Галия Мавлютова

Начальник райотдела

Сухощавый невзрачный человек неопределенного возраста вошел в подъезд старинного дома, расположенного в центре Санкт-Петербурга, огляделся по сторонам и прислушался, но в подъезде было тихо, лишь наверху тяжело громыхала дверь старого лифта. «Кто-то забыл закрыть», — подумал мужчина и потряс головой, словно хотел вытрясти из ушей вязкую тишину. На мгновение ему почудилось, будто на лестнице послышались торопливые шаги, и он уже схватился за дверную ручку, но липкая тишина снова заглушила все звуки. «Послышалось», — подумал невзрачный человек и довольно ухмыльнулся, слегка растянув полоску губ. Его устраивал такой порядок вещей ранним погожим утром. Он брезгливо принюхался, нервно подрагивая крыльями носа, по всему подъезду разносился устойчивый запах крысиного дерьма, кошачьей еды и еще чего-то кислого, пронзительно-неприятного. Мужчина досадливо сплюнул и зашел в темный закуток. Подъезд тускло освещался лампочкой, выкрашенной красной масляной краской крест-накрест. «Наверное, чтобы не украли лампочку», — подумал сухощавый человек и бросил в светящийся крест кусок облупившегося цемента. Лампочка взвизгнула и погасла, сверкнув на прощание яркой спиралью. В подъезде снова стихло. Город давно проснулся, снаружи доносились человеческие голоса; лай собак, гудки автомобилей, визг тормозов, но звуки были настолько приглушенными, казалось, подъезд полностью погрузился в мрачное подземелье, оставив незатейливый городской шум в каком-то виртуальном мире. Мужчина, притаившийся в укромном уголке, задремал. Он прикрыл глаза, и сразу исчезли дурные запахи, вонь, неухоженный подъезд, но его мозг работал, как радар, он улавливал все отголоски улицы, легкие поскрипывания оконных рам, сквозной ветерок, и при любом шорохе у дремавшего мужчины приоткрывался один глаз и смотрел на противоположную дверь, но она оставалась неподвижной, и мужчина снова принимался дремать. Он сидел не шевелясь, словно робот, готовый вскочить по команде другого, самого главного робота, невидимого, неосязаемого, находившегося внутри него. Среди дремоты и приглушенных шумов мужчина услышал тихий шорох, он открыл глаза и уставился на дверь, новая металлическая дверь под «красное дерево» легко отошла от притолоки, и на площадку вышел бодрый мужчина средних лет, громко напевая какой-то модный шлягер. Он захлопнул дверь и в этот же миг сухощавый человек из своего укромного уголка выстрелил ему прямо в голову. Затем он осторожно выбрался из западни и подошел к упавшему замертво мужчине, выстрелил еще раз, постоял немного, словно размышляя, что делать дальше, и бросил пистолет прямо на грудь убитому. Затем стянул перчатки с рук и сунул их в карман. В тамбуре между дверями сухощавый невзрачный человек надвинул на глаза черную вязаную шапочку и обмотал тонкую шею черным шарфом, не оглядываясь, вышел из подъезда и направился к синей «Ниве», стоявшей невдалеке, прямо за домом. Напротив парадной, где пахло крысиным дерьмом и кошками, стоял новенький «крайслер», сверкая ослепительно-черными боками. За рулем одиноко сидел молоденький водитель с тонкими усиками в ожидании, когда хозяин подойдет к машине. Водитель, прикрыв глаза, слушал музыку.

«На такой крутой машине катается, а на охрану поскупился», — подумал невзрачный человек, поворачивая ключ зажигания. Он включил приемник и прислушался, каким-то неестественным голосом модная заполошная певица заливала всем слушающим про «любовь-морковь», в конце песни она нагло и громогласно заявляла: «А сейчас я тебя съем!» «Песня всем оскомину в зубах набила, а я никак не могу слова запомнить», — съязвил самому себе невзрачный человек и переключил скорость, вскоре старинный дом остался далеко позади.

* * *

За длинным, сверкающим темной полированной поверхностью столом, сидела женщина со смуглым лицом и слегка раскосыми глазами, в черном пиджаке и белой блузке. Она что-то быстро писала, сосредоточенно сжав губы и брови. На первый взгляд женщина выглядела так, будто уже заканчивала третий десяток лет, но, если приглядеться внимательно, можно было догадаться, что она переутомилась и до сокровенных сорока ей еще далеко. На стене висел портрет президента страны. Он строго смотрел на всех входящих, словно предупреждал: в этом кабинете нужно экономить время — говорить короткими фразами и только по делу. Женщина взглянула в окно и вздохнула. Январская полутемь обязывала с утра до ночи сидеть в кабинете с включенным светом. На потолке ярко светилась люстра с десятью хрустальными плафонами. На столе укрепилась уютная настольная лампа.

«На улице мороз, а у меня в кабинете тепло и светло, уютно. Абсолютно не хочется идти на совещание», — подумала женщина и усмехнулась. Она вытянула губы трубочкой: «Ох, уж эти совещания. До чего они выматывают организм и душу. Иногда хочется тихо завыть от бесконечных выволочек, выговоров и разносов. Пропади все пропадом!»

Последнюю фразу женщина произнесла вслух и вздрогнула. Голос прозвучал неожиданно громко, и тут же в дверь тихонько поскреблись.

— Войдите, — сказала женщина и собрала бумаги в аккуратную стопку, вложила их в папку. Папку с бумагами сунула в портфель и, оглядев стол, осталась довольна. Стол сиял чистой и ровной поверхностью.

Дверь медленно открылась. В кабинет тихонько шагнула чья-то нога в поношенном сапоге буро-неопределенного цвета, затем появились плечи в плащевом пальто такого же бурого цвета и, наконец, появилась мохеровая шапочка. Из-под шапочки выглядывало довольно миловидное лицо пожилой женщина.

— Можно, Гюзель Аркадьевна? — робко спросила посетительница.

— Можно-можно, — обреченно махнула рукой женщина за столом. Она мельком взглянула на часы и поморщилась, — что у вас?

— Да у меня к вам личный вопрос, — посетительница окончательно оробела. Она топталась у двери, раздумывая, стоит ли ей проходить дальше.

— Какой еще личный вопрос? У меня прием по понедельникам с четырех до восьми. Можете оставить заявление, — Гюзель Аркадьевна провела рукой по ровной поверхности стола, пытаясь скрыть раздражение.

— Не знаю, что писать-то в заявлении, прямо измучилась вся! — посетительница заплакала, слезы растеклись по ее морщинистому лицу. Она неловко прислонилась к притолоке, чтобы не упасть.

— О-о, господи, только не это! — всполошилась Гюзель Аркадьевна. Она стремительно поднялась из-за стола и бросилась к плачущей просительнице. — Терпеть не могу, когда женщины плачут, прекратите, пожалуйста, — добавила она, смягчая тон.

Гюзель Аркадьевна положила руку на плечо женщине и, обняв ее, повела к столу, заботливо усадила женщину на стул, а сама села рядом, продолжая тайком взглядывать на часы.

— Что случилось? Говорите уже, у меня скоро совещание. Некогда вытирать вам слезы, — она ласково, но настойчиво отвела руки от лица посетительницы и посмотрела в заплаканные глаза, — глаза у вас добрые, бесхитростные. Такие глаза не могут обманывать. Говорите же, я вас слушаю.

— Спасибо, доченька, сейчас я, сейчас, — женщина достала носовой платок и высморкалась, — извините, пожалуйста, у меня насморк.

«Да уж, настоящий петербуржец без насморка, как пистолет без патронов, или нет, пожалуй, как горчица без едкости. Господи, какая чушь мне в голову лезет! — подумала Гюзель Аркадьевна и мысленно ужаснулась: — Надо бы спросить посетительницу, кто она такая и что ей нужно, а не заниматься сочинением дурацких афоризмов».

— Как вас зовут? — спросила она, взяв руки женщины в свои и наклоняясь к ней поближе.

— Анна Семеновна я, Анна Семеновна Карпова, — всхлипнула женщина и с благодарностью посмотрела на свою визави.

— Что у вас случилось, Анна Семеновна, что это вы день с дождя начинаете? На улице мороз.

— Горе у меня, Гюзель Аркадьевна. Я слышала, что вы людей не отталкиваете, всех жалеете, никого не отфутболиваете, вот и пришла к вам за помощью. — Анна Семеновна уже успокоилась и держалась с достоинством. Она выпрямила спину, сняла мохеровую шапочку, поправила рукой волосы, и от всех этих нехитрых манипуляций заметно помолодела.

«Ох уж эти мохеровые шапочки, как они уродуют наших женщин. Без этого серо-бурого болоневого пальто и мохеровой шапочки Анна Семеновна просто красавица, — сердито подумала Гюзель Аркадьевна, — и, вообще если бы не это совещание, я могла бы тут спокойно сидеть и успокаивать всех граждан и гражданок. Вытирала бы им слезы и сопли, работая по совместительству местным психоаналитиком».

— Какое горе, говорите же, Анна Семеновна, а то мне сейчас придется уйти на совещание и вас «отфутболить» все-таки. Мне не хотелось бы выглядеть в ваших глазах сухой и черствой. Чем смогу, тем помогу.

Гюзель Аркадьевна встала и прошлась по кабинету. Она всегда так делала, чтобы переключить сознание. «Кажется, это называется — особое состояние сознания», — усмехнулась она, невольно сбиваясь с шага.

— У меня сын умер, Гюзель Аркадьевна, месяц назад. — Анна Семеновна подозрительно всхлипнула. Гюзель Аркадьевна возникла у нее за спиной, нависая коршуном, чтобы, не дай бог, Карпова снова не расплакалась.

— Его убили?

— Нет, умер вроде сам, за компьютером. Так мне сноха сказала. — Анна Семеновна обернулась и с надеждой посмотрела на портрет президента, дескать, помоги, не дай ляпнуть лишнего.

— Сноха — это невестка? Жена сына?

— Да, невестка-невестка, жена сына, они отдельно жили, — Анна Семеновна с трудом отвела взгляд от проницательных глаз на стене и снова сгорбилась.

— А полиция при чем? Сына не убили, умер за компьютером, как вы говорите… Его уже похоронили? — Гюзель Аркадьевна пересекла пустое пространство кабинета и села за стол. Она постучала пальцами по полированной поверхности и сжала губы.

«Никуда не денешься от людской молвы. Если знают, что их где-то принимают, да не отшивают, и идут со своими печалями, как будто полиция — это собес или благотворительная организация. Бедные люди! Им некуда податься со своим горем, а ты сидишь в тепле и уюте, еще и злишься», — она резко оборвала свои мысли и нажала кнопку селектора. «И потом, что делать с этой Карповой?»

Юмашева давила на кнопку, словно хотела раздавить ее, как ненавистного паука. «Ей во сне приснилось, что ее сынок жив и здоров, теперь вот проверить надо бы, а кому проверять-то? Людей нет, все либо на больничном, либо учатся, работать некому».

— Коваленко, зайдите, пожалуйста. — «Пожалуйста» она произнесла после паузы, раздумывая, стоит ли вообще произносить волшебное слово.

— Так что там говорит ваша невестка? — спросила она Карпову, отпустив кнопку селектора.

— Ничего она не говорит, — неожиданно разозлилась Анна Семеновна, — ничего. Даже лицо не показала, гроб не открыла. Мой сын живой!

— Почему вы так решили? Это же нереально. — Гюзель Аркадьевна вышла из-за стола и принялась мерить шагами кабинет.

— Материнское сердце — оно чувствует, я знаю, что он живой, мой Женя живой. Я с ним разговариваю, и днем, и ночью.

«После войны много вдов и матерей выплакивали глаза в ожидании своих мужчин. Они верили, что их мужья и сыновья живы, и ведь многих интуиция не подвела. Даже через сорок-пятьдесят лет выясняется, что их близкие остались жить, кто-то нашел себе новую жену, кто-то остался за кордоном… Может, не зря Анна Семеновна разговаривает со своим Женей дни и ночи напролет? Людям верить надо…»

— Вы не любите свою невестку? — Гюзель Аркадьевна резко остановилась возле стула Анны Семеновны.

— Не люблю, — честно призналась Карпова, — да и за что ее любить-то? Она, как нелюдь, все швырком да броском, разговаривать толком не умеет. И Женьку не любила, и внука не любит. Все ей деньги давай, деньги, деньги. Как помешалась на этих проклятых деньгах.

— А чем занимался ваш сын? Ну, бизнесмен там, предприниматель или представитель пролетариата? — Гюзель Аркадьевна приподнялась на носки, раскачиваясь в такт словам. Она мучительно размышляла, чем все-таки закончится совещание, и ее сердце выстукивало бешеный танец. «Свистопляска какая-то. Сейчас мое сердце разорвется от мучительного отчаяния…» — думала она, стараясь понять, что говорит Карпова.

— Нет, не бизнесмен, не новый русский. Но жили они хорошо, богато. И квартира не квартира, машина не машина, мебель не мебель. Все Наташка хапала, жили, как новые русские.

— Так откуда все это; квартиры, машины, мебель? Если не бизнесмен, значит, ваш сын — бандит? — Гюзель Аркадьевна оглянулась на дверь: «Что это Коваленко долго не идет, застрял он там, что ли?».

— Н-не знааю, — жалобно протянула Анна Семеновна, — он все за компьютером сидел, днями и ночами. Работал с какой-то программой, всегда бледный был, зеленый. Из дома выходил только по вечерам.

— А-а, программист, компьютерщик, тогда понятно, — сказала Гюзель Аркадьевна, — Анна Семеновна, у программистов работа вредная и опасная. Он мог умереть от закупорки сосудов, реально мог, если он сутками напролет сидел за компьютером. Это очень вредно!

— Нет-нет, — испуганно всплеснула руками Анна Семеновна, — он не умер, живой он. Я знаю!

— Ну, хорошо, будь по-вашему. Сейчас придет сотрудник, он займется вашим делом. Вы напишите заявление, подробно все опишите, как и что, почему у вас возникли такие подозрения. Если сотрудник вас «отфутболит», приходите ко мне. Договорились?

Гюзель Аркадьевна схватила трубку телефонного аппарата, резким звонком известившего о своем существовании.

— Юмашева! Да, выезжаю! Все, Анна Семеновна, идем со мной, — но договорить она не успела. Дверь резко распахнулась. В кабинет стремительно влетел мужчина тридцати с небольшим лет: высокий, в черном свитере, с гладко выбритой головой. — Вот вам, Анна Семеновна, сотрудник отдела — Виктор Дмитриевич Коваленко. Прошу любить и жаловать. Сейчас вы напишите заявление, в котором подробно расскажете о своих сомнениях. Виктор, выслушай женщину внимательно, ничего не упусти, прими заявление. И не забывай о вежливом и корректном отношении к гражданам. Я уехала!

Юмашева схватила куртку с вешалки, взяла папку с документами, еще раз оглядела кабинет, не забыла ли что, потрогала плечо Карповой, дескать, все будет нормально, и вышла, кивнув на прощание Карповой, Коваленко и портрету на стене.

* * *

У входа в управление толпились сотрудники, одетые по-зимнему соответственно морозной погоде. Все были в форменной одежде; в шинелях, кителях, бушлатах. Юмашева в тонкой черной куртке и короткой юбке прошмыгнула сквозь плотную толпу, старательно делая вид, что не слышит приветствий и дружеских окликов, со всех сторон посылаемых ей в спину. Мысленно она проклинала все вторники на свете только по одной причине: по вторникам в управлении установился особый совещательный день. Но этот день выдающийся: сегодня на совещании полковника Юмашеву будут размазывать по стенам и потолку управления за служебное несоответствие на глазах официальной публики в шинелях и бушлатах. Юмашева тихонько прошмыгнула в зал заседаний и скромно уселась в самом дальнем углу, страстно желая одного, не привлекать к собственной персоне постороннего внимания. Гюзель Аркадьевна уже не вспоминала о слезливой Карповой, о Коваленко, забыла даже о природных катаклизмах и вечной угрозе терроризма. Сейчас она судорожно занималась внутренним аутотренингом, лишь бы не сорваться, не стушеваться, не зареветь, когда по микрофону прозвучит ее фамилия. Это тот самый злосчастный момент, когда в переполненном зале громогласно звучит чья-то фамилия, и сотрудник, взволнованный и красный от смущения неловко встает, роняя папку или авторучку, еще толком не зная, что он сейчас услышит — хулу или похвалу. Правда, бывают времена, когда в этом зале звучат только хвалебные слова. Но чаще бывает, когда разносы, выволочки и выговоры следуют один за другим, за длинной чередой которых видны инфаркты и инсульты сотрудников, больничные листы и срочная госпитализации. «Шиш вам, не дождетесь! — прошептала Юмашева и оглянулась, не слышал ли кто, нет, кажется, никто не слышал. — Я, как булатный клинок, закаленная и прокаленная. Пропади все пропадом, пусть ругают. В жизни нужно получать не только награды, надо и шишек себе набить, иначе жизнь не в жизнь будет». Пульс стал ровнее. Она с удовлетворением констатировала, что аутотренинг прошел успешно, и гордым взором окинула зал совещаний. Куда подевался ее испуганный взгляд и поникшая голова, когда она пробиралась сквозь плотную толпу сотрудников.

— Гуля, как дела? — приветливо спросил ее кто-то рядом. Юмашева, опустив очки почти на самый кончик носа, блеснула глазами на того, кто так живо интересовался ее делами.

— Как в Польше, а что? — в ее глазах сверкали и переливались смешинки.

— А как в Польше? — спросил, тоже посмеиваясь, мужчина средних лет, усаживаясь рядом с ней.

— У кого деньги, тот и пан! Ты что, будешь меня утешать? Слезы вытирать? — она слегка отодвинулась в сторону от мужчины. Юмашева терпеть на могла чужие запахи.

— Я подгузники тебе приготовил, вдруг понадобятся, — от его пошлой шутки Юмашеву перекосило. Она высоко вздернула нос и громко произнесла, не скрывая злорадства.

— На личном опыте убедился, что без подгузников не обойтись? Тебя в прошлый раз так метелили в этом зале, что пургу несло по всему Суворовскому проспекту. Я обойдусь подручными средствами, — неожиданно для себя она почувствовала, что не сердится на соседа.

Наоборот, ей немного приятно, что он неудачно пошутил. «Наверное, специально вызвал мою ярость, необходимо, чтобы я переключилась, вошла в особое состояние сознания», — подумала она и удобно расположилась в кресле, стараясь сохранять диафрагму в нормальном режиме. «Правильное дыхание — первейшая необходимость для сотрудника органов внутренних дел», — она посмотрела на трибуну, всю увешанную и заставленную микрофонами, графинами, стаканами. «Попить бы водички, а то в горле пересохло от волнения. Почему эта Карпова пришла ко мне? Наверное, ходила к экстрасенсу, вот он и нагородил ей огород, дескать, живой твой Женя, и она после визита к знахарю прямиком в милицию. А я не задумываясь, пишите, дескать, заявление. Мы поищем вашего сыночка, всегда пожалуйста, только вот где искать его? Коваленко, наверное, материт меня». Усилием воли Юмашева сердито отогнала от себя лишние, как ей казалось, мысли, и приготовила себя к худшему исходу. На небольшое возвышение, олицетворяющее житейский Олимп, гуськом поднимались тучные мужчины, ослепительно сверкая золотыми оправами и погонами. Тяжелой поступью они шли по подиуму, и также тяжело усаживались на высокие стулья. «Наверное, они так трудно шли, точнее, не шли, а взбирались на этот Олимп, и поэтому им тяжело даются эти шаги на помосте», — развеселилась Гюзель Аркадьевна, глядя, как вытирают потные лбы грузные мужчины. «Сейчас кто-то из них публично отругает меня за плохую работу, и для него это тоже будет работа. Потом он отчитается, что привлек к дисциплинарной ответственности нерадивого сотрудника, и этим сотрудником сегодня случайно окажусь я. А мне не страшно. Нет, вообще-то страшно, но я почему-то не боюсь».

— Юмашева! — она поняла, что звучит ее фамилия, не услышала, а поняла, потому что переполненный зал четырьмястами пар глаз уставился на нее. Причем все четыреста человек обернулись, чтобы пристально разглядеть, кто же это такая Юмашева, и в чем она провинилась, интересно бы всем узнать.

Она резво вскочила и вытянулась в струнку: «Юмашева!»

Ее голос прозвучал звонко, как в пионерском лагере на слете отличников учебы и спорта. Гюзель Аркадьевна смутилась и чуть пригнулась: «Совсем по-детски вышло как-то, не по-взрослому, несолидно. Что это со мной? Да будь что будет», — мысленно отмахнулась она от критических мыслей в свой адрес.

Грузный мужчина вышел к трибуне и достал толстую пачку бумаги: «Неужели этот пакет предназначен для меня одной?». Юмашева склонила голову, чтобы не рассмеяться: «Один подгузники предлагает, второй пачку бумаги припас, так российской тайги на наш век не хватит, на одну Юмашеву весь лес переведут», — весело подумала она.

По микрофону зазвучали первые фразы. Гюзель Аркадьевна невольно сникла. Внутренне она соглашалась с критическими замечаниями, если можно было так назвать те слова, которые гремели в зале, усиленные специальной аппаратурой, раздаваясь гулким эхом в ушах и растекаясь липким потом по спине.

В зале гремела музыка слов, мистически складываясь в тяжелый металлический рок: «Юмашева допустила обострение оперативной обстановки на территории вверенного ей отдела, на территории отдела за последние три месяца увеличилось количество тяжких и особо тяжких преступлений, значительно выросло количество преступлений против личности, увеличилось количество преступлений против жизни и здоровья, количество преступлений против собственности, количество преступлений против половой неприкосновенности и половой свободы личности…» Оглушительный рок превратился в неразбериху слов, бум-бум-бум…

«Стоп, спокойно, а откуда у меня на территории преступления против половой неприкосновенности и половой свободы личности? Что-то я не припомню за последнее время никаких изнасилований, — невольно вслушалась в последнюю фразу металлического рока Юмашева, — ах, да-да, в Новый год неизвестные изнасиловали девицу легкого поведения. Да на ней клейма ставить негде, а изнасиловали ее собственные дружки», — мысленно возмутилась Гюзель Аркадьевна. Она тут же одернула себя: «Уголовное дело возбудили, девице легкого поведения всего пятнадцать лет, и дело зависло вечным глухарем, так что, воспринимай критику спокойно. А почему, кстати, оно зависло? Там ведь все фигуранты известны, они в одной школе учились… Недосмотрела, недоглядела, теперь вот слушай. — Юмашева пригорюнилась. — Вернусь с совещания, всех оперов по углам размету, чтобы им служба медом не казалась. Все глухари возьму на контроль, сама буду раскрывать. Выслушиваю авангардную музыку в первый и последний раз. Больше я не допущу такого позора!»

«Мы не допустим такого безобразного и безответственного отношения со стороны начальника отдела…» — вслушалась она в очередную ноту мистического рока и внутренне согласилась: «Правильно, такое безобразие допускать категорически нельзя, это запрещено действующим законодательством».

— Юмашева, вы слышите? — ровно восемьсот глаз в общем количестве недоуменно уставились на Гюзель Аркадьевну.

— А? Что? Слышу-слышу, — она утвердительно кивнула высокопоставленной трибуне и любопытному залу, подтверждая свою верность присяге, принесенной ею почти двадцать лет назад.

— Ничего вы не слышите! — грубо рявкнул грузный мужчина в микрофон. Вдруг раздался скрежет, так скрежещет железо при перетаскивании его с места на место, и металлический рок прекратил свое звучание. В зале наступила тишина. Мужчина что-то гневно выговаривал, но его никто не слышал. Восемьсот глаз весело подмигивали Юмашевой, дескать, выговора не успели огласить, на твою удачу даже микрофон сломался. Возле трибуны засуетились штабисты, подтаскивая провода, какие-то ящички, чемоданчики, но грузный мужчина уже покинул пьедестал. Он вышел из зала, гневно шевеля густыми бровями и полными губами.

— В Москву поедешь, — выдохнул сосед. Он придвинулся и заговорщически приник к Юмашевскому уху.

— Зачем я туда поеду? — Гюзель с недовольным видом отодвинулась от соседа. «Вечно он со своими приколами».

— На переаттестацию, генерал сказал. Ты что, не слышала?

— Нет, не слышала, — беспечно отмахнулась от соседа Юмашева, — а когда ехать-то?

— Завтра, завтра и ехать. Поедешь? — в глазах доброхота зажглись странные огоньки. «Да он радуется, — подавила тяжелый вздох Гюзель Аркадьевна, — конечно, — сердито думала она, — переаттестация — дело поганое, но сегодня я, а завтра ты поедешь…»

— Поеду. Приказ есть приказ! — вслух сказала она и открыла блокнот. Больше не хотелось обсуждать поездку со словоохотливым соседом, слишком уж назойлив, слишком сердечен. А на поверку выяснится, что радуется ее неприятностям. Так устроен мир.

Она еще долго сидела в опустевшем зале с закрытыми глазами. Ей хотелось куда-нибудь исчезнуть, уменьшиться в размерах, дематериализоваться, в конце концов. Только бы не видеть сочувствие в глазах сотрудников, один за другим покидающих зал совещания. Кое-кто не скрывал, дескать, слава богу, сегодня размазали не меня, кто-то искренне сочувствовал. Большинство просто не обратило внимания на происходящее, а что, рабочий момент, поругают сотрудника, он затрепыхается и развернет бурную деятельность по раскрытию глухарей. Гюзель Аркадьевна не хотела выходить из зала, чтобы не попасться на глаза генералу. Если увидит ее в короткой юбке — следующий публичный разнос обеспечит на полную катушку. И еще она не любила оформлять командировочные предписания. Надо обойти массу кабинетов, чтобы подписать нужные документы, поставить печати, заштамповать, зарегистрировать, проштемпелевать. Самое приятное в этом деле — получение командировочных денег. Всегда приятно пошуршать тугими бумажками, вложить их в бумажник, сразу себя человеком чувствуешь. При мысли о шелестящих дензнаках Юмашева бодро встала и одернула юбку, стараясь удлинить ее до бесконечности.

Холодный воздух успокоил разбушевавшиеся нервы, остудил пылающее лицо. Гюзель Аркадьевна села за руль помолодевшей и посвежевшей. Все равно справлюсь, всегда справлялась с неприятностями, и сейчас не пропаду!

Уже поздно вечером она пришла на Московский вокзал и купила билет.

— Поезд идет ночью. В два часа, — предупредила кассирша, пряча утомленное лицо за окошечком.

— Поеду ночным, мне туда и обратно, в этот же день. — Гюзель Аркадьевна просунулась в окошечко, чтобы разглядеть кассиршу, но та спешно укрылась за перегородкой.

— Как на электричку, — глухо донеслось из-за перегородки. Юмашева отпрянула от окошечка. Неприятный голос. На «Сапсан» финансисты денег не дают, только на плацкарту.

— Мне в плацкартный вагон. Вот мое удостоверение. — Гюзель положила на вертящуюся тарелочку удостоверение.

— Места есть только в общем вагоне. Будете брать? — кассирша неожиданно вылезла наружу. Юмашева испуганно вздрогнула: «Все, как в фильме ужасов, кассирша какая-то страшная, косматая. Совсем, как привидение на болоте, привидится же такое», — подумала она, поправляя очки на переносице.

