь его имя.

Сесил думает о капле воды, медленно пробивающей путь сквозь камень. От мысли о том, как он сообщит отцу радостную новость, разочарование улетучивается. Еще никто в столь юном возрасте – в двадцать восемь лет – не занимал этот пост.

– Дело моей жизни, как и моего отца, – служить вам, мадам. Мы, Сесилы, гордимся верной службой короне.

– И ваша служба всегда щедро вознаграждалась. – Королева поводит рукой, указывая на роскошный сад и дворец.

– Воистину, мадам, ваша щедрость поражает воображение.

– Разумеется, ты получишь рыцарское звание. Как тебе – сэр Роберт Сесил?

– Мадам, даже не знаю, что сказать. – В груди Сесила распространяется тепло. Он чувствует себя высоким, хорошо сложенным. Елизавета ласково улыбается, похлопывает его по руке, и он осмеливается заговорить о своем деле: – Могу ли я внести предложение по поводу Франции?

– Говори. – На ее лице снисходительное выражение, какое бывает у людей, позволяющих домашнему зверьку посидеть у себя на коленях.

– Мы могли бы попробовать выяснить, готовы ли испанцы к переговорам.

– Знаю, ты предпочитаешь дипломатию военному делу, однако мне кажется, в данном случае ты ошибаешься. О чем нам договариваться? Испанцы считают меня еретичкой, не имеющей права на трон. Сколько себя помню, они подсылают ко мне убийц, а три года назад потерпели от моих рук сокрушительное поражение. Эссекс прав: они жаждут мести и не пойдут на переговоры. Для нашей безопасности крайне необходимо, чтобы Генрих удержал Францию. Мы обязаны продемонстрировать силу.

Они продолжают прогулку в молчании. Сесил снова представляет, какое лицо будет у отца, когда тот узнает о его назначении в Тайный совет. Его распирает от гордости.

Осень 1591,

Уонстед, Эссекс

Пенелопа бежит, задыхаясь от смеха. На краю леса останавливается, снимает с одежды стебельки сена, прислушивается к шуршанию в подлеске. Где-то наверху стучит дятел. Деревья начинают желтеть, в воздухе чувствуется прохлада. Пенелопа вглядывается сквозь полог листьев в голубое небо, представляет, как сливается со стволом, пускает корни в землю, выбрасывает ветви.

Она чувствовала себя такой свободной лишь в детстве, в Чартли, еще до смерти отца. Увы, свобода – лишь иллюзия. Даже дерево находится в ловушке, его тело безгласно и бездвижно, а музыку листьев рождает ветер. Коричнево-белая гончая мокрым носом тычется в ладонь. Это старый пес Лестера, он до сих пор бродит по землям Уонстеда в поисках умершего хозяина. Пенелопа протягивает руку, чтобы его погладить. Тот печально смотрит на нее, наводя на грустные мысли о скоротечности времени и краткости человеческой жизни. Отчима нет уже больше трех лет, отца – пятнадцать. Через два года ей исполнится тридцать. Пенелопа дует на одуванчик, смотрит на кружащиеся в воздухе пушинки и вспоминает, как играла с братьями и сестрой – бесшабашным Эссексом, верной Доротеей и маленьким Уотом: они равнялись на нее, рассчитывая, что она поведет их за собой и удержит от неприятностей.

Ее мысли прерывает пучок сена, врезавшийся в затылок.

– Попалась! – со смехом кричит Блаунт.

Пенелопа запускает пучок обратно со словами: «Это война!» Они борются, заталкивая колючее сено друг другу под одежду, пока, совершенно вымотанные от смеха, не падают на землю.

– Твоя репутация рассудительного мыслителя подорвана, – говорит она.

– Ты плохо на меня влияешь.

– Признайся, разве ты не счастлив немножко побыть плохим?

– Счастлив – не то слово.

– Если бы Господь не желал нам счастья, он не свел бы нас вместе. По-другому и быть не может. – Пенелопа обеими руками ухватилась за новообретенную любовь. Ей хочется остановить время, не покидать это счастливое мгновение.

– Вы – само коварство, леди Рич, – поддразнивает ее Блаунт.

– Не называй меня так. – От воспоминания о замужестве на душу обрушивается тяжесть и внезапный страх. Что будет, если королева узнает об их связи? Стены Тауэра кажутся все ближе. – Не сейчас; хочу еще немного почувствовать себя свободной.

Блаунт заключает ее в объятия.

– Знаю, знаю.

Из-под его дублета слышится хруст бумаги.

– Что это? – Пенелопа вытаскивает у него из-за пазухи сложенный листок. – Кто-то пишет тебе любовные письма? – Она не всерьез: у нее нет ни малейших сомнений в его чувствах. С Сидни было по-другому: она уверилась в его любви, лишь когда стало слишком поздно.

– Записки Бэкона. Весьма недурно.

– Бэкон. Тот самый, что очарован моим братом.

Весной Фрэнсис Бэкон прибыл в Уонстед, сопровождая французского посла. Свежий и румяный, он сидел за столом, изящно жестикулировал, рассуждал о французской поэзии с проницательностью, не вязавшейся с его юным видом, и бросал на Эссекса косые взгляды. Пенелопа распознала в них желание и посочувствовала молодому человеку. Разумеется, Эссекс найдет способ удержать умного Бэкона в своей власти, как поступает со всеми, кто поддался его чарам, включая королеву.

– Да, тот самый. Он мог бы стать хорошим союзником для твоего брата и для нас. Но он племянник Берли. Не уверен, что ему можно полностью доверять.

– Я слышала, он пытался получить через Берли продвижение по службе, однако не преуспел, – говорит Пенелопа. – Интересный человек. Ты прав, он может быть полезен.

– Думаю, Берли испугался, что он составит конкуренцию его сыну. У Бэкона гораздо более острый и тонкий ум, чем у Сесила.

– У Фрэнсиса есть старший брат, Энтони. Говорят, у него огромный опыт в разведке.

– Увы, в последнее время он страдает от подагры. Думаешь, братья идут в комплекте?

– Посмотрим. Пожалуй, я приглашу их обоих в Эссекс-хаус. Моему брату нужны хорошие советники.

– А ты на что?

– Не глупи. – Пенелопа толкает Блаунта в бок. – Я всего лишь его сестра. Так о чем пишет Фрэнсис Бэкон в этих бумагах?

– В основном о церкви. Он считает, если выбирать между католиками и пуританами, пуритане – меньшее зло.

– Не думаю. – Пенелопа вспоминает о времени, проведенном в доме Хантингдонов: тяжкое существование, начисто лишенное радости и удовольствий. Как и в доме мужа. – Пуритане имеют обыкновение уничтожать все, что есть хорошего в жизни, во имя Господа. В их вере есть нечто жестокое.

– Но с политической точки зрения…

– Я сейчас говорю не с политической точки зрения.

– В кои-то веки.

Пенелопа смотрит Блаунту в глаза, позволяя себе утонуть в их глубине.

– Я так рада, что королева запретила тебе ехать во Францию, – меняет она тему.

Словно крылья бабочки, его губы касаются ее губ в легчайшем поцелуе.

– Ты не хочешь, чтобы я покрыл себя славой?

– Не особенно. По крайней мере, не сейчас. Оставайся здесь, это лучше, чем сражаться с мятежниками в Нормандии. – На Пенелопу обрушиваются воспоминания о давней утрате. На краткий миг она представляет, что поцелуй принадлежал Сидни.

– Боюсь, дела у твоего брата складываются не очень хорошо.

– Что тебе известно? – Пенелопа так обрадовалась встрече с Блаунтом, что даже не подумала спросить его, есть ли новости из Нормандии.

– Генрих сбежал и бросил его в Руане. Католики дышат ему в спину, а кровавый понос косит людей.

– Должно быть, королева в ярости. – Пенелопа вздыхает, жалея, что не отговорила брата.

– И во всем винит его, хотя он тут ни при чем.

– Бедный Робин. Я бы придушила этого Генриха голыми руками…

Некоторое время они лежат молча. Пенелопа тревожится о брате и его неудавшейся попытке прославиться. Сесил наверняка торжествует: его ненависть к Эссексу очевидна. Однако есть более важная тема для разговора – более близкая, нежная, тайная и, вероятно, более опасная, – которую она никак не может решиться озвучить.

Пенелопа смотрит на зелень, делает глубокий вдох, собираясь с силами.

– У меня будет ребенок. – И, не поворачиваясь, ждет реакции.

– Ребенок? – Блаунт резко садится. – Мой?

– Разумеется.

– Дорогая моя. – Он кладет ладонь ей на живот. – У нас будет малыш. Наш малыш. – Его лицо преисполняется благоговения. Когда Пенелопа сообщила Ричу, что ждет первенца, тот удостоил ее лишь безучастным кивком.

– Наш бастард, – горько прибавляет она, вспоминая Анну Вавасур, родившую в комнате для фрейлин и с позором оттуда изгнанную.

– Не говори так. Это дитя – плод нашей любви.

– Значит, ты не боишься рискнуть милостью королевы и не отправишь меня в постель к Ричу? – Пенелопа не в силах скрыть уныние.

– Если ты так думаешь, значит, совсем меня не знаешь. – Блаунт встает и направляется в сторону дома.

– Значит, ты меня не бросишь? – Пенелопа бежит за ним.

Он останавливается, поворачивается к ней, берет за руки:

– Ты для меня превыше всего на этом свете.

– И даже выше Господа?

– Я сказал «на этом свете», а Господь на небесах.

– Королева захочет от меня избавиться. Вспомни, что стало с Доротеей, Фрэнсис, матушкой, бедной Анной Вавасур… и другими. – Пенелопа чувствует, что вот-вот сорвется в пропасть отчаяния. Думай головой, а не сердцем, убеждает она себя.

– Анна Вавасур была одной из фрейлин королевы, а Оксфорд лишил ее девственности. Фрэнсис Уолсингем – молодая вдова. Твоя сестра… С тобой другое дело – ты замужняя женщина. Если мы будем вести себя осмотрительно… Мы же не два дурака, ринувшиеся очертя голову жениться без разрешения. – Блаунт словно размышляет вслух, прикидывая возможные выходы.

– Все подумают, что ребенок от мужа, – говорит Пенелопа. – Однако Рич не станет мириться с рогами.

– А если… вдруг он решит, что…

– Что ребенок от него? Нет. Мой муж держит слово: мы больше не делим ложе.

Блаунт расправляет плечи, его напряжение проходит.

– Как думаешь, что он сделает? Подаст на развод?

– Нет. – К Пенелопе возвращается самообладание. – Конечно, ему не понравится быть рогоносцем, однако он рассчитывает на союз с моим братом. Без Эссекса он никто. При попытке публично меня унизить мой брат сделает его своим врагом, и Ричу это известно. – Она поднимает голову, вдыхает прохладный воздух, вспоминая, что власть над мужем может уберечь ее от гнева королевы. – А еще у него есть тайна, которая полностью уничтожит его репутацию, если выплывет наружу.

– Что за тайна? – Блаунт весь горит от любопытства.

– Не могу сказать. – Пенелопу пробирает дрожь.

– Ты замерзла. Идем в дом, там тепло.

Они молча идут, держась за руки.

– Я никогда тебя не оставлю, – наконец произносит Блаунт. – Без тебя моя жизнь не имеет смысла.

– Однажды ты захочешь жену, законных детей… – Слова застревают у Пенелопы в горле, словно горячая еда, проглоченная в спешке.

– Нет. Мне нужна только ты. – Он говорит необычайно серьезно. Пенелопа ненадолго позволяет себе забыть, что все мужчины хотят наследника. Она кладет голову на плечо возлюбленного, стараясь не думать о том, что ей предстоит вернуться в Лейз и поговорить с мужем.

Сквозь окно виден огонь камина.

– Люблю это место. Чувствую себя дома. – Пенелопа невольно считает часы, которые им с Блаунтом осталось провести наедине.

– Здесь наш рай.

– Нет, рай означает, что мы его потеряем, причем из-за моего греха.

– Ты не Ева.

– Некоторые с тобой не согласятся.

Во дворе раздается стук копыт. Всадник спрыгивает с седла, бросает поводья конюху.

– Кто знает, что мы здесь? – спрашивает Блаунт.

– Только слуги, но им можно доверять. И мой брат. – Пенелопа прячет волосы под чепец, вытаскивает соломинку. Похоже, одежда у нее в таком же беспорядке, как и чувства.

– Я принес вам весть от графа Эссекса, миледи, – гонец протягивает письмо.

У Пенелопы сжимается горло. Новости с войны не могут быть хорошими. Она ищет кошелек, но вспоминает, что не брала его.

– У тебя есть пенни? – спрашивает она Блаунта. Хоть бы гонец не разболтал, что застал леди Рич в компании джентльмена, который не является ее мужем.

Блаунт берет дело в свои руки. Он дает посланнику два пенни, предлагает поужинать на кухне, спрашивает, будет ли тот ночевать.

Пенелопа смотрит на письмо и с облегчением узнает руку брата – значит, он может писать. Сколько времени послание могло идти из Нормандии?..

Словно незваный гость, подкрался вечер. Пенелопа поднимается в библиотеку, зажигает свечи, проводит пальцем по печати Деверо. Тихо входит Блаунт. Пес укладывается у камина. Наконец, призвав все свое мужество, она ломает печать, разворачивает письмо, читает, не в силах осознать смысл написанного, перечитывает. К глазам медленно подступают слезы.

– Уот погиб. Убит пулей в голову. Все произошло мгновенно, он не мучился. – Пенелопа вспоминает, как Летиция и Эссекс спорили, стоит ли младшему брату ехать во Францию. На нее опускается тяжелая туча скорби.

Блаунт поднимает ее на ноги, словно куклу, крепко прижимает к себе.

– Мне очень, очень жаль. Знаю, ты любила брата.

– Я его нянчила в младенчестве. Ухаживала, когда он болел корью.

Проходит несколько минут, прежде чем рыдания иссякают.

– Бедный Робин в ужасном состоянии. Он не в себе от горя. Вот, сам почитай, – Пенелопа протягивает Блаунту письмо, смятое и мокрое от слез.

Тот пробегает текст глазами.

– У него помутился рассудок. Я подам прошение королеве, чтобы она его вернула.

– Нет. Если он вернется ни с чем, будет еще хуже. Я знаю Робина – ему нужно почувствовать, что Уот погиб не зря. По крайней мере, если он останется, есть шанс изменить дело к лучшему.

Они сидят рядом и смотрят на огонь. Пенелопа в который раз вспоминает оленя, подстреленного ею на охоте. Это было в лесу в Кенилворте; все поздравляли ее, хвалили острый глаз и верную руку, а она думала лишь о том, что лишила жизни столь величественное создание, уничтожила такую красоту.

Январь 1592,

Уайтхолл

– Поздравляю с назначением в Тайный совет, – с елейной улыбкой произносит Эссекс, искусно маскируя зависть к сопернику. Его лицо обрамляют темные, как патока, локоны, игра света делает пристальный взгляд завораживающим. С него разом слетело все мальчишество. Он уехал во Францию юношей, а вернулся мужчиной. Сесил наблюдал, как Эссекс идет по длинному коридору; придворные кланялись и перешептывались, глядя ему вслед, словно трава на ветру. Несмотря на высокий пост, влияние и расположение королевы, Сесил чувствует себя ничтожным. Разве такое возможно, спрашивает он себя, французская кампания оказалась если не полностью провальной, то безрезультатной, тем не менее Эссекс преисполнен самодовольства, словно победитель. Кем он себя возомнил, Цезарем?

– Да, это большая честь. – Сесил выдавливает из себя улыбку. В глубине души он весь кипит от ярости из-за того, что лишился возможности самому сообщить Эссексу о своем повышении и насладиться его замешательством. Однако его опередили; лицо графа бесстрастно, словно маска. Кто же ему сказал? Наверное, сестра. Не иначе леди Рич надоумила брата не проявлять эмоций, сам-то он явно привык руководствоваться чувствами, а не разумом.

Сесил так и слышит ее мелодичный голос: «Не выдай себя, братец. Улыбнись, но не слишком широко. Сделай вид, будто думаешь о более важных делах». При мысли о леди Рич его охватывает волнение. Сейчас она покинула двор, чтобы родить. Мальчишка-соглядатай донес, что она находится в доме брата, а не у мужа. Муж ничего не знает или молчит, но у Сесила сильное подозрение, что ребенок от Блаунта. О, как бы он был рад заполучить подтверждение своей догадки, однако компаньонки леди Рич тверды, словно камень. В любом случае, что толку от доказательств, если королева убеждена, будто леди Рич, как и ее брат, непогрешима.

За Эссексом следует толпа его прихвостней, среди которых юный граф Саутгемптон. С ними и Фрэнсис Бэкон, сжимающий в нежных, как у девушки, руках, конторскую книгу.

– Вижу, вы нашли себе занятие, Фрэнсис, – говорит ему Сесил. Приходится признать, они с отцом недооценили пользу Бэкона, не подыскав ему должность, а теперь его острый юридический ум на службе у Эссекса. Его брат Энтони также присоединился к лагерю графа; болезнь сделала его едва ли не калекой, однако он был одним из винтиков шпионской машины Уолсингема. Благодаря ему Эссекс будет располагать ценными сведениями с континента. Сесил чувствует себя одураченным.

– Жаль, что ее величество не назначила вас государственным секретарем, – громко замечает граф. – Выходит, вы исполняете его обязанности без всякого признания. Когда умер Уолсингем?

Сесил не трудится отвечать: обоим известно, что должность вакантна уже почти два года. Улыбка Эссекса скорее напоминает оскал. Он поворачивается к Бэкону и Саутгемптону и, кажется, им подмигивает. Саутгемптон подносит ладонь ко рту, прикрывая смех.

– Мне вполне довольно поста в Тайном совете. Я просто желаю служить королеве и государству. – Сесил рад бы придумать более легковесный и остроумный ответ, но не силен в словесной эквилибристике.

– Мне пора. Нельзя заставлять ее величество ждать. Ты присоединишься к нам, Пиг… – Никто, кроме королевы, не называет Сесила Пигмеем. – Вы присоединитесь к нам, советник?

Странно, с чего бы Эссексу это предлагать.

– С удовольствием! – Следовало бы невозмутимо отказаться, однако Сесил хочет увидеть реакцию Елизаветы, когда напомнит ей, что Эссекс посвятил в рыцари не меньше двадцати четырех своих капитанов. Не в обычае королевы разбрасываться почестями. Получив донесение, она вышла из себя и даже швырнула шкатулку с благовониями через весь зал. Чувствуя внимательный взгляд Бэкона, Сесил вместе с графом и его свитой входит в королевские покои.

Елизавета тихо разговаривает со своим врачом Лопесом. Он один из немногих, кому она доверяет, – это видно по ее манере общения: она расслаблена, спокойна, как обычая женщина, беседующая с близким другом. В другом конце зала – лорд Рэли, встречает Эссекса презрительной усмешкой. Вот еще один человек, думает Сесил, который рад будет увидеть унижение графа; в конце концов, именно Эссекс украл у него внимание королевы. Он начинает лихорадочно разрабатывать план, как объединиться с Рэли, чтобы восполнить потерю братьев Бэкон. Рэли влиятелен, зато непредсказуем; говорят, он сблизился с одной из фрейлин королевы и тайно на ней женился. Упомянутая фрейлина сидит сейчас подле своей госпожи и шьет как ни в чем не бывало, хотя этой парочке самое место в Тауэре.

Эссекс, словно забывшись, подлетает к Елизавете и покрывает ее руку поцелуями. Воцаряется гробовая тишина – придворные в ужасе ждут, как королева ответит на подобную дерзость, однако ее лицо светлеет от удовольствия.

– Мой дорогой мальчик, я так рада тебя видеть. Подчиняться этому вероломному французскому ничтожеству ниже твоего достоинства. Разве не прекрасно, что он вернулся, Пигмей?

– Неописуемо, мадам. – Сесил опасается, что перегнул палку. Елизавета фыркает и закатывает глаза.

Доктор Лопес смешивает микстуру. Одна из фрейлин с неприкрытым желанием пялится на Эссекса. Если верить соглядатаям, граф путался с ней перед отъездом во Францию. С тех пор девица располнела и в последнее время неважно выглядит – вполне вероятно, носит бастарда. Неудивительно, что королевские фрейлины считаются девушками легких нравов. Сесил перебирает в памяти обрывки сведений, стараясь сложить целостную картину.

– Скажи мне, Эссекс, что полезного для Англии ты видел за границей?

Тот принимается рассказывать об испанской угрозе, о том, как хорошо укреплены их прибрежные города, сколько пушек на их кораблях и как английские католики могут предпринять очередное покушение на жизнь королевы. Вероятно, эти сведения получены от шпионов Энтони Бэкона. Фрэнсис согласно кивает, делает пометки в конторской книге. Разговор заходит об Ирландии; Эссекс выражает опасение, что испанцы попытаются высадиться именно там. Рэли нетерпеливо притопывает ногой.

– Считаешь, нам стоит ждать от ирландцев неприятностей? – спрашивает королева у Сесила. Она берет микстуру из рук доктора Лопеса, нюхает, делает глоток и морщится: – Что ты туда положил, Лопес? Какая гадость! – Она с улыбкой берет его за руку: – Знаю-знаю, ты печешься о моем здоровье.

– Это совершенная истина, ваше величество, – отзывается тот.

Сесила внезапно посещает озарение. Говорят, у Лопеса имеются важные связи при испанском дворе, которыми пытался воспользоваться Уолсингем. Несомненно, этот добродушный старик сам никогда не был шпионом, однако мысль о его связях весьма любопытна. Сесил делает мысленную пометку присмотреться к Лопесу повнимательнее, пока Эссекс не запустил в него когти.

– Ирландия слишком близка, чтобы мы могли чувствовать себя спокойно, однако у нас нет доказательств, что испанцы пытаются вступить в сговор с Тироном[21], – отвечает он на вопрос королевы.

– Эссекс?

– Если нападем на испанский флот в гавани Кадиса, то устраним возможный риск.

– Полагаю, это преждевременно. – Елизавета отмахивается от графа, как от надоедливого ребенка. – А что думает твой отец, Пигмей? – Уверенность Сесила возрастает.

– Он считает, мы должны внимательно следить за развитием событий.

– Берли никогда не ошибается в подобных вещах.

– Да, мой отец обладает мудростью, которая приходит только с возрастом.

– Жди и наблюдай, – повторяет королева излюбленное выражение Берли.

Наступает тишина, которую нарушает Сесил:

– Милорд, ее величество желала бы узнать о рыцарях, которых вы посвятили во Франции.

– Эти люди храбро сражались, – отвечает Эссекс, словно защищаясь. – Они, несомненно, заслужили признание.

Фрейлина по-прежнему не сводит глаз с графа; Сесил с радостью бы вколотил в ее голову немного ума.

– И ты решил посвятить их в рыцари, невзирая на мой прямой приказ не разбрасываться почестями. – Королева мрачно смотрит на своего фаворита. Самоуверенность Эссекса меркнет. В груди у Сесила разливается приятное тепло.

– Прошу прощения за дерзость, ваше величество. – Взгляд дьявольски прекрасных глаз графа устремлен на Елизавету. Сесил рассчитывал, что Эссекс примется оправдываться, усиливая ее гнев, но тот лишь покорно опускает взор.

Вместо гневной отповеди королева театрально вздыхает:

– Ну и что мне с тобой делать?

– Если желаете наказать, ваше великолепие, прошу, не отсылайте меня прочь, я этого не вынесу. Без вас, как без солнца, я зачахну и умру.

Сесил перехватывает взгляд Рэли; похоже, тот тоже ждет, что королева парой резких слов охладит графа. Однако она лишь улыбается.

– Нет, Эссекс, я не стану тебя прогонять. Ты мой самый прекрасный цветок. Не могу допустить, чтобы ты зачах.

Сесил чувствует себя обокраденным. Когда аудиенция заканчивается, он кланяется и направляется к выходу, однако королева приказывает ему остаться.

– Пигмей, твоя зависть всем заметна. Так не годится.

– Ваше величество, я…

– Нет, – Елизавета поднимает руку. – Я вижу, ты не любишь Эссекса и тебя задевает, когда я его награждаю. Но подумай вот о чем: ты вырос под крылом своего могущественного отца. Я доверяю ему как никому другому и вижу в тебе его продолжение. – Сесил начинает раздуваться от гордости, однако если бы он смотрел королеве в лицо, а не на руки, то увидел бы легкую усмешку, словно ей приходится терпеть его ради пользы, как микстуру доктора Лопеса. – Твоя мать, Господь храни ее душу, была мудрой и достопочтенной женщиной, она до двадцати пяти лет тебя поддерживала. Эссекс едва помнит своего отца, а его мать… – Она выплевывает последнее слово, будто не желает марать им губы. – Эта женщина даже поросятам в матери не годится. Она украла мое самое драгоценное сокровище. – По-видимому, речь о Лестере. – Эссекс даже отчима потерял в юном возрасте. – Двадцать два года – не столь юный возраст. – Видишь ли, Пигмей, возможно, тебе недостает красоты Эссекса, но я вижу твою верность. Ты просто лучишься ею. – Сесилу радостно слышать эти слова. – Эссексу необходим наставник. Кто лучше меня может стать ему отцом и матерью? Не думай, что я ставлю его превыше тебя.

Сесил чувствует себя как человек, вспомнивший, что Господь его любит.

– Я едва могу выразить вам свою благодарность, – говорит он. – Я живу лишь ради того, чтобы служить вам. Вам и Англии. – Теперь он понимает, что пытался донести до него отец: главное – служба, остальное – пустяки.

– Преодолей зависть, это отвратительное чувство. – Елизавета протягивает руку. Пора уходить. Целуя ее кольцо, Сесил чувствует, как злоба, зависть, алчность и ревность испаряются, словно он переродился.

Март 1592,

Эссекс-хаус, Стрэнд

– Все-таки я не понимаю, почему ты здесь, а не у мужа, – говорит Летиция.

Пенелопа не хочет думать о Риче, однако ей невольно вспоминаются его слова, когда она объявила, что ждет ребенка от другого.

– Однажды вам придется ответить за ваше поведение, – сказал он. Пенелопа не стала указывать, что он и сам не без греха. Рич выглядел слишком подавленным и угнетенным, чтобы злиться. Некоторое время они сидели в гробовой тишине. Он не спросил, кто отец ребенка; возможно, ему и так это известно. Никогда не знаешь, как далеко распространяются сплетни, если они касаются тебя. Пенелопа пристально наблюдала за королевой, однако не заметила изменений в ее поведении: либо та ничего не знает о прелюбодеянии, либо делает вид, что не знает. Она попыталась коснуться руки мужа, но тот отдернул ее, словно боялся заразиться.

– Вы сдержали обещание, – произнес он. – Я это уважаю, несмотря ни на что.

– Благодарю. – Пенелопа понимала: Рич наверняка призвал все свое великодушие, чтобы сделать этот комплимент.

– Ради соблюдения приличий мне придется дать бастарду свое имя.

– Да.

– Что ж, пусть будет так. – На его лице написано унижение. – Теперь у нас обоих есть тайны.

Не казните себя сильно, все люди грешны, хотела сказать ему Пенелопа, а мнение окружающих не имеет значения. Но для Рича это мнение важно, как и собственное мнение о себе, потому он выбрал жить, терзаясь своим позором.

Летиция продолжает говорить, но Пенелопа не слушает. Она закрывает глаза, заталкивает мысли о муже в дальний угол сознания и глубоко вздыхает, пережидая очередную волну боли, – схватки теперь сильнее и чаще. Голос матери действует на нервы. Где-то внизу по комнате ходит Блаунт.

– Уже скоро, – шепчет Жанна.

– Где Рич, почему он не ожидает рождения своего ребенка? – не унимается Летиция.

– Шшш. – Жанна кладет Пенелопе на лоб мокрое полотенце.

– Ему следовало бы…

– РИЧ НЕ ОТЕЦ! – Слова вырываются из груди Пенелопы, словно ядра из пушки.

Повитуха ахает. Летиция потрясенно смотрит на дочь: она поражена не столько тем, что ребенок не от мужа, сколько тем, что Пенелопа произнесла это вслух. Доротея берет мать за руку, словно говоря: не спрашивай.

Наконец боль утихает. Пенелопа откидывается в подушках, делает глоток пряного напитка. Летиция принимает выражение оскорбленного достоинства – не иначе размышляет, как ей удалось вырастить столь распутных детей: одна из фрейлин скоро родит от Эссекса (об этом пока никто не знает), Доротея тайно обвенчалась, а теперь старшая дочь рожает бастарда. В ответ на гнев матери в душе Пенелопы растет раздражение.

– Боже правый, – пожимает плечами Доротея. – Она не первая.

– Но что подумают люди?

– Пора бы знать, – говорит Пенелопа, – что я в грош не ставлю мнение всяких ханжей. – Ее сестра тайком улыбается. Летиция испускает раздраженный вздох.

В пояснице зарождается очередная схватка, оплетает шипастыми щупальцами живот. Пенелопа переворачивается на четвереньки, мычит как корова, сама удивляясь издаваемым звукам. Доротея массирует ей спину, Жанна вытирает лоб прохладным полотенцем, но легче не становится. Пенелопа раскачивается туда-сюда, пока боль не отступает.

– Уже скоро, – повторяет Жанна.

– Ни слова за пределами этой комнаты, ясно? – обращается Летиция к повитухе.

– Мои уста немы, миледи. Женщины в родах всякое говорят. Ваша дочь не в себе от боли.

Пенелопа слышит их разговор словно из-под воды.

– Ребенок уже идет, – говорит повитуха. – Тужьтесь, миледи, тужьтесь и дышите.

Внутри Пенелопы рождается дикий крик. Тело пронзает новая боль. Она не сводит глаз с Жанны. Фухх, фухх, фухх – ей невыносимо хочется вытолкнуть из себя этого ребенка. Из груди вырывается еще один жуткий вопль – и все кончено.

– Девочка, – объявляет Доротея.

– Ничего страшного, у тебя уже есть два мальчика, – говорит Летиция.

Пенелопа поднимает голову с подушки, желая увидеть дитя.

– Дайте ее мне.

– Малышку надо помыть, – говорит повитуха. – И пусть сразу начинает сосать молоко кормилицы.

– Дайте ее мне, – твердо произносит Пенелопа.

– Дорогая, – вмешивается Летиция, – не думаю, что…

– Я хочу взять своего ребенка.

Жанна забирает окровавленное дитя у повитухи, кладет Пенелопе на грудь и прикрывает одеялом. Комната словно расплывается, все вокруг исчезает – тревога за брата, беспокойство по поводу Рича, хождение по лезвию ножа, в которое превратился их брак, нить ужаса, пронизывающая всю ее жизнь, по поводу переписки с Шотландией (медленно, мало-помалу, Пенелопа завоевывает доверие короля Якова, письма движутся туда и обратно по Великой северной дороге, но дело безумно деликатное). Боязнь католического заговора, испанской угрозы, чумы, разгорающейся в столице, и тысяча других страхов, обычно переполняющих сердце, – все они испарились. Пенелопа осталась наедине со своей дочерью, дочерью Блаунта.

При виде малышки ее накрывает волна невыразимой любви; она зачарованно разглядывает крошечные ручки, пучок липких черных волос, розовое сморщенное личико. Пенелопа глубоко потрясена чудом рождения, покорена этим безупречным созданием, явившимся из ее тела. Девочка смотрит на мать, будто хранит невероятные тайны, которые никто и никогда не решится произнести вслух. Глаза у нее черные, бездонные. Внутри Пенелопы звучит голос, полустертое воспоминание, песнь с того света. Слова доносятся еле слышно, потом становятся четче, яснее:

…зачем она им черный цвет дала?

Быть может, свет подчеркивая тенью?..[22]

Глядя в глаза дочери, Пенелопа с небывалой ясностью ощущает, что глядит на саму себя; это дитя – зеркало в прошлое. Ей вспоминаются слова Блаунта: «Если родится девочка, назовем ее в твою честь».

– Крошка Пеа, – тихо шепчет она.

Чтоб свет очей не ослепил чела,

Единственное мудрое решенье

Природа в черной трезвости нашла,

Контрастами оттачивая зренье.

Сидни здесь, с ними; Пенелопа чувствует его незримое присутствие.

– Ты – дитя любви, – говорит она дочери.

И звездами сияла чернота,

Рожденная Искусством и Любовью.

Медленно, словно листок, падающий на землю, Пенелопа возвращается к реальности и видит улыбающиеся лица матери, сестры, повитухи, милой верной Жанны.

– Она похожа на отца, – тихо произносит француженка, чтобы другие не слышали.

Пенелопа улыбается.

– Он захочет взглянуть на первенца. – Струны сердца молодой матери тянутся к пульсирующему сердечку крошки Пеа и других ее детей, а одна из этих струн, словно рыболовная леска, увлекает Блаунта сюда, в центр ее вселенной.

Апрель 1593,

дворец Теобальд, Хартфордшир

Сесил сидит на берегу пруда, вспоминая визит королевы двухлетней давности и миниатюрные галеоны, инсценирующие морское сражение. Он уже некоторое время заседает в Тайном совете, однако по-прежнему чувствует себя никчемным, словно его единственное предназначение – замещать отца. Ему почти тридцать, он в полном расцвете сил, но все равно не может выбраться из тени Берли. Какую бы высоту Сесил ни покорил, он постоянно ощущает горькое разочарование отца из-за того, что так и не добился поста государственного секретаря. Ему хочется совершить нечто выдающееся, вписать свое имя в историю – например, заключить мир с Испанией. Сесил представляет, как морщинистое лицо Берли озарится редкой улыбкой, когда бумаги будут подписаны и имя королевы окажется рядом с именем короля Филиппа. Тогда отец признает его заслуги. Голос разума говорит, что подобная мечта несбыточна. С другой стороны, великие деяния совершаются теми, кто умеет мечтать, разве не так?

По водной глади плавает мусор, на платформе, с которой когда-то запускали великолепные фейерверки, свила гнездо самка лебедя. Сесил бредет по берегу, осторожно обходя водоросли и грязь, и вспоминает, как здесь цвели луговые цветы, искусно высаженные так, что казалось, будто они выросли сами.

Ему грустно видеть когда-то красивое место в запустении, и он старается развлечь себя мыслью о сыне и наследнике Уильяме, живущем в Пиммсе. В его груди разгораются любовь и гордость. Иногда Сесил заставляет няньку раздевать мальчика, дабы восхититься его прямой спиной. Ему чудится, будто лопатки – зародыши крыльев; в один прекрасный день сын расправит их и взлетит. Эта мысль внушает надежду.

Из каминных труб Пиммса поднимается серый дым. Сесила накрывает очередная волна уничижения; жить в доме, пусть даже большом и величественном, но построенном на земле, выкроенной из отцовского участка, и оплаченном отцовскими деньгами, не является признаком успеха. Родись он в другом теле, покрыл бы себя воинской славой и пожинал плоды своей доблести.

Сесил идет через фруктовый сад к дому по щиколотку в опавших лепестках. Дикая красота запущенного сада совершенно его не трогает, лишь раздражает отсутствием порядка. Эссекс переманил у них садовника. Желая удивить королеву, он велел накрыть вишневые деревья мешковиной, дабы сдержать появление ягод. За неделю до прибытия Елизаветы мешковину сняли, и ко дню августейшего визита ветви ломились от вишен, хотя с момента сбора урожая прошел уже целый месяц. Об этом диве вовсю судачили при дворе – дескать, от сияния, распространяемого королевой, деревья Эссекса чудесным образом начали плодоносить. Будь воля Сесила, он бы вырубил проклятые вишни под корень.

С недавних пор Эссекс тоже заседает в Тайном совете. На первом же заседании он с самодовольным видом занял место рядом с королевой и принялся вещать о различных опасностях, грозящих Англии. Елизавета внимательно выслушала его рассказ о беспорядках в Ирландии; граф настаивал, что совет должен со всей серьезностью отнестись к ирландской проблеме. Далее разговор коснулся Испании и создания противником новой армады. Один из основных информаторов Сесила по испанскому вопросу был найден мертвым в Детфорде – скорее всего, преднамеренное убийство, замаскированное под уличную стычку, – поэтому ему нечего было добавить.

Эссекс же точно знал количество испанских кораблей, названия судов и имена капитанов – вероятно, сведения получены через Энтони Бэкона, однако доподлинно утверждать нельзя, поскольку мальчишка-соглядатай в доме графа умер от чумы.

Теперь ясно, почему Эссекс так рвался жениться на пресной дочке Уолсингема – вместе с ней он заполучил шпионскую сеть. Все агенты перешли на его сторону – почувствовали, что Берли теряет хватку, а граф пользуется влиянием на королеву. Елизавета, словно гордая мать, внимала своему фавориту. Наконец Берли завел разговор о престолонаследии – лишь ему удавалось выйти сухим из воды, поднимая подобную тему.

– В последнее время мне нездоровилось, но я полностью поправилась. Нет нужды готовить мне замену, – с плохо скрываемым раздражением заметила королева.

Она действительно была больна, и весь двор гудел, словно потревоженный улей, пытаясь определить, на чью сторону переметнуться, когда придет время. В шестьдесят лет серьезная болезнь легко может свести человека в могилу. Пока Елизавета находилась на попечении доктора Лопеса, по углам велись приглушенные разговоры, курсировали письма с предложениями дружбы, из ниоткуда возникали новые союзы.

Несомненно, граф получил дополнительное преимущество, пригрев в Эссекс-хаусе братьев Бэкон, а также благодаря влиянию Блаунта и леди Рич, распространяющемуся словно чума. Сесил мечтает дознаться о природе их отношений; если заполучить доказательства против леди Рич, можно переманить ее на свою сторону. Какой это будет удар! Впрочем, вероятность настроить сестру против брата ничтожно мала, а леди Рич, по-видимому, невосприимчива к скандалам. Есть подозрение, что между Эссекс-хаусом и шотландским двором ведется переписка, однако улик не имеется, лишь предчувствия и ненадежные слухи.

Сесил ощущает, что власть графа растет, а его уменьшается. Стоит ему явиться ко двору, как он оказывается в окружении родственников Деверо, всех этих Ноллисов, Кэри, Хантингдонов, не говоря уже о леди Рич, которая, несмотря на прелюбодеяние, практически не покидает королевских покоев; список бесконечен и кровно связан с Елизаветой. Собственная кровь представляется ему жидкой и кисловатой, словно молодое вино, после которого по утрам болит голова, а кровь Деверо – густая, терпкая, насыщенная историей и тьмой.

Где-то наверху назойливо стрекочет сорока. Сесил с радостью пристрелил бы проклятую птицу. Он попытался привлечь на свою сторону доктора Лопеса, но старик не отреагировал; возможно, следовало действовать решительнее. Сесил пинает кучу яблоневых лепестков – они взмывают в воздух и медленно опускаются на землю, точно снег. В надежде развеять уныние он напоминает себе о друзьях в высоких кругах; его тесть лорд Кобэм, лорд Грей, и вдобавок Рэли – его верность ненадежна, как и благоволение к нему королевы, зато он всей душой ненавидит Эссекса.

Сесил останавливается у пустого фонтана, заросшего плющом. Пока Елизавета лежала больная в Гринвиче, испанцы прочили на ее место инфанту, чья родословная по прямой линии восходит к Эдуарду Третьему. Не секрет, что английские католики с готовностью поддержат ее права на трон. Надо попробовать уговорить доктора Лопеса побольше узнать об этой инфанте. После выздоровления королевы заботы не исчезли. Ходили слухи об очередном заговоре – на сей раз орудием убийства должен был стать отравленный меч, – однако они так и остались слухами. Тем не менее вопрос о престолонаследии давно уже назрел, но Елизавета по-прежнему яростно противится разговорам на эту тему.

Выйдя из сада, Сесил в который раз поражается величественному виду дворца Теобальд – он потрясает своей красотой, искусной каменной кладкой, безупречными пропорциями.

Он возвращается в дом и находит отца в обществе лекаря.

– А, мой мальчик, рад тебя видеть, – говорит Берли. – Подагра снова отравляет мне жизнь. Доктор Хендерсон считает, что сможет облегчить боль. – Он благодарно похлопывает врача по руке. Сколько Сесил себя помнит, Хендерсон служил его отцу. Вот бы слуги были так же верны ему, однако челядь надолго у него не задерживается. Никому нельзя доверять. – А я думаю, лечить уже поздно.

– Ничего, ничего, милорд. Попытка – не пытка. – Хендерсон встряхивает флакон с настойкой и наливает немного в бокал.

Берли со вздохом откидывается на подушки.

– Через две недели я должен явиться ко двору. Если бы только ее величество позволила мне удалиться на покой. Я слишком стар для службы. – Он потирает морщинистые руки с уродливыми распухшими суставами. – Я устал.

Сесилу больно видеть отца подавленным и немощным, он невольно страшится его неминуемой кончины. Перед мысленным взором встает гнетущая картина, как власть и богатство, накопленные отцом, в его руках обратятся в прах. Не раскисай, будь мужчиной, говорит он себе. Как только Хендерсон удаляется, Сесил делится с Берли своими тревогами.

– Что вызвало у тебя подобные мысли? – осведомляется тот.

– Не знаю. Я чувствую, как власть ускользает между пальцами. Мои шпионы стали ненадежными. Эссекс нас переигрывает. Его приспешники все плотнее окружают королеву.

– Союзники приходят и уходят, сын мой. Не забывай, за Сесилами богатство, добытое верной службой. – Берли смотрит на сына затуманенным взором. – Аристократы из старинных родов вымаливают себе почести, стараются развязать войны в надежде урвать клочок земли. Их сундуки пусты, но им все равно приходится расхаживать в дорогих одеждах. У этих людей нет верности. Будущее за такими, как мы, – тихими и неприметными. Не забывай.

Слова отца действуют как бальзам на душу. Тревоги Сесила понемногу рассеиваются.

– Но помни, Эссекс тебе не враг. Вы оба на стороне Англии. Предостерегаю тебя, иначе рискуешь утратить контроль. – В голосе Берли сквозит нетерпение, будто он вынужден объяснять очевидное непонятливому ребенку. – Вопрос лишь в том, чтобы наладить новые каналы информации.

– Я рассчитываю привлечь на нашу сторону доктора Лопеса, – говорит Сесил, не упоминая о предыдущей неудачной попытке. – Говорят, у него есть доступ в самое сердце испанского двора.

– Да, да, – отзывается отец. – Уолсингем уже пытался, у него так ничего и не вышло. Не думаю, что Лопес годится для шпионажа. Припоминаю его, покладистый человек.

– Возможно, мне удастся убедить доктора возобновить свои связи.

Берли кивает, словно говоря: попробуй.

– И помни, – прибавляет он, – королева нуждалась во мне, дабы я вершил необходимое зло во благо государства. Исключительно ради Англии и сохранения мира. Меня демонизировали, ее любили. Взять хоть Марию Шотландскую: Елизавета не могла запятнать себя смертью помазанной королевы, хотя прекрасно понимала, что без этого не обойтись. Я вызывал страх и ненависть – и принимал на себя вину. – Сесил хорошо помнил, с каким рвением отец выслеживал Марию Стюарт; весьма вероятно, для ее изобличения в ход пошли не вполне честные способы. Впрочем, когда речь идет о благополучии государства, одной честностью не обойдешься. Берли смотрит на него в упор: – Не забывай: людям нужно кого-то ненавидеть. Ненависть – верная спутница власти. Если научишься быть объектом ненависти – станешь незаменимым. Эссекс – человек настроения, он слишком печется о том, чтобы его любили. Хула для него смерти подобна. А мы с тобой, мой мальчик, нужны до тех пор, пока с готовностью исполняем роль злодеев.

Сесила озарило – все это время он жаждал одобрения, на самом же деле, чтобы истинно служить королеве, от него требовалось нечто иное, к чему у него имелся недюжинный талант, – дар быть изгоем.

– Не своди глаз с его сестры, – продолжает Берли. – Она ни в грош не ставит мнение окружающих, и это дает ей сокрушительную силу. Если она встанет против тебя плечом к плечу с братом, то будет грозным противником.

– Леди Рич?

– Она самая. Мой тебе совет – постарайся привлечь ее на свою сторону.

Июль 1593,

Уонстед, Эссекс

Актеры рассредоточились по залу. Один в костюме короля с нарисованным фингалом, зловеще расплывшимся на выбеленном лице, и в криво сидящей короне. Рядом лениво развалился второй, в наполовину расстегнутом воинском панцире, испачканном чем-то красным. Там же – хорошенький юноша с накрашенными губами; на груди поверх дамского корсета выбиваются тонкие золотистые волоски. Он делает глоток из кубка и громко рыгает.

– Перестань, – фальшивый король толкает его в плечо. – Мы в приличном обществе.

Пенелопа смеется. Она давно так не веселилась. В городе свирепствует чума, театры закрыты, дабы не распространять заразу, в результате труппа оказалась без дела. Именно Пенелопа предложила брату пригласить их в Уонстед. Рич удалился в свою комнату, бормоча: «Ваши богомерзкие развлечения приведут вас в ад». Хорошо, что он ушел, ибо Блаунт тоже здесь. Он держится на почтительном расстоянии, но Пенелопе все равно неуютно находиться в обществе мужа и любовника.

Эссекс восседает в кресле, посасывая трубку и негромко переговариваясь с Саутгемптоном; похоже, он увлечен экстравагантностью молодого человека. В свободной рубахе, выбивающейся из-под расстегнутого дублета, и с длинными волосами, как у леди Годивы, тот скорее похож на актера, чем на аристократа. Саутгемптон глубоко затягивается, затем, словно фокусник, выпускает кольцо дыма.

– Позавчера я впервые посадил малыша Роберта на пони, сестрица, – произносит Эссекс. – Мой мальчик прирожденный наездник.

– Ему всего два с половиной.

– Он совсем не боялся.

Пенелопа рада видеть его спокойным, без признаков меланхолии.

– Когда ты вернешься ко двору, я попрошу Фрэнсис привезти его в Лейз, – говорит она. – Пусть порезвится с двоюродными братьями и сестрами.

– Отличная мысль, сестрица! – Эссекс выглядит умиротворенным и расслабленным. Это внушает оптимизм.

– Что планируешь делать с беглым испанцем? – Пенелопа имеет в виду испанского изгнанника Антонио Переса. Весной тот прибыл с французской делегацией и поступил на службу к ее брату.

– Он останется здесь. Или поедет со мной. Мне нужен толковый секретарь.

Перес сидит в противоположном углу зала и взирает на окружающих из-под густой пелены маслянистых темных волос. Словно чувствуя, что речь идет о нем, он с понимающей улыбкой поднимает бокал и что-то шепчет Фрэнсису Бэкону.

– Твой секретарь – Энтони Бэкон.

– У Переса имеются особые достоинства.

Пенелопа теряется в догадках, что именно Эссекс имеет в виду, и подозревает худшее. Она не настолько наивна, чтобы не понимать: порой шпионаж вершится грязными способами.

– Он меня тревожит. – Она с улыбкой кивает испанцу. – Мне кажется, он слишком много знает. – Фрэнсис Бэкон тоже ее тревожит, однако она никогда об этом не скажет, ведь Эссекс с ним очень близок. Пенелопа не может точно определить, в чем дело, но в Бэконе есть нечто подозрительное. Взять хотя бы детское лицо, за которым скрывается недюжинный ум. К тому же он совсем не интересуется женщинами. Или просто чересчур умен. Пенелопе больше по душе его брат, бедный Энтони, скрученный подагрой и непрерывно страдающий от боли: его верность кажется более искренней – а может, это просто ее ощущения.

– Слишком много знать – необходимое качество для тех, кто занимается тем же, что и Перес. Он собрал для меня некоторые сведения, – Эссекс понижает голос, – о докторе Лопесе.

– Что за сведения? Только не утверждай, будто Лопес злоумышляет против нас, я все равно не поверю. Он много раз помогал нам в трудных ситуациях.

– Внешность обманчива, сестрица.

– Не может такого быть. Он спас жизнь Люси, без него она задохнулась бы в колыбельке.

– Твоей дочери почти десять. У меня верные сведения, что старый лис служит королю Испании – врагу Англии. – Эссекс явно взволнован. – Испанцы задумали отравить королеву, их орудием станет доктор Лопес. Стоит мне собрать доказательства, и…

– Чепуха, – прерывает его Пенелопа. – Доктор Лопес – не лис, он безобиден, как котенок.

– Даже у котенка есть когти, которыми тот способен выцарапать глаза, – шепчет Эссекс. – Я должен расследовать это дело, и Перес может быть полезен. Он на короткой ноге со всеми испанцами и португальцами в Лондоне.

– Ты выдумываешь, Робин. Не втягивай доктора Лопеса в свои интриги. Он много лет был верным другом нашей семьи. – Пенелопа видит, подозрение брата растет, словно опухоль. – Я отказываюсь верить, что доктор Лопес собирается отравить королеву, это абсурд. – Однако в ее сердце вонзился осколок сомнения. Мир обманчив; невозможно со всей уверенностью утверждать, кто твой друг, а кто враг.

Пенелопа знает случаи, когда под личиной поэта скрывается шпион, – примером тому Генри Констебль, собирающий сведения в Европе. Да и она сама, ведущая тайные переговоры с Шотландией, не без греха. Во время недавней болезни Елизаветы переписка с Яковом достигла бешеного крещендо. Это уже не просто дружеские послания, речь идет о вопросах престолонаследия. За такие письма грозит плаха, потому они написаны апельсиновым соком, так что их можно прочесть, лишь подержав над огнем. Все ждут, как лягут кости. С каждым письмом, брошенным в огонь, Пенелопа представляет, как пламя лижет ее тело. В треске горящих поленьев слышится слово «измена».

Однако стоило королеве выздороветь, как переписка с Шотландией сошла на нет. Увы, тайная дипломатия не принесла ощутимых результатов. Оправдан ли столь высокий риск? Может, лучше вести спокойную жизнь, как Доротея? Пенелопа внутренне смеется над подобной мыслью, однако над ней черной тучей висит страх, словно она балансирует на краю бездны; один неверный шаг, и конец. Впрочем, в глубине души, помимо страха, горит искра восторга, который испытываешь лишь при смертельной опасности, когда ставки непомерно высоки.

– Разве ты не понимаешь, – говорит Эссекс. – Я могу извлечь из этого политическую выгоду. Предотвратить заговор… – В его взгляде вновь появляется нехороший блеск, предвестник безумия.

Один из актеров хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание, и случайно проливает на себя эль, вызывая сдавленные смешки.

– Среди нас есть один человек, мнящий себя поэтом.

– Всего один? – кричит Саутгемптон. – В наши дни едва ли найдется тот, кто не пытался кропать вирши. – Все смеются, ибо он близок к истине.

– Мой муж точно не пытался, – говорит Пенелопа, возбуждая очередной взрыв хохота. – Он презирает столь богомерзкие развлечения.

– Тогда, боюсь, вы напрасно тратите себя на этого человека, – замечает актер.

Пенелопа обменивается улыбками с Блаунтом.

– Почему вы так считаете, сэр?

– Женщина вроде вас послана на землю, дабы вдохновлять на великие стихи. – Смех становится сильнее. Всем известно, что она и есть Стелла из сонетов Сидни. Правда, теперь в ней почти ничего не осталось от той девушки.

– Давай, Уилл. – Актер тянет раненого солдата за рукав, побуждая подняться. – Прочти нам что-нибудь достойное леди Рич.

Тот встает. Все расступаются, чтобы дать ему место.

– Я начал сочинять, но еще не вполне закончил. – Он кланяется. Воцаряется тишина. Поэт собирается с мыслями и, глядя на Пенелопу, произносит:

–  Ее глаза на звезды не похожи…[23]

– Сидни написал об этом десять лет назад, – поддразнивает Эссекс. – «Зачем она им черный цвет дала? Быть может, свет подчеркивая тенью?..» Он уже вывернул Петраркову прекрасную даму наизнанку, воспев красоту черных глаз. Прочти нам что-нибудь новенькое.

Актер поворачивается к своему приятелю в корсете, проводит пальцем по его губам и демонстрирует зрителям алое пятно.

– Нельзя уста кораллами назвать. – Смех становится громче. Поэт ходит кругами, словно ища вдохновения, останавливается рядом со смуглой девушкой, возлюбленной одного из членов труппы, касается ее шеи. – Не белоснежна плеч открытых кожа.

Девушка хихикает, наматывает темный локон на палец и добавляет:

– И конской гривой вьется прядь.

Публика аплодирует. Поэт продолжает бродить туда-сюда, подбирая слова, наконец возвращается к смуглянке.

– С парчовой розой, алой или белой… – Он замолкает. – С дамасской розой, алой или белой / Нельзя сравнить оттенок этих щек. – Он снова шагает к накрашенному мальчику и обращается к залу: – Дайте рифму для «щек».

– Уголек, – говорит один.

– Наутек, – предлагает другой.

– Моя возлюбленная не собирается убегать, – отвечает поэт. – Нашел! – Он поднимает руку, унимая смех, склоняется к мальчику, принюхивается. – А тело пахнет так, как пахнет тело, / Не как фиалки нежный лепесток.

Эти слова вызывают очередной взрыв веселья, но поэт продолжает:

– Ты не найдешь в ней совершенных линий, / Особенного света на челе. / Не знаю я, как шествуют богини, / Но милая ступает по земле.

– Кто же она, твоя милая? – вопрошает Саутгемптон.

– Разумеется, леди Рич. Разве не она – муза всех поэтов? – Он подходит к Пенелопе, опускается на одно колено, словно подбирая верную рифму, и наконец произносит: – И все ж она уступит тем едва ли, / Кого в сравненьях пышных оболгали.

В ответ раздается недоуменный шепот. Возможно, присутствующие, как и Пенелопа, не могут осознать, что стали свидетелями чего-то совершенно нового и редкого, как бриллиантовая жила в индийских шахтах. Однако, несмотря на полученное удовольствие, Пенелопу гнетет тревога за доктора Лопеса. Что же имел в виду ее брат, собираясь «извлечь политическую выгоду»?..

– У вас необычный дар, – говорит она. – Вы изображаете вашу возлюбленную живым человеком из плоти и крови. Это весьма свежо по сравнению с эфемерными нимфами, населяющими большую часть стихотворений.

– Вы взяли стихи Сидни и основательно их перетрясли, – говорит Саутгемптон, еле сдерживая восторг. Пенелопа и не предполагала, что он такой любитель поэзии. – У вас есть другие?

– Сто тысяч, – отвечает актер.

– Их надо опубликовать.

– Но они существует лишь здесь, – он постукивает пальцем по виску. – Кроме того, они… не предназначены для суетного мира.

Январь 1594,

Берли-хаус, Стрэнд

– Вам не следовало приходить ко мне. – Сесил аккуратно ставит чернильницу на одном уровне с ящичком для перьев, постукивает по столу стопкой документов, выравнивая страницы. – Создается впечатление, будто вы виновны.

Доктор Лопес прячет дрожащие руки.

– Но я же ни в чем не виноват. Вы должны мне помочь. – Невзирая на тридцать лет, проведенных в Англии, он говорит с сильным португальским акцентом.

– Не волнуйтесь. – Сесил держится невозмутимо, только душа его неспокойна. Его мучает совесть. Найти бы хоть какую-нибудь зацепку, однако доктор Лопес чист, как свеженакрахмаленный воротник. Сесил подходит к окну, лишая несчастного врача возможности увидеть его лицо. – Я позабочусь, чтобы с вами не случилось ничего дурного. – Не факт, что ему удастся сдержать слово.

С улицы доносятся крики возчиков и бродячих торговцев, жалобное блеяние овец. Чума стихла, Лондон вновь возвращается к жизни. Сесил недоволен, что Берли-хаус, каким бы роскошным и новым он ни был – с теннисным кортом, дорожкой для игры в кегли и садом, заполненным экзотическими растениями, – расположен на неправильной стороне Стрэнда. Эссекс сейчас смотрит на красивые лодки с развевающимися флагами и королевскую баржу, а не на фермера, гонящего стадо овец, оставляющих после себя россыпь катышков. На карнизе воркует стайка голубей; мерзкие твари загадили всю облицовку. Сесил представляет, как птичьи шеи хрустят под его пальцами.

– Но граф убедил королеву в моей виновности.

– Ее величество не так просто убедить. – Сесил улыбается Лопесу. План был хорош, только провалился. Испанцы ожидаемо заглотили наживку. Еще бы, невиданная удача – привлечь на свою сторону личного врача Елизаветы. Он как никто другой может беспрепятственно поднести ей кубок с отравой. Сесил чувствовал, что их языки вот-вот развяжутся, в его руки попадут государственные тайны Испании, и уже предвкушал свое возвышение.

Однако выяснилось, что доктор Лопес совершенно не годится для подобного дела, в нем нет твердости, необходимой для шпионажа. Он терял присутствие духа в самый неподходящий момент и беспричинно впадал в панику. По его вине плохо зашифрованное письмо попало не в те руки – он доверился Антонио Пересу, чего делать не следовало, ведь Перес теперь на службе у Эссекса. Граф обвинил Лопеса в государственной измене, но врач не должен об этом знать, иначе совсем размякнет и все выболтает. Эссексу благоволит фортуна. «Вода и камень точит. Не силой, а терпением», – напоминает себе Сесил.

– Вы ведь развеете их заблуждения? – Доктор Лопес нервно дергает рукой, будто отгоняет невидимую муху. Надо признать, он стойко придерживался своей версии и ни разу не упомянул, кто ему платит, – во всяком случае, пока. Так и должно продолжаться, ведь если Елизавета узнает, что Сесил подверг опасности ее верного старого лекаря, страшно представить, какая кара его ожидает.

– Да, развею. Но не упоминайте о моем участии, иначе все решат, будто вы пытаетесь свалить вину на меня. А если выяснится, что вы получали деньги, ваше положение лишь усугубится. – Все-таки Лопеса нельзя считать полностью невиновным, убеждает себя Сесил. Ему весьма щедро платили за услуги. Он должен был понимать, что подобные суммы платят за высокий риск. – Скажите, что испанцы первыми вышли с вами на связь, вы увидели возможность послужить королеве и действовали по собственному почину. – Сесил прикидывает, как извлечь хотя бы небольшую прибыль из ситуации. – Связались они с вами через Переса. – Давно пора избавиться от нахального испанца.

– Но это же неправда. Я не могу оговорить невиновного.

Раздражение Сесила растет – наивность этого человека поразительна.

– Невиновного? Перес совершил убийство и сбежал из Испании, оставив жену и детей в качестве заложников. Уверен, сам он без малейших угрызений совести постарается вас оговорить.

– Я должен иметь хоть какое-то оправдание перед Господом. – Доктор Лопес садится прямее, по-видимому, начиная осознавать свое новое положение.

– Служа королеве, вы служите Господу. – Сесил яростно твердит это себе снова и снова. В последнее время он начал задумываться, до какой степени ему придется расширить свои представления о морали, дабы служить ее величеству. Как говорит отец, кто-то же должен избавить Елизавету от груза грехов.

– А вдруг… – Лопес вновь обмякает в кресле, судорожно вздыхает. – Вдруг меня будут пытать?

– Я позабочусь, чтобы этого не произошло.

Врач сам не свой от ужаса. На него больно смотреть.

– Вы поможете мне покинуть страну?

– Это не понадобится. – Чувствуя себя Иудой, Сесил берет Лопеса за плечи, заглядывает ему в глаза: – Соберитесь с духом.

Он зовет слугу и приказывает неприметно проводить доктора домой.

– Никто не должен знать, что вы здесь были, для вашей же безопасности. – Сесил улыбается. В голову невольно закрадывается мысль: вскоре за бедолагой явится стража. Он давит ее в зародыше; в такой момент муки совести – непозволительная роскошь. Лопес пытается улыбнуться в ответ, но у него не получается.

– Я могу вам верить? – спрашивает он уже у двери.

Сесил кивает. Даже ему не под силу произнести эти слова вслух.

Вернувшись к окну, он вытягивает шею, пытаясь разглядеть Эссекс-хаус, хотя знает, что все равно не увидит; его загораживает церковь Святой Марии ле Стрэнд. Надо отдать графу должное: тот выстроил эффективную сеть информаторов. Сесил с восторженным трепетом вспоминает о леди Рич, и его трепет лишь усиливается, когда в памяти всплывают слова отца: «Она ни в грош не ставит мнение окружающих». Неужели на свете есть люди, ни капельки не интересующиеся общественным мнением? Сесил тешит себя мыслью, как свергнет леди Рич, а вместе с ней всю партию Эссекса.

На улице зевака глазеет на окна. Несомненно, этот человек находился здесь раньше, когда по улице гнали стадо овец. Сесилу становится неуютно. Хорошо, что он приказал вывести Лопеса через черный ход. Видимо, теперь и он сам станет объектом слежки. Теперь его решимость лишь крепнет.

Июнь 1594,

Эссекс-хаус, Стрэнд

– Мой брат считает это победой. – Пенелопа передает Блаунту колоду карт и просит лакея, стоящего у входа, покинуть зал. Чем меньше ушей, тем меньше вероятность, что разговор просочится наружу. – Боюсь, Эссекс зашел слишком далеко, пытаясь переиграть Сесила.

– Ты сомневаешься в вине доктора Лопеса?

– Не знаю, Чарльз… Он был добрым и честным, по крайней мере так мне казалось. Честный человек выделяется среди всеобщего двуличия и… я ему доверяла. – Блаунт тасует колоду, сдает карты. – Возможно, Лопес невольно оказался замешан в этом деле. Уверена, он не настолько сильно виновен, как считает брат.

Эссекс вел себя словно пес, вцепившийся в горло кролику. Пенелопе дурно от мысли, что врач закончил жизнь на эшафоте – такова смерть изменника. Ей чудится рев толпы, требующей крови, но это лишь игра воображения: доктор Лопес казнен около часа назад.

Заметив настроение Пенелопы, Блаунт нежно берет ее руки в свои.

– Знаю, он был тебе дорог.

– Он спас жизнь Люси.

– Да, но доказательства против него выглядели весьма убедительно.

– Ну еще бы. – Пенелопа не может сдержать в голосе горечь.

– Несколько лет назад ходили слухи, будто бы он смешивает яды. Возможно, доктор действительно собирался расправиться с королевой.

– Человек, который долгие годы заботился о ее здоровье? Знаю, знаю, люди непредсказуемы и их мотивы не всегда поддаются объяснению.

– Твой брат совершенно убежден в виновности Лопеса, хотя я пытался заставить его взглянуть на положение иначе, – говорит Блаунт. – Уверен, можно было бы решить дело, не прибегая к… – Он не произнес слово «казнь», однако оно повисло в воздухе, как топор палача.

– Мы с тобой сделали все возможное. – Пенелопа попыталась убедить Елизавету отложить приведение приговора в исполнение, однако та ответила, что правосудие должно свершиться. – Иногда люди видят лишь то, что хотят увидеть.

В последнее время Пенелопа начала беспокоиться за брата; он так и пышет жаром. Безграничное благоволение королевы ударило ему в голову, а раскрытие заговора, если тот действительно имел место, лишь усилило его самомнение. Этот пузырь непременно лопнет. Пенелопе много раз приходилось собирать брата по кускам, она хорошо знает признаки грядущего приступа.

– Удивляюсь Сесилу, – говорит Блаунт. – По его словам, доктор Лопес был двойным агентом. В таком случае сам Сесил должен быть au courante[24], но он упорно утверждал, будто ему ничего не известно об этом деле.

– Ему нельзя верить. – Возможно, именно он бросил Лопеса на съедение волкам, думает Пенелопа. Но в чем его выгода? – Тем не менее рвение моего брата чрезмерно. – Как же все непрочно и неопределенно; она сама в любой момент может оказаться в Тауэре, и из нее станут извлекать информацию, так же как из Лопеса. Достаточно малейшего промаха; например, не тот человек шепнет пару слов не тому человеку. Ее охватывает паника.

– Пенелопа? – Звук голоса Блаунта успокаивает, страх отступает.

– Ты присмотришь за моим братом?

– Разумеется. Ради тебя. – Он целует ее в губы, гладит по щеке. – Ради нас.

– Иногда я представляю, что мы живем вместе, как муж и жена. – Сложно в полной мере выразить, какой смысл она вкладывает в эти слова: жизнь, не отягощенная тайнами, когда не приходится балансировать по краю пропасти.

– Все мои мысли о том же.

– Ты преувеличиваешь. Твои мысли только о политике.

– А твои разве нет?

Блаунт прав. Пенелопа не готова отказаться от ощущения власти, которое дают тайны. Ей нравится чувствовать себя шестеренкой в государственной машине, у нее есть доступ к секретной информации, имеющей важнейшее значение для Англии. В ее воображении Эссекс-хаус представляется корнем лозы, распространяющейся по Европе, Ирландии и Шотландии.

– Недавно я получила весть из Шотландии. – Пенелопу не в первый раз глубоко тревожит мысль: если кто-то пожелает от нее избавиться, подобные послания могут быть использованы как доказательство измены. Долгожданное письмо выпало у нее из рукава в королевских покоях. Пег Кэри проворно подхватила его, словно сорока.

– Что это? Любовная записка? – Она принюхалась, будто могла учуять содержание. – Ты что-то скрываешь?

От Пенелопы не укрылось внимание Сесила к их разговору.

– Не глупи, – с делано невозмутимым видом ответила она и протянула руку, удивляясь, что та не дрожит.

После невыносимо долгой паузы Пег неохотно вернула письмо.

– Благодарю. – Пенелопа бросила его в огонь, решив, что никогда больше не станет читать тайную корреспонденцию при дворе. – Это всего лишь мое прошение к ее величеству.

Она делает глубокий вдох, стараясь прогнать воспоминание.

– От короля Якова? – спрашивает Блаунт.

– От лица, близкого к нему. Там говорится, что его величество склонен одобрить наш союз, – не прямым текстом, однако вполне ясно. – Пенелопа замечает на лице возлюбленного озабоченность: – Что с тобой?

– Ничего.

– Я шла к этому пять долгих лет и научилась заметать следы. – Блаунт по-прежнему обеспокоен. Пенелопа лишь недавно решилась обсуждать с ним подобные темы. Одно дело – доверять возлюбленному свое сердце, и совсем другое – раскрывать тайны, которые могут привести обоих на плаху. – Думаю, важнейшее качество в государственных делах – терпение. Надеюсь, со временем Эссекс тоже это поймет. Он слишком горяч. – От мысли, что, возможно, когда-нибудь ей придется отмежеваться от своего безрассудного брата, ее пробирает дрожь. Стремительное возвышение часто заканчивается столь же стремительным падением.

Пенелопа напоминает себе, что семейные узы нерушимы, а любовь к брату незыблема. Сдерживать его необузданные порывы – ее долг. Так было всегда: как старшей, ей приходилось следить, чтобы Робин не забирался на самые высокие ветки фруктовых деревьев, не садился на необъезженных пони и не сплавлялся по речным порогам на самодельном плоту, желая показать свою храбрость.

Воистину, тяжкая ноша – нести груз семейных надежд и мечтаний. Пенелопа хорошо помнит глаза брата, тусклые и мертвые от уныния. Объявив о смерти отца, мать сказала ему: «Теперь ты – граф Эссекс. Ты несешь ответственность за род Деверо. Ты – глава семьи». Он выглядел маленьким и растерянным, гораздо младше своих десяти лет. Его как будто в одно мгновение лишили детства, и вскоре Пенелопа впервые увидела этот безжизненный взгляд.

– Будь ты мужчиной, из тебя получился бы выдающийся государственный деятель, – игриво замечает Блаунт.

– Будь ты женщиной, из тебя получилась бы ужасная жена. Твой муж опасался бы, что ты повредишься рассудком от постоянного чтения. – Он смеется и быстро-быстро хлопает ресницами, словно девушка. Пенелопа рада веселью, пусть даже немного вымученному. – Только представь, какой была бы наша жизнь, если бы мы жили вместе в Уонстеде, – говорит она, посерьезнев.

– Боюсь, ты бы не вынесла.

– Не сейчас, когда-нибудь.

– Когда-нибудь, – эхом повторяет Блаунт. – Почему ты так любишь Уонстед?

– Даже не знаю. Тут спокойно. А еще я нашла здесь убежище в первые годы брака. – Пенелопа умолчала о том, что это место не тронуто воспоминаниями о Сидни. Блаунт переплетает ее пальцы со своими.

Дверь открывается. Они поспешно разнимают руки и берутся за карты.

– Твой ход, – говорит Пенелопа.

В зал врывается Эссекс со свитой, в числе которой Рич. Тот бросает в сторону жены беглый взгляд. Недавно они спорили по поводу Блаунта, и он напомнил о ее обещании соблюдать приличия. «Думаете, я желаю носить рога, чтобы все смеялись у меня за спиной? Разве не довольно, что я позволяю растить его дочь вместе с моими детьми?» Пенелопа не упомянула о возможной беременности. Блаунту она тоже ничего не сказала, поскольку в прошлый раз у нее случился выкидыш, и он был этим крайне удручен.

– Я сдержала слово, – ответила она мужу. – Исправно исполняла свой долг, закрывала глаза на ваши… – Она не смогла найти подходящего определения для описания его наклонностей. – Родила вам двоих сыновей, оба славные мальчики.

При мысли о детях у Пенелопы сжимается сердце. Летиция неустанно брюзжит, что она их балует, однако по-другому просто не получается. В последний приезд в Лейз Пенелопа привезла им пару морских свинок – редких зверьков, приобретенных у торговца за огромные деньги. Она с умилением вспоминает, с каким восторгом малыши встретили симпатичных питомцев с глазками-бусинками.

От брата и его свиты исходит нездоровое возбуждение, словно они пьянствовали или дрались.

– Дождь еще идет? – Все лето льет как из ведра, урожай сгниет на корню.

– Настоящий ливень. – Эссекс отряхивается, будто собака. Брызги попадают Ричу в лицо, тот вздрагивает. Граф хохочет, Рич тоже заискивающе хихикает. Для него брат Пенелопы непогрешим; возможно, причиной тому тайная страсть.

– Тебе письмо. – Эссекс протягивает Блаунту отсыревший конверт. – Твой человек повсюду тебя разыскивает. – Рич бросает на жену злобный взгляд, видимо решив, будто та в нарушение всех приличий уединилась с любовником.

– Что случилось? – спрашивает Пенелопа, заметив потрясенный вид Блаунта.

– У меня умер брат. – Тот растерян и подавлен.

– Мне очень жаль, Чарльз. – Ей отчаянно хочется его утешить, но в присутствии мужа это совершенно невозможно.

– На все воля Божья. – Эссекс неловко похлопывает Блаунта по спине, как обыкновенно поступают мужчины, желая проявить участие. – Значит, теперь ты лорд Маунтджой.

Пенелопа пинает брата в лодыжку, огорченная его бестактностью.

– Разрешите вас покинуть. – Блаунт встает и выходит из зала. Пенелопа хочет последовать за ним, однако чувствует взгляд Рича: так поступать не подобает. Она собирает карты в колоду, перевязывает истрепанной лентой. Эссекс снимает мокрый дублет и швыряет слуге. Внезапно до нее доходит: ну конечно, они только что с казни доктора Лопеса. Вот почему брат столь возбужден. Ее наполняет гнев. Она резко встает, хватает Эссекса за руку:

– Ты зашел слишком далеко с делом Лопеса. Надо было послушать меня. Мне страшно…

– Ты не знаешь правды, – перебивает тот. – Лопес собирался отравить королеву. Он совершил измену. Я спас ее величество от смерти.

– Или просто убедил себя.

– Я своими ушами слышал его признание, так что не смотри на меня свысока. Я уже не ребенок, сестра. Видишь, моя звезда в зените, а Сесил плетется в хвосте. – Эссекс приподнимает ее лицо за подбородок: – Как ты не понимаешь, я делаю это ради нас!

– Знаю, – говорит Пенелопа, – знаю.

– Ты не представляешь, каково мне приходится. Сесил, Рэли и их приспешники жаждут моего поражения, – в бешенстве цедит он сквозь стиснутые зубы. – Может, тебе незаметно, но между нами идет война. А на войне гибнут люди.

Брат видит жизнь в черно-белом цвете: все или ничего, убей или будешь убитым, и никаких полутонов.

– Тебе следует действовать более осмотрительно… и не вздумай праздновать гибель несчастного. Прояви уважение. – Бедная вдова доктора Лопеса. Надо будет анонимно посылать ей содержание, чтобы хоть как-то загладить вину.

– Ты права, я буду более осмотрителен. Стану хорошим мальчиком. – Эссекс целует Пенелопу в щеку, смотрит щенячьими глазами: – Не сердись на меня, сестрица. Когда ты сердишься, мне кажется, будто я утратил твою любовь.

Гнев утихает, обращается внутрь, сменяясь стыдом. Пенелопа чувствует себя так, словно своими руками надела петлю на шею доктору Лопесу. Нельзя отрицать – ее стремление обеспечить будущее рода Деверо столь же велико, как у брата. Если бы не это неотступное желание, она могла бы, по примеру Доротеи, выйти замуж за человека ниже себя по происхождению, вести спокойную размеренную жизнь вдали от придворных интриг. Правда, даже Доротее не удается скрыться от постороннего внимания: недавно она стала вдовой, и Эссекс пытается подобрать ей подходящего мужа. Если ты рожден в такой семье, как Деверо, избавление возможно лишь на время, даже для милой беззаботной Доротеи, ничего не смыслящей в политике.

Кроме того, Пенелопа, как и Эссекс, не может держаться вдали от двора. Если знатные, но обедневшие семьи не продвигаются наверх, они гибнут. Поэтому ее брат вынужден, словно кот, увиваться вокруг королевы, подпрыгивать за безделушками, которыми она помахивает у него перед носом, искать покровительства, дабы сохранить имя Деверо от забвения. И Пенелопа должна ему помочь.

– Ты не утратил мою любовь, Робин.

Когда же она превратилась из простодушной девушки в себя нынешнюю? Когда икринка стала устрицей? Все началось с Рича, точнее, с заключения сделки и последовавшего за этим упоительного ощущения власти. С Рича все началось, а укрепилось в тот момент, когда Пенелопа поняла – даже если честно исполняешь свой долг, обстоятельства не всегда на твоей стороне. Ее изменила смерть Сидни; она уже не чувствует горечи, но в душе до сих пор таится ярость, в которой кроется могучая сила. Возможно, в один прекрасный день она вырвется наружу.

Лето 1595,

Лондон

За громким треском и звоном стекла следует глухой удар: в бок кареты стукнулось что-то тяжелое. Первая мысль Сесила – обшивку недавно покрасили, и задорого, однако, услышав испуганный возглас кучера: «Если останемся здесь, нам крышка! К реке! К реке!» – Он понимает: это не случайность.

– Стой! Разворачивай лошадей!

Карету заносит на повороте. Снова слышатся звуки ударов. Экипаж трясет. Сесила бросает в холодный пот.

– Убери свои грязные руки! – кричит кучер. Набравшись храбрости, Сесил чуть-чуть отодвигает занавеску. Какой-то оборванец прижимается лицом к стеклу, хватается за дверцу кареты. Из щербатого рта доносится вой – кнут проходится по спине. Сесил вздрагивает. Бродяга смотрит на него с неподдельной ненавистью. «Мы пухнем с голоду, а ты разъезжаешь в роскошной карете», – рычит он и плюет в стекло.

Сесил отшатывается, сам не свой от ужаса. Издалека доносятся лозунги: «Честный труд за честную плату!», «Собирайся, рабочий люд!», «Англия для англичан!». По стеклу сползает струйка слюны. Оборванец дергает дверцу. Рядом слышится шорох; бунтовщик здесь не один. У Сесила трясутся руки. Он представляет, как его вытаскивают наружу и забивают до смерти. Ему видится, будто со стороны, – он лежит на земле, а разъяренная чернь пинает скрюченное тело.

Раздается пистолетный выстрел. У Сесила закладывает уши. Бунтовщик обращается в бегство. Карета быстро движется по направлению к реке. Сесил вжимается в обивку, так что от напряжения сводит шею. Несколько мгновений – и они на причале. Дверь открывается. Один из его людей поясняет, что выстрелил в воздух. «Никто не пострадал, сэр». Кого волнует судьба этих грязных ублюдков? «Было уже недалеко. Я боялся, мы не…»

– Ясно, – перебивает Сесил, наконец приходя в себя.

– Скверное дело, сэр, – произносит лодочник, помогая ему взойти на борт. – Погромы по всему городу. Говорят, разорили оружейную лавку и сломали позорные столбы в Чипсайде. Молодые подмастерья, ума еще не набрались. Думают, что могут изменить мир. Они направляются на Тауэрский холм[25].

– Отвези меня туда. – Теперь, в относительной безопасности, Сесил смелеет, словно чудесное спасение придало ему храбрости – незнакомое чувство, однако он сейчас в его власти и даже слегка им опьянен.

– Не думаю, что это хорошая мысль, сэр.

– Я не боюсь. – Именно так сказал бы Эссекс, подбивая кого-нибудь на очередное безумство. – К Тауэру. Это приказ.

– Сейчас отлив. Придется проходить пороги у моста.

– Пусть! – Сесил чувствует одобрительные взгляды гребцов. Его переполняет гордость.

Когда гребцы входят в ритм, Сесил по-прежнему полон непривычной для него смелости. Стоило предвидеть, что начнутся бунты: из-за неурожая цены на продовольствие взлетели до небес, а в город хлынули толпы сельских жителей. Однако Лондон и без того до отказа наполнен иностранцами, сбежавшими от войны в Нижних землях, им тоже нужна работа. Позавчера у театра «Русалка» шайка подростков напала на голландца. Его повалили на землю и пинали ногами; один из подонков расстегнул штаны и помочился на бедолагу. Сесил послал пару своих людей разобраться, однако подобные случаи происходят повсюду.

С безопасного места на барже он видит около пятидесяти человек, с криками бегущих по северному берегу реки. Лодка скользит мимо каркаса строящегося театра «Лебедь»; хрупкое сооружение тянется к небу, возвышаясь над всеми окружающими зданиями, кроме церкви. Нынче подобные заведения появляются как грибы. Сесил попытался остановить строительство, но быстро отказался от этой затеи, опасаясь разгневать королеву, – та обожает театр.

Бурный рост такого рода увеселений и их поразительное влияние на простолюдинов внушают дурные предчувствия. Сесил наблюдал, какой кровожадной становится толпа, увидев на сцене несправедливость: пьеса с неправильно расставленными акцентами способна спровоцировать мятеж. Как раз недавно шла драма о низложении Ричарда Второго. Сесил не может взять в толк, почему Елизавета одобрила спектакль. Особенно оскорбительные сцены были опущены, однако пьеса вполне могла внушить крамольные мысли. Вот что случается, думает он, когда необразованной черни предоставляется доступ к подобным развлечениям.

Навстречу плывет небольшое судно. «Тысячная толпа собралась на Тауэрском холме!» – кричит лодочник.

Сесила охватывает чувство, что хрупкие основы государства рушатся, и не только здесь, в Лондоне. Испанцев не удержать в пределах Европы; когда именно они доберутся до южных берегов Англии – лишь вопрос времени. Но самое тревожное известие – как предсказывал Эссекс, испанцы намереваются объединиться с Тироном в Ирландии. Граф бряцает оружием и грезит о славе, Сесил же опасается, что придется из полупустой казны оплачивать войну на два фронта. Он денно и нощно размышляет, выискивая дипломатическое решение. Нужно найти способ обойтись без кровопролития и разорительных расходов. Если ему удастся этого добиться, его имя будет вписано в скрижали истории.

Вид огромного моста возвращает Сесила к реальности. Новообретенная храбрость понемногу улетучивается. Что на него нашло? Ему и так чудом удалось избежать смерти, а речные пороги не менее опасны, чем разъяренная толпа. Его снова прошибает холодный пот.

Однако возвращаться поздно – судно уже во власти реки. Гребцы поднимают весла, хватаются за борта. Течение затягивает баржу под узкий пролет моста. Мужчины улюлюкают, перекрикивая рев воды. Сесил зажмуривается, задерживает дыхание, сосредоточивается, будто способен усилием воли не дать лодке опрокинуться. От напряжения шея болит все сильнее, но он не осмеливается поднять руку, чтобы растереть сведенные мышцы. Ему представляется, как его смывает в бушующий поток, кружит, переворачивает, тащит на глубину, пока легкие не взрываются от недостатка воздуха.

Баржа ухает вниз, заставляя внутренности болезненно сжаться, потом взмывает вверх и тяжело плюхается обратно. Вода перехлестывает через борт. Сесил ударяется плечом о переборку. «Пригнись!» – кричит один из матросов. Все пригибаются, а лодка несется сама по себе, без управления. Сесил обнаруживает, что оказался по щиколотку в воде, его лучшие туфли из итальянской кожи, сделанные искусным мастером, погибли.

Наконец все позади: гребцы смеются, дразнят друг друга за трусость. Сесил с облегчением вздыхает, возносит благодарственную молитву и принимает невозмутимый вид, пряча дрожащие руки. Нельзя показывать слабость, хотя трудно понять, как можно получать удовольствие от столь ужасного испытания, – только радоваться, что остался жив.

Один из матросов принимается вычерпывать воду. Сесил осматривает мокрые туфли. В сторону Тауэрского холма направляется толпа, все с самодельным оружием в руках. Баржа останавливается перед зубчатыми стенами. Отказавшись от помощи, Сесил поднимается на крышу рубки, чтобы лучше видеть.

На эшафоте стоит человек и что-то кричит толпе, размахивая ружьем. Сесил вспоминает – в последний раз он наблюдал здесь казнь доктора Лопеса. Это было год назад. Внутри набухает неприятная тяжесть – наверное, стыд. Удастся ли ему оправдаться перед Господом, когда наступит время? Он мог бы спасти доктора Лопеса, но в таком случае потерял бы милость королевы. Благодаря гибели невиновного его враг вознесся до небес. Сесилу тошно смотреть, как Эссекс раздувается от самодовольства, однако это меньшее из двух зол, – потеря доверия Елизаветы означала бы конец для всех Сесилов. Порой ему самому противны собственные поступки. Все это ради Англии, говорит он себе, и ради королевы. Остается утешаться мыслью – Эссекс высоко взлетел, зато при падении непременно разобьется вдребезги.

Человек на эшафоте стреляет в воздух. Толпа издает яростный рев. Некоторые кидают камни в окна. Бунтовщики вышибли ворота у портового склада и растаскивают бочки с рыбой. Сесил размышляет, кому из своих агентов поручить выяснить имена зачинщиков. Есть один, который водится с подмастерьями. Публичная казнь поможет утихомирить беспорядки. Тот, кто сейчас стоит на эшафоте, вскоре снова на нем окажется, умоляя Господа о милосердии и в муках наблюдая, как его кишки вываливаются наружу. Надо посоветовать королеве ввести комендантский час. Сесил сам не знает, зачем здесь оказался. С баржи все равно ничего нельзя сделать.

– Отвези меня во дворец, – приказывает он лодочнику.

В Уайтхолле Сесил встречает отца. Тот наблюдает, как Елизавета и Эссекс играют в шахматы. Граф отпустил пышную бороду, блестящую и мужественную, словно львиная грива. Королева смотрит на него, точно он – ее творение, и она довольна работой. В Сесиле вновь закипает старая зависть.

– А, Пигмей! Говорят, ты побывал в гуще битвы. – Он мечтает услышать хоть пару слов похвалы, но понимает: если описывать свои злоключения, все подумают, будто он напрашивается на комплимент.

– Да, я стал свидетелем беспорядков.

– С безопасной баржи. – Эссекс усмехается, словно желая сказать: будь он на месте Сесила, то бросился бы в гущу толпы и одной рукой разметал бы всех в разные стороны.

Сесил опускает взгляд на испорченные туфли; на черных чулках остались белые следы. Проходя через пороги, Эссекс наверняка бы шутил и смеялся. Откуда он узнал про баржу? Сесил мысленно припоминает гребцов, гадая, кому из них нельзя доверять. Впрочем, его могли заметить с другой лодки.

– Эссекс считает… – Королева передвигает коня.

– Я вижу, что у вас на уме, мадам, – игриво замечает граф. – Вы хотите съесть мою башню.

Интересно, что считает Эссекс, думает Сесил, переглянувшись с отцом. Не так давно он установил связь с бывшей любовницей графа, рассчитывая, что та окажется достаточно глупа, чтобы невольно выдать тайны Эссекса, – впрочем, безуспешно. Несмотря на его вспыльчивость, бахвальство и высокомерие, даже брошенная потаскушка продолжает хранить ему верность.

– Может, у меня на уме не твоя башня, а кое-что другое.

– О нет! – Эссекс хлопает себя по лбу. – Вы имеете в виду мою королеву. Как я мог этого не заметить? Ваше мастерство гораздо выше моего. Я повержен.

Елизавета издает довольный смешок. Сесил подозревает, что Эссекс нарочно ей поддался. Если так, он хороший притворщик.

– Эссекс считает, я должна ввести военное положение, а твой отец убежден, что это лишь подогреет беспорядки, не так ли, Берли?

– Совершенно верно, мадам. Полагаю, будет благоразумно применить иные способы, прежде чем прибегнуть к силе. Мы же не хотим, чтобы католики тоже включились в игру, иначе получим настоящее восстание.

– А ты что думаешь, Пигмей?

– Согласен с отцом. Действовать осмотрительно, захватить зачинщиков, публично их казнить… внимательно наблюдать…

– И позволить другим занять их место. Мы должны показать силу, – возражает Эссекс. – Я готов лично с этим разобраться.

Сесил представляет, как граф вскакивает на коня, в сверкающих доспехах, с мечом наголо, с этой бородой – настоящий мужчина. Весь Лондон будет в восторге; несмотря на благородную кровь, Эссекс легко находит общий язык с чернью. На память приходит жуткая рожа бунтовщика, прижатая к стеклу кареты. От воспоминания все внутри переворачивается.

– Я уже дала указания страже на такой случай, – говорит королева.

Сесил внутренне закипает. Эссекс прикрывает рот ладонью, пряча улыбку.

– Однако, – продолжает она, – мне нужны имена. Ты прав, Пигмей, надо устроить показательную казнь. Ты ведь готов испачкать руки?

Сесил смотрит на отца. Тот решительно кивает.

– Я буду счастлив сделать все необходимое, мадам. – Сесила уязвляет, что королева считает его подход к решению проблемы более грязным. Он чувствует себя побежденным.

– Тебе шах, Эссекс. – Елизавета торжествует.

– От ваших рук, ваше величество, я готов принять и шах, и мат. – Граф хлопает ресницами. Сесил едва сдерживает раздраженный стон.

– Мой милый мальчик, – говорит королева и затем обращается к Берли: – Разве вы не гордитесь, каким он стал?

– Разумеется, – отвечает тот. – Все молодые люди, выросшие под моим кровом…

– Оксфорд оказался не так хорош, скандалы липнут к нему как сырое яйцо.

– Зато Саутгемптон – славный малый, – вставляет Эссекс.

Твой прихвостень. Сесил вовремя прикусывает язык, чтобы не сказать это вслух.

– Саутгемптону еще предстоит себя проявить. Он совсем юн, но его нрав мне по душе. – Елизавета улыбается графу – эта улыбка предназначена только им двоим.

«А я, а как же я?» – хочет сказать Сесил, внутренне упрекая себя за то, что позволяет зависти взять верх. Проклятый Эссекс возвел между ним и королевой непреодолимую стену. Впрочем, Берли не выказывает признаков раздражения. Не силой, а терпением. Я незаменим, говорит себе Сесил, незаменим.

– Я дала разрешение сестре Эссекса на вступление в брак, – произносит королева.

Сесилу сразу представляется Пенелопа, хотя речь, разумеется, идет о Доротее, которая год назад стала вдовой. Это знак благоволения – еще недавно Елизавета не пожелала бы находиться под одной крышей с Доротеей Деверо, а теперь дала высочайшее соизволение на брак.

– Ах, свадьба, какое приятное известие, – произносит Берли, хотя Сесил знает: отец не меньше его озабочен значением подобной милости. – Могу ли я узнать имя счастливого жениха?

– Никаких шансов на спасение. – Эссекс задумчиво помахивает башней над доской. – Любой ход приведет меня к гибели.

– Нортумберленд, – объявляет королева.

– Вот как. – Берли невозмутим. Сесил не сводит глаз с доски, опасаясь ненароком выказать свое крайнее недовольство. Нортумберленд – один из самых могущественных графов в стране. Влияние Эссекса на Елизавету огромно. Нортумберленд и Рэли тесно связаны; Сесил рассчитывал, что в целом они поддержат его линию. Рэли – темная лошадка, но они всегда были полезны друг другу, и оба ненавидят Эссекса. Сесил лихорадочно соображает, можно ли извлечь выгоду из сложившейся ситуации.

– Пигмей, что с твоими туфлями? – интересуется королева. Даже дамы с дальнего конца зала обращают на них любопытные взгляды.

– Мы проходили пороги, чтобы добраться до Тауэрского холма. Я решил как можно скорее сообщить вам новости. Следовало бы переодеться, но я подумал… – Сесил сконфужен. Королева криво улыбается. Кажется, ей приятно его замешательство.

– Ты прошел пороги? Господи помилуй!

Он жалеет, что не придумал другое объяснение. Его бесит, когда к нему проявляют снисходительность, словно к ребенку, впервые севшему на пони.

– Пороги – отличная забава, не правда ли? – говорит Эссекс.

– Да, забава, – вторит Сесил, стараясь скрыть тлеющее негодование.

Октябрь 1595,

Лейз, Эссекс

Даже не переодевшись с дороги, Пенелопа решительно входит в детскую. Ее тут же окружают дети – все, кроме старшей, Люси: девочка стоит у окна, скованная робостью, которая приходит с началом взросления. Мистрис Шиллинг держит на коленях крошку Пеа, а ногой качает колыбельку. Пенелопа подхватывает трехлетнюю малышку, шепчет: «Ты моя горошинка», та лепечет: «Мамочка», – и улыбается, показывая ямочки на щеках. Пенелопа прижимает палец к курносому носику и тихо смеется. Возможно, Рич уже заметил, что у крошки Пеа нос как у отца. Она приподнимает льняной чепчик, вдыхает запах дочери, заглядывает в колыбельку, где крепко спит ее последнее дитя.

– Малыш, – крошка Пеа указывает пухлым пальчиком на младенца.

– Ну-ка покажитесь мне. – Пенелопа оглядывает своих отпрысков, одетых в лучшие наряды в честь ее приезда, веселых и взволнованных при виде матери. Ее сердце переполняет любовь. Некоторые дамы жалуются, что при их визите дети не отходят от нянек. Пусть жизненные обстоятельства не позволяют ей жить с детьми, однако она старается, чтобы драгоценное время, проведенное вместе, было полностью посвящено им и их забавам.

Младший сын протягивает матери морскую свинку.

– Я хорошо о нем заботился.

– Вижу, под твоим присмотром он процветает, Генри. Вы очень выросли, молодой человек.

Пенелопа гладит зверька, садится на пол, усаживает крошку Пеа к себе на колени. Дети, за исключением Люси, устраиваются рядом. Пенелопе не дает покоя мысль о том, что она услышала в пути. В соседнем доме укрывался католик; он прятался там четыре дня без воды и пищи. Она вздрагивает и вновь обращает внимание на детей. Остается надеяться, к тому времени, как они вырастут, мир станет безопаснее.

Крошка Пеа обхватывает ручонкой материнское ожерелье, лепечет: «Класивое».

– Вы привезли нам подарки? – спрашивает старший сын.

– Хоби! – укоряет его Эсси. – Как ты приветствуешь матушку?

Пенелопа гладит дочь по молочно-белой щеке.

– Так уж вышло, – обращается она к Хоби, который за месяц стал еще больше похож на своего дядю Эссекса, – у меня кое-что для тебя есть. – Глаза мальчика загораются от восторга. – На улице.

Он вскакивает на ноги:

– Можно посмотреть?

– Но сперва обнять и поцеловать. – Пенелопа раскрывает объятия, притягивает детей к себе, улыбается Люси, которая делает вид, будто смотрит в окно. Девочка улыбается в ответ, однако без теплоты: возможно, чувствует себя слишком взрослой для нежностей, ведь ей уже тринадцать. Пенелопа вспоминает, что в этом возрасте уехала в дом графини, ощущая себя слишком взрослой для детских забав и в то же время втайне желая к ним вернуться.

Генри запечатлевает на ее щеке липкий поцелуй.

– Идите на конюшню, попросите Альфреда показать подарок. Эсси, присмотри за братьями.

Дети выбегают из комнаты. Пенелопа не может выкинуть из головы мысль о священнике; возможно, сейчас его пытают в Тауэре. Какому риску подвергаются безымянные агенты, собирающие ценные сведения в Европе! А из-за бедняги, схваченного за несколько миль отсюда, это место, которое она считала безопасным, теперь кажется ненадежным, словно сделанным из бумаги.

Пенелопа передает крошку Пеа няне.

– Я так благодарна вам за заботу о них.

Ей невольно вспоминается, как мистрис Шиллинг поддержала ее в тот далекий день, когда она едва не сходила с ума от горя. Все это было будто вчера, а не четырнадцать лет назад. Сколько же лет мистрис Шиллинг? Если она нянчила Рича, женщине далеко за пятьдесят. Верная няня перечисляет достижения детей, рассказывает, как устроился новый наставник и чему их научил учитель музыки. Пенелопа со страхом думает, что любой из этих людей может оказаться тайным католиком, но упрекает себя за излишнюю мнительность. Она сама с ними беседовала, и рекомендации у них безупречные.

Пенелопа садится рядом с Люси у окна:

– Что читаешь?

– Прошу прощения, я нашла эту книгу в ваших вещах. – Девочка опускает голову.

Пенелопа безошибочно узнает обложку «Астрофила и Стеллы».

– Что это? – Люси достает листок бумаги. «Моя любовь к тебе вечна, как звезды. Ты – моя звезда»: записка Сидни, которой Пенелопа закладывала страницы.

– Позволь объяснить. – Она оглядывается на мистрис Шиллинг. Та тут же все понимает, подхватывает крошку Пеа и выходит из комнаты.

Люси вызывающе смотрит на мать:

– Вы любили сэра Филипа Сидни?

– Да. – Пенелопа не желает путаться в паутине лжи и отговорок; вокруг нее столько неправды, что на две жизни хватит. Увы, ей не облечь в слова те чувства, которые они с Сидни испытывали друг к другу. Возможно, именно разлука подогрела их взаимное влечение. В те дни Пенелопа почти ничего не знала о сердечных делах и о том, как первая любовь формирует личность. Не проходит и дня, чтобы она не вспоминала о Сидни. То услышит фразу, которую он часто говорил, то увидит его во сне, то заметит в отдалении его брата, то вспомнит строку из его стихов.

– А как же отец?

– Твой отец здесь ни при чем.

– Но если вы любили другого, значит, вы ему изменили.

– Наша любовь была совершенно целомудренной.

– Как это понимать?

– В буквальном смысле, моя дорогая. – Пенелопа берет дочь за руку. – Ты еще многого не знаешь о любви.

– Я читала рыцарские романы и знаю, что такое куртуазная любовь. У вас было именно так? – Люси постукивает костяшкой пальца по обложке книги.

– Не совсем. – Пенелопа могла бы успокоить дочь, сказав, что все было именно так, но это неправда: их чувства с Сидни гораздо глубже, чем куртуазная любовь, предполагающая поверхностное обожание на расстоянии. – Однажды ты сама полюбишь. Скорее всего, это будет совсем не тот человек, которого мы с твоим отцом выберем тебе в мужья.

– Я не хочу замуж. – Маска отчужденности наконец спадает. Люси крепко прижимается к матери, совсем как дитя.

– Брак означает рождение детей, а дети – наивысшая радость, которую посылает нам Господь.

– Отец уже говорил со мной о браке.

Пенелопу уязвляет, что Рич с ней не посоветовался.

– Я этого не допущу, Люси. Тебе всего тринадцать, торопиться некуда. – Надо будет объясниться с мужем. В последнее время они редко видятся наедине – в основном при дворе, где им приходится изображать супружескую пару, или в компании ее брата. У Рича есть неприятная привычка появляться в Эссекс-хаусе, когда его никто не ждет.

– Жаль, нельзя навсегда остаться ребенком, – тихо произносит Люси.

Пенелопа с любовью обнимает дочь, вспоминая свое разочарование при ее появлении на свет: не просто обычное недовольство, которое испытывают родители, узнав, что их первенец – девочка, а раздражение от того, что на пути к долгожданной свободе возникло препятствие. Потом вспоминается доктор Лопес, его добрые слова и непривычное сочувствие. Пенелопа ощущает себя опустошенной и одинокой, ее охватывает тревога от мысли, что ей никогда не узнать правды о нем. Она до сих пор отказывается верить в виновность врача, хотя имелись неопровержимые доказательства его сношений с Испанией. Он спас жизнь Люси, и больше она ничего не хочет знать.

– Для меня ты навсегда останешься ребенком. – Пенелопа снимает с дочери чепец, гладит по смоляно-черным волосам.

– Мне страшно, матушка. Позавчера слуги говорили… – Неужели Люси узнала о постельных утехах отца? Девочка слишком любопытна, она подслушивает у дверей, перебирает вещи, читает письма, словно хочет разобраться, как устроен мир, чтобы сделать его безопаснее. Пенелопа до сих пор мучается совестью из-за того, что дочь не уверена в себе, словно отторжение при рождении навеки оставило на ней свой отпечаток.

– О чем, милая?

– Испанцы явятся сюда?

Пенелопа в недоумении:

– Испанцы?

– Я слышала, они сожгли дотла четыре города в Корнуолле.

– Нет причины волноваться. Это лишь один отряд, а не настоящая армия… авантюристы, а не военные… и не города, а мелкие деревушки… все уже позади. Кроме того, Корнуолл очень далеко, на другом конце страны. – Пенелопа ласково покачивает дочь. Люси не одинока в своем страхе: весь юг Англии теперь на взводе. Испанцы преподносят дерзкую вылазку как триумф, первый шаг к вторжению; к тому же им помогали английские католики. В голову приходят непрошеные мысли о французской резне. Когда Жанна рассказывала о тех событиях, в ее глазах плескался неподдельный ужас, а она стала свидетельницей лишь малой части происходящего; значит, там творился настоящий ад.

– Они такое делали с… – Люси замолкает, не в силах говорить. Страшно представить, что дочь могла подслушать из разговоров слуг, наверняка жуткие истории об ожесточенных схватках и сгоревших домах, – …с женщинами, – наконец произносит девочка. – Творили с ними ужасные вещи – чинили насилие, а потом отрубали руки и ноги.

– Это всего лишь байки, и чем дальше их пересказывают, тем большими подробностями они обрастают. – Однако это не байки. Война жестока как к мужчинам, так и к женщинам. Нападение было совершено из Бретани. Испанцы слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Огонь надо выжигать огнем, – сказала Пенелопа Эссексу, когда они обсуждали новости с братьями Бэкон. – Дипломатия Берли не приносит плодов. Отправь войска в Испанию, Робин. Сожги их флот.

– Ты прославишься, – добавил Энтони Бэкон, потирая бедро, чтобы усмирить боль от подагры.

– Осталось только убедить королеву, – заметил Фрэнсис, легонько хмыкнув и жеманно взмахнув рукой. Пенелопа обратила внимание, что он часто сопровождает свои слова такими похмыкиваниями. Возможно, они, как язык тела во время игры в карты, несут в себе некое послание. – Сесилу это не понравится.

– Тем более нужно настоять, – поддакнул Энтони.

– Я осторожно поговорю с королевой, – сказала Пенелопа. – И ты тоже, Робин. Но крайне деликатно. Пусть думает, что это ее решение.

Брат улыбнулся обезоруживающей улыбкой:

– Я справлюсь.

– Но не… – Пенелопа прикусила язык, чтобы не сказать «не зазнавайся».

Расположение Елизаветы дает великую власть, и Эссекс возносится все выше, в то время как остальные фавориты теряют позиции. Пенелопа опасается, что он стал чувствовать себя неуязвимым. Это внушает тревогу: когда поднимаешься на самую вершину, оттуда лишь один путь – вниз. У Эссекса много недругов. Пенелопа чувствует необходимость защитить его, проследить, чтобы он соблюдал умеренность, просчитывал последствия своих шагов. Елизавета не вечна; ее преемником должен стать Яков, ибо чаяния Деверо теперь неизбежно связаны со Стюартами. Пенелопа упорно трудилась, дабы завоевать доверие короля Шотландии. Страх, что тайная переписка навлечет на них беду, тяжким грузом давит на сердце.

– Жаль, я не родилась мальчиком, – с жаром говорит Люси. Пенелопа мысленно возвращается к дочери. Девочка высвобождается из ее объятий, заглядывает в глаза. – Я хотела бы научиться сражаться, как дядя Эссекс.

– Истинное могущество заключается в остром уме, а не в грубой силе, моя радость.

– Что толку от ума, когда на пороге армия захватчиков? – с горьким смехом восклицает Люси.

– Позволь с тобой не согласиться, – отвечает Пенелопа, радуясь, что к дочери вернулась живость. – Вспомни старую герцогиню Йоркскую. – Она много раз рассказывала детям историю про женщину по прозвищу Роза Рэби, которая полтора века назад смогла убедить разъяренных воинов сохранить жизнь ей и ее детям. – Дай-ка гребень. – Волосы у Люси густые, темные, блестящие. Оказавшись при дворе, она непременно захочет по примеру других фрейлин спрятать эту красоту под париком, усыпанным жемчужинами, настоящими или фальшивыми. Очень, очень жаль. Пенелопа вспоминает, как стеснялась своего черного бархатного платья и мечтала о крыльях бабочки; они ей быстро наскучили, острая проволока больно врезалась в шею.

– Каким он был, ваш сэр Филип? – Люси приподнимает томик стихов. – Я прочла их. Они заставили меня плакать.

Сидни можно сравнить с Блаунтом, но Люси с ним незнакома. Пенелопе больно думать о том, что ее жизнь разделена на части, словно банки с соленьями, стоящие на разных полках. Возможно, когда-нибудь все изменится; ей нравится представлять, как она будет жить с Блаунтом и детьми в Уонстеде. Но это лишь пустая мечта…

– Он был из тех, кто не боится себя, своей мягкости. – Правду о Сидни невозможно выразить словами: его задумчивый характер, непоколебимая убежденность в любви, ненависть к бессмысленной жестокости, стремление к истине.

Однако Люси не просит объяснений.

– Я прочла это в его стихах. Он весь во власти эмоций.

Пенелопа зарывается лицом в волосы дочери. Они пахнут дикими цветами – непорочный, чистый запах. Ей тоже хочется, чтобы Люси навсегда осталась ребенком. Она так многого не может рассказать – правду об отце, о своих чувствах к Блаунту. Вынужденное молчание причиняет боль.

– Все мы находимся во власти эмоций, – говорит она. – Любви трудно сопротивляться.

– Они и правда о вас?

– Стихи? Да, это была я – только другая.

– Что вы имеете в виду?

– Время и обстоятельства могут изменить человека до неузнаваемости. – Пенелопе приходит на ум метафора об икринке и устрице.

– Сколько вам лет, матушка?

– Тридцать два. Бог мой, кто бы мог подумать.

Люси улыбается ясной открытой улыбкой. Они погружаются в молчание. Слышен лишь тихий звук гребня, шуршащего по волосам. На лестнице раздаются шаги. В комнату, возбужденно болтая, вбегают дети, за ними трусит Сперо. Все бросаются к матери, покрывают ее поцелуями и благодарят за двух пегих пони, которых Пенелопа привезла им из конюшен Эссекса.

– Можно мы на них покатаемся? – спрашивает Хоби.

– Конюх сказал, они устали с дороги, – отвечает Эсси.

– Он прав. Из Уонстеда путь неблизкий. – Пенелопа невольно вспоминает о прошлой ночи, проведенной в Уонстеде с Блаунтом, о муке расставания, которую облегчала лишь мысль о воссоединении с детьми. – Завтра покатаетесь.