— Буду-буду. То поезд ночью идет, то места в общем вагоне, все у вас не слава богу, — проворчала она, забирая из тарелочки билеты и удостоверение.

Юмашева не слышала, что сказала ей вслед кассирша. Стремительными шагами она уходила, почти убегала от страшного привидения, так испугавшего ее на исходе неудачного дня.

* * *

Гюзель Аркадьевна Юмашева — полковник полиции, начальник отдела внутренних дел одного из центральных районов города Санкт-Петербурга проживала в однокомнатной квартире, увешанной с пола до потолка дипломами и наградами. В квартире было уютно и тихо, никто не тревожил покой Гюзели Аркадьевны. Она не имела права даже кошку завести, не то чтобы собаку или мужа. В прихожей стоял большой платяной шкаф с зеркалами, подставка для обуви, аккуратный коврик у двери сиял девственной белизной. «У тебя стерильно, как в больнице», — приговаривали друзья Гюзели и любыми путями избегали посещений. «Наверное, боятся наследить, — думала она, в очередной раз вычищая квартиру от несуществующей пыли. — Такая чистота бывает только у одиноких вдов, которым занять себя нечем…» В минуты разочарований и обид квартира встречала Юмашеву, как старый и добрый друг. Здесь можно было отдохнуть, прилечь, перекусить, то есть набраться сил перед предстоящим сражением.

Гюзель лежала на диване и смотрела на маятник, катастрофически отстукивающем секунды и минуты. «Еще пять минут полежу и встану, иначе на поезд опоздаю, — думала она, неотрывно глядя на часы. — Сейчас сяду в такси и сразу появится утраченная бодрость; впереди меня ждут новые приключения, свежие впечатления. Что это со мной? Я же всегда любила дорогу. Объездила много стран и городов, поселков и сел, даже в какой-то деревне побывала, где-то в Новгородской области, ездила в тьму-таракань за рецидивистом. Его заочно арестовали за тройное убийство, а он в это время отлеживался в глухой деревеньке. Вспомнить страшно, где он прозябал. А я его оттуда вытаскивала своими тоненькими ручками. Вдвоем с водителем-милиционером. Если посчитать километры дорог, можно сбиться со счета. Получается, что объехала весь земной шар вдоль и поперек, и не один раз, а несколько».

Неожиданно вскочила с дивана и быстро собралась. Побросала в сумку необходимые вещи, по сложившейся привычке окинула взглядом квартиру, не забыла ль чего, поглядела на себя во все зеркала в прихожей, скорчила унылую рожицу, оттянув уши, улыбнулась отражению и вышла из квартиры.

— На Московский вокзал, — вежливо сказала она таксисту.

Он молча подчинился ей, повернув ключ зажигания.

* * *

На безлюдном перроне Московского вокзала стояла женщина с короткой стрижкой. Она читала газету. Морозный воздух стыло поблескивал крохотными снежинками, вырываясь струйками пара из закрытых дверей вокзала. «А где пассажиры? — Гюзель Аркадьевна поправила сползшие на кончик носа очки и посмотрела на перрон. В обозримом пространстве никого не было: — Понятно, что поезда нет, поезд может опоздать, а вот где пассажиры? Почему, кроме меня, на перроне никого нет?».

Она вошла в здание и с этим же вопросом обратилась к постовому милиционеру.

— А зачем вам пассажиры? — спросил постовой, не скрывая ехидства.

— Ну, где пассажиры, там и поезд, — смущенно пояснила Юмашева, в глубине души злясь на бестолкового сотрудника транспортной полиции.

— А поезд вам зачем? — он уже не скрывал ехидного смеха.

— Чтобы в Москву уехать, — ответила Гюзель Аркадьевна. Не выдержав, она вспылила, — а зачем мне в Москву надо — не скажу. Говори немедленно, где поезд и пассажиры? Поезд должен отправляться через пять минут.

— А он и отправится через пять минут. — Он выдержал длинную паузу: и желчно добавил. — Но с Ладожского вокзала. — Постовой милиционер стер ухмылку с лица и, окинув Юмашеву презрительным взглядом, бесследно испарился.

«Мент поганый», — ругнулась она вполголоса и оглядела вокзал. Пустой и длинный, непривычно безлюдный, вокзал выглядел, словно все пассажиры на свете вымерли, как мамонты. Юмашева почувствовала, что сердце учащает ритм с центростремительным ускорением. Еще мгновение — и оно выскочит из привычного гнезда, расправит крылья и улетит. «Это стресс, самый настоящий стресс, — подумала она. — Нормальные люди в такой ситуации запросто могут получить инфаркт. Но это нормальные люди могут получить инфаркт. А что должны делать ненормальные? Черт, куда испарился этот наглый постовой? Где дежурный по вокзалу? Должен же быть здесь кто-то живой!».

И она медленно побрела в поисках дежурного по вокзалу. Торопиться было некуда, даже табло расписания отключило свои мигающие огни. «Вот что, значит, кричала мне вслед эта мерзкая кассирша, а я, как всегда торопилась. Мне повсюду грезятся привидения. В голову не могло прийти, что поезд в Москву идет с Ладожского вокзала! Всю свою сознательную жизнь уезжала в Москву с Московского, да не только я, весь Ленинград-Петербург в Москву уезжал только с Московского вокзала! А с Ладожского вокзала можно ездить разве что в Финляндию…»

— У меня билет на поезд в Москву! — она протянула билет в окошечко дежурной по вокзалу.

— Мы возвращаем только тридцать процентов от стоимости билета, — сухо сообщила заспанная женщина лет пятидесяти.

— Это же грабеж! — возмутилась Юмашева. — Статья 161 Уголовного кодекса Российской Федерации, раздел «преступления против собственности».

— У вас в билете указано, что поезд отправляется с Ладожского вокзала, — отрезала дежурная и отодвинула стул от окна.

На языке у Гюзели вертелись обидные слова, уже готовые сорваться и понестись по зданию вокзала. «Надо было спросить, когда следующий поезд», — подумала она, с трудом удерживая рвущуюся наружу ярость.

— Следующий поезд в час дня, — вполне дружелюбно сообщила дежурная в микрофон.

«Вот сволочь! Она мои мысли читает. Еще бы, это же ее профессия — читать склочные мысли опоздавших пассажиров. Но я же не опоздала! Я вообще никуда и никогда не опаздываю. Сколько же у меня денег с собой? Мало денег, как всегда мало, все командировочные ушли на покупку билета. Что делать?»

Юмашева отошла подальше от проницательной дежурной. «Надо успокоиться и подумать, что дальше делать, куда бежать, с кем ругаться? С дежурной? Ей и без меня тошно. Сидит тут, не спит всю ночь. Если вовремя не прибуду в Москву, значит, все, хана мне. Я никому не смогу объяснить, почему и по какой причине не прибыла в министерство к назначенному сроку. Да и кто поверит? Перепутала вокзалы… В поезде миллион пассажиров, и на весь состав оказалась одна идиотка. Интересно, сколько пассажиров в поезде? Тысяча, две? В процентном отношении цифра пугающая».

— Скажите, а можно вернуть билет?

Юмашева оглянулась. Сзади стоял мужчина, высокий, темноволосый, в черном кашемировом пальто, немного взволнованный. Он совал билет в окошечко, не замечая вертящейся тарелочки.

«Господи, кажется, кривая процентного соотношения идиотов слегка поднялась вверх. У меня появилась компания», — обрадовалась Гюзель Аркадьевна. Она придвинулась к окну дежурной, стараясь разглядеть лицо мужчины. «А он ничего себе, симпатичный, можно сказать, красавец! — мысленно радовалась Юмашева. — Культурный, вежливый, не злится, хотя у него налицо дорожный стресс. И на лице тоже…»

— Вы перепутали вокзал? — Юмашева нетерпеливо подергала мужчину за рукав пальто.

— Да, а что? Вы тоже перепутали? — казалось, что мужчина несказанно обрадовался. Он сразу забыл про свой билет и наклонился к Гюзель.

— Мы с вами два идиота на весь состав. У меня стресс! Дорожный стресс! А вы? Вы, как себя чувствуете? Расстроились?

— Да, меня должны встречать в Москве. Если вовремя не приеду, мне будет хана. — Мужчина вздохнул и страдальчески поджал губы.

«Он сейчас похож на мальчишку, нечаянно прогулявшего урок. Ему к лицу экстремальные ситуации. И еще мы употребляем одинаковые словечки в стрессовом состоянии, что явно означает явное родство наших душ», — обрадовалась Юмашева.

— А почему вы перепутали? Я не знала, что поезда в Москву идут с Ладожского вокзала. Как-то не думала об этом. Целый час торчала на перроне с газетой. Могла бы и на Ладожский успеть за это время. А вы? — заговорила Юмашева, пытаясь объяснить причину собственной рассеянности. Она нарочно размахивала руками, и будто нечаянно задевала мужчину перчатками. Словно касаясь его, она обретала утраченное спокойствие духа.

— Тоже не знал, целых два часа бродил по городу, чтобы скоротать время, — виновато пояснил мужчина, — я из Москвы.

— Ах, да вы москвич! — закричала Гюзель. — Не люблю москвичей, терпеть их не могу, но сейчас, сейчас готова вас обнять и расцеловать.

— Я тоже, — весело согласился мужчина.

— Что — «я тоже»? — удивилась Юмашева.

— Тоже готов вас расцеловать. И крепко обнять. — Он забрал деньги из тарелочки, небрежно сунул их в карман пальто и галантно предложил Юмашевой свой локоть.

— Это потому, что нас двое. Компания, так сказать, идиотам в компании веселее. — Она уцепилась за его руку, чувствуя надежное тепло, исходящее от мужчины. — Меня даже зазнобило, это нервное. Мне обязательно нужно быть в Москве. Меня тоже встречают, только не с цветами и фанфарами. Еду за нагоняем. А вы?

— А меня ждут цветы и фанфары, — засмущался мужчина, — кстати, я — Андрей.

— А я — Гюзель Аркадьевна.

— О-о, так красиво. Но слишком высокопарно и длинно. Я вас буду звать Гуля. Разрешаете? — он склонился над ней. У Гюзели закружилась голова, она вдруг ощутила себя слабой, незащищенной, бог знает кем обиженной. Скорее всего, всеми, кому не лень обижать одинокую женщину.

— Разрешаю, — она теснее прижалась к нему. — Что делать, Андрей? Следующий поезд только в час дня. Меня же расстреляют за опоздание.

— А меня не расстреляют. Но мне придется самого себя приговорить к высшей мере наказания. Где тут у вас гостиницы поблизости?

— Зачем? Зачем гостиницы? — Гюзель испуганно отпрянула от него: «Господи, этого еще не хватало. Вот, будешь знать, как разговаривать с незнакомцами. Искать душевное успокоение у незнакомых мужчин неприлично. Это занятие всегда заканчивается гостиницей!».

— Мы позвоним в Пулково и выясним, когда самолет. Полетим в Москву? — он крепко прижал ее руку к себе.

— Полетим-полетим! — мечтательно пропела Гюзель. Она будто плыла по воздуху. Ей нравилась эта романтическая прогулка с красивым и сильным человеком, не впадающим в стрессовое состояние из-за мелких пустяков.

Ночная «Октябрьская» ослепила ярким светом, громкой музыкой, людским гулом, шумом вентиляторов и кондиционеров. Андрей прошел к вывеске «Аэрофлот», протянул визитную карточку девушке, сонно клевавшей носом в это позднее время. Девушка оживилась, сонное выражение исчезло с ее лица. «Меня зовут Марина, — сказала девушка, — вы опоздали на поезд, сейчас мы вас отправим в Пулково, вот номера и время рейсов». Через минуту она уже протягивала из окна кассы бумажку с номерами рейсов.

«У меня же денег нет, черт, как ему сказать-то? Тысяча рублей в кармане валяется, — думала Юмашева, наблюдая за оживленной беседой Марины и Андрея. — Этих денег должно хватить на один московский день. Мне даже позвонить некому, пожалуй, дома можно наскрести еще тысячу, получится всего две, а билет в Москву стоит, наверное, тысячи четыре. Грабеж!».

Последнее слово она произнесла вслух, и Андрей оглянулся, глядя на нее с недоумением.

— Я говорю — «грабеж». Железная дорога возвратила мне третью часть стоимости билета, чистой воды грабеж, статья 161 УК! — повторила она, стыдливо отворачивая расстроенное лицо.

«Как ему сказать, что у меня не хватает денег. Даже позвонить некому. Конечно, позвонить есть кому, остались еще “друзей адреса”, но… Меня никто не поймет. Все знают, что Юмашева находится в дороге по пути в Москву, скоро остановка в Бологое, и вдруг, нате вам, звонок посередине ночи, дескать, дайте денег на билет. Нет, на это я пойти не могу! Лучше вообще никуда не поеду! Пусть все будет, как будет».

— Забудьте, Гуля, о железной дороге и грабителях, идемте, — он нежно подхватил ее под руку и потащил к выходу.

Марина, вытянув шею из окошечка, с интересом смотрела им вслед, раздумывая, как могла эта странная парочка отстать от поезда. Где они прохлаждались, пока загружался поезд, в каком славном месте находились?

Автомобили разнообразных моделей, сверкая вымытыми боками и желтыми вывесками «такси» толпились у входа в гостиницу, заманивая припозднившихся пассажиров. Таксисты, отталкивая друг друга, бросились к Андрею, наперебой умоляя его выбрать самую скорую, самую удобную, самую безопасную и абсолютно недорогую машину. Он жестом отстранил от себя назойливых таксистов и усадил Гюзель на заднее сиденье в бордовую «вольво». Сел рядом и тронул водителя за плечо.

«Господи, куда я еду, у меня же денег нет, надо бы сказать ему. — Но ей нравилось подчиняться галантному и сильному мужчине. Это было настолько приятно, что Юмашева не смогла заставить себя сделать чистосердечное признание, да и не совсем это удобно делать в присутствии таксиста. — Не скажешь же вслух, знаете, дорогой мой, а у меня денег нет. Вот что он подумает? Имеется в виду таксист…»

«Вольво» мчалась по ночному морозному Петербургу. В машине было тепло и уютно. «Совсем, как у меня в кабинете, — подумала Юмашева и сладко потянулась. — Кажется, я влюбилась в этого незнакомца, ужас какой. А никакого ужаса и нет. Мое давнее одиночество стало для меня второй кожей. В голове только работа, работа и работа; сплошные трупы, кражи, грабежи и разбои, бомжи, нищие, совещания, выговоры, разгильдяи-опера… Все перемешалось в моей жизни, и я давно забыла, что такое любовь, чувства, эмоции, мужская ласка и твердый локоть под боком. А, может, это из-за стресса? Все-таки ночь, зима, студеный январь, вот и захотелось мужского локтя. Надо же на что-то опереться в этой сумасшедшей жизни. А вдруг он бандит? Или вор в законе? Вроде, нет, Андрей не похож на вора в законе, да и на бандита не похож. А на кого он вообще-то похож?»

— А где вы живете? — спросил Андрей. Он сидел рядом, тесно прижавшись к ней, словно ему тоже было одиноко в этой ночи. Романтическая ночь распространяла свои длинные щупальца на всех, кто оказался далеко от дома.

— На Английской набережной, не очень-то далеко от вокзала, — «В этом месте можно сказать, — подумала она, — что мне нужно заехать за деньгами». Но такси уже мчалось по Московскому проспекту, морозному и белому, длинному и бесконечному, казавшемуся несказанно прекрасным в этой романтической ночи.

«А-а, ладно, все равно дома не усну. Буду переживать и страдать изо всех моих слабых сил. А в аэропорту честно во всем признаюсь, провожу в самолет — и поблагодарю за моральную поддержку. Ну, не каждый же день мне встречаются потрясающие мужчины!»

Она еще не знала, в чем она собирается честно признаваться, но ей очень хотелось сделать Андрею какое-нибудь признание. Любое!

Пулково встретило потерявшихся путешественников приветливо. Огни ночных баров уютно светились, приглашая сонных путников выпить чашечку кофе или чего покрепче, кассы работали, редкие пассажиры бродили по безлюдному зданию аэропорта в ожидании своих рейсов, и Гюзель нестерпимо захотелось в Москву, в новую жизнь. Ночью в незнакомом месте всегда кажется, что прямо сейчас, именно с этой минуты начнется другая жизнь, в ней можно спрятаться от прошлой, до колик надоевшей.

— Как нам улететь в Москву? — поинтересовался Андрей в первой же кассе.

— В шесть утра, билеты перед вылетом, — улыбнулась кассирша. Она не выглядела сонной и вялой, наоборот, бодро улыбалась, приветствуя Андрея и Гюзель, будто они пришли в гости к ней.

— Идемте в кафе, вы вся дрожите от холода. Сейчас мы выпьем по чашке кофе или чая, съедим по бутерброду, и нам станет веселее, — он обнял вдруг съежившуюся от страха Юмашеву и потащил к бару.

«Конечно, веселее. Два идиота рядом — веселья не оберешься… Это надо же было так влюбиться, безвозвратно и безнадежно. Если бы мне мораль позволяла, я бы ему сказала, давай плюнем на эту Москву и поедем ко мне, на Английскую набережную, где можно забыть о делах, о Москве, о поездах и самолетах, ну, хотя бы на один день забыть. Почему мораль такая суровая штука? Почему она не позволяет выдавить ни одного слова из пересохшего горла? И что здесь безнравственного? Взрослые люди, красивый мужчина и одинокая женщина неожиданно понравились друг другу…»

Гюзель не смотрела на Андрея, но видела его, как и он видел ее, не глядя ей в глаза. Они давно догадались, что думает каждый из них. Ночью все чувства обостряются, и слова утрачивают всякий смысл.

«Наверное, думает о том же, но у него моральные принципы. Господи, какие же мы несчастные, боимся совершить безнравственные поступки, трясемся от страха, как маленькие дети. С другой стороны, завтра обязательно наступит утро. Мы будем сожалеть, что поддались на удочку своих желаний, утратив всякое представление о той самой морали… Надо бы заговорить, а то наше молчание затянулось не на шутку». Она не смотрела на него, ее мысли крутились по кругу, напоминая белку в цирковом колесе.

— Гуля, о чем вы думаете? — спросил он, двигая бокалом по столу, словно разыгрывал партию в несуществующие шахматы.

— Обо всем. О странной ночи, наполненной мистическими предзнаменованиями, неосуществленными желаниями и совпадениями. А вы? — она отпила глоток коньяка и задохнулась. Первый глоток оказался слишком крепким.

— Почти о том же, странно все, что случилось. Почему именно вы оказались на моем пути? Почему не кто-то другой или другая.

— Я вам не нравлюсь? — пошутила Гюзель.

— Отчего же? Очень нравитесь. И вы знаете. В вас можно влюбиться с первого взгляда. Сначала я растерялся, там, на вокзале. А когда вас увидел, безумно обрадовался, и уже через минуту влюбился.

Юмашева хотела сказать: «Я тоже влюбилась!», но усилием воли сдержала порыв, и слова повисли на губах, она прижала салфетку, чтобы промолчать, не позволить открыться губам, наглухо замкнуть их, чтобы неосторожное слово, не дай бог, невзначай не вылетело, не испортило очарования волшебной ночи. Острое желание обладания мужчиной охватило ее. Она закрыла глаза, чтобы никто не догадался о грешных мыслях, терзавших ее душу и тело, да и кто мог догадаться в пустом баре ночного аэропорта, где, кроме Андрея, никого не было. Барменша спряталась в глубине стойки, прикорнув в кресле, коротая долгую зимнюю ночь. «А что испытывает Андрей, какие желания обуревают его?» — подумала Гюзель и приоткрыла глаза. Она увидела пристальный взгляд серых глаз, разглядывающих ее лицо, руки, он смотрел на нее, съежившуюся от давно забытых желаний, с нескрываемым любопытством. «Надо что-нибудь сказать, а то веду себя, как дикарка, то от поезда отстала, то денег на билет нет, то вдруг возжаждала мужской ласки. Чушь какая-то, надо срочно освоить цивилизованные формы ведения беседы с незнакомым мужчиной. Ха-ха».

— Андрей, а кто вы по профессии? — спросила она, принимая позу великосветской дамы, обучавшейся манерам и этикету английской бонной. Не финской, не немецкой, непременно — английской…

— Неужели это сейчас так важно? — изумился он, закуривая сигарету.

— Ну, не очень, но нужно же о чем-то говорить. До самолета еще три часа, мы здесь уснем, если будем молчать с закрытыми глазами, — сердито буркнула Гюзель.

— Можно обсудить тему освоения Галактики, волнующую в этот момент все человечество, — рассмеялся Андрей.

— Да-да, есть ли жизнь на Марсе? — подхватила шутку Юмашева.

«Вот и поговорили, называется. Почему нельзя поговорить о душе, о том, что волнует двух незнакомых людей в зимнюю ночь в пустом баре аэропорта. Даже самолеты сегодня не гудят, наверное, отсыпаются перед перелетом, или, может, погода нелетная? Бог с ней, с погодой, все равно никуда не полечу. Завтра получу по заслугам за все, что сделала и не сделала, за все мыслимые и немыслимые поступки. Утром все встанет на свои места, стресс забудется, затрется текущей жизнью, заплывет очередными делами и проблемами, а через день уже забуду, что меня на какое-то мгновение взволновал этот сильный и мужественный человек. Утром все желания покажутся смешными и нелепыми», — уныло думала она, отпивая коньяк мелкими глотками, чтобы не задохнуться.

— Не люблю говорить о работе, — заговорил Андрей, — есть я, и есть работа, и мы существуем отдельно, на разных полюсах.

— Понятно, работа для вас источник существования, — сказала Гюзель просто так, чтобы что-нибудь сказать.

— Не совсем так. Хочу сказать, что работа не может служить обозначением человека, профессия не определяет характер.

«Вот здесь можно с ним поспорить, как раз профессия определяет характер. К примеру, мой организм не может существовать без работы и вне работы, и ничего с этим поделать невозможно. И моя профессия определяет мои поступки и, разумеется, характер. Правда, сегодняшний случай не является доказательством сложной теоремы. Это исключение из правил». Гюзель мысленно спорила с Андреем, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— А кто вы по профессии, Гуля? — услышала она и улыбнулась.

— Не могу сказать.

— Что-нибудь секретное, связанное с правительством? Вы так испугались на вокзале. Я уже решил, что ваша жизнь в опасности.

— Нет, что вы, ничего такого… имею в виду, ничего секретного. Просто привыкла к точности и порядку, к дисциплине. Не люблю, когда выбиваюсь из режима, тогда… — она снова запнулась и замолчала.

— Что тогда? Скажите, что тогда? — спросил Андрей. В его глазах зажглись огоньки, у него и прежде светились глаза, но это были другие пожары.

Она оглядела пустой зал, подыскивая подходящий ответ, но ничего не придумала, что бы ему ответить, и продолжала молчать. «Что сказать? Когда выбиваюсь из режима, а это случается редко, то всегда вспоминаю, что я все-таки — женщина, и мне могут нравиться мужчины. И в них, оказывается, можно видеть не только коллег по службе и товарищей по оружию. Но в такие моменты любые мысли мне кажутся грешными, достойными лишь порицания и осуждения. И вообще что я здесь делаю, зачем сижу с этим человеком за одним столом и изнываю от мучительных сомнений?»

— Понятно, что тогда с вами случается. Успокойтесь, все нормально. Было бы гораздо хуже, если бы с вами ничего подобного не случалось, — сказал Андрей.

Гюзель ничего не поняла из сказанного, да и Андрей говорил скороговоркой. Он посматривал на часы, будто торопил время. Вдруг встал и требовательно протянул руку: «Ваши документы!»

Гюзель протянула паспорт, и он ушел, оставив кейс на столике. «Какой он все-таки легкомысленный, оставил все свое имущество незнакомой женщине», — подумала она раздраженно, но Андрей быстро возвратился, размахивая билетами, будто в руках у него оказались карты или счастливые лотерейные билеты с миллионным выигрышем. «Интересно, что бы я делала с этим кейсом, если бы он вообще не вернулся?» — подумала она. Вопрос остался без ответа.

— Мы вылетаем через полчаса. Могу сообщить важную новость, мы летим вдвоем в самолете.

— Как это? Разве так можно? Вдвоем? — широко распахнула глаза Юмашева.

— Можно-можно, рейс коммерческий, — он взял со стола кейс и подхватил Гюзель под руку. — Идемте, больше не могу сидеть в этом пустом баре.

«Наверное, разыгрывает меня. Так не бывает, чтобы в самолете летели только два человека. Неслыханное дело», — думала Гюзель Аркадьевна, еле успевая за быстрыми ногами Андрея. «Он ведет себя так, будто отдыхал где-нибудь на Занзибаре, и может не спать еще неделю, а то и две. Бодрый, свежий, вышагивает, как Джеймс Бонд, а я что-то совсем раскисла».

Гюзель встряхнулась, выпрямилась, приноровилась к стремительным шагам Андрея и почувствовала, как они слились в едином ритме, словно кружились в вальсе. «Вот как надо жить, не раскисать от малейшей неприятности, а шагать в ногу со временем, и не отставать от него, а лететь в самолете, если опоздала на поезд, успевать на космическую ракету, если самолет сломался».

— Андрей, а деньги за билет я верну в Москве… — начала было она, но он перебил, громко смеясь.

— Что же, я не могу купить билет даме?

— Вы и самолет можете купить? Имеется в виду даме, — засмеялась она.

— Могу и самолет. Если дама мне очень понравится.

Они прошли по трапу и оказались в салоне. Две стюардессы встретили их приветливыми улыбками. Гюзель мысленно охнула, ахнула и зажмурилась, то ли от восторга, то ли от ужаса. В салоне никого не было. «Мы и впрямь полетим вдвоем, он выкупил целый самолет, не может быть! Может быть, екнуло где-то под сердцем, может быть, если Андрей богатый человек, или бандит, или вор в законе. Нет, не бывает обаятельных воров в законе, — Гюзель прижала руку к сердцу, — воры в законе бывают исключительно с жесткими и холодными глазами, циничные и бессердечные, жадные и скупые. Ни за что вор в законе не подарит самолет бедной девушке. Даже на полчаса».

Андрей усадил ее в кресло и куда-то исчез. Через минуту он появился с подносами, одеялом и еще какими-то кульками и свертками.

— Андрей, нам лететь всего один час до этой Москвы. Зачем все это? — она, улыбаясь, ткнула пальцем в свертки.

— Даже один час можно провести с удовольствием. Так, чтобы можно было вспоминать об этом целую жизнь, — он разложил еду на подносы и сел рядом с Юмашевой, с трудом пристраивая длинные ноги под креслом.

— Да, — согласилась она, — вы как маг-волшебник: и такси, и самолет, и шикарная еда, — она покосилась на подносы.

— Проблемы решаю, — он кивнул головой на подносы, — угощайтесь. Все для вас, загадочная незнакомка.

Гюзель с тоской посмотрела на еду, заманчиво разложенную на двух подносах. «Это так вредно, так не полезно для моего истощенного диетами организма. Но, чем черт не шутит, гулять так гулять!» Она принялась за копченую колбасу, прозрачными ломтиками, разложенную на пластмассовой тарелочке. «Вот и вся любовь, любовь, плавно перешедшая в разряд гастрономического раздела. Мои чувства угасли, так и не разгоревшись под натиском деликатесов».

— Вы так аппетитно едите, пожалуй, тоже перекушу. — Андрей поднес ко рту крохотный бутерброд с сыром.

В салоне запахло укропом, копченостями, разнесся запах коньяка, а Гюзель Аркадьевна мысленно представляла, как ее встретят в министерстве, не переставая жевать и отпивать из крохотной рюмочки жгучую ароматную жидкость.

Неожиданно самолет стукнулся колесами о твердую землю. Гюзель некстати вспомнила слова инструктора по парашютному спорту: «Не бойтесь неба, бойтесь земли. Земля — она твердая и жестокая, ничего не прощает». Самолет задрожал, выпуская из себя нагретый пар, и еще долго гудел, привыкая к земной тверди. Андрей поднялся и протянул руку Юмашевой.

— Не хочу выходить из самолета, можно я тут поживу, — сказала она, зябко передергивая плечами.

— Нельзя, нас ждет Москва, ждут дела, машины и цветы с фанфарами. Ждет другая жизнь. Идемте!

Он легонько подталкивал ее в спину, подгоняя к выходу, но Юмашева шла медленно, слишком медленно, сожалея, что волшебная ночь закончилась, и больше никогда не повторится.

На Ленинградском вокзале они торопливо и как-то бестолково расстались. Андрей поспешил к своему поезду. Гюзель медленно побрела к своему. Отыскивая нужную платформу, она мучительно пыталась понять, почему ее поезд все еще не прибыл в Москву. Поезд пыхтит, раскачиваясь на рельсах, максимально набирая скорость, чтобы вовремя успеть, не сбить расписание, а она уже целый час находится в Москве. Поезд еще мчится по наезженному маршруту, а она за это время успела прожить целую жизнь в другом измерении. В такие моменты можно согласиться с фантастами — время можно обмануть, можно заставить его перетаскивать наши бренные тела в прошлые века, затем в век будущий и обратно.

Она прошла на середину платформы, вспоминая короткое прощание с Андреем. Он протянул ей руку, крепко пожал ее тонкую узкую ладонь и ушел, небрежно размахивая кейсом. Не спросил номер телефона, фамилии, вообще ничего не сказал. «Вот и влюбляйся в этих мужчин», — злилась Гюзель, чуть не плача от бессилия. Она бы и заплакала, если бы не знала, что через полчаса ее встретят коллеги из министерства. Зная ее патологическую нелюбовь к столице, обычно они заблаговременно присылали машину к поезду, чтобы она не потерялась в огромном холодном мегаполисе. «Пожалуй, это приключение можно считать самым романтическим в моей жизни. Андрей — потрясающий мужчина, но уже ровно через две минуты, — она посмотрела на часы, — мне нужно вычеркнуть его из памяти. Навсегда вычеркнуть, стереть, как стирают черновые записи ластиком. Забыть его запах, манеры, заботу, а что же меня тронуло больше всего? Его забота обо мне? Вряд ли…»

Прошло еще две минуты, и она забыла ночное приключение, усилием воли выбросив из памяти ненужные воспоминания. На перроне Ленинградского вокзала стояла высокомерная женщина, с прямой спиной и жестким взглядом. Надменно поджав губы, она что-то говорила двум мужчинам, встретившим ее у восьмого вагона, прибывшего из Петербурга поезда точно по расписанию.

* * *

Широкие министерские коридоры напоминали линии человеческой судьбы. Причем судьбы у всех министерских чиновников были разные, коридоры служили разделительной полосой: кому-то, рангом пониже, и кабинет достался узкий и темный, кому-то рангом чуть выше, кабинет полагался широкий, вместительный, и сотрудников в кабинете мало, и потолки там высокие. «Наверное, им и лампочки раздают в зависимости от должности», — думала Юмашева, шагая за сотрудником, встретившим ее у входа в министерство. «Куда он меня ведет? Словно в преисподнюю. Интересно, в аду такие же проводники? Наверное, такие же, только ростом пониже», — и она залилась внутренним смехом.

— Сюда проходите, — сотрудник исчез у заветной двери. Он не вошел в помещение, он провалился сквозь землю. Гюзель Аркадьевна могла поклясться, что видела, как проводник нырнул вниз головой.

«Это мне от страха мерещатся разные глупости. Наверное, в лифте уехал. Ну что, вперед!» Она нагнула голову и тоже нырнула в дверь, как в прорубь, там глубоко, страшно и холодно, но оттуда можно выскочить оздоровленной и помолодевшей. Юмашева ступила одной ногой на пушистый ковер, вторую оставила у двери. Страх почему-то прошел, она подтащила вторую ногу, и смело поздоровалась с маленьким тщедушным человечком, сидевшим за огромным столом. Издалека он походил на сказочного гномика. «Это председатель аттестационной комиссии министерства, — подумала Юмашева, — идти мне дальше по ковру или ждать особого приглашения? Лучше подожду приглашения, а то опять нарвусь на неприятности».

— Проходите, пожалуйста, — пригласил гномик низким звучным басом.

«Вот тебе и гномик, у него не голос, а иерихонская труба. Такой голос любого может довести до инфаркта, кто волею судьбы окажется на этом ковре. А что мне судьба приготовила в этот раз?» У Юмашевой тоскливо заныло сердце, она вдохнула и выдохнула воздух, стараясь совершать эти манипуляции неслышно и незаметно от гномика с громовым басом.

— Вы когда приехали? — спросил гномик. Гюзель Аркадьевна могла поклясться, что его громоподобный голос прозвучал приветливо и дружелюбно.

— Только что с поезда, — она стояла у стола, бесстрашно глядя прямо в глаза маленькому человечку.

Папка с документами под мышкой, очки на кончике носа, сапоги блестят, придраться к внешнему виду никто не сможет. Юмашева знала, что выглядит, как боевой офицер. «Правда, юбка коротковата, но с этим недостатком не поборешься, юбка всего лишь деталь одежды, а превосходно выглядеть в любой ситуации — это качество пришлось вырабатывать годами», — она мысленно окинула себя с ног до головы и осталась довольна осмотром.

— Присядьте, — гномик кивнул на стул, стоявший в длинном ряду других стульев рядом со столом.

— Спасибо, — она присела на краешек стула, боясь расплескать душевное равновесие.

— У вас служебные неприятности? — спросил он, глядя на нее через стол.

— Нет, служебных неприятностей не имею. Все хорошо. Рабочая ситуация. — Юмашева знала, что неприятности имеют обыкновение наваливаться разом, пытаясь сломать человека. Если не справились с ним, он не уступил им свое первенство, не утратил духа, они отступают, ищут другого, более слабого соперника.

— Молодец, — скупо похвалил гномик, — не жалуешься, не плачешь. У меня на ковре мужики слезами умываются, а у тебя ни в одном глазу.

— Никогда не плачу. Иногда хочется, но все равно не плачу, — сказала Юмашева и покраснела.

— Молодец, хорошо держишься. — человечек пожевал губами, словно раздумывал, как ему поступить с Юмашевой.

Она сидела, скромно сложив руки на коленях, покорно ожидая своей участи. «Что он мне может сделать? Понизить в звании? Плохо дело, не хотелось бы», — думала она, разглядывая портрет президента. Он укоризненно смотрел на нее со стены, словно порицал за сложную оперативную обстановку на территории отдела.

— Значит, храбрая, говоришь? Бесстрашная? Как японский самурай? — неожиданно рассмеялся тщедушный человечек за огромным столом.

— Почему — «японский самурай»? — растерянно спросила Юмашева. — Иногда страшно бывает…

— Вот и я говорю, не бывает бесстрашных людей. Тем более женщин. Да и юбка у тебя короткая, — человечек насупился.

«Все разглядел, ничего не упустил. Что мне делать? Молчать или говорить? Буду молчать», — Гюзель Аркадьевна плотнее придвинулась к спинке стула.

— Не бойся, не буду тебя размазывать. Тебе и так служебное несоответствие светит. Давай о деле, — он придвинул к себе стопку бумаг.

«О каком еще деле он собирается говорить? Его дело понизить меня в звании, вот какое у него дело на сегодня», — Юмашева оторвалась от спинки стула и вытянула шею, стараясь разглядеть, что там в бумагах.

— У тебя на территории семь мокрух! И это за один месяц. Ни в одном регионе нет такого безобразия. Ты согласна? — он выглянул из-за бумаг и пытливо уставился на нее.

— Согласна. Ни в одном регионе нет такого безобразия. Но мы работаем, есть идеи, — она запнулась и замолчала.

Немного подумав, она снова прилипла к спинке стула и застыла.

— Какие там идеи. Ничего у тебя нет, — человечек раздраженно махнул рукой. — Если бы были идеи, ты давно бы их реализовала, так?

— Так, — она кивнула ему, или ей показалось, что кивнула…

— Мне пришлось изучить твои дела. Мои аналитики корячились трое суток. Вот принесли обзор, и знаешь, что видно из обзора?

— Что? — она отлипла от спинки стула, готовясь услышать нечто трансцендентное.

— В этих мокрухах есть одна зацепка, одно связующее звено, знаешь, какое? — он вышел из-за стола и подошел к Юмашевой.

«А он совсем не страшный и не тщедушный. Нормальный мужик, среднего роста. Это мне со страху всякие ужасы мерещатся», — подумала Гюзель Аркадьевна и встала, одергивая юбку.

— Сиди-сиди, — махнул он рукой, — ты с поезда. Мои аналитики вытащили из компьютера одну деталь, общую для всех дел — свидетели везде упоминают синюю «Ниву». Понятное дело, номеров нет, вообще ничего нет, кроме цвета и модели. Ваши аналитики не увидели эту деталь, да они и не искали, — он махнул рукой в сторону, что явно означало, что аналитики в Петербурге никудышные, — никто не рассматривал дела в совокупности, а надо бы…

Он зашел за глыбу стола и долго усаживался в кресло с высокой спинкой. Юмашева сидела, не шевелясь, проклиная себя за вечное шапкозакидательство: «Ну, почему я сама не изучила дела? Теперь сиди и выслушивай вполне справедливую критику в свой адрес под проницательным взором президента. Так тебе и надо!»

— Если ты внимательно изучишь дела, мне думается, — он помолчал, подбирая нужные слова, — ты сможешь справиться с ситуацией, несмотря на трудности. А не справишься… Сама знаешь, что бывает за такое разгильдяйство.

— Знаю, — с трудом выдавила из себя Гюзель Аркадьевна.

— Вот и хорошо. Пока ограничимся предупреждением. Даю тебе срок до 15 февраля. Если не справишься, пеняй на себя. Все понятно?

— Так точно, товарищ генерал! — Юмашева вскочила и вытянулась в струнку.

«Сегодня же куплю новый костюм. Моя короткая юбка доведет меня или кого-нибудь из окружающих до инфаркта», — думала она, незаметно прижимаясь к столу.

— Иди-иди, удачи тебе, — генерал махнул рукой и углубился в документы, потеряв интерес к незадачливой посетительнице.

«Сейчас поеду в магазин, там, наверное, новогодние распродажи еще не закончились, авось отхвачу себе юбку на пять сантиметров длиннее. В этой невозможно ходить по министерству, внутренние комплексы сжирают».

Она медленно вышла из генеральского кабинета и увидела, что в приемной появился новый секретарь, молодой мужчина в форме, кивнула ему и направилась по коридору к лифту. После несостоявшейся экзекуции министерский коридор уже не казался линией судьбы, ведущий прямо в преисподнюю. Наоборот, коридор напоминал взлетную полосу перед стартом.

— Поехали! — вслух произнесла Юмашева, нажав кнопку лифта.

Ей захотелось свернуть горы, повернуть вспять реки, перепахать целинные земли, улететь на Луну. В общем, захотелось что-нибудь изменить в своей жизни. Срочно! «Надо купить новую юбку!» — подумала она и решительным шагом вышла из здания министерства.

* * *

На Житной она немного погрустила, размышляя, стоит ли ей отовариваться в московских универмагах, денег и так кот наплакал, вечно их не хватает, и эта юбка совершенно новая, никто не заставлял покупать такую короткую, но, повздыхав по поводу собственных незадавшихся хозяйственных способностей, Гюзель Аркадьевна покатила в сторону ГУМа. Она перерыла все лавки и отделы, отыскивая подходящую юбку с соответствующей ценой, пока не наткнулась на отдел, в котором зевали две юные продавщицы.

— Девушки, подыщите мне юбку, такую, чтобы и не слишком короткая была, и не длинная, и коленки сверкали, и чтобы мужики падали штабелями, и цена не зашкаливала… Я командировочная, не местная, — она шутила и смеялась. Юмашева еще не верила, что тучу пронесло, а гроза грянет только через месяц, 15 февраля. Если она постарается и прогнется в три погибели, гроза обойдет ее стороной.

«А уж я прогнусь, я расстараюсь, не дам неприятностям грянуть над моей головой», — мысленно клялась Гюзель Аркадьевна, роясь в ворохе юбок, пиджаков, блейзеров, охотно доставленных смешливыми девушками.

— Вот эта, — она выбрала юбку и посмотрела этикетку, — ой, слишком дорого, несите другую.

— Примерьте, мы вам скидку сделаем, — затараторили в один голос девушки, — примерьте, это ваша юбка. У нас глаз наметанный.

— А со скидкой сколько будет стоить? — осторожно спросила Гюзель Аркадьевна.

— За пятьсот отдадим, дешевле купите только на вещевом рынке, но там, сами понимаете, — девушки продолжали говорить в один голос, расхваливая московскую юбку.

«Пятьсот за такую юбку! Вот это да! А я все Москву ругаю, а здесь кругом милые девушки, добрые, отзывчивые, пожалуй, таких девушек в Питере не найти, настоящие московские барышни», — весело подумала Гюзель Аркадьевна и отправилась в примерочную кабину. «Эх, хороша юбка, в ней бы в министерство явиться на прием!» Но Юмашева тут же устыдилась собственных мыслей. «Юбка как юбка, стильная, за колено, как и положено красивой женщине, даме, которой галантные мужчины готовы купить самолет. Хотя бы на час…» В этом месте Юмашева вспомнила Андрея, прикосновения его рук, запах кожи. И еще она вспомнила, как в самолете у нее кружилась голова от внезапно свалившейся на нее любви. Она вышла из примерочной, и девушки ахнули конечно же в один голос: «Ах, как хорошо, как здорово, юбка ваша, вы в ней будто родились!»

— Правда, хорошо? Девушки, не обманываете? — Гюзель Аркадьевна кокетливо повертелась перед большим зеркалом. — Когда человека очень мало, тогда требуется много одежды. И наоборот. Не обманываете меня? — спросила она, не в состоянии оторвать восхищенный взгляд от зеркала.

— Нет, зачем нам вас обманывать! — дуэтом заверещали девушки и побежали оформлять скидку.

Юмашева решила переодеться. «А что, буду ходить по Москве в новой юбке. Нельзя, что ли, немного пофорсить полковнику? Интересно, а меня много или мало, имеется в виду, как человека? Мне много требуется одежды? Пожалуй, мало, китель да сапоги, да вот еще и новая юбка. — Она прошлась по лестницам универмага, разглядывая себя в зеркало. — Шик, блеск, красота! — Юбка обтягивала бедра, как нейлоновый чулок, не стягиваясь в складки, не морщась и не облипая тело. — Очень сексуально», — радовалась Гюзель Аркадьевна, отгоняя от себя мрачные мысли, стараясь не думать о возвращении в Петербург. Дома ее ждала изматывающая работа с неясными перспективами в конце тоннеля.

Остатки командировочных денег ушли на обед в «Макдональдсе», да еще немного осталось на такси до Ленинградского вокзала. Взъерошенный таксист мрачно спросил, когда она остановила его.

— Бабло есть?

Юмашева озадаченно уставилась на него, раздумывая, что бы такого ядреного ему сказать, но сдержалась и ехидно ответила:

— И бабло есть. И дедло в наличии! Могу предъявить. Откуда такой интерес?

— Садитесь, — таксист хмуро кивнул ей. — Только что клиент кинул. Извините.

— Москва… — сказала Гюзель Аркадьевна, вкладывая в слова философский смысл с оттенком иронии.

— Москва! — мрачно подтвердил таксист и сплюнул в открытое окно.

«Сам москвич, а город не любит. Надо же, а мне Москва сегодня очень нравится, такая милая-милая Москва, очень симпатичная и хорошенькая», — думала Юмашева, выглядывая из окна автомобиля, стараясь разглядеть Кремлевские звезды.

В поезде она крепко уснула, стараясь не замечать пыльных одеял, постельного белья, с которого дождем сыпалась грязная труха, грязи в туалете и обычной вони, сопутствующей всем железнодорожным составам, изо дня в день перетаскивающим непритязательный народ. «Ну, не каждый же день в конце концов летать в индивидуальном самолете», — с иронией подумала Гюзель Аркадьевна. На секунду ей улыбнулось лицо Андрея, она удержала его в памяти, и вместе с ним погрузилась в крепкий сон, такой крепкий, что проснулась она, когда состав уже подъезжал к Колпино.

«Что ж это я? Скоро дом, мой дом — Петербург! Не люблю, когда город называют Питером, это звучит пошло», — подумала она, ловко спрыгивая с верхней полки. Быстро натянув сапоги и набросив куртку, Гюзель Аркадьевна бросилась к выходу. «Скорее, скорее домой, быстро переодеться и на работу!» Если бы можно было не заходить домой, а сразу идти на службу, Юмашева так и сделала бы, но порядок есть порядок, она должна появиться в отделе, блестящая и выправленная, как морской кортик.

* * *

— Проходи, сынок! — сказал широкоплечий плотный мужчина, сидевший в кресле. Он глубоко утонул в нем, отчего его ноги оказались выше головы. Входящему показалось, что слова приветствия доносятся через глухую перегородку.

— Пап, тебе вредно сидеть в таком кресле, выкинь ты его, в конце концов, — вошедший протянул руку для приветствия через ноги сидящего в кресле. Ухватив отца за руку, он с силой дернул его и поднял из кресла.

— Велика сила привычки, это же кресло генерала Бойкова, помнишь такого? Откуда тебе помнить, — отец раздраженно махнул рукой, он с сожалением поглядел на кресло, — когда я вышел в отставку, хозяйственное управление специальным приказом передало мне это кресло на вечное хранение, как в музей. Так-то! — плотный мужчина остановился возле кресла и долго смотрел на него, предаваясь приятным воспоминаниям.

— Виктор Ефимович, вам принести чаю? — чуть приоткрыла дверь секретарша.

— Да-да, и чаю принеси, и к чаю чего-нибудь покрепче. Видишь, кто у меня в гостях, самый дорогой гость — Ефим Викторович Лесин!

— Здравствуйте, Ефим Викторович, я вас не видела, выходила на минуту, — секретарша, не договорив, исчезла за дверью.

— Вечно она выходит на минуту, никогда ее на месте не бывает, — проворчал Лесин-старший.

— Не ворчи, пап. От этого музейного кресла у тебя давление подскочило.

Лесин-младший присел на стул, стоявший у письменного стола. Он посмотрел еще раз на историческое кресло, перевел безразличный взгляд на портрет президента, висевший над столом, пробежался глазами по столу и, наконец, посмотрел в глаза отцу. Немного помолчав, он сказал:

— Не могу, пап, больше! Сил нет.

— Фима! — строго произнес отец. — Не сметь! Не раскисай, время еще не пришло. Все мы проходили через это, думаешь, только тебе хреново? И я прошел через это испытание, думаешь, так просто я полковника получил? Многое пришлось вытерпеть… Что у тебя?

— Опять проверка, совсем замучили нас. Мне выговор обещали за плохую организацию работы.

Лесин-младший побарабанил пальцами по столу, выбивая незамысловатую музыкальную пьесу. Виктор Ефимович задвинул злосчастное кресло за шкаф и сел за стол рядом с сыном.

— Фима, служить надо? Надо, — сам себе ответил он. — В службе всякое случается, и проверки не самое гнусное в нашем деле. Придет время — уйдешь в отставку, получишь полковника или, даст бог, генералом станешь. Потерпи, сынок. Материально я тебя обеспечиваю, ты ни в чем не нуждаешься, можешь свою зарплату в фонд национальной безопасности отдавать. Зачем тебе зарплата сотрудника милиции? Копейки, — презрительно фыркнул Виктор Ефимович.

— Думаешь, мне приятно на твоей шее сидеть? Я и сам мог бы эти деньги заработать, — с излишней горячностью проговорил Лесин-младший и умолк.

— Деньги зарабатывать тяжело, здесь мозги нужны. — Виктор Ефимович многозначительно покрутил большим пальцем у лба.

— У меня, что, мозгов нет? — спросил Фима.

— Пока нет, нет мозгов пока. Неси-неси, Ниночка, — сказал Виктор Ефимович вошедшей секретарше. Она внесла поднос с кофейником, чайником и чашками, — Ниночка, тебе уши не надо прочистить? Я же сказал, принеси чего-нибудь покрепче.

— Коньяк? Виски? — спросила секретарша, оставаясь невозмутимой.

— И коньяк, и виски, лимончик порежь, да колбаски, да икорочки достань. Ниночка, только поживей! — скомандовал Виктор Ефимович.

— Слушаюсь, Виктор Ефимович. — сказала секретарша. Обмахиваясь подносом, как веером, она величаво удалилась.

— Вот, Фима, учись у Ниночки, у нее бронетанковая нервная система, ничем не проймешь. Вот как надо реагировать на ситуацию.

— Пап, у меня тоже крепкая нервная система, и меня ничем не проймешь. Мне не хочется тратить драгоценное время на службу. Я хочу заниматься интересным делом, не хочу просиживать штаны в Главке, не хочу переливать из пустого в порожнее. Понимаешь?

— Понимаешь-понимаешь, — ворчливо согласился отец, — но уходить из ментовки нельзя, категорически нельзя. Запрещаю тебе уходить из системы. Иначе прокляну! Все понял? — Виктор Ефимович побагровел и налился нездоровой полнотой.

Ефим Лесин подавил вздох и взял из трясущихся рук отца фарфоровый кофейник.

— Дай сюда, пап, сейчас прольешь. Успокойся, пусть будет по-твоему.

— Так-то лучше будет, отца слушаться надо, отец дурного не посоветует. Ты служишь не ради собственного благополучия, ты служишь родине, государству! Понимаешь?

— Понимаешь-понимаешь, — поддразнил отца Ефим Викторович, — просиживая штаны — я служу государству!

— Я тебе куплю сколько надо штанов, только не хныкай, будь мужиком. — Виктор Ефимович исподлобья поглядел на сына, и взгляд его потеплел, с лица сошла нездоровая полнота, сизая багровость уступила место рдяному румянцу.

— Отец, а ты так не расстраивайся из-за меня, все будет нормально. — Ефим Викторович выкатил кресло из-за шкафа. — Вот, садись в свое кресло, оно для тебя, как витамины, как импортное лекарство от сердечной недостаточности.

— Лучше, чем витамины, лучше, чем лекарство. — Лесин-старший плюхнулся в любимое кресло и задрал ноги. — Ниночка! — заорал он благим матом. — Твою мать! Неси быстрее свои подносы.

Ниночка мгновенно отворила дверь, будто ждала грозного окрика и быстро расставила угощение на маленьком столике. Она разлила коньяк в рюмочки, поставила два пустых бокала для других напитков и вышла, размахивая подносом, как веником в бане. Виктор Ефимович проводил Ниночку гневным взглядом, но ничего не сказал, взял со столика рюмку, наполненную янтарной жидкостью, посмотрел на свет, побулькал и негромко стукнул о другую рюмку, предназначенную для сына.

— Давай, сынок, помянем моего хозяина.

— Чокаться нельзя же, — сказал Фима, поднимая рюмку.

— Нельзя чокаться, — согласился Виктор Ефимович, — а я и не чокнулся. Это я так, тебе предлагаю помянуть моего хозяина — Кучинского Сергея Петровича. Хорош-ш-ший был мужик!

— Хороший. Был. Мужик. — эхом отозвался Лесин-младший.

— Не дай бог никому такую смерть. Тоже жизнью был недоволен, и все ему не этак, и все ему не так. На том свете ему, наверное, так, — ворчливо сказал Виктор Ефимович, опрокинув одним махом содержимое рюмки.

— Мокруху не раскрыли? — спросил Ефим, чуть пригубив из рюмки.

— Ты пей, не ставь на стол, — приказным тоном велел Лесин-старший. — Нельзя ставить на стол недопитое. Пей-пей. — Проследив взглядом за сыном, так ли он выполняет ритуальные поминки, Виктор Ефимович строго добавил: — Не ты меня должен спрашивать, раскрыли мокруху или нет, а я тебя… Кто у нас действующий сотрудник?

— Ну, я, — нехотя кивнул Лесин-младший, — что с того?

— Вот тебе и дело, ты не штаны просиживай, а отслеживай, кто работает по мокрухе, какие версии по делу, что нового в расследовании. Хныкать ты мастер, а делом кто заниматься будет? Отец не вечный…

— Пап, ладно тебе, ты еще вон какой здоровый, коньяк пьешь, в баню ходишь, на Ниночку заглядываешься.

— Смотри ты, матери не проговорись, — Виктор Ефимович завертел головой, будто в кабинете был кто-то посторонний.

— Не проговорюсь, успокойся. По мокрухе твоего хозяина, безвременно ушедшего из жизни, собирается работать Юмашева. — Фима захватил пухлыми губами два бутерброда с копченой колбасой, кусочки зелени торчали у него изо рта, как две косички.

— Кто? — прорычал Лесин-старший. — Юмашева? А ей с какого хрена в это дело соваться?

— На ее территории семь мокрух за один месяц. — Фима затолкал косички зелени в рот и, продолжая жевать, добавил: — Ее в Москву вызвали, хотят в звании понизить.

— И что? Понизили? — Виктор Ефимович оттолкнул от себя рюмку, рюмка, зазвенев, упала и покатилась по столику. Он поймал ее широкими пальцами и долго пристраивал в тесное окружение бутылок, рюмок, бокалов, чашек, затем захватил ее большим пальцем и оставил у себя в руке.

— Нет, пока не понизили, все ждут, когда она вернется из Москвы. Небось приедет мрачная, злая, начнет срывать зло на подчиненных. Вытащит всех сотрудников с больничных, с учебы, из отпусков, начнет устраивать строевые смотры, проводить инструктажи, рейды. — Ефим прожевал бутерброды и нацелился взглядом на другую тарелочку, где плотными рядами отдельно лежали кусочки белого хлеба и отдельно розовые ломтики лосося.

— Что же ты мне, твою мать, главного не говоришь? Юмашеву в Москву вызвали по уголовным делам, а я ничего не знаю. А ты начинаешь тянуть кота за хвост, надо служить, не надо служить… Твою мать! — Виктор Ефимович сердито отвернулся от сына.

— Пап, я и пришел к тебе, чтобы рассказать новости. У нас в Главке такое творится! — Фима положил на кусочек белого хлеба несколько ломтиков лосося и долго поправлял кусочки, чтобы одним махом отправить в рот, не уронив при этом ни одной крошки.

— В Главке все время что-нибудь творится, — отмахнулся Виктор Ефимович, — ты мне про Юмашеву расскажи.

Он жадно следил за ртом сына, за каждым его движением, ожидая, когда закончится процесс поглощения пищи.