– Матушка, почему у Сперо морда была черная, а стала седая? – Генри крепко держит пса за ошейник, чтобы тот не добрался до морской свинки.

– Он состарился. Собаки седеют, как люди. – Пенелопа обнимает младшего сына за плечи.

– Как бабушка! Однажды я видел ее без парика, – объявляет Хоби.

– Нельзя подсматривать за дамой, когда она не одета, – строго замечает Люси.

– Я не хотела, она просто…

– Не хочу, чтобы Сперо старел, – перебивает Генри. Пенелопа понимает: ее сын начал постигать конечную природу вещей. Время сыграло с ней злую шутку – она столько лет желала, чтобы оно бежало быстрее, приближая свободу, и в то же время хотела, чтобы оно остановилось. Ей приходит на ум, что ее договор с мужем похож на соглашение доктора Фауста с дьяволом из пьесы Кита Марло. Рич, конечно, не дьявол – просто человек, не вполне подходящий для этого мира. На самом деле, он – добрая душа, в отличие от других, находящихся в опасной близости.

Ноябрь 1595,

Берли-хаус, Стрэнд

Слуга Сесила ставит ящик на пол.

– Открыть, сэр? – он заносит ломик.

– Не надо.

– Это займет всего пару секунд.

– Я сказал, не надо. – Сесилу трудно сдерживаться, хотя он сознает, что не следует привлекать внимание к долгожданной посылке. – Потом откроем. Там всего лишь книги по садоводству. Мне нужно работать с документами.

– Как пожелаете, сэр. – Слуга поворачивается, чтобы уйти.

– Оставь инструмент.

Тот осторожно кладет ломик и уходит.

Сесил некоторое время сидит неподвижно, разглядывая ящик с книгами. Несколько недель назад он получил письмо от доверенного человека в Испании. Смысл шифрованного послания был совершенно ясен: содержимое ящика поможет низвергнуть «главного противника». Таким противником является лишь один человек. И вот посылка доставлена.

Сам не свой от нетерпения, Сесил выглядывает в коридор, дабы убедиться, что его никто не потревожит, и вставляет ломик в щель под крышкой. Дерево с приятным треском поддается, крышка отходит. Сесил опускается на колени, вытряхивает пригоршни соломы на пол, достает книги одну за другой, пролистывает. Как и ожидалось, на страницах изображены растения, планы садов и фонтанов, эскизы кованых решеток, и только.

На свет появляется еще несколько томов – тоже ничего. Наконец Сесил достает последнюю книгу; она меньше других и красиво переплетена в красную кожу. На обложке вытиснено заглавие: «Рассуждение о наследовании английского престола». Вот оно! Само существование подобной книги – измена; эта тема на берегах Англии под запретом.

У Сесила перехватывает дыхание. «Направлено достопочтенному графу Эссексу». Значит, Эссекс замешан в измене! Автор – некто Долеман; без сомнения, псевдоним. По телу Сесила пробегает дрожь от предвкушения и решимости. На пол выпадает листок бумаги, на котором нацарапано несколько чисел. Он пролистывает книгу, находит нужные страницы и с трепетом обнаруживает среди убористого текста абзац, – от воодушевления и восторга сгорбленная спина как будто распрямляется, узлы на ней разглаживаются, – настолько пропитанный крамолой, что приходится прочесть его дважды, чтобы поверить своим глазам. В нем обосновывается право испанской инфанты на английский престол, ибо ее родословная восходит к Эдуарду Третьему. Католический заговор, ведущий прямо к Эссексу!

Сесил задумчиво поглаживает переплет, воображая, будто тот сделан из кожи графа. Говорят, в Новом Свете дикари снимают со своих врагов скальпы в качестве трофеев. Мысли неизбежно возвращаются к сестре Эссекса, ее белой гладкой коже, тайным местам, скрытым под одеждой. Как там описывал ее Сидни в своих стишках? «Фасад из алебастра нежно-белый»? Сесил не в первый раз задается вопросом, была ли любовь между леди Рич и сэром Филипом Сидни воистину целомудренной или он все же имел возможность прикоснуться к самым сокровенным ее частям? Принимая во внимание ее распутное поведение с Блаунтом, такого нельзя исключать. Эта мысль вызывает отвращение, однако воспламеняет и иное чувство, которое Сесил предпочитает сдерживать.

Он представляет Эссекса на эшафоте. Наверняка тот наденет свой лучший наряд и произнесет речь, умоляя Господа и королеву о прощении. Слуга снимет с него верхнюю одежду, оставив в тонкой белой рубахе, под которой хорошо видно великолепное мужественное тело. На площади будет стоять тишина; вдруг раздастся одинокий выкрик: «Изменник!» – и толпа взорвется яростными воплями, требуя крови.

Эссексу завяжут глаза, он станет на колени. Распорядитель подаст знак палачу, взмах меча – и все будет кончено. Голова с глухим стуком упадет на доски, из перерубленной шеи хлынет кровь, замарает белоснежную рубаху, брызнет на зрителей, стоящих в первых рядах. Сесил чувствует на щеке теплые капли. Палач схватится за буйные черные кудри, покажет голову беснующейся толпе, и эти ясные глаза наконец погаснут.

Часть третья

Икар

Заката час иль звук последний струн —

Сладчайшие, как яств последних сладость, —

Нам памятней, чем дней минувших радость.

Уильям Шекспир. «Ричард II», акт II, сцена 1[26]

Июнь 1598,

Гринвичский дворец

Сесил комкает памфлет и с отчаянным стоном швыряет в угол. Это панегирик Эссексу.

– Величайшая надежда Англии, – бормочет он, направляясь в зал совета. В нем бурлит гнев. Он разозлился, когда было принято решение отправить графа с войском в Кадис, и стал еще злее, когда тот разгромил испанский флот и занял город, покрыв себя славой. Сесилу приходилось выслушивать от всех и каждого, вплоть до мальчишки-истопника, о «звездном часе Эссекса». Из окна в Берли-хаусе он наблюдал, как чернь выходит на улицы, приветствуя героя, – такая толпа собиралась разве что десять лет назад, на похоронах Сидни. В ушах до сих пор звучат их вопли: «Эс-секс! Эс-секс! Эс-секс!» В пивных только и судачат, что о великих подвигах графа, как он рассеял армаду и спас Англию. С тех пор минуло два года, но хвалебные опусы продолжают появляться с завидной регулярностью, а популярность Эссекса растет без конца и края.

Сесил был убежден, что крамольная книга поможет свергнуть графа. Он в красках представлял, как обвинит его в измене, подаст королеве перо, которым та подпишет смертный приговор, и прекрасная голова Эссекса окажется на пике на поживу чайкам. Однако не прошло и пары месяцев, как Елизавета смягчилась. Эссекс бухнулся на колени, заглянул ей в глаза и убедил в своей невиновности. «Кто-то желает очернить мое имя, ваше величество. Я и понятия не имел об этой… – Он яростно стукнул кулаком по книге. – …чудовищной измене, о грязном католическом заговоре». Возможно, он действительно ничего не знал.

Сесилу поручили разыскать автора, а Эссекса ненадолго отправили заседать в Совете Севера[27]. Это выглядело скорее привилегией, чем наказанием, хотя граф сетовал, что его «отлучают от светлейшей королевы», и впал в величайшую хандру. Как всегда, он получил прощение. Сесила заживо сжирало разочарование. Он-то надеялся увидеть соперника в луже крови. Отец прав: терпение, терпение, кап, кап, кап.

Впрочем, от него не укрылось, что в последние несколько месяцев очарованность королевы ее фаворитом стала ослабевать. Тому имелись слабые, но вполне очевидные признаки. С тех пор как книга всплыла на свет, их отношения изменились, вдобавок Елизавета начала уставать от того, что граф постоянно подстрекает ее к столкновению с Испанией, ведь прямая угроза миновала. Война стоит дорого, королева предпочитает мир. Кроме того, проявилось нечто неожиданное. Казалось бы, лавры Эссекса должны идти ему на пользу, однако Елизавете это не по душе; не годится, когда подданные почитают графа сильнее, чем свою правительницу. Его слава отравляет их добрые отношения, как труп в колодце.

Сесил начал понимать, что угоден королеве именно за то, что все его ненавидят, – кап, кап, кап, – и долгожданное назначение на пост государственного секретаря тому подтверждение.

– Вы опоздали, секретарь, – говорит Елизавета. – Надеюсь, у вас имеется достойное оправдание.

– Да, ваше величество. – Сесил опускается на одно колено, смотрит в пол. Его плохо протерли, в углах скопилась пыль, вызывая желание отряхнуться.

– Так в чем же дело?

– Полагаю, ваше величество пожелает выслушать меня наедине.

Эссекс, развалившийся в кресле рядом с королевой, громко фыркает. Он ведет себя неприлично, разнузданно, словно правила этикета его не касаются. Сесил занимает место между отцом и Джорджем Кэрью, который с улыбкой кивает ему. Кэрью оказался полезным союзником.

– По крайней мере просвети нас, о чем речь, – растягивая слова, произносит Эссекс.

– Верно, – соглашается королева.

– Дело касается лорда Саутгемптона. – На сей раз Сесил смотрит ей прямо в глаза. Белила и румяна лишь подчеркивают возраст. Раньше она была деятельной, полной жизни и энергии, а теперь слаба и немощна. Он прикидывает годы Елизаветы, насчитывает шестьдесят четыре; при мысли о том, что будет, когда ее не станет, его охватывает тревога. В борьбе за трон без кровопролития не обойдется, и еще неизвестно, достанет ли у него сторонников, дабы пережить эту схватку.

– Я его отослала, – говорит королева. – Он не настолько утомителен, чтобы поплатиться жизнью. Несмотря на все проступки, мальчик мне нравился. – Эссекс нервно барабанит пальцами по столу. Елизавета начинает что-то подозревать. – Искренне надеюсь, что он не женился на моей фрейлине, – она бросает на графа недобрый взгляд, – на твоей кузине Лиззи Вернон. Это было бы чрезвычайно опрометчиво.

Сесил кивает:

– Боюсь, так и есть, ваше величество. – Он не добавляет, что венчание прошло в Эссекс-хаусе при содействии графа и его сестры и что невеста, произнося брачные клятвы, была уже на сносях. Королева и без того скоро узнает, а сейчас ему достаточно вида мучений Эссекса. Впрочем, тот не настолько глуп, чтобы становиться на защиту друга.

– Ты приносишь мне лишь плохие вести, Пигмей. – Услышав ненавистную кличку, Сесил вздрагивает. Мерзкое прозвище делает из него скорее забавного уродца, чем государственного мужа. – Разберись с этим. У нас полно важных дел. – Королева небрежно отмахивается, показывая, что тема закрыта. – Ирландия! Надо определиться, кого назначить лордом-депутатом. Мы думаем о нашем племяннике Уильяме Ноллисе.

Сесил заронил эту мысль в голову Елизаветы несколько недель назад и рад видеть, что она дала плоды. Влиятельный дядя Эссекса окажется далеко от двора: кап, кап, кап. Сесил бросает взгляд на Берли, рассчитывая увидеть знакомую полуулыбку, которая появляется, когда дела идут по плану, однако замечает на лбу отца капли пота, слышит затрудненное дыхание. Он знаком приказывает пажу принести питье. Берли глотает, морщась, словно от боли. Королева участливо кладет ладонь ему на рукав. Она не может не сознавать, насколько жестоко требовать от него постоянного присутствия при дворе – ему почти восемьдесят, он давно заслужил покой. Елизавета гладит его по руке, словно домашнюю зверюшку.

Эссекс, кажется, не замечает их молчаливого общения.

– Ноллис будет полезнее здесь, ваше величество, – громко произносит он.

– Мы считаем, он нужнее в Ирландии, – твердо отвечает королева. Сесил обращает внимание, что она не использует обычное «я» при обращении к фавориту. Ее ладонь по-прежнему покоится на руке Берли.

– Испания готовится к вторжению в Ирландию. Нам нужно как следует укрепиться. Ноллис – дипломат, а не полководец, – возражает Эссекс.

– Не думаю, что испанская угроза на ирландском направлении так сильна, как это представляет граф, – произносит Сесил, стараясь говорить ровно, без сарказма. Елизавета смотрит на него, ожидая продолжения, и это придает ему смелости. – Слухи о грядущем вторжении явно преувеличены, мадам. Ни один из моих источников не донес ничего существенного. – Королева слегка расслабляется.

– Возможно, ваши источники не стоят платы, секретарь, – ехидно фыркает Эссекс.

– Вы слишком много думаете о кровопролитии, милорд. – Берли спокойно смотрит в глаза Эссексу. Из его груди доносятся хрипы. – Полагаю, вам знакомы слова пятьдесят пятого псалма: «Кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих».

– Что вы имеете в виду, милорд? – огрызается Эссекс.

Советники не сводят с них глаз, словно наблюдают за игрой в теннис.

– Мой отец имеет в виду, – отвечает Сесил, – тому, кто сперва бьет, а потом говорит, уготована короткая жизнь.

Взгляд Эссекса становится холодным. Через пару мгновений он произносит:

– Звучит как угроза.

– Хватит! – прикрикивает королева.

Однако граф не собирается останавливаться.

– Я предлагаю на пост в Ирландии Джорджа Кэрью? Кто за? – Елизавета недовольно поджимает губы. Кэрью тревожно ерзает рядом с Сесилом.

– Мы не спрашивали твоего мнения, Эссекс. – Королева говорит величественно, повелительно, ее голос способен остановить любого – но, видимо, не графа.

– У него есть боевой опыт. Вы хорошо мне служили в Кадисе, не так ли? – Кэрью неловко кивает. – Достаточно хорошо, чтобы я пожаловал ему рыцарство. – Эссекс поворачивается к королеве.

Не самый разумный шаг – напоминать о том, как он вольно швырялся званиями. Граф явно потерял голову. Сесил оглядывается, прикидывая, на чьи голоса может рассчитывать – в их числе его тесть, лорд Кобэм. Позиция Рэли пока не ясна; тот совершенно непроницаем, и это выводит из себя.

– Значит, Кэрью теперь твой человек, Эссекс? – В голосе Елизаветы слышен сарказм; весь совет знает, что Кэрью – человек Сесила.

– Кэрью можно доверять, – заявляет тот, вздернув подбородок.

– А Ноллису, выходит, нельзя? – Королева играет с ним, как кошка с клубком шерсти.

– У обоих много замечательных качеств, – подает голос лорд-адмирал Ноттингем, по своему обыкновению стараясь угодить и вашим, и нашим.

– Ноллис больше подходит для службы в Ирландии. – Елизавета хлопает ладонью по столу, давая понять, что вопрос решен.

Рэли ухмыляется.

– Вы ошибаетесь, – почти выкрикивает граф.

Советники замирают, ожидая ответа королевы.

– Нужно выбить из тебя эту дурь. – Она поворачивается к нему, заносит кулак. На щеках из-под слоя белил проступают розовые пятна, выдающие ярость.

– Я не мальчик, которому мать может надрать уши. – Скрипнув креслом, Эссекс резко встает и поворачивается к ней спиной.

Елизавета мгновенно вскакивает и бьет его по скуле.

– Дерзкий нахал!

Эссекс хватается за меч. Все ахают. Лорд-адмирал набрасывается на графа сзади, оттаскивает прочь. Королева невозмутимо садится на место, будто ничего не случилось.

– Уберите его!

Все ждут, что она добавит: «Посадить под арест!» Угрожать оружием правительнице Англии – самая что ни на есть измена. Однако Елизавета молчит.

Адмирал снимает с Эссекса пояс с мечом. Граф сопротивляется, жалуясь, что его достоинству был нанесен урон и он не мог с этим смириться. Меч падает на пол: на рукояти выгравированы инициалы ФС. Сесил и забыл, что Сидни завещал Эссексу свой лучший меч, словно препоручая ему роль самого галантного рыцаря королевства. Адмирал тем временем подталкивает графа к выходу. «Ради бога, возьмите себя в руки!» – шепчет он.

Сесил перебирает бумаги, не смея поднять взгляд из боязни, что на его лице написано торжество. Переступив через порог, Эссекс оборачивается, кричит Елизавете: «Вы так же уродливы душой, как и телом!» Дверь захлопывается. Советники переглядываются. Королева – наместница Бога на земле, все до глубины души возмущены поведением графа, который обращается с ней как со сварливой базарной бабой. Бросив взгляд на отца, Сесил замечает на его губах слабый отблеск улыбки. Кап, кап, кап.

В зале висит тишина. Адмирал возвращается на место, откашливается.

– Так, что у нас еще на повестке дня? – говорит королева.

Июль 1598,

Дрейтон-Бассетт, Дербишир

– Ты не мог бы заставить его взглянуть на вещи здраво, брат? – обращается Летиция к дяде Ноллису. – Я попросила мужа съездить в Уонстед и поговорить с ним, но тщетно. Он отказывается принести извинения.

Пенелопа не вслушивается: у нее на душе иные заботы. Ее двоюродная сестра Лиззи Вернон сейчас во Флитской тюрьме из-за брака с Саутгемптоном, совершенного без дозволения королевы. Беременной женщине не место в подобной дыре, среди крыс; все попытки убедить Елизавету отменить приказ потерпели неудачу. Пенелопа полюбила свою пылкую кузину; горько думать, что ее живость и свежесть померкнут в столь ужасном месте. «А если она там умрет?» – спросила она. «Эта потаскушка получила по заслугам», – ответила королева. Пенелопа сама помогала устроить свадьбу; возможно, ее величеству об этом известно и она составляет список проступков леди Рич, чтобы предъявить, когда представится подходящий момент. Похоже, в ней совсем не осталось жалости, и это не на руку Эссексу. Пенелопа непрестанно тревожится за брата: ее пугает его упрямство, огромные долги, пустой взгляд.

– Мой сын считает, это королева должна перед ним извиниться. – Летиция возмущенно фыркает: – Как я могла породить такого наглеца?

Недавно промчалась стремительная гроза. По желобам журчит вода, с карнизов падают капли. Пенелопу снедает еще один страх: гонец, везущий ее послание королю Якову, исчез. Она успокаивает себя тем, что с ним могла случиться какая-нибудь обычная неприятность – заболел, задержался в пути, однако перед ней постоянно маячит образ Сесила – он проявляет текст над огнем, передает письмо королеве, составляет указ об аресте. Пенелопе чудится, будто петля мало-помалу затягивается на горле. Жаль, что Блаунт при дворе, а не здесь, в Дербишире.

– Я напишу ему, – говорит дядя Ноллис. – Он ступил на скользкий путь. Королеве надоели его обиды. В тридцать лет подобные шалости уже не по возрасту. Возможно, раньше они казались забавными, но не теперь. – Пенелопа не пытается объяснить, что так называемые приступы обидчивости на самом деле гораздо тяжелее и Эссексу неподвластны. Она устала бесконечно обсуждать проступки брата, ей хотелось бы лежать в постели в Уонстеде, вести философские беседы и пить хорошее французское вино с Блаунтом. Гонцы курсируют туда-сюда с посланиями, полными слов любви, но как было бы приятно увидеть радость на лице возлюбленного, когда она расскажет ему, что у их малыша Сент-Джона прорезался первый зуб, а его старший брат Маунтджой позавчера произнес первое слово.

Летиция резко возражала против выбора имени.

– Ты с ума сошла? Если назовешь ребенка Маунтджой, все сразу поймут, кто его отец.

– Мне безразлично, что подумают люди, – ответила Пенелопа.

– Такое отношение тебя погубит, – не в первый раз изрекла мать и добавила: – Я по-прежнему не понимаю, почему твой супруг позволяет наставлять ему рога.

Пенелопа не могла ответить. За шестнадцать лет брака бремя мужниной тайны стало еще тяжелее. Она не осмеливалась поделиться даже со своим возлюбленным Блаунтом, наполнившим ее жизнь радостью.

Рич терпел ее измену, а она играла роль покорной жены. Они даже начали в каком-то смысле уважать друг друга. Удивительно, почему ни один из мальчиков, с которыми спит Рич, не выдал его; вероятно, он хорошо им платит. Муж никогда не обсуждал с Пенелопой эту тему. Она пришла к пониманию, что тайна, подобно лжи, отравляет все, к чему прикасается.

– Как можно быть таким глупцом? Нельзя идти против королевы! – Летиция в отчаянии закрывает лицо руками. – Разве мало моего изгнания? Его ждет та же судьба, и он сам в этом виноват.

Журчание воды стихает. Пенелопа вспоминает, как несколько месяцев назад брат убедил Елизавету допустить Летицию ко двору. Казалось, прошлые обиды забыты. Над Эссекс-хаусом витал дух воодушевления, словно после грозы вышло яркое солнце. Летиция сияла от предвкушения; по такому случаю были изготовлены три парика, пошит новый гардероб, куплена дюжина жемчужных ожерелий и заказан драгоценный камень в подарок королеве.

– Это должно быть великолепное изделие, – объявила она ювелиру. – Нечто гораздо более изящное, чем вульгарные стекляшки, которые ей дарят иностранные послы.

Ювелир едва не потирал руки:

– Недавно я приобрел рубин в форме сердца, редкой красоты, притом большой, как розовый бутон.

Он запросил три сотни фунтов, которых у Летиции не было. Эссекс с пафосом забрал счет, однако потом признался Пенелопе, что и так должен тридцать тысяч. Она пришла в ужас и в конце концов убедила Рича оплатить дорогую покупку.

– Я уговорю королеву продлить мою монополию, – ответил Эссекс на вопрос, как он собирается уладить денежные дела. Неоплатные долги лежали на душе тяжким грузом, но заботы уравновешивались радостью от предстоящей аудиенции Летиции и надеждами, которые она связывала с высочайшим приемом.

Даже Пенелопе, не подверженной приступам оптимизма, казалось, что годы, проведенные матерью в изгнании, подошли к концу. Обе предвкушали наступление долгожданного дня, словно свадьбу. Она помогла Летиции надеть расшитое жемчугом атласное платье лимонного цвета и новый парик, красно-коричневые локоны которого были усыпаны драгоценными камнями. Летиция выглядела как молодая женщина, а не умудренная жизнью дама пятидесяти четырех лет. Нетрудно вообразить, какой фурор она в свое время производила при дворе и что заставило Лестера, на ее беду, отвернуться от Елизаветы.

Пенелопа не могла сопровождать мать в Уайтхолл, поскольку недавно родила Сент-Джона и еще не произнесла очистительную молитву в церкви. Ей казалось, все дурное уже позади.

Летиция вернулась поздно, усталая и подавленная, швырнула парик на кушетку. Волосы растрепались, делая ее похожей на безумную.

– Он ужасно кололся, – ответила она на изумленный взгляд Пенелопы.

– Как все прошло?

Мать покачала головой:

– Возможно, завтра. Твой брат сказал, мне лучше явиться завтра.

Летиция отвернулась, но Пенелопа успела заметить ее слезы. Она никогда не видела мать плачущей. На нее накатил новый, небывало сильный приступ ярости. Ей вспомнилась недавно виденная пьеса: ситуация, которую можно было предотвратить, просто даровав прощение, привела к трагедии. Гнев причинял почти физическую боль. Пенелопа поняла – если королева не простит Летицию, то она не простит королеву.

Ее мать три дня прождала в приемной. На четвертый день Елизавета, прошествовав мимо нее в коридоре, приняла драгоценный камень, подставила щеку для поцелуя и удалилась, не сказав ни слова. Повторного приглашения ко двору не последовало. Каждый раз, когда Пенелопа замечает на груди королевы тот самый рубин в виде сердца, ее собственное сердце сжимается и вспоминаются давние обиды: смерть отца, изгнание матери и сестры, отмененный брак с Сидни – все это дело рук Елизаветы.

– Он мнит себя бессмертным, – Летиция продолжает говорить об Эссексе.

– Я постараюсь все уладить, сестра, – успокаивающе произносит Ноллис. – Проводя столько времени вне двора, племянник лишь усугубляет положение. На его место полно претендентов. Два месяца – долгий срок.

– Я много раз наблюдала брата в подобном состоянии духа, – говорит Пенелопа. – В нем просыпаются худшие качества. – Солнце скрывается за тучей, на стеклах показываются капли дождя, будто ее слова повлияли на погоду. Пенелопа рассеянно протягивает руку, чтобы погладить Сперо, но находит лишь пустоту. Ей вспоминается, как несколько недель назад она обнаружила в ногах кровати безжизненное тело. Сперо прожил долго и скончался мирно, однако Пенелопа горько оплакивает пса, которому Сидни дал имя. Время беспощадно: почти все, кто был ей дорог, ее покинули. Даже Жанна уехала во Францию с новым мужем.

– Худшие или нет, нужно взять себя в руки, – заявляет Летиция. Возможно, она осведомлена об огромных долгах Эссекса. Если сын не станет плясать под дудку Елизаветы, ему никогда не расплатиться.

– Летиция, дорогая, не переживай, – Ноллис похлопывает ее по руке. – Я раскрою ему глаза. – Он замолкает, будто что-то вспомнив. – Если меня не отправят в Ирландию.

– А вас должны туда отправить? – спрашивает Доротея. – Если так, вряд ли это произойдет прямо сейчас. Нужно собрать людей и средства.

– Да, на сборы потребуется время. Кроме того, она колеблется. – Он имеет в виду королеву. – Есть и другие кандидаты.

– Кто же, например? – интересуется Летиция.

– Наиболее вероятный – лорд Маунтджой.

– Блаунт? – вскидывается Пенелопа. Сестра бросает на нее сочувственный взгляд.

– Пост лорда-депутата Ирландии – возможность хорошо проявить себя. Тем более если он не намеревается вступать в брак. – Ноллис подчеркнуто смотрит на племянницу, словно недоумевая, чем она так приворожила Блаунта, что он отказывается взять богатую жену и родить законных детей, которым сможет передать титул. – Я бы сказал, Ирландия – идеальное назначение.

– Знаю, знаю, – шепчет Пенелопа, – но… – Разумеется, дядя Ноллис прав: Блаунт должен использовать все возможности. Однако ей невольно вспоминается судьба, постигшая ее отца в этом ужасном месте. С ее губ неожиданно срываются горькие слова: – Лучше бы она отправила Рича.

Дядя Ноллис смеется.

– Что? Во время последней кампании его мучила морская болезнь. Не успел корабль выйти из гавани, как его пришлось отправлять обратно! – Доротея хихикает, но Пенелопе совсем не смешно.

– Да уж, твой муженек точно не олицетворение храбрости, – говорит Летиция, присоединяясь ко всеобщему веселью. После неудавшейся аудиенции Пенелопа не видела мать смеющейся, однако ей самой не радостно. Она думает о том, что все эти годы могла быть замужем за Сидни – рыцарем и героем, а не за человеком, над которым потешаются ее родственники. Когда веселье стихает, со двора доносится гул голосов.

– Что за шум? – Ноллис выглядывает в окно. – Господи, да здесь толпа народу.

– Они приходят каждый день, – поясняет Летиция. – За объедками.

– Так много?

– Бедняги голодают. Земля совсем не родит. За четыре года неурожаев они начали печь хлеб из толченых желудей. Я стараюсь хоть немного их поддержать.

– Эти люди могут с легкостью превратиться в разъяренную толпу, – замечает Ноллис. – Если бы такие, как Берли и его сын, не воровали из казны, денег было бы достаточно, чтобы всех прокормить.

Кажется, будто собравшихся внизу людей удерживает лишь промокшая одежда, они все тощие, как палки, обмотанные тряпьем. Пенелопа видела толпы фермеров, бредущих в Лондон в поисках работы, но эти люди – другие: они едва живы. Женщина с истощенным ребенком на руках встречается с ней взглядом. Пенелопе становится стыдно за свою здоровую полноту, расшитое жемчугом платье, унизанные кольцами пальцы. Она представляет, какими их видят голодающие бедняки: две дамы, разодетые в шелка, без следов тягот на лицах. Решительный взгляд женщины спускает ее с небес на землю.

Август 1598,

Берли-хаус, Стрэнд

Сесил думает об отце. По словам врачей, ему осталось не больше месяца. Когда два года назад Сесил овдовел, он тоже печалился, но скорее за сына. Жена едва его терпела, да и он ее, если начистоту. Он не мог забыть отвращения, которое видел на ее лице всякий раз, когда намеревался исполнить супружеский долг. Впрочем, Сесил любил ее за то, что она подарила ему сына. В маленьком Уильяме есть что-то от деда.

Берли угасает, и с каждым днем Сесил все сильнее жаждет добиться его признания. Он воображает, как сообщит, что преуспел в заключении мира с Испанией, представляет улыбку отца, слышит его слова: «Вот подлинное наследие Сесилов – наконец-то с Испанией заключен мир, которого Англия ждала сорок лет». Он закрывает глаза, наслаждаясь мечтой об отцовском одобрении; ему видится, как королева поздравляет его с триумфом.

Воображаемые картины лишь укрепляют решимость. Недавно он встречался с испанским послом, они долго ходили вокруг да около, пока Сесил наконец не понял, что именно устроит короля Испании. За мир с заклятым врагом цена высока. Держа в памяти образ умирающего отца, он достает лист бумаги, окунает перо в чернила и, не позволяя себе передумать, пишет: «Уверен, мы можем достичь некоторого взаимопонимания в отношении прав инфанты на трон». Трудно представить, что ему пришла в голову подобная мысль, более того – он безрассудно доверяет ее бумаге. Однако таково условие заключения мира. К тому же всегда можно найти способ увильнуть. В конце концов, он ничего никому не обещает.

В дверях появляется слуга. Сесил вкладывает бумагу между страницами гроссбуха, подальше от глаз. Он запечатает и отошлет письмо позже. Пальцы покалывает то ли от страха, то ли от волнения. Сердце колотится в груди.

– Лорд Маунтджой здесь, господин секретарь, – докладывает слуга.

– Впусти его. – Голос звучит странно, слишком визгливо, словно выдавая вину.

– Я глубоко опечален, узнав о состоянии здоровья вашего отца, – войдя, говорит Блаунт.

Сесил аккуратно закрывает чернильницу и направляется навстречу гостю. Тот одет опрятно и неброско; из-под модной шляпы с высокой тульей выбиваются черные пряди, борода аккуратно подстрижена, все на своем месте, лишь жемчужная серьга в левом ухе напоминает о былой лихости.

– Лорд Берли далеко не молод, однако к подобному нельзя быть полностью готовым.

Мысли об отце выбивают из колеи. Паж принимает у Блаунта плащ и шляпу.

– Давайте присядем. – Сесил, стараясь не смотреть на гроссбух, указывает на скамью у окна, залитую августовским солнцем. Нужно, чтобы Блаунт почувствовал себя свободно, будто у них не деловой разговор, а дружеская беседа. Тот с улыбкой садится, ничем не выдавая любопытства, которое, должно быть, испытывает от неожиданного приглашения: Сесил ему если не враг, то, в лучшем случае, представитель другого лагеря.

– Он в Теобальде? – спрашивает Блаунт, отказываясь от предложенного пажом вина.

– Нет, здесь. Мы поставили кровать, чтобы он смотрел на сад. Сейчас там очень красиво.

– Я слышал, ваш сад прекрасен. Надеюсь, однажды мне представится возможность его посетить. – Блаунт складывает руки на коленях. Сесил замечает, что ногти у него аккуратно подстриженные и чистые; хороший признак. В этом человеке нет ни капли от упаднической неряшливости Эссекса. – Надеюсь, когда-нибудь я и сам посажу прекрасный сад.

Сесил удивлен, что Блаунт продолжает вести светскую беседу и не выказывает ни малейшего желания узнать причину, по которой он здесь оказался.

– Недавно мне довелось увидеть клумбу подсолнухов; весьма необычное зрелище. – Сесил знает, что Эссекс приобрел эти редкие растения для своего сада. Возможно, таким способом Блаунт пытается обозначить, на чьей он стороне. – Невероятно большие и очень яркие. – Он чертит в воздухе круг, показывая размер. Сесил невольно представляет, как эти чистые пальцы ласкают тело леди Рич. – Я до сих пор не понимаю, нравятся они мне или нет.

– Лично мне не особенно. Выглядят довольно вульгарно. – Сесил надеется, что Блаунт не втянет его в обсуждение эстетических достоинств подсолнухов, ибо в таком случае быстро выяснится, что он видел их только на картинах. – Если пожелаете, я с радостью покажу вам сад.

– Буду счастлив. Слышал, у вас замечательные рыбные пруды. – Сесил раздумывает, стоит ли выходить с ним в сад прямо сейчас, но колеблется. Нельзя быть уверенным, что их не подслушают; в это время года там полно работников.

Мужчины встречаются взглядами. Оказывается, у Блаунта красивые бархатно-карие глаза, – неудивительно, что он нравится королеве: умный, но без видимого коварства. Сесил пытается, в свою очередь, смягчить выражение лица; годы интриг, несомненно, оставили на нем свой отпечаток.

– Я хотел бы видеть вас в совете. – Он не вдается в подробности, ожидая ответа, однако Блаунт лишь кивает и ждет продолжения. Кажется, его совершенно не смущает повисшая тишина. Сесил все сильнее убеждается, что ему хотелось бы иметь этого человека на своей стороне. Было бы славно расколоть лагерь Эссекса, запустив когти в любовника леди Рич.

Наконец он прерывает молчание:

– Я мог бы подать идею ее величеству.

– Мне казалось, меня прочат в Ирландию. – Блаунт оглаживает бороду. – Вряд ли я смогу принести оттуда пользу. – Он улыбается широкой, ясной улыбкой, будто сказал нечто приятное.

Сесил сам не знает, одобряет ли его назначение в Ирландию.

– Лорд-депутат – весьма почетная должность, однако Ирландия очень далека.

– Да, должность почетная, – соглашается Блаунт. – А Ирландия очень далека… и опасна. – И, помолчав, добавляет: – Не уверен, что мне хватит боевого опыта для такой задачи.

Наконец-то он немного раскрылся, думает Сесил.

– Прошлой осенью вы весьма успешно отбросили испанцев от побережья.

Блаунт снова лучезарно улыбается:

– Я просто исполнял свой долг.

– А еще у вас репутация эрудита.

– Да, я испытываю скромный интерес к книгам. – Он очень осторожно выбирает слова.

– Я доложу королеве о ваших достоинствах.

– Если вам будет угодно. – А этого Блаунта не так легко раскусить. Сесил рассчитывал, что он проявит некоторое воодушевление от мысли, что его зад окажется на скамье в зале совета. – Чего бы я от всей души желал… – Блаунт замолкает.

– Чего же?

– Взглянуть на ваш сад.

Сесил едва сдерживается, чтобы не стукнуть кулаком по подоконнику.

– Разумеется. – Он вымученно улыбается. За Блаунтом придется поухаживать, но дело того стоит.

Они встают. Сесил прикидывает, как выйти в сад, чтобы успеть прихватить гроссбух с тайным письмом, хотя слуги знают: если он поймает их с документами, то велит отрубить руки.

Едва они подходят к двери, появляется гонец.

– Не сейчас, – рявкает Сесил, давая волю чувствам, ведь теперь ему есть на ком сорвать злость. – Не видишь, я занят?

– Полагаю, вы захотите узнать новости немедленно, – тревожно произносит слуга.

– Прошу меня простить, милорд, – обращается Сесил к Блаунту. Тот тактично удаляется в дальнюю комнату.

– Мы потерпели сокрушительное поражение в Ольстере, – говорит гонец.

– Продолжай.

– Там была настоящая бойня. – Лицо гонца принимает зловещее выражение.

– Сколько погибших с нашей стороны?

– Около двух тысяч.

– Боже милостивый!

– Наши войска пытаются освободить осажденный гарнизон в Блэкуотере.

Сесил вспоминает карту:

– Это на границе с владениями Тирона?

– Так и есть. Тирон объединил силы с бунтовщиками, потому они заметно превзошли нас числом. Мы попали в засаду.

– Две тысячи трупов – не просто засада. – Сесил чувствует себя не в своей тарелке. Он не привык к языку войны.

– Ирландцы воюют не так, как мы.

– Верно, – кивает Сесил, хотя толком не понимает, о чем речь.

– Они используют эффект неожиданности.

У Сесила мороз идет по коже от мысли, что однажды его драгоценный сын столкнется с ирландским войском и «эффектом неожиданности». Он опирается о стену, чтобы не упасть.

– Что сообщает разведка?

– Выбив англичан, Тирон намеревается признать своим правителем короля Испании.

– У тебя есть доказательства? – Сесил старается взять себя в руки. Все как предсказывал Эссекс. Об этом так долго говорили, что он потерял бдительность, предпочел не обращать внимание на предупреждения. Возможно, Блаунт уже в курсе. Должно быть, все смеются над ним из-за его неведения.

– Перехвачено письмо из Испании.

– Хочу взглянуть на него собственными глазами.

– Боюсь, это невозможно. Донесение прочли, но не скопировали. Мне сказали, не было времени.

– Кто-нибудь еще его видел?

– Не могу знать.

Гонец уходит. Сесил лихорадочно размышляет. Можно ли доверять посланнику? Вдруг тот работает на Эссекса? Вдруг он, Сесил, сам того не подозревая, стал марионеткой в чужих руках. Надо посоветоваться с отцом, тот поможет взглянуть на вещи здраво. Однако Берли почти не приходит в сознание, он и месяца не протянет. От этой мысли Сесила охватывает паника. Страх разрывает его изнутри. Соберись, говорит он себе и прячет гроссбух в ящик стола.

Сесил входит в смежную комнату. Блаунт поднимает глаза. У него в руках книга, он закрывает ее, вложив палец между страницами, чтобы не потерять нужное место. Сесил оглядывает книжный шкаф. Какого тома недостает? Кажется, Платона: весьма достойный выбор.

Сесил ожидает, что Блаунт поинтересуется новостями, но тот, похлопывая книгой по ладони, произносит:

– Добрые дела побуждают к добрым поступкам других. Христианские заповеди берут начало у древних, не находите?

– Я… Я… – Сесил не знает, что сказать. – Наши войска в Ирландии потерпели поражение. Две тысячи убитых. – Он смотрит на Блаунта, ища в его лице подтверждение, что ему все уже известно.

– Боже мой. – Тот искренне потрясен. – Какое горе для матерей.

– Боюсь, прогулку по саду придется отложить. Я должен отправиться в Уайтхолл.

– Разумеется. – Блаунт ставит книгу на место. – Дайте знать, если я чем-то смогу помочь.

Ожидая, когда подадут карету, Сесил гадает, что Блаунт предлагал – союз или обычную помощь. Этот человек – настоящая загадка. У него зародилась мысль, как извлечь выгоду из ситуации. Надо внушить королеве, что единственный, кто способен совладать с катастрофой в Ирландии, – граф Эссекс.

«В Англии нет полководца талантливее, – скажет он. – Достопочтенный граф обладает уникальным опытом в подавлении восстаний».

Нет, пусть лучше она думает, будто идея принадлежит ей. «Чтобы совладать с таким войском, требуется выдающийся полководец, ваше величество. Это очень важная задача, и тот, кто с ней справится, покроет себя славой. Нужен настоящий храбрец».

«Кто же это?» – спросит королева, уже догадываясь, каков будет ответ.

Сесил покачает головой:

«Нужно хорошо подумать; такие люди – редкость».

Он предложит заведомо неподходящих кандидатов из своих союзников. Разумеется, Елизавета всех отвергнет со словами: «Пигмей, ты ничего не смыслишь в военном деле».

Пройдет несколько месяцев, однако Сесил будет терпелив. Наконец нужное имя загорится в ее мозгу, словно яркое пламя: «Эссекс. Он, и только он».

«Уверен, ваше величество правы, но я предполагал, что… – он изобразит недовольство, – …граф в опале».

«Ну-ну, Пигмей, нечего дуться, что Эссексу предлагают столь ответственную службу, – скажет она. – Ты примешь мое решение, согласен с ним или нет».

Как удачно, что граф сейчас в Уонстеде, а не при дворе, думает Сесил, садясь в карету.

Декабрь 1598,

Уайтхолл / Лондонский Тауэр

Наблюдая, как дочери преклоняют колени перед королевой, Пенелопа смотрит на Елизавету их глазами: устрашающе суровая старуха с лицом, намазанным белой субстанцией, которая отваливается кусками, обнажая землистую кожу. Рот растянут в напряженной улыбке, не показывающей зубы, – они все сгнили и выглядят отвратительно. Тщательно завитый парик цвета апельсинового джема украшен драгоценными камнями; платье расшито крупным жемчугом, по-девически низкий вырез открывает грудь, также густо покрытую белилами, которые скорее подчеркивают морщины, чем маскируют. На груди сверкает рубин в виде сердца – подарок Летиции. Пенелопа отводит взгляд.

– Ближе! – Королева, щурясь, смотрит на девушек; те на коленях подползают к ней. – Так-то лучше, теперь я вас вижу.

Пенелопа вспоминает, как сама впервые явилась ко двору; тогда Елизавета была жизнелюбивой, энергичной женщиной, ее глаза сияли, пальцы так и порхали в воздухе, а голос звучанием напоминал хорошо настроенную лиру в руках опытного музыканта. В сорок семь она излучала очарование, но в шестьдесят пять ее пальцы уже не порхают, глаза потухли: им слишком многое пришлось повидать.

Пенелопа предупредила дочерей, что королева выглядит грозно и им следует отвечать на вопросы, не проявляя страха. Однако Люси явно напугана; Эсси, хотя ей всего тринадцать, напротив, держится храбро.

– Как твое имя? – спрашивает Елизавета, беря с блюда засахаренную сливу.

– Эссекс, – отвечает Эсси. – Меня назвали в честь моего дяди.

– А, в честь твоего красавца-дядюшки! Ты немного на него похожа, – чавкая, замечает королева.

– Он мой любимый родственник. – Эсси обезоруживающе непосредственна. Кажется, Елизавета поддалась ее чарам. Пенелопа снова вспоминает свой первый визит в Уайтхолл; как приятно ей было августейшее одобрение и как отчаянно хотелось завоевать положение при дворе, лишь бы выбраться из-под удушающей опеки Хантингдонов. В этом самом зале она высматривала Сидни, едва помня, как он выглядит. Сейчас его образ накрепко запечатлелся в ее памяти. С кончины возлюбленного минуло уже двенадцать лет. Воистину время неумолимо.

Хорошо, что нынче нет свободного места для новой фрейлины; если бы Елизавета предложила подобную честь ее дочерям, отказаться не было бы никакой возможности. Пенелопа не хочет, чтобы девочек поглотил двор под предводительством старой безжалостной королевы, где все с нетерпением ждут, кто же унаследует трон после нее.

– Но я тоже твоя родственница, – поддразнивает Елизавета.

– Без сомнения, вы моя самая почитаемая родственница, – отвечает Эсси. – Но я не имела возможности узнать ваше величество лично и потому не могу назвать вас самой любимой. Впрочем, – она улыбается, играя ямочками на щеках, совсем как граф, – дядя Эссекс будет моим любимым дядюшкой, и я надеюсь, ваше величество разрешит считать вас моей любимой тетушкой.

Пенелопа сдерживает довольный смешок; именно такой дерзкий ответ придется королеве по душе.

– Лицом ты пошла в дядю, но ум унаследовала от матери. – Елизавета улыбается и предлагает Эсси блюдо с засахаренными сливами. Та берет одну и кладет в рот. – Ты тоже бери, – обращается она к Люси. Руки девочки дрожат. – А тебя как зовут? Люси ведь уменьшительное имя, не так ли?

Пенелопа затаивает дыхание. В надежде избежать расспросов, она велела глашатаю объявить их как «леди Рич и ее старшие дочери» и предупредила Люси, чтобы та не представлялась полным именем, пока ее не спросят. Бедняжка сама не своя от страха.

– Меня зовут… – еле слышно шепчет она.

– Говори же, дитя.

– Летиция.

– Летиция? – Королева бросает на Пенелопу уничтожающий взгляд. – Так я и думала. Не то имя, которым можно гордиться, верно? – Люси краснеет как свекла и качает головой. – Ступайте, девочки, представьтесь фрейлинам. – Елизавета указывает на стайку молодых женщин, сидящих с шитьем у окна. Пенелопа узнает Бесс Бриджес, недавно ставшую тайной привязанностью ее брата. Бесс улыбается; она кивает в ответ.

– Что ж, – говорит королева. – По крайней мере, они похожи на Рича. Некоторые подозревают, что их отцом был Сидни.

Пенелопа еле удерживается от гневного ответа, но вовремя берет себя в руки.

– Моя дружба с Сидни находилась в рамках приличий, мадам.

Елизавета похотливо подмигивает. Ярость Пенелопы разгорается еще сильнее, однако она почитает за лучшее не защищаться, иначе это будет расценено как признание вины. Королева берет с блюда очередную сладость, потом ловко, словно фокусник, тасует карты, несмотря на опухшие суставы. К счастью, появляется слуга, чтобы подложить дров в камин: в зале очень холодно. Мальчик кладет в очаг несколько поленьев, дует на огонь; наконец пламя разгорается, трещит, разбрасывает искры, распространяя запах яблони.

– Я так понимаю, эта твоя распутная кузина родила, – говорит Елизавета, прожевав сливу. Речь о Лиззи Вернон; Пенелопа начеку, ибо ее величество явно настроена поиграть в кошки-мышки.

– Да, у нее девочка. Я была крестной матерью.

– Значит, еще одна маленькая Пенелопа. – Королева продолжает тасовать потрепанную колоду: разделяет ее на две части, перемешивает и хлопает по столешнице. – Мне нравится Саутгемптон, но хоть убей, не пойму, что она в нем нашла. Он ведь жеманный, как девица… эти его длинные волосы, манера держаться. – Елизавета садится прямо, плечом вперед, опустив подбородок, и смотрит из-под ресниц, изображая Саутгемптона.

– Иногда люди видят красоту в самых неожиданных местах, – замечает Пенелопа.

– И с деньгами у него неплохо. – Королева зычно хохочет; ее смех напоминает звук тромбона. – Честно сказать, мне их недостает. Он – писаный красавец, а Лиззи – яркая искорка. – Веселье исчезает с ее лица. – Но если дать слабину, никто не будет выполнять мои приказы. – Она смотрит на фрейлин; те тихонько переговариваются, собравшись в кучку.

Пенелопа зябко кутается в накидку, радуясь, что надела подбитое мехом платье, однако туфли и чулки еще не высохли после короткой утренней прогулки по снегу.

– Вы проявили большую доброту, даровав Лиззи свободу. – Один теряет, другой находит: кузина Лиззи, отлученная от двора и по приглашению Пенелопы укрывшаяся в Эссекс-хаусе, оказалась приятной компаньонкой. Она заполнила зияющую пустоту, оставшуюся после отъезда Жанны во Францию.

– Я же не каменная, как некоторые полагают.

– Немногие знают это лучше меня. – Беседовать с Елизаветой – все равно что играть в шахматы, нужно тщательно подбирать каждое слово, но за долгие годы Пенелопа уже привыкла. Однажды Блаунт поинтересовался ее отношением к королеве. Она не знала, что сказать, поэтому ответила вопросом на вопрос: «Если есть уважение, нужно ли обожание?» Несколько недель назад раскрыли очередной католический заговор: какой-то фанатик по имени Сквайр задумал нанести яд на луку королевского седла. Говорили, он хотел расправиться и с Эссексом. Елизавета пристально смотрит на Пенелопу. – Вы всегда были очень добры ко мне.

– Ты хочешь сказать, я закрывала глаза на твои… необычные отношения с мужем. Это ведь продолжается уже несколько лет, не так ли?

Пенелопа кивает.

– Я часто гадала почему…

– Почему я проявляю снисходительность, – перебивает королева, – хотя так резка с другими? Все дело в приличиях. Ты же не выходила замуж без моего разрешения. Прямое неповиновение приказам создает впечатление, будто я не властна над моими фрейлинами.

– Понимаю. – Пенелопа берет карту, гладкую от частого использования. – А также понимаю, что для коронованных особ доверие является величайшей ценностью.

– Доверие! – Королева невесело смеется.

Некоторое время женщины молча играют, сдавая и принимая карты, перекладывая их, планируя ходы. За долгие годы они уже выучили хитрости друг друга: Елизавета невольно моргает, если ей попадается хорошая карта, а Пенелопа стискивает зубы, когда видит, что проиграла.

– К тому же, – нарушает молчание королева, – мне по душе, когда женщина ведет себя по-мужски. Множество мужчин сеют свое семя с другими женщинами, а не с законными женами. – Пенелопа пристально вглядывается в лицо Елизаветы, подозревая, что это намек на ее неисправимого брата. Но кажется, королева вовсе не думает об Эссексе. – Одному Господу известно, как тебе удавалось удерживать мужа в узде все эти годы.

Пенелопе приходит в голову идея, столь коварная, что ее бросает в жар от стыда: если она поведает королеве о противоестественных наклонностях Рича, его повесят, и она будет свободна. У нее бывают греховные мысли, однако она ни за что не станет претворять их в жизнь.

– Должна сказать, – прибавляет Елизавета, – в последнее время я сожалею о твоем браке с Ричем. Изначально он казался вполне удачным. Я не хотела, чтобы ты жила в бедности. Твой брат не смог бы тебя содержать. Он столько мне должен, что ему и за сто жизней не расплатиться.

Пенелопа кивает, не в силах придумать подходящий ответ. Королева с легкостью может простить долг или пожаловать монополию; но удастся ли ей его контролировать, если он не будет от нее зависеть?

– Теперь я вижу, – продолжает Елизавета, – что ваш брак не сложился. Ты была бы более счастлива с Сидни. – Она смотрит на карты. – Однажды он просил у меня твоей руки. Я отказала.

Пенелопа едва верит своим ушам. В ее душе зреет негодование из-за того, что ей пришлось прожить жизнь по чужой воле. Пусть королева сожалеет о своих решениях, ей нет ни прощения, ни оправдания.

– В Блаунте есть что-то от Сидни. Мне всегда так казалось, – добавляет Елизавета.

Пенелопа еле сдерживается, чтобы не выплеснуть гнев наружу. «Блаунт – не утешительный приз, который вы можете мне пожаловать, дабы загладить вину. Это мой личный выбор, и вы тут ни при чем. Я не актриса в вашей пьесе и не желаю играть роль, которую вы мне определили». Однако вместо этого она произносит:

– Вы были снисходительны ко мне, и я очень вам благодарна. – Она берет карты, разворачивает веером, перекладывает с места на место.

– Я была весьма снисходительна и к твоему брату.

– Это так. – Пенелопа замечает сухость в тоне королевы: она явно не до конца простила Эссекса.

– Будет честно дать ему последний шанс, ведь он мне почти как сын.

Елизавета говорит это не в первый раз. В Пенелопе предсказуемо поднимается очередная волна гнева; ей хочется отметить, что у ее брата есть родная мать, но она, разумеется, прикусывает язык.

– Кроме того, он мне нужен в Ирландии. После той резни стало очевидно, что там необходима твердая рука.

– Да? – Пенелопа пытается прикинуть, хорошо это или плохо. – Он станет лордом-наместником?

Королева кивает и улыбается, на мгновение показывая гнилые зубы:

– Предоставляю ему возможность оправдаться.

Пенелопа старается не выдать обуревающих ее чувств. С одной стороны, она испытывает облегчение от того, что Блаунт не поедет в эту дикую Ирландию, но в то же время опасается, что новое назначение станет для брата отравленной чашей, как и для ее отца. Впрочем, думает она, если Эссексу удастся подавить восстание, это укрепит его положение, что намного важнее земель и славы.

Они с Блаунтом сошлись во мнении: тот, кого отправят в Ирландию, получит огромное войско. Королева не молодеет, преемник до сих пор не назначен; вполне возможно, вскоре кто-то попытается захватить трон силой.

– Уверена, Эссекс добьется успеха. Он умеет вести за собой людей, – невольно произносит Пенелопа.

Елизавета пронизывает ее цепким взглядом.

– Возможно, я снисходительна к тебе и твоему брату, однако мое терпение не безгранично. – Голос королевы холоден и тверд, как бриллиант. Пенелопу охватывает страх. Она вспоминает, что эта женщина собственноручно подписала смертный приговор своей двоюродной сестре, Марии Шотландской.