Фима, с трудом проглотив бутерброд, пригубил малую толику коньяка и лишь после этого сказал отцу:

— Пап, не волнуйся ты так. Юмашева попрыгает-попрыгает и ничего не сделает. Рожденным ползать — летать категорически воспрещается.

— Надо ей помочь! — Виктор Ефимович решительно поднялся из кресла.

— Как это? — поперхнулся Лесин-младший. Он закашлялся, покраснел, продолжая вопросительно смотреть на Виктора Ефимовича.

— Надо помочь Юмашевой. Когда она вернется, я выделю ей сотрудников безопасности, помогу транспортом, сам что-нибудь присоветую.

Лесин-старший подошел к окну. Он молча смотрел на заснеженные деревья, на ворон, лепящихся на промороженных ветках, на одинокий фонарь, высящийся прямо перед окном.

— Это хорошо, что уголовным делом занимается Юмашева, очень хорошо. Я ей должен помочь! Обязательно должен помочь. — Лесин разговаривал сам с собой, будто советовался с кем-то невидимым, находившимся внутри его.

— Пап, никто никому ничего не должен. И ты ничего не должен Юмашевой, — сказал Фима. Он глотками цедил коньяк из рюмки, недоуменно поглядывая на отца.

— Не дорос ты еще, не понимаешь ничего. — Виктор Ефимович уселся в кресло и устроился поудобнее. Он заметно повеселел, и смотрел на сына ласково, с любовью, с гордостью. — И не надо пока тебе ничего понимать. Не дорос пока.

Гость прихватил пальцами несколько ломтей хлеба с рыбой и молча жевал, перенося любящий взгляд отца с привычной терпимостью избалованного сына.

* * *

Гюзель Аркадьевна посмотрела на часы: «Ого, уже, половина одиннадцатого вечера. Когда же я доберусь до дома?» Она с тоской перевела взгляд на стол, заваленный пухлыми папками темно-коричневого цвета с розыскными делами. Сверху лежал большой журнал, с расчерченными на квадраты листами. Юмашева вносила в журнал фамилии, адреса, телефоны. «Что уж тут, — произнесла она вполголоса, — усилием воли надо одолеть эту массу, отработать до конца, осталось только три дела. А на том свете отосплюсь вволю», — тяжело вздохнув, Юмашева придвинула к себе еще одну папку с надписью — «Оперативно-розыскное дело». Акционерное общество закрытого типа «Петротрэвел», генеральный директор Кучинский Сергей Петрович, 1960 года рождения, уроженец Ленинграда, акционерное общество создал в 1992 году, убит двумя выстрелами в упор в подъезде дома, где был зарегистрирован и проживал с рождения…

«Опять злосчастный канал Грибоедова. Бедный Александр Сергеевич, самого когда-то убили. Теперь на канале, названном в его честь, систематически кого-нибудь убивают разными способами и средствами. Глухарь, вечный глухарь, никаких зацепок, ни одного очевидца. Наверное, очевидцы есть, как же в таком деле без очевидцев, просто их никто не опрашивал, все давно привыкли, что на канале кого-нибудь время от времени убивают, вот и сработал механизм общественного пофигизма. По этому делу необходимо организовать поквартальный обход, обязательно провести опрос жильцов дома, найти всех возможных свидетелей происшествия, — бормотала Гюзель Аркадьевна, вчитываясь в текст. — Ба, да ведь в “Петротрэвеле” работает начальником безопасности Лесин Виктор Ефимович. Кажется, у него сынок имеется, небезызвестный Фима Лесин, работает в Главке главным инспектором. Вот как надо карьеру делать, Гюзель Аркадьевна, для карьеры нужно иметь папу-полковника, будущего начальника большой фирмы. И вообще начинать надо с главного инспектора Главка. Тогда не будешь ездить на перекладных в столицу за слезами, — громко засмеялась Юмашева. — А вот и нет, не за слезами я ездила в Москву, а за славой и успехом! Бог дал мне отсрочку, и если за это время не найду мокрушника, выйду в отставку и займусь бизнесом. Меня даже в звании не успеют понизить. Буду, как Лесин-старший руководить сотрудниками безопасности, чтобы не допустить в бизнес конкурентов, жадных до чужих денег и идей. Вот и идея появилась, на ночь глядя».

— Вот и идея появилась! — громко сказала Юмашева и вышла из-за стола. — Надо обратиться с просьбой к Виктору Ефимовичу. Может, он припомнит нашу старую дружбу, и поможет? Кучинский — генеральный директор «Петротрэвела», Виктор Ефимович больше всех заинтересован в раскрытии убийства хозяина. Кстати, в деле нет никакой справки о том, что Лесин опрошен. Оперативники не стали опрашивать начальника безопасности… По какой причине?

Юмашева сделала дополнительную запись в журнале. Она не стала садиться за стол. Стоя чиркнула ручкой несколько строчек и зашагала по кабинету, продолжая что-то бормотать себе под нос.

«Сразу по семи делам не смогу работать. Так можно распылиться и ничего не найти. Ни одной зацепки. Если взяться за одно дело, и попробовать размотать хоть что-нибудь, тогда появится надежда. И надежду можно использовать. Идею с синей “Нивой” подсказал мне министерский чиновник. В Москве я ему не поверила. Подумала, дескать, изображает из себя великого сыщика, а он никого не изображал, просто посоветовал, как правильно организовать работу. Короче, хороший мужик оказался. Что ж, посмотрим-посмотрим!»

Она крутанулась на каблуках и подошла к столу. Собрала коричневые папки в общую кучу и побросала все в огромный металлический сейф, долго закрывала замки, поворачивая их из стороны в сторону. «Итак, из семи дел выбираем одно — дело по “Петротрэвелу”, — сказала она самой себе в зеркало, с удивлением разглядывая темные круги под глазами. — Ищем, кто замочил Кучинского Сергея Петровича. Если находим хоть одну зацепку, беремся за остальные дела. А Лесин мне поможет. Мент менту всегда придет на выручку».

Юмашева отошла от зеркала и долго смотрела на телефонный аппарат. «Нет, не буду звонить в адресно-справочное бюро. Не стану устанавливать данные Андрея. Это неприлично — использовать розыскные учеты для личных целей. Не только неприлично, это к тому же и неэтично, в конце концов! Допустим, ты установила номер телефона потрясающего мужчины. Твои дальнейшие действия? Ты будешь звонить Андрею? Представь на минуту — дрожащими пальцами набрала номер заветного телефона. И что ты ему скажешь? Здравствуйте, я ваша тетя! Та самая Гюзель Аркадьевна из самолета, хочу вернуть вам деньги за билет, тьфу ты, чушь какая-то».

Она сняла с вешалки куртку. Не хотелось уходить из кабинета. «Через семь часов начнется новый день, — думала она, невольно вздыхая, — и вместе с ним начнутся новые проблемы. Вместе с проблемами придут новые решения. Вдруг завтра у меня появится страстное желание услышать голос Андрея. Тогда я просто позвоню, послушаю голос и повешу трубку. Смешно. Зато последовательно. Завтра, все завтра», — с этой мыслью Гюзель Аркадьевна вышла из кабинета.

* * *

— Анна Семеновна, не плачьте. — Коваленко наклонился над Карповой. Анна Семеновна заливалась слезами, громко сморкаясь и перхая. Именно это перханье и вывело из равновесия Виктора Дмитриевича. Он брезгливо подергивал носом, что означало высшую степень душевного волнения. — Анна Семеновна, возьмите ручку и напишите, что ваш сын реально захоронен на Серафимовском кладбище. А ваша невестка, то есть жена вашего безвременно умершего сына, очень хорошая женщина, порядочная жена и любящая мать. Пишите, Анна Семеновна, мне некогда с вами возиться.

— А Гюзель Аркадьевна сказала, что вы разберетесь, — укоризненно прошептала Карпова.

— Гюзель Аркадьевна у нас ба-альшая фантазерка, — с преувеличенным восхищением сказал Коваленко, — она и не такое может сказануть.

В каждом слове Виктор Дмитриевич делал ударение на «а», отчего фразы растягивались и делались безразмерными, какими-то резиновыми. Анна Семеновна испуганно покосилась на него и схватила шариковую ручку, лежавшую на чистом листе бумаги.

— Что писать-то? — сквозь зубы спросила она.

— А так и пишите. Я вам продиктую. «Начальнику отдела Юмашевой от заявительницы такой-то», как там ваша фамилия, написали? Дальше — «мне показалось, что… приношу извинения и прошу считать мое заявление необоснованным», написали? Затем надо написать так — «дальнейшую проверку заявления прекратить и списать в архив отдела». — Виктор Дмитриевич сел напротив Карповой, вытянув ноги под столом, его ботинки проехали по бурым сапожкам Карповой. Она тут же спрятала ноги под стул, словно Коваленко мог пнуть ее. — Да не тряситесь вы, Анна Семеновна, у нас в отделе никого не бьют. Что вы дергаетесь? Пишите быстрее, а то мне срочно уехать надо.

Виктор Дмитриевич шумно зевнул, оскалив тонкогубый рот. Он развалился на стуле, закинув руки за голову, искоса поглядывая на заплаканную Карпову. «Жалко бабку, — думал он, борясь с внутренним раздражением, — вечно эта Юмашева приголубит кого попало. Отшила бы ее сразу, чтобы даром время не терять. Старая женщина из ума выжила, а Юмашева ее жалеет. Причем жалеет за мой счет. Вот и сидела бы сама с ней, утешала бы, слезы ей тут промокала».

В оглушительной тишине неожиданно раздался телефонный звонок. Виктор Дмитриевич снял трубку и прижал ее к уху правым локтем, второй рукой он поглаживал едва отросшие волосы на затылке, торчащие редкой щетинкой.

«Чего-то это он себя гладит, — подумала Анна Семеновна, опасливо косясь на Коваленко, — волос-то на голове совсем нет, молодой еще, а уже плешивый. Господи, а что делать-то, ничего не вижу, буквы расплываются, даже очки не помогают, придется на ощупь писать. Чего писать-то? Наташка не позволяет с внуком встречаться, запрещает на кладбище ездить, домой не пускает, какой-то мужик все к ней ездит, соседи видели, как она с этим мужиком разъезжает на “мерседесе”».

Карпова натужно вздохнула и вывела первое слово — «Начальнику отдела».

— Привет, Фима! — бойко выкрикнул Коваленко в трубку. — Куда пропал? Как дела в Главке? Нет, не занят, сейчас освобожусь, минуты через две. — Виктор Дмитриевич зажал трубку рукой и зашипел на Карпову: — Пиши-пиши, бабка, только быстро!

Анна Семеновна сквозь расползающиеся буквы посмотрела на Коваленко. Весело осклабясь, он снова прижал трубку к уху и размашисто кивал головой, соглашаясь с невидимым абонентом. Карпова насухо вытерла слезы клетчатым платком и задумалась.

«Что же это такое? Видимо, придется снова идти к Юмашевой. Она же сказала мне, что этот, — Карпова покосилась на Коваленко, — мне поможет. Разберется во всем, а он развалился на стуле, сидит, как новый русский, наглый, плешивый. Еще издевается надо мной. Не буду отказываться от заявления. Пусть кричит на меня, ругается, а я не буду писать под его диктовку. Говорил, что у него дела, а по телефону болтать у него время есть, трепло несчастное. Никакой управы на таких людей нет. Почему в органах хороших людей мало? А где их много-то? Хороших людей везде мало, на всех не хватает», — Анна Семеновна решительно поднялась со стула, разорвала недописанное заявление на мелкие кусочки и, не обращая внимания на окрик Виктора Дмитриевича, стремительно помчалась к выходу, прижимая мохеровую шапочку к груди.

— Фима, повиси секунду, — Коваленко прижал трубку к плечу и заорал, вкладывая в голос мощный заряд раздражения: — Анна Семеновна, вы еще пожалеете!

Но Анна Семеновна уже скрылась в дверях. Замок звонко щелкнул, наступила тишина. Виктор Дмитриевич с сожалением посмотрел на дверь и спросил трубку:

— Фима, ты на проводе? Да от меня бабка сбежала. Сейчас Юмашева вой подымет. Да и хрен с ней, с Юмашевой. Фима, давай встретимся? Где? Идет.

Виктор Дмитриевич положил трубку на рычаг, провел рукой по столу, будто Карпова могла оставить какой-нибудь невидимый предмет. Убедившись, что на поверхности ничего не осталось, проверил сейф, ящики, потрогал наплечную кобуру, проверяя ее на прочность, похлопал по карманам и лишь после этого вышел за дверь. Дверь он притворил тихонько, без стука, чтобы не привлечь внимание коллег из соседних кабинетов.

* * *

«В одиночестве есть своеобразное очарование, — думала Юмашева, внимательно разглядывая телефонный аппарат, — в нем можно пребывать, как в раковине или скорлупе. Своего рода маленький монастырь, в котором можно укрыться от непогоды и житейских бурь. Раненое животное прячется от собратьев в глубокой норе, зализывая свои раны и, если это животное сильное, оно выздоравливает, выходит из норы и продолжает битву за существование. А слабое существо погибает от боли, у него нет сил выбраться из норы, и оно не в состоянии справиться с бедой. Не верю тем, кто утверждает, что человеку нужно выговориться, рассказать всему миру о своем одиночестве, нет, не верю. Выговориться и поделиться своей бедой может слабый человек, сильный не нуждается в утешении и поддержке. Ни за что в жизни не стану звонить Андрею. Это не в моих правилах. Почему мент всегда побеждает во мне женщину? Где оно, мое женское начало? Может, в этом и заключается моя сила духа. И нет необходимости изводить себя никчемными размышлениями».

От пристального взгляда телефонный аппарат вздрогнул, затем затрясся и лишь после этого разразился оглушительной трелью. «Мистика какая-то, даже техника не выдерживает, реагируя на мой энергетический магнетизм чересчур нервно», — Юмашева осторожно сняла трубку, будто боялась обжечься и приложила к уху.

— Гуля, вы меня узнаете?

Она сразу узнала этот низкий тембр. «Такие голоса бывают только у потрясающих мужчин. Особи среднего рода разговаривают противно и нудно», — думала она, слушая далекий голос. Так слушают воображаемую мелодию гениальные композиторы. «Мелодия возникает в глубинных недрах мозга, постепенно превращаясь из духовной материи в материальную. Мелодия может обладать материальной энергией, да-да, это вполне закономерно», — Гюзель Аркадьевна ближе притиснула трубку, чтобы не утратить связи с волшебной симфонией неповторимого голоса.

— Гуля-гуля-гуля, — засмеялся мужчина, и его смех смешался с треском радиоволн.

— Андрей? — то ли спросила, то ли убедила она себя. Боялась, что голос пропадет, исчезнет в эфире.

— Это я. Хочу с вами встретиться. Мы можем сегодня? — он спрашивал нетерпеливо, пребывая в полной уверенности, что она тоже стремится к этой встрече. Ответь она сейчас — «да, я хочу увидеться!», и он появился бы в ее кабинете мгновенно. Так вылетает живой голубь из ловких рук опытного фокусника.

«У меня нет времени, чтобы съесть кусок хлеба, мне приходится ночевать в кабинете, чтобы выполнить приказ к назначенному сроку. Мне никто не нужен в моем одиночестве, в моей скорлупе, в моем панцире. В них я спряталась от людей. К чему эти встречи? Придется сказать, что безумно занята. Мои слова не будут ложью. Это чистая правда. Встретиться я могу только с Господом Богом или самим дьяволом. Не по своей воле, разумеется. Больше никого видеть не хочу. Не имею такой возможности», — думала она, слушая далекий голос, изредка пропадающий в блуждающем эфире.

— Когда? — неожиданно для себя спросила она далекий голос.

— Прямо сейчас. — Юмашева вздрогнула. Помехи в трубке исчезли. Голос прозвучал так, как если бы Андрей был с ней рядом, совсем близко от нее.

«Мистика, волшебство, ирреальность. Чудеса техники превращают живых людей в привидения. Значит, и наша встреча произойдет в виртуальной жизни, а в реальной останутся киллеры и бандиты, совещания и выговоры, генералы и чиновники».

— Где? — спросила она.

— Внизу. В кафе. Напротив отдела.

Она еще немного посидела с трубкой возле уха, ощущая горячую пластмассу на прохладной коже. Родной голос исчез вместе с эфирными помехами. Виртуальная жизнь улетучилась, оставив после себя волнующий аромат сомнительных желаний. Юмашева посмотрела на стены, стол, сейф, люстру. Все выглядело обычным, ничего ирреального вокруг не наблюдалось, разве что в кафе ее ждал потрясающий мужчина, тот самый таинственный незнакомец из романтической ночи.

«Пока во мне бродили сомнения, как бродят дрожжи в молодом виноградном вине, звонить не звонить, он сам позвонил. Разыскал номер телефона. Мою фамилию он мог запомнить, когда покупал билет. И вот он здесь, в Петербурге. Сидит в кафе напротив отдела и смотрит на переход, пытаясь узнать меня в толпе прохожих. А я сижу и мучаюсь, изнывая от внутренней борьбы между чувством долга и нахлынувшей страстью». «Страшно, аж жуть!» — донесся из приемника приглушенный голос Высоцкого. «Мне тоже страшно до жути!» Она медленно поднялась и долго смотрела в зеркало, пытаясь разглядеть в глазах будущее, но ничего не увидела, кроме пляшущих огоньков в зрачках, словно там, внутри нее, кто-то неведомый запалил огромный костер, и отблески внутреннего пожара вырывались наружу, заглушая здравый смысл, чувство долга и цивилизованный подход к проблеме взаимоотношений между мужчиной и женщиной.

Гюзель Аркадьевна сжала губы и прикрыла глаза, скрывая пляшущие огоньки. Схватив со стола мобильный телефон, с высоко поднятой головой вышла из кабинета, не забыв подергать дверную ручку, проверяя, захлопнулась ли дверь.

Она шла в толпе прохожих, стараясь наступать на белые полосы, будто это была некая граница. Ей казалось, шаг в сторону, и все, расстрел на месте. За отступление от чувства долга, за душевный покой, выстраданный в мучительных размышлениях.

Андрей стоял у стойки бара, высокий, выше всех, стройный, в кожаной куртке и джинсах. Он что-то говорил девушке за стойкой. Наверное, что-то очень смешное. Девушка смеялась и доверчиво смотрела на Андрея. Он обернулся, почувствовав пристальный взгляд Юмашевой. Девушка за стойкой бара помрачнела. Ее доверчивый смех растаял во внезапно наступившей напряженной тишине. Клиенты, присутствующие в баре замолчали. Казалось, все вдруг прекратили курить, пить и дышать, словно давали возможность Андрею и Гюзели разглядеть друг друга. Не ошиблись ли? Вдруг подвела двух одиноких людей романтическая ночь, раскрасив их лица на короткое мгновение волшебными красками.

— Здравствуй, — совсем просто сказал он. В зале снова зазвучал смех. Дым кружил волнами, медленно уплывая к потолку, скручиваясь на самом верху в кольца. Послышалась негромкая музыка, будто невидимый дирижер взмахнул палочкой и жизнь вернулась в нормальный ритм.

— Здравствуй, — спокойно ответила Юмашева и присела за столик, стоявший рядом с ней. Она изо всех сил старалась держаться достойно, сохраняя самообладание, выдерживая планку и не концентрируя внимание на бухающем сердце, отправляющее цистерны крови по всем кровеносным сосудам.

Андрей все стоял возле стойки. Гюзель внутренне забеспокоилась: «Неужели, я так плохо выгляжу, что он не решается сесть рядом со мной? Конечно, бессонные ночи не украшают женщину. Нервная работа не прибавляет красоты. Но можно просто поговорить. Вспомнить о проведенных вместе минутах в самолете. И, вообще зачем он позвонил?»

Она стиснула зубы, чтобы не разрыдаться от обиды. Слезы уже вскипели в краешках глаз, еще немного, — и они скатятся по щекам, оставляя предательские следы. Андрей улыбнулся и ушел. Он ушел куда-то в глубь бара, высокий, заметный, и… и такой желанный. Юмашева тихо охнула и прижала салфетку к щеке, одна слезинка все-таки пробралась на свободу и покатилась по лицу, призывая за собой оставшуюся лавину. Девушка за стойкой ехидно ухмыльнулась, скользнув взглядом по сжавшейся фигурке Гюзель.

Юмашева резко поднялась и направилась к выходу. У двери она остановилась и пошла в зал, разглядывая присутствующих за столиками. Никто не обращал на нее внимания. Все громко говорили, перебивая друг друга, при этом они не слышали никого, только себя. «Все хотят выговориться, поделиться своим одиночеством, но никто не хочет слушать другого», — подумала она, отыскивая глазами Андрея. В зале его не было. Она прошла по коридору в подсобное помещение. Андрей стоял в дверях маленькой комнатки и смеялся, как мальчишка, радуясь, что она не исчезла, не ушла, что он видит ее. Когда она подошла к двери, он схватил ее за руку и затащил в комнату, прижал к стене, и она забыла, где находится. Гюзель знала, что рядом существует реальный мир с его бедами и невзгодами, вселенским одиночеством, неприятностями и проблемами, но это знание осталось вне ее сознания. Она приникла к Андрею и стала его частью, одним целым, отдельной планетой, отделенной миллионами километров от существующего мира. Исчезли запахи и звуки, исчезли предметы и стены, оставив после себя бушующее пламя, вырвавшееся, наконец-то, на свободу. Пламя осветило два лица, приникшие друг к другу. Страсть одного перелилась в другого, переплетаясь тесным клубком, навечно связывая двух людей. Теперь их ничто не могло разлучить. Пока будет жив один из них, они будут вместе!

— Дверь закрой, — прошептала Гюзель, — сюда могут прийти.

— Я закрыл, — шепотом ответил он, целуя ее. Он все смеялся. — Не волнуйся. Я так ждал тебя. Измучился весь. Почему ты так долго шла?

— Разве долго? Не может быть, — она тоже тихо смеялась. — Мы с тобой, как студенты, грешим в подсобке, тайком от взрослых. Пойдем отсюда.

Юмашева потянула его за руку, но он еще не вернулся в реальный мир. Она уже слышала голоса, шум, звон посуды, а он целовал ее грудь и шею, не давая опомниться.

— Идем же, сюда могут прийти. — Гюзель прижала ладони к его груди и оттолкнула его.

— Ты толкаешься, — он засмеялся и снова прижал ее к стене, — не пущу. Мы будем жить здесь.

— В кафе? Нас оштрафуют за хулиганство. Идем скорей.

Гюзель вырвалась из его объятий и дернула ручку двери. Дверь легко поддалась.

— Дверь была открыта, какой ужас! — прошептала она, округляя глаза.

— Не может быть. Я закрыл, — запротестовал Андрей, — не волнуйся, все обошлось.

— Господи, какой ужас. Стыд какой! — она поправила ворот блузки, закрутила шарфик вокруг шеи. — Я не смогу смотреть в глаза этой девушке.

— А зачем смотреть ей в глаза. Мы вообще не будем смотреть на нее. Хочешь выпить?

— Мне еще на работу. Я не могу, — она шла к выходу, низко опустив голову.

«Неужели, все эти люди догадались, что мы занимались любовью? Наверное, это заметно? Смущение, краска стыда, волнение обычно выдает двух влюбленных. Всем все понятно».

— Нет-нет-нет, — Андрей схватил ее за руку и насильно усадил за столик, — мы должны отметить встречу, я тебя никуда не отпущу сегодня. Забудь об эмансипации.

— Хорошо, посижу с тобой немножко, — тихо сказала она, боясь привлечь посторонние взгляды.

В зале заметно прибавилось публики, никто не обращал на них внимания. Юмашева прикрыла глаза, стараясь не встречаться взглядом с Андреем. «Почему мне так стыдно? Стыдно смотреть ему в глаза. Господи, годами живешь мечтой о долгожданной встрече, а когда встреча состоялась, начинаются мучения. И почему встреча с возлюбленным происходит в самый неприятный момент жизни, когда над головой сгустились тучи? Когда со всех сторон обступили неприятности, голова забита проблемами? И тут неожиданно обрушивается страсть, сшибающая с ног, заставляющая забыть о реальном мире?»

— Ты самая прекрасная женщина из всех живущих на этой земле, — сказал он, глядя в ее глаза. Он смотрел пристально, будто хотел проникнуть в ее душу, разглядеть, а что там внутри находится?

— Хорошо, что из живущих женщин, и плохо, если из умерших, — неловко пошутила Гюзель жестким голосом. Такие звуки издают медные тазы и сковороды. Она чувствовала горечь во рту, будто съела что-то непотребное, пережаренное, несъедобное…

— Успокойся, не надо грустить, — он щелкнул пальцами. Из-за стойки вынырнула девушка с подносом. Она поставила на стол два бокала с вином, кроваво-красным, как кровь, фрукты и коробку конфет. Гюзель отвернулась. Сейчас она не смогла бы съесть даже овсяную кашу, ее бы точно стошнило. Двумя пальцами она ухватила высокую ножку бокала и отпила глоток вина. Разгоряченная кровь разлилась по всему телу, смешиваясь с кроваво-красным вином. «Я пью вино цвета страсти, такое же кроваво-красное, густое, пряное, смешанное с горечью, — думала она, глядя на Андрея. — Кто из нас устоит? Выдержит? Ведь страсть делает людей слабыми, хрупкими, безвольными, да что там безвольными, страсть делает людей беспамятными. Мне уже отшибло память, застило голову пеленой, заставив забыть работу и долг. Господи, страсть заставила меня заниматься любовью в подсобке! И это только начало…»

* * *

— Мать, где ты пропадаешь? Я тут уже два часа толкусь, — Слава Резник протянул Юмашевой руку для приветствия.

— Извини, Слава, дела-дела, — пробормотала Гюзель Аркадьевна, отводя взгляд в сторону. Она старательно делала вид, что разглядывает дежурную часть, дескать, что там делается за широкой Славиной спиной.

— Что-то случилось? — Резник наклонился к ней, чтобы поглядеть ей в глаза.

— Слава, да ничего не случилось, — воскликнула Юмашева, — задержалась. Дела. Извини.

— Прощаю. Ты же знаешь, не люблю, когда опаздывают, — он нехотя отошел от нее.

— Сама не люблю. И на старуху бывает проруха, — невесело пошутила Юмашева. — Собрал людей? Проинструктировал? Или меня ждал?

— Все собрались. Начальницу ждут. Твою мать! — он обвел рукой дежурную часть.

Гюзель Аркадьевна округлила глаза. В первый раз за все годы службы она опоздала, в первый раз ее журил подчиненный, и всему виной была нечаянно нахлынувшая страсть. «Прочь из головы лишние и никчемные мысли. Не время думать о грехах и искуплении», — она будто давала клятву кому-то, может, самой себе.

— По машинам! — властно бросила она и вышла из отдела. Достала сигарету, помяла пальцами и выбросила в снег. Села на переднее сиденье серых «жигулей» и молча отдала водителю список адресов.

— Гюзель Аркадьевна, вы тоже поедете по адресам? — удивленно спросил Саша Жигалов, самый молодой сотрудник отдела. Он пришел в полицию по призванию, окончив с отличием университет. Несмотря на смешки и косые взгляды старых сотрудников, Саша гордился своим выбором. Юмашева незримо опекала юношу. На всех задержаниях старалась быть рядом с ним, чтобы Саша мог спокойно взрослеть за ее широкой спиной. «Это во мне говорит нереализованный материнский инстинкт», — посмеивалась она над собой.

— Саша, почему — «тоже»? — удивилась Юмашева.

— Да нас мужиков и так много! — горделиво произнес Жигалов и повернул ключ зажигания.

«Что ему на это сказать? Мужик он и в Африке мужик, — мысленно развеселилась Юмашева, — еще птенец зеленый, а туда же — “нас”, “мужиков”, “много”». Она потерла лоб, будто хотела усилием воли стереть из памяти все воспоминания об Андрее. Рейд по злачным местам задумала сразу же, как только вернулась из Москвы. Юмашева была уверена, что рейд даст положительные результаты по делу Кучинского. «Мы проедем по притонам, ларькам и точкам, где торгуют паленой водкой, — думала она, пристально глядя на дорогу, — соберем бомжей, ранее судимых, наркоманов, местных алкашей, их временных подруг и сожительниц, и будем колоть до утра. Уверена, что к утру мы найдем очевидца происшествия, хотя бы одного. Конечно, оперсоставу придется поработать на износ. Зато заодно раскроем массу глухарей, пополним картотеку на воров и наркоманов, проверим ранее судимых. Слава — молодец, все подготовил без меня. Провел инструктаж, собрал сотрудников. Юноша взрослеет на глазах».

Слава Резник служил в Главке, он довольно высоко продвинулся по службе, но не забывал давнюю дружбу с Юмашевой. Когда-то они вместе работали. Во время проведения рейдов Резник на правах управленца возглавлял самую мобильную группу оперативников отдела.

— Учись, Слава, генералом будешь, — лукаво улыбалась Юмашева, доверяя Резнику самые опасные адреса и точки.

— Буду-буду генералом, — серьезно отвечал Резник, раздавая команды оперсоставу.

Больше она не шутила на эту тему. «Конечно, он станет генералом, — думала она, глядя, как безмолвно подчиняются Резнику оперативники, — он талантливый, способный, умница, мог бы дивизией командовать, если бы в армии карьеру начинал».

Но сегодня Резник выделил ей самый легкий фронт работы — вместе с Сашей Жигаловым проверить несколько притонов на канале Грибоедова. Из года в год, из десятилетия в десятилетие злосчастные притоны Екатерининского канала перекочевывают из одной картотеки в другую. Последние достижения цивилизации помогли притонам влиться в компьютерный учет социально опасных граждан. В одну из таких «малин» и направлялась Юмашева, мысленно проклиная международные конвенции, запрещающие нарушать права граждан, даже если эти граждане совершают преступления. Конвенции и конституции обязаны защищать законопослушных людей от преступных посягательств, а не наоборот.

Где-то в подсознании гнездилось воспоминание-видение, Андрей целует ее, нежно касаясь щеки… Но Гюзель усилием воли прогоняла воспоминание, выталкивала его из памяти. Вслух она ругала несовершенство юридических определений в международных конвенциях. Ей так легче было бороться с женским началом, победившем на некоторое время внутри нее сотрудника милиции.

— Саша, как мы войдем в квартиру? — спросила она Жигалова, сосредоточенно молчавшего всю дорогу.

— Молча, — коротко ответил он.

«Мы молча, — думала она, — дождемся очередного посетителя. Как бы невзначай войдем в квартиру, чтобы проверить документы. А что это я голову морочу себе и Жигалову? Надо зайти в соседнюю квартиру и решить вопрос с юридическим определением соблюдения конституционных прав отдельной личности».

— Саша, у меня гениальная мысль! — она толкнула Жигалова в бок.

— У вас всегда гениальные мысли, — он заинтересованно обернулся к ней, — что за мысль?

— Сейчас увидишь. И даже будешь осязать. — загадочно ответила Гюзель Аркадьевна и замолчала. И тут же увидела Андрея, она с силой потрясла головой, прогоняя видение, вытаращила глаза, чтобы они не закрывались, и прилипла к окну, пытаясь разглядеть дорогу.

— Приехали, — Жигалов посмотрел на Юмашеву, — вы сегодня какая-то странная, Гюзель Аркадьевна.

«Что они ко мне привязались, то Резник, то Жигалов. Да, я странная сегодня, очень странная. Сама себя не узнаю. Куда подевался железный Феликс в юбке. Кажется, так меня называют деклассированные элементы», — из машины Юмашева вышла, как из купальной кабинки на пляже. Сегодня все получалось легко и свободно. Она ощущала себя птицей. Строгой и независимой.

— Саша, сначала зайдем к соседям, — сказала она, направляясь в подъезд.

— Зачем? — он шел за ней, шаг в шаг, как в строю.

— Мы попросим написать заявление на алкашей из пятнадцатой квартиры. Этот притон существует с тридцатых годов прошлого века. Дом-то старинный, дореволюционный. Представляешь, как эти гады надоели мирным гражданам?

— Представляю, — вздохнул Жигалов, — в моем доме их туева хуча.

— Как-как? Туева хуча? Ну, Жигалов, ты растешь не по дням, а по часам. Даже я не знаю, что это такое — «туева хуча», — расхохоталась Юмашева.

— Давайте, я вас по спине постучу, — и он легонько стукнул ее по спине, — а то закашляетесь.

— Не смущайся, Саша, не смущайся. Сейчас нам не до шуток будет. Слышишь, какой шум и гам в пятнадцатой. Там народу — туева хуча. Я правильно цитирую ваше высочество?

— Правильно. Звонить в отдел?

— Не надо, сами справимся. — Юмашева позвонила в соседнюю квартиру с опрятной дверью, обитой черной дерматиновой пленкой. — Откройте, полиция!

— Какая еще полиция? Ходют тут всякие, — тут же донесся хриплый голос из-за двери, — сейчас в МЧС позвоню.

— Кто это говорит, Саша? Мужчина или женщина? Как ты думаешь? — Юмашева облокотилась о перила лестницы. — Ну и времена настали, не сразу определишь, кто с тобой разговаривает. Наверное, такой же притон, как и в пятнадцатой.

— Какой притон? — дверь неожиданно распахнулась. На лестничную площадку выкатился сморщенный старичок, с редкой бороденкой и огромной лысиной, которую уже не прикрывала тощая седая прядь, свесившаяся прямо на сизый нос, приукрашенный прозрачной каплей на самом кончике.

«Кого только не увидишь в нашем городе, просто гоголевский персонаж, — мысленно ужаснулась Юмашева, глядя на сморщенного старичка, — он выкатился не из современной квартиры начала двадцать первого века. Он сошел со страницы книги великого классика, весьма колоритный дедок».

— Какой притон? Щас в МЧС позвоню, — заливался старик.

— Отец, погоди-погоди, угомонись уже, — повысив голос, потребовала Юмашева. Старик замолчал, встретив неожиданный отпор. — Мы из полиции. Саша, покажи документы. Видишь, отец, документ настоящий. Мы хотим потревожить ваших соседей из пятнадцатой квартиры. Помоги нам, отец. Нам нельзя без разрешения хозяев входить в квартиры.

— А санкция есть? — грозно нахмурив брови, спросил старик.

— Есть. Без нее нам никак нельзя. — Юмашева полезла под куртку и потрогала кобуру. «Вот она наша санкция», — подумала она. — Показать санкцию, отец?

— Не надо, дочка, — сменил гнев на милость гневный старик. — Знаешь, как надоели эти наркоманы?

— Догадываюсь, — кивнула Юмашева, — напиши заявление, а, отец? Договорились?

— Пишу-пишу, — старик скрылся в дверях.

— Ну, капиталистическую законность и права граждан мы соблюли. В полном соответствии с действующим законодательством. Теперь ждем входа в квартиру. Звонить и стучать не будем. Саша, правильно я мыслю?

— Элементарно, Ватсон. Гениально! — Жигалов восхищенно закатил глаза.

— Не прикалывайся, Жигалов. Приколы не по должности. Рановато еще. Становись вот сюда!

Юмашева указала ему на лестничный марш, сама осталась стоять у двери гоголевского персонажа. Внизу послышались голоса. Кто-то закашлялся, кашель был сухой и жесткий, затем натужно захрипел, задыхаясь, пытаясь справиться с приступом.

«Туберкулезный, что ли? Так может кашлять только очень больной человек, но он не один. С ним еще несколько человек. Плохо дело, надо было все-таки позвонить в отдел».

— Саша, иди сюда, — прошипела Юмашева.

— Зачем? — он зашипел так громко, что у Гюзель Аркадьевне почти лопнули барабанные перепонки.

— Не ори так, иди сюда, — прошептала она, протягивая ему руку, — будем целоваться-обниматься.

— Что!!! — возмутился Жигалов.

— Успокойся! Делай, что тебе говорят. — Юмашева схватила его за куртку и прижала к себе. — Изображай влюбленного. Изо всех сил изображай. Работа опера сродни актерской, запомни, — шептала она, крепко держа Жигалова за рукав, предательски трещавший по шву. — Когда-то один оперок спас мне жизнь в засаде.

— Тоже на лестнице? — тихим шепотом спросил Жигалов, обхватив ее за плечи обеими руками.

— На лестнице, на лестнице. Так что стой! В обморок не падай, терпи, — она тихо засмеялась.

— Потерплю, — согласился Жигалов, — они уже близко, сейчас сюда поднимутся.

— Молчи-молчи, — Юмашева толкнула его в бок. — Очень не прижимайся. Между нами пистолет, он будет обозначать границу между телами. Ни о чем не думай, думать буду я. Ты изображай из себя великого актера. Представь, что ты Сергей Безруков. Или Том Круз. Кто тебе больше нравится?

— Том Круз, — виновато сознался Жигалов.

— Плохо. Это не патриотично. Надо любить Сергея Безрукова, — с упреком сказала она и зашипела: — Все, заткнись, они уже здесь, сейчас начнется.

К пятнадцатой квартире подошли четверо мужчин, один из них выделялся белой повязкой на шее. Мужчины подозрительно оглядели парочку, состоявшую из Жигалова и Юмашевой. Гюзель Аркадьевна осторожно высвободилась из тесных Сашиных объятий и исподтишка осмотрела мужчин: «Нет, они не похожи на местных алкашей и наркоманов. Это самые настоящие зэки, прожженные и прокаленные долгими отсидками на зоне. Жесткая публика».

— Ты кто? — спросил хриплый голос, слышалось тяжелое дыханье с присвистом, кашель временно отступил, мужчина говорил медленно, чтобы не вызвать новый приступ.

— Мы отсюда, — Саша небрежно махнул рукой в сторону квартиры с дерматиновой дверью.

«Молодец, Жигалов! Пока я прячусь у него под крылышком, он нашелся, что сказать бандюге, — обрадовалась Юмашева и потрогала “санкцию” под курткой. — Патрон в патроннике, осталось только передернуть затвор, и можно открывать огонь “на поражение”, но, лучше обойтись без пальбы», — она дернула головой, и Жигалов отстранился от нее. Мужчины позвонили в пятнадцатую квартиру, кто-то невидимый завозился с замком. Что-то забренчало, защелкало, но дверь не открывалась.

— Чего ты? — захрипел мужчина с перебинтованным горлом, сдерживая кашель.

— Щас-щас, открою, — пропищал тонкий голос, и дверь тут же распахнулась. Мужчина с перебинтованным горлом еще раз посмотрел на Жигалова, на черную дерматиновую дверь и впихнул «товарищей» в квартиру, одной рукой держась за грудь, второй подталкивая замешкавшихся компаньонов. Вдруг мужчина закашлялся, приступ кашля заставил его задержаться в проеме, он согнулся пополам, и в это время Юмашева выскользнула из-под Жигалова и метнулась к двери, стрелой пролетела мимо кашляющего мужчины и оказалась в тесной прихожей, битком набитой людьми. Боковым зрением она видела Сашу, который следом за ней влетел в квартиру, увлекая за собой задыхающегося от кашля мужчину. Оглушительный хлопок раздался за спиной: «Это не выстрел, это дверь захлопнулась», — догадалась она, останавливаясь возле тумбочки в комнате. Юмашева проскочила прихожую и влетела в комнату. Первое, что она увидела, было дороже любого золота. На тумбочке лежала маковая солома, упакованная в целлофановый пакет. Гюзель узнала бы это растение с закрытыми глазами. Солома была мелко перемолота. «Наверное, на мясорубке перекрутили», — подумала она, окидывая взглядом комнату. На весь мир она смотрела свысока, «по периметру», начиная от угла, медленно обводя взглядом пространство, словно очерчивала незримый круг. Кроме тумбочки и пакета с вожделенной маковой соломкой в комнате находились еще несколько человек. Значит, всего восемь, а нас двое, ничего справимся. Саша — умница, не даст меня в обиду. Она схватила пакет с маковой соломой и прижала к груди. «Этот пакет придется держать при себе, иначе они выкинут содержимое в окно. Устанешь потом доказывать, что ты не верблюд» — Юмашева нажала кнопку мобильного телефона, но он вяло заморгал и отключился. «Техника в руках дикаря», — злилась Юмашева, стиснув зубы. Она нервно нажимала на все кнопки подряд, но телефон матово отсвечивал тусклым светом, не желая соединяться с внешним миром. Казалось, весь мир сконцентрировался в этом страшном месте с тухлым запахом человеческого жира и пота, десятилетиями накапливавшемся в нечистой квартире. Нечистый запах пропитал стены квартиры и всего дома, до основания въелся в штукатурку и камень, казалось, тошнотворный запах не выветрится во веки веков. Он может исчезнуть только вместе с домом. «Это и есть старый Петербург. Точнее, глубокое и грязное дно города», — Юмашева пыталась не дышать, но легкие уже пропитались дурным запахом.

В комнате стояла старенькая кровать, застланная грязным байковым одеялом. На кровати лежали двое — молодой мужчина и девушка. Наверное, этот парень открывал дверь, на нем хоть какая-то одежонка имеется, а девица абсолютно голая. На диване с вырванными клоками ваты лежали еще двое. По их внешнему виду было трудно определить, кто из них кто, обросшие волосы скрывали лица, припухлые и заспанные. В узкой прихожей кто-то громко ругался, слышалась возня, крики, тяжелый хрип. «Сейчас Жигалова мочить будут, — подумала Юмашева и огляделась еще раз. — Эти спят, вернее, еще не проснулись. Они ничего не понимают, пребывая в полудреме. Пока до них дойдет, что в квартире облава, у меня есть какое-то время. Звонить в отдел поздно, сотовый совсем не слушается, отказывается работать, никакой дисциплины. Надо что-то придумать, но что тут придумаешь?» Юмашева выбежала в прихожую, прижимая пакет с соломой к груди, как ребенка, и завопила, что есть мочи:

— Лежать! Всем на пол! Молчать! Стреляю!

Она выкинула вверх руку, и в прихожей наступила тишина. Жигалов поднялся с пола и отряхнул брюки. Он понял, что Юмашева шокирует публику, «играет роль», и он должен ей подыграть. Слышалось хриплое дыхание мужчины с перебинтованным горлом, натужное сопение его компаньонов. Жигалов вытащил пистолет и направил его на перебинтованного мужчину.

— Мы из полиции! Руки назад!

Все четверо привычным жестом послушно спрятали руки за спиной. Юмашева усмехнулась: «Молодцы, до самого нутра вышколенные зоной, знают, как себя вести в экстремальной ситуации». Она достала пистолет, медленно поводила стволом перед испуганными физиономиями сопящих мужчин и процедила сквозь зубы.

— Наденьте на них наручники, Жигалов. Мало ли что!

И тут же увидела восемь рук, протянутых Жигалову. «Слава богу, все закончилось благополучно, без пальбы, ран и ушибов. Слава богу!». В кармане куртки что-то завозилось, она испуганно дернулась, затем сунула руку и вытащила телефон. Он натужно кряхтел, издавая слабый писк. «Ожил, голубчик, заверещал-таки», — она нажала кнопку и услышала голос Резника:

— Мать, ты где? Все в порядке?

— Приезжай на канал, квартира пятнадцать. У нас восемь человек. Маковая солома есть.

— Сколько? — обрадовался Резник.

— Килограмма два будет, — сказала Юмашева, даже не заметив, что ее голос звучит слишком весомо.

«Изъять два килограмма маковой соломки, просто так, в результате обычного рейда, удается не каждому оперативнику. Если при этом учесть, что плешивый сосед уже строчит заявление на беспутных соседей, получается вообще ударный труд!», — радовалась она, глядя, как Жигалов щелкает наручниками.

— Мать, ты как всегда — отличница! — обрадовался Резник по оживившейся мобильной связи. — Сейчас буду в адресе. Десять минут потерпишь?

— С трудом. Давай быстро.

Она прошла в комнату, где копошились в ворохе одежды две девушки. Они поднялись со своего ложа, но одеться не успели. Одна из девушек была нагишом, на второй темнели две полоски узких трусиков. Девушки не стеснялись, не спеша расхаживали по комнате, выставив напоказ свои прелести.

— Барышни! — возмутилась Юмашева. — Вы бы свои телеса прикрыли, что ли. Здесь же люди кругом!

Девушки молча переглянулись, но ни одна не удостоила Юмашеву взглядом. Гюзель Аркадьевна достала из вороха одежды пару джинсов и протянула девушкам, затем выбрала пару свитеров и положила на диван. Один из парней еще лежал на диване, второй рылся в шкафу.

— Чья солома? — спросила она.

Никто не ответил, все четверо разглядывали одежду, будто видели ее в первый раз.

— Панки хреновы, языки, что ли, поотсохли? Чья солома? Кто хозяин квартиры?

— Ну, это… Я — хозяин, — пробормотал лохматый парень, отбрасывая челку назад.

— Такой парень симпатичный. И совершенно немытый. Воняешь, как золотарь. — Юмашева брезгливо сжала губы в узкую полоску. — Как звать?

— Леня, — мягко улыбнулся «золотарь».

— Фамилия? — продолжала допрашивать Юмашева.

— «А фамилия моя слишком известная», — Леня неожиданно заговорил словами героя популярного фильма.

«Господи, до какого состояния может опуститься человек. На него смотреть противно. А мне предстоит всю ночь разговаривать с ним на душещипательные темы. Шутить. Выискивать в нем скрытое человеческое начало…» — Гюзель почувствовала ноющую боль в груди.

— Ладно, в отделе поговорим, — она махнула рукой, приглашая всю компанию к выходу.

«Лишь бы продержаться до приезда Резника, — подумала она, удерживая одной рукой пакет, второй держась за левую сторону груди, откуда рвалось наружу неровно бьющееся сердце, — все-таки восемь человек на двух оперативников. Как всегда, я попала. Опять какая-то неправильная арифметика судьбы. Судьба жестоко обходится со мной, она никогда не щадила меня. Вот и сейчас устроила очередную западню. И мне придется найти выход. Полковник Юмашева обязательно должна найти выход из любой ловушки».

* * *

На полке сауны лежал Фима Лесин, его спину и шею заботливо растирал ладонями Виктор Дмитриевич. Он нежно массировал рыхлое тело, изредка выдавливая из тюбика ореховое масло.

— Какой аромат, Ефим Викторович! — воскликнул Коваленко, втирая душистое масло в распаренную кожу Лесина.

— Где ты достал это масло? Я и не слышал о таком, — невнятно пробурчал Лесин-младший.

— Продается в магазине «Пчеловодство». И цена подходящая, не запредельная, и запах, как в кедровом лесу. Эх, хорошо-то как! — Виктор Дмитриевич зажмурился от удовольствия и потянулся. Тюбик с маслом выпал из его руки прямо на спину Лесина.

Фима дернулся и сказал недовольным голосом: «Ты осторожно, спину мне не повреди».

— Ефим Викторович, извини, забылся на секунду, зажмурился от удовольствия, — Коваленко с новой силой принялся растирать спину Лесина.

— Котяра… Кстати, а где твоя мадам? В Москве? — спросил Ефим. Он уткнулся лицом в сжатые кулаки, изредка вздрагивая всем телом от заботливых растираний.

— Из Москвы мадам вернулась. Сегодня рейд проводит. — Виктор Дмитриевич неожиданно заговорил свистящим шепотом.

— Какой рейд? В Москве грозились ее под зад коленом турнуть. Какой еще рейд? — Ефим резко перевернулся и сел, обернувшись махровым полотенцем ярко-желтого цвета с зелеными пальмами.

— Не турнули, как видишь. Кто-то в министерстве разрешил ей месяц погулять. В общем, дали ей месяц на исправление оперативной обстановки на территории отдела. — Виктор Дмитриевич тоже сел, обмотавшись полотенцем зеленого цвета с оранжевыми обезьянами. Из-за тусклого освещения лица мужчин выглядели сизо-багровыми, болезненными, оплывшими.

— Надо свет включить, ни черта не видно, — чертыхнулся Лесин, — а кто ей разрешил рейд проводить?

— Никто, ты же знаешь, ей закон не писан. Захотела — рейд провела. В голову дурная кровь стукнула — по адресам поехала… — Виктор Дмитриевич опустил голову. — Ее поддерживает один хмырь из Главка. Без него, без этого хмыря, Юмашева — ноль!

— Что за «хмырь»? Кто такой? Почему не знаю? — Лесин приподнялся и поковырял углубление в низком потолке сауны, под его пальцами что-то тихо щелкнуло, дзенькнуло, и неожиданно зажглась крохотная лампочка. — О-о, свету прибавилось, а то мы с тобой, как в морге или в вытрезвителе. Оба фиолетового цвета.

— Резник. Слава Резник, симпатичный парень, Юмашевой такие нравятся, она с ним готова в огонь и воду пойти, — словно посетовал на судьбу Коваленко.

— Знаю Резника. Он недавно на совещании выступал. Перспективный парень, — задумчиво пробормотал Лесин.

— Вот-вот, она за его спиной и вершит свои дела. Рейды там всякие проводит, розыскные мероприятия, оперативные комбинации. Резник ее прикрывает. Спускает сверху служебные задания, якобы рейд необходимо провести в соответствии с общим планом стабилизации оперативной обстановки в целом по городу. — Коваленко откровенно стучал и наслаждался наступившей возможностью воздать должное своей обидчице.

— Может, Резник ее, того… ну, сам знаешь, — Лесин замычал, подбирая нужное слово.

— Может-может, все может, с нее станется. — Коваленко оглянулся, будто Юмашева могла подслушать тайные переговоры.

— Так и надо ее на этом подставить. Ее же подставить надо! — Лесин засмеялся, довольный собой и своей находчивостью.

— Подставить легко, слишком многим она наступила на мозоль. Насолила всем, кому могла. Подставить ее легко. — Виктор Дмитриевич склонил голову и замолчал.

— Так и подставь, если это легко сделать, а я тебя подстрахую, — легонько подтолкнул его Лесин.

— Выкрутится! Вот увидишь, она ведь как змея. Шкуру обновит, сдерет старую, и снова, как только что на свет появилась. Она не простит подставы, до самой смерти не простит, — угрюмо сказал Коваленко.

— А ты бабы испугался. Смотри, в штаны не наделай. Надо сделать так, чтобы она никогда не узнала, кто, как и где ее подставил. Вот и весь вопрос. Понял? — Лесин снова улегся на полок и уткнулся лицом в ладони.

— Понять-то я понял, но как это сделать? Так, чтобы она никогда не узнала, кто, как и где ее подставил. Ты, Ефим Викторович, знаком с ней? Встречал ее где-нибудь? — Виктор Дмитриевич положил ладонь на разгоряченную спину Лесина. Ему больше не хотелось массировать рыхлое тело приятеля.

— Знать ее не знаю. И знать не хочу. Не придавай так много значения женщинам, Витюша, прошу тебя. Юмашева не стоит того, чтобы мы говорили о ней в бане. Кстати, а как ты избежал рейда? Почему она тебя не взяла с собой? Не доверяет?

— Доверяет, — успокоил Лесина Виктор Дмитриевич. — Я сбежал, взял вот и сбежал.

— А вот это плохо. Давай-ка собирайся и поезжай в отдел, скажешь ей, что привез стажеров из Главка, а стажеров я тебе помог организовать. Сделаешь? — Лесин резко поднялся и открыл дверь сауны. Яркий свет ворвался в полумрак горячей парной и ослепил его на мгновение. Лесин зажмурился и споткнулся о порог. Он поднял ногу, разглядывая большой палец, и не найдя на нем никаких повреждений, широко распахнул дверь.

— Сделаю, Ефим Викторович, сделаю. А зачем это надо? — Коваленко с сожалением посмотрел на стены сауны, ему явно не хотелось уходить из уютной парной в январскую изморось.

— Врага надо изучать. Тогда его можно легко победить. Как два пальца… — заржал Лесин и закрыл за собой дверь. Коваленко обернулся полотенцем и присел на полок, обдумывая Фимины слова.

* * *

«Ничего я не “попала”, а пятнадцатая квартира не похожа на ловушку судьбы. Наоборот, это моя удача. Во-первых, нас не двое, нас четверо — Юмашева и “макаров”, Жигалов и “макаров”. Если учесть убойную силу двух пистолетов, уже не четверо, нас получается ровно восемь — восемь против восьми, — Юмашева уже считала секунды, когда услышала стук в дверь. — Это Резник, наконец-то! Мы спасены, а то я в арифметике совсем запуталась».

— А где Коваленко, Слава? — она бросилась к двери, расталкивая задержанных.

— Он в отделе, ждет, когда мы приедем. Ты же его знаешь, — Резник прищурил глаза, привыкая к сумеречному свету.

В прихожей светила тусклая лампочка, свисавшая с потолка на узловатом проводе. Четверо мужчин с вытянутыми руками стояли в шеренгу. В комнате слышались приглушенные голоса.

— Мать, ты меня напугала. Я думал, ты в бойню попала, а у тебя тут полный порядок. Все строем стоят, в одну шеренгу. Пакет где?

— В бойню не попала, а пакет, вот он — пакет, — она приподняла локоть, показывая пакет с маковой соломкой, — надо бы понятых позвать.

— А я уже позвал, проходите сюда, — Резник открыл входную дверь и пропустил в квартиру сморщенного старичка из соседней квартиры и бойкую блондинку с любопытными живыми глазами, весьма пышную даму явно выше сороковой отметки, — проходите, господа, будете понятыми.

Юмашева незаметно скользнула в комнату, положила пакет с соломкой на тумбочку, и встала, широко расставив ноги, прикрыв все подходы к заветной добыче. «Надо чтобы пакет лежал на привычном месте, а то эти гады не преминут заявить, что солому подбросили оперативники, а здесь целых два килограмма ядреного наркотика». Она внимательно присмотрелась к девушкам, уже одетым и тихо воркующим у окна, к парням, «золотарю» Лене и второму, лохматому, обросшему почти до груди немытыми слипшимися волосами.