Пенелопа машет девочкам на прощание, смотрит им вслед и отводит взгляд, лишь когда они скрываются из виду. С крыши конюшни соскальзывает толстый пласт снега, с глухим стуком ударяется о землю, пугая коня. Пенелопа медленно водит его по двору, напевая, чтобы успокоить. Гамбит – молодой нервный мерин, шарахается от каждого незнакомого звука. Продолжая напевать, Пенелопа гладит его за ухом: «Все хорошо, малыш». Возможно, ему передалось ее смятение после карточной игры с королевой.

Появляется Блаунт, разрумянившийся от холода. Даже спустя восемь лет при виде его сердце Пенелопы трепещет от восторга. Она сгорает от желания крикнуть ему через весь двор, что в Ирландию поедет не он, а ее брат, но сдерживается. Эти новости не предназначены для чужих ушей. За годы, проведенные при дворе, Пенелопа сполна познала, какую власть дает молчание.

– Кажется, я нашел тебе щенка, – с улыбкой говорит Блаунт. – Вчера в «Судебных иннах» ощенилась сука спаниеля. – Пенелопа вспоминает, как впервые взяла на руки Сперо. Вслед за этим воспоминанием неизбежно появляется образ Сидни, заставляющий еще сильнее ценить живого, настоящего Блаунта.

На дороге из Уайтхолла людно: сквозь слякоть пробираются торговки, сгибаясь под весом корзин с товарами, грохочут телеги, обдавая прохожих ледяными брызгами, грузчики тащат ящики – все доставляют продукты в дворцовые кухни для рождественского пира. Как славно после долгого поста снова поесть мяса, выпить неразбавленного вина и потанцевать. Пенелопа мысленно уже слышит музыку. Едва они с Блаунтом выбираются из давки и оказываются на открытом пространстве за Стрэндом, то пускаются в галоп, наслаждаясь свободой.

Ставни Берли-хауса все еще закрыты в знак траура. После смерти лорда Берли прошло четыре месяца, его место рядом с королевой незаметно занял Сесил.

Пенелопа и Блаунт решают сделать круг, чтобы поговорить наедине.

– У меня отличные новости, – объявляет Блаунт.

– Расскажи скорее.

– Эссекс получил собственноручное письмо от короля Якова. Его величество принимает нашу поддержку в вопросе престолонаследия. И…

– И что? – Пенелопа вся трепещет, словно ждет вестей от возлюбленного. Ей вспоминается, как это начиналось десять лет назад и как она торопилась, ибо казалось, будто дни королевы сочтены.

– Он написал, что в свою очередь поддержит твоего брата, если потребуется. Это его точные слова.

– Что он имел в виду? – Пенелопу охватывает подозрение. Дело попахивает драмой, которая может привести к трагедии. – Это не опасно, Чарльз?

– Думаю, нет. Мне кажется, он хотел сказать, если положение изменится… – Он понижает голос до шепота, хотя здесь нет даже деревьев, за которыми мог бы спрятаться соглядатай, а если бы кто-то находился рядом, его бы выдали следы на снегу. – Когда королева умрет, он обещает Эссексу свое покровительство. Яков понимает, что, если хочет беспрепятственно занять трон, ему нужны могущественные союзники.

– Разумеется. – Пенелопу не покидает подозрение, что ее брат затерял иную, более опасную игру и намекнул о ней королю Шотландии. После того как Эссекса отлучили от двора, он мог попытаться укрепить свои позиции иным способом. Нет, думает Пенелопа, он бы мне рассказал. Кроме того, королева вновь его приблизила. – Как считаешь, кто еще будет претендовать на трон?

– Двоюродная сестра Якова, Арабелла Стюарт. – Блаунт загибает пальцы. – Говорят, она готова поддержать католиков.

– Я слышала, она воспитывалась в новой вере.

– Это так, однако в ее семье есть католики, которые наверняка ею руководят. По линии Сеймуров – лорд Бошан. У него хорошие шансы: его мать – леди Катерина Грэй, значит, в его жилах течет кровь Тюдоров. Загвоздка лишь в незаконном происхождении.

– Катерина Грэй была хорошей подругой моей матери. – Пенелопа вспоминает рассказы Летиции о Китти Грэй, правнучке Генриха Седьмого, тайно обвенчавшейся и умершей в тюрьме. Еще одна женщина, пострадавшая от гнева Елизаветы.

– Далее – испанская инфанта, – продолжает Блаунт.

– Чтобы занять трон, ей потребуется поднять здесь католическое восстание небывалых размеров.

– Или вторгнуться в Англию силой оружия, – добавляет он. – Если не подавить мятеж в Ирландии, у испанцев появится там свой плацдарм.

Пенелопу пробирает дрожь.

– Моему брату придется обеспечить, чтобы этого не произошло. Вместо тебя она отправляет туда Эссекса.

– Боже помоги ему! – вздыхает Блаунт. – Не стану лгать; я рад, что выбрали не меня.

Пенелопа молчит. Она тоже рада, но если скажет об этом вслух, то предаст брата. Они безмолвно едут рядом. Наконец она произносит:

– Мы должны добиться, чтобы Яков взошел на престол, назначит его королева преемником или нет. Тогда мы будем в безопасности. В конце концов, он единственный, у кого есть бесспорное право на трон.

– Сесил снова со мной беседовал, – после паузы говорит Блаунт. – Кажется, он хочет переманить меня на свою сторону.

– Что он сказал?

– Ничего особенного. С виду это было скорее проявление дружбы. Как и раньше, он упомянул, что в Тайном совете нужны люди вроде меня.

– И что ты ответил?

– Держался уклончиво. Возможно, было бы полезно согласиться.

– Будь осторожен. – Положение значительно усложняется. На ум снова приходит холодный взгляд Елизаветы.

– Ты же меня знаешь, я сама осторожность. – Блаунт ласково сжимает ее руку. Пенелопа немного успокаивается. Он действительно воплощение предусмотрительности.

– Я так рада, что мы вместе, – говорит она.

– Мы с тобой – сила, с которой стоит считаться.

– Куда мы едем? – спрашивает Пенелопа. Блаунт намекнул, что хочет что-то ей показать.

– В Тауэр.

– В Тауэр? Собираешься заковать меня в цепи? – улыбается она.

– Хочу тебя удивить.

– Почему мы не поплыли на лодке?

– Река замерзла почти до самого моста. Утром какие-то мальчишки играли на льду. Один провалился в полынью.

– Боже мой! – У Пенелопы сжимается сердце от мысли о том, что чей-то несчастный ребенок встретил свой конец в холодной воде подо льдом.

– Его вытащили. Похоже, он не пострадал.

Тем временем они въезжают в город через ворота Ладгейт, едут по Чипсайду, мимо ювелирных мастерских. С вывесок свисают длинные прозрачные сосульки. От собора Святого Павла открывается вид на Тауэр. Пенелопу охватывают дурные предчувствия.

– Брат говорит, ему придется продать Уонстед, чтобы расплатиться с долгами, – произносит она. – Больно думать, что усадьба попадет в чужие руки и я не смогу туда вернуться. – Это всего лишь старый дом, но для нее он олицетворяет счастье и все хорошее, что есть в жизни.

– Я обсуждал покупку Уонстеда с твоим братом.

– Ты хочешь купить Уонстед?

– Мне нужен дом, подходящий моему положению. Раз уж оно неуклонно растет… – Блаунт высокомерно фыркает и тут же улыбается. Это их общая шутка: видимо, у него в крови дрожжи, раз он так быстро растет при дворе.

Пенелопу охватывает радость.

– Прет как на дрожжах. – Она берет Блаунта за руку. – Возможно, когда-нибудь… – У нее не хватает духу закончить.

Лошади скользят по обледенелым доскам моста. Ров полностью замерз, берега его покрыты снегом. Пенелопа была здесь в последний раз несколько лет назад, когда бедняга Лопес томился в камере. Как ни пыталась она стереть воспоминание о том, что произошло между ее братом и доктором, этот случай по-прежнему не дает ей покоя, словно надоедливая мелодия, от которой никак не избавиться. Она принесла несчастному поесть, чтобы хоть немного облегчить его положение, но Пенелопу не впустили. Стояло лето; вонь, исходившая ото рва, была невыносима. Одному богу известно, что таится за гладкими белыми стенами.

Их приветствует стражник в алой ливрее. Они спешиваются и препоручают лошадей конюху.

Пенелопа берет Блаунта под руку. Они следуют за стражником через двор по расчищенной от снега тропе, огибающей Белую башню, и останавливаются в дальнем углу двора. Стражник снимает с пояса связку ключей и отпирает дверь с надписью «Зверинец».

Изнутри доносится какофония странных звуков. За следующей дверью находится вольер, в котором проживает стая из дюжины обезьян: они висят на ветках сухого дерева и хриплыми криками приветствуют посетителей. Молодой смелый самец приближается к решетке. В его вытянутой морде есть что-то человеческое. Он зевает, показав пару длинных острых клыков, и принимается ласкать гениталии. Пенелопа ахает. К ним направляется самка с детенышем на спине. Самец отворачивается, демонстрируя лиловый зад. Пенелопа пытается потрогать мягкую шерстку на макушке обезьяньего детеныша, но смотритель хватает ее за запястье со словами: «Не стоит этого делать, миледи. Мать оторвет вам руку».

Она смеется, пытаясь скрыть тревогу.

– Очень напоминает придворную жизнь. Смотри, вон тот похож на Сесила. – Пенелопа кивает в сторону самца с блестящей темной шерстью, выискивающего у себя на голове блох.

– А вон твой брат и Бесс Бриджес. – Блаунт указывает на парочку, совокупляющуюся за деревом. Пенелопа невольно хихикает; должно быть, смотритель удивлен, что она не закрывает глаза от ужаса. – А это… – Проследив за взглядом Блаунта, она видит огромную самку с отвисшими грудями. Та сидит в одиночестве, внимательно изучая зеленый лист, словно читает философский трактат, и скалит зубы, если другие обезьяны пытаются приблизиться.

– Шшш. – Пенелопа прижимает пальцы к губам, чтобы не проговориться, но у обоих на уме одно и то же: перед ними дикий, вывернутый обезьяний двор, а эта сварливая одинокая самка бабуина – королева.

Март 1599,

театр «Занавес» / Эссекс-хаус

– «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом…»[28] – Актер, босой, но в кольчужном жилете поверх рубахи, стоит в центре сцены и тычет мечом в воздух.

– Акцент должен быть не на «снова», а на «друзья», – поправляет его драматург, расхаживая перед сценой. – «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом… – Взмах мечом – он показывает рукой, – потом: – Иль трупами своих всю брешь завалим!», и далее по тексту.

Актеры обмениваются репликами, которых Пенелопа не слышит. Она сидит на галерее вместе с братом и его друзьями.

– Думаешь, эта пьеса про меня? – спрашивает Эссекс.

– Разумеется, – отвечает Меррик. Для него весь мир вращается вокруг его товарища и покровителя. – Иначе почему они так хотели, чтобы вы присутствовали на репетиции?

– Просто к тому времени, как пьеса будет готова к показу, мы уже умрем, – говорит Саутгемптон. – Думаешь, все героические пьесы про тебя? – Он со смехом хлопает друга по плечу. – Ну конечно! Ты – великий завоеватель Генрих Пятый, победитель при Азенкуре!

– Направь лучше свой пыл на ирландцев, – парирует Эссекс. Меррик и Саутгемптон весело фыркают, заставив актеров прервать обсуждение и обратить взгляды на затененную галерею. Пенелопа замечает, что у брата нервно дергается колено. Публичное сравнение с королем может ему навредить. Саутгемптон твердо кладет руку Эссексу на ногу, помогая унять дрожь. Ходят слухи, будто какой-то книжник накропал трактат о том, как Генрих Четвертый сверг Ричарда Второго, и посвятил Эссексу. Пенелопа попросила Энтони Бэкона изъять сей труд, дабы не повторять злосчастной истории с «Рассуждением о престолонаследии». Если имя брата появится на обложке книги, прославляющей низложение монарха, последствия будут ужасными.

Актер начинает заново:

– Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом иль трупами своих всю брешь завалим!

Пенелопа не сводит глаз с брата. На его лбу крошечными бриллиантами сверкают капли пота, зубы крепко сжаты – верный знак, что он пытается скрыть страх.

По окончании репетиции она спускается по узкой лестнице в пустой зал и поднимается на сцену. На стуле лежит кольчужный жилет, рядом прислонен меч.

– Можно примерить?

Актер осторожно надевает ей жилет через голову. Тот звенит, словно тысяча колокольчиков, но стоит ему оказаться на плечах, как спина тут же сгибается под неимоверной тяжестью. Пенелопа берется обеими руками за рукоять меча. Это настоящий боевой меч, совсем непохожий на те, что кавалеры носят при дворе. Она рассчитывала попрыгать с оружием, веселя мужчин, однако не в силах сдвинуться с места.

– Как можно сражаться, неся на себе такую тяжесть?

– По сравнению с полным доспехом это сущие пустяки. Хотел бы я взглянуть на вас в латах, – смеется Саутгемптон. Стройный, с гладкой кожей и нежными чертами лица, будто рожденный ходить в шелках и бархате, он забирает у Пенелопы меч и легким движением запястья описывает в воздухе восьмерку. При виде мощных мышц она вспоминает, как Лиззи описывала его тело, после того как впервые отдалась ему. Она упомянула силу, с которой он прижал ее, так что она не могла шевельнуться, и сравнила возлюбленного с Самсоном. Пенелопа решила, что Лиззи преувеличивает, но теперь, глядя, как Саутгемптон в шутку сражается с ее братом, раздобывшим пику, вынуждена признать: этот щеголеватый молодой человек гораздо более мужественен, чем кажется с виду.

Из-за тяжелой кольчуги трудно дышать. Пенелопа думает о воинах, сражающихся на поле брани по колено в ирландской грязи. К горлу подкатывает тошнота. Она слышит крики, зов трубы, испуганное ржание лошадей, грохот копыт под неумолчный бой барабанов; свист стрел, гудение стали, звон оружия; громоподобный пушечный залп и глухой удар, с которым ядро врезается в землю или в человеческую плоть. Гул все нарастает, потом стихает: слышны лишь стоны раненых и последние вздохи умирающих. Пенелопа берется за края жилета, стремясь поскорее от него избавиться.

– Позвольте вам помочь. – Меррик, под чьей грубой внешностью скрывается добродушный нрав, снимает с Пенелопы звенящую кольчугу. – Я уж боялся, вы в обморок упадете. Может, принести воды, миледи? – Как хорошо, что в Ирландии рядом с Эссексом будет верный товарищ.

– Ты присмотришь за ним?

Меррик смотрит на нее из-под бесцветных ресниц:

– Не тревожьтесь. Господь на нашей стороне.

– Да, – слабым голосом отвечает Пенелопа. Она уже давно не доверяет планам Всевышнего – со дня похорон Сидни.

Позже, по возвращении в Эссекс-хаус, Пенелопа просит брата уделить ей несколько минут и усаживается за клавесин в большом зале. У камина свернулся щенок по имени Фидес[29]. Он очень похож на Сперо, но не Сперо. Словно прочитав ее мысли, Фидес приподнимает голову, смотрит на нее, будто просит: «Полюби меня!»

Пенелопа перебирает ноты в поисках нужной мелодии.

– Ты танцевал под нее в «Двенадцатой ночи». – Она начинает наигрывать, позволяя музыке увлечь себя. Молоточки ударяют по туго натянутым струнам, издавая нежные звуки.

– С ней! – Разумеется, Эссекс имеет в виду королеву. Он набивает трубку, прижимает табак большим пальцем.

– Она танцевала впервые за несколько месяцев. Ты видел в этот момент Сесила? – спрашивает Пенелопа. Эссекс прикуривает от свечи. На его лицо падают резкие тени.

– Его всего перекосило, даже губы сложил куриной гузкой. – Он затягивается и выдыхает в потолок струю дыма.

– Робин! – Пенелопа принимает возмущенный вид, но не может сдержать смеха. Она вспоминает, как Сесил наблюдал за Эссексом, – то снимет с дублета невидимую пылинку, то поправит воротник, то потрогает цепь с должностным знаком. – Мы поступили правильно. Надо было показать, что ты снова приближен к королеве.

– Может, с виду так и кажется, но на самом деле это неправда, сестра. – Эссекс вздыхает. У него на коленях лежит черный кожаный кошель с письмами от короля Якова, еле заметный в полумраке.

– Что ты имеешь в виду? – Пенелопа вспоминает, с каким блаженным видом Елизавета шествовала с ним по лестнице, греясь в довольных улыбках фрейлин. Сама она держалась в стороне, подсчитывая кислые лица, похожие на горгулий: Рэли, Кобэм, Кэрью, Сесил – все они с радостью встретят падение рода Деверо. Стоит одному споткнуться, он потянет за собой остальных. Так устроена жизнь.

– Королева больше мне не доверяет. Я недавно спросил, приняла ли она решение по поводу моего назначения в Палату феодальных сборов. Если я получу пост, то смогу разрешить свои финансовые трудности. Она сулит мне эту должность со смерти Берли. Уж он-то в Палате разбогател как Крез. – Вероятно, на лице Пенелопы отражается сомнение, поскольку Эссекс прибавляет: – Я просил вежливо и ничего не требовал, как ты учила: скромно, но не заискивающе.

– И что она ответила?

– Переменила тему. – Он откидывается в кресле.

– Наверняка с тобой играет. Так бывало и раньше.

– Нет, на сей раз все по-другому. Не могу точно описать, что именно изменилось, но… – Эссекс прикрывает рот рукой и приглушенно произносит: – Я боюсь, сестра.

– Чего? Войны?

– Провала.

Пенелопа прижимает его голову к своей груди, как в детстве.

– У тебя много друзей. Черпай в них уверенность. Да, врагов тоже достаточно, только народ Англии тебя любит. – Она гладит черные кудри. – Завтра, когда будешь уезжать, ты в этом убедишься. Люди выйдут на улицы, я в этом не сомневаюсь. В последние годы им выпало много несчастий: чума, голод, боязнь испанского вторжения. Им нужно, чтобы ты принес победу, а с ней – веру в лучшее будущее, безопасность и процветание. Ты справишься. Я в  тебя верю. – Ей снова слышится шум битвы. Усилием воли она прогоняет наваждение.

– Принес победу, – повторяет он.

– А я останусь здесь, с Блаунтом. Мы проследим, чтобы никто не покусился на твои привилегии. И еще вот это, – Пенелопа касается черного кошеля. – Письма защитят нас… в случае провала. – Брат и сестра встречаются взглядами. В глазах Эссекса появляется отблеск надежды. – Тебе представится возможность завершить дело, начатое отцом. – Она тут же жалеет, что упомянула о бесславной кончине отца. Слова повисают в воздухе, словно ядовитые миазмы.

– Думаешь, матушка права и его смерть можно было предотвратить, будь у королевы достаточно денег? – Эссекс снова затягивается.

– Не знаю. – Пенелопа разминает его напряженные плечи.

– Отец потратил все состояние Деверо, чтобы усмирить бунтовщиков. – Он поводит плечами: – Наши богатства пошли на благо Англии.

Пенелопа молчит, не желая думать о последствиях отцовского решения: ее неудачный брак, долги Эссекса перед королевой. Она массирует напряженные мышцы брата. На лопатке прощупывается нечто плотное.

– Что там?

– Не знаю, что-то выпуклое.

– Вытащи немедленно. – В голосе Эссекса слышится страх.

Из припухшей плоти пробивается какая-то ниточка. Пенелопа подцепляет ее пальцами: та легко выскальзывает из-под кожи. Она подносит находку к свету. На ладони лежит крошечное белое перышко, какие растут на брюхе у гуся.

– Доказательство, что ты – ангел. – Пенелопа с улыбкой целует брата в лоб, но тот вовсе не рад.

– Или Икар! – Эссекс выплевывает это имя, будто оно горчит на губах.

Из темноты в дальнем конце зала раздается резкий звук, похожий на скрип кресла. Фидес настораживает уши и тихо рычит.

– Кто здесь? – Пенелопу охватывает страх. Ей казалось, они здесь одни, но зал велик, а единственные источники света – камин и свеча. Она лихорадочно вспоминает разговор: они обсуждали Палату феодальных сборов, приватные беседы Эссекса и королевы, финансовое положение семьи Деверо… Никто ведь не упоминал имя короля Якова или, Боже сохрани, сами письма?

– Это я. – Из мрака появляется Фрэнсис Бэкон, потирая глаза и шмыгая носом. – Холодно. – Лицо у него бледное, как у призрака. Он зябко обхватывает себя руками.

– Бэкон, ты что крадешься, яко тать в нощи? – весело спрашивает Эссекс. В отличие от сестры, он совсем не встревожен: это же его близкий друг, сотни раз доказавший свою верность, хранящий множество тайн. Пенелопа старается отбросить личную неприязнь к Бэкону.

– Видимо, я заснул за бумагами. – Тот снова шмыгает носом.

– Садись скорей к огню, – Эссекс хлопает по сиденью рядом с собой. – Погрейся.

Бэкон устраивается рядом с ним, молча берет его трубку и глубоко затягивается. Пенелопа удивлена подобной фамильярностью.

– Над чем вы работали? – интересуется она.

– Один ученый написал трактат о низложении короля Ричарда и посвятил тебе. – Бэкон обращается к Эссексу, словно вопрос исходил от него. – Мне удалось раздобыть копию. Я решил проверить, нет ли там крамолы.

– Похвальное рвение, – говорит Эссекс. Пенелопа чувствует его волнение и злится на Бэкона за то, что тот дал ее брату новую пищу для тревог в канун отъезда.

Она уже знает о трактате, однако предпочла молчать.

– Эта книга может навредить Эссексу? – осведомляется она. Интересно, откуда у Бэкона текст, но ради брата лучше не вдаваться в расспросы.

– Полагаю, сей труд способен навредить лишь автору. – Он снова делает вид, будто Пенелопы здесь нет. – Слишком много цитат из Тацита.

– Мы ведь предпримем все усилия, чтобы не допустить его распространения, не так ли, Бэкон?

Даже сейчас, когда Пенелопа обратилась к нему по имени, он подчеркнуто ее не замечает.

– Да-да, не стоит волноваться. – Молодой человек принимается разминать Эссексу плечи. Ей хочется оттолкнуть его, потребовать, чтобы он оставил их одних: то ли это ревность, то ли подозрение. Бэкон устремляет взгляд на черный кошель, застрявший в складках рубашки Эссекса: – Что ты там держишь? Портреты любовниц?

– В некотором роде, – отвечает тот.

Пенелопа замечает, что крошечное белое перышко упало на пол.

Март 1599,

Уайтхолл

В большом дворе выстроились многочисленные шеренги всадников в оранжевых одеждах. Граф собрал огромную армию, и здесь лишь малая ее часть. Еще тысячи конников и пехотинцев присоединятся по пути в Холихед[30]. На улицах собрались горожане, приветствуя доблестных воинов. Чтобы попасть во дворец, Сесилу пришлось пробираться сквозь толпу. Люди толкаются у ворот, встают друг другу на плечи, карабкаются по стенам, чтобы хоть одним глазком взглянуть на своего героя.

Несмотря ни на что, Сесил впечатлен войском. Кони вычищены до блеска, копыта отполированы, удила сверкают. Как только королева появляется на галерее, вышколенные подтянутые всадники салютуют ей оружием. С такими бравыми молодцами Эссексу, пожалуй, удастся совершить то, чего еще никому не удавалось, – подавить восстание. Может, не стоило подстраивать его назначение в Ирландию? С другой стороны, он может потерпеть поражение, как его отец. Сесил давно размышляет, стоит ли победа того, чтобы выпустить Эссекса за пределы досягаемости, особенно теперь, когда Берли больше нет и не к кому обратиться за поддержкой.

Сесил делает резкий вдох, желая взять себя в руки и не думать об отце. Перед ним встает непрошеное видение – граф лежит на поле брани, роскошные одежды запачканы грязью и запекшейся кровью, слабой рукой он пытается выдернуть стрелу, торчащую из груди. Картина меняется: Эссекс, брошенный своими людьми, в одиночестве стоит посреди унылой пустоши. На нем нет доспехов, лишь истрепанный оранжевый кушак развевается на ветру. Раздается выстрел; пуля попадает ему в грудь, он с криком падает, прижимая руки к месиву, в которое превратилось его сердце. Сесил ощущает в руке тяжесть мушкета, вдыхает запах пороха; так пахнет праздничный фейерверк. Он чувствует себя нечистым, замаранным собственными мыслями, и с внутренним трепетом возвращается к реальности.

Эссекс спешивается, бросает поводья Саутгемптону – очередному блестящему протеже Берли. Он по возрасту не мог находиться в числе мучителей, издевавшихся над Сесилом в детстве, но все равно такой же, как они. Его место там же, на промозглой пустоши рядом с графом. Сесил подавляет в себе подобную мысль: нельзя раздувать угли злобы. Еще один резкий вдох, и он выпрямляется во весь рост, с удовлетворением чувствуя, как хрустит горбатая спина. Не сравнивай себя с ними, мы все Божьи создания, говорит он себе, натянуто улыбается и возносит молитву, прося Господа о победе. Однако его помыслы неискренни даже перед Всевышним.

Эссекс поднимается по ступеням, преклоняет колени перед королевой, целует ей руку. Елизавета наказывает ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах – она повторяет эти слова, глядя ему в глаза, – ни при каких обстоятельствах не капитулировать перед графом Тироном.

– Он наш враг. Он должен быть разгромлен.

– Я выполню ваш приказ. – Граф поднимается на ноги. Те, кто слышал его слова, издают приветственные крики, которые распространяются сквозь толпу, словно рябь по воде.

Сесил бросает взгляд на Блаунта: тот стоит рядом, между леди Рич и Фрэнсисом Бэконом. Блаунт не присоединяется ко всеобщему ликованию, как и леди Рич. На мальчишеском лице Бэкона брезжит подобие улыбки, однако Сесил не в силах разгадать, чему тот улыбается. Этим утром Бэкон попросил о встрече наедине, возбудив его любопытство. Между ними не было большой приязни с тех пор, как Бэкону не досталась должность генерального прокурора, на которую был назначен ставленник Сесила. Однако это было много лет назад; возможно, кузен Фрэнсис готов вернуться в семью, – если, конечно, не намеревается вести двойную игру. Впрочем, посмотрим.

Леди Рич заключает брата в объятия. Сесил тут же представляет себя на месте Эссекса; странно, ибо у него уже некоторое время не появлялось фривольных мыслей о леди Рич и он надеялся, они больше не станут его беспокоить. Елизавета кивает фрейлинам – знак, что они могут попрощаться с мужьями и братьями. Здесь нет ни леди Саутгемптон, ни леди Эссекс – ах да, невидимая леди Эссекс, говорят, опять беременна. Обе дамы навеки отлучены от двора, как и мать графа. Прогневившим королеву мужчинам дозволено вновь обрести путь к ее сердцу, женщинам же – никогда. Пожалуй, недоверие Елизаветы справедливо. Сесил специально собирает информацию не только о мужьях, но и о женах, ибо в нынешние времена они не чураются политических интриг.

Дождавшись, когда леди Рич отойдет от брата, Сесил поправляет бархатный плащ, чтобы красиво спадал с плеч, пожимает графу руку и желает всего наилучшего, ловя удовлетворенный взгляд Елизаветы. Она напоминает мать, наблюдающую за примирением вечно ссорящихся отпрысков.

– Возвращайтесь с победой, милорд. Если кто и способен переиграть Тирона, то это вы.

Эссекс на удивление искренне улыбается, отчего Сесил чувствует себя подлецом.

– Я отдам все свои силы служению Англии и королеве. – Придворные дамы разражаются аплодисментами, их белые ладони порхают, словно бабочки.

– Не дай себя убить. Я желаю, чтобы ты вернулся живым и здоровым, – громко говорит Елизавета.

Граф вскидывает голову, словно необъезженный жеребец. Сесил замечает в его взгляде страх. Удивительно, ведь храбрость Эссекса, казалось бы, не знает пределов.

– Я вернусь, не сомневайтесь, ваше величество. – Вновь излучая уверенность в себе, он спускается вниз, садится на коня.

Звучит труба, и Эссекс с войском отбывает. Когда они выезжают из ворот, толпа разражается приветственными криками: «Эс-секс! Эс-секс! Эс-секс!» Граф нагибается в седле, чтобы поговорить с простыми людьми, целует руку какой-то женщине, а затем, к еще большему ликованию, подсаживает ребенка к себе в седло и позволяет потрогать свой меч. Елизавета хмурится. Сесил вспоминает рассказы отца: во время официальных мероприятий королева любила остановиться на улице и пообщаться с народом. «Это они привели меня сюда», – часто повторяла правительница Англии. Сесил никогда этого не видел; в последние годы ее тщательно охраняют, дабы уберечь от наемных убийц.

– Что ж, довольно. – Елизавета отворачивается, подает ему руку. – Они его любят, – тихо произносит королева, не скрывая негодования. – Людей привлекают молодость и красота.

– Но вы также образец несравненной…

– Не унижай меня своей пустой болтовней. У меня есть глаза. Тебе ли не понимать, о чем я.

– Воистину, красота мне не свойственна.

– У тебя имеются иные достоинства. – Интересно какие? Должно быть, верность, постоянство, безжалостность. Королева наклоняется к нему и шепчет: – Я собираюсь пожаловать тебе должность в Палате феодальных сборов, только тс-с-с, не говори никому.

– Ваше величество, я потрясен; это такая честь. – Мысленно Сесил уже прикидывает, как потратит свалившееся на него богатство: переустроит сады во дворце Теобальд, высадит у входа тисовые деревья, искусно подстриженные в форме античных статуй.

– Я обещала твоему отцу. Это мой ему прощальный подарок. Смотри не проболтайся.

Сесил воображает фонтан в виде нимфы с лицом леди Рич. Ему вспоминается, как королева дразнила Эссекса этой должностью, словно лакомством. Внезапно на него снисходит озарение: его вечное соперничество с графом возникло извне, а не изнутри. Приметив зерно неприязни, посеянное еще в отрочестве, Елизавета поливала его и взращивала, натравливала их с Эссексом друг на друга, швыряя подачки – одному то, другому это, – чтобы управлять обоими.

– Ты не рад? Вид у тебя недовольный.

– Я просто всеми силами стараюсь скрыть свою радость, дабы не возбуждать любопытства, мадам. – Новое назначение – не только успех на политическом поприще, но и победа над соперником. Однако мысль о поражении графа не доставляет Сесилу ожидаемого удовольствия; вместо радости он ощущает лишь пустоту.

Июль 1599,

Лейз, Эссекс

Генри ловит бабочек с сыном Эссекса, юным Робертом; мальчики со смехом размахивают сачками, словно мечами, а Фидес радостно скачет вокруг. Лиззи Вернон прикорнула над шитьем, на коленях у нее дремлет крошечная белая собачка. Пенелопа закрывает глаза, ложится на траву, прислушивается к звукам лета – журчанию ручья, отдаленному кряканью утки, тихому звяканью коровьих колокольчиков. Она столько времени провела в городе, что почти забыла мелодии сельской жизни. Фрэнсис и Доротея читают друг другу вслух. Фрэнсис изредка окликает детей: «Не бегай, Роберт» или «Смотри не упади».

Пенелопа смеется про себя над осторожностью невестки. Роберт – буйный и неугомонный, весь в отца, вечно в синяках и царапинах, и такой же бесстрашный. Даже Генри, на год старше, едва может с ним сравниться. Сама же Фрэнсис – тревожное, неприметное создание. Трудно представить, что когда-то она была замужем за Сидни. Пенелопа вспоминает ее слова в день его похорон: «Он любил только вас». Тихоня тихоней, а в мужестве ей не откажешь.

Со временем Пенелопа полюбила невестку, хотя общего у них было мало. Фрэнсис не питала пристрастия к музыке, политикой не интересовалась, зато всецело посвятила себя семье. Она не пользовалась благами, которые ей сулила роль графини Эссекс, – другие бы выжали из такого положения все возможное, но Фрэнсис слишком высоко ценит личное пространство. Бедняжка постоянно в тревоге – за ребенка, растущего у нее в животе, и особенно за мужа. Пенелопа тоже волнуется за Эссекса. Нельзя много размышлять об Ирландии, иначе падешь жертвой страха; он проникает в душу, заполняет до краев, вытеснив все прочие мысли. Хорошо, что Блаунт в Лондоне, при дворе, – по его выражению, «присматривает за хозяйством».

Ходят слухи, будто к берегам Англии направляется очередная испанская армада. Благодаря разведке Энтони Бэкона Блаунт узнает новости первым. «Она назначила меня заместителем командующего армией», – написал он позавчера. «Растешь как на дрожжах», – ответила Пенелопа. Если Блаунт хорошо проявит себя на военном поприще, то сможет заменить ее брата. Страшно даже подумать о том, что однажды ей придется выбирать между ними.

У Эссекса в Ирландии дела идут неважно. Он пренебрег приказом королевы сразиться с Тироном на севере, вместо этого отправился на юг, чтобы дать войску обвыкнуться и дождаться провианта. Для успеха миссии ему отчаянно требовалось снабжение. Пенелопа сама обращалась к Елизавете с просьбой выделить необходимые средства, однако, судя по вчерашнему письму от брата, он так ничего и не получил:

Всей душой страшусь, что потерял ее благоволение. Не имея поддержки из Уайтхолла, я едва могу прокормить войско. Она в ярости оттого, что я пренебрег ее приказом, назначив Саутгемптона командующим кавалерией, но ей не понять, какую огромную важность на поле боя играет доверие. Испанцы вооружают мятежников и вскоре сами отправят сюда войско. Продолжай просить ее за меня, ибо я получил известие, что Сесил наживается на этой войне, а деньги, предназначенные для снабжения армии, утекают к нему в карман.

P.S. Ты не представляешь, каково здесь. Повстанцы устраивают засады, мои люди находятся в постоянном напряжении и совершенно деморализованы.

Пенелопа сожгла письмо, опасаясь, что невестка случайно прочтет и распереживается еще сильнее. Через час после отъезда Эссекса разразилась страшная гроза; Фрэнсис впала в истерику, заявляя, что это дурной знак.

– Нет, только не на дерево! – кричит она, вскакивая на ноги.

Роберт балансирует на сучковатом стволе старой яблони, одной рукой держась за ветку, во второй сжимая сачок. Мальчик поразительно похож на отца, словно время обратилось вспять и прошлое вернулось.

– Фрэнсис, не волнуйся так, – Доротея берет ее за руку.

– Мои дети с младенчества лазают по этой яблоне, – подает голос Пенелопа. – Ни разу ничего дурного с ними не случалось.

Роберт спрыгивает на землю и убегает прочь в погоне за бабочкой, совершенно не обращая внимания на тревогу матери. Фрэнсис возвращается к чтению.

Лиззи просыпается, сонно потягивается.

– Я уснула?

– Матушка отчитала бы всех нас за лень. Дай ей волю, мы бы целый день сбивали масло, варили сыр, солили мясо, собирали травы и готовили отвары, – смеется Пенелопа. – «Нерадивые хозяйки, – сказала бы она, – как убедиться, что слуги вас не обкрадывают, если за ними не присматривать?»

– Мне снился Саутгемптон, – говорит Лиззи, рассеянно гладя собачку.

– Надеюсь, сон был приятным.

– Да. – Лиззи садится и смотрит на старшую кузину. – Однако меня кое-что беспокоит в муже. – Она срывает маргаритку и принимается ощипывать лепестки.

– Боишься, война его изменит?

– Я об этом и не думала.

Пенелопа видела, как неузнаваемо изменился ее собственный брат, вернувшись с войны. Он замыкался в себе, будто каменел, а потом вдруг раскрывался, демонстрируя невиданную жестокость, точно мальчишка, раскручивающий кошек за хвосты и наслаждающийся их воплями. Она не произносит этого вслух, чтобы не расстраивать Лиззи: молодая женщина и так не в духе.

– Что же тебя тревожит?

– Я люблю Саутгемптона гораздо сильнее, чем многие жены любят своих мужей.

– Это хорошо. – Пенелопа улыбается. Наверняка юной кузине с детства внушали, что любовь – безумие, а в браке нет места страсти.

– Только вот… – Лиззи нерешительно поглядывает в сторону Фрэнсис и Доротеи.

– Если говорить тихо, они не услышат, – ободряет ее Пенелопа.

– Я застала его за поцелуем.

– Не принимай близко к сердцу. – Пенелопа берет Лиззи за руку. – Твой муж молод и горяч. Со временем он остепенится. Я знаю, он тебя любит. Он много раз мне об этом говорил.

– Нет, здесь другое.

– Объясни.

– Это случилось некоторое время назад, когда я носила ребенка, и мы не могли… – Лиззи краснеет. – Ну, ты понимаешь. Я застала его в саду… с прислугой…

– С прислугой? – Пенелопа вспоминает многочисленные любовные забавы брата. Тот не пропустил ни одну служанку в Эссекс-хаусе.

– В некотором роде. С кухонным мальчишкой. – По щеке Лиззи скатывается слезинка. Пенелопа обнимает ее за плечи, вспоминая, как сама оказалась в похожей ситуации. У нее были подозрения по поводу Саутгемптона: необычная жеманность, близость к миру театра, где мужчины переодеваются женщинами, – странные детали, составляющие часть его обаяния.

– Мужские желания отличаются от наших, Лиззи, но это не означает, что он тебя не любит.

– Это же смертный грех.

– Ерунда. – Пенелопа жалеет, что не может поделиться с Лиззи своими размышлениями о грехе, которым она предавалась в попытке уложить в голове поведение мужа. Со временем они с Ричем приспособились терпеть друг друга на расстоянии: он проводил время по большей части в Лейзе, она – в Лондоне или при дворе. – Что за грех в поцелуе! Саутгемптон таков, какой он есть, за это ты его и любишь. – Пенелопа смотрит на детей: те что-то разглядывают в траве. – Не желай, чтобы он изменился.

Лиззи высвобождается из ее объятий, вытирает глаза рукавом.

– Я думала, ты придешь в ужас.

– Меня не так просто испугать. Я видела больше, чем можно представить. Не держи тайны в себе, они иссушают душу… – Пенелопа замолкает.

– Я боюсь ему наскучить.

– Желания других людей нам неподвластны. Просто знай: Саутгемптон тебе предан, ты его жена и мать его дочери. Ни один юноша в мире тебя не заменит.

– Как же легче стало на душе! – Лиззи ложится на траву.

– Но не рассказывай всем и каждому. Осторожность не помешает… и ради бога, не говори Фрэнсис. Она умрет от потрясения.

Лиззи хихикает, к ней вернулась ее живость.

– Милая Фрэнсис, до чего правильная, аж тошно.

К ним подбегает Роберт. У него круглые карие глаза, как у матери, но если у той во взгляде преобладает робость, мальчик смотрит прямо и ясно. Он сжимает в пальцах голову змеи, ее тело обвито вокруг запястья. Пенелопа ахает, но не вскрикивает из опасения, что Фрэнсис заметит и впадет в панику.

К счастью, чешуя у змеи тускло-зеленая, а не пятнистая. Сзади раздается вопль ужаса: к ним бежит Фрэнсис, белая как мел, за ней – Доротея.

– Это медянка, она безобидная, – говорит Пенелопа. У Фрэнсис трясутся руки. Доротея старается ее успокоить.

– Я знаю, как обращаться со змеями, тетушка Пенелопа, – заверяет Роберт. – Садовники мне показывали. Если схватить за голову, она не укусит.

– Змей лучше не трогать. Отпусти бедняжку, она напугана. – Пенелопа вспоминает отца, бесстрашного и презирающего чужие страхи, а также Эссекса, сражающегося в Ирландии с полчищами врагов. Племянник явно намеревается оставить змею себе, однако она принимает суровый вид. Роберт со вздохом опускает рептилию на землю и, насупившись, возвращается к Генри.

Несмотря на солнечный день, в кабинете Рича, расположенном в старой части дома, мрачно и холодно. Сам он выглядит подавленным.

– Вы здоровы? – осведомляется Пенелопа.

– Вам есть до этого дело?

– Вы мой муж и отец моих детей.

– Не всех. – Странно, обычно он не поднимает эту тему.

– Не всех. – Рич смотрит на Пенелопу пустым взглядом. Она впервые замечает, как тот подурнел; хотя муж не казался ей привлекательным, все же раньше он был красив. Наверное, теперь ему труднее заманивать мальчиков к себе в постель; вероятно, он вынужден платить им за их тела, так же как за молчание. – Я никогда вас не обманывала. Вы получали то, чего хотели. Я тоже.

– Вы сделали из меня посмешище.

Пенелопа тактично не упоминает, что он несет такую же ответственность за сложившееся положение, как и она. Рогоносец неизбежно становится мишенью для насмешек.

– Плевать на шутников. По крайней мере, они не знают правды, иначе среди ваших пуритан вы превратились бы в нечто худшее, чем посмешище.

Рич втягивает голову в плечи. Пенелопе становится его жалко.

– Я завидую вам, вашей беззаботности, безразличию к мнению окружающих, убежденности в том, будто вы пахнете розами, а все прочие воняют сточной канавой. Это у вас в крови. Я думал, что, вступив с вами в брак, заполучу хоть каплю вашей уверенности. – Он издает горький смешок. – Теперь я понимаю, таким нужно родиться.

– К чему этот разговор?

– Мне требуется ваша помощь, – бормочет он в воротник.

– Моя помощь?

– У меня идет тяжба по поводу крупного земельного надела. Я рискую потерять большую часть состояния. – Рич крутит перстень. – Если все увидят, что мы с вами вместе, меня поддерживает ваша влиятельная семья, тогда… – Он тяжело вздыхает: – Меня не воспринимают всерьез.

Пенелопа видит, каких мучений ему стоит обратиться к ней за помощью. Остатки его гордости втоптаны в грязь.

– Разумеется, я сделаю все, что потребуется. Мы – муж и жена, и если кто-то не учитывает этого обстоятельства, то прочувствует на себе всю мощь рода Деверо.

В былые времена Пенелопа сполна насладилась бы властью над мужем, но теперь, когда она точно знает, чего хочет, унижение Рича не приносит радости. Кроме того, если Эссекс утратит расположение Елизаветы, неизвестно, как долго имя Деверо будет иметь вес в обществе. Она протягивает руку, однако Рич отшатывается от нее, словно от прокаженной.

– Полагаю, вы часто желали мне смерти.

– Что вы имеете в виду? – Пенелопа удивлена. Она действительно желала Ричу смерти. Проснувшаяся совесть ядовитой лозой обвивает сердце.

– На вашем месте я бы желал.

Только сейчас Пенелопа понимает: в их отношениях она одержала сокрушительную победу. Рич попал в ловушку собственного ханжества, определив себе место на низшей ступени бытия.

– Вы по-прежнему верите в Бога?

– Моя вера подверглась суровому испытанию, но я не потерял в себе Господа…

– Не думаю, что Господь осудит вас за… – Пенелопа колеблется. – За то, куда привели ваши желания.

Рич испускает горький смешок.

– Хотите сказать, это не грех?

– Все мы грешны. Бывают и худшие грехи. Если бы вы…

– Не нужны мне ваши советы, – огрызается он. – Откуда вам знать, каково быть таким, как я?

– Неоткуда. Но я уверена, Господь вас простит. – Глупые слова. Ей ничего не известно о его Боге.

– Я боюсь не Господа, а людей.

– Пусть посмотрят на бревно в своем глазу.

Они сидят молча; тишину нарушает лишь скрип половиц. Незаметно опускаются сумерки. Пенелопа думает о Блаунте. Они надеялись провести несколько дней в Уонстеде, чтобы отпраздновать покупку дома. Похоже, дела Рича удержат ее здесь дольше, чем она рассчитывала, а потом ей предстоит вернуться ко двору, преклонить колени перед королевой и снова попросить за брата.

– Когда вы прочтете, я устрою встречу. – Рич вручает ей толстую пачку документов.

– Чем скорее, тем лучше. Меня ждут при дворе. – Он с подозрением смотрит на Пенелопу, и она прибавляет, не давая ему возможности возразить: – Вы не меньше моего выигрываете от моих связей. – Лучше не упоминать о натянутых отношениях Эссекса с Елизаветой и нехватке денег для войска. Ричу об этом знать ни к чему.

Сентябрь 1599,

дворец Нонсач, Суррей

Сесил просыпается от лучей утреннего солнца. Полог кровати поднят, сам он полностью одет. Он садится, на мгновение не понимая, где находится. Затылок и плечи пронзает резкая боль. Сесил потирает шею ладонью – его целую вечность не касались чужие руки. Его жена даже в самые интимные моменты предпочитала к нему не притрагиваться. Иногда он платил молодым женщинам, но те, как и супруга, с трудом скрывали отвращение. Несмотря на то, что ночные гостьи с виду казались чистыми, он неделями мучился беспокойством, не подцепил ли дурную болезнь, тщательно изучал свои телесные выделения и советовался с врачом.

Тихо постучав, заходит паж и принимается разводить огонь. Сесил замечает на постели смятый листок бумаги и вспоминает, что именно лишило его сна. Он перечитывает текст, расшифровывая закорючки, – видимо, соглядатай копировал письмо в спешке. Это послание Эссекса королеве:

Но почему я говорю о победе или успехе? Разве не известно, что я ничего не получаю из Англии, кроме невзгод и душевных ран? Разве по войску не распространяются слухи, будто ваше величество лишили меня своей милости и ни мне, ни моим людям нечего от вас ожидать? Разве повстанцы не уверены, что те, кого вы жалуете своим благоволением, из чувства распри ненавидят меня более, чем бунтовщиков из чувства долга и совести?

На листке бумаги черным по белому написана обжигающая правда: он, Сесил, ненавидит Эссекса сильнее, чем истинного врага.

Сгорая от стыда, Сесил роняет письмо на колени, бормочет: «В кого я превратился?» Паж спрашивает, чем может помочь. Он отсылает мальчика прочь. Ему не нужен свидетель его стыда; достаточно всевидящего ока Господа. С каких пор он стал служить не королеве и Англии, а собственной ненависти?

Если Эссекс потерпит поражение в Ирландии, Сесил будет в этом виноват. Именно он сделал так, что половина Тайного совета потеряла веру в графа; именно он тормозит снабжение армии; именно он придерживает важные сведения; именно он отравляет умы, настраивая двор против ближайших союзников Эссекса. Некоторых ставленников графа сместили с должностей, он получил прямой приказ королевы убрать Саутгемптона с поста командующего кавалерией; все это дело рук Сесила. А еще Фрэнсис Бэкон… Сесил соскребает со столешницы присохший воск, аккуратно выравнивает предметы: подсвечник, книги, маленький хронометр – искусный механизм, который прежде несказанно восхищал, но уже не радует. Он разжег костер под своим соперником, подставив Англию под удар испанцев, а теперь пожар уже не остановить.

Сесил вспоминает прошлогоднюю попытку переговоров с новым испанским королем. Он рассчитывал применить все свое дипломатическое искусство и наконец заключить мирный договор. Однако переговоры, начавшиеся с осторожных бесед и обмена письмами, с треском провалились. В результате ошибки или обмана ему доложили, что Испания собирает флот у побережья Франции и вторжение неминуемо. Он приказал срочно мобилизовать войска во главе с Блаунтом, и вся страна находилась в панике, со дня на день ожидая нападения испанцев. Каким глупцом он был тогда!

– А, Пигмей! – сказала королева, когда Сесил вошел в ее кабинет с целью тайно поделиться новостями. – Твоя великая испанская армада – всего лишь горстка рыбачьих лодок. – Она зычно захохотала, а за ней и ее свита. Все смеялись над ним, над его провалом. Ему стоило огромных усилий не броситься прочь. Он выдавил из себя самоуничижительный смешок, однако Елизавета на этом не остановилась. – Я так понимаю, ты считаешь эту стекляшку, – она ткнула пальцем в стеклянную бусину на шляпе пажа, – бриллиантом. – Снова безудержный смех. – А эту собачонку, – она махнула в сторону комнатной собачки одной из фрейлин, – волком!

Сесил глянул на придворных: плечи Рэли тряслись от хохота, Кэрью прикрывал рот ладонью, Ноллис вытирал глаза платком. Лишь Фрэнсис Бэкон не смеялся. Он наблюдал за происходящим, скрестив изящные руки на груди, с непроницаемым выражением, словно не решил, на чью сторону переметнуться.

– А это, – вставила одна из фрейлин, указывая на цветок, вышитый на ее платье, – розовый куст.

Сесилу отчаянно захотелось, чтобы пол разверзся у него под ногами и он исчез; так в театре актеры уходят через потайной люк в клубах дыма. Его выставили ничтожным идиотом, пригодным лишь для жестоких шуток придворных. Я – государственный секретарь, напомнил он себе, я неуязвим. Но ничто не могло развеять унижение; он как будто перенесся во времена детства, когда терпел издевательства мальчишек в доме отца.

– А я, видимо, – ввернула карлица Ипполита, – сама королева.

– Отлично! – выкрикнул Рэли.

На этом дело не кончилось; еще несколько дней придворные придумывали все более изощренные примеры предполагаемой глупости Сесила; якобы он принимает голубей за павлинов, белок за жеребцов, иголки за кинжалы.

Теперь о мирном договоре с Испанией, о котором Сесил так мечтал, не может быть и речи. Наверное, Господь карает его за ненависть к Эссексу; нет сомнений, столь сильно ненавидеть грешно. Сесил молитвенно складывает руки, однако не может придумать, о чем попросить Всевышнего. Что бы посоветовал отец? Он бы сказал: «Порой ради достижения цели приходится совершать не вполне добропорядочные поступки, но, если это происходит во благо королевы и государства, такие деяния оправданны». Сесил удрученно вздыхает, представив разочарование отца.

Дверь распахивается, выводя его из ступора. Появляется запыхавшийся паж.

– Я, кажется, велел оставить меня в покое.

– Да, но… – Мальчик нервно сжимает пальцы. – Вас хочет видеть один человек. Он говорит, по срочному делу.

– И кто же это? – В комнату входит крупный мужчина. Сесил не узнает его в лицо и по одежде не может определить, кто он.

– Сэр Томас Грей, – незнакомец снимает головной убор и кланяется.

Сесил пытается вспомнить, важная ли персона этот Грей.

– Полагаю, у вас есть для меня новости. – Возможно, он из отряда, отправленного защищать южное побережье от испанцев.

– Дело касается графа Эссекса.

– Что с ним? – Почему этот человек явился именно ко мне, думает Сесил. Может, Эссекс мертв? Эта мысль медленно просачивается в сознание, возбуждая невыразимый восторг.

– Он направляется сюда с отрядом. С ним Саутгемптон. Вероятно, они уже здесь.

– Не может быть! Граф в Ирландии! – Радость сменилась нетерпением.

– Я встретил его отряд и поспешил вас предупредить.

– Вы, наверное, ошиблись. Даже у Эссекса не достанет дерзости покидать пост без разрешения ее величества. – Если допустить, что подобное возможно, почему мне об этом не доложили, думает Сесил. Он столько платит за информацию, а сам остается в неведении?

– Я их слышу, – говорит Грей, подходя к окну. – Они ехали следом за мной.

Во дворе суетятся конюхи, взмыленные лошади пьют из корыта. Определенно, отряд прибыл недавно, но Эссекса нигде не видно. Сесил уже собирается отчитать Грея за то, что тот зря потратил его время, однако замечает копну длинных темно-рыжих волос. Ошибки быть не может – это Саутгемптон.

– Вы уверены, что видели самого графа, а не только его людей?

– Я видел его собственными глазами, сэр.

Сесил лихорадочно соображает. Муки совести давно позабыты. Если Эссекс самовольно оставил пост, это измена. Отец всегда советовал проявлять терпение. «Граф сам выроет себе яму», – часто говорил он. При мысли, что Эссекс явился угрожать королеве, Сесила охватывает страх. В памяти жив случай в зале совета, когда тот едва не набросился на нее с мечом.

Сесил подавляет в себе мысль, что именно он довел графа до подобного шага. У Эссекса в Ирландии огромное войско; когда тот уезжал на войну, народ приветствовал его, словно божество. Сесил смотрит на отдаленные холмы, со страхом ожидая увидеть на горизонте клубы дорожной пыли и ряды всадников. Такое развитие событий пугает.