«Кажется, что они все какие-то жирные, потные, грязные. Не мылись, наверное, недели три-четыре. С кем же из них можно поговорить, чтобы сразу попасть в “яблочко”?» — Юмашева умела отбирать самый лучший «товар с первого взгляда». Угадать мелодию и выиграть лотерею, получить приз, шанс, ухватить удачу за хвост — в последние годы стало повсеместно модным. Юмашева всегда умела это делать, но свой «приз» она выбирала исключительно среди криминогенного контингента. Нужно было угадать именно того человека, который лично видел, как стреляли в Кучинского. И не только видел, но и запомнил приметы, детали, номера… Окна пятнадцатой «нехорошей» квартиры смотрели прямо на дом, где был убит Сергей Петрович. Отсюда панорамно просматривался двор, подъезд, в который ежедневно входил и выходил потерпевший вплоть до того дня, когда его расстреляли почти на глазах всего просыпающегося дома. «В уголовном деле нет ни одного очевидца. Наверное, кому-то было выгодно, чтобы свидетели забыли о происшествии, чтобы из человеческой памяти стерлись мельчайшие детали зловещего утра. Кто-то позаботился о том, чтобы уголовное дело было предано забвению. И этот “кто-то” имеет причастность к убийству. Моя задача установить его личность», — думала Юмашева, зорко охраняя тумбочку с пакетом. Она посторонилась, чтобы пропустить Резника и старичка с пышной блондинкой. Слава потряс пакетом перед носом понятых, открыл пакет, достал щепотку мелкоизрубленных стеблей мака, понюхал, растер пальцами, чихнул, будто нанюхался табачного листа и лишь после этого принялся составлять протокол.

«Резник — прирожденный артист. Сначала расположил к себе понятых, разговорился с ними. Люди при таком раскладе не нервничают, не торопятся, не раздражаются, не смотрят на часы, — Юмашева поджала губы, — умеет парень работать, ничего тут не скажешь. Отлично умеет». Она не ощущала в себе гложущего чувства зависти к артистическим способностям Резника. Вообще такой работой можно лишь любоваться. Боковым зрением она всматривалась в задержанных, угрюмо наблюдавших за пакетом с вожделенной соломкой. «Здесь “ширева” на три месяца. Если этот пакет продать оптом на “черном рынке”, за него можно получить тысяч двести “зеленых”, если не больше. С кого все-таки начать? Маковая соломка пойдет в показатели по отделу. Но это не главное, главное — найти очевидца преступления! Начну с Лени, “золотаря”. Леня — приколист, или хочет таковым казаться. Любит пошутить. А это означает, его мозги еще не размякли от “опиухи” и прочей другой гадости, так излюбленной бесстрашными российскими наркоманами. Интересно бы проверить, ошибусь или нет? Попаду в “яблочко” с первого раза, или все-таки промахнусь? Мне нужно проверить свои способности, чтобы убедиться, есть еще порох в пороховницах».

— Гюзель Аркадьевна, мы закончили. Идем? — Резник нетерпеливо дернул ее за рукав куртки.

— Идемте, Слава. Машины пришли? — Юмашева тряхнула головой, вышла в прихожую и прошла к двери, широким театральным жестом пригласив всех присутствующих на выход. Сначала вышли четверо грузных мужчин с отрешенными лицами и вытянутыми вперед руками, затем выпорхнули две девушки в коротких курточках и сапожках на высоких каблучках, прошествовал высокий лохматый парень, Леня шел последним. Он чему-то улыбался, будто радовался, что, наконец-то, избавился от чего-то дурного и надоевшего. «Нет, я не ошиблась, надо начинать с Лени», — подумала Гюзель Аркадьевна, провожая взглядом веселого «золотаря».

— По машинам! — крикнула Юмашева, наблюдая, как рассаживают по патрульным машинам задержанных. Быстрый досмотр, ничего взрывоопасного, легковоспламеняющегося.

Однажды Юмашевой пришлось наблюдать, как догорала патрульная машина с задержанным бомжом. В новогодний вечер по территории района патрулировала дежурная машина. Водитель и сержант, только что перешедший в службу участковых уполномоченных, по рации получили от дежурного несколько адресов с пьяными скандалами и поехали разбираться. В одной квартире им пришлось нейтрализовать пьяного бомжа, забредшего к бывшей жене, чтобы скоротать новогодний вечер. При транспортировке патруль не досмотрел его, оставив в карманах бензиновую зажигалку. В тесной кабине патрульной машины бомж решил покурить и чиркнул зажигалкой, от неловкого движения искра попала на облитую бензином болоневую куртку, куртка мгновенно вспыхнула, бомж тут же вспыхнул, как факел. Водитель и патрульный в это время находились в очередной квартире по радиовызову «02», разбираясь в тонкостях очередного семейного скандала. Таких семейных скандалов случается много в преддверии Нового года в мегаполисе под названием Санкт-Петербург. Когда они успокоили дерущихся домочадцев и вышли на улицу, машина уже догорала. Возле ее останков толпились сотрудники Главка, прокуратуры, пожарные, любопытные прохожие с собаками и без (время было позднее, новогоднее). Машина ярко горела, как свечка. Юмашева стояла неподалеку, наблюдая, как безуспешно заливают пожарные зловещий факел, но густая пена сползала с него, как стекает вода с крутого обрыва. С тех пор она лично контролировала каждую патрульную машину, чтобы не допустить очередного пожара. «Преступная халатность» — таким определением обозначила прокуратура злополучный новогодний факел. Патрульная машина загорелась в новогоднюю ночь. Ровно в двенадцать часов ночи. Когда Юмашева подъезжала к месту происшествия, она взглянула на часы, в приемнике мерно отбивали удары кремлевские куранты. Она пристально наблюдала за каждым движением сотрудников, одновременно понимая, что факелы горят лишь однажды. И дважды бомба не взрывается.

На крыльце отдела ее встретил Виктор Дмитриевич: «А я вас заждался», — он широко развел руки в стороны, будто хотел ее обнять. Юмашева, стиснув зубы, медленно обошла Коваленко, как обходят случайное препятствие на пути.

— Кабинеты готовы, — лебезил он, угодливо открывая перед ней дверь, — вас стажеры ждут.

— М-м, — промычала Гюзель Аркадьевна, она точно знала, если заговорит, то сорвется на крик, мат, нецензурную брань, непротокольную форму беседы, — м-м-м.

— Зубы болят? — склонился над ней Виктор Дмитриевич.

Юмашева, сведя скулы до зубовного скрежета, прикрыв глаза, шагнула за порог, мысленно давая себе слово, что сдержится, не сорвется, не допустит ошибки. Она знала, что Виктор Дмитриевич ждет от нее неверного шага.

— Зубы болят, я спрашиваю? — крикнул ей в спину Коваленко, вконец разозлившийся от ее молчания.

— Все в порядке, спасибо за заботу, — ответила Юмашева, вкладывая в простые слова как можно больше вежливости и приторности, будто некая интеллигентная дамочка из светского общества забрела в отдел по нелепой случайности.

Коваленко молчал ей в спину. Его молчание привело Юмашеву в состояние эйфории: «Все-таки в этом жестоком поединке победила я, оказалась сильнее обстоятельств и мужского неудовлетворенного самолюбия. Вот сейчас можно строго спросить с Коваленко за разгильдяйство. К примеру, почему он не принял участия в рейде?»

— Я был в Главке, — первым заговорил Коваленко. Он резко бросал слова, стараясь задеть ее, всем своим видом намекая на будущие неприятности, угрожавшие ей в случае неповиновения. — Мы вместе с Лесиным, с Фимой Лесиным — главным инспектором, обсуждали проблемы отдела.

— Вдоволь наговорились? — поднимая кверху краешки губ, спросила Юмашева, повернувшись на каблуках. Она чувствовала в себе силы, пришедшие к ней после внутренней борьбы: «Главное, победить себя, заставить гордыню жить по правилам. Если ты этого добился, значит, ты — победитель в этой жизни», — думала она, глядя, как гнев изнутри изводит Виктора Дмитриевича. В нем кипела ярость, переливавшаяся через край в виде злобно блестящих маленьких глазок, крупной складки возле носа, искорежившей пухлое лицо Коваленко. — Все проблемы обсудили? Ничего не оставили на завтра?

Виктор Дмитриевич смотрел на нее ненавидящим взглядом. Вместе с желваками у него вдруг заходили уши вперед-назад, он молча повернулся и выскочил за дверь.

«Вот и хорошо. Поговорили. Проверили, кто крут, а кто не крут», — засмеялась Юмашева, проходя в дежурную часть.

— Вася, — продолжая источать приторность в голосе, обратилась она к дежурному по отделу, — готовь «обезьянник». Мы с Резником задержанных привезли. Все должны сидеть отдельно. Хозяина квартиры оформишь и сразу ко мне в кабинет. Его Леней зовут. Он самый грязный из задержанных. — Юмашева направилась к лестнице.

— Гюзель Аркадьевна, к вам опять эта бабка приходила, — сказал дежурный, выходя из-за барьера.

— Какая еще бабка? Кто такая? Много их ходит, — Юмашева задержалась у двери, взявшись за притолоку.

— Карпова Анна Семеновна. Она уже третий день пороги обивает. Все вас спрашивает, — дежурный виновато улыбнулся. — Мне ничего не рассказывает, только вас требует.

— Я же просила Коваленко разобраться. Хорошо, завтра пусть приходит в десять утра. Позвони ей, предупреди заранее.

— А как же рейд? Вы же до утра будете в отделе, — крикнул ей дежурный.

Юмашева уже поднималась по лестнице, и ей пришлось тоже прокричать ему в ответ.

— Не поеду домой. В отделе жить буду.

В кабинете было прохладно. Она прошла к окну и закрыла форточку. Выглянув в окно, некоторое время наблюдала, как выводят из патрульных машин задержанных. Гуськом прошли бывшие зэки, пестрой гурьбой, разухабистой походкой, как цыгане, проскакали наркоманы. «Видимо, ломка начинается, — догадалась Юмашева, — это хорошо, в таком состоянии их легко разговорить». Резник, стоя на крыльце отдела, как военачальник раздавал команды. Он взмахнул рукой, и патрульные машины, одна за другой замерли в одной шеренге. «Его даже машины слушаются», — усмехнулась Юмашева и подошла к столу. «Сейчас начнется — допросы, беседы, ночные чаепития… Где-то сейчас Андрей? — и тут же вздрогнула от телефонного звонка, — совсем нервы расшатались, от любого звука вздрагиваю», — подумала она, осторожно беря трубку двумя пальчиками, будто боялась раздавить червяка.

— Где ты, любовь моя? — спросил Андрей.

Она молчала. Хотелось отключить телефон, не слышать его, никогда. Почему появилось это желание, Гюзель не могла себе объяснить. Да и кто из женщин в состоянии объяснить свои поступки, продиктованные любовью.

— Ты молчишь? Я сейчас приеду, — один миг и связь исчезнет. Андрея не станет. Он словно почувствовал ее тайное желание и опередил необъяснимый изгиб загадочной женской души.

— Не надо. Я сама. Приеду. Как только освобожусь, — она первой нажала «отбой».

Юмашева посмотрела на часы и, следя за стрелкой, ровно две минуты думала об Андрее. Вспоминала его объятия, ласковое прикосновение к щеке, легкий поцелуй в висок. От этих воспоминаний все внутри вздрагивало, будто ее организм пронизывал телефонный звонок, неожиданно прозвучавший изнутри. Когда стрелка пересекла положенное отведенное время, она поправила манжету пиджака и нажала кнопку селектора.

— Василий, приведи хозяина квартиры. И пусть Резник зайдет.

Разложив на столе чистые бланки, бумагу, ручки, карандаши, на всякий случай (вдруг срочно что-то понадобится, не нужно тратить время на поиски), Гюзель Аркадьевна включила чайник, достала две чашки, немного подумала и вытащила из тумбочки третью чашку, затем стеклянную сахарницу, ложки, печенье, коробку конфет и маленькую бутылочку коньяка.

— Мать, хочешь нарушить сухой закон? — Слава неслышно подкрался сзади и выхватил из ее рук коньяк.

— Слава, напугал меня, — она сердито передернула плечами, — хочу нарушить закон. Только нарушать мы будем вместе. Будешь? По двадцать пять граммов?

— Нет. Новое поколение — новые песни, — засмеялся Резник.

Он поставил бутылочку на тумбочку и положил чайный пакетик в чашку.

— И все песни о главном. Скучное оно, это ваше поколение. Умеешь, ты, Слава, вовремя напомнить о моих славно прожитых годах, — упрекнула его Юмашева.

— Тебя не касаются проблемы отцов и детей. Ты вне времени и возраста. И вообще ты существуешь независимо от количества прожитых лет, — он залил пакетик кипятком и открыл коробку конфет. — Вот сладкое я съем. Люблю вкусные конфеты.

— Не так уж и много лет. Я даже до сорока не дотягиваю, — обиделась Гюзель Аркадьевна и отвернулась от Резника.

— Не обижайся. Ты навсегда останешься для меня старшим товарищем по окопам, — Резник чмокнул ее в щеку, — не время дуться друг на друга. Сейчас приведут Леню Силкина. Вот и обижайся на него, сколько твоей душеньке угодно.

— Уже лет десять я ни на кого не обижаюсь. И знаешь, почему? На обиженных воду возят. К тому же полковники вообще не обижаются. Не боярское это дело. По званию не положено. Вот дослужишься до моих погон, узнаешь, где раки зимуют.

— И дослужусь, мать, и дослужусь, — сказал Резник, умильно улыбаясь, — я еще до генерала дослужусь.

Они принялись пить чай. Совсем, как мирные домочадцы, как муж с женой, слегка уставшие после легкой перебранки, но почти примирившиеся и потому подобревшие.

* * *

— Леха, ты здесь? Покурить дай, а, — прошипел парень с челкой, целиком закрывавшей его лицо.

Парень отбросил челку назад, резко мотнув головой, но через секунду волосы снова заняли прежнее место.

— Держи, я в сапоге пронес, менты ничего не заметили, — Леня протянул парню сигарету.

— Леха, возьми на себя солому, скажи ментам, что кто-то незнакомый притащил в квартиру. Ты его не знаешь, дескать, хотел полицаям ничейную солому сдать, но тебя опередили. Сделаешь?

— Сделаешь, — поперхнулся дымом Леня, — через три часа тебя отпустят. Помнишь, где ключи лежат?

— Помню. Да не отпустят через три часа. Пока журнал заполнят, пока проверят по адресному, потом на судимость, пройдет все пять, а то и шесть часов. Тебя еще должны допросить, это ж менты!

— А куда тебе торопиться? Все равно ширево забрали, — хохотнул Леня. — Димон, когда тебя будут допрашивать, скажешь, что первый раз у меня в гостях, никогда раньше не был, никого не видел, никого не знаешь. Понял?

— Понял. А ты чего испугался? Если солому на тебя повесят, я к тебе в компанию не пойду. — Димон жадно затянулся, от глубокой затяжки половина сигареты истлела почти до фильтра.

Он стряхнул пепел на пол и огляделся, в камере для административно задержанных, шутливо, но ласково прозванную в определенном срезе общества «обезьянником» или «аквариумом», больше никого не было. Три лавки, навечно привинченные к полу, стояли по бокам камеры, на полу валялись окурки, огрызки семечек, шуршали какие-то бумажки, обертки.

— А ты мне и не нужен. В «Крестах» не надо думать о ширеве, о бабках, о долгах, о бабах, — задумчиво сказал Леня. — Я хоть отдохну там от наркоты, может, подлечусь.

— Ага! В «Крестах» на днях лазарет открыли исключительно для лечения душевнобольных наркоманов. Там как раз наркоты вволю. Наоборот, оторвешься, будешь «торчать» без особых хлопот. — Димон улегся на лавку и, скрестив ноги, закинул их на стенку.

— Ко мне мужик один приходил. Интересовался, не видел ли я случайно, как какого-то банкира замочили. Я сказал ему, что не видел, — сказал Леня, разглядывая потолок, выкрашенный темно-синей краской.

— Из ментовки? Мужик этот, что приходил к тебе, из ментовки? — спросил Димон.

— Не-а, непонятный мужик какой-то, — ответил Леня, описывая пальцами невидимый круг.

— А ты видел? Ну, как банкира замочили? — Димон спустил ноги со стены, и принялся шарить пальцами по полу, пытаясь найти подходящий окурок.

Он разглядывал в темноте сгоревшие дотла фильтры, чертыхался и снова шарил руками по грязному полу.

— Видел, я как раз проснулся и услышал выстрел. Бросился к окну, а из подъезда мужик выскочил и побежал, он был в черной шапочке и кожаной куртке.

— Ну, сейчас таких много, в кожаных куртках и черных шапочках, каждый второй. Это что, особые приметы? — Димон нашел-таки окурок, прикурил и затянулся, втянув щеки, расправившись с сигаретой в одну жадную затяжку.

— А я его опознать смогу, даже ночью узнаю, хоть в шапке, хоть без шапки, — равнодушным голосом сказал Леня и неожиданно засопел.

— Эй, ты чего, уснул, что ли? — крикнул Димон. — Леха, ты ничего не говори ментам, ну, про банкира, про выстрел. Слышишь меня?

— Слышу-слышу, — завозился на лавке Леня, — не-е-а, ничего не скажу. Только солому на себя возьму, пусть меня скорей в «Кресты» отправят, я там хоть отдохну, а то совсем исхудал.

— Ширнуться хочешь, — предложил Димон, — у меня в носке шприц, менты ничего не заметили. Пока шмонали, я притырил. Две дозы.

— Давай, все равно отберут, — вяло зевнул Силкин, — быстрее давай.

Димон привстал с лавки, вытащил из-под брючины маленький шприц и подошел к Лене, они вдвоем долго искали вену, елозя руками по одутловатой коже Силкина.

— Отек у тебя от опиухи, вот, нашел, кажется, — сказал Димон и прижал шприц к Лениному телу. Силкин тихо охнул, зажмурился и опрокинулся на лавку, прижимая исколотую ногу к груди. И тут же глухо застучал металлический засов, в дверь «обезьянника» уже заглядывал дежурный.

— Силкин? Слышишь, Силкин? На выход! — крикнул дежурный, открывший, наконец-то, тугой засов «аквариума». — Здесь нельзя курить. Не положено! Иванов! — крикнул сержант кому-то в глубь дежурной части. — Иванов! Досмотри задержанных, как следует, никаких спичек и зажигалок, сигарет и папирос. Тут накурено, как в притоне. Силкин! На выход!

— Да иду я, иду, — с тяжелым вздохом тихо сказал Силкин, — не кричите вы так, товарищ сержант.

Димон незаметно швырнул пустой шприц в угол камеры.

— Какой я тебе товарищ? Ты меня еще братом назови, — рассердился сержант.

— «Человек человеку друг, товарищ и брат!» — процитировал Леня первую строчку из морального кодекса строителя коммунизма.

— «Друг», «товарищ», «брат»… это в прошлом, сейчас все господа. А ты конкретно теперь — гражданин Российской Федерации, — сержант возился с засовом, никак не желающим закрываться.

— Есть, тов… извините, гражданин сержант. — Силкин неловко переминался с ноги на ногу. — Мне бы в туалет.

— Будет сейчас тебе и туалет, и параша, и ванна-джакузи на десерт. Иди-иди, «товарищ-господин», — сержант подтолкнул Силкина к выходу.

* * *

— Слава, займись задержанными. А я с Силкиным сама переговорю, — Юмашева поставила поднос с чашками на тумбочку и присела на краешек стола.

— Надо по уголовному делу всех допросить, понятых, задержанных, эксперта вызвать. — Резник посмотрел на часы.

— Ты быстро управишься, Слава. А Силкина лично допрошу. Разумеется, по поручению следователя. Следователь в отделе?

— Виктор Дмитриевич обещал, что организует следователя. Но, сама знаешь, как на него надеяться… — Резник помахал руками, изображая карусель.

— Вот-вот, ветряная мельница, наш Виктор Дмитриевич. Но он наш брат, коллега, мы должны его терпеть и сносить его выходки. Найди следователя и позвони мне, а то мы к утру не управимся. Идет?

— Есть, товарищ начальник! — Резник шутливо прищелкнул пятками ботинок, от глухого удара тяжелых башмаков Гюзель Аркадьевна поморщилась.

«Нервы совсем расшатались. Надо бы отдохнуть немного. А-а, ладно, на том свете отдохну», — подумала она, глядя, как в дверях столкнулись Резник и дежурный с Силкиным. Резник отступил в сторону, и Силкин вошел в кабинет, внося с собой запах немытого тела, сальных волос и грязной одежды. Юмашева прижала руку к левой стороне груди, будто хотела остановить неровный стук бьющегося сердца. «Господи, мне придется с ним провести три часа, не меньше. Приступ аллергии обеспечен». Резник ухмыльнулся и вышел, дескать, сыщицкая работа не для тонких дамочек с обостренным обонянием.

— Силкин, — беспомощно сказала Юмашева, прижимая салфетку к носу, — Силкин, меня сейчас вырвет. Оставь его, Петров. Иди вниз, сегодня у вас Резник за главного.

— Мне бы в туалет, — сказал Силкин, как только за дежурным закрылась дверь.

— Что ж ты раньше молчал? Дежурный ушел, думаешь, я тебя в туалет поведу? — удивленно подняла брови Юмашева.

— Мне все равно, — Силкин скривил губы в ироническую улыбку, — а Петрову я говорил про туалет.

— Ладно, придется тебя сопроводить, ты же не сбежишь от меня? — она вышла из-за стола и подошла к Силкину.

— Зачем? Я сам хотел сдаться. И солому хотел сдать, — Леня лукаво улыбнулся, и Гюзель Аркадьевна засмеялась, глядя на его улыбку.

— Ты, как Дед Мороз, в полицию только с подарками ходишь. Пошли в туалет, прямо по коридору, и никуда не сворачивай. Шаг вправо или влево, расстрел на месте, — пошутила она, сопровождая Силкина.

— Я бы и один сходил, патроны целее будут. — Леня обернулся и чуть не упал, споткнувшись о ковровую дорожку.

— Осторожно, только без травм и повреждений, смотри под ноги. Исхудал весь, опаршивел, как дворняга бесхозная. В «Крестах» тебя хоть отмоют, почистят, покормят, — рассуждала она, глядя, как Силкин приволакивает ноги в тяжелых башмаках, — а то у тебя башмаки перевешивают тело. Вот тебе туалет, писай спокойно, а я буду стоять рядом, ничего-ничего, я целый полковник, имею право стоять рядом, когда задержанный отправляет естественные надобности.

Она ничего не чувствовала. Старалась ни о чем не думать. Посторонние мысли гарантировали растрату душевной энергии, которую нужно сберечь для разговора с задержанным. Юмашева отвернулась от Лени, краем глаза наблюдая за его действиями. «Если сейчас вспомню о том, что я — женщина, то умру от разрыва сердца. Прямо здесь, на грязном полу туалета. Интересно, а как люди умирают от разрыва сердца? Ведь сердце не может разорвать грудную клетку. Значит, рвется один-единственный микроскопический сосудик, а человеку кажется, что разрывается его грудь, и сердце, этот непрерывно бьющийся автомат, вылетает наружу, не выдержавший нечеловеческой нагрузки. А что нечеловеческого в том, что я смотрю краем глаза на Силкина в момент отправления им физиологических потребностей? Обычная работа, рутинная и монотонная. Сейчас он справится со своей нуждой, и я буду его допрашивать, задавать вопросы, простые и каверзные, и на все мои вопросы Силкин должен ответить. Успокойся, Гюзель Аркадьевна, прежде всего ты — полковник, а потом уже женщина», — мысленно обратилась к себе Юмашева и вслух спросила:

— Силкин, ты что? Целый год в туалет не ходил?

— Нет, это у меня мочевой пузырь застужен, — сказал Леня и вышел из-за перегородки.

— Не повезло тебе, наверное, почки больные, это все от наркотиков, — посетовала Юмашева и скомандовала, — прямо по коридору и направо. В ту же дверь.

В кабинете она заново вскипятила чайник, заварила чай и поставила чашку перед Леней.

— Пей чай, Леня, пока горячий. Могу коньяка накапать. Или не надо? Тогда расскажи о себе. Только коротко, где родился, где учился, как дошел до такой жизни. Я послушаю и подумаю, что с тобой делать.

«Все, как обычно, избалованный мальчик, единственный сын у обеспеченных родителей, — думала она, слушая сбивчивый рассказ Силкина, — они прокладывали ему рельсы, а он не захотел топать по готовым шпалам, увлекся иной стезей, покатился по другой дорожке, той, на которой полно опасностей и приключений, как ему сначала казалось. Затем пришла расплата. За приключения пришлось заплатить слишком высокую цену. И тогда родители испугались, купили ему комнату в коммунальной квартире и забыли о том, что у них имеется единственный сын. Отреклись, так сказать».

— Ты вообще не встречаешься с родителями? — спросила она, перебивая Ленин рассказ.

— Вообще, — честно признался он. — Они не хотят меня видеть.

— Воровал? Стащил что-нибудь из дома? — она представила, как родной сын тайно выносит вещи из семьи.

— Воровал-воровал. В последний раз стащил все семейные драгоценности; бабушкин перстень, золотое колье, старинные монеты, и все продал за бесценок на Мальцевском рынке. Вот они и отлучили меня от дома, — охотно делился своими похождениями Силкин, было заметно, что он изо всех сил старается выглядеть в глазах Юмашевой здоровым и бодрым парнем.

— Давно живешь в пятнадцатой?

— Полгода. Надоело, — Леня мотнул головой, крепко зажмурился, поморщился и продолжил: — Ходят все, кому не лень. Девки какие-то незнакомые, мужики. Я их никого не знаю. Димона давно знаю.

— И я Димона давно знаю. Он трижды судимый за наркотики, — сказала Юмашева. — Он же старше тебя, это он тебя на иглу посадил?

— Он. — Леня опять мотнул головой. — Но я не в обиде на него, сам хотел попробовать.

— С тобой все понятно, вдоволь напробовался, досыта, наверное, уже тошнит. Почки вот испоганил. Димон тоже свое получит. Ты мне вот что скажи, ты ничего не слышал про убийство в соседнем доме, ну, в седьмом, как раз напротив твоего. Там генерального директора убили. Может, что видел или слышал?

— Нет, ничего не слышал, никого не видел, — затряс головой Силкин. — Солома моя, честно признаюсь, сам хотел ментам сдать. А про убийство ничего не знаю. Не видел и не слышал.

— И выстрел не слышал? — Юмашева покусала губы, незаметно для себя раздражаясь. — Или не хочешь мне говорить?

— Не слышал, ничего не слышал. Никаких выстрелов. — Силкин закрыл лицо руками.

— Не закрывайся от меня, Силкин. Лучше скажи, кто-нибудь приходил к тебе? Спрашивал что-нибудь про это дело? Посмотри мне в глаза!

Она подошла к нему и приподняла лицо. Ее сердце сжалось, на нее взглянули измученные нечеловеческим страданием больные глаза, точнее, глаза затравленного животного, ждущие быстрой смерти, жаждущие скорого конца. «Господи, как он измучился в этом притоне, — ужаснулась она, разглядывая воспаленные веки, расширенные зрачки, сквозь которые проглядывала истерзанная душа. — Надо ему дать отдохнуть, пусть выспится, поест, а завтра-послезавтра поговорим, лучше выберу время и съезжу к нему в “Кресты”. Зачем человека мучить, он и так доведен до состояния невменяемости, вот откуда его шутки и приколы, все они от безысходности, человек в таком состоянии выть должен, а он шутит, как перед смертью. Силкин свою смерть чувствует, слышит ее запах, вот почему от него исходит такое амбре. Это от него смертью пахнет».

— Ладно, Леня, не мучайся так. Завтра поговорим. Подпиши вот здесь и здесь. Солома твоя? Откуда у тебя может быть солома? У тебя на кусок хлеба денег нет. Это Димон принес? Ладно, не хочешь говорить, не надо, но учти, Димона мы тоже задержим. Давай, я тебя отведу вниз, скажу, чтобы покормили тебя, как следует, дали аж двойную порцию макарон и хлеба. И помыться бы тебе надо, Леня.