Он отворачивается от окна, резко приказывает пажу подать плащ и поспешно надевает поверх мятой одежды. Королева сейчас в спальне с фрейлинами; надо ее известить.

– Сколько времени?

– Солнце недавно взошло, – отвечает Грей.

– Предупредите стражу. Скажите, что граф Эссекс самовольно оставил пост и должен быть арестован.

В полном смятении Сесил устремляется в королевские покои, по пути вспоминает, что не надел головной убор, нервно приглаживает волосы ладонью. На лестнице путается в плаще, едва не падает, но чудом удерживается на ногах. Неужели Эссекс взбесился и под стенами Нонсача уже стоит войско?

Наконец Сесил подбегает к двери и, задыхаясь, требует пропустить его к королеве.

– Ее величество не одна, – отвечает стражник.

Разумеется, она никогда не бывает одна.

– Пропустите!

– Приказано никого не впускать, сэр.

За дверью раздается какой-то шум.

– Кто там?

– Граф Эссекс, сэр.

– Передайте, что я хочу ее видеть.

– У нас прямой приказ – никого не впускать. Простите, сэр.

Потерпев неудачу, Сесил прислоняется к стене.

– Он вооружен? – спрашивает он.

– Граф сдал оружие, прежде чем войти. – Стражник указывает на скамью у окна, на которой лежит меч. Сесила охватывает облегчение, но воспаленное воображение тут же начинает подсказывать другие способы навредить королеве, – например, кинжал, спрятанный под рубашкой, или флакон с ядом. Он снова выглядывает в окно, опасаясь увидеть приближающееся войско, однако его страхи напрасны – дорога, ведущая к дворцу, пуста.

Сесил вновь поворачивается к стражникам – те стоят навытяжку, не глядя ему в глаза, и он сдается; в конце концов, с Елизаветой целая толпа фрейлин, есть кому подать знак о помощи.

В дверях появляется Эссекс. Его одежда в дорожной грязи, лицо покрыто пылью – похоже, он так спешил, что даже не дал себе труда умыться.

– Доброе утро Сесил, – невозмутимо произносит он. – Какой-то ты сегодня растрепанный.

– Э-э… – лишившись дара речи, Сесил глупо таращится на Эссекса и лихорадочно поправляет одежду, взбешенный тем, что его, самого значительного политика в Англии, унизил какой-то дерзкий граф.

– Удивлен, что я здесь? Что, шпионы не доложили? Теряешь хватку. – Эссекс смеется, берет со скамьи меч, перекидывает пояс через плечо и уходит, насвистывая. Дойдя до конца коридора, оборачивается и с усмешкой добавляет: – Тебе туда нельзя. Она не одета.

Кипя от ненависти, Сесил возвращается в свои покои, дабы привести себя в порядок и раздать указания соглядатаям – пусть выяснят, не стоят ли поблизости войска графа.

Потом он сидит в ожидании, когда понадобится ее величеству, а тем временем паж до блеска начищает ему туфли. Наконец его вызывают. Он приказывает пажу напоследок отряхнуть черный бархатный камзол и направляется в королевские покои. К счастью, стража уже сменилась. Тех, кто стал свидетелем его волнения и неловкого разговора с Эссексом, не видно.

Три фрейлины наносят последние штрихи к наряду Елизаветы: одна прикалывает к лифу крупный драгоценный камень, вторая помогает надеть накидку, третья обвивает вокруг шеи нить жемчуга, спускающуюся ниже живота.

– Рада тебя видеть, – с напряженной улыбкой говорит королева, резким взмахом руки отсылая фрейлин в дальний угол зала. – Подойди ближе. – Сесил садится на табурет рядом с ней. – Полагаю, ты уже знаешь, что Эссекс… – Она откашливается. – …вернулся.

Он кивает:

– Я знал об этом, мадам, и взял на себя смелость удостовериться, что граф возвратился без…

– Без войска, – перебивает Елизавета. – Да. Он сообщил, что прибыл лишь с небольшим отрядом. По его выражению, «достаточным, чтобы защитить его особу». Рада, что тебе хватило сообразительности проследить, не окажемся ли мы в осаде. Пожалуй, здесь осада долго не продлится. – Королева испускает короткий смешок. Действительно, Нонсач предназначен для развлечения, а не для противостояния армии. Ее величество выглядит поразительно спокойной; Сесил, как и прежде, восхищен ее выдержкой.

– Чего он хотел?

Елизавета упирает локоть в подлокотник кресла, кладет подбородок на ладонь.

– Он подписал перемирие с Тироном. – Ее глаза темнеют, выдавая ярость. – С моим врагом.

– Вы приказывали ему ни в коем случае этого не делать.

– Он предал меня, Пигмей. Перемирие слишком напоминает капитуляцию. – Как ни странно, Сесил рад услышать свою кличку; сейчас она представляет собой знак близости, доверия. – Все подумают, что Англия сдалась. – Под «всеми», видимо, подразумевается Европа. – Я созвала совет. – Королева кивает в сторону двери, ведущей во внутренние покои. – Но сперва хотела дать тебе полную картину.

– Возьму на себя смелость порекомендовать поместить графа под арест. Нельзя, чтобы вы проявили…

– Да-да, мое терпение исчерпало все пределы. Составляй указ. – Елизавета вздыхает, удрученно прикрывает глаза. – Я подпишу.

– Мне очень жаль, мадам. – Проснувшаяся совесть заглушает в Сесиле радость победы. – Вдвойне печально переживать предательство от тех, кого любишь.

– Я любила его как собственного сына, – говорит королева и решительно добавляет: – Но он не мой сын, а сын моего врага.

Сентябрь 1599,

Барн-Эльмс / Нонсач

В полутемной комнате тихо, слышен лишь шорох ткани в руках повитухи да прерывистое дыхание Фрэнсис. Та лежит на боку, обняв подушку, словно возлюбленного.

– Боже, помоги мне, – шепчет она, сжимая руку Пенелопы. – Этот ребенок меня прикончит.

– Нельзя так думать. Твой малыш благополучно родится, как и все предыдущие. – Пенелопа избегает смотреть в большие печальные глаза невестки. Она вспоминает, какой ужас испытывала перед рождением детей, опасаясь, что Господь заберет ее к себе. – Сейчас я спою, и тебе станет легче. – В памяти крутится неприличная баллада о распутной девице, которую Пенелопа позавчера слышала в театре «Занавес». Она берет лютню и принимается напевать без слов. Повитуха подпевает. Им пришлось прождать полтора дня, прежде чем начались первые схватки.

– Обещай, что меня не бросишь. – Фрэнсис, едва не плача, стискивает руку Пенелопы.

– Я буду здесь сколько потребуется. – В процессе родов нет ничего приятного: кровь, крики, долгие часы волнительного ожидания, постоянная угроза смерти, которую храбро отрицают, но меньше она не становится. – Я же тетушка этого малыша. Разумеется, я хочу поприветствовать его при появлении на свет. – Обручальное кольцо Фрэнсис подвесили на ее волос и раскачивали над животом, как маятник, – так всегда делают перед родами. Кольцо равномерно раскачивалось туда-сюда в знак того, что родится мальчик. Все поздравляли будущую мать, хотя знали, что с той же долей вероятности может появиться девочка.

В дверях появляется Лиззи Вернон, машет Пенелопе. Та выходит в коридор. Лиззи явно взволнованна.

– В чем дело? – Что могло вызвать такую тревогу? Чума в доме, кого-то из знакомых заключили в Тауэр, кто-то погиб в Ирландии? Пенелопа нервно сглатывает.

– Твой брат арестован.

– Его взяли в плен? – Говорят, ирландцы крайне жестоко обходятся с пленниками. Единственное утешение – Эссекс ценный заложник; не в их интересах причинять вред столь важной персоне.

– Боюсь, все гораздо хуже.

– Что может быть хуже, кроме смерти?

– Он в Нонсаче.

– Не понимаю. Откуда такие фантазии?

– Я получила послание от Саутгемптона. Эссекс подписал перемирие с Тироном, и они спешно покинули Ирландию, – Лиззи говорит быстро, еле переводя дыхание, – чтобы он мог объясниться с королевой, прежде чем его недруги при дворе узнают и настроят ее против него.

Новость погружается в сознание Пенелопы, словно тяжелый камень на дно пруда.

– А королева…

– Поначалу она выслушала его объяснения и будто бы все поняла. Но теперь… – Лиззи вытаскивает письмо из рукава и читает: – …Расценивает поступок Эссекса как предательство. Елизавета говорит, что тот сдался ирландцам, несмотря на ее прямой приказ стоять до последнего. Граф сейчас под арестом в Нонсаче. – Она еще раз перечитывает послание. – Его обвиняют в измене.

Пенелопа опускается на скамью у двери. Паника сжимает сердце холодными пальцами.

– Саутгемптон пишет, ты должна ехать к нему. Он будет ждать тебя у столба на въезде в Юэлл и тайно проведет к брату.

Пенелопа роется в ящике стола, находит бумагу, перо и чернила и торопливо царапает записку Альфреду, конюху из Эссекс-хауса, приказывая немедленно подать лошадей. Она запечатывает письмо и зовет пажа, чтобы тот скорее его доставил.

– Уверена, я смогу найти способ все уладить. – Ее бодрый голос ничем не выдает леденящего предчувствия беды. Возможно, на сей раз брат зашел слишком далеко, истратил последние крохи благоволения королевы, и теперь все тщательно выстроенные планы семьи Деверо обратятся в прах. Елизавета предупреждала, ее терпение не безгранично. От этой мысли Пенелопу охватывает дурнота. – Пожалуйста, отправь письмо Доротее, пусть сообщит обо всем матери. А сама побудь с Фрэнсис. Она в ужасном состоянии, я обещала, что не оставлю ее, но…

– Разумеется, как пожелаешь.

– Не говори, почему я уехала. Не надо ее тревожить. Это будет ложь во спасение.

Альфред прибывает вместе с парой охранников из Эссекс-хауса. Он не задает вопросов, хотя наверняка теряется в догадках, зачем скакать в Нонсач на ночь глядя и почему на Пенелопе дорожный плащ поверх домашней одежды. Они отправляются навстречу тьме. Пенелопа старается не думать о ворах и разбойниках, которые наверняка рыскают по дорогам. Она подкрепляется глотком из предложенной Альфредом фляжки и успокаивает себя тем, что рядом трое крепких мужчин, хотя, если приглядеться, один из них совсем еще мальчишка.

– Сколько нам ехать? – спрашивает она.

– Миль двадцать. Если поторопимся, доберемся до рассвета.

Они едут молча, радуясь тихой погоде и почти полной луне. Пенелопа пытается успокоиться, слушая мерный звук копыт, ритм собственного дыхания и гудение ветра. Хорошо, что рядом Альфред: он часто возил ее в Нонсач и обратно, поэтому знает дорогу. Конюх служит семье Деверо много лет и предан ей всей душой. Некоторые слуги в Эссекс-хаусе продавали хозяйские секреты, а один, работавший на кухне, состоял на жалованье у Сесила. Пенелопа убедила его шпионить за своим хозяином, но парень умер от чумы, не успев сообщить ничего полезного.

Впереди виднеются силуэты зданий.

– Это Юэлл?

– Да, миледи.

Всадники двигаются по заросшей травой полосе посреди дроги, чтобы производить меньше шума. В лунном свете поблескивает указатель, под ним ожидают двое. Пенелопа с облегчением замечает узнаваемую фигуру Саутгемптона, его длинные волосы и приталенный дублет, и лишь потом понимает, что человек рядом с ним – Блаунт. Ее сердце замирает. Она едва сдерживается, чтобы не соскочить с лошади и не броситься к нему в объятия. Пенелопа тихо спешивается. Блаунт берет ее за руку; его присутствие внушает уверенность. Он наклоняется к ней и шепчет на ухо: «Моя дорогая».

Оставив лошадей на попечение Альфреда, дальше они идут пешком. Над деревней нависает черная громада дворца, на фоне светлеющего неба выделяются причудливые силуэты башен. По пути Саутгемптон обрисовывает положение, стараясь держаться рядом с кустами, чтобы остаться незамеченным. Запели птицы; их мелодичные трели кажутся на удивление неуместными.

– Как он? – спрашивает Пенелопа.

– Трудно сказать, – отвечает Саутгемптон.

– Каким образом вы собираетесь провести меня к нему?

– Бойцы, стоящие в ночной страже, служили под моим началом, – поясняет Блаунт. – К тому же полный кошель творит чудеса.

– Увидев вас, Эссекс воспрянет духом, – добавляет Саутгемптон.

– Его жена сейчас рожает. Пожалуй, лучше ему об этом не знать, чтобы лишний раз не тревожиться.

– Как она? – интересуется Блаунт.

– По своему обыкновению, волнуется и переживает.

Они тихо проникают на задний двор, проходят вдоль стены и проскальзывают на черную лестницу. Раздаются шаги, мерцает свет свечи. Блаунт заталкивает Пенелопу в тень и встает перед ней, чтобы ее не заметили. Она надевает капюшон и туже запахивает темный плащ.

– Вы рано, милорды, – говорит им привратник, сонно потирая глаза.

– Да мы еще не ложились. – Саутгемптон заговорщически толкает его в бок.

– Здесь особенно негде поразвлечься, дохлый номер.

– Знал бы ты, сколько простых радостей можно найти в местной деревушке, – подмигивает Саутгемптон.

– Пойдем-ка лучше спать. – Блаунт притворно зевает и потягивается.

Привратник желает им доброго утра и уходит по лестнице.

– Этому платит Сесил, – шепчет Блаунт. – Вроде бы поверил, что мы всю ночь развлекались в деревне.

– Еще как поверил. Такое впечатление, будто вы постоянно этим занимаетесь, – поддразнивает его Пенелопа.

В присутствии возлюбленного тревога немного улеглась, но при виде двери, перед которой стоят двое стражников с алебардами, горло пересыхает от волнения. Блаунт достает из-за пазухи кошелек. Старший из охранников взвешивает его на ладони, развязывает шнурок и с подозрением заглядывает внутрь; можно подумать, перед ним не два могущественных пэра, а ярмарочные торговцы. Наконец он кивает, отодвигает засов и пропускает Пенелопу внутрь. Остается надеяться, стражники не узнали ее под капюшоном и в простой одежде. Пусть лучше думают, что какая-то из многочисленных любовниц пришла утешить графа в час невзгод.

Эссекс, скорчившись, сидит на полу в углу темной комнаты и даже не пытается встать. Слабый свет зарождающейся зари едва рассеивает тьму, огонь в камине почти погас. Пенелопа ворошит кочергой золу, подбрасывает угля из полупустой корзины. Вскоре в очаге пляшут голубые и оранжевые языки пламени. Она вытирает запачканные сажей руки о плащ, зажигает свечи. Фитили тихонько шипят.

– Если она оставила тебе уголь и свечи, дела не так уж плохи.

Эссекс издает желчный смешок. Пенелопа опускается рядом на ледяные каменные плиты. Рука брата холодна и безжизненна. Посидев с ним немного, она осторожно подталкивает его к огню, который уже разгорелся в полную силу, распространяя по комнате свет и тепло. Эссекс побледнел и осунулся, будто несколько дней ничего не ел. На его лице застыло затравленное выражение.

– Лучше бы я пал смертью храбрых в Ирландии, – бормочет он, устремляя на Пенелопу пустой взгляд.

– Нет, нет! – вскрикивает она, прижимая его к себе. – Где твой боевой дух, Робин?

– Королева считает, я заключил союз с врагом Англии, только это неправда, – жалобно произносит он. – Не союз, а временное перемирие. Все эти коверные вояки, заседающие в совете, раздают приказы направо и налево, но они совершенно не представляют, что происходит на самом деле. Там просто ужасно, сестра, я сильно рисковал. Моих людей могли вырезать всех до единого. Я искренне верил, что принял наилучшее решение для Англии, а меня называют предателем. – Эссекс смотрит на Пенелопу. Та с радостью замечает, что его глаза горят от гнева. Лучше гнев, чем уныние. – Хотел бы я посмотреть, как повел бы себя Сесил под бешеным натиском ирландцев. Постоянные засады, не знаешь, когда и откуда ждать атаки, кругом грязь, сырость, страх, болезни, голод, нехватка припасов. Нам так ничего и не прислали. Не сомневаюсь, по вине этой скрюченной крысы.

– Бедный мой мальчик. – Пенелопа гладит его по волосам.

Эссекс отстраняется, садится прямо.

– Там, в Ирландии, я узнал о нашем отце такое, чего лучше бы не знать. Он совершал ужасные, бесчеловечные поступки, не имеющие ничего общего с духом рыцарства. – В отчаянии он обхватывает голову руками. – Это место пробуждает жестокость. Но я не хотел… – Он будто не в силах сформулировать свою мысль. – Не хотел…

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Я не хотел поддаваться злу, потому и заключил перемирие. Не для того я унаследовал меч Сидни, чтобы превращаться в кровожадного дикаря.

– Правда на твоей стороне, Робин, Господь все видит.

– Я еще не готов отправляться на Его суд.

– Мы этого не допустим. Ты не один. – Пенелопа чувствует, что брат слегка воспрял духом. – Я с тобой, многие готовы прийти к тебе на помощь – думаю, наберется целое войско. И шотландский король нас поддерживает. – От собственных слов мороз идет по коже. С одной стороны – войско, с другой – король Шотландии, а вместе… Даже подумать страшно. Должен быть иной способ вызволить брата.

– Забери это, – пошарив под рубашкой, Эссекс вытаскивает кожаный кошель с письмами Якова. – Меня будут держать в Йорк-хаусе, под присмотром лорда-хранителя. Нельзя, чтобы их нашли.

– Он писал тебе?

Брат кивает:

– Наша позиция едина.

– Значит, в самом худшем случае мы поставим его на трон чуть раньше, чем ожидалось. – Пенелопа прикрывает рот рукой, не в силах поверить, что озвучила столь крамольную мысль, но идея принадлежит не ей одной: так думают Эссекс, Летиция, Блаунт, Саутгемптон… и многие другие. На кону выживание их рода… и судьба Англии. – К счастью, пока до этого не дошло. Если королева сама объявит Якова наследником, вся страна вздохнет с облегчением. От неопределенности только хуже.

– Пока до этого не дошло, – повторяет Эссекс.

– Когда будешь говорить с ней, призови на помощь все свое обаяние. Я со своей стороны приложу все усилия, чтобы тебя выпустили. – Пенелопа мужественно улыбается. – Как только окажешься на свободе, будем думать, что делать дальше. Может, она простит тебя; чудеса случаются. Вопрос в том, кто шепчет ей на ухо. – Нет нужды произносить имя Сесила. – Я должна идти, пока все не проснулись. Верь мне, Робин. – Она встает, поднимает брата на ноги.

– Я боюсь, – тихо говорит Эссекс. Вероятно, Пенелопа единственная, кому он может признаться в слабости. Она вспоминает о перепуганной Фрэнсис, производящей на свет его дитя. Так сложилось, что Пенелопе суждено унимать тревоги всех своих родных, пряча собственный страх.

– Я на твоей стороне. – Она целует брата в обе щеки и выскальзывает в коридор, где ее ждет Блаунт, чтобы отвести в Юэлл.

Едва выйдя за ворота дворца, Пенелопа прижимает возлюбленного к дереву, жадно целует, словно черпая в нем силу. Она закрывает глаза, на мгновение забывается в его крепких объятиях, чувствуя биение его сердца, наслаждаясь теплом его дыхания. К ее удивлению, на глазах наворачиваются обжигающие слезы. Она им не противится. Блаунт не произносит ни слова. Когда слезы наконец иссякают, он тихо шепчет:

– Чтобы ни случилось, я с тобой.

Декабрь 1599,

Уайтхолл

Сесил расположился в укромном уголке коридора, ожидая аудиенции. Теперь, когда Эссекс в немилости – он в заточении уже три месяца, и непохоже, что королева его простит, – первый министр возвысился как никогда.

Подходит леди Рич в сопровождении сестры. Женщины приветственно кивают, неискренне желают доброго дня. Обе в траурных платьях, хотя никто не умер, – таким способом они выражают поддержку брату, который гниет в тюрьме Йорк-хауса и, по слухам, тяжело болен. Сей пафосный жест вызвал невиданное бурление сплетен, и многие придворные дамы в знак солидарности тоже стали носить черные перья. Королева старательно игнорировала фальшивый траур. Однажды, когда в церкви Святого Климента зазвонил колокол, возвещая смерть графа (разумеется, ошибочно), она поинтересовалась у одной из фрейлин, кто умер, и побледнела, услышав ответ. Даже толстый слой белил не смог скрыть ее волнения. Елизавета схватилась за спинку кресла и сделала вид, будто у нее закружилась голова.

Большинству женщин траур не к лицу, но этих двух он даже красит, особенно леди Рич. Ее сестра тоже привлекательна, однако напоминает копию с великой картины: радует глаз, но лишена безупречности и глубины оригинала. Похоже, леди Рич не особенно обращает внимание на внешний вид: если присмотреться, ее наряды небрежно подобраны, к грязному подолу прилипли нитки, щеки не нарумянены, воротник не накрахмален, на ногтях заусеницы, все кое-как. Сесил, для которого порядок превыше всего, неприятно удивлен и озадачен. Тем не менее он по-прежнему восхищается ею, как и в день их первой встречи. Они ровесники, но она с легкостью несет свои тридцать шесть лет и выглядит гораздо моложе, а изможденное лицо Сесила, которое тот утром увидел в зеркале, свидетельствует о каждом прожитом годе. Привлекательность леди Рич не поддается объяснению. Там, где ценится миловидность, истинная красота ничего не значит, возраст не может конкурировать со свежей юностью, острый безжалостный ум должен отравлять обаяние, тем не менее эти качества прекрасно сочетаются и производят сногсшибательное впечатление. И все же Сесил не может понять, чем она так приворожила Блаунта. Тот мог бы заключить выгодный брак с богатой наследницей из знатного рода, однако остается верен женщине, на которой не может жениться, и мирится с тем, что его дети – бастарды. Сам Сесил никогда бы не зашел столь далеко.

– И вам доброго дня, дамы.

К его удивлению, они останавливаются рядом с ним. Из учтивости ему приходится встать.

– Не вставайте, милорд, – с неожиданно теплой улыбкой произносит леди Рич. В ее устах обращение «милорд» звучит так, будто она презирает его за то, что он носит титул по должности, а не по праву рождения. Недавно полученный пост лорда-хранителя Малой печати внезапно представляется Сесилу незначительным. Он нервно стряхивает с рукава пылинку.

– Полагаю, вы рады, что лорд Маунтджой получил назначение в Ирландию. – Удержаться от колкости выше его сил. Блаунт всячески пытался убедить королеву в своей неспособности выполнить поставленную задачу, а пташка из Эссекс-хауса нашептала, что леди Рич крайне расстроена отъездом любовника.

– Чрезвычайно рада, – отвечает та, не моргнув глазом. – Для него это прекрасная возможность проявить себя. Приятно видеть успех близкого друга. Мы все очень довольны, не правда ли, Доротея? – Сестра согласно кивает. Леди Рич по-прежнему лучезарно улыбается. – У вас усталый вид, Сесил. – Она наклоняется, чтобы взять на руки маленькую собачку, следующую за ней по пятам. – В Теобальде прекрасный сад. Отдых пойдет вам только на пользу.

Похоже, в ее приятных словах кроется издевка. Сесил нестерпимо жаждет коснуться ее щеки и проверить, такая ли она бархатистая на ощупь, как кажется.

– Государственные дела не могут ждать.

– Тогда вам стоит завести питомца. – Леди Рич гладит собачку. – Милое пушистое создание утешит израненную душу.

Надеясь, что муки его израненной души не отразились на лице, Сесил выдавливает любезную улыбку. Леди Рич опускает спаниеля ему на колени; он в ужасе сталкивает грязную тварь на пол. Ее сестра подносит ладонь ко рту, делая вид, будто прикрывает кашель.

– Бедный Фидес. – Леди Рич снова берет пса на руки, позволяет ему лизать себе лицо. У Сесила все внутри переворачивается, он брезгливо стряхивает белую шерсть с угольно-черных панталон. – Он не привык к отказам.

– Ваш брат тоже. По нескольку месяцев дулся, если не получал желаемого. – Сесил мгновенно жалеет, что поддался на провокацию, но сдержаться было невозможно.

Как ни удивительно, леди Рич одаривает его очередной улыбкой, совершенно не вяжущейся с ее словами.

– Мой брат тяжело болен, почти при смерти. Он заточен в темнице, ему нельзя повидаться даже с любящей сестрой и с женой, недавно родившей дочь. Уверена, с вашим влиянием, – она касается его плеча, – вы могли бы уговорить ее величество позволить мне встретиться с ним хотя бы ненадолго. – Только сейчас улыбка исчезает с ее губ. – Я серьезно опасаюсь за его жизнь.

– Мое влияние не так уж велико. Я, как и вы, желал бы, чтобы графа поместили в более мягкие условия, где он мог бы поправить здоровье, однако королева весьма тверда на его счет. – В некоторой степени это правда. Сесила мучает совесть, но он подавляет ее голос. Победитель может быть только один, а воля к победе сильнее принципиальности.

Леди Рич склоняется к его уху и шепчет:

– Я разгадала вашу игру, Сесил.

Не в силах оторвать глаз от ее белой груди, он мгновенно твердеет. От паха к лицу поднимается жаркая волна. Сесил переводит взгляд на мягкую циновку под ногами, сосредоточивается на плетении, считает ряды, делает несколько глубоких вдохов.

– На вашем месте, – наконец произносит он, выдавив неискреннюю улыбку, – я бы вел себя осторожнее.

– В каком смысле? – вопрошает леди Нортумберленд, уперев руки в бока.

– Присутствие вашей сестры привлекает в Эссекс-хаус недовольных союзников вашего брата. – Леди Рич, будто не слушая, воркует над собакой, как над ребенком. – Вероятно, считают, что она займет место графа в его отсутствие. Королева чувствует признаки мятежа. Ей это не нравится.

– Всего лишь горстка неприкаянных бедолаг. – Леди Рич с виду совершенно не раздосадована. – Верны они моему брату или нет, не столь важно. Если они думают, будто я займу его место, то крупно ошибаются. Однако в Эссекс-хаусе рады всем. Сам святой Петр завещал нам проявлять гостеприимство.

Сесил снова снимает с панталон собачью шерсть, стараясь подобрать достойный ответ.

– Вы уверены, что среди них нет Иуды? – Он думает о Фрэнсисе Бэконе, который год назад по собственному почину подробнейшим образом исследовал трактат, сравнивающий Эссекса с Генрихом Четвертым, дабы установить, нет ли в тексте крамолы, способной привести графа на плаху. Когда Эссекс уехал в Ирландию, Бэкон, хитрый лис, пришел прямиком к Сесилу; тот всеми силами пытался воспрепятствовать публикации этой книжонки – еще не хватало, чтобы народ начал воспринимать Эссекса как героя, равного Генриху Четвертому. Следующий шаг – чернь захочет увидеть его на троне. История знает и более необычные случаи, а в жилах Эссекса течет королевская кровь. К счастью, книга не попала в печать, зато теперь пригодится, чтобы выставить графа изменником.

Явившись с разбором трактата, Бэкон сделал вид, будто этот визит ничего не значит, однако Сесилу стало ясно – кузен Фрэнсис готов сменить покровителя. Должно быть, теперь он доволен, что сделал верную ставку. Неизвестно, знает ли Энтони, что брат переметнулся. Фрэнсис такую возможность отрицает, хотя он может вести двойную игру – ему достанет на это ума…

– Иуда! – прерывает его размышления леди Рич. – Разумеется, нельзя сказать наверняка. Кстати, на Рождество я уеду в Ричмонд, так что почитателям моего брата придется собираться где-нибудь в другом месте. – Она произносит слово «почитатели», будто речь идет не о бунтовщиках, а о восторженных поэтах.

Взяв сестру под локоть, леди Рич удаляется в королевские покои. Сесил нервно поправляет воротник и шнуровку на дублете. Его не покидает смутное ощущение, что он остался в дураках.

Декабрь 1599,

дворец Ричмонд

В преддверии нового столетия празднование Рождества сопровождалось еще большим радостным волнением, чем обычно. Королева как будто решила испробовать все возможные удовольствия. Было устроено пиршество невиданного размаха. Во время каждого приема пищи блюдо за блюдом подавали птицу: разнообразные пернатые, включая таких, о которых Пенелопа даже не слышала, – жаренные на сковороде и на вертеле, вареные, печеные, запеченные одна в другой, томленные в горшочках. Далее – мясо: оленина, огромные бараньи мослы, копченые окорока, молочные поросята, толстые ломти говядины, поданные с неудобоваримыми овощами из Нового Света, салаты, пироги, пирожные, крем и сыры. Такое впечатление, что в стране не осталось ни птицы, ни зверя, ни растения, не попавших на королевский стол.

Елизавета проводит каждый вечер в богато украшенном бальном зале и не уходит, пока не будет станцован последний танец, спета последняя песня и выпит последний глоток вина. Пожилые фрейлины зевают и клюют носом, молодые танцуют до упаду, протирая подметки туфель, а королева требует продолжения.

Пенелопа стоит на галерее. Ей тошно смотреть на шумное веселье, все ее мысли о брате, запертом в Йорк-хаусе. Он страдает от какой-то хвори, не может ни есть ни спать и, возможно, не доживет до конца недели. Несмотря на все ее усилия, ей так и не удалось с ним повидаться. Она даже предложила охраннику жемчужное ожерелье с огромным изумрудом – подарок Блаунта. Драгоценный камень почти возымел надлежащее действие: глаза стражника загорелись, он взвесил изумруд на ладони, однако в последний момент передумал; видимо, в случае согласия его ожидало крайне суровое наказание. Пенелопа молилась Господу до синяков на коленях, хотя в глубине души понимала – чтобы спасти брата, одной молитвы недостаточно.

Тревога высасывала все силы. Пенелопа опасалась, что ей не хватит сил держать знамя Деверо в одиночку, ибо от Доротеи поддержки мало. Все ожидали, что именно она предложит чудесное решение, как вызволить Эссекса. Летиция арендовала дом в Ричмонде неподалеку от дворца и постоянно понуждала Пенелопу приложить больше усилий, чтобы спасти брата.

– Ты же знаешь, как вести себя с Елизаветой, – говорила она. – Найди способ.

В словах матери слышалась горечь, будто та искала, на кого бы возложить вину за неудачи.

– Я делаю все, что в моих силах, – отвечала Пенелопа.

– Со стороны кажется, будто судьба брата тебе безразлична.

– Сейчас нам нельзя ссориться, – уязвленно заметила она. – Я люблю его не меньше вашего.

– Ты права. – Летиция в отчаянии развела руками: – Эта женщина отнимает у меня всех, кто мне дорог.

Пенелопа замечает сидящую в стороне Молл Гастингс. Ей тут же вспоминаются покои фрейлин, сплетни, любовные интриги. Какой незамысловатой была ее жизнь, хотя тогда ей так не казалось. Взбалмошная Молл, сварливая кузина Пег – она умерла при родах – и Марта. Что стало с Мартой? Молл так и не вышла замуж, ей пришлось всю жизнь провести при дворе. Как дружно они оборачивались при виде Сидни! В памяти всплывают строки: «Душу мне не береди / И блаженством награди»[31]. Теперь, когда с возрастом пришла мудрость, Пенелопа понимает, что Сидни с помощью поэзии создал женщину, которая не существовала в реальности, но до сих пор живет в его стихах и будет продолжать жить даже после ее смерти. Пенелопу часто путают с образом, порожденным гением Сидни, – все, кроме Блаунта: он единственный знает, какая она на самом деле. Ее скорбь по сэру Филипу до сих пор неутолима. Нельзя потерять еще и брата.

Пенелопа многократно обращалась к королеве с просьбой разрешить свидание с Эссексом, но тщетно. А сейчас, в Рождество, Елизавета с головой погрузилась в удовольствия и больше не принимает прошений. Господь призывает к умеренности во всем: вряд ли Ему угодны столь буйные празднества. Взглянув вниз, в зал, Пенелопа замечает рядом с королевой Блаунта: тот в очередной раз исполняет веселую балладу. Елизавета безудержно хохочет и требует повторения. Сама Пенелопа старается держаться подальше; последняя аудиенция прошла холодно, и она опасается, что вскоре и ее попросят покинуть двор.

Колесная лира заводит разудалую рождественскую мелодию. Придворные выстраиваются, готовясь танцевать. Королева хлопает в такт. Несмотря на размалеванное лицо и пышно украшенное платье с неприлично низким вырезом, она выглядит старухой. Ее зрение неуклонно ухудшается, а нетерпимость и упрямство с каждым днем возрастают. Неудивительно, что ее подданные, – простые люди, живущие вдали от двора, – полны недобрых предчувствий; в обществе зреет беспокойство. Никто не посмеет сказать об этом вслух, но все опасаются, что она умрет, не назначив преемника, и воцарится хаос. Елизавета по-прежнему живет славным прошлым, однако Англия ослаблена, народ голодает, над страной нависает угроза испанского вторжения. Неопределенность, словно яд, просачивается в каждую трещину. Вполне объяснимо, что люди обратили свои взоры на Эссекса. Он стал их надеждой, но теперь… Пенелопе больно думать о том, что ее брат томится в одиночной камере.

– Смотри. – Доротея указывает взглядом на королеву. Та под руку с Блаунтом направляется в зал, где начинается очередной танец. В прошлое Рождество с ней танцевал Эссекс. А теперь на его месте Блаунт, и вскоре он будет терпеть лишения в ирландской грязи.

– История повторяется, – шепчет Пенелопа. Тревога тяжким грузом давит на сердце, туманит зрение.

Ее муж тоже здесь, бродит по залу, пытаясь снискать расположение членов Тайного совета; в деле Эссекса Рич совершенно бесполезен, но даже он прилагает все усилия, чтобы помочь графу. По крайней мере, его сундуки по-прежнему полны: благодаря вмешательству Пенелопы супруг не проиграл земельный спор. Там же рыскает Сесил со своими приспешниками; он поднимает глаза, ловит взгляд Пенелопы и резко отворачивается. Она с дрожью отвращения вспоминает их позавчерашний разговор в Уайтхолле; он смотрел на нее, словно на жареного цыпленка на пиршественном столе, аж мурашки по коже. Колесо Фортуны вознесло Сесила на небывалую высоту, а члены семьи Деверо, напротив, теряют власть. Влияние этого человека воистину безгранично. Все помыслы Пенелопы сейчас о том, как развернуть колесо в другую сторону.

Она не сомневается – за назначением Блаунта в Ирландию стоит Сесил. Позавчера тот держался с таким безразличием, словно все они – марионетки, разыгрывающие пьесу его сочинения, а он – невидимый кукловод. Пенелопа утешает себя тем, что благодаря Сесилу Блаунт будет командовать величайшей армией, которую когда-либо собирала Англия. Она рассеянно трогает кожаный кошель, спрятанный под одеждой. Сесил мнит себя всеведущим; остается надеяться, что кое о чем он все же не догадывается.

Сесил шепчется с Фрэнсисом Бэконом. Пенелопа давно подозревала, что хитроумному Фрэнсису нельзя доверять, и теперь видит тому подтверждение. Его брат Энтони первый обнаружил, что Фрэнсис переметнулся в другой лагерь. «Ничего не предпринимайте, миледи, – посоветовал он. – Будем молча наблюдать. Возможно, нам удастся обратить это знание себе на пользу». Энтони так глубоко предан семье Деверо, что ради Эссекса готов поступиться братской любовью.

Колесная лира продолжает завывать, монотонное гудение проникает в череп. Предметы начинают слегка расплываться – верный признак мигрени, сулящий несколько мучительных часов в темной комнате.

– Пенелопа! – Голос Доротеи возвращает ее к реальности. – Кажется, Блаунт пытается привлечь твое внимание. – Пенелопа смотрит в зал: действительно, Блаунту удалось вырваться из когтей Елизаветы.

– Поднимайся, – одними губами произносит она. Тот начинает пробираться к лестнице.

– Как думаешь, если дойдет до самого худшего, Нортумберленд будет на нашей стороне? – спрашивает она сестру.

– До самого худшего? – Доротея в ужасе. Бедняжка уверена, что все истории заканчиваются счастливо.

– Спрашиваю просто на всякий случай, – безмятежно произносит Пенелопа, но Доротея остается в унынии.

– Мой муж почти со мной не разговаривает, – признается она. – Говорит, мои семейные неприятности его не касаются.

– Думаешь, он за Сесила?

– Честно говоря, мне кажется, он не хочет принимать ничью сторону. Впрочем, до этого не дойдет. Королева простит нашего Робина.

На сей раз все по-другому, думает Пенелопа, но потом ей приходит в голову: к чему строить планы, когда Эссекс при смерти? Наверное, она просто не может представить жизнь без него. Если бы ей удалось добиться, чтобы брата отпустили под ее присмотр, она поставила бы его на ноги. К горлу подступает комок.

– Разумеется, простит. – Пенелопа через силу улыбается Доротее. Ее не покидает мысль о том, что понимать под «самым худшим». Вариантов несколько, и все плохие: Эссекс умрет в заточении, его отправят гнить в Тауэр или казнят за измену. Пенелопа вспоминает перышко на его плече – оно выпало из подушки, невероятным образом оказалось под кожей, а стоило его вынуть, медленно опустилось на пол. Не иначе это было предзнаменованием грядущего падения.

Голову пронзает вспышка боли. Пенелопе представляется, как Сесил дергает за ниточки, королева же, сама того не подозревая, пляшет под его дудку. Пока она отказывается назначить наследника, Сесил стравливает потенциальных претендентов на трон – разумеется, с выгодой для себя. Если бы Пенелопа не испытывала к нему столь сильного отвращения, то, пожалуй, восхитилась бы его коварством. Ее наполняет решимость сделать все возможное, чтобы преемником Елизаветы стал Яков Шотландский, – ради Англии и ради своей семьи, – однако влияние Пенелопы ослабло. Но сейчас важнее всего освободить брата.

Кто-то берет ее за руку; это Блаунт. Они отходят в тень, чтобы снизу их не было видно.

– Я убедил королеву позволить мне остаться еще на месяц, до февраля, – говорит он.

– Нужно быть благодарным даже за мелкие милости. – Пенелопа старается не думать о его отъезде. Такие мысли отнимают силы, подавляют волю.

– Я хочу тебя, – хрипло произносит Блаунт, словно лишь в ее объятиях может забыть о смерти и жестокости, с которыми ему предстоит столкнуться.

– Здесь Рич. – Оба знают, что она должна создавать видимость приличий и играть роль добродетельной супруги. Провести ночь с любовником, когда законный муж здесь, при дворе, – это чересчур. Они привыкли, что им приходится наслаждаться друг другом лишь урывками – их любовь уже девять лет растягивается и гнется, чтобы подстраиваться под жизнь посторонних людей.

– Давай выкроим несколько дней в Уонстеде перед моим отъездом.

Пенелопа на мгновение опускает голову ему на плечо.

– Надеюсь… – начинает она, но умолкает. Она надеется, что обстоятельства, связанные с ее братом, не ухудшатся и их краткое свидание состоится. В словах нет нужды – оба молятся за освобождение Эссекса и его выздоровление. – Не знаю, что мне еще сделать, чтобы ему помочь.

Колесную лиру сменяют волынка и скрипка. Головная боль чуть отступает. Снизу доносится звон украшений и топот – придворные кружатся в танце.

– Уверен, королева действует по наущению врагов твоего брата, – говорит Блаунт.

– То есть Сесила.

– Его в первую очередь.

– Я хочу написать ей письмо. Открою глаза на то, что те, кто к ней близок, действуют из личной мести и собственного тщеславия и ради свержения моего брата готовы поступиться интересами Англии. Эссексу даже не дали возможности защититься.

– Рискованно. Королева может воспринять твое послание в неверном ключе, а Сесил…

– Придет в ярость и утратит самообладание. – На Пенелопу внезапно снисходит озарение. – У меня есть мысль, как сделать так, чтобы он точно узнал о моем письме.

– Как?

– Нужно показать его Фрэнсису Бэкону. Он – течь в нашем корабле.

– Бэкон переметнулся?

Пенелопа кивает:

– Видимо, решил, что на другой стороне получит больше преимуществ. Впрочем, он, сам того не подозревая, может быть нам полезен. – Она вспоминает этого изящного мужчину с невинным мальчишечьим лицом, сопровождающего свою речь характерным шмыганьем носом.

Блаунт улыбается, крепче обнимает ее за талию.

– Сесил обрел в твоем лице грозного соперника.

– Я просто действую в интересах брата.

– Я отправил послание королю Якову. – Блаунт склоняется ближе. – Написал ему, что, вернувшись с войском в Англию, смогу добиться освобождения Эссекса и заставить королеву назначить Якова своим наследником. Также я указал, что с его поддержкой успех гарантирован.

У Пенелопы кружится голова. Ставки поднялись до небес, однако радостное возбуждение сильнее страха.

– Он ответил?

– Пока нет. Без его согласия подобный план равносилен самоубийству.

Пенелопа так долго стояла на краю бездны; настало время сделать шаг – и либо упасть, либо взлететь.

– Будем надеяться, мое письмо королеве возымеет действие и до этого не дойдет. – Она смотрит на Блаунта: – Мы в большой опасности.

– Не забывай: что бы ни случилось, я с тобой, а за мной – тридцать тысяч воинов, готовые исполнить любой мой приказ.

Блаунт притягивает Пенелопу к себе, крепко целует в губы, потом отстраняется и поспешно спускается в зал. Пенелопа возвращается к Доротее, берет сестру под руку и продолжает наблюдать за празднеством. Танцоры явно выпили лишнего, музыканты не попадают в ноты.

– Мы, Деверо, сейчас должны быть сильными как никогда, – тихо говорит она, в уме уже набрасывая текст письма.

Март 1600,

Уайтхолл

– Это письмо… – Сесил смотрит на Фрэнсиса Бэкона. Борода у того аккуратно подстрижена и расчесана, белоснежный воротник крепко накрахмален – не иначе он платит голландской прачке. Бэкон медленно моргает, словно рептилия. Сесил уже не в первый раз задается вопросом, можно ли ему доверять. – Леди Рич выдвинула в нем множество завуалированных обвинений. Королева была весьма недовольна этим посланием, однако его эффект постепенно сходит на нет. Я рассчитывал, что мы извлечем больше пользы из ее недовольства.

Сесил подходит к двери, высовывает голову в коридор. Там никого нет. Вернувшись в комнату, он проводит рукой по шторам, дабы убедиться, что за ними никто не прячется. Из сада доносятся болтовня и веселый визг фрейлин. Недавно прошел сильный снегопад, и теперь они швыряются снегом друг в дружку. В детстве Сесилу доводилось играть в снежки; дворец Теобальд был полон воспитанников Берли, в число которых входил и Эссекс. То были жестокие забавы; слушая девичьи крики, Сесил живо вспоминает, как холодный колючий снежок со всей силы врезается в лицо и как он притворялся, будто веселится, когда ему заталкивали снег за шиворот.

– Леди Рич допросили, но королева не желает давать делу ход. Похоже, она все еще испытывает к ней теплые чувства, несмотря на…

– Знаю. – Сесил хорошо понимает, что от этого письма пострадал скорее он, чем леди Рич.

Елизавета показала ему послание, не подозревая, что благодаря кузену Фрэнсису он уже знаком с его содержанием. Это была горячая мольба, преисполненная избитых метафор про солнце, скрывшееся за тучами, божественные знамения и тому подобное. Но за пустыми банальностями таилось гораздо больше. Леди Рич намекала, что враги Эссекса используют королеву в своих интересах. Под врагами Эссекса, естественно, подразумевался он, Сесил. Как только они разделаются с графом, писала она, то пойдут против самих небес, иными словами, свергнут королеву и посадят на трон своего ставленника. Смысл был вполне ясен, и хотя обвинения высказывались не впрямую и не могли навлечь на Сесила беду, послание леди Рич беспокоило, проникая под кожу, словно чесоточный порошок.

Сесил чувствовал – его удача висит на волоске. В течение нескольких недель Елизавета держалась отчужденно и постоянно едко шутила на тему доверия. Она направила к больному графу собственных врачей и отпустила его домой; он остается под стражей, ему позволены только заранее одобренные свидания, его родственницы удалены от двора, тем не менее это явное послабление. По словам одной из фрейлин, королева проливала слезы из-за потери самых близких людей – надо полагать, речь идет об Эссексе и его сестре. Сесил опасается, что совершил ошибку. Суд над Эссексом в Звездной палате[32] по обвинению в измене был назначен на февраль. Однако Сесил понимал: политически неверно подталкивать графа к смерти, ведь впоследствии ее величество может обратить свой гнев на него, поэтому за день до суда он нанес Эссексу тайный визит.

Граф, ссутулившись, сидел за письменным столом, очевидно, не осознавая присутствия Сесила, хотя слуга объявил о его приходе. Наконец он повернулся: Сесил был потрясен, увидев лицо своего врага, – кожа туго обтягивала череп, будто под ней совсем не осталось плоти, глаза казались неживыми, словно иссохшие камни. Длительная болезнь изменила Эссекса до неузнаваемости. Тяжело опершись о столешницу, граф неуклюже поднялся и, откашлявшись, проскрипел:

– А, Сесил. Явился позлорадствовать? – Он улыбнулся, и Сесил узрел тень прежнего Эссекса, спесивого, наглого, невыразимо обаятельного.

Ему стало стыдно.

– Знаю, мы не всегда сходились во взглядах. – Эссекс рассмеялся. От этого тонкого зловещего звука стыд лишь усилился. – Понимаю, у вас нет причин мне доверять, но я не хочу, чтобы завтра вам вынесли приговор. Уверен, я смогу перенести заседание.

– Зачем вам помогать мне?

Сесил ожидал этого вопроса.

– Я желаю блага для Англии и королевы. Полагаю, что ваша… – Он помедлил, подбирая подходящее слово. – …кончина никому не пойдет на пользу, особенно ее величеству.

– И что вы предлагаете? – Эссекс снова сел за стол. На его лице по-прежнему отражалось недоверие.

– Напишите прошение об отсрочке. Используйте все свое обаяние, проявите наивысшую покорность.

– Я уже подал десятки наипокорнейших прошений. – Граф снова ссутулился, ворот рубашки распахнулся, открыв выпирающие ключицы. Сесил отвел взгляд.

– Я лично передам его ее величеству. Надеюсь, она смягчится. Если королева отложит суд по собственному желанию, ее сочтут слабой, но если она поступит так по моему совету… ее сочтут великодушной.

– Как ты хитер и проницателен, Сесил. Я с детства это знал. – Эссекс достал из бюро лист бумаги и принялся очинять перо. Сесила обуревали противоречивые чувства. С одной стороны, он сочувствовал графу и мучился совестью из-за того, что приложил руку к его падению, с другой стороны, восторгался собственной хитростью. Но самое главное, он сознавал свое лицемерие, ибо весь этот спектакль устраивался не ради Эссекса и Елизаветы, а исключительно ради его блага – проявлением великодушия он рассчитывал укрепить свое положение. Ему вспомнился рассказ отца о том, как королева разгневалась на него после организованной им казни Марии Шотландской. «Я сделал это для ее же собственной безопасности, но она смотрела на дело иначе. Я боялся, что навеки утратил ее доверие», – признался он. Елизавета доверяет Сесилу гораздо меньше, чем Берли, так что ему есть чего бояться.

Эссекс посыпал бумагу песком, чтобы высушить чернила, смахнул его и нагрел воск на свече.

– Полагаю, тебе не хватит наглости просить меня дать прочитать. – Он капнул воском на письмо и запечатал собственным перстнем.

Все получилось как задумано – слушание отменили, толпы зевак, собравшихся вокруг зала заседаний, разошлись по домам, а Эссекс находится в подвешенном состоянии и едва сводит концы с концами, ибо его отстранили от всех должностей, следовательно, денежные поступления прекратились. Шахматная партия продолжается, и у Сесила есть время спланировать следующий ход. Лучше бы граф так и не оправился после болезни; это был бы самый удачный исход. А теперь еще в игру вступила леди Рич.

– А ты что думаешь о ее письме? – спрашивает он кузена.

Бэкон собирается с мыслями.

– Возможно, у нее есть какие-то сведения против вас.

– Против меня? – Сесил невольно повышает голос, выдавая волнение. Может, она узнала о его переписке с испанским двором? Но каким образом? Например, у этого типа, Переса, – вечно он всплывает то здесь, то там. Именно Перес много лет снабжал Эссекса агентурными данными. К тому же у брата Фрэнсиса, Энтони Бэкона, шпионы по всей Европе.

Внезапно Сесил с ужасом вспоминает о собственноручно написанном письме, адресованном испанскому послу, в котором речь шла об инфанте. С тех пор столько всего произошло – бойня в Ирландии, унижение при дворе, очередное обострение отношений с Испанией, достопамятное возвращение графа… Он уже и забыл про то послание, поспешно запечатанное и отправленное. Сесил представил, как оно легло на стол к Энтони Бэкону. Что за неосмотрительность – положить крамольные мысли на бумагу: попади письмо не в те руки, даже неопределенные выражения (а он выражался в высшей степени туманно) могут приобрести определенность. Он был так занят заключением мирного договора, что упустил подобную возможность из виду.

– Никогда не понимал, как леди Рич удается постоянно выходить сухой из воды, – сказал Бэкон.

– Да уж. – Сесил снова и снова прокручивает в голове слова, адресованные испанскому послу, надеясь, что тому хватило ума сразу сжечь письмо. Он ни в коем случае не утверждал, что инфанта является законной наследницей престола, лишь смутно намекал. Но вопрос не в том, что было на самом деле, а как это воспринимается со стороны. Сесил глубоко вздыхает и смотрит в окно, стараясь собраться с мыслями. Разрумянившиеся девушки по-прежнему жизнерадостно бросаются снежками. Если не знать, что это игра, выглядит довольно зловеще.

– Скажи, кузен, твой брат в последнее время получает много вестей от испанского двора?

– Энтони не раскрывает карты.

Сесил пристально смотрит на Фрэнсиса. На душе камнем лежит тревога.

– Ты должен доказать, что достоин доверия. – Он сам удивляется собственным словам, но понимает: в сложившихся обстоятельствах это единственно верный путь.

– И чем мне подтвердить мою благонадежность? – Бэкон снова медленно кивает и, не дожидаясь ответа Сесила, произносит: – У меня есть идея, как навредить леди Рич. – Сесил с нетерпением ждет продолжения. – Если послание будет опубликовано, создастся впечатление, что она пытается привлечь общественность на сторону брата…

– То есть это не частное письмо, а прокламация. – У Сесила мурашки бегут по коже. Воистину, коварная мысль. Не исключено, что Фрэнсиса Бэкона тоже травили в детстве. – У леди Рич обязательно появятся крупные неприятности. – Он воображает, как сам сообщит об этом королеве.

– Устраним даму, и валет будет бит, – говорит Бэкон. – Именно она – душа семейства Деверо.

Мысли Сесила обращаются к леди Рич, и тело отвечает без разрешения. Он заставляет себя думать о королеве.

– Убедись, что следы не приведут ко мне.

– Предоставьте это мне. Чем меньше знаете, тем лучше.

– Должен сказать, я впечатлен. Я прослежу, чтобы твои усилия были должным образом вознаграждены.

– Не сомневаюсь. – Бэкон самодовольно улыбается. Сесилу остается лишь восхититься его дерзостью.

Июнь 1600,

Эссекс-хаус, Стрэнд

– Мне никогда в жизни не приходилось так унижаться! – Эссекс, сопровождаемый Ноллисом и Саутгемптоном, заливается громким смехом, будто присутствовал не на суде, а на театральном представлении. Пенелопа не сводит глаз с брата, радуясь, что он наконец восстановил силу духа. Многочисленные родственники и друзья ждали его возвращения из Йорк-хауса, где специальная комиссия во главе с генеральным прокурором целых двенадцать часов склоняла опального графа на все лады. Он осунулся, борода нестрижена, лицо бледное, как белый атласный дублет, болтающийся на исхудавшем теле. Под напускной бравадой заметны следы безумного страха, который Пенелопа наблюдала в Нонсаче. – Я простоял на коленях битых два часа. – И снова звучит его звонкий смех.

– Это помогло, – говорит Летиция. – Наконец-то мы вместе! – Снаружи, со Стрэнда, раздается восторженный гул: толпа, собравшаяся взглянуть на Эссекса, еще не успела разойтись.

– Но ты пока не свободен. – Пенелопа кивком указывает на двух стражников, которые стоят в дверях, делая вид, будто не замечают семейного воссоединения. Она машет им рукой – ни один ни шелохнется, хотя их глаза слегка загораются. – Ваша служба окончена?

– На этот счет нет никаких указаний, миледи, – отвечает бородатый стражник, видимо старший.

– Это вопрос времени. – Летиция подходит к сыну: – Продолжай молить королеву о прощении. Как только ее величество даст тебе аудиенцию… ну разве можно отказать такому красавцу? – Она пытается ущипнуть его за щеку – тот мягко, но твердо отстраняет ее от себя. – Совсем скоро ты вернешься ко двору, мой милый мальчик.

– Лучше бы мне уехать в деревню, – говорит Эссекс, однако все понимают: этому не бывать. Его долги слишком велики. – Дайте-ка взглянуть на мою малышку. – Он берет девочку из рук жены и подбрасывает в воздух; та взвизгивает, то ли от страха, то ли от удовольствия. Фрэнсис бледнеет, но молчит. Доротея успокаивающе ее обнимает.

– Она же совсем маленькая, головку повредишь, – останавливает брата Пенелопа. Эссекс передает дочь сестре и присаживается на корточки, чтобы поприветствовать сына. Юный Роберт медленно подходит, одеревеневший, словно кукла. Губы мальчика плотно сжаты; ясно, что отцу придется заново заслужить его любовь.

– Сынок, как же ты вырос. Тебе уже восемь. Гляжу, ты стал настоящим мужчиной, пока меня не было.

Роберт снимает шляпу, чопорно кланяется:

– Мне девять, милорд. – Пенелопа чувствует, что мальчик не знает, как вести себя с отцом. Возможно, он думал, что больше его не увидит и теперь ему придется стать главой семьи. На момент смерти отца Эссексу не было и одиннадцати. В памяти встает сцена, как мать с напором объясняла ему, что он теперь граф, глава рода Деверо; при виде его испуганного личика сердце кровью обливалось. Однако наследник ее брата вовсе не напуган и, кажется, даже возмущен тем, что Эссекс испортил дело, сбежав из Ирландии, попав под арест и утратив королевское благоволение. Или просто пытается скрыть дурное предчувствие, как все присутствующие. Пенелопа ободряюще кладет ладонь на худенькое плечо; Роберт поднимает на нее глаза, улыбается. За время заточения Эссекса они с племянником очень сблизились.

Паж подносит бокалы. Все поднимают тосты. Пенелопа стоит поодаль, наблюдая за родными. Ей хочется, чтобы рядом был Блаунт. Они обмениваются письмами. Он пишет о гарнизонной жизни, наверняка опуская подробности, которые могут ее расстроить. В своем последнем послании Пенелопа сообщила ему о комиссии, собранной для суда над братом. Какое облегчение они испытали, узнав, что дело будет рассматривать не Звездная палата, и как удивились, когда выяснилось, что заместителем генерального прокурора станет не кто иной как Фрэнсис Бэкон! Пенелопа высказала коварному Фрэнсису все, что о нем думает.

– Ты жил под нашей крышей, пользовался доверием и поддержкой моего брата. Тебе самому не стыдно?

– Это мой долг как советника королевы. – Шмыг. – Я не мог отказаться. – Бэкон ерзает, будто школьник, застуканный за кражей на кухне. – Я приложу все усилия, чтобы смягчить приговор. – Шмыг. – Даже хорошо, что меня назначили заместителем прокурора. Я не искал этой должности, – шмыг, – но намереваюсь использовать представившуюся возможность на благо Эссексу.

Оправдания сыпались как из рога изобилия, сопровождаясь предательским шмыганьем. Пенелопа заметила, что он слишком бурно возражает. Разумеется, Сесил не допустил бы Фрэнсиса до участия в суде, если бы не был уверен в его преданности. Неужели Бэкон рассчитывает, что она поверит отговоркам? Впрочем, он всегда относился к ней свысока, считая ее неспособной осмысливать ситуацию. Возможно, он так же относится и к королеве.

Пенелопа написала очередное послание сегодня утром, едва пришла весть об освобождении Эссекса: он по-прежнему отлучен от двора, отстранен от всех должностей, зато свободен и окружен родными и близкими. Блаунту нет нужды спешить с войском в Лондон, вызволять ее брата и расправляться с его врагами. Вот и хорошо, ибо он еще не получил от короля Шотландии явной поддержки, а без нее затея слишком рискованна. К счастью, в отличие от Эссекса, Блаунт не склонен к необдуманным поступкам. В послании королю Якову они особо подчеркнули, что ставят целью не свержение Елизаветы, а устранение злых сил, оказывающих на нее пагубное влияние. Пенелопа рассеянно касается черного шнурка, на котором висит кошель с письмами, представляет, как гонец что есть сил мчится к Блаунту.

– Сестрица! – Эссекс отрывает ее от размышлений. – Ты витаешь в облаках. Споешь нам? – Кто-то сует ей лютню. Пенелопа усаживается у камина, просит Лиззи Вернон подпеть вторым голосом. Они запевают веселую песню, однако все ее мысли о Блаунте, терпящем лишения в дикой Ирландии. Неужели жестокая судьба уготовила ей схоронить обоих возлюбленных на поле брани?

В зал, хромая, входит измученный подагрой Энтони Бэкон, с тяжелым вздохом падает в кресло. Ему приносят скамеечку для ног. Он подзывает к себе Эссекса, что-то негромко говорит (слова не разобрать из-за музыки), достает из кармана лист бумаги. Эссекс пробегает его глазами, объявляет, что ему нужно поговорить наедине, и кивает Ноллису и Саутгемптону, приглашая остаться.

Гости начинают покидать зал. Эссекс удерживает Пенелопу за локоть:

– Не уходи, сестра. Ты мне нужна.

Летиция возмущенно фыркает, берет под руки Фрэнсис и Доротею и с обиженным видом направляется к выходу.

– Вижу, ты больше не ценишь советов матери.

Как только все уходят, оставшиеся собираются вокруг Энтони Бэкона, повернувшись спиной к стражникам. Пенелопа продолжает перебирать струны, чтобы заглушить разговор.

– В чем дело? – спрашивает Ноллис.

– Этот документ опубликован и передается из рук в руки. – Бэкон разглаживает на коленях листок.

До Пенелопы доносятся обрывки фраз: «общие враги», «орудие зла», «втереться в доверие» – ее собственные слова. Написанное ею послание Елизавете вышло в печати.

– Королева знает? – спрашивает она, через силу продолжая наигрывать на лютне.

– Боюсь, что так. Это письмо принес мой брат, – отвечает Энтони.

– Твоему брату нельзя доверять, раз он участвует в суде над Эссексом, – твердо говорит Пенелопа. Удивительно, насколько разными могут быть родные братья. Энтони всей душой предан семье Деверо, а Фрэнсис – скользкий, как ил на дне пруда. Отвлекшись, она сбивается с ритма и опускает лютню на колени.

– Сукин сын! – восклицает Саутгемптон, привлекая внимание стражников.

– Я недавно видел его при дворе у покоев Сесила, – добавляет дядя Ноллис.

– Нет! Фрэнсис Бэкон мне верен, – возражает Эссекс. – Я в нем не сомневаюсь. Он вынужден якшаться с Сесилом, это его долг как советника королевы.

– Боюсь, вы ошибаетесь, милорд, – произносит Энтони. – Мой брат сменил флаг, однако мы сможем обратить его предательство нам на пользу.

Эссекс, подавленный, что-то бормочет себе под нос. Снаружи доносятся выкрики: «Эс-секс! Эс-секс! Эс-секс!»

– Прежде чем думать о моем брате, должен предупредить, миледи, что Сесил поручил лорду Бакхерсту допросить вас касательно этой бумаги. – Энтони хлопает по листку. – А это тоже вам. – Он достает письмо за королевской печатью. Пенелопа поспешно открывает его, роняя куски красного воска на пол.

«Эс-секс! Эс-секс! ЭС-СЕКС!»

– Мне предписано оставаться дома до последующего уведомления. – Она беспечно рвет письмо. Обрывки падают на пол, точно яблоневые лепестки. – Хорошо, что у меня много разных домов. – Ее смех, словно звон одинокой струны, пронзает повисшую тишину. Пенелопа оглядывается. Саутгемптон в ужасе прикрыл рот рукой, лоб Энтони прорезали глубокие морщины, Ноллис смотрит на руки, Эссекс отводит взгляд. – Взбодритесь! Бакхерст мне не соперник. Весной я уже отвечала на его вопросы касательно письма. Он утверждал, будто я совершила «дерзкий, неприличный, бесстыдный поступок», а я возразила, что это был чистосердечный порыв и проявление любви к моей обожаемой королеве. – Ее смех снова остается без ответа. – В конце концов ему пришлось со мной согласиться.

– На сей раз все иначе, моя дорогая, – говорит Ноллис. – Они будут пытаться доказать, что ты опубликовала письмо, дабы возбудить мятеж. Это может привести к… более серьезным обвинениям. – Он явно избегает слова «измена».

«ЭС-СЕКС! ЭС-СЕКС! ЭС-СЕКС!»

– Но я его не публиковала. Нельзя судить меня за то, чего я не совершала. – Пенелопа и сама понимает, что сморозила глупость: множество людей судят и подвергают наказаниям за то, чего они не совершали. Если Сесил решил от нее избавиться, ему представилась прекрасная возможность. Ей внезапно вспоминается доктор Лопес и его печальная участь. – Я буду бороться до последнего вздоха. – У нее кружится голова. Она обмахивается веером, прикрывает глаза, наслаждаясь волнами прохладного воздуха.

– Господи! – в отчаянии восклицает Эссекс. – Это уж слишком!

Пенелопа резко встает, подводит брата к окну и распахивает его настежь. При виде героя, избавившего Англию от испанской угрозы, толпа взрывается радостным ревом.

– Смотри, как тебя любят. – Пенелопа машет рукой, вызывая очередной восторженный вопль, эхом разносящийся по улице. Стражники переминаются с ноги на ногу, вероятно, гадая, не следует ли им это прекратить. Пенелопа закрывает окно.

– Можем попробовать выяснить, кто заказал публикацию, – негромко произносит Энтони.

– Хорошее начало, – поддерживает его Ноллис.

– А тем временем, – говорит Пенелопа брату, вновь берясь за лютню, – ты должен подать прошение королеве о возобновлении монополии на сладкие вина. Твоя лицензия ведь истекает к Михайлову дню? – Тот медленно кивает. – Теперь, когда тебя отстранили от всех должностей, ты лишился доходов, а твои долги…

– Думаешь, я не знаю? – резко перебивает Эссекс.

– Она хочет удержать тебя в узде. – Энтони имеет в виду королеву. Та прекрасно знает: без денег граф – ничто.

– Это как осада. Она считает, что заморит тебя голодом и ты сдашься. – Саутгемптон взволнованно расхаживает туда-сюда.

Эссекс обхватывает голову руками. Снаружи по-прежнему доносятся восторженные выкрики.

– Здесь замешан Сесил, – говорит Пенелопа. – Он коварен, как змей. Нарочно притворился добреньким и отложил слушание. Его показное великодушие с самого начала дурно пахло, а теперь воняет вовсю. Пиши королеве, убеди ее в своей невиновности. Ты ни в чем не виноват. – Она вспоминает его жалобные слова в Нонсаче. – Ты действовал в интересах Англии… заключил шестинедельное перемирие с Тироном, чтобы твои войска могли собраться с силами… – Ее голос затихает.

– Поэтому на слушании я отказался признать, что нарушил приказ, – бормочет Эссекс, не поднимая головы. – Я не стану лгать и не унижу себя бесчестьем.

– Твоя сестра права, без Сесила не обошлось, – подтверждает Саутгемптон. – Именно он льет яд в уши королеве.

– Я пыталась выразить это в письме, – вздыхает Пенелопа. – Огонь надо выжигать огнем. Энтони, найди мне сведения, компрометирующие Сесила. – Она переходит на шепот: – Наверняка он не безгрешен, где-нибудь да оступился.

В глазах Бэкона появляется блеск.

– Помните Переса? – Он заговорщически приподнимет бровь. В душе Пенелопы начинает теплиться огонек надежды. Всем известно, что Перес владеет тайнами испанского двора; если Сесил переступил черту в переговорах с испанцами, он должен об этом знать. – Есть одна зацепка.

Стражники, словно учуяв интригу, медленно направляются через зал, делая вид, будто хотят выглянуть в окно.

– Как насчет партии в «примеро»? – предлагает Саутгемптон. В его руке словно из ниоткуда появляется колода карт. – Присоединитесь? – обращается он к стражникам. Те не знают, как реагировать. – Невинное развлечение никому не причинит вреда.

– Почему бы и нет? – соглашается бородатый.

– Пожалуй, не стоит, – отвечает второй, помоложе.

– Бросим монетку, – говорит Пенелопа. Саутгемптон с усмешкой вручает ей пенни. – Выбирайте, – обращается она к более сговорчивому стражнику.

– Решка, – осторожно произносит тот.

Энтони уже начал тасовать колоду. Саутгемптон подтаскивает столик, расставляет стулья. Эссекс молчит; его взгляд полон отчаяния. Пенелопа садится рядом с ним, берет за руку, целует ее и кладет себе на колени.

– Голова болит?

Он не отвечает, будто не слышал.

– Я приготовлю для тебя снадобье.

Энтони просматривает колоду:

– Что это за карты? Никогда таких не видел. Взгляните на пиковую даму, – он демонстрирует карту. – Вылитая испанская инфанта. – Стражники смеются, но Пенелопа понимает тайный смысл шутки: возможно, Перес что-то накопал на Сесила, а испанская инфанта и есть та самая зацепка.

– Смотрите, у нее даже усы имеются, – говорит Саутгемптон.

Дядя Ноллис с усмешкой бьет даму своей картой.

Энтони Бэкон сдает, игроки делают ставки. Пенелопа не думает об игре. В ее мозгу формируется идея.

Август 1600,

Уайтхолл

– Надеюсь, вы пришли сообщить, что наконец допросили леди Рич, милорд. – При виде лорда Бакхерста Сесил встает. Он крайне раздражен этим человеком, и ему неприятно проявлять уважение, которое полагается в соответствии с его званием. Вышеупомянутая леди дольше двух месяцев ухитрялась ускользать от Бакхерста, перемещаясь между домами. Подобная нерасторопность бесит. Портрет покойной жены на противоположной стене висит немного криво, и это усугубляет раздражение Сесила.

– Да, милорд, – запыхавшийся Бакхерст платком вытирает пот со лба. – Сегодня жарко. Вы не против, если я расстегну дублет?

– Можете раздеться хоть догола, главное, скажите, как прошел допрос.

Бакхерст хрипло хохочет:

– Вижу, вы настроены шутить.

В дверях мнутся двое пажей. Сесил приказывает им выйти, но запоздало сожалеет, что не попросил одного из них поправить картину.

– Прошу, садитесь, – говорит он Бакхерсту. Тот, кряхтя, опускается в кресло. – Итак?

– Я допросил леди Рич. – Его смягчившийся взгляд внушает дурные предчувствия. Сесил рассчитывал, что замшелый старик Бакхерст не поддастся ее чарам. Видимо, расчет оказался неверным. – Я проследил ее до усадьбы в Эссексе, где она ухаживала за мужем. Он слег с какой-то неизвестной болезнью. Но к тому времени, как я приехал, она уже отбыла в…

Скорей бы он уже перешел к делу. Еще не хватало потратить целый день на то, чтобы выслушивать историю блужданий Бакхерста по английскому захолустью.

– К какому выводу вы пришли по результатам допроса, милорд? – Сесил старается удержать на лице любезное выражение.

– Я полностью убежден в ее невиновности.

– Отчего же? – Кажется, леди Рич способна вывернуться из любой западни. Надо было отправить Бэкона: уж он-то совершенно точно неуязвим для ее чар. К сожалению, Бэкон слишком тесно замешан во всей этой истории с письмом. По крайней мере, леди Рич находится вдали от двора и не имеет доступа к королеве. Кроме того, графа выпустили из-под стражи, и он уехал в деревню, а значит, его сподвижники, толпившиеся в Эссекс-хаусе, разбрелись кто куда.

Граф написал Елизавете целую пачку писем – разумеется, все они были перехвачены Сесилом. Жалобные послания, содержащие мольбы о прощении: «…пока я лишен возможности явиться пред вашим милостивым взором и облобызать справедливую, но строгую длань вашего величества, – надо же, справедливая, но строгая длань, – …день для меня равен ночи…», и тому подобные потоки лести, конечная цель которых – добиться продления монополии на импортные вина. Сесил присутствовал, когда королева читала последнее письмо. Она уронила его на пол со словами: «Он считает меня дурой, способной поверить в эту чушь. Единственное, что ему нужно, – средства, чтобы расплатиться с долгами».

Сесил чувствует, победа не за горами. Отец был прав: вода и камень точит.

– Леди Рич осознает свои проступки, – бубнит Бакхерст, – пришла в ужас, узнав, что ее частное письмо (она искренне этим возмущена) стало достоянием общественности… поклялась не писать ничего, что может быть истолковано… просила прощения за дерзость… сказала, что ее душа не достигнет покоя, пока она не будет иметь счастье вновь узреть ее величество…

Сесил едва слушает. Он думает о садах в Теобальде (с тех пор как он посвятил все свое время делу Эссекса, они пришли в упадок), мысленно набрасывает планы клумб, каждая из которых будет представлять правителей Англии. В центре – клумба, посвященная Елизавете. Что туда посадить? Алые и белые розы, экзотические растения из Нового Света, огненно-рыжие лилии под цвет ее волос.

– …кроме того, – продолжает Бакхерст, – она вручила письмо для ее величества и взяла с меня слово, что я передам его лично в руки.

Сесил отрывается от садоводческих планов:

– Письмо? – Не иначе очередные поклепы. Его снова пронзает мысль о злосчастном испанском письме: вдруг оно каким-то образом оказалось у леди Рич? Старые страхи возобновились с новой силой. Наверняка она снова попытается ославить его изменником. В горле пересохло, будто туда песка насыпали. Послание не должно попасть в руки к Елизавете. Однако есть непреодолимое препятствие: нельзя прямо запретить передавать письмо, иначе Бакхерст немедленно доложит королеве. Воистину, леди Рич – само коварство. Сесилу приходит в голову новая мысль: он скопирует текст и удалит компрометирующую информацию, как хирург очищает гнойную рану. Именно так и следует поступить. – Дайте его мне.

– Боюсь, это невозможно…

– Отчего же? – Улыбка превращается в оскал.

– Я отдал письмо ее величеству по пути сюда…

Сесилу трудно дышать.

– Королева с фрейлинами направлялась в часовню. Моя племянница в ее свите. Мне была оказана честь…

Сесила прошибает холодный пот.

– Я решил, это наилучшая возможность передать письмо лично в руки, – продолжает Бакхерст.

Сесил в очередной раз пытается дословно припомнить, что именно писал испанскому послу. Жена смотрит на него обвиняющим взглядом с перекошенной картины. Разумеется, он не был столь опрометчив, чтобы выражаться прямым текстом. Или жажда поскорее заключить мирный договор заставила его забыть об осторожности? Он судорожно хватает ртом воздух.

– Вам нехорошо, милорд? – спрашивает Бакхерст. – Может, позвать лекаря?

Собрав всю силу воли, Сесил с трудом произносит:

– Сегодня жарко, только и всего.

В глубине души он понимает, что действительно готов увидеть на английском троне испанскую девчонку – разумеется, если при ней ему будет обеспечено выгодное положение. Произносил ли Сесил это вслух или, еще хуже, клал ли подобные мысли на бумагу? Уже и не вспомнить. Как так вышло, что он, гордящийся своей собранностью, не оставляющий следов, поддерживающий дела в полном порядке, оказался столь расхлябанным?

Сесил с трудом встает с кресла. Голова кружится, в глазах темнеет. Чтобы не упасть, он хватается за столешницу. Наконец, восстановив равновесие, подходит к стене, поправляет портрет покойной жены. Бакхерст суетится рядом, призывает его присесть, приказывает пажу принести воды. Появляется мальчик в королевской ливрее и сообщает, что ее величество желает видеть Сесила после вечерней молитвы.

Сесил пристально смотрит на посланника в тщетной надежде понять, каким тоном был отдан приказ, однако лицо у мальчишки бессмысленное, как репа. Снаружи слышатся голоса людей, выходящих из часовни. На шее пульсирует жилка, в том месте, которое Сесилу показал один из его агентов: говорят, если сильно туда нажать, то можно убить.

– Я должен идти, – обращается он к Бакхерсту. – Нельзя заставлять ее величество ждать. – Сесил сам удивлен твердости своего голоса. Взяв со стола пачку документов, он выходит из комнаты, кивком приказывая пажам следовать за ним.

Они направляются к королевским покоям. В боковых коридорах окна расположены высоко под потолком, поэтому там темно и прохладно. Выйдя в главный коридор, Сесил вынужден прищуриться, чтобы глаза привыкли к яркому свету. Дворец раскалился как печь, на полу лежат пятна света. Его недавно засыпали свежей лавандой и розмарином, и запах растений, растоптанных десятками ног, многократно усиленный жарой, кажется невыносимым. Сесила пропускают без задержек, хотя он был бы не прочь немного подождать, чтобы собраться с мыслями.

Королева окружена несколькими фрейлинами; другие склонились у окна над книгой с картинками, рядом околачиваются несколько кавалеров. Несмотря на летнюю жару, в очаге горит огонь: королевские покои выходят окнами на север.

– Пигмей, у тебя такой вид, будто ты получил дурные известия. Искренне надеюсь, что это не так, – с радостной улыбкой говорит Елизавета.

Сесил выдавливает улыбку, кланяется, потом выпрямляется, насколько возможно, и встает перед королевой в полный рост.

– Нет-нет, ваше величество, известия только хорошие. Лорд Маунтджой показывает большие успехи в подавлении восстания в Ирландии. – Сесил достает из пачки донесение Блаунта. – Он заложил крепости в Дерри и Ньюри на севере, взял под контроль Манстер.

– Пожалуй, следовало отправить его туда с самого начала. – Елизавета берет донесение, подносит увеличительное стекло, пробегает взглядом по строчкам. – Кажется, он точно знает, что делает. Кстати, – обращается она к одной из фрейлин, – подай мне письмо леди Рич, которое Бакхерст передал у часовни.

У Сесила слабеют колени. Она вызвала его для объяснений. Едва дыша, он ждет, когда женщина принесет письмо. Да, это несомненно рука леди Рич; он перехватил столько писем, что безошибочно различает ее неряшливый почерк. Однако послание не распечатано. Значит, улыбка и теплое приветствие королевы искренни. Разум Сесила мечется, как обезглавленный петух. Можно попробовать выманить у нее эту бумагу: «Вашему величеству не стоит утруждаться. Позвольте, я прочту вам». Впрочем, она легко раскусит замысел: зачем ему читать частное письмо ее крестной дочери? Сесил опасается, что его сейчас вырвет на полированный дубовый паркет, тщательно сплетенную циновку, королевские туфли из оленьей кожи. Улыбка на лице будто высечена из гранита. Он не сводит глаз с этих красивых туфель.

– Какие у нас еще дела? – спрашивает Елизавета.

Она так и не распечатала письмо. Сесил перечисляет насущные вопросы – плохой урожай, гибель кукурузы, узник (автор истории Генриха Четвертого), до сих пор томящийся в Тауэре, – поражаясь, что вообще способен произнести хоть слово.

– А также вопрос о монополии на сладкие вина, ваше величество.

– Ах да! – Королева подпирает подбородок ладонью. – Пока мы не будем его рассматривать.

Наконец она вспоминает о послании леди Рич. Сесил не в силах смотреть, но не может отвести глаз. Елизавета с треском ломает печать, разворачивает бумагу, подносит увеличительное стекло. Ее лицо напоминает маску. Закончив читать, она направляет на Сесила холодный взгляд. Его пробирает дрожь. Он пытается придумать, как выяснить, что там написано, чтобы по крайней мере защититься от возможных последствий. Среди фрейлин есть парочка готовых выполнить его просьбу в обмен на встречную услугу.

– Сообщите леди Рич, что она вольна следовать куда пожелает и может вернуться ко двору, если захочет, – ледяным тоном произносит королева. Она скатывает письмо в тугой комок и метким броском кидает в огонь. Бумага ярко вспыхивает и тут же обращается в пепел.

Январь 1601,

Чартли, Стаффордшир

Особняк, стоящий на вершине холма в окружении обнаженных деревьев, выглядит унылым и заброшенным, окна тусклы и безжизненны, словно бельма. Фермер гонит стаю гусей. Пенелопа с Альфредом вынуждены ждать, пока их нескончаемая вереница неторопливо переходит дорогу. Бедные создания не подозревают, что им суждено стать угощением для праздника Богоявления. Пенелопа снимает перчатки, потирает закоченевшие руки, чтобы согреться. Скорей бы оказаться у пылающего камина!

Альфред приказывает фермеру поторапливаться. Им пришлось стоять довольно долго в ожидании, когда проклятая толпа гусей наконец уберется с дороги, ибо уже слышен грохот телеги с багажом, возвещающей прибытие остальных. Из кареты доносится смех Лиззи Вернон – вероятно, ее развеселили гуси, но Пенелопе не хочется выяснять, в чем шутка. Она пускает Гамбита рысью, а потом, вырвавшись на открытое пространство, – в галоп, пока в голове не остается ничего, кроме ветра и ритмичного стука подков о мерзлую землю. Чем ближе к Чартли, где уединился Эссекс, тем сильнее непреходящая тревога. Пенелопа видела страуса только на картинках – в тауэрском зверинце их не держат. Говорят, эти создания ростом с лошадь и такие же резвые, а при виде опасности прячут голову в песок. Пожалуй, Эссекс ведет себя как страус.

Пенелопа замечает у дома юного Роберта. Вокруг клумбы скачет материнский пес. Должно быть, Летиция вчера прибыла из Дрейтон-Бассетта. Они договорились собраться вместе и вытащить Эссекса из оцепенения, однако с каждой минутой Пенелопа все больше сомневается в успехе замысла. Она бы с удовольствием оставила брата в покое, предоставив ему наслаждаться радостями сельской жизни, однако надо смотреть правде в глаза – он не может себе позволить отсиживаться в деревне. Кредиторы денно и нощно стучатся в ворота Эссекс-хауса. Пенелопа опасается, что ей недолго удастся сдерживать их натиск. Она выпросила у мужа некоторую сумму, но даже богатства Рича не хватит, чтобы расплатиться с долгами. Кроме того, Рич стал менее расположен к ней, с тех пор как Эссекс впал в немилость.

Роберт радостно машет. Он вытянулся, стал неуклюжим, будто руки и ноги растут слишком быстро. Пенелопа вспоминает о сыновьях, оставшихся в Лейзе. Хоби уже тринадцать, он на пороге взросления и готовится поступить в университет, а девочкам скоро замуж. Самой Пенелопе только что исполнилось тридцать восемь, она чувствует себя старухой. Куда делись годы? Утонули в пучине времени. Она машет Роберту в ответ. Мальчик бежит ей навстречу; он очень похож на покойного Уота. Время будто обращается вспять. Сидни ждет ее в саду; она, еще молодая, отдыхает под деревом в его объятиях, а он шепчет ей на ухо невыразимо прекрасные стихи. Пенелопа прогоняет болезненные воспоминания и въезжает во двор, где слуги поспешно выстраиваются в шеренгу, дабы приветствовать хозяйку.

– Боже мой, миледи, у вас руки как лед, – говорит один из конюхов, помогая ей спешиться.

Кажется, она потеряла перчатки. Остается надеяться, их найдет тот, кто нуждается в тепле. Таких желающих в избытке: по пути Пенелопа видела множество нищих, выпрашивающих пенни или корку хлеба. Еще один неурожай, и только Богу известно, что с ними станет. По крайней мере, скоро им достанутся остатки праздничного гуся.

Один из пажей протягивает ей письмо из Ирландии. Блаунт рассказывает о необузданной красоте природы, зимних пейзажах и поголовье скота, опуская кровавые подробности сражений, – лишь сообщает, что продвигается вперед. Однако Пенелопа хорошо знает – любую военную кампанию сопровождают смерть и страх. Блаунт пишет: «Я – стрелка компаса, а ты – полюс». Сердце глухо ноет от тоски по возлюбленному. «Виктор настроен вполне дружелюбно», – эти слова затерялись в абзаце, где Блаунт описывает любимых лошадей. Виктор – кодовое обозначение Якова Шотландского. Читая между строк, Пенелопа узнает, что Яков намеревается отправить графа Мара ко двору, дабы обсудить будущее. В ее сердце загорается огонек надежды: посланник короля наверняка примет сторону Эссекса. Тем более пора отправить брата в столицу.

Пенелопа прячет письмо за пазухой и входит в дом, по пути обдумывая ответ. Как сообщить Блаунту, что Эссекс погрузился в омут отчаяния, из которого может не выбраться? Как описать настойчивое давление его недовольных сторонников, с нетерпением ожидающих, когда их герой сокрушит своих врагов. Кроме того, придется написать, что им так и не удалось обнаружить доказательств, способных скомпрометировать Сесила. Вопреки надеждам, Энтони Бэкон не смог выудить ничего существенного, лишь слухи и предположения.

Пенелопа лихорадочно соображает, как зашифровать все эти сведения, замаскировав под обычное любовное послание. Она останавливается перед отцовским портретом. Уолтер Деверо на нем молод и полон сил, словно не погиб в Ирландии. Воистину, проклятый остров. Он отнял у нее отца и грозит отнять брата; страшно даже подумать, что там может случиться с Блаунтом. Бог с ними, с политическими интригами: надо написать ему самое главное – его любят и ждут.

Летиция выглядит старой и напуганной. Пенелопа никогда раньше не видела ее такой.

– Только посмотри на себя, – заявляет она вместо приветствия. – Ну и вид: платье порвано, сама вся в грязи. Не понимаю, почему ты не путешествуешь в карете.

Пенелопа даже не пытается объяснить, что ей нравится ездить верхом: так она чувствует себя живой.

– Я тоже рада вас видеть, матушка.

– Прости, моя дорогая, – смягчается Летиция. – Я сама не своя от беспокойства. Не сердись. – Она берет руку Пенелопы в свои: – Да ты совсем замерзла! Идем в мою комнату, у меня горит камин.

– Где Робин?

– В постели. Уже три дня не встает. Мне ни слова не сказал, даже не взглянул. Не надо было брать с собой юного Роберта, лучше бы он остался в Итоне. Я думала, твой брат обрадуется, увидев мальчика. – Слова льются из нее потоком.

– Не знала, что дела настолько плохи. Давно он в таком состоянии?

– Меррик говорит, с тех пор как получил решительный отказ в продлении монополии на сладкие вина.

– С октября! Почти три месяца. Почему он сразу не сообщил?

– Твой брат запретил. Он не хотел, чтобы его видели в таком состоянии.

Пенелопа поворачивается к двери:

– Я с ним поговорю.

– Подожди, погрейся. Ты так простудишься, а это никому не принесет пользы. – Летиция тянет ее за рукав: – По крайней мере переоденься во что-нибудь из моего гардероба, пока багаж не приехал. – Однако Пенелопа вырывается из рук матери и решительно направляется в противоположное крыло дома.

Меррик играет в карты с двумя мужчинами, которых Пенелопа пару раз видела в Эссекс-хаусе. Он улыбается и неуклюже встает; веснушчатое лицо прорезали морщины, рыжая борода подернулась сединой. Он представляет своих товарищей – Генри Кафф и Фердинандо Горджес. Генри Кафф ничем не примечателен, если не считать неправильного прикуса и плохих зубов, зато Горджес, вероятно, заставляет девичьи сердца трепетать – у него каштановые волосы и внимательные глаза, довольно близко посаженные, но это придает еще больше пронзительности его взгляду.

– Вы служили с Эссексом в Ирландии? – интересуется Пенелопа.

Меррик не дает им ответить:

– Боюсь, граф нездоров. Ему нужен отдых. Он велел никого не впускать.

– На меня его запрет не распространяется. – Пенелопа поспешно проходит в спальню.

Тяжелые шторы плотно задернуты, в очаге ярко горит огонь. Воздух в комнате спертый. Пес Эссекса бредет к Пенелопе, трется головой о ее юбку, тычется мокрым носом в ладонь, будто соскучился по ласке.

Пенелопа отдергивает шторы, впускает в спальню лучи неверного зимнего света и на мгновение замирает у окна, глядя на заброшенные развалины старой крепости. На улице бегает юный Роберт, Летиция зовет его в дом, пока не начался дождь. В небе громоздятся тяжелые тучи. Хорошо бы багаж успел доехать, прежде чем хлынет.

– Убирайтесь. Оставьте меня в покое, – раздается голос брата из-под задернутого полога.

– Это я, Робин.

– Сестрица?

Пенелопа отдергивает занавесь. Эссекс приподнимается на локте, подслеповато моргает. Он бледен, под глазами темные круги – такое впечатление, будто его били.

– Слава богу, это ты. Я думал, явились те подонки, чтобы не давать мне покоя. Моя дорогая сестричка. – Он смотрит на нее безжизненным взглядом. – Помоги мне.

– Именно потому я здесь.

– Я не могу спать из-за жутких кошмаров, меня терзает… – Эссекс замолкает. Пенелопа замечает между покрывалами черный кожаный кошель, который она вернула ему сразу после освобождения. – Кажется, я схожу с ума.

– Слышала, королева не ответила ни на одно из твоих писем.

– Теперь я изгой, сестра. – Он произносит эти слова, будто актер, исполняющий трагическую роль.

– Соберись, Робин.

– И ты туда же? Ты такая же, как те трое негодяев, – Эссекс указывает на дверь. – Вставай, делай то, делай это. Строят планы моего возвращения. Дай Генри Каффу волю, он посадил бы меня на трон.

– Каффу это не под силу, – решительно произносит Пенелопа.

– Они стараются только ради себя. Я устал, сестра. Моя душа пуста, как и кошель. Кстати, о нем. – Он забирает кошель у нее из рук. – Я искренне верил: если преемником станет король Яков, будущее Англии в безопасности. Я совершенно ясно это видел. А теперь не вижу ничего. Моя единственная мечта – уснуть.

– Не собираюсь тебя заставлять. Я здесь, чтобы помочь.

– Мне уже не поможешь. Я просто хочу спать.

Пенелопа понимает: его тоска неизбывна.

– Нельзя прятаться здесь вечно. Ты должен встретиться со своими демонами лицом к лицу. Кроме того, у тебя есть обязанности и ответственность – жена, дети. Ты не простолюдин, который может поступать как ему вздумается, ты граф, а за происхождение нужно платить. Подумай о юном Роберте, твоем наследнике. Вспомни, что все мы – хранители имени Деверо.

– Бедный, несчастный юный Роберт Деверо, не повезло ему с отцом. – Голос Эссекса полон цинизма. Пенелопа собирает всю выдержку, чтобы не отругать его. Пора прекращать это малодушное самоуничижение.

– Возьми себя в руки. Я точно знаю, все пройдет.

– Может, и пройдет, но я по-прежнему останусь нищим, как те бедолаги, что просят милостыню у большой дороги. Граф-попрошайка. – Эссекс горько усмехается: – Кредиторы еще не разобрали Эссекс-хаус по кирпичикам?

– Хватит. – Пенелопа не в силах сдерживать нетерпение.

Из передней доносятся голоса. В спальню входит Летиция, плотно закрывает за собой дверь, встает в ногах кровати.

– Что я слышу от Лиззи по поводу Энтони Бэкона? Она говорит, ему не удалось найти свидетельств связи Сесила с испанцами. – Летиция раздраженно обращается напрямую к дочери. Пенелопа не собиралась выкладывать все сразу, рассчитывала подготовить брата к дурным известиям, дать ему ниточку надежды.

– Что ты имеешь в виду? – отрывисто произносит Эссекс.

– Она имеет в виду, – Пенелопа берет брата за руку, – что информация от Переса, будто бы Сесил вел переговоры о престолонаследии, обрывочна и не подтверждена. Нет убедительных доказательств, на основании которых можно было бы начать расследование.

– Но это не так, – говорит Летиция. – У меня есть убедительное доказательство из другого источника.

Эссекс берет стойку, словно пес, почуявший зайца:

– Что за доказательство, матушка?

– Мой брат видел собственными глазами и слышал собственными ушами, как Сесил обсуждает права инфанты на престол. Он сообщил мне только позавчера. Если уж это не доказательство, тогда я не знаю, что вам нужно.

– Дядя Ноллис? – спрашивает Пенелопа. – Твой брат слышал, как Сес…

– Вот именно.

– И когда состоялся этот подслушанный разговор? Почему он не упомянул о нем раньше?

– По-видимому, некоторое время назад. – Летиция теребит оборку на платье. – Возможно, он решил, что Перес добудет нечто более существенное.

– Это не письменное доказательство, однако лучше, чем ничего. Он готов дать показания?

– Вполне возможно.

Эссекс откидывается на подушки.

– Видишь, – говорит Пенелопа брату, – все не так уж плохо. Дядя Ноллис – надежный источник. Его свидетельство будет иметь вес. Блаунт поддерживает устойчивые связи с Шотландией. Король Яков намеревается направить графа Мара в Лондон. Он замолвит и за тебя словечко. Разве это не хорошие новости? Наши усилия приносят плоды. – Внезапно ей приходит в голову, как повернуть ситуацию в свою пользу: – Напиши Мару, сообщи ему о тайных переговорах Сесила. Если Мар – посланник короля, нейтральная сторона, – бросит тень на Сесила, ее величество может взглянуть на дело иначе.

– Думаешь, она проявит ко мне расположение? – оживляется Эссекс. Он садится и надевает кошель на шею.

– Именно.

– Как мне удалось произвести на свет подобное создание, а, Пенелопа? – восклицает Летиция. – Тебе бы должность тайного советника.

– Это комплимент или критика?

– Разумеется, комплимент.

Эссекс выбирается из постели, потягивается.

– Если вы, дамы, позволите мне уединиться, я хотел бы переодеться. Встретимся за ужином. Пора обдумать план моего возвращения в Лондон.

Летиция улыбается дочери:

– Я отправлю послание в Эссекс-хаус, чтобы готовились к твоему приезду.

Пенелопа обнимает брата за плечи.

– Не позволяй своим людям давать волю фантазии, – она кивает в сторону двери. – Их может занести, а это тебе лишь навредит. Держи их в узде, не то их честолюбивые устремления навлекут на нас беду.

Февраль 1601,

Уайтхолл

Сесил приказывает кучеру проехать мимо Эссекс-хауса, дабы лично убедиться, что слухи о возвращении графа правдивы. При дворе только об этом и шепчутся. Его союзники колеблются, будто ожидают, кто первый откроет карты. Секретарь, сидящий рядом, громко сморкается в замызганный платок. Сесила передергивает. Он отодвигается подальше, высовывается из окна кареты, с удовлетворением оглядывает две пары лоснящихся черных лошадей, каждая с одинаковыми белыми пятнами на ногах. При виде его экипажа все оборачиваются: так и было задумано.

Ворота Эссекс-хауса открываются, выпуская всадников. Во дворе царит суматоха: слуги носятся туда-сюда, люди группками собрались вокруг жаровен: одни курят, болтают и смеются, другие чистят мушкеты, третьи упражняются с мечом. Нет сомнений – граф здесь. Сесил замечает в одном из окон женщину: либо леди Рич, либо ее сестра – с такого расстояния не разобрать. Она машет ему. Он прячется внутрь кареты, но тут же чувствует себя дураком. Надо было помахать в ответ или хотя бы не отводить взгляда.

Секретарь громко чихает. Сесил прикрывает рукой нос и рот, бормочет: «Ради всего святого!»

– Выясни, кто сейчас находится в Эссекс-хаусе, – приказывает он. – Мне нужно точное число слуг, прихлебателей, всех до единого. Используй все доступные средства. – Секретарь ошалело смотрит на него. – Чего стоишь, пошел! – Тот хватает плащ, выпрыгивает на ходу. Сесил стучит по крыше кареты, чтобы привлечь внимание кучера: – В Уайтхолл! – Простуженный парень, скорее всего, провалит поручение, зато по крайней мере не будет распространять заразу.

После письма леди Рич ничего особенного не произошло; ни один из страхов Сесила не сбылся, но это не означает, что опасность миновала. Он целый месяц провел в ужасе, подскакивая от малейшего шороха. Воспаленное воображение рисовало жуткие картины, как его хватают и бросают в Тауэр. В самые мрачные мгновения Сесил даже начал сочинять предсмертную речь, стараясь не думать о том, каково это, когда петля затягивается на шее, – такому, как он, не полагается быстрый топор (еще одно напоминание о недостаточно благородном происхождении): отчаянная борьба за каждый вдох, а дальше – пустота, небытие или вечные муки, ибо его, разумеется, ожидает ад. Он начал молиться с удвоенным пылом, в надежде, что еще не поздно вымолить прощение.

Во дворце Сесил встречает Ноллиса. Тот отводит его в сторону, тревожно потирая руки.

– Меня беспокоит мой племянник. Боюсь, он завел собственный двор в противовес королевскому. Ее величество, мягко говоря, недовольна.

– Я только что проезжал мимо Эссекс-хауса. Там действительно толпа народу. – Сесил представляет Елизавету в гневе. Даже в воображении это зрелище не для слабых духом.

– Я старался внушить ему, что он совершает крайне неблагоразумный шаг, позволяя всем этим людям собираться в его доме. – Ноллис по-прежнему мнет руки, будто месит тесто. – Увы, племянник полон ярости и не воспринимает доводы разума.

– Ярости? – Сесил не знает, что и думать. Они с Ноллисом направляются к лестнице, ведущей в главный зал.

– Уныние племянника переродилось в озлобленность. Эссекс неистовствует. Как по мне, он не в себе. Ему всюду мерещатся враги.

– Когда вы видели его в последний раз? – Сесил еле сдерживается, чтобы не отметить: у графа действительно повсюду враги.

– Я был у него сегодня утром, пытался урезонить.

Сесил опять еле сдерживается, чтобы не отметить: графа можно урезонить только силой.

– Несчастный нуждается в нашей помощи. Я обращусь с прошением к ее величеству. – Ноллис явно испытывает облегчение. – А кто с ним?

– Многие… очень многие. Боюсь, среди них есть те, кто отравляет его разум. Люди, служившие с ним в Ирландии… Генри Кафф, Фердинандо Горджес, кое-кто из недовольных дворян. Ну и привычное окружение: Меррик, Энтони Бэкон, Саутгемптон; их вы знаете.

– Горджес, случайно, не родственник Рэли?

– Кажется, – кивает Ноллис. – Говорят, буйный малый.

– Рэли не понравится, что его кузен принял сторону Эссекса.

– Верно. Рэли никогда не жаловал моего племянника. У него во дворе собралось целое войско.

– У вас есть причина для беспокойства. – Сесил ободряюще касается плеча Ноллиса: – Я приложу все усилия, чтобы задобрить королеву.

В большом зале репетируют актеры. Один, в женском платье, тонким голосом произносит речь, преувеличенно жестикулируя. Ноллис заставляет Сесила остановиться на целых пять минут, пока парень с воплем не валится на пол, видимо, мертвый. Сесил не понимает, как столь грубая игра может нравиться. Он уже вознамерился высказать свое мнение, однако с противоположного конца зала доносятся медленные хлопки. Это королева в окружении фрейлин.

– Ваше величество, – Сесил снимает шляпу, низко кланяется.

– Иди сюда, – приказывает она ему, будто собаке. – Что думаешь?

Он вглядывается в лицо Елизаветы, надеясь угадать правильный ответ.

– Невероятно, ваше величество.

– Ты не так искусно скрываешь свои мысли, как тебе кажется, Сесил.

Он думает – точнее, надеется, – что углядел на ее губах тень улыбки.

– Я много в чем недостаточно искусен, ваше величество. Увы, мои проступки неисчислимы. К сожалению, драматическое искусство выше моего скудного понимания.

– Притворная скромность тебе не к лицу. – От ее взгляда у него внутри все сжимается. – Думаешь, я пожаловала бы тебе столь высокий пост, если бы считала тебя недалеким? Не удивляюсь, что твоему прагматичному разуму подобные вещи, – Елизавета кивает в сторону актеров, – кажутся легковесными. – Она снова обращает на него суровый взор: – Однако я ценю честность. – Сесил нервно ежится. Его взор падает на ниточку, прилипшую к платью королевы. Ему отчаянно хочется ее снять. – Тебе ведь это известно, не так ли?

– Да, ваше величество. Если откровенно, я считаю, что театр развращает нравы.

– Ха! – Кажется, Елизавета развеселилась. – Кому как не тебе об этом знать. – Сесила бросает в дрожь.

– А еще он способен спровоцировать мятеж.

– На сей счет ты прав, но это не повод его не любить; скорее повод для уважения.

– Не могу не согласиться, ваше величество.

– Кстати, о театре: какие новости о моем любимом графе? – Углы ее рта опускаются вниз – то ли от недовольства, то ли от печали. – Я так понимаю, он вернулся в Лондон.

– Верно, ваше величество, – подает голос Ноллис, по-прежнему нервно стискивая руки.

– Боюсь, у нас есть неотложный разговор. – Сесил оглядывает зал. Придворные с любопытством вытянули шеи. – За закрытыми дверями.

– Ясно. – Елизавета подает ему руку без перчатки.

Он видит ее будто впервые – искривленную, покрытую старческими пятнами, с набухшими венами и распухшими костяшками. У королевы всегда были такие красивые руки – изящные, нежные. Сесил отмечает увядшую кожу на ее шее и груди, лицо, испещренное морщинами, помутневшие глаза. Перед ним старуха, чьи дни сочтены. Он думал, у него есть время укрепить союзы, подготовиться к пришествию нового монарха, но ошибся. Елизавета отдергивает руку, прежде чем он успел ее взять.

Войдя в кабинет, королева опускается в кресло. Сесил услужливо подает ей подушку для спины. Они с Ноллисом нерешительно топчутся на месте.

– Итак?

Сесил сглатывает:

– Боюсь, граф окружил себя плохими советчиками.

– Его сестра то же самое говорит обо мне. Дескать, рядом со мной находятся те, кто… – Она останавливается на полуслове, не сводя глаз с Сесила. У него темнеет в глазах. – Впрочем, оставим это.

– В Эссекс-хаусе собралось большое число… – Ноллис мнется, подбирая подходящее слово, – …недовольных. Боюсь, они втянут графа в мятеж.

– Вероятно, они слишком часто ходят в театр, – замечает королева, приподняв брови. – Не так ли, Пигмей?

Услышав эту кличку, Сесил расслабляется. Вероятно, так чувствует себя человек, снятый с дыбы. Елизавета самозабвенно смеется собственной шутке.

– Да, слишком часто ходят в театр, – подхватывает он.

Ноллис не смеется, он напряжен, словно тетива: наверняка тревожится о заблудшем племяннике.

– Если… если позволите выразить предположение, мадам…

Королева поворачивается к нему, вытирает глаза тыльной стороной ладони, пачкая ее белилами, размазывает белое пятно по темной юбке.

– Ты прав, это не смешно. Сколько их?

– Добрых две сотни.

– Надо же. – Веселье сразу же исчезает с ее лица, сменяясь не гневом, как ожидал Сесил, а скорее унынием. – И что же ты предлагаешь, Ноллис?

– Было бы благоразумно призвать графа и позволить ему объясниться. Я мог бы отправиться к нему с парой сопровождающих и привести к вам.

Королева поворачивается к Сесилу, ожидая его мнения. Тот кивает:

– Полагаю, это наилучший выход. – Он так привык делать вид, будто поддерживает графа, ради сохранения собственной репутации, что сам удивился своему искреннему стремлению дать Эссексу шанс. Он мог бы воспротивиться предложению Ноллиса; в конце концов, толпа, собравшаяся в Эссекс-хаусе, представляет серьезную угрозу безопасности королевы и благополучию Англии. Сесил, не в силах отвести глаз от белого пятна на платье Елизаветы, подавляет желание вытереть его влажной тряпкой. Ему представилась возможность сокрушить своего злейшего врага, а он ею не пользуется. – Подобный шаг поможет разрядить ситуацию.

Сесил давно подозревал, что между Эссекс-хаусом и Шотландией долгие годы курсируют письма с предложениями дружбы; правда, как он ни старался, попытки добыть хотя бы одно не увенчались успехом. Все прочие кандидаты на престол – инфанта, Арабелла Стюарт, лорд Бошам или его брат – небезупречны. У короля Якова самые лучшие карты: он ближе по крови, у него двое сыновей и плодовитая жена, и, что важнее всего, он мужчина. Англия устала от женщины на престоле; да, Яков не был рожден на английской земле, но в свете прочих достоинств эта мелкая подробность выглядит незначительной. Если он благоволит Эссексу, так же должен поступать и Сесил, если хочет выжить при новом правителе.

– Уверен, граф и в мыслях не имеет ничего дурного, мадам.

– Искренне надеюсь, что ты прав. – Королева глубоко вздыхает: – Леди Рич тоже там?

– Да, мадам, – говорит Ноллис. – Она не одна: с ней ее сестра, леди Саутгемптон и леди Эссекс.

Елизавета закрывает лицо руками, будто эти слова лишили ее последних сил.

– Пенелопа и ее брат были мне как дети. – Сесил удивлен: подобное уныние совсем не в духе королевы. – Однако есть обстоятельство, которое нельзя изменить: их породила волчица. – Вот это уже больше на нее похоже, думает он.

– Не сомневаюсь, они вас любят, – говорит Ноллис, – и не желают зла.

– Созови заседание совета. – Елизавета снова принимает властный тон. – Посмотрим, что они желают заявить в свою защиту.

Февраль 1601,

Эссекс-хаус, Стрэнд

Эссекс-хаус весь бурлит. Единственное спасение для Пенелопы от неуправляемой толпы – в ее покоях, но даже в этом маленьком убежище, в обществе Доротеи и Лиззи Вернон, чувствуется атмосфера еле сдерживаемого насилия и раздора. Сподвижники ее брата – воины, толпящиеся во дворе, мужчины, бродящие по коридорам, близкие друзья, жарко шепчущиеся за закрытыми дверями его покоев, – взволнованы, словно войско накануне битвы.

– Молю Господа, чтобы он принял вчерашнее приглашение королевы, – говорит Пенелопа. – У меня сердце не на месте.

– Муж сказал, Эссекс боится идти во дворец. – Лиззи утратила свое обычное радостное оживление. – Он думает, это ловушка и его немедленно арестуют.

– Да, он испугался, – подтверждает Доротея. – Брат сам мне сказал. – Пенелопа впервые замечает на лице сестры признаки возраста и утомления. Вероятно, сама она сейчас выглядит так же.

– Я старалась переубедить его, – говорит она. – Показала письмо от дяди Ноллиса с твердыми заверениями, что королева позволит ему оправдаться. Даже Сесил желает, чтобы ситуация разрешилась… – Она хочет сказать «миром», но боится скрытого подтекста. – Так считает наш дядя, однако Эссекс полон подозрений… – Пенелопа замолкает, встретившись взглядом с сестрой. – Боюсь, он не в себе. Посторонние люди внушают ему всякие мысли.

– Что за люди? – интересуется Лиззи.

– Что за мысли? – одновременно спрашивает Доротея.

– Крамольные. – Скорей бы вернулся Блаунт. Пенелопа места себе не находит от страха за возлюбленного. Кроме того, ей очень нужен его совет. – Я случайно услышала, как Горджес и Кафф обсуждают…

– Кто эти двое вообще? – перебивает Доротея. – Вечно трутся вокруг Робина. Даже Меррик подпал под их влияние. – Она возмущенно фыркает: – Так что они обсуждали?