Юмашева злилась на себя: «Почему я не вырвала признание у Силкина? Пожалела. Откуда эта жалость? И зачем только женщин в органы на работу принимают? В полиции должны работать одни мужчины. Чтобы без жалости, без сантиментов, если нужно получить признание любой ценой, значит, оно должно быть получено. Разве можно жалеть преступника, вора, убийцу. Его вон собственные родители не жалеют?» Она посмотрела на Силкина, идущего впереди нее, ссутулившегося, в обвисшем свитере, в джинсах, пузырями свисавшими с колен, и сердце ее сжалось: «Нет, все правильно сделала. Лучше поговорю с ним завтра. Надо уважать человеческое достоинство. Тогда человек может измениться сам и изменить свою судьбу. Хотя вряд ли Силкин изменится. И судьба его не изменится», — перебила она сама себя и крикнула дежурному, сидевшему за барьером:

— Василий, покормите этого господина, вымойте его, причешите и пусть отоспится спокойно. Если ломка начнется, вызовите врача.

— Мать, ты закончила? — спросил откуда-то сбоку Резник, она не заметила его.

— А-а, Слава! Нет, не закончила, отложила разговор до утра, а ты?

— Уже все закончил, тебя ждал. Давай сюда протокол допроса. Димона тоже «приземлим»?

— Обязательно. Димона «приземлим» обязательно. По нему давно тюрьма плачет. И не одна. Все тюрьмы Российской Федерации рыдают.

Юмашева протянула протокол допроса и спросила:

— Слава, можно мне немного поспать? В кабинете.

— Гюзель Аркадьевна, конечно, отдохни, ты похожа на выжатый лимон, вся синяя и тусклая. А ты всегда должна быть яркая и блестящая, как рождественская елка. Иди, отдохни немного, в десять утра начнем новую операцию.

— В одиннадцать. В десять ко мне Карпова придет. Ты тоже отдохни. Слава, передай все материалы следователю и отдохни до утра.

* * *

— Вась, там наркомана ломает, сначала весь побелел, потом посинел, дергается, изо рта пена идет, не остановить, — взъерошенный сержант нетерпеливо дергал дежурного за рукав, поднимая с высокого стула. Дежурный бережно отцепил руку и уселся на стуле поудобнее.

— Петров, не гоношись. Вызови «скорую», пусть врачи приведут его в чувство.

— Я уже вызвал.

— Вот и молодец. Положи ему под голову что-нибудь, сделай искусственное дыхание, что ли, до приезда «скорой». Если врачи разрешат, оформи его в «Кресты».

— Юмашева сказала, чтобы оставили в отделе до утра. — Петров нырнул за перегородку барьера, отделявшего дежурную часть от комнаты для задержанных.

— Сказала-сказала, — пробормотал дежурный, — если он «коньки отбросит», отвечать мне придется. Оформляй его в изолятор. От греха подальше.

— Есть, товарищ майор.

Петров высматривал «скорую», стоя с сигаретой на крыльце. Возиться с наркоманом не хотелось, заблеванный пол он тщательно вымыл, положив бездыханного Силкина на байковое одеяло. Потрогал холодную закостеневшую руку, почувствовав сквозь сухую шелестящую кожу неуловимый толчок, успокоился, живучий наркоша оказался, подумал Петров и успокоился. Он уже выкурил три сигареты, когда подъехал юркий фургончик «скорой помощи». Молодой врач, похожий на сурового мужественного доктора из сериала, сопровождаемый миловидной медицинской сестрой в белом коротком халатике и с чемоданчиком в руках, стремительно поднялся на крыльцо.

— Где больной? — сухо поинтересовался доктор.

— В камере для административно задержанных, идемте. — Петров распахнул дверь и пропустил мужественного доктора вперед, когда медсестра шагнула вслед за ним, Петров опередил ее и проскочил, хлопнув дверью.

— Сержант! — укоризненно сказал доктор и открыл дверь, пропуская медсестру.

— Виноват, — ухмыльнулся Петров и прошел в «обезьянник».

На полу валялся Силкин, он сполз с байкового одеяла, одну руку он затолкал в рот, прикусив ее, отчего рука распухла и посинела. Петров склонился над ним и попробовал вытащить руку из перекосившегося рта, но зубы Силкина плотно сомкнулись вокруг закостеневшей кожи и не отпускали свою добычу.

— Сам себя жрет, — проворчал Петров, оборачиваясь к мужественному доктору.

— А где больной? — брезгливо поджав уголки губ, спросил Петрова доктор.

— Вот он, — Петров поднялся с колен, отряхивая форменные брюки. — Это и есть больной.

— Я вижу труп, а больного не вижу. Танечка, приготовьте бумаги, — обратился он к медсестре, — ваш больной уже не больной, он давно труп.

Врач опустился перед Силкиным на колени, осмотрел его, пощупал поочередно шею, лоб, закушенную руку; отдернув свитер, осмотрел втянутый живот, грудь, пощелкал пальцами по выпуклым ребрам и поднялся, оглядываясь по сторонам.

— Где у вас стол? Стул?

— В дежурной части и стол, и стул имеется. — Петров рванул за барьер. — Василий, Силкин скончался.

— Ой-е-е-е, — взмолился дежурный, вздымая руки, будто хотел взлететь к потолку.

— Надо Юмашевой сказать, это же чрезвычайное происшествие. ЧП городского масштаба, задержанный скончался в дежурной части.

— Только что уехала твоя Юмашева, а куда уехала, не доложила. Сказала, к десяти утра будет. Звони ей на мобильный! — рявкнул дежурный, и Петров бросился к телефону. — Да не трясись ты, в первый раз, что ли, видишь труп?

— В первый, — признался Петров, побелевшими пальцами набирая номер, пальцы непослушно соскальзывали с диска, и сержант набирал цифры заново, — Юмашева, кажется, мобильник отключила.

— Сказала, что будет на телефоне, не может такого быть, звони еще.

— Телефон отключен, я уже звонил. Что будем делать? — Петров положил трубку на рычаг.

— Зови врачей, будем оформлять труп. Что еще делать? Не мы же его «замочили». Сам коньки отбросил, наркоша хренов, — проворчал дежурный, освобождая место на столе. Дрожащими руками он сложил ровной стопкой протоколы и журналы, отодвинул к окошечку телефонный аппарат. — Зови врачей, — повторил он, и Петров махнул рукой в окошечко, приглашая сурового доктора за стол.

— Передозировка. Удушье, — сухо констатировал доктор, написав несколько строчек на чистом листе бумаги, затем он протащил его по столу, предлагая прочитать дежурному. — Надо было оказать первую медицинскую помощь.

— Я оказывал, делал ему искусственное дыхание, даже одеяло подложил, — Петров подскочил к доктору, но тот отстранил его и вышел за дверь.

Медсестра безмолвно прошествовала за ним. Хлопнула входная дверь, послышался звук отъезжающей машины. «Скорая помощь» помчалась спасать души и тела болящих и страждущих.

— Что теперь будет, товарищ майор? — плачущим голосом спросил сержант.

— Служебное расследование, что, да как, да почему. Звони Юмашевой, надо предупредить ее, чтобы подсуетилась, подготовила кое-кого в Главке. Из-под земли ее достань. Звони! — майор внимательно изучал медицинскую справку.

Он крутил коротенькой бумажкой, словно хотел выучить текст наизусть, чтобы все буквы отпечатались в моторике мозга.

— Не отвечает телефон, «абонент находится вне зоны обслуживания», товарищ майор. Где она может быть? — сказал сержант после нескольких попыток набрать нужный номер.

— Ну и черт с ней. Пусть теперь выкручивается, как хочет, — со злостью проворчал майор и плотнее уселся на своем высоком стуле за барьером, разделившим планету Земля на две неравные части.

* * *

«Почему гостиница ночью бодрствует? Кругом толпы людей, будто они весь день спят, набираясь сил для предстоящей бурной жизни. Может, в ночной жизни они оживают, вылупливаются, как бабочки из кокона. После дневного сна в них начинает бурлить кровь, бродить необузданные желания. Вот как во мне сейчас кипит страсть. Зачем я приехала в гостиницу?» Юмашева нещадно ругала себя, нажимая кнопку лифта, казалось, еще немного, секунда-две, и она ворвется в номер, бросится, наконец, в его объятия. Она не смогла бы даже самой себе объяснить, каким вихрем взметнуло ее тело и выбросило в этом странном месте, наполненном ночной кипящей жизнью. «Если бы Резник знал, куда неосознанно направились мои стопы, он бы впал в кому», — засмеялась она, но мысль о Резнике сразу исчезла. Юмашева вытащила мобильный, пощелкала кнопками и, убедившись, что телефон работает, швырнула его в сумку.

— Андрей! — еле слышно прошептала она, упав ему на руки, как только он открыл дверь.

— «Ты также сбрасываешь платье, как роща сбрасывает листья, когда ты падаешь в объятия в халате, там с какой-то кистью», — сказал он, нежно прижимая к себе. От него исходило тепло, вкусный запах табака и одеколона, и еще чего-то пряного, необъяснимого…

— «В халате с шелковою кистью», не «с какой-то там», а «шелковою кистью», — поправила она, продолжая лежать у него на руках, — я не в халате с шелковою кистью, а в джинсах и куртке и даже с пистолетом. Вооружена и очень опасна.

— «Ты — благо гибельного шага, когда житье тошней недуга, а корень красоты — отвага, и это тянет нас друг к другу», — продолжал шептать стихи Андрей.

— Почему у тебя житье тошней недуга? Тебе плохо? — она выгнула спину и посмотрела ему в глаза снизу вверх.

— Мне было плохо без тебя, сейчас мне очень хорошо. Мне хорошо с тобой. Идем, а то мы стоим на пороге.

— Андрей, ты надолго в городе? — спросила она, присаживаясь в кресло.

Гюзель хотела присесть на подлокотник кресла, но от неловкого движения съехала вниз и засмеялась. «Извечное мое стремление обязательно оказаться в нелепой ситуации», — подумала она, пытаясь смехом скрыть свое смущение.

— Надолго. Очень люблю твой город. Люблю вместе с тобой, без тебя не вижу его, не чувствую. Ты разденешься? Или будешь валяться в кресле в куртке и джинсах? Может, боишься остаться без пистолета? Оружие придает тебе уверенность?

— Как много вопросов и предположений! Нет, абсолютно не боюсь остаться безоружной, чувствую себя уверенной в любой ситуации, хочу принять душ и упасть тебе в объятия «в халате с шелковой кистью». Полковник ответил на все вопросы?

— Кажется, на все, — сказал он, внимательно глядя ей в глаза, — халата с шелковой кистью у меня нет, дорогой полковник, но есть мужская рубашка, совершенно чистая.

— Рубашка, к тому же чистая, пойдет, — она положила пистолет в сумку и отшвырнула ее ногой. — Господи, Андрей, сейчас я смою все свои грехи и предстану перед тобой в невинном облачении, как Орлеанская девственница, воинственная и суровая.

— Воинственная и прелестная в своей мужественности одновременно, — сказал Андрей, бросая рубашку на кровать.

Гюзель задернула шторку в ванне и вытянула вверх руки, подставляя тело под тугие струи воды, будто хотела смыть с себя все воспоминания о прошлой жизни.

Он ждал у двери, сгорая от нетерпения. Легко подхватив Гюзель на руки, отнес на кровать и долго стоял на коленях, уткнувшись лицом в ее живот. «Так можно оказаться в волшебном Зазеркалье, будто ты — это уже не ты, а вместо тебя на гостиничной кровати лежит незнакомая женщина, не изведавшая горя и страданий, не познавшая разочарований, горечи любви, разлуки, боли утраты. И впрямь, я, кажется, превратилась в юную девственницу, со страхом ожидающую своего возлюбленного…»

Андрей что-то пробормотал, несвязное, ласковое, непонятное, и она забыла, что рядом, за окнами живет и дышит огромный город. Где-то далеко осталась ее работа с заботами и интригами. Она забыла, что на свете существуют коллеги, друзья, враги, подруги и недруги…

Гюзель забыла даже о себе, о своем предназначении, о своей прошлой жизни. Ее сердце вырывалось наружу, оно билось, как вольная птица, волею судьбы когда-то загнанная в клетку, но, узнавшая, наконец-то, вкус свободы. Тело Андрея двигалось ритмично, он обладал ею, и любил, любил и желал, и она растворилась в его желаниях, как растворяется сухой порошок в сосуде с водой, как тает сахар, мед, соль, наполняя сосуд вкусом и содержанием. Гюзель прижалась к Андрею и поняла: она уже другая, она стала его частью, частью единого целого. Ей не нужно больше думать о своем одиночестве, у нее есть вторая половина, которую нужно наполнить содержанием и вкусом. Андрей станет ее защитой, ее опорой, строительным материалом, сосудом, Вселенной, новой планетой под названием Любовь.

— «Природа, мир, тайник вселенной, я службу долгую твою, объятый дрожью сокровенной, в слезах от счастья отстою», — неслышно прошептала она, прижимаясь к Андрею. Ей хотелось вжаться в него, чтобы не уходить из него никогда. Самая мысль о том, что нужно будет когда-нибудь встать и оторваться от его волнующего тела, была страшна, и она отгоняла ее, стараясь не думать о будущем.

— Мне казалось, что ты не любишь стихи, — сказал он, целуя и слегка прикусывая ее мочку уха.

— Не люблю, но сегодня стихи нам нужны. Стихи превратили тривиальный гостиничный номер в волшебное Зазеркалье. Без поэзии мы с тобой оказались бы перед лицом реальности, а Пастернак увел нас в иной мир, мир без пошлости, без грязи и мрака. Согласен?

— Да, дорогая моя, я всегда с тобой согласен. Не соглшусь только в одном. Этот гостиничный номер вместе с тобой мне и без стихов кажется волшебным раем, а тебе нужно обязательно украсить его поэтическими грезами. Вот почему мы по-разному видим мир. Тебе хорошо со мной?

— Да, хорошо. Я влюбилась в тебя с первого взгляда. А ты? — она теснее приникла к нему, клеточка к клеточке, чувствуя его целиком.

— Неужели, мадам, у вас появились сомнения в моих чувствах? — он шутливо похлопал ее по обнаженной спине.

— Откуда ты все узнал обо мне? К примеру, я даже твоей фамилии не знаю. Только не говори, что «фамилия твоя слишком известная», — она засмеялась и, приподняв голову, чмокнула его в щеку.

— О тебе узнать очень просто, больших усилий я не прилагал, поверь мне, набрал «02» и все дела. А фамилия у меня красивая, русская, достаточно распространенная, или ты хочешь мой паспорт посмотреть? — он приподнялся на локте и потянулся к тумбочке.

— Не хочу, в первый раз в жизни никого не хочу проверять, смотреть паспорт, устанавливать личность, следить; в первый раз хочу ощутить в себе женщину, понимаешь, чтобы не во мне видели женщину, а чтобы я сама ощутила в себе женщину, понимаешь, сама. До сих пор я была кем угодно; офицером, разведчиком, оперативником, полковником, все мужского рода, и я забыла, что такое — быть настоящей женщиной.

— Ты — женщина! Настоящая женщина, — тихо сказал он, нежно целуя ее.

— Нет, давно забыла и уже не помню, как это — быть настоящей женщиной. И потому решила ничего про тебя не узнавать. Если ты бандит и преступник, значит, пусть будет так, обреченно приму этот крест. Если ты приличный человек и порядочный гражданин, значит, Бог меня пожалел за все мои страдания и дал мне тебя в награду.

— Господи, как же ты страдала, не мучайся, усни. Я буду оберегать твой сон, — он целовал ее грудь, плечи, виски.

— А как твоя фамилия? Скажи мне, — сквозь наваливающийся сон, прошептала она.

— Я — Михайлов, Андрей Михайлов, Андрей Игоревич, — услышала она, падая в окутывающую бездну сна.

Гюзель проснулась от озноба. Одеяло валялось на полу. Андрей мерно дышал, запрокинув голову за руки. Она натянула на себя рубашку, трусики, затем глянула на часы и обмерла, стрелки показывали ровно десять утра. «Это надо же так подло проспать!» Она стремительно оделась, издали с нежностью посмотрела на спящего Андрея, боясь к нему подойти, и вышла из номера, осторожно прикрыв дверь. Когда замок тихо щелкнул, она побежала к лифту, а в такси что-то тихо бормотала, заставляя водителя испуганно поворачивать голову, прислушиваясь к ее голосу.

«Почему я проспала в такой сложный день?» — ругала себя Юмашева, напрочь забыв о волшебном Зазеркалье, о романтических стихах и грезах. И вдруг она замерла, исчезли все звуки, шум двигателя, исчезло пространство, она услышала голос, звучавший где-то в подсознании. «Ты создана как бы вчерне, как строчка из другого цикла, как будто не шутя во сне из моего ребра возникла. И тотчас вырвалась из рук, и выскользнула из объятья, сама — смятенье и испуг и сердца мужеского сжатье». Она выпрямилась, сжала губы и превратилась в женщину, ту самую женщину, о превращении в которую она так долго мечтала. Мир с его бедами и катастрофами, террористами, войнами, слезами и религиями исчез из ее сознания, оставив после себя сладостную муку воспоминаний о волшебной стране с красивым названием — Зазеркалье. Таксист обернулся и посмотрел на нее: «Вам на Центральную?»

— Да, на Центральную, — ответила она, — и как можно быстрее. Меня там ждут.

— Очень ждут? — заговорщически засмеялся таксист. — Там же отдел полиции?

— Да. И меня там ждут, очень ждут. — она резко оборвала разговор.

Ей не хотелось растрачивать себя на пустые разговоры с незнакомым человеком. В конце концов ну кто может ждать женщину ранним утром в отделе полиции?

Она достала телефон из сумочки и увидела погасший экранчик. Он бледно отсвечивал пустым безжизненным пятном. Юмашева долго нажимала кнопки, но телефон не включался. «Надо будет отдать Резнику, пусть посмотрит, что с телефоном, глючит, наверное», — злилась она, нажимая на все кнопки подряд. Вдруг телефон включился, экран засветился ровным зеленоватым светом, словно возвещая о начале будничной нормальной жизни, но в ней не было места романтической любви. Они вздрогнули вместе — Юмашева и притихший водитель. Телефон зазвонил резко, требовательно, будто кто-то невидимый нетерпеливо дергал какой-то провод. «Вот тебе и связь беспроводная, дергается, и непременно других дергает», — Юмашева приложила трубку к уху и услышала взволнованный голос Резника.

— Мать, ты где пропадаешь? У нас ЧП! Силкин скончался.

— Слава, ты меня разыгрываешь, не может быть! — она тихо охнула и прижала трубку к уху, боясь пропустить хоть одно слово.

— Какое там, — она представила, как Резник безнадежно машет рукой, — какое там! Тут народу из Главка прибыло, тьма, пропасть народу. Проводят служебное расследование, почему он скончался в отделе, а не у себя в квартире. Димона допросили, он уже дал показания, дескать, Силкин был бодрый и здоровый, как лось. Все тебя ищут, а твой телефон отключен. Давай быстрее, больше не могу прикрывать тебя. Силенок маловато.

— Я на Невском, буду в отделе через пять минут. Гони, шеф! — она с силой хлопнула таксиста по плечу, и он весь сжался от удара. — Гони, милый, гони, кажется, я опять попала… Пропади все пропадом!

* * *

— Виктор Дмитриевич, принимай дела. Надо кончать этот бардак! — тучный мужчина в генеральской шинели гневно взмахнул рукой, давая понять окружающим, он не намеревается ждать до бесконечности. Его ждут важные генеральские дела, погода на дворе морозная, и в городе за сутки случилось гораздо больше происшествий, чем предполагалось.

— Слушаюсь, товарищ генерал! — отчеканил Коваленко, пристукнув каблуками.

— Как только появится ваша дама, срочно ко мне. В приемную! — слово «дама» тучный мужчина произнес нарочито язвительно.

Генерал, с неожиданной для человека с тучной комплекцией резвостью, повернулся и направился к машине, поддерживаемый с обеих сторон многочисленной свитой. Из подъехавшего к отделу милиции такси, пронзительно взвизгнувшему тормозами на всю округу окрест, стремительно выскочила Юмашева и бросилась наперерез свите. Казалось, она бросается прямо под ноги грузному мужчине в генеральской шинели.

— Товарищ генерал! Подождите, — жалобным голосом успела крикнуть она, но ее тут же оттолкнули в сторону.

— Не лезьте под колеса, — надменно прошипел охранник в кожаной куртке. — Не лезьте. Где субординация?

— И не полезу, — вежливо улыбнулась Юмашева и остановилась как вкопанная. — Зачем мне под колеса лезть? Субординация так субординация.

Высокопоставленные машины, завихляв шикарными колесами, умчались по важным генеральским делам, оставив после себя густую полосу синеватой гари. Юмашева помахала рукой вслед умчавшимся машинам и поплелась в отдел, проклиная этот нелепо начавшийся день, ясный и морозный, небывало солнечный, с искрящимся голубым небом и хрустко-скрипучим снегом под ногами. Гюзель Аркадьевна молча прошла мимо Виктора Дмитриевича. Ей не хотелось с ним здороваться, он был свидетелем позорного зрелища, но через секунду обернулась и умильно пропела ангельским голоском: «Доброго здравия, Виктор Дмитриевич. Как дела, здоровье?»

— Нормально, — Коваленко поспешил подать ей руку, чтобы она поднялась на крыльцо: — А как ваше здоровьичко? Настроение? Никак проспали, ваша светлость?

— Настроение? Хуже не бывает. Проспала, вот, — она решила слегка пококетничать с ним, будто признаваться в собственной слабости ей не впервой, а угрызения совести абсолютно не терзали ее душу.

— Начальник управления приказал мне принять отдел. Тебя отстранили от должности, — прошипел Коваленко, злорадно ухмыляясь.

— Он не имеет права, — она наклонилась к уху Коваленко, чтобы он лучше ее расслышал и не пропустил ни одного слова, — никто не имеет права. В министерстве мне дали месяц испытательного срока. И отстранить меня от должности имеет право разве что сам министр. Одним росчерком пера, но, министр. Понимаешь, брат?

Юмашева откровенно издевалась над конкурентом. Она знала, что Коваленко давно мечтал о должности начальника отдела, но в Главке решили назначить Юмашеву. Решение было принято коллегиально, и с тех пор Виктор Дмитриевич возненавидел ее, вредит ей при каждом удобном случае, да и без случая тоже. И на должность продолжает зариться.

— Понимаю, сестра, — в тон ей ответил Виктор Дмитриевич, — понимаю. Только ты сама себе яму выкопала. И продолжаешь ее углублять.

— Когда волк попадает в капкан, знаешь, что он делает? — Юмашева почему-то говорила шепотом, одновременно притягивая коваленковское ухо к губам, будто хотела отгрызть его.

— Что? — прошептал Виктор Дмитриевич в ответ, выдергивая покрасневшее ухо из ее цепких рук. Он сердился на самого себя, но тоже говорил шепотом, и ему казалось, что они кричат надрывным криком.

— Волк отгрызает себе ногу, точнее, лапу, — она выпустила из рук его ухо и поднялась на крыльцо.

— Но он теряет силу, — крикнул Коваленко.

— Да, — вздохнула Юмашева, — он становится одноногим волком. Однолапым. Колченогим. И у него один путь — стать сильным зверем, вожаком и лидером. Такому уже ничего не страшно! Передать от тебя привет генералу? Сейчас поеду к нему на разборки, — она уже открыла дверь и продолжала говорить, стоя спиной к Виктору Дмитриевичу.

— Передавай-передавай, — прошипел Коваленко, вскипая агрессией, и сбежал по ступенькам вниз.

Юмашева вошла в дежурную часть, увидев дежурного за барьером, сказала ему, мягко улыбаясь: «Вась, прости, не знала, что телефон отключен». На ее щеках чуть розовели два маленьких пятнышка. От розовых ли скул, от мягкой ли улыбки, но она выглядела юной и беззащитной. Дежурный оторвал взгляд от журналов и уставился на начальницу, невольно любуясь ее помолодевшим лицом.

— Телефон у меня с прибабахом. Глючит. Увезли труп?

— Увезли. Резник наверху ждет. — Майор отошел от барьера, и, внимательно вглядываясь в лицо Юмашевой, по-свойски спросил: — Где тебя черти носили? Ты же сама напросилась на неприятности.

— Вась, сама не рада, знаю, что заслуживаю самого сурового наказания. Разрешите идти, товарищ дежурный?

— Свободна, — дежурный засмеялся и скрылся за барьером.

«Дежурный на целые сутки потерял начальника отдела. Надо срочно поменять телефон. Да дело не в телефоне. Этой ночью я могла услышать разве что набат или орудийный залп».

— Слава, не ругай меня. Лучше подумаем, как выйти из этой ситуации, — она бросила куртку на стул и присела на край стола.

Резник сидел за столом и барабанил пальцами по стопке журналов. «Резник, мой самый преданный друг. Он никогда не бросит меня в беде. Имеется в виду, настоящей беде», — подумала Юмашева, жалобно глядя в глаза Резнику.

— Из этой ситуации нет выхода. Уже назначено служебное расследование. И пока оно не закончится, ты ничего не можешь сделать. Труп уже увезли. Ты даже не допросила Силкина, пока он был жив, — с упреком выговорил ей Резник.

— Пожалела его, — она тяжело вздохнула, — зато теперь меня никто не пожалеет. Только ты, Резник, меня жалеешь. Один ты у меня и остался на всем белом свете.

— Мать, мне тебя не жалко, совсем не жалко. Ты попала в капкан по собственной глупости. И если ты не выберешься из него, тебе конец.

— Слава! — она протянула к нему руки, будто хотела закрыться от жестоких, но справедливых слов.

— Ты до сих пор ничего не сделала по уголовному делу. Если не прекратишь играть с преступниками в жмурки, то ничего не добьешься и никого не найдешь. Понятно тебе?

— Слава, это слишком жестоко, — простонала она, — ведь я — женщина! Кроме работы у меня есть и другая жизнь.

— Слишком поздно вспомнила, что ты — женщина! Об этом надо было думать двадцать лет назад. Сейчас не время задумываться о проблемах пола. Короче, ты работаешь или ваньку валяешь?

— Работаю! Мы работаем! Вместе! — закричала она, крепко сжав руками край стола.

— Учти, больше никаких послаблений. Ставка больше чем жизнь. Сейчас все живут по принципу — ни шагу назад. Один раз оступишься и все, тебе даже руки не подадут, вываляют в грязи, приклеят ярлык. И ты долго будешь отмываться.

— Но почему? Почему? — простонала Юмашева, склонив голову.

Ей хотелось вдохнуть воздуха. Она задыхалась, но воздуха почему-то не хватало, несмотря на то, что окно в кабинете было распахнуто настежь.

— А почему «почему», черт бы тебя побрал? Ты же всегда здраво размышляла. Ты славилась своей железной логикой. В кого ты превратилась? Что с тобой творится? Куда подевалась «железная несгибаемая леди»? Ты еще заплачь-заплачь от отчаяния. — Резник вышел из-за стола и подошел к Юмашевой. — Еще немного, и ты превратишься в слезливую дамочку, жалеющую всех нищих и побирушек, униженных и обездоленных. Тогда… — он махнул рукой и зашагал по кабинету широкими шагами.