– Что Эссекс имеет больше прав на трон, чем инфанта. – Пенелопа не собиралась подливать масла в огонь, но не смогла удержать в себе тайну.

Ее сестра ахает, прикрыв рот обеими руками.

– То есть они замышляют посадить твоего брата на английский престол? – Голос Лиззи дрожит от изумления. – Но ведь это государственная измена.

– Да, причем неоспоримая. – Пенелопа смотрит на сестру. Доротея судорожно хватает ртом воздух. – Претендовать на трон – совсем не то, что пытаться устранить дурное влияние из Королевского совета и настаивать на назначении преемника. Единственное наше желание – безопасность королевы и Англии. – Ее слова звучат как заранее заготовленная речь, причем не вполне искренняя, ибо их главное желание – безопасность семьи Деверо.

– Но если им станет известно, – Лиззи указывает в окно на двор, заполненный людьми, – что в ближнем круге графа обсуждают подобные вещи… – Краска сбегает с ее лица. Собачка, очевидно, почувствовав настроение хозяйки, скулит и царапает ей юбку.

– Начнется пожар, который будет не остановить, – говорит Доротея. Ее руки слегка дрожат.

– Возможно, уже слишком поздно. – Закрыв глаза, Пенелопа мысленно посылает Блаунту слова любви. Она боится за его жизнь, а теперь ее собственная находится едва ли не в большей опасности. – Попробую с ними поговорить. – Она живо представляет Горджеса с его близко посаженными глазами, некрасивого Каффа и Меррика, внимающего их речам с пылом влюбленной девицы. – Надо дать им понять, какой опасности они подвергают Эссекса своими крамольными речами. Не могу сидеть сложа руки.

– Каффа и Горджеса здесь нет, – говорит Доротея.

– Где же они?

– Собирались вместе с Мерриком и остальными нанести визит драматургу, чтобы он сегодня устроил представление. Безобидная затея.

– Кто этот драматург?

– Его не называли по имени.

Пенелопу накрывает волна ужаса.

– Может, упоминали, о чем пьеса?

– Вроде про какого-то короля.

– Ради бога, Дот, можешь назвать точнее? – Пенелопа тут же жалеет о своих словах. У сестры такой вид, будто ей отвесили пощечину.

– Ты же знаешь, я такие вещи не запоминаю.

– Может, Ричард Второй?

– Да, кажется. А что это за Ричард? Тот, которого свергли? – Доротея смотрит на Пенелопу: – В чем дело? – Ее глаза наполняются страхом.

– Слушайте меня. Думаю, вам нужно уехать. Возвращайтесь домой, к детям. Лиззи, я сообщу твоему мужу.

– Что такое? – спрашивает Лиззи. – Ты меня пугаешь. Почему тебя так расстроила пьеса?

– В ней рассказывается о слабом короле, не имеющем наследника, которого сверг сильный претендент, любимец народа.

– Господи!

Пенелопа видит, что ее кузина и сестра наконец поняли, в чем дело.

– Не волнуйтесь. Я просто считаю, будет… – Она едва не произносит «безопаснее», но осекается. – …лучше, если вы поедете домой.

– А ты останешься? – спрашивает Доротея.

Пенелопа думает о детях: в Лейзе им ничего не угрожает. Рич тоже там. Только сейчас до нее доходит, что вчерашний отъезд мужа вызван вовсе не земельным спором; крыса сбежала с тонущего корабля. Он даже не предложил ей отправиться с ним. Стоит ли удивляться?

– Я не могу бросить Робина в час нужды.

– Но я тоже его сестра, – настаивает Доротея.

– Предоставь это мне, Дот. Поезжай лучше к матушке. Она будет вне себя.

– Как пожелаешь, – со вздохом отвечает сестра.

Губы Лиззи дрожат, из глаз текут слезы. Доротея обнимает ее. Пенелопа смотрит на них, лихорадочно соображая, что делать.

– Ступайте, пока не поздно.

– А как же Фрэнсис?

– Думаю, она захочет остаться с Робином. – В последнее время Фрэнсис удивляет. В этой робкой мышке, оказывается, скрывается недюжинная храбрость. Пенелопа вспоминает ее слова на похоронах Сидни: «Он любил только вас». Такое не каждому под силу. Ей всегда был присущ стоицизм; наверное, этим Сидни в ней и восхищался. Пенелопа всегда считала, что он женился на Фрэнсис исключительно из почтения к ее отцу; видимо, ревность оказалась сильнее проницательности.

Лиззи подхватывает собачку, направляется к двери. Доротея следует за ней. Пенелопа улыбается, посылает им воздушный поцелуй. Хорошо, что они отправляются в безопасное место. Внезапно ей становится очень одиноко; даже Фидес сейчас в деревне с детьми. Во дворе один из мужчин стоит на ящике и что-то говорит остальным. Слов не разобрать, но, судя по вскинутым кулакам, речь весьма вдохновляющая. Пенелопа отчаянно старается придумать, как бы охладить их неуместный пыл.

Не потрудившись надеть накидку, она покидает свои покои в надежде отыскать брата. В комнате Эссекса в одиночестве сидит Энтони Бэкон. У него разлитие желчи – белки глаз пожелтели. Он морщится при каждом движении.

– Вам нехорошо, Энтони, – говорит Пенелопа, напрасно подтверждая очевидное.

– Мое здоровье волнует меня в последнюю очередь.

– Есть известия от графа Мара? Может, попробуем убедить их не предпринимать решительных действий до его приезда? Как только он замолвит слово за моего брата перед королевой, положение может резко перемениться, ведь Мар говорит от имени самого короля Якова.

– Он уже в пути, но, скорее всего, еще не пересек границу. Дорога займет добрых десять дней… – Энтони смотрит на Пенелопу, будто ожидая от нее решения. – Боюсь, у нас нет столько времени.

– Да уж, эту толпу в узде не удержать. – Ее пробирает дрожь; без накидки холодно. Она садится поближе к очагу. – Что вам известно о пьесе?

– О господи! – вздыхает Бэкон. – Идею подал Кафф, ее подхватили остальные, и Меррик… и этот Горджес. Ваш брат даже не пытался им помешать. Кажется, он впал в своего рода… – Энтони поджимает губы, будто опасаясь ненароком проговориться.

– Безумие. Можете говорить прямо, Энтони. Все так думают.

– Его душевное состояние действительно напоминает манию.

– Да, либо мания, либо полная инертность. Ни в том ни в другом случае его невозможно урезонить.

– Жаль, здесь нет Блаунта. Его бы Эссекс послушал.

– Вы не одиноки в своих сожалениях, – с болью произносит Пенелопа. Ее возлюбленный далеко, как будто улетел к звездам. Она вспоминает его метафору про стрелку компаса и полюс, но это не приносит утешения. – Так что с пьесой?

– Они хотят заплатить актерам сорок шиллингов, чтобы те сегодня выступили. Я пытался им помешать.

– Сорок шиллингов! Это же плата за месяц.

– Предполагаю, сделка уже заключена, и о пьесе вскоре станет известно. Они надеются собрать еще больше людей в поддержку вашего брата, заставить весь Лондон приготовиться.

Нет нужды произносить вслух, к чему следует готовиться. За годы тайных переговоров с целью обеспечения будущего рода Деверо Пенелопа никогда всерьез не думала, что до этого дойдет.

– Думаете, Сесил действительно хотел посадить на трон инфанту, как утверждает дядя Ноллис?

– Поддержать претензии католички на престол на вид сущее безумие, – отвечает Бэкон. – Вероятно, Сесил увидел какое-то политическое преимущество. Да, я думаю, такое возможно.

Снаружи раздается шум. В комнату врываются Эссекс и Саутгемптон, раскрасневшиеся и взвинченные. Эссекс на чем свет стоит поносит Сесила, пытаясь раскурить погасшую трубку:

– Мы уберем этого гада вместе с его кликой. Если понадобится, силой. Сесилу плевать, что люди на улицах голодают, его интересуют лишь злобные интриги. Я спасу ее от него. – Он вращает глазами: – Сесил, Рэли – все они желают моей смерти… и остальные тоже.

– Робин… – Пенелопа пытается обнять его за плечи, однако он сбрасывает ее руки.

– Ты не понимаешь. – Брызги слюны попадают ей на лицо. – Тебе не приходилось держать в руках меч и сражаться за жизнь. Думаешь, у тебя есть ответы на все вопросы? Ты лишь женщина.

Пенелопа еле сдерживается, чтобы не одернуть его, но вовремя смягчает тон:

– Добиться желаемого можно и мирным путем.

– Ты сейчас говоришь как Сесил. – Эссекс швыряет трубку через всю комнату: – Даже эта чертова штука меня не слушается!

– Возьми себя в руки, Робин. Ты не можешь придержать свой пыл хотя бы до приезда графа Мара?

– Она права, – вставляет Бэкон.

– Да, верно, – поддерживает Саутгемптон.

Эссекс хватает его за плечи:

– И ты туда же! Боишься?

Саутгемптон отталкивает друга:

– Вовсе нет! Я с тобой до последнего вздоха. Но мудрости твоей сестры стоит позавидовать.

– Моя разумная сестрица… – Эссекс снова разражается бессвязной бранью. Саутгемптон потихоньку уводит его в спальню, пообещав разжечь ему трубку. Пенелопа все больше убеждается, что ее брат полностью потерял власть над собой.

Воцаряется тишина. Энтони со стоном меняет положение:

– Думаю, в подобной ситуации нам нужно привлечь как можно больше заслуживающих доверия сторонников из знати.

– Я сделаю все, что в моих силах. У Сесила достаточно врагов, чтобы собрать целое войско. – Пенелопа испускает желчный смешок. – Предоставьте это мне.

Февраль 1601,

Уайтхолл

– Всего лишь спектакль, – говорит одна из фрейлин. – Нет причин беспокоиться.

Королева приподнимает парик, чешет под ним.

– Как ты не понимаешь? Ричард – это я. – Она поворачивается к Сесилу: – Ты уверен, что сцену низложения не убрали?

– Совершенно уверен, мадам. – Сесил прикидывает, с какой стороны лучше подойти к делу. Он получил сведения из надежного источника, что представление оплачено кем-то из лагеря Эссекса.

– Проклятая штуковина! – Елизавета срывает парик, швыряет на пол и принимается яростно чесать голову обеими руками. Булавки с оглушительным звоном разлетаются в разные стороны, пара жемчужин отрывается и катится по полу. Все замирают; никто не знает, что делать. Наконец какая-то фрейлина принимается собирать жемчужины. Вторая следует ее примеру, поднимает парик, аккуратно втыкает булавки в подушечку. Сесил никогда не видел королеву с непокрытой головой. Он с удивлением отмечает, что она вся седая, но потом вспоминает – ей же почти семьдесят.

– Принеси чепец. Довольно с меня мучений, – приказывает Елизавета девушке.

Когда фрейлина уходит, она подманивает Сесила ближе и шепчет:

– Я не знаю, что делать. – Он потрясен, видя ее столь растерянной. – Жаль, твоего отца здесь нет.

Сесил воспринимает это как укор.

– Я тоже не знаю, – говорит он, поражаясь собственной откровенности. Королева смотрит на него, ожидая предложений. – Пошлите Ноллиса, пусть мягко убедит графа явиться к нам. – Он понимает: без Эссекса ему не завязать связей с королем Шотландии.

– Эссекс дважды отклонил мое приглашение, – бормочет Елизавета. – Думаешь, он действительно хворает?

– Вряд ли, мадам. Думаю, он боится.

Кажется, королева удивлена. Наверное, у нее в голове не укладывается, что ее храбрый воин чего-то боится. Сесил пытается представить себя на месте Елизаветы; каково это – когда вокруг тебя все ходят на цыпочках из страха. Удивительно, насколько ограниченными бывают люди в своих представлениях о других, особенно в старости. Она придумала себе идеального Эссекса и не желает видеть того, что не вписывается в образ.

– Устрой это, Сесил. Пошли Ноллиса, но не одного. Пусть Эссекс явится и лично выдвинет доводы в свою защиту.

Сесил поворачивается, чтобы уйти, но Елизавета его останавливает:

– Побудь со мной, Пигмей. – И еле слышно добавляет: – Ты мне нужен.

В его душе распускается цветок удовлетворения. На мгновение он ощущает себя таким, каким его считают: самым могущественным человеком в Англии. Жаль, эти слова, которых он ждал два десятилетия, запоздали: все смотрят в будущее, а королева уже стала прошлым.

Февраль 1601,

Эссекс-хаус, Стрэнд

Солнце только что встало. Со двора доносятся выкрики разгоряченных мужчин, наполняющие сердце ужасом. Ситуация накалилась до предела, ждать графа Мара нет времени. Вчера вечером Пенелопа присутствовала на совещании, где обсуждалось расположение сил и координация действий. Приближенные ее брата собрались за столом в главном зале; благодаря дипломатическому таланту Пенелопы к их рядам примкнуло много представителей знати. Она не смогла отговорить их от планов силового захвата власти; ее никто не слушал. На предложение, чтобы Эссекс все-таки явился к королеве, Саутгемптон рассмеялся ей в лицо. Пенелопу поддержал лишь Энтони Бэкон, большую часть совещания просидевший, обхватив голову руками.

– Это ловушка. Стоит Эссексу выйти из дома, его тут же убьют, в лучшем случае арестуют, – объяснил ей Саутгемптон, четко произнося слова, будто диктовал урок неразумному ребенку.

Последовал спор, что делать в первую очередь: двинуться ко двору, собрать людей в городе или захватить Тауэр, где располагались арсенал и монетный двор. Саутгемптон и Горджес едва не сцепились. Эссекс безмолвно сидел во главе стола, что-то бормотал про доверие и вздрагивал от малейшего шума. Пенелопа негромко предложила ему уйти.

– Чтобы меня придушили в постели? – яростно возразил он. По лихорадочному блеску в его глазах стало ясно: он на грани безумия.

По мнению Пенелопы, единственный способ предотвратить мятеж, ибо происходящее можно назвать именно так, – отправить брата подальше от Лондона, лучше за границу. Однако ей в грубой форме велели замолчать. Спорщики не смогли достичь согласия, нервы у всех были на пределе. Прибыл очередной посланник с повторным приказом явиться во дворец. Его отправили восвояси с объяснением, что здоровье графа не позволяет ему выходить из дому. Пенелопа снова попыталась уговорить брата оправдаться перед королевой.

– Этой шайке негодяев не нужны мои оправдания. Им нужно, чтобы я замолчал навеки, – ответил тот.

Позже, в постели, Пенелопа решила: раз они не могут договориться, значит, не станут предпринимать никаких действий. Эта мысль принесла мало утешения. Ночью она почти не сомкнула глаз, отчаянно тоскуя по Блаунту, стараясь успокоить себя фантазиями о том, как они вместе будут жить в Уонстеде в окружении детей. Отправятся на конную прогулку, посмотрят на ягнят, сосчитают бутоны крокусов, вылезающих из-под земли в преддверии весны. По возвращении сыграют партию в карты, а потом все вместе устроят представление: она будет петь, а дети – аккомпанировать на музыкальных инструментах. Потом отправятся спать, и она забудется в объятиях возлюбленного. Простая жизнь простых людей…

Пенелопа попыталась вспомнить лицо Блаунта, его запах, его прикосновения, но не смогла. Ей стало страшно: неужели он всего лишь плод ее воображения? Думать о хорошем никак не получалось – мешал доносящийся со двора гул мужских голосов. Пенелопа зажгла свечу и перечитала все письма Блаунта, черпая поддержку в строках, написанных знакомой рукой. Когда она наконец уснула, сон ее был неглубок, прерывист и не принес отдыха.

С утра все снова собрались в главном зале и продолжили жаркий спор, захватить дворец малым числом или призвать на помощь горожан: как сообщил Горджес, некто Смит готов собрать тысячу человек ради правого дела. Похоже, у него много агентов вроде этого Смита.

Но в чем состоит правое дело – вот вопрос. Одни хотят избавить королеву от дурных советников, а другие… Даже помыслить страшно. Пыл Горджеса и его желание сражаться вызывают самые дурные опасения.

– Ему можно доверять? – вполголоса осведомляется Пенелопа у Меррика.

– Не стоит о нем волноваться. Он служил с вашим братом во Франции и храбро сражался.

– Ты в нем уверен?

Меррик кладет тяжелую руку ей на плечо:

– Полностью.

Пенелопа немного успокаивается. Меррик долгие годы верно служит семье Деверо и обладает выдающейся способностью вычислять ложь.

Горджес и Саутгемптон затевают ссору. Саутгемптон называет Горджеса злобным псом и прибавляет, тряся роскошной гривой:

– Мы предпримем марш-бросок на дворец и захватим всех врасплох.

– Нас слишком мало. В городе к нам примкнет тысяча бойцов. Если не хочешь воспользоваться такой возможностью, значит, ты еще больший глупец, чем я думал.

Саутгемптон хватается за меч. Горджес выпячивает грудь, подходит вплотную к сопернику. Пенелопа впервые замечает, что его дублет протерся на локтях, составляя резкий контраст с роскошным нарядом графа. Меррик старается оттащить Горджеса, но Саутгемптон хватает того за горло, едва не оторвав потрепанный ворот.

– Ты назвал меня дураком, подлое отродье! – цедит он. – С чего ты взял, будто способен взять тысячу бойцов из ниоткуда? Ты, ничтожество…

Эссекс с каменным лицом смотрит на происходящее.

Пенелопа покидает зал. К кому еще обратиться? Может, к матери? По крайней мере, Эссекс ее послушает. Нет, не стоит: Летиция годами выжидала этого момента. Если переворот увенчается успехом, она получит отмщение. Пенелопа никогда не думала о матери плохо; видимо, столь недостойные мысли – следствие недосыпа и постоянной тревоги.

Фрэнсис молится в своих покоях: глаза закрыты, губы двигаются, голова покачивается из стороны в сторону. Пенелопа невольно завидует ее истовости. Ее собственная вера истерлась, как дублет Горджеса. Она не знает, о чем говорить с Господом помимо заученной благодарности за здоровье детей. Впрочем, благодарность тоже изрядно поистрепалась.

Фрэнсис открывает глаза, поднимается с колен.

– Он говорил с тобой? Я не в силах воззвать к его разуму.

Пенелопа лишь качает головой и пожимает плечами.

– Знаю, – вздыхает Фрэнсис. – Он над собой не властен.

– Ты не хочешь уехать к матери и детям в Барн-Эльмс? Можешь сесть на лодку. – Пенелопа подходит к окну, из которого открывается вид на Стрэнд. Жители Лондона занимаются повседневными делами: две женщины в высоких шляпах катят тачку, мальчишка бесцельно пинает мяч об стену, звонит церковный колокол, заглушая пение птиц. Небо над городом ясное. Слишком хороший день для мятежа.

– Я останусь, – отвечает Фрэнсис. – Он сам того не ведает, но мы ему нужны. – Пенелопе становится ясно: излишняя тревожность невестки – лишь оболочка, за которой скрывается несокрушимая верность.

– Ты правда его любишь?

Фрэнсис улыбается, кивает.

– Ты готова к смерти? – Пенелопа не знает, зачем спрашивает, но едва эти слова срываются с ее губ, в комнату будто вползает тьма.

– Да. – Фрэнсис устремляет взгляд в потолок, словно призывая Господа.

По Стрэнду со стороны Уайтхолла направляется небольшая процессия всадников и экипаж. Они останавливаются у ворот. Неужто сама королева?.. Нет, что за глупая мысль. Елизавета не станет посещать опального графа. Правда, когда Эссекс болел, она лично явилась к нему со своим врачом. Впрочем, это было в те дни, когда он не мог совершить ничего дурного.

– Там, случайно, не твой дядя? – спрашивает Фрэнсис.

Из кареты выходит дядя Ноллис, с ним еще трое: лорд-хранитель Большой печати, лорд Верховный судья и Вустер, друг семьи. При виде столь представительной делегации настроение у Пенелопы немного улучшается.

Это точно не арест – с ними слуги, а не стража. Женщины обмениваются робкими улыбками. Мужчины направляются к дому. Главные ворота забаррикадированы, изнутри их охраняют несколько человек с мушкетами. Они кричат, что без разрешения графа никого не пропустят. Ноллис, хорошо знающий дом, ведет своих спутников к восточному входу. Пенелопа и Фрэнсис переходят в смежную комнату, откуда хорошо видна боковая калитка.

Там нет баррикады, лишь один из капитанов Эссекса тренирует отряд бойцов; ни у одного из них не видно оружия. Пенелопа открывает окно и кричит:

– Это друзья и родственники. Впустите их.

В ее душе загорается слабый огонек надежды. Капитан впускает посланников, но оставляет за воротами слуг, за исключением мальчика-пажа. Пес Эссекса приветствует Ноллиса радостным лаем. Их окружает группа враждебно настроенных мужчин. Они начинают толкаться и выкрикивать насмешки. Пенелопа пытается расслышать слова дяди, но его ответ растворяется в общем гуле.

Маленькая делегация входит в дом через боковую дверь. Пенелопа и Фрэнсис спешат им навстречу. Появляется Эссекс с Саутгемптоном и свитой, ведет незваных гостей вверх по лестнице.

– В кабинет? – спрашивает Фрэнсис.

– Наверное, – отвечает Пенелопа. Ее надежда укрепляется. – Пойду к ним. – Она спускается по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, бежит по залитому солнцем коридору. Ей вспоминается, как много лет назад она шла тем же путем во тьме, а Сидни ждал ее в той же самой комнате – в те времена дом принадлежал Лестеру и помещение использовалось как музыкальный зал. Возможно, приди она к нему в ту ночь, ее жизнь сложилась бы совсем иначе.

Эссекс и Саутгемптон выходят из кабинета. Меррик и еще один человек, вооруженные мушкетами, встают по обеим сторонам двери. Саутгемптон поворачивает ключ, вручает Эссексу, тот передает его Меррику. Надежда Пенелопы лопается, словно мыльный пузырь. Из-за двери доносится голос дяди:

– Ради бога, Эссекс, не делай того, о чем потом пожалеешь!

– Что ты натворил! – говорит Пенелопа брату.

– На сей раз я не смогу тебе помочь! – отчаянно взывает Ноллис.

Эссекс отводит взгляд, пытается пройти мимо, однако Пенелопа хватает его за рукав и толкает к стене, удивляясь собственной силе.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Они рассчитывали приволочь меня во дворец, словно щенка, чтобы Сесил, его приспешники и этот негодяй Рэли со мной расправились. Я и пяти минут там не протяну. – Он весь трясется и бешено вращает глазами, словно безумный.

– Это же наш дядя. Он убедится, что тебе не причинят вреда. И Вустер, он друг. Они хотят помочь…

– Кажется, ты забыла, – Эссекс приближается к ней вплотную, но по-прежнему не смотрит в глаза, – что лорд-хранитель был моим тюремщиком в Йорк-хаусе, а Попхэм…

Действительно, лорд Верховный судья Попхэм никогда не питал теплых чувств к семье Деверо.

Рядом переминается Саутгемптон. Пенелопа вопросительно смотрит на него, но тот лишь пожимает плечами:

– Я выполняю приказ графа.

– Настоящий друг увидел бы, что он не в… – Бесполезно; они все равно не слушают. – Дело зашло слишком далеко, – говорит Пенелопа брату. – Назад уже не повернуть. Мой единственный совет – наберись храбрости и иди до конца.

Он вырывается из ее рук, кладет два пальца в рот и громко свистит. На лестнице раздаются поспешные шаги. Появляется паж.

– Принеси доспехи, – приказывает Эссекс. – Мой кинжал и короткий мушкет, ты знаешь какой. И сам вооружись. – Его голос спокоен, будто он заказывает мясо для пира. Мальчик бледнеет, вероятно, представляя себя в рукопашной.

Эссекс гладит рукоять меча, словно руку женщины.

– Только не этот, – говорит Пенелопа. – Оставь меч Сидни, возьми другой.

Он смеется и в этот момент выглядит почти как прежде.

– Вы, женщины, слишком сентиментальны. – Граф передает ей пояс с мечом. Меч не настолько тяжел, как она ожидала, – изящный, гибкий, красивый: совсем непохожий на тот, который она пыталась поднять в театре. – Сколько у нас бойцов? Две, три сотни?

Саутгемптон кивает.

– Войско из Уэльса еще не подошло. Дождемся?

– Нет времени. Скажи людям, пусть готовятся к немедленному выступлению в Лондон. Там соберем обещанную Горджесом тысячу и всех, кто пожелает присоединиться.

– Наконец-то ты принял решение, – говорит Пенелопа, не в силах сдержаться. – К сожалению, неверное. Будь у тебя разум, двинулся бы на дворец, пока там заседает совет. Застал бы их врасплох – Сесила, Грея, Кобэма, Рэли – и накрыл одним ударом. – Она смотрит на Саутгемптона, ожидая поддержки, но тот отворачивается.

Эссекс устремляет на нее испепеляющий взгляд:

– Что ты понимаешь в подобных вещах?

Пенелопа остается в коридоре с мечом в руках. Чувствуя себя Афиной или королевой-воительницей из мифов, она проводит пальцем по инициалам ФС, выгравированным на рукояти, вытаскивает меч из ножен, вонзает в воображаемого противника, взмахивает над головой. Гудящий воздух звучит как предостережение.

Февраль 1601,

Уайтхолл

– Посланников удерживают в Эссекс-хаусе, – говорит Сесил, пробежав глазами записку.

– Под стражей? – осведомляется королева. – Их взяли в заложники?

– Боюсь, что так. Эссекс ведет своих людей в столицу, дабы собрать войско. – Сесил напуган; у него колет в животе, будто он проглотил осколок стекла. Перед глазами стоит видение: граф и его люди бегут за ним по дворцовым коридорам, загоняют в угол и жестоко избивают. Он чувствует, как сапоги попирают череп, как прогибаются половицы, пока его тащат за ноги, слышит хруст собственных костей, когда его швыряют на дно лодки, направляющейся в Тауэр.

Члены совета наперебой стараются перекричать друг друга. Елизавета их утихомиривает, что есть силы шваркнув по столу конторской книгой. Все оборачиваются к королеве. Ее лицо совершенно бесстрастно.

– Ты первый, – указывает она на Кобэма. – Что тебе известно?

– Мне сообщили, в городе у графа тысяча бойцов.

– Откуда столько? – Рэли с невозмутимым видом чистит ногти зубочисткой.

– Простой народ любит его больше, чем… – начинает Кобэм.

– Чем нас, – прерывает королева. – Ты это хотел сказать? – Кажется, собственная безопасность беспокоит ее гораздо меньше, чем утрата популярности.

Кобэм краснеет и что-то сбивчиво бормочет.

– Тем не менее, – говорит Сесил, – мы должны защитить ее величество. – Возможно, эта тысяча бойцов уже направляется сюда, потрясая оружием и требуя крови. – Дворец не укреплен. – Елизавета смотрит на него как на идиота, утверждающего очевидное. Сесил садится на руки, чтобы унять дрожь.

Лорд Верховный адмирал предлагает отправить королеву на лодке с отрядом гвардейцев в Виндзорский замок.

– Наши силы не равны, мы не успеем собрать людей.

Кто-то из советников предлагает Хэмптон-корт, ибо там ее искать не догадаются. Сесил еле сдерживается, чтобы не предложить сопровождать королеву, надеясь, что она сама захочет взять его с собой.

– Довольно! – говорит Елизавета. – Мы не собираемся бежать в Виндзор или куда-либо еще. Мы останемся здесь, на своем месте. Нам доводилось бывать в ситуациях и похуже.

В воздухе повисает тишина. К королеве подсылали наемных убийц, но ни разу ее дворец не штурмовало целое войско. Сесил изо всех сил старается собрать остатки храбрости и встретиться с судьбой лицом к лицу.

– Отправьте Камберленда с отрядом из самых надежных людей, – обращается королева к Рэли. – Заприте графа внутри городских стен. Пошлите гонца в Лондон; пусть объявит, что тех, кто сдастся, помилуют. Приведите дворцовую стражу в боевую готовность. – Она замолкает, обводит советников бесстрастным взглядом: – Соберемся здесь через час.

Рэли первый встает с места, отрывисто отдает приказания помощнику, ожидающему в коридоре. Остальные следуют его примеру, суетятся, зовут пажей, приказывают принести оружие и доспехи. Сесил молча молится.

– Сыграем в карты, Пигмей? – предлагает королева. Вероятно, он смотрит на нее, раскрыв рот, поскольку она прибавляет: – Что ворон считаешь?

– В карты?

– Да. Избавить тебя от кошелька с золотыми, который ты пригрел под дублетом, – подходящий способ отвлечься от… – Елизавета замолкает, по-видимому, подбирая подходящее слово, – …предвкушения. – Она машет пажу, требует подать колоду.

Сесил ругает себя за малодушие, резко контрастирующее с пренебрежением, которое демонстрирует королева перед лицом опасности. В душе вздымается застарелый страх (уже изрядно истрепавшийся), что письмо испанскому послу все-таки явится на свет. Единственное утешение – если бы королева о нем знала, он бы здесь не сидел.

– Господь вопреки всем вероятиям возвел меня на престол, и, будь на то Его воля, на нем я и останусь. – Елизавета поднимает взор к потолку. Она щелкает пальцами, приказывает пажу принести цукатов и возвращается к картам, словно единственное, что ее сейчас занимает, – это игра.

Паж приносит блюдо со сладостями. Королева кладет в рот цукат, облизывает пальцы.

– Попробуй, Пигмей, очень вкусно, – она подталкивает блюдо к Сесилу. Он из вежливости подчиняется. Цукат прилипает к нёбу, приторная сладость вызывает приступ зубной боли.

Сесил выкладывает карты: беспорядочная смесь троек и четверок. У Елизаветы полная рука червей – десятка, валет, дама, король.

– Надеюсь, ты не поддаешься. Я этого не люблю.

Сесил мотает головой, бормочет оправдания. Рот заполнен вязкой сладкой жижей. Королева показывает даму червей.

– А где леди Рич? В Эссекс-хаусе?

– Да, мадам.

Елизавета еле заметно вздрагивает, словно ее укусила оса, но она не желает признаваться, что ей больно.

Февраль 1601,

Эссекс-хаус, Стрэнд

Пенелопа слышит выкрики брата: «За королеву! За королеву! Против меня замыслили заговор!» В ответ доносится безжизненный гул. Вместо прежнего воодушевленного «Эс-секс! Эс-секс! Эс-секс!» толпа безмолвствует. Остается молиться, что Горджесу удастся собрать обещанную тысячу бойцов. Столь великое число представляется Пенелопе библейским чудом: одна надежда, что Всевышний на их стороне.

Не придумав себе иного занятия, она направляется в часовню. Фрэнсис уже там. Женщины без улыбки кивают друг другу. Пенелопа опускается на колени рядом с невесткой, складывает ладони и открывает сердце Господу. Она просит подать знак, но ее мольба остается без ответа – ни солнечного луча, ни раската грома.

Один из гвардейцев Эссекса откашливается, желая привлечь их внимание. Сколько ему – тринадцать, четырнадцать? В руках у него мушкет, из-за которого он кажется ниже ростом. Пенелопе вспоминаются сыновья и юный Роберт: в случае неудачи ему придется унаследовать бедлам, затеянный его отцом. Но кто поможет этому мальчику, если дело дойдет до худшего? На глазах наворачиваются слезы за незнакомого паренька.

– Вас зовет ваш дядя, миледи. – Он краснеет; должно быть, не привык разговаривать с высокородными дамами.

Женщины встают и выходят из часовни вслед за юным стражем. Пенелопа берет Фрэнсис под руку. Мальчик шаркает по длинному коридору – у него даже сапоги не по размеру. Туфли Пенелопы тихо шлепают в такт. На ногах Фрэнсис башмачки с твердой подошвой – возможно, она надела уличную обувь, предполагая, что придется поспешно бежать. Их топот напоминает барабанный бой.

У двери в кабинет стоит Меррик. При виде Пенелопы на его лице отражается облегчение.

– Надеюсь, вам удастся их успокоить, миледи. Они там совсем разбушевались.

– Почему мой брат еще не вернулся? Уже три часа прошло.

– У меня нет известий, – коротко отвечает Меррик, отпирая дверь в кабинет. Вероятно, он надеется, что Пенелопа сможет вытащить их из сложившейся ситуации. Увы, похоже, уже поздно.

Она отправляет мальчика на кухню за едой:

– Принеси все самое лучшее. Это знатные гости, их нужно принять подобающе.

– Рад вас видеть, – говорит дядя Ноллис как ни в чем не бывало, однако озабоченная морщинка между глаз выдает волнение. Он направляется к Пенелопе с распростертыми объятиями, сухо целует в обе щеки. Пенелопа и Фрэнсис учтиво приветствуют остальных. Верховный судья Попхэм сверлит их злобным взглядом. У него тонкие губы и вытянутое угловатое лицо.

– Вы вооружены, миледи, – говорит он с таким видом, будто мир перевернулся с ног на голову. Голос у него вялый, совершенно не подходящий к аскетичному виду.

– Ах, это! – Пенелопа совсем забыла про меч. – Просто для безопасности. Церемониальное оружие, оно не годится для сражения. – Его взгляд преисполнен нескрываемого отвращения. При других обстоятельствах она посмеялась бы над ним, но сейчас не время для подколок.

Во дворе смеются стражники, оставленные охранять дом. Пенелопа не видит в сложившемся положении ничего смешного. Эти люди закалены в битвах под началом ее брата и не боятся возможного кровопролития. Они из тех недовольных, кто возложил свои надежды на Эссекса, и сегодня их чаяния могут воплотиться в жизнь. Неудивительно, что им весело.

Ноллис начинает говорить, однако Попхэм перебивает его:

– Что скажете об измене, совершенной вашим братом, миледи?

– Мой брат не мятежник, лорд Верховный судья. Он лишь желает устранить тех, кто оказывает на ее величество дурное влияние.

– Это мы скоро узнаем, – смеется тот.

Дядя Ноллис наконец берет себя в руки:

– Мы обязаны сделать все возможное, чтобы его разоружить. Боюсь, на сей раз он зашел слишком далеко.

Пенелопа не отвечает. Ей нечего сказать. Эссекс не может повернуть назад; он должен дойти до конца во что бы то ни стало.

– Вы должны сознавать, миледи, – Попхэм произносит обращение «миледи» с неприкрытой иронией, – что совершаете серьезное преступление, удерживая посланников королевы в заложниках. У нас имеется приказ с королевской печатью, – он указывает на пажа, бережно держащего пергаментный свиток. Руки у мальчика потрескались, он слегка дрожит. Пенелопа улыбается ему. Паж опускает глаза.

– Заложники?! – произносит она с полуулыбкой, будто сама мысль представляется ей нелепой. – Вы наши гости. Граф попросил вас дождаться его возвращения. – Ее голос ровен и спокоен.

– У моего мужа срочные дела в городе, – добавляет Фрэнсис.

Попхэм приподнимает бровь, словно удивлен, что она вообще умеет говорить.

– Значит, мушкетеры у двери – просто украшение? Может, они из алебастра? – Он издает бульканье, изображающее смех. – А дверь заперта, видимо, ради нашей безопасности.

– Миледи, будет благоразумно, если вы снимете стражу и позволите нам уйти, – произносит лорд-хранитель печати. Несмотря на то что на дворе февраль, а в комнате не затоплен камин, на его лбу блестят капли пота. Вустер согласно кивает. – Я лично поручусь, что мы оставались в Эссекс-хаусе по доброй воле. На одно обвинение меньше для вашего брата.

– Вы, может, и поручитесь, а я нет, – заявляет Попхэм. – Эссекс полностью заслуживает своей участи. Вопрос лишь в том, какой глубины он себе выроет могилу и кого утянет вместе с собой. – Пенелопа стискивает кулаки, представляя, как костяшки впечатываются ему в скулу. – Говорят, вы здесь всем заправляете, миледи.

Она молча смотрит Попхэму в глаза.

– Только дурак даст власть женщине, да еще распутнице, – бормочет он сквозь зубы.

Пенелопа собирается его одернуть, однако, ко всеобщему удивлению, Фрэнсис, до этого молча стоявшая рядом, твердо произносит:

– Не смейте так отзываться о леди Рич.

– Придержите язык, сэр, – вскидывается и дядя Ноллис. – Вы говорите о моей племяннице.

Попхэм не обращает на них внимания.

– Делайте, как приказывает ваш дядя, и, может статься, мы пересмотрим степень вашего участия в заговоре.

– По опыту знаю, – произносит Пенелопа, обращаясь ко всем одновременно, – законникам нельзя доверять. – Она имеет в виду не только Верховного судью, но и скользкого Фрэнсиса Бэкона.

Попхэм подчеркнуто откашливается, будто не желает утруждать себя ответом. К счастью, появляются трое слуг с угощением. Пока они накрывают стол, в комнате висит напряженная тишина. Повар не подвел: это настоящий пир. Фрэнсис интересуется, не холодно ли гостям, велит разжечь камин и предлагает развлечься музыкой в тщетной попытке сделать заточение более благовидным.

Дядя Ноллис отводит Пенелопу в сторону и тихо произносит:

– Выпусти нас. Это безумие. Больно видеть, как… – Он замолкает.

Пенелопа раздумывает над его просьбой, но лишь мгновение.

– Я не могу действовать без разрешения брата, однако сделаю все, чтобы с ним связаться. – Нельзя лишать Эссекса ценного козыря из сентиментальных чувств к любимому дядюшке. Когда придет время, заложников отпустят, а пока будут обращаться в соответствии с их положением.

Наконец, после изнурительного часа напряженной беседы и натужно веселого музыкального сопровождения, женщины покидают кабинет. Фрэнсис, пожав руку Пенелопе, тихо возвращается в часовню. Не зная, чем себя занять, Пенелопа смотрит на реку. Стая лебедей летит на восток, к южному берегу медленно плывет толстопузая баржа. На поверхности воды покачивается маленькое суденышко; лодочник перевозит пассажиров на другой берег, не подозревая о грандиозных событиях, которые вот-вот свершатся.

Где же Эссекс? Почему до сих пор не возвратился с огромным войском? Пенелопе чудится грохот сапог, будто тысячи бойцов маршируют по Стрэнду в сторону Уайтхолла, однако это лишь обман слуха. Она выходит во двор. Стражники приветствуют ее как королевскую особу; они наивно думают, будто к концу дня она станет сестрой короля. Эссекс никогда не помышлял о престоле, однако нельзя недооценивать амбиции его сторонников. Кто знает, может, и сам он мечтает о короне; в последнее время его гордость непомерно возросла. Пенелопа гонит прочь подобные мысли.

– Мы в вашем распоряжении, миледи. Чем можем служить? – почтительно осведомляется один из стражников.

– Если вы действительно желаете услужить, – громко говорит она в сторону окна, – принесите мне голову лорда Верховного судьи на блюде.

Мужчины смеются – дескать, из башки Попхэма получится отличный футбольный мяч. Пенелопа жалеет о своих словах; кто знает, возможно, именно Попхэм станет судьей для них с братом.

Из-за ворот доносится окрик:

– Это я, Горджес! Открывайте.

Горджес один. Сквозь распахнутые ворота Пенелопа видит, что у причала его ожидает лодка; гребец на веслах, двое вооруженных бойцов на корме.

– Какие новости? – спрашивает она.

– Эссекс поручил мне сопроводить заложников на заседание Тайного совета и вести переговоры от его имени. – Горджес улыбается. Пенелопа укоряет себя за то, что не доверяла ему из-за глубоко посаженных глаз. В конце концов, внешность не всегда отражает внутренний мир.

– Хвала Господу. – Ее охватывает облегчение; значит, Эссекс все-таки получил войско. – Лучше называть их гостями. – Горджес кивает. – А что мой брат? Он собрал людей?

– Некоторых, – уклончиво отвечает он.

– Некоторых?

– Это заняло несколько больше времени, чем мы рассчитывали, миледи. – Горджес направляется к лестнице. Пенелопа следует за ним, стараясь не отставать.

Наконец они подходят к кабинету. Меррик, сгорбившийся на лавке с ружьем на коленях, встряхивается:

– Ну, как дела?

– По приказу Эссекса я должен отвести их в Уайтхолл, – говорит Горджес.

Меррик кивает, хлопает его по плечу:

– Молодец!

Пенелопа хватает Горджеса за рукав:

– Предоставьте дело мне. Здесь нужна деликатность. – Что это? На его лице тревога? Ее охватывает волнение. Почему брат выбрал именно этого человека для столь ответственного поручения?

Они входят в кабинет, Меррик за ними.

– Мои дорогие гости, – объявляет Пенелопа. – Эссекс задерживается и предлагает вам встретиться с ним в другое время. Он сожалеет, что ему пришлось причинить вам неудобства. Горджес сопроводит вас в Уайтхолл по реке.

– Неудобства! – злобно фыркает Попхэм.

Они уходят. Пенелопа выглядывает в окно. По Стрэнду в их сторону направляется отряд верховой стражи в королевских ливреях. У нее перехватывает дыхание. Делегация подходит к причалу. Горджес помогает всем сесть в лодку. Гребец налегает на весла, суденышко медленно направляется вверх по течению в сторону Уайтхолла. У Пенелопы все внутри сжимается. Меррик встает рядом.

– Мне не по себе, – говорит она.

– Почему, миледи?

– Горджес верен нам?

Она уже спрашивала Меррика об этом раньше. На сей раз его голос звучит не столь убедительно:

– Надеюсь.

Отряд приближается. Стук копыт становится громче. Барабан бьет в такт с биением ее сердца.

– Вам с леди Эссекс нужно уходить, миледи. Времени в обрез. – Меррик избегает встречаться с ней взглядом. – Садитесь в лодку, пока не поздно. Боюсь, дела пойдут… – Он нервно проводит ладонью по волосам. – Я опасаюсь за вашу безопасность.

– За кого ты меня принимаешь? – делано-шутливым тоном говорит Пенелопа. – Я – Деверо. – Он наконец смотрит на нее. Она улыбается: – За меня не волнуйся, а леди Эссекс храбрее, чем кажется.

Королевские гвардейцы начинают окружать дом.

– Смотрите! – Меррик указывает на восток, где река делает поворот. – Похоже, это ваш брат с Саутгемптоном. – Он открывает окно, высовывается наружу. – Видите его алый плащ? – По реке плывет флотилия маленьких лодок; в таких паромщики возят зевак поглазеть на Саутваркские медвежьи ямы.

– Но где его баржа?

– Уверен, это они. Да, так и есть.

Если Эссекс унизился до того, что сел в лодку размером с пивной бочонок, значит, дело плохо. Да, Меррик прав. Теперь Пенелопа видит: ее брат действительно в одной из лодок, рядом – Саутгемптон в алом плаще. Все, включая графов, что есть сил налегают на весла.

– Они отступают, – произносит Меррик.

Пенелопа обращает взгляд в сторону Уайтхолла. Эссекса преследуют несколько барж с королевскими штандартами. Маленькая флотилия мучительно медленно направляется к Эссекс-хаусу, погоня не отстает. Раздается зловещий глухой удар. Пока они смотрели на воду, гвардейцы принялись тараном выбивать ворота.

Откуда-то доносится истошный женский вопль. Теперь штурмующие знают, что здесь женщины. Может быть, это поможет занять чуть более благоприятную позицию при переговорах. Мужчины во дворе приготовились к бою. Их удручающе мало, среди них – молоденький мальчик, приходивший в часовню. При мысли, что сегодня ее дети могут лишиться матери, сердце Пенелопы пронзает мучительная боль.

Она высовывается из окна:

– Несите мебель, все тяжести, какие найдете. Забаррикадируйте входы в дом.

Ворота долго не продержатся, а горстка защитников не справится с вооруженным отрядом.

– Бери дело в свои руки, – говорит Пенелопа Меррику. – Впусти Эссекса и его людей. Как только войдут, запирай двери. Выясни, сколько у нас оружия. Пусть у каждого входа стоит вооруженная охрана.

Меррик уже бежит к лестнице.

– Отправь всех служанок ко мне. – Пенелопа отказывается даже думать о том, что Эссекс в своем бочонке может не добраться до берега. Она еще раз бросает взгляд на реку, надеясь, что беглецам удастся найти тайное течение, которое позволит им оторваться, прежде чем неповоротливые баржи успеют набрать скорость.

Снизу доносится скрежет; к дверям волокут мебель. Меррик выкрикивает приказы. Пенелопа спешит в часовню, отрывает Фрэнсис от молитв.

– Собери его бумаги: письма, документы, книги. Надо сжечь все до последнего клочка. Займись спальней, а я кабинетом. – Она старается сосредоточиться на деле и не думать о возможном исходе событий, тем не менее в груди расползается страх.

Фрэнсис кивает и направляется к двери.

– Шотландские письма при нем.

Пенелопа смотрит на невестку и думает: если Эссекс рассказал об этих письмах жене, кто еще может о них знать?

– Ты уверена?

– Абсолютно.

– Будем надеяться, ему достанет ума от них избавиться, если его схватят.

– До этого не дойдет.

Пенелопа умалчивает о стайке лодочек и преследующих ее королевских баржах. Скоро Фрэнсис сама все увидит.

Войдя в кабинет, Пенелопа понимает, какая огромная работа ей предстоит: больше десяти лет тайной переписки – одним небесам известно, сколько там написано такого, что может быть истолковано как измена. Помимо двух сундуков, забитых бумагами, – один с письмами, другой с документами, есть еще целая стена, заставленная книжными полками. Во многих книгах имеются пометки, записки, вложенные между страницами, которые тоже могут содержать крамолу. Пенелопа начинает с сундуков: вытаскивает письма, кидает в пылающий камин пачку за пачкой.

Снизу приходят четыре девушки из прислуги. Одна – полногрудая, хваткая девица, с виду совершенно спокойная, вторая постарше, тощая как жердь и насмерть перепуганная. Еще две, совсем юные, крепко вцепились друг в дружку. Пенелопа посылает двоих на помощь Фрэнсис, оставшимся приказывает заняться сундуками, а сама принимается перетряхивать книги. Дело идет медленно; пергамент плохо горит. Приходится прилагать массу усилий, чтобы не осталось даже обрывков.

Возвращается Фрэнсис с пригоршней писем, швыряет их в огонь.

– Одному Господу известно, что там, – произносит она, поджав губы. – Насколько я могу судить, большая часть от любовниц.

– Лучше избавиться от всех, – говорит Пенелопа.

Флот из Уайтхолла выстроился в линию рядом с речными порогами. Значит, дом полностью окружен. К своему облегчению, Пенелопа замечает у берега несколько суденышек, просит Фрэнсис продолжить с книгами и выходит из кабинета. Эссекс в главном зале в сопровождении взбудораженного Саутгемптона и немногочисленных соратников. У входа слышен голос Меррика.

– Слава богу! – Пенелопа бросается к брату. Тот весь покрыт грязью и потом, однако на удивление спокоен. – Что с остальными?

– Половина сбежала при первых признаках угрозы, – отвечает Саутгемптон. – Ваш отчим тяжело ранен. Некоторые остались помочь ему.

– Он выживет? – С замиранием сердца Пенелопа думает о матери; возможно, ей предстоит в третий раз овдоветь.

– Трудно сказать, – говорит Эссекс. – Мы не могли забрать с собой всех. – Его глаза загораются гневом, и он добавляет: – Остальные ищут Смита и обещанную тысячу бойцов. Нам не удалось их найти, но, как только отряд будет собран, им дан приказ спешно направляться сюда.

– Тогда здесь начнется настоящее сражение, – вставляет Саутгемптон. В зале раздается согласный ропот. Пенелопа думает о людях, которые выходили на улицы поддержать Эссекса, размахивали его флагами, мальчишки забирались на парапеты, чтобы получше разглядеть своего героя. Где они? Эссекс провел в городе несколько часов и вернулся с меньшим количеством людей, чем у него было. Возможно, его ввели в заблуждение.

– Как наши гости? – спрашивает Эссекс.

Время будто замирает. Пенелопе становится ясно: он считает, что делегация до сих пор заперта в кабинете, поэтому так самоуверен.

Она берет себя в руки:

– Они ушли.

Эссекс непонимающе смотрит на нее:

– Как ушли?

– Явился Горджес, сказал, что ты поручил ему отвести их на заседание Тайного совета и вести за тебя переговоры.

Эссекс издает душераздирающий вопль. Саутгемптон с проклятием впечатывает кулак в стену.

– Не было такого приказа.

В зале повисает тишина. Все понимают: Горджес их предал, не только отпустив заложников, но и обманув с тысячей бойцов. Если бы не этот соблазн, Эссекс отправился бы ко двору, а не в Лондон, и все было бы совсем иначе.

– Теперь уже ничего не исправишь. – Пенелопа берет инициативу на себя. – Надо сжечь все твои бумаги. Дай мне шотландские письма. – Эссекс стоит словно в трансе, невидящими глазами глядя перед собой. – Ради бога, Робин!

Не раздумывая, она отвешивает ему пощечину. Кто-то из присутствующих ахает. Эссекс ошеломленно смотрит на нее.

– Письма из Шотландии, – Пенелопа протягивает руку. Он послушно стаскивает шнурок через голову, безмолвно отдает кошель. – А теперь соберись. Твои люди ждут приказаний. – Все в зале молча наблюдают за ними. – Что уставились? – Она срывается на крик. – Поставьте охрану у выходов. Мы должны приготовиться к осаде, по крайней мере, до тех пор, пока все бумаги не будут уничтожены. – Черный кошель летит в огонь; пятнадцать лет тайных переговоров гибнут в пламени. Однако между домом Деверо и королем Яковом уже создан крепкий союз, не требующий письменных подтверждений. Зал наполняется едким запахом горелой кожи.

Снаружи доносится громкий треск: видимо, штурмующие вышибли ворота. Следом раздается отчаянный женский крик. Эссекс наконец приходит в себя, подходит к окну и произносит с горьким смехом:

– Вижу, она прислала всех, – и начинает перечислять: – Ноттингем, Камберленд, Линкольн, Говард, все с отрядами. Смотри-ка, – он хлопает Саутгемптона по плечу, – вон твой добрый друг Грэй. – Его голос полон сарказма. – Все мои старые друзья, даже Роберт Сидни…

Женщина не перестает кричать.

Глядя, как Роберт Сидни, один, без охраны, приближается к дому, Пенелопа вспоминает его покойного брата. Тот держался точно так же – военная выправка, уверенный шаг, вздернутый подбородок, который многие ошибочно принимали за признак высокомерия. Только сейчас Пенелопа замечает на Стрэнде две большие пушки – их дула, словно пара бездонных глаз, вызывающих леденящий ужас, смотрят прямо на дом. Вокруг пушек суетятся люди – видимо, заряжают ядра.

Крики все не смолкают.

– Кто-нибудь, найдите и заткните эту бабу, – рявкает Эссекс.

– Пусть кричит, – возражает Пенелопа. – Ее вопли будут действовать на совесть тех, кто снаружи. Если среди них остались порядочные люди, они не захотят стрелять из пушки по дому, в котором полно женщин.

– Эссекс, прошу тебя, сдавайся! – кричит со двора Роберт Сидни.

– Я выйду, поговорю с ним, – говорит Саутгемптон.

– Слишком опасно; тебя сразу же пристрелят, – возражает Эссекс. – Поднимайся на крышу; оттуда тебя не достанут. – Он хватает друга за плечо и настойчиво произносит: – Тяни время. Пенелопа права: нужно избавиться от бумаг. Кое-какие я спрятал, надо их уничтожить. – Он раздает собравшимся приказы, целует сестру в щеку, шепчет: «Спасибо», – и уходит из зала вместе с остальными. Слышится лязг оружия.

Несколько мгновений спустя с крыши доносится голос Саутгемптона.

– Ради всего святого, сдавайтесь. – Роберт Сидни в отчаянии хватается за голову. – Ноттингем не отступит. Пушки камня на камне не оставят. – Он указывает на два черных дула, которые неотрывно смотрят на Эссекс-хаус сквозь сумерки. Пенелопе чудится, будто время повернуло вспять. Она чувствует под пальцами хруст пергамента, пробегает взглядом по строчкам. Эти слова навеки запечатлелись в ее сердце: «Когда Природа очи создала / Прекрасной Стеллы в блеске вдохновенья, / Зачем она им черный цвет дала?» Ей слышатся те же строки из уст Блаунта. Воображение переносит ее в день их первой встречи, одиннадцать лет назад, в этом самом зале. Пенелопа улыбается, а потом вновь возвращается к реальности и видит два пушечных дула, смотрящих немигающим взглядом прямо на нее.

Саутгемптон что-то отвечает, но его слова уносит ветер. Служанка по-прежнему кричит.

– По крайней мере, выпустите женщин, прежде чем дом попадет под обстрел, – говорит Роберт Сидни.

Пенелопа заставляет себя взглянуть на него, невольно ищет различия с братом: волосы темнее, рост ниже, и он старше, чем был Филип, когда умер. От этой мысли в сердце словно вонзается нож. Нельзя поддаваться давним чувствам. Прошлого не вернешь.

– Я остаюсь или погибну вместе с Эссексом! – кричит Пенелопа, распахнув окно. Роберт Сидни выглядит подавленным. – Попробую убедить других женщин выйти. Правда, не думаю, что леди Эссекс согласится покинуть моего брата.

Она поворачивается к мужчине, чьего имени не знает, оставленному защищать ее, и просит передать слова Роберта Сидни служанкам.

– Скажите, никто их не осудит, если они пожелают уйти.

Выглянув из окна, Пенелопа уже лучше слышит слова Саутгемптона; вероятно, ветер переменился.

– Отправьте переговорщиков, и мы придем к соглашению. – Он говорит как человек, которому есть что предложить. Впрочем, сомнений уже не осталось – положение безнадежно. Лучше бы он прекратил свои безрассудные речи.

Войска полностью окружили дом. В вечерней тьме, словно светлячки, покачиваются факелы. С одной стороны смутно видна шеренга алебардщиков, на лужайке, припав на одно колено, стоят мушкетеры с ружьями наготове. На Стрэнде толпятся всадники; слышно, как по мостовой звенят подковы. Несколько факелов освещают черные дула пушек – вероятно, ими подожгут фитиль. В воздухе повисло напряжение. Пенелопа понимает, стоит отдать приказ – и бойню будет не остановить. Ей не хочется об этом думать.

– Сэр Роберт, – кричит она, перекрывая голос Саутгемптона, – передайте Ноттингему: чтобы убрать барьеры от дверей, потребуется время! Попросите его дать нам два часа, чтобы освободить выход, выпустить тех дам, кто пожелает уйти, а потом восстановить блокаду. Тогда сражение будет честным. – Она от всей души надеется, что двух часов будет достаточно.

Сидни отходит, чтобы передать послание командиру. Ноттингема не видно; наверняка держится на безопасном расстоянии. Ноттингем связан с Деверо узами родства – он женат на их кузине Кейт, – сражался вместе с Эссексом во многих битвах, тем не менее никогда не питал к нему добрых чувств. Пенелопа уже давно поняла: этот человек предпочитает держаться подальше от всего, что дурно пахнет. В ожидании ответа она думает о Сесиле – наверняка тот сейчас довольно потирает руки, празднуя неминуемую победу.

Много лет они с переменным успехом разыгрывали карточную партию, но теперь игра подошла к концу, и у Сесила на руках все козыри. Однако есть одна карта, до которой ему не добраться, – король Шотландии. Хотя какой сейчас от этого прок? Вот если бы граф Мар приехал поддержать Эссекса от имени Якова, Сесил остался бы с мелкими картами.

Уже почти ничего не разглядеть, кроме движущихся факелов. Пенелопа даже рада, что ей не видно жутких дул, не сводящих с нее леденящего взгляда. В воздухе по-прежнему висит напряжение. Сердце сжимается от предчувствия смерти, как от предвкушения встречи с возлюбленным. Руки заледенели, будто она и вправду умерла.

– Даем вам два часа, миледи, – раздается голос снизу. – Слово Ноттингема.

– Я навеки у вас в долгу, сэр Роберт, – говорит Пенелопа, думая про себя, что в данном случае «навеки» продлится не очень долго.

– Молодец, Сидни, ты всегда был славным парнем! – с крыши кричит Саутгемптон.

Пенелопа закрывает окно, подходит к камину, берет окоченевшими пальцами перо и царапает записку для Блаунта со словами любви. Нельзя долго думать о нем, иначе можно лишиться последней храбрости. Ей представляется, как завтра утром эту записку найдут среди развалин. «Позаботься о наших детях, мой милый. Забудь меня, найди себе новую любовь. Не хочу, чтобы ты оставался один». Уже несколько месяцев она отчаянно по нему тоскует, но сейчас даже рада, что его здесь нет: сажа от семьи Деверо не оставит на нем следа. На бумагу капает непрошеная слезинка. Пенелопа глубоко вздыхает, запечатывает письмо, надписывает: «Чарльзу Блаунту, лорду Маунтджою, лично в руки», и засовывает в раму большого портрета Лестера. Там его сразу заметят. Лестер смотрит на нее высокомерным взглядом. Интересно, что он обо всем этом думает, если и вправду может следить за ними из могилы.

В кабинете кипит работа. Прачка и швея вместе с Фрэнсис жгут бумаги, младшие горничные в углу пытаются успокоить старшую, которая уже не кричит, а стонет, словно напуганное животное.

– Где Эссекс? – спрашивает Пенелопа.

– Обыскивает дом. Мы почти закончили. – Фрэнсис берет Пенелопу за руку и крепко сжимает, словно нуждается в чьем-то прикосновении. Впрочем, с виду она спокойна. Женщины молча смотрят в огонь. Пенелопе приходит в голову, что их усилия тщетны. Брата уже не спасти: он поднял восстание против королевы – этого достаточно, чтобы отправить его на плаху.

– Мне удалось выиграть нам немного времени. Думаю, стоит употребить его на то, чтобы убедить Эссекса сдаться, а не… – Пенелопа замолкает, думая о давешнем мальчике-стражнике, олицетворяющем бессмысленные жертвы, которые повлечет их неудачное предприятие.

– А не сражаться насмерть и забрать с собой несколько десятков жизней? Все зашло так далеко?

– Боюсь, что да.

Фрэнсис согласно кивает. Обе понимают, насколько высоки ставки.

Февраль 1601,

Уайтхолл / Вестминстер

– Граф сложил оружие, мадам, – докладывает Сесил. – Обошлось без кровопролития.

– Где он?

– В Ламбетском дворце[33]. На рассвете его переведут в Тауэр, – тихо говорит он, ожидая услышать из уст королевы слова сожаления, однако та не проявляет никаких чувств. Елизавета сидит прямо, без малейших признаков усталости, несмотря на то что время уже к десяти вечера, а она с раннего утра на заседаниях совета. Сам Сесил изнемогает от переутомления – спину нещадно сводит, глаза закрываются. Он уже готовится к потокам клеветы, которые граф, без сомнения, обрушит на его голову.

– А леди Рич?

– Я отдал приказ, чтобы ее поместили в дом Сакфорда. При ней был обнаружен меч.

– Надо же, меч! – Елизавета как будто рада: то ли впечатлена, что леди Рич взяла в руки оружие, то ли довольна тем, что это дает ей право рассматривать свою крестницу как источник угрозы. – Генри Сакфорд твой друг, не так ли?

– Верно. По крайней мере, в его доме леди Рич не станет руководить прислугой.

– Да уж, она отлично умеет прибирать людей к своим изящным ручкам.

– Кроме того, я доверяю Сакфорду как самому себе, – добавляет Сесил.

– Доверие – лишь иллюзия. Но тебе-то я могу доверять, Пигмей?

– Разумеется, мадам. – Видимо, ее вопрос означает сомнение.

– А что с Саутгемптоном и остальными?

Сесил принимается перечислять имена арестованных и места их заточения.

– Я составил список, мадам. – Он передает ей лист бумаги.

Краем глаза Сесил видит, как Рэли перешучивается со своим родственником Фердинандо Горджесом. Тот со смехом фыркает: «Обвели его вокруг пальца!» Рэли чокается с кузеном, оба пьют. Горджес вытирает рот рукавом, на ткани остается темное винное пятно. Ворот его дублета порван, локти протерты едва ли не до дыр. Оказывается, он уже некоторое время входил в ближний круг Эссекса. Сесил весь кипит от раздражения, что столь значимые события произошли без его ведома. Он подтягивает манжеты, расправляет складки, с удовлетворением оглядывает бархатные туфли, чернильно-черные чулки, матово блестящие атласные бриджи; безупречный порядок в одежде придает уверенности.

– Где леди Эссекс? – осведомляется королева.

– С матерью в Барн-Эльмсе. С ней остальные дамы.

– Отдельно от леди Рич. – Елизавета постукивает пальцем по списку. – Я хочу, чтобы ты сам ее допросил, Пигмей. Ты-то уж точно не поддашься ее знаменитым чарам.

– Как пожелаете, мадам. – Сесил лихорадочно соображает, можно ли извлечь из допроса личную выгоду.

– Не проявляй к ней снисхождения. – Голос королевы сух и резок. – Если леди Рич стояла во главе заговора, пусть отправляется на плаху вместе с братом. – Она фыркает и качает головой, словно пытается отогнать воспоминания. – Я хочу, чтобы это дело решилось до конца месяца.

В комнате мрачно: темные некрашеные стены, голые дубовые половицы, немилосердно скрипящие от малейшего шага. В крошечном камине теплится слабый огонек, неспособный разогнать февральский холод. Пыль комками скопилась в углах, ровным слоем покрывает все поверхности. Сесил невольно отряхивается.

Леди Рич сидит у оконца спиной к нему – старая уловка, призванная нарушать спокойствие собеседников, – однако, к его удивлению, встает и с улыбкой подает руку. Кожа у нее холодная как мрамор и столь же гладкая. Сесил задерживает ее пальцы в своих; он уже и не помнит, когда прикасался к женской руке без перчатки.

– Я бы предложила вам выпить, однако здешняя прислуга… – В черных глазах леди Рич появляется негодование. – …не очень-то обходительна. Возможно, если вы попросите вина, они проявят больше рвения. – Она подходит к столу, рядом с которым стоят два разрозненных стула. – Беги на кухню, – говорит она лакею Сесила, – и скажи, что твой хозяин желает перекусить. – Похоже, ее совершенно не тревожит перспектива остаться с Сесилом наедине. Он же, напротив, взволнован; за все годы при дворе ему ни разу не выпадала возможность оказаться с леди Рич без посторонних.

Сесил ищет, чем бы смахнуть пыль со стула, не находит ничего подходящего и в конце концов протирает сиденье собственным платком. На манжетах и воротнике леди Рич заметны серые полосы – вероятно, ее арестовали в этом платье, и никому не хватило соображения за три дня предложить ей смену одежды. Тем не менее она по-прежнему производит неизгладимое впечатление. Сесил невольно смотрит на ее грудь; она перехватывает его взгляд и с едва заметной улыбкой прикрывает обнаженную плоть шалью. В паху разгорается жар.

– Я прослежу, чтобы ваш муж прислал вам еду и одежду.

– Хорошо. Однако мы оба знаем, что королева не стала бы посылать своего доверенного советника ради обеспечения моего удобства. – Леди Рич широко улыбается; зубы у нее белые и крепкие.

Сесил разглядывает ногти, делая вид, будто не подозревает об обезоруживающих свойствах этой улыбки. Он рассчитывает, что его молчание выбьет леди Рич из колеи, однако та сохраняет непоколебимое спокойствие.

– Это безмолвный допрос? – поддразнивает она его. – Может, оно и к лучшему, ибо я буду крайне удивлена, если вы найдете, в чем меня обвинить.

– Найти вину не составит труда. Ваша подпись на письме, адресованном… – Сесил выдерживает паузу для пущего эффекта. – Например, королю Шотландии.

– Все бумаги графа сгорели, никаких писем не осталось.

– Что, прямо все? – Почему она так улыбается? – Неужели все до единой?

Значит, злосчастное письмо испанскому послу, величайшая ошибка в его игре, тоже сгинуло в пламени? На Сесила обрушивается волна облегчения. Возможно, эта история всплывет на суде над Эссексом – граф, разумеется, не упустит случая облить его грязью, – однако без вещественных доказательств слова останутся словами.

– Для обвинения не требуется письменных подтверждений, миледи. Во время ареста при вас нашли оружие. Тому имеется много свидетелей.

– Церемониальный меч Сидни? Что за чушь!

– Церемониальное оружие столь же смертоносно, как и боевое, – отвечает Сесил, переплетя пальцы. Вероятно, это тот самый меч, который ее брат едва не обнажил против королевы. – Вам прекрасно известно: если ее величество пожелает от вас избавиться, вина непременно будет найдена.

– Разумеется. Я в курсе, как дела делаются. – Поразительная выдержка; леди Рич даже бровью не повела. – Вы боитесь смерти, Сесил?

Он не знает, что ответить.

– Ну… ну… это не относится к делу.

– Думаю, ее боятся все, даже безгрешные праведники. Что уж говорить об остальных… – Она замолкает.

В душе Сесила шевелится страх. Уловка сработала – разговор о смерти вывел его из душевного равновесия.

– Предлагаю сделку, – произносит леди Рич, не сводя с него бездонных глаз.

– Сделку? Думаете, вы в том положении, чтобы торговаться? – Сесил собирает всю силу воли, стараясь сохранять спокойствие. Он представляет, как она вытаскивает из-за корсажа послание, адресованное испанскому послу. Нет, быть такого не может: если она сказала правду, письмо превратилось в пепел.

Леди Рич не отвечает, лишь продолжает сверлить его взглядом. До Сесила медленно начинает доходить, в чем заключается сделка. Эта женщина попрала все приличия со своим любовником и совершенно не заботится о репутации. Он протягивает руку, кончиком пальца касается нежной кожи на ее шее.

Она резко отшатывается, словно от огня. Ножки стула противно скребут по полу.

Входит слуга с подносом закусок, за ним – лакей Сесила, несущий позолоченный кувшин.

– Вижу, хозяева расщедрились в вашу честь. – Леди Рич принюхивается: – Хорошее красное вино. До сих пор я пила здесь разбавленный эль из кожаной фляги. – Она берет с тарелки пирожок и бесцеремонно впивается в него зубами. К губе прилипает крошка. Сесил представляет, как снимает ее языком.

Слуга топчется на месте.

– Желаете ли…

– Оставьте нас, – говорит он, жестом приказывая лакею ждать снаружи.

Когда дверь со щелчком закрывается, Сесил встает, шагает к леди Рич. Во рту пересохло так, что слова не вымолвить. Собравшись с духом, он сдвигает шаль с ее белых плеч, но она тут же прикрывает их обратно.

– Вы думали, в этом и заключается мое предложение?

Сесил цепенеет, устрашенный тем, как плотские желания взяли над ним верх, ввели в заблуждение, лишили бдительности.

– У меня есть для вас кое-что получше, чем мое тело. – Леди Рич хохочет. Лицо Сесила горит от стыда.

– И что же? – произносит он, наконец обретя дар речи. Мысли возвращаются к злополучному письму. – Оно у вас?

– Оно? – Леди Рич смотрит в окно, будто увидела там что-то интересное.

– Письмо.

Она снова поворачивается к нему, сверлит цепким взглядом:

– Письмо? Нет, я про… Сядьте же, бога ради. – Сесил подчиняется, как послушный пес. – Я считаю, не стоит упускать возможность заключить сделку, если она выгодна для обеих сторон.

Сесил берет себя в руки. Только сейчас ему становится ясно, что речь не о нем и его письмах. Он тут же успокаивается, сосредоточивается.

– Я весь внимание.

– Я хочу поговорить о престолонаследии, – произносит леди Рич. – Думаю, вы понимаете, что король Шотландии – единственный подходящий кандидат на трон.

По спине Сесила пробегает дрожь. Возможно, сейчас она предложит то, что ему следовало бы предложить первому.

– Вероятно, – скупо отвечает он.

– Никаких «вероятно». Инфанта – пустой номер. Ни одна живая душа на этих берегах не примет испанку, да еще женщину. Это ясно как день. Арабелла Стюарт, кузина короля Шотландии, судя по тому, что я слышала, полубезумна. Бошам – о нем и говорить не стоит. Яков Шотландский ближе всего по крови, у него есть сын и плодовитая жена. Думаете, Англия упустит такой шанс?

– И что же? – Сесил держится спокойно, не желая выказывать нетерпения. Разумеется, леди Рич права, но он не доставит ей удовольствия, согласившись с ее рассуждениями.

– Помяните мои слова: именно он и унаследует престол.

– Не понимаю, какое это имеет отношение к делу.

– Яков Шотландский – добрый друг семьи Деверо, в особенности мой и лорда Маунтджоя. – Леди Рич делает паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. – Однако к вам он приязни не питает. Более того, считает вас… как же он выразился в своем последнем письме? – Она облизывает губы, снимая ту злосчастную крошку. – Ах да, изворотливым гадом. Именно так он вас охарактеризовал. «Я не потерплю рядом с собой всяких изворотливых гадов вроде Сесила. От него избавлюсь в первую очередь».

Леди Рич смотрит ему прямо в глаза, словно бросая вызов. Одного упоминания Якова Шотландского в качестве наследника престола достаточно, чтобы отправить ее на плаху. Тем не менее она уверена в себе, поскольку понимает, что Сесил заинтересован упрочить свое положение в будущем. Кажется, эта женщина зрит прямо в его душу.

– Король Яков узнает, что именно вы стали зачинщиком заговора против моего брата. Как только он придет к власти, то захочет отомстить. – Леди Рич делает паузу, чтобы ее слова достигли цели. Сесил невольно ежится. – Однако я могу сказать ему, что он в вас ошибся. А ваше милосердие ко мне станет тому порукой. Избавьте меня от плахи, и я избавлю вас от гнева Якова Шотландского. Я заставлю его поверить, что ему нужен такой советник, как вы. Возможно, при новом короле вам даже удастся занять пост первого министра.

Сесил лихорадочно размышляет. Если согласится, они с леди Рич окажутся повязанными общей изменой. Однако согласие также сулит славу и богатство – все то, чем отец мог бы гордиться, наследие, которое можно передать сыну. Либо взлет, либо падение.

Он пытается прикинуть, как наилучшим способом преподнести это королеве.

– Скажите ее величеству, – произносит леди Рич, словно прочитав его мысли, – что полностью убеждены в моей невиновности. Если этого будет недостаточно, напомните ей, что под началом лорда Маунтджоя тринадцать тысяч воинов. Не стоит навлекать его гнев, расправившись с его женой. – Она произносит слово «жена» с вызовом, будто подначивая оспорить. – Кроме того, за несколько месяцев он добился в Ирландии успехов, каких никто не мог достичь в течение тридцати лет. Лорд Маунтджой нужен королеве, а если с моей головы упадет хотя бы один волос, то… – Она с удовлетворенным вздохом закидывает руки за голову. – С вашей изобретательностью, Сесил, вы наверняка что-нибудь придумаете.

– За участие в заговоре, организованном вашим братом, вам придется предстать перед Тайным советом.

– Тайный совет… с ними я справлюсь. – Леди Рич склоняет голову набок, жеманно лепечет: – Я была ослеплена всепоглощающей любовью к брату… – Она выпрямляется, протягивает руку: – Так мы договорились?

Сесил пристально смотрит ей в лицо; на нем нет ни малейших признаков, что она блефует. Возможно, король Шотландии ничего подобного не говорил… «Изворотливый гад» – пф-ф! Скорее всего, его великая дружба с Деверо – очередная ложь.

Мраморная рука по-прежнему перед ним.

Сесил подсматривает сквозь щелку в шторах. Сверху с галереи хорошо виден Вестминстерский зал приемов. Внизу сидят Эссекс и Саутгемптон: их лиц не разглядеть. Перед ними лорд Верховный судья в алой мантии, коллегия из восьми судей и лорд Бакхерст в качестве председательствующего. На другой стороне девять графов и шестнадцать баронов – пэры, которые вынесут вердикт; среди них лорд Рич. Напротив коллегии восседают члены Королевского совета, в том числе Фрэнсис Бэкон. Эссекс, должно быть, вне себя от ярости, видя среди обвинителей своего бывшего поверенного.

Сесилу приходит на ум доктор Лопес – бедолага, загнанный на эшафот; сам он давно стер все воспоминания о своей причастности к его гибели и приписывает вину Эссексу. Тогда Бэкон тоже был одним из обвинителей – между прочим, по настоянию графа. Сесил гонит мысли о Лопесе, опасаясь нежелательного пробуждения совести. Но вопрос леди Рич ему прогнать не удается: «Вы боитесь смерти?» Да, он боится Страшного суда, однако иногда видит знаки Божьего милосердия. Возможно, Господь поймет человека, творившего зло ради высшей цели. В конце концов, все его деяния направлены на благо королевы и отечества.

Один такой знак Сесил получил сегодня утром. Случайно заглянув в старую конторскую книгу, он наткнулся на вложенный между страницами листок бумаги и мгновенно узнал собственный почерк. В глаза бросилась строка: «Уверен, мы можем достичь некоторого взаимопонимания в отношении прав инфанты на трон». Вне себя от счастья, он воскликнул: «Слава богу!» – так громко, что его секретарь осведомился, все ли в порядке. «Да, превосходно. – Сесил разорвал листок на куски, стиснул в кулаке. Память сыграла с ним злую шутку; он был уверен, что запечатал и отправил проклятое письмо. Ему и в голову не пришло обыскать кабинет. – Все встало на свои места». Секретарь проводил его непонимающим взглядом. Сесил швырнул обрывки в камин, через пару мгновений они обратились в пепел. Пожалуй, этим письмом Господь преподал ему урок.

Бэкону дали слово, и он, орудуя своим острым интеллектом будто шпагой, наносит графу удар за ударом. Сесилу нравится выбранный им наблюдательный пункт; никто не подозревает о его присутствии. Он не пэр Англии и не судья, поэтому не обязан сидеть в общем зале. Вероятно, леди Рич там, если до сих пор не заперта в мрачной комнате у Генри Сакфорда.

Сесил по-прежнему чувствует ледяное прикосновение ее гладкой, как мрамор, руки и последовавшее за этим возбуждение. Он честно выполняет свою часть сделки – теперь при упоминании леди Рич лицо королевы смягчается. Сесил нередко видел подобный взгляд, когда речь шла о графе. Впрочем, не в этот раз. С Эссексом покончено, однако нежная шейка леди Рич не пострадает. Он, Сесил, уже начал готовить почву для объявления Якова Шотландского наследником престола. В столь деликатном деле требуется осторожность, а ее у него в избытке. Однако по ночам его терзает опасение, что он заключил сделку с темными силами и предал королеву. Сесил гонит такие размышления прочь, чтобы не прийти к выводу, будто он предал и Господа.

На допросе у Бэкона Эссекс впервые теряет самообладание. Слушая показания Попхэма, Рэли и ерзающего Фердинандо Горджеса, он ничем не выдавал своих чувств, но теперь ему явно не по себе. Бэкон вооружен знаниями; они с Сесилом допросили основных участников дела. Те выкладывали все подчистую, как паписты на исповеди, один лишь отчим Эссекса, сэр Кристофер, полумертвый от удара копьем в лицо, отказался говорить. Он сплюнул на грязный пол Ньюгейтской тюрьмы со словами: «От меня вы ничего не добьетесь». На следующий день его повесили вместе с Мерриком и Каффом. Женщины из рода Деверо крайне неудачно выбирают мужей.

Бэкон продолжает нападать, подчеркивая каждое обвинение выразительными жестами.

Эссекс вскакивает, кричит:

– Хотите услышать о настоящей измене? Что ж, я расскажу вам, как английскую корону едва не продали испанцам. Я узнал об этом от своего доверенного советника, а тот слышал собственными ушами. Собственными ушами, – громко повторяет он. Его голос гулко разносится по огромному залу. – Роберт Сесил, лорд-хранитель Малой печати, утверждал, будто у инфанты столько же прав на трон, как и у остальных.

У Сесила перехватывает дыхание. Он пытается вспомнить, говорил ли подобное и кому. Может, мельком намекнул в частной беседе с испанским послом, рассчитывая заключить злополучный мирный договор, но чтобы сказать такое члену Тайного совета? Никогда!

– Разве это не веская причина желать устранения столь пагубного влияния на ее величество? – восклицает Эссекс.

Он опускается на скамью. В воздухе повисает тишина. Сесил собирает всю свою храбрость, встает, резко отдергивает штору. Она отодвигается с громким металлическим лязгом, напоминающим звон меча. Присутствующие ахают. Сесил выпрямляется во весь рост. Все взгляды обращены на него. Он медленно спускается по ступеням. В нем бурлит гнев, словно в кипящем котле, у которого вот-вот сорвет крышку. Он успокаивает себя мыслями о сгоревшем письме и ледяном рукопожатии леди Рич. Сейчас он, а не граф контролирует ход игры.

Сесил опускается на колени перед Бакхерстом; так полагается поступать только в присутствии королевы, но сейчас подобный жест представляется ему как нельзя более подходящим.

– Прошу разрешения ответить на это ложное обвинение, милорд.

– Разрешаю. – На дряблом лице Бакхерста отражается нескрываемое любопытство.

Сесил поворачивается к своему противнику и медленно произносит:

– Милорд Эссекс, разница между вами и мной велика. Вы, безусловно, превосходите меня в уме, знатности и владении мечом. – Он делает паузу, смотрит графу в лицо. Его взгляд не столь проницателен, как у сестры. Несмотря на самоуверенную манеру держаться, в глазах Эссекса заметно сомнение. Сесил часто видел такое же выражение в зеркале. – Однако на моей стороне невиновность, нравственность, истина и честность. На этом суде я присутствую как частное лицо, а вы, милорд, в качестве обвиняемого. Если бы я не видел ваших намерений захватить власть, я на коленях умолял бы ее величество даровать вам прощение. Однако вы – волк в овечьей шкуре…

Эссекс улыбается, высокомерно вскидывает голову, даже не пытаясь скрыть сарказм.

– Хвала Господу за мое унижение. Наконец-то вы собрались с духом и явились сюда, дабы произнести речь против меня.

Однако Сесила подобными словами не смутить.

– Прошу вас, откройте суду имя советника, который слышал, как я говорю крамолу. Назовите имя, если посмеете.

– Это не выдумки, – заявляет Эссекс. – Саутгемптон подтвердит.

Саутгемптон, иззелена-бледный от волнения, бормочет, что готов поручиться, будто бы об этом говорил сэр Уильям Ноллис.

– Приведите сэра Уильяма Ноллиса, – изрекает Бакхерст.

За Ноллисом отправляют пристава. Старый лис не явился на слушание: неудивительно, он слишком многим рискует, если попытается выгородить племянника. Сесилу приносят кресло. Он поправляет оборки на идеально выровненных манжетах, лихорадочно прикидывая возможные варианты развития событий. Старые страхи возвращаются. Вдруг Эссекс сговорился с дядей? Они могут предъявить поддельные документы. Вероятно, граф решил, раз ему суждено погибнуть, утянуть за собой и Сесила.

Казалось, прошла целая вечность. Появляется Ноллис, приносит присягу и начинает длинное вступление. Сесил сидит как на иголках, мечтая, чтобы тот поскорее перешел к сути. И наконец:

– Я действительно слышал, как господин секретарь произнес подобные слова. – У Сесила немилосердно скручивает живот. – Однако они были сказаны в ходе обсуждения трактата под названием «Рассуждение о наследовании английского престола», представленного на рассмотрение членам совета. – Сесил медленно выдыхает. Второй раз за день на него обрушивается волна облегчения. – Господин секретарь тогда заметил: «Какое бесстыдство! Автор полагает, будто бы у испанской инфанты столько же прав на трон, как и у остальных!» Считаю, здесь нет ничего предосудительного. – Ноллис с сожалением смотрит на племянника, сжимает губы, чуть заметно поводит плечами, словно пытаясь сказать, что не в силах предотвратить его неизбежную гибель.

– Это высказывание было донесено до меня в другом свете, – обескураженно бормочет Эссекс. Последние ходы сделаны, фигуры снимают с доски.

Начинается вынесение вердикта. Каждый из пэров по очереди говорит: «Виновен в измене, клянусь честью». Произнося эти слова, Рич смотрит вверх и в сторону. Сесил гадает, о чем тот думает. Эссекс, сохраняя выдержку, ходатайствует о помиловании для Саутгемптона; этот жест напоминает всем о благородстве графа. Саутгемптону отказали ноги; его держат под руки, пока он сбивчиво умоляет Бакхерста о снисхождении.

Бакхерст оглашает приговор. Сесилу слышится голос отца: «Вода и камень точит. Не силой, а терпением».

Меч

Чем выше взлет, тем гибельней паденье;

Зловонней плевел лилии гниенье!

Уильям Шекспир, сонет 94[34]

Лето 1603,

Уонстед, Эссекс

– Почему? – спрашивает Пенелопа.

Эссекс не сводит с нее пристального взгляда. Он весь в белом – облегающий атласный дублет цвета весенних облаков, чулки цвета лебединого пуха, белоснежный воротник. На лице – еле заметная улыбка, неспособная замаскировать усталый взгляд. На поясе меч Сидни, от которого видна лишь рукоять. Пенелопа думает о юном Роберте, своем бесстрашном племяннике; графский титул теперь принадлежит ему. Месяц назад он уехал в Лондон к недавно коронованному королю Якову в качестве его оруженосца. Как же он похож на отца! Однако на коронации Роберт нес вовсе не королевский меч. Перед началом церемонии, пользуясь всеобщей неразберихой, Пенелопа вложила в ножны меч Сидни; племянник попытался спросить, что сие означает, но она лишь приложила палец к губам.

Для нее это оружие символизирует высшую добродетель, к которой так стремился Сидни, – доброту, честность, дух рыцарства. Когда Роберт сел на любимого отцовского коня и вынул меч из ножен, никто не заметил, что на рукояти выгравированы инициалы ФС. Все взгляды были устремлены на нового короля. Глядя на роскошную церемонию коронации и преисполненную надежд толпу зрителей, Пенелопа вспоминала Елизавету: в последние два года жизни та совсем одряхлела и казалась ветхой, как солома.

Пенелопа ехала позади, вместе с Лиззи и помилованным Саутгемптоном. После двух лет заточения в Тауэре его красота слегка поблекла, однако с освобождением к нему вернулась былая живость. Он ни словом не обмолвился об Эссексе, Пенелопа тоже. Роберт обернулся и с торжествующей улыбкой взглянул на тетю. В ее душе расцвела гордость – глава рода Деверо вновь приближен к монарху, будущее семьи в безопасности.

– Почему? – вновь спрашивает она брата.

Портрет безмолвствует.

– Почему? – Пенелопу обуревает гнев. Ей хочется голыми руками разломать доску с изображением. Ее голос бессильным эхом разносится по галерее Уонстеда.

В день казни Эссекса к ней явился Сесил. Он был один: вероятно, больше никому не дозволялось входить в мрачный дом Сакфорда. Пенелопа надеялась получить письмо от матери; Летиции пришлось оплакивать двойную потерю – и мужа, и сына. Однако ее навестил именно Сесил и вел себя на удивление по-доброму.

– Мне жаль, что так получилось, – проговорил он. Тонкие ноги и сгорбленная фигура делали его похожим на ворона. Он снял шляпу; даже слуги не утруждались обнажить голову в присутствии Пенелопы, впрочем, ей было все равно.

– Жаль? – переспросила она. – Но ведь подобный исход – ваших рук дело.

Его лицо сморщилось, будто он вот-вот заплачет.

– Я думал, что хочу этого, только ошибался.

Сесил изменился; он не из тех, кто признает ошибки. Раньше он смотрел на Пенелопу словно на кусок вырезки, а теперь в его взгляде светилось уважение, будто она и не женщина вовсе.

– Вы видели, как брат умер? – тихим надломленным голосом спросила она.

Сесил кивнул:

– Он умер… храбро.

Пенелопа помнит чувство одиночества, пулей пронзившее сердце. До того момента она отказывалась даже думать о том, что ее возлюбленный брат встретит свой конец. Эссекс казался одновременно и хрупким, и неуязвимым. В глубине души Пенелопа надеялась, что его помилуют. Она снова смотрит на портрет, воображая другую реальность, в которой ее белоснежный брат избежал казни, провел пару лет в Тауэре и был освобожден королем Яковом. Он, а не Роберт, нес бы королевский меч. К его отсутствию невозможно привыкнуть. Один воин, которому оторвало ногу в сражении, как-то признался ей, что даже годы спустя по-прежнему чувствует боль.

Пенелопа спросила Сесила, каковы были последние слова Эссекса.

– Он молил о прощении. Говорил, что не имел намерения причинить вред ее величеству. Когда он опустился на колени, его руки почти не дрожали. – Сесил вытянул руки, но они тряслись, как у пьяного, и он поспешно спрятал их под одежду. – Крикнул: «Палач, давай!», и все было кончено.

Сердце Пенелопы обливалось кровью, когда она представила эту сцену и своего храброго брата. Сесил не упомянул, что палачу потребовалось три удара, чтобы отрубить голову. Она узнала об этом позже. Ей сказала королева, глубоко потрясенная и напуганная тем, что совершила. К ней так и не вернулся ее властный настрой, словно от скорби в ней открылась трещина, сквозь которую медленно утекала жизнь. Последние два года Елизавета выглядела как призрак. Кто знает, возможно, на смертном одре она вспоминала Эссекса. В конце не остается ничего, кроме сожалений.

Портрет не сводит взгляда с Пенелопы.

– Почему? – снова шепчет она, но ее вопрос по-прежнему остается без ответа.

Пенелопа мысленно переносится в тот страшный день, когда Сесил сообщил ей о смерти брата. Ему было явно не по себе, он ломал руки, не в силах встречаться с ней взглядом.

– А королева? Что она сказала, когда он… Когда все было кончено?

– Она не могла об этом говорить. Заперлась в спальне. Плакала, не обращая внимания на посторонних.

Пенелопа попыталась представить Елизавету плачущей и не смогла.

– Вы что-то от меня скрываете, – сказала она Сесилу. Это было ясно по его позе, по скрещенным на груди рукам.

Некоторое время оба молчали. Наконец Сесил произнес:

– Он оговорил вас.

– Кто?

– Ваш брат. Он дал показания, будто это вы были главой заговора и подтолкнули его к мятежу. По словам графа, вы сказали ему, что друзья сочтут его трусом, и подстрекали направиться во дворец, чтобы со всем разобраться.

– Эссекс так сказал? – Пенелопа была уязвлена в самое сердце. Ее брат, о котором она заботилась, помогала бороться с меланхолией, поддерживала, любила, – о, как она его любила! – оговорил ее в тщетной попытке спасти свою шкуру. У нее перехватило дыхание. Перед глазами стояла жуткая картина, как голова Эссекса отделяется от туловища.

Пенелопа снова смотрит на портрет. Лицо брата кажется ей чужим.

– Ты готов был увидеть меня на плахе? – спрашивает она этого незнакомца. – Да тебя бы совесть замучила, Робин. – К глазам подступают слезы, горло сдавливает, однако она берет себя в руки.

Ей хотелось расспросить Сесила, выпытать все подробности, но не нашлось сил. Она разжала крепко стиснутые кулаки и сложила ладони, чтобы он не заметил ее душевные муки.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Ради честности.

Пенелопа недоверчиво фыркнула:

– Честность? Вы говорите о честности?

– Да. У нас с вами соглашение. Будет правильно проявить открытость.

– Порой мне кажется, будто я заключила сделку с дьяволом, – шутливо произнесла Пенелопа, стараясь скрыть глубочайшее отвращение.

– Мне тоже, – с улыбкой ответил Сесил. – Но вы убедитесь, что я человек слова.

Это оказалось правдой – ей сохранили жизнь, она получила свободу, вернулась ко двору, а он стал главным советником нового короля. Оба сдержали свои обещания.

Как только Сесил ушел, на Пенелопу нахлынула волна безудержного гнева; она схватила стул, швырнула его в стену, за ним последовал второй, затем стол. Из ее груди исторгались ужасные вопли, способные поднять мертвого. Перед глазами неотступно стояло видение: алая кровь, бурным потоком хлещущая из перерубленной шеи. Переломав все, что смогла найти в своей камере, Пенелопа, обессиленная, рухнула на пол.

Она отходит от портрета и принимается бродить по дому. За ней трусит Фидес, ритмично стуча когтями по полу. Уонстед полон воспоминаний; стены шепчут о Блаунте и их кратких встречах. Сады разрослись, будто отказываясь подчиняться ножницам садовника, на клумбах цветут яркие цветы, над ними жужжат пчелы. Пенелопа срывает розу, касается губами бархатистых лепестков, вдыхает нежный запах. Она запрокидывает голову, раскидывает руки и кружится, как дитя, впервые за сорок лет ощущая чувство свободы или хотя бы надежду на свободу.

Недавно Рич прислал ей письмо, в котором сообщил, что намеревается «развязать то, что завязал Господь», словно ему недоставало сил написать слово «развод». Удастся ли ему оправдаться перед своим суровым Богом? Ничего, найдет способ. В последние годы Пенелопа с Ричем почти не виделись. После смерти брата она не могла принести ему никакой пользы. Их пути пересеклись лишь однажды, в Лейзе. Пенелопа даже обрадовалась встрече, поскольку давно хотела сказать мужу, что не держит на него зла.

– Почему вы не питаете ко мне ненависти? – спросил он.

– Вы были хорошим отцом… – начала она, но осеклась, не желая напоминать о том, что Рич знал и так: трое ее детей не от него. – Кроме того, ненависть делает человека слабым.

Пенелопа никогда не задумывалась об этом, пока не произнесла вслух. Она видела, как ненависть к ее матери и другим непокорным фрейлинам пожирала королеву. Эссекс ненавидел Сесила, и это его разрушало. Она решила, что с нее довольно.

Пенелопа оглядывается на особняк из золотистого камня, который скоро наконец-то станет ее настоящим домом, представляет, как эти стены огласятся звуком детских голосов. Из окон будет доноситься музыка, в саду зазвучит веселый смех, дети станут играть в догонялки и ловить в траве бабочек.

Заслышав звук копыт, Пенелопа подбирает юбки, бежит к воротам. Ее возлюбленный въезжает во двор. На его лице радостная улыбка. Пенелопа внезапно смущается. Они не виделись целых три года. Он недавно подстриг волосы, усы и бороду. У него нет одного уха; остался лишь небольшой кусочек.

Ее захлестывает волна нежности:

– Бедное твое ухо.

Он подносит руку к обрубку, пожимает плечами:

– Пустяки.

В нем появилась непривычная твердость. Война меняет мужчину; Пенелопе хорошо это известно.

Чтобы побороть смущение, она приседает в шутливом реверансе:

– Кого я вижу? Неужели сам граф Девоншир, прославленный герой, победитель ирландских мятежников?

Он смеется, и Пенелопа замечает пустоту на месте бокового зуба.

– Кого я вижу? Неужели самая любимая фрейлина короля, муза поэтов, острейший ум христианского мира, сладкозвучнейший голос Англии, повелительница моего сердца?

Пенелопа смеется в ответ. Они заключают друг друга в объятия, навеки стирая из памяти три года разлуки.

Примечание автора

Рассказывая историю выдающейся женщины Пенелопы Деверо, я старалась придерживаться фактов, стараясь, где возможно, опираться на исторические источники. Однако книга все же является художественным произведением, поэтому моя Пенелопа Деверо, с ее глубоким внутренним миром, является вымышленным персонажем. Пенелопа – необычная личность, построившая свою жизнь на собственных условиях в те времена, когда подобная роскошь для женщины была практически невозможной.

В основе романа лежат широко известные исторические факты. Пенелопа действительно была музой Филипа Сидни и прототипом Стеллы, и, хотя мы не знаем, как развивались их отношения, из сонетов Сидни ясно, что он испытывал к Пенелопе глубокие чувства. Также есть письменные доказательства, свидетельствующие о том, что Роберт Эссекс после оглашения приговора предал свою сестру. Мы не знаем, чем он руководствовался, совершая этот поступок, однако доподлинно известно, что Пенелопа была не единственной женщиной в списке мятежников, но единственной, кто не предстал перед судом. Вероятно, она каким-то образом договорилась о своем освобождении, ибо нет сомнений, что леди Рич была глубоко вовлечена в заговор, организованный ее братом, и много лет состояла в тайной переписке с Яковом Шотландским.

Также известно, что во время брака с Ричем у Пенелопы родилось как минимум трое детей от Блаунта. Ясно, что ее любовная связь ни для кого не была секретом. Учитывая нравы того времени и особенную нетерпимость королевы Елизаветы к подобным вещам, удивительно, как ей удалось избежать последствий. Для меня этот факт свидетельствует о силе ее характера. Судя по всему, Рич знал о супружеской измене и ничего не предпринимал. Известно, что он не пользовался уважением и не обладал храбростью. Во время одной из военных кампаний его действительно ссадили на берег из-за морской болезни. Вероятно, у него была какая-то постыдная тайна, позволившая жене возыметь над ним власть. В романе описано его пристрастие к юношам, но это всего лишь мое предположение.

Некоторые эпизоды из жизни Пенелопы не удалось вставить в сюжет, хотя они не менее интересны. Со временем Пенелопа развелась с лордом Ричем, однако король Яков поставил условие, что она не должна выходить замуж до смерти бывшего мужа. Тем не менее они с Блаунтом (к тому времени ставшим графом Девонширом) все равно поженились, – вероятно, считая, что король достаточно высоко их ценит и не разгневается. В результате Пенелопа оказалась в опале; ее, как в свое время Летицию Ноллис, отлучили от двора, публично осудили, а король Яков назвал ее красавицей с черной душой. Таким образом Пенелопа лишилась монаршего благоволения. Сесил же, напротив, стал одним из самых доверенных советников короля.

Как ни трагично, влюбленной паре, два года прожившей в Уонстеде «во грехе», недолго удалось насладиться статусом законных супругов: Блаунт заболел и умер на руках у Пенелопы. Ему, как прославленному победителю Ирландии, устроили торжественную церемонию погребения и похоронили в Вестминстерском аббатстве. Впоследствии Пенелопа пыталась добиться того, чтобы их брак признали законным, а родственники Блаунта оспаривали его завещание, в котором он оставил свое состояние ей и детям. На имущество Блаунта был наложен арест, и в течение длительного судебного процесса, в котором Пенелопу обвиняли в прелюбодеянии, мошенничестве и подлоге, ей пришлось жить в нищете. В конце концов она выиграла тяжбу, однако это нанесло непоправимый ущерб ее репутации. К сожалению, Пенелопе недолго пришлось наслаждаться победой: через несколько месяцев она заболела и умерла. Леди Рич было всего сорок четыре.

Когда пишешь о шестнадцатом веке, приходится сталкиваться с любопытными трудностями, в частности с именами персонажей. В те времена было принято называть детей в честь родителей или крестных; в результате у них совпадали не только фамилии, но и имена. В романе фигурирует не меньше шести Робертов, и все важны для сюжета: это имя носят Сесил, Эссекс и Рич, поэтому я называю Эссекса Робином (а его сына – юным Робертом), а старшего сына Пенелопы – Хоби, хотя такое сокращение не вполне типично. Даже не стану вдаваться в количество девочек, названных в честь Пенелопы и Летиции.

Должна признаться: сцена, где поэт/актер цитирует сонет, – полностью вымышленная. Я позволила себе немного поиграть с идеей о шекспировской смуглой леди, по поводу личности которой высказываются разные предположения. Некоторые считают, что это Пенелопа Рич, другие – поэтесса Эмилия Ланье, есть и другие кандидаты, однако истина до сих пор не установлена. Сам Шекспир практически наверняка был вхож в круг Эссекса. Считается, что комедия «Бесплодные усилия любви» написана по мотивам отношений реальных людей. Также известно, что драма «Ричард II» была поставлена по просьбе приближенных графа с целью обеспечить поддержку накануне злополучного мятежа.

Для тех, кто желает больше узнать о Пенелопе Деверо, рекомендую книгу Салли Варлоу «Леди Пенелопа: забытая история о любви и политике при дворе Елизаветы I» – подробная и захватывающая биография женщины, чья судьба часто остается в тени. По мнению Варлоу, имя Пенелопы вычеркнуто из истории по вине протестантской пропаганды, которая выискивала «безупречных героев реформированной веры» и старалась обелить имена сэра Филипа Сидни и графа Девоншира (Чарльза Блаунта), пытаясь стереть их связь с женщиной, что шла по жизни, ведя собственную игру.

Проводя исследование, я изучила массу работ. Их слишком много, чтобы перечислить все, но некоторые я особенно рекомендую: сонеты Филипа Сидни (с предисловием Питера С. Германа; если они не вызовут у вас слезу, значит, у вас каменное сердце); книга Кэтрин Дункан-Джонс «Сэр Филип Сидни: придворный поэт» – еще один ценный источник информации об одном из величайших поэтов елизаветинской эпохи; сонеты Шекспира в редакции Ардена (обратите внимание на обширное предисловие); «Роберт, граф Эссекс: Икар Елизаветы» Роберта Лэйси – хорошее начало для знакомства с графом; книга Дэвида Лодса «Сесилы: привилегии и власть за троном» расскажет об отце и сыне, более пятидесяти лет державших бразды правления королевством. О Елизавете написано много работ, однако богатый источник информации о ее личной жизни – книга Анны Уайтлок «Любовники Елизаветы: интимная история королевского двора», а для знакомства с подробностями жизни в елизаветинскую эпоху читайте труд Иэна Мортимера «Путешествие во времени: путеводитель по елизаветинской Англии».

Благодарности

На обложке этой книги стоит мое имя, однако она – плод труда многих людей, которых я хотела бы поблагодарить. Хочу сказать спасибо моему агенту Джейн Грегори, чья поддержка и вера стали для меня благословением, и Стефани Гленкросс, чья способность продраться сквозь первый черновик оказалась бесценна. Выражаю признательность команде издательства «Майкл Джозеф», в частности Луизе Мур, Максине Хичкок, Лиз Смит, Хане Осман, Клэр Паркер, Франческе Расселл и Франческе Пирс – их энтузиазм и поддержка не знают границ, и бесконечно терпеливой Эмме Браун и Тревору Хорвуду, самому деликатному и вдумчивому редактору на свете. Также моя вечная благодарность Кэтрин Экклз за ее дружбу и конструктивные советы.

Примечания

1

Перевод В. Леванского.

2

Николас Хиллиард (ок. 1547–1619) – английский художник-миниатюрист, прославившийся портретными миниатюрами придворных Елизаветы I и Якова I.

3

Сэр Фрэнсис Уолсингем (ок. 1532–1590) – министр Елизаветы I, член Тайного совета, начальник разведки и контрразведки Англии.

4

Перевод Е. Савиной.

5

Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 7. Перевод И. Озеровой.

6

Перевод И. Озеровой.

7

Термин из карточной игры «примеро», популярной при дворе Елизаветы I, напоминающей покер. Приблизительное значение: «Ход!» Если игрок объявляет Vada! все игроки открывают свои карты. Победителем становится набравший наилучшую комбинацию карт.

8

Что ж, это на счастье (фр.).

9

Rich – «богатый» (англ.).

10

Эдмунд Кампион (1540–1581) – английский католический священник. Был осужден за измену, повешен и четвертован в Тайберне. Канонизирован в 1970 году как один из сорока мучеников Англии и Уэльса.

11

Перевод Е. Савиной.

12

Игнорамус (калька с латыни) – невежественный, необразованный человек.

13

Евангелие от Матфея 19:6.

14

Нижние земли (англ. Low Countries, нидерл. Lage Landen) – территория современных Нидерландов, Бельгии, Люксембурга и северной части Франции.

15

Первое послание к Коринфянам 6:9-11.

16

Поссет – горячий напиток из молока, вина и пряностей.

17

Перевод Е. Савиной.

18

Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 89. Перевод В. Рогова.

19

Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 93. Перевод И. Озеровой.

20

Перевод С. Маршака.

21

Граф Тирон – аристократический титул в системе пэрства Ирландии, впервые был пожалован королю ирландского королевства Тир Эогайн Конну Бакаху О’Нилу, который принес оммаж английскому королю Генриху VIII и отказался от ирландского королевского титула и независимости.

22

Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Сонет 7. Перевод И. Озеровой.

23

Уильям Шекспир. Сонет 130. Перевод С. Маршака.

24

В курсе (фр.).

25

Место, где проводились публичные казни.

26

Перевод А. И. Курошевой.

27

Совет Севера – административный орган, учрежденный королем Англии Эдуардом IV для обеспечения правительственного контроля и экономического процветания Северной Англии.

28

Уильям Шекспир. Генрих V, акт III, сцена 1. Перевод Е. Бируковой.

29

Fides – «вера» (лат.).

30

Холихед – портовый город в Уэльсе, отправной пункт паромной переправы между Великобританией и ирландскими портами.

31

Филип Сидни. Астрофил и Стелла. Песнь 4. Перевод В. Леванского.

32

Звездная палата – существовавший в 1487–1641 годах чрезвычайный суд при короле Англии. Создан Генрихом VII для судов над дворянами после Войны Алой и Белой розы в 1488 году в качестве комитета королевского Тайного совета.

33

Ламбетский дворец – лондонская резиденция архиепископа Кентерберийского.

34

Перевод А. Финкеля.

Content

Элизабет Фримантл
Соперница королевы

Дуэль

Октябрь 1589, Лестер-хаус, Стрэнд

Ноябрь 1589, дворец Теобальд, Хартфордшир

Часть первая Икринка

Январь 1581, Уайтхолл

Февраль 1581, Гринвичский дворец

Февраль 1581, Детфордские верфи

Май 1581, Уайтхолл

Ноябрь 1581, Лестер-хаус / Смитфилд

Ноябрь 1581, Смитфилд / Уайтхолл

Декабрь 1581, Лестер-хаус, Стрэнд

Март 1582, Лейз, Эссекс

Июль 1582, Чартли, Стаффордшир

Сентябрь 1583, Уайтхолл

Февраль 1587, Чипсайд

Часть вторая Устрица

Ноябрь 1589, дворец Теобальд, Хартфордшир

Май 1590, Лестер-хаус, Стрэнд

Сентябрь 1590, Виндзорский замок

Ноябрь 1590, Уайтхолл

Май 1591, дворец Теобальд, Хартфордшир

Осень 1591, Уонстед, Эссекс

Январь 1592, Уайтхолл

Март 1592, Эссекс-хаус, Стрэнд

Апрель 1593, дворец Теобальд, Хартфордшир

Июль 1593, Уонстед, Эссекс

Январь 1594, Берли-хаус, Стрэнд

Июнь 1594, Эссекс-хаус, Стрэнд

Лето 1595, Лондон

Октябрь 1595, Лейз, Эссекс

Ноябрь 1595, Берли-хаус, Стрэнд

Часть третья Икар

Июнь 1598, Гринвичский дворец

Июль 1598, Дрейтон-Бассетт, Дербишир

Август 1598, Берли-хаус, Стрэнд

Декабрь 1598, Уайтхолл / Лондонский Тауэр

Март 1599, театр «Занавес» / Эссекс-хаус

Март 1599, Уайтхолл

Июль 1599, Лейз, Эссекс

Сентябрь 1599, дворец Нонсач, Суррей

Сентябрь 1599, Барн-Эльмс / Нонсач

Декабрь 1599, Уайтхолл

Декабрь 1599, дворец Ричмонд

Март 1600, Уайтхолл

Июнь 1600, Эссекс-хаус, Стрэнд

Август 1600, Уайтхолл

Январь 1601, Чартли, Стаффордшир

Февраль 1601, Уайтхолл

Февраль 1601, Эссекс-хаус, Стрэнд

Февраль 1601, Уайтхолл

Февраль 1601, Эссекс-хаус, Стрэнд

Февраль 1601, Уайтхолл

Февраль 1601, Эссекс-хаус, Стрэнд

Февраль 1601, Уайтхолл / Вестминстер

Меч

Лето 1603, Уонстед, Эссекс

Примечание автора

Благодарности

Примечания