— Что «тогда»? Что? — она сжала губы и кулаки, боясь услышать правду.

— Тогда я первый скажу, что тебе не место в полиции. Можешь идти работать в Красный Крест. Или еще куда-нибудь, к экологам, что ли.

— Резник! — она окликнула его, лишь бы он прекратил нервную ходьбу по кабинету. — Резник, прекрати меня мучить. Ты отлично знаешь, что ты не прав. В полиции не место слезливым дамочкам, согласна с тобой. Но я — не слезливая дамочка. Это, во-первых. Во-вторых, в жизни случаются разные обстоятельства. И давай, наконец, подумаем о деле, если ты еще не передумал со мной дружить.

— Нет, не передумал, — рассмеялся Резник и снова уселся за стол. Он положил ногу на ногу, и внимательно посмотрел на Юмашеву, — говори, что придумала, — потребовал он.

— Ничего не придумала, ничего, — она пересела со стола на стул, вытянув вперед руки, присмотрелась, не трясутся ли руки. Нет, руки у нее, как корабельные мачты, прямые и упругие, пальцы не дрожат, все нервные реакции в полном порядке. — Силкин, наверное, видел киллера. Но мы точно не знаем. Силкин, к сожалению, находится в другом измерении. Может быть, в том измерении ему лучше, чем в этом мире. Бог его знает… Идей у меня никаких нет, кроме одной — работать, работать и работать. И еще мне придется потратить много сил, чтобы отбиться от интриг Коваленко, и издержек служебного расследования по факту смерти Силкина. Плюс ко всему меня будут третировать звонками из министерства. Еще прибавь ко всем этим нервам совещания, заседания, инструктажи, смотры. Короче, времени остается — ноль, полный ноль. Февраль месяц придется вычеркнуть из моей прекрасной жизни. Вот так вот, мой дорогой Славочка!

— У меня тоже своя работа Нужны показатели, по утрам сходки, суточные дежурства по управлению, — пробормотал Резник, покачивая ногой. Он побарабанил пальцами по пустой поверхности стола, выстукивая какой-то военный марш. Немного помолчав, сказал, ухмыляясь. — Несмотря ни на что, мы не должны допустить, чтобы Коваленко нас одолел. Так?

— Лучше уж отправиться в другое измерение, чтобы допросить Силкина, — кивнула Юмашева, соглашаясь с ним, — что будем делать?

— Есть очевидец. Я случайно на него наткнулся. Заметь, случайно, — он потряс перед ее носом указательным пальцем.

— Где наткнулся? Случайно на очевидцев преступления не натыкаются, — пошутила Юмашева. Она посмотрела на часы, пора ехать в управление, там ее ждет очередное взыскание от тучного мужчины в генеральской шинели.

— В пятнадцатой квартире, помнишь блондинку-понятую? — Резник весело ухмыльнулся.

— О-о, хорошо помню, такая бойкая женщина с пышным бюстом. Это не очевидец, это же клад, настоящий клад, — она хлопнула Резника по плечу, не скрывая радости, — и ты наткнулся на нее неслучайно, а в результате целенаправленно организованных оперативно-розыскных мероприятий в процессе работы по уголовному делу. Живой очевидец — это настоящий клад. Резник — ты гений!

— Клад. Гений. — Резник многозначительно сцепил пальцы в замок. — Согласен, что я гений. Согласен, что блондинка — настоящий клад. С нее и начнем копать. Вместе?

«Он даже ростом стал повыше и лицом посолиднел», — удивилась Юмашева перевоплощениям своего друга, но вслух лишь сухо произнесла.

— Вместе, Славочка, вместе. А сейчас мне в управление надо съездить. Ого, уже время.

Юмашева охнула, схватила куртку, взялась уже за ручку двери, но вдруг остановилась, будто вспомнила о чем-то важном, неотложном.

— Резник, не поеду в управление. Ведь чуть не забыла, меня Карпова ждет, она пришла к десяти, а тут такая катавасия. Пока с ней не поговорю, никуда не поеду. Ты давай зови эту твою свидетельницу. Управление никуда не денется. На своем законном месте останется, а свидетели имеют тенденцию переходить в другое измерение без всякого спросу. Ну, Резник, за дело. По коням!

* * *

Карпова вошла в кабинет бочком, словно опасалась, либо потолок обрушится на ее голову, либо кто-нибудь отругает. Она долго вытирала ноги о несуществующий коврик, затем медленно приблизилась к столу. Юмашева скривила губы, раздумывая, сколько минут стоит уделить Анне Семеновне. Время катастрофически улетучивалось, не оставляя крохотной надежды хоть однажды в этой жизни увидеться с Андреем.

— Анна Семеновна, расскажите, как вы живете? Как отношения с невесткой? С внуком? Извините, что заставила ждать, видите, у нас столько волнений в отделе, — сказала она, скрывая истинное настроение за ложной приветливостью.

— Да уж, такая кутерьма была, все вас искали, кричали, ругались. — Анна Семеновна доверительно понизила голос.

— Уже нашли, не обращайте внимания, Анна Семеновна. Слушаю вас.

— Гюзель Аркадьевна, ваш сотрудник — Виктор Дмитриевич — не стал меня слушать. Пиши, говорит, заявление, отказывайся от своих слов. Вот я и пришла к вам. — Карпова выпрямилась и вдруг визгливо заголосила: — Да я тридцать лет в заводе отпахала, инвалид второй группы, коренная ленинградка, блокадница, а он говорит, отказывайся.

— Анна Семеновна, тихо-тихо, не волнуйтесь, давайте по порядку. Что вы хотите от нас?

Юмашева достала чистый лист бумаги и протянула Карповой, с раздражением размышляя: «Придется разобраться в этом деле, иначе голосистая старушка тоже уйдет в другое измерение. Хотя по возрасту она далеко еще не старушка. Как же она умудрилась в блокадницы записаться? А-а, наверное, ребенком была во время войны».

— Хочу, чтобы вы нашли моего Женьку. Он живой, здесь он, в городе, у меня был день рожденья, я все ждала, когда он меня поздравит. — Анна Семеновна понизила голос почти до шепота.

— Поздравил? — скучным голосом спросила Юмашева.

— Нет, не поздравил, — Анна Семеновна не уловила иронии в тоне Юмашевой, — зря у телефона просидела весь день.

— Анна Семеновна, хотите, я с вашей невесткой поговорю? Как ее звать, кажется, Наташа, — Гюзель Аркадьевна сделала пометку в блокноте.

— Поговорите, отчего не поговорить-то. Только толку от этого разговора никакого не будет. Она, эта Наташка, скрытная, стерва, — Карпова шумно засопела, не скрывая ярости.

— А что еще можно сделать? Как вы считаете?

— Вы этого мужика, Наташкиного ухажера, потрясите, вылитый бандит.

— Хорошо, Анна Семеновна, обещаю вам, что обязательно вызовем и невестку вашу и ее знакомого. Вы удовлетворены?

— Гюзель Аркадьевна, скажите ей, чтобы внука ко мне отпускала. — Анна Семеновна заплакала, крупные слезы обильно стекали по морщинистым щекам.

— Анна Семеновна, будете плакать, ничего не стану делать, прекратите сейчас же. Не могу видеть, когда женщины плачут.

«Жаль, Резник не видит очередной душещипательной сцены. Юмашева утирает слезы обиженной заявительнице. Слава моментально размазал бы меня по стенам кабинета за излишнюю сентиментальность». — Гюзель Аркадьевна достала из стола бумажные салфетки и протянула Карповой.

— Извините, Гюзель Аркадьевна, больше не буду. Я пойду?

— Идите, Анна Семеновна, я сама вам позвоню, дня через два-три. Не плачьте и не расстраивайтесь. Мы тщательно разберемся в вашем деле.

«В каком деле я собралась разбираться, один черт знает», — подумала Юмашева, провожая взглядом Анну Семеновну, глядя, как она возится с дверной ручкой, ускользающей из неловких старческих рук. Дверь распахнулась гораздо раньше, чем Карпова сладила с хитрым приспособлением. Анна Семеновна с трудом удержала равновесие, и Юмашевой пришлось птицей вылететь из-за стола, чтобы удержать ее от падения. Схватив Карпову за пояс болоневого пальто, она усадила ее на стул и повернулась к сержанту, рывком открывшему злосчастную дверь.

— Петров, что случилось? Террористы напали? Война началась? ЛАЭС взорвали? — рявкнула она, поглаживая Карпову по спине.

— Нет, война еще не началась. И террористы не напали. На ЛАЭС все спокойно. А вот шприц нашли в «аквариуме». Уборщица убирала и нашла.

— Какой шприц? Откуда он в камере? Почему не досмотрели задержанных? — Юмашева подошла к Петрову. Он держал шприц на ладони. Маленький шприц уместился на чистом носовом платке, которым сержант предусмотрительно прихватил ценное вещественное доказательство, чтобы, не дай бог, не коснуться его пальцами.

— Там сидели Силкин и Ильин. Ну, этот, по кличке — «Димон». Их досмотрели. Но они, наверное, спрятали его где-нибудь… В общем, когда Силкин умер внезапно, мы с майором подумали, что он ширнулся чем-нибудь поганым у себя в квартире. Оказывается, в камере…

— За то, что не досмотрели задержанных, как следует, получите по полной программе. А сейчас составьте акт в присутствии понятых. Отвезите к экспертам, пусть они посмотрят, что там было.

— Акт составили, эксперты уже ждут. — Сержант откозырял и, взглянув на Анну Семеновну, сказал: — Бабушка, пошли со мной, отвезу прямо до дома.

— Вот и внук у вас нашелся, — засмеялась Юмашева, — Анна Семеновна, идите, они отвезут вас домой, идите.

Гюзель посмотрела на себя в зеркало, едва за сержантом и Карповой закрылась дверь: «Хочу быть женщиной всегда, при любых обстоятельствах. Это высокое звание. Значительно выше звания полковника». Вскоре она выезжала из старинного переулка на Центральную улицу, сосредоточенно глядя на дорогу.

* * *

Резник ворвался в кабинет без стука. За ним степенно вошла миловидная блондинка. Юмашева сначала не узнала ее, слишком невероятные изменения произошли с ней за прошедшие сутки. Сочный макияж с ярко-голубыми тенями под надбровными дугами, ярко-рябиновая помада на губах, угольные стрелки на веках, завитая челка на лбу, весь этот художественный антураж делал женщину какой-то выпуклой и одновременно симпатичной. «Надо же, макияж у нее, как у главной солистки “Лицедеев”, а выглядит вполне безобидно, даже, можно сказать, заманчиво и сексуально», — Юмашева внимательно смотрела на раскрашенное лицо, пытаясь разглядеть человека в блондинке.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Юмашева.

— Здравствуйте, — с непомерным чувством собственного достоинства ответила блондинка, по-свойски усаживаясь рядом с ней.

— Слава, вы уже поговорили? — спросила Гюзель Аркадьевна у Резника, оставшегося стоять возле двери. Он иронически улыбался, поглядывая на женщин.

— Нет, еще не успели толком поговорить. Гюзель Аркадьевна, мне уезжать надо. Начальник управления срочно вызывает, — извиняющимся тоном сказал Резник и открыл дверь. — Как освобожусь, сразу подъеду, — крикнул он уже из коридора.

— Как вас зовут? — спросила Юмашева блондинку. Вдруг вспомнила, что в управление должна была ехать она. Если срочно вызвали Резника, значит, все равно разговор пойдет о проблемах отдела. «Не дай бог, если Резника отстранят от кураторства и поменяют на другого инспектора, не дай бог, — подумала она, — тогда мне обеспечена пропасть, точно пропаду, видит бог, пропаду».

— Марина Евгеньевна Полетаева, — блондинка широко улыбнулась рябиновыми губами.

— Марина Евгеньевна, вы догадываетесь, какие вопросы я хочу вам задать? — тоска, внезапно навалившаяся на нее, не проходила, и Юмашева приложила правую руку к левой стороне груди, пытаясь этим жестом унять ноющую боль.

— С сердцем плохо? — спросила Полетаева.

— Нет, с сердцем у меня хорошо, слишком хорошо, — делано засмеялась Гюзель Аркадьевна. — Так вы догадываетесь или точно знаете, какие вопросы вам будут задавать?

Она слегка отодвинулась от Полетаевой. «Резник ехидно улыбался, разглядывая нас. Мы с этой Мариной такие разные, и все равно мы обе — женщины», — подумала Юмашева, прислушиваясь к бешеному перестуку в левой стороне груди.

— Знаю, точно знаю. Ко мне уже приходили, спрашивали, но я сказала, что никого не видела, ничего не слышала. — Полетаева беззастенчиво разглядывала Юмашеву с головы до ног.

«Пялится на меня, как на манекен. Словно в первый раз в жизни видит женщину-начальника», — думала Гюзель Аркадьевна, изнемогая от какого-то странного предчувствия. Она кожей ощущала, что скоро сбудется что-то невероятно-плохое, но что?

— А кто приходил? Он представился, документы показывал?

— Нет, не представился, документов не показывал, но пригрозил, дескать, если что знаешь да скрываешь от меня, плохо тебе будет, — Полетаева оживилась.

«Она не из трусливых, — думала Гюзель Аркадьевна, глядя на рябиновые пухлые губы, двигавшиеся в бешеном ритме, — наоборот, будет сидеть и с нетерпением ждать, когда к ней придут разбираться, уж тогда она им всем покажет, где раки зимуют».

— Сможете ли вы опознать этого человека? И попытайтесь вспомнить, кого вы видели в день убийства, — Юмашева прошла к столу и включила диктофон.

— Приметы помню. А в день убийства видела вот что — приехала синяя «Нива», из нее вышел парень в черной шапочке и черной куртке, вошел в подъезд, потом раздался выстрел, дверь открылась, парень вышел из подъезда, сел в «Ниву» и уехал.

— Он сам был за рулем? — Юмашева решила включить второй диктофон. «На всякий случай, вечно меня эта техника подводит, отключается сама собой», — она старалась не встречаться взглядом с Полетаевой, чтобы та не догадалась о сердечном приступе, беззастенчиво терзавшем левую половину тела Гюзели.

— Нет, за рулем сидел другой, но я не разглядела его. Стекла в «Ниве» были тонированные. И номера не видела, я бы запомнила. «Нива» стояла боком, не разглядела. — Полетаева разволновалась. Она замахала руками и повернулась лицом к свету, и лишь тогда Юмашева увидела, что макияж делает ее лицо безобразным, клоунским, ненастоящим, словно это нелепое лицо случайно забрело в отдел полиции с какого-то бесовского карнавала.

— Насколько я понимаю, вы сможете опознать двух человек; того, кто приходил к вам и угрожал, и того, кто входил и выходил из подъезда Кучинского в день убийства?

— Да-да, — Полетаевой явно не нравились назойливые вопросы, — смогу опознать. И фоторобот могу составить, приметы хорошо запомнила.

— Это хорошо, это очень хорошо. Марина Евгеньевна, у вас есть время? Сейчас пойдет машина в экспертное управление, может, вы съездите с нашими сотрудниками, чтобы составить фоторобот?

— Есть-есть, меня предупредил Владислав Алексеевич.

— Кто-кто предупредил? — испуганно спросила Юмашева.

— Владислав Алексеевич. — Полетаева удивленно выгнула подчерненные брови, и без того выгнутые дугой.

— Ах, да-да, Резник, — улыбнулась Юмашева и спрятала полыхнувшее лицо в бумаги.

«Забыла, что у Резника есть имя, простое человеческое имя — Владислав Алексеевич».

Юмашева нажала кнопку селектора и спросила:

— Петров уехал? Нет еще? Тогда пусть возьмет с собой еще одну попутчицу, да, у меня в кабинете. Надо фоторобот составить. Два фоторобота.

— Марина Евгеньевна, в машине ни с кем не разговаривайте, мало ли что. Вам придется много и долго разговаривать с экспертом, поберегите силы. Когда закончите составлять портреты, вас отвезут по любому адресу, который вы назовете.

— Никакой адрес я называть не буду, пусть меня домой отвезут, — обидчиво поджала губы Полетаева.

— Вас обязательно отвезут домой, я сейчас же договорюсь с руководством экспертного управления.

Петров, уже одетый, в серой зимней шапке и теплой куртке-плащовке проворно забежал в кабинет, подхватил под руку Полетаеву, и, громко смеясь, они вышли из кабинета, шумно топоча ногами. Звуки смеха, дружный топот ног еще долго раздавались в гулком коридоре.

«Это надо же, какая крепкая дружба вдруг у них возникла, — Юмашева усмехнулась и уставилась на телефонный аппарат. — Кому первому позвонить? Андрею, министерскому генералу или экспертному начальнику? Может, на спичках кинуть? Все, шутки в сторону».

— Борис Иваныч, привет, Юмашева. Сейчас к тебе привезут одну прекрасную блондинку, составь фоторобот. Точнее, два фоторобота, это по убийству Кучинского. А когда закончат с портретами, отвези ее домой. Как звать? Марина Евгеньевна Полетаева. У тебя много народу на очереди? Много. Ну, ладно, извини, что побеспокоила, но, прошу тебя, мою блондинку пропусти первой через твою мясорубку. У меня испытательный срок. Ровно месяц. Слышал уже? Вот и хорошо, что слышал… Значит, договорились. Век не забуду твоей заботы. Помнишь, как Фаина Раневская обещала: «Оз-з-золочу!» Да-да, процесс «озолочения» состоится как раз двадцатого числа, в день получки. Ты рассмешил меня, Иваныч! Пока-пока.

Она посмотрела на телефон и набрала номер, долго вслушиваясь в далекое переменчивое эхо радиоволн.

— Соедините, пожалуйста, с генералом Николаевым. Кто? Полковник Юмашева из Санкт-Петербурга. Соединяете? Товарищ генерал? Полковник Юмашева. Зачем звоню? Нашли свидетельницу по убийству Кучинского. Уже повезли к экспертам, составлять фоторобот. Два фоторобота, — ее голос слегка заплетался от волнения, горло сдавило от напряжения, и она схватилась рукой за стол, чтобы удержать равновесие.

— Рано праздновать Пасху, еще Масленица не началась! — неожиданно гневно рявкнула трубка, и тут же запиликали тревожные гудки, что означало одно, генерал Николаев в ярости бросил трубку.

Юмашева похлопала глазами, округляя их, щуря, закрывая, затем набрала воздух в легкие и долго удерживала его в себе, отсчитывая секунды. После ста сорока она шумно выдохнула воздух и дрожащими пальцами набрала еще один стационарный номер.

— Принцесса моя ненаглядная, — услышала она в трубке, — как я ждал твоего звонка. Где ты пропадаешь? Немедленно хочу тебя увидеть, немедленно!

— Откуда ты знаешь, что звоню я, а не кто-то другой? Или другая, — нерешительно произнесла она.

— Кроме тебя, никто не знает этот номер, — категорическим тоном заявил Андрей.

— Может, кто по ошибке позвонил. Может, местные красавицы вычислили тебя, — размышляла вслух Гюзель, не замечая, что тоска, засевшая в левой стороне груди медленно исчезает, не оставляя в сердце места дурным предчувствиям.

— Ты будешь перечислять всех, кто может по ошибке набрать номер гостиничного номера? Немедленно приезжай! Сейчас я умру без тебя. Ты найдешь в номере хладный труп, окоченевший, так и не дождавшийся своей любимой.

— Прекрати! Прекрати так шутить! — крикнула Гюзель и зажала рот рукой. «Совсем, как генерал Николаев, — подумала она, — сейчас начну телефонными трубками швыряться».

— Если сейчас не приедешь, я умру! — пригрозил Андрей. Он произнес слова таким серьезным тоном, что Гюзель решила, что он и впрямь умрет, если она тотчас же не появится перед ним.

— Сейчас все брошу и приеду, — буркнула она в трубку и бросила ее на рычаг, мысленно ругая себя за опрометчивые слова.

«Ну, зачем, зачем я пообещала ему, что приеду? Зачем? Мне и так трудно, к чему эти лишние хлопоты? Нервы? Волнения? Сердечные боли? Да пропади все пропадом!»

* * *

Незаметно прошмыгнув мимо дежурного, она села в бежевые «жигули» и вырулила на Стремянную. «Неужели, никто не заметил, что начальница покинула свой пост без предупреждения? И в прошлый раз пришлось сбежать тайком. На любовное свидание улизнула из отдела на такси. Машину оставила во дворе, чтобы не привлекать внимания сотрудников. Получилась целая история, из которой до сих пор еще не выбралась, как из трясины. Даже собственные ошибки пользы не приносят. Ничему не учат, — упрекнула она себя. — Ладно, постараюсь быстрее вернуться, за полчаса моего отсутствия ничего в отделе не случится». Неожиданно она успокоилась и больше не вспоминала о работе. Гюзель мечтала о том, как встретит ее Андрей, как он подхватит ее на руки, закружит по комнате, прижмется лицом к груди, к животу, и от него будет исходить жаркое тепло, согревающее тело и иссушенную душу. «За эти полчаса можно прожить целую жизнь, не сравнимую ни с чем, побывать в волшебных странах, погулять по Зазеркалью, вдоволь упиться неповторимыми стихами, крепко прижаться к надежному мужскому плечу. А почему у Андрея самое надежное плечо в этом мире? Откуда уверенность в его порядочности и любви?»

«От него исходит мужская сила и у меня появляется чувство защищенности, — ответила она сама себе, — он не продаст, не предаст, не разлюбит, и потом, зачем ему предавать меня? Ведь нас не связывают общие интересы. Мы не можем перейти дорогу друг другу. Не заинтересованы в этом…»

«В любви бывают только общие пути-дороги, — шепнул внутренний голос, — и перейти их может каждый. И он, и ты. И предать друг друга вы можете незаметно для самих себя. — Внутренний голос притих, будто высказал сокровенные мысли и притаился до поры до времени. — Положим, мне предавать Андрея совершенно незачем. Не женское это занятие. А что будет делать он? Поглядим-посмотрим. Будут проблемы, будем решать», — с такими боевыми мыслями Гюзель просочилась мимо охранников гостиницы, словно боялась, что они узнают ее и отправят обратно на службу, дескать, что вы тут делаете, товарищ полковник, в рабочее время в праздной гостинице среди праздных посетителей?

— Ты заставила меня страдать! — Андрей подхватил ее на руки и закружил по комнате, словно она была невесомой.

— Андрей, ты уронишь меня, я боюсь, отпусти! — взмолилась она, приходя в ужас от одной только мысли, что может случайно удариться обо что-нибудь. И какая из этого может получиться история! В Главке узнают. Скандал. Так и ославиться можно.

— Не отпущу. Заберу с собой в Москву. Будешь сидеть в моем офисе. Постоянно, никуда не отлучаясь, — шептал он, зарываясь лицом в ее грудь.

— А-а, знаем мы эти песни, — тихо засмеялась она, — хочешь сделать из меня карманную женщину. Отпусти сейчас же! — потребовала она. Андрей осторожно опустил ее на кровать.

И время остановилось. Оно стало плотным, осязаемым, словно вместо исчезнувшей реальности появилась новая субстанция, вязкая, густая, душистая, наполненная терпкой страстью. Гюзель задыхалась. Ей казалось, вместо воздуха она напитывает свои легкие новой субстанцией, и это странное вещество входит в кровь, лимфу, полностью поглощая собой ее душу и организм. «Как на другой планете, где дышать нечем, кислород отсутствует, но я дышу, дышу, но чем-то другим. Нет-нет, не воздухом. Это что-то другое, может, это и есть любовь? Та самая любовь, о которой так много пишут и говорят, но редко кто ее познает».

— Ты счастлива? — спросил Андрей, подлезая ей под мышку. Он обхватил ее руку и прижал к своему сердцу, чтобы она ощутила биение его сердца.

— Счастлива. А ты? Мне нужно уезжать. Извини, — она отбросила его руку и, прижимая к себе охапку одежды, умчалась в ванную комнату. «Как утка, — подумала она, шумно плескаясь в холодной воде, — плаваю в проруби и совсем не ощущаю льда. Горячую воду нельзя пускать, тогда навсегда останусь в этой гостинице, у надежного мужского плеча, до последних дней, до последнего дыхания. Нельзя. Меня ждут дела и заботы. К тому же открытие новой субстанции ни о чем не говорит. Ведь это не любовь. Это — страсть, самая настоящая страсть, ничем не прикрытая, оголенная до бесстыдства, пылающая, стремящаяся спалить вокруг все живое. Как бы она тебя дотла не спалила, эта новая субстанция, ведь до сих пор ты не знала, что такое — страсть, и пока еще толком не знаешь, чем заканчиваются безумные походы по неведомым странам и планетам».

— Андрей, чем ты занимаешься днем? Неужели, сидишь в номере и ждешь моего звонка? — крикнула она, стоя перед зеркалом, искоса поглядывая на часы.

— Да, сижу в номере и жду твоего звонка, — тихо ответил он, но она ясно слышала все интонации его голоса.

— А вообще зачем ты приехал в Петербург? Бизнес? Выборы? Политика?

Юмашева возникла перед ним, будто только что побывала в тренажерном зале; свежая, юная, с сияющими глазами.

— Нет, не бизнес и не выборы, — он притянул ее к себе, стараясь удержать в кровати.

Она устояла на ногах и вырвалась из его объятий, рывком поправила шейный платочек, вздернула подбородок и усмехнулась.

— Тогда, спецслужбы; ФСБ, госконтроль, мониторинг? Или ты скрываешь от меня род своей деятельности, — она запрокинула голову и громко рассмеялась, — учти, я прирожденный мент, ко мне вся информация сама собой стекается. Вроде бы и знать ни к чему, но все знаю. И обо всех.

— Как тебе не идет такая поза, — недовольно фыркнул Андрей и забрался по одеяло. — Такая потрясающая женщина! Но иногда ты забываешь о своей сущности. Мне очень жаль.

— Первая размолвка? Или мне показалось? — Юмашева сузила и без того раскосые глаза, но сумела сдержать гнев. Она нежно улыбнулась ему и подошла к двери. — Извини, мне нужно быть на работе через десять минут. Извини. Я люблю тебя. Очень люблю. Как никого и никогда не любила. Прости меня, если можешь.

Последние слова она выкрикнула, мчась по коридору. Испуганная горничная шарахнулась от нее, едва успев убрать длинную швабру в сторону. Юмашева подлетела к лифту, машинально нажала кнопку и подумала, что нужно срочно допросить Дмитрия Ильина. «Он ведь сидел вместе Силкиным. Значит, видел, как Леня кололся. Ильин должен знать, что было в этом шприце, какую гадость влил в себя несчастный Леня-“золотарь” для того, чтобы навсегда распроститься с грешным миром. Через три часа Петров должен привезти результаты экспертизы и фоторобот, а к тому времени Ильин уже даст показания». Гюзель не заметила, как легко переключилась на другую волну, будто это не она только что согревала свою одинокую душу в страстных объятиях любящего ее мужчины.

* * *

Виктор Дмитриевич сумрачно разглядывал светящийся монитор компьютера. За его спиной торчал Фима Лесин, он сосредоточенно дышал, пошмыгивая носом. Коваленко брезгливо передернулся, он органически не переносил шмыгающих людей, а тут прямо за спиной, совсем рядом, некто хлюпает носом.

— Ефим Викторович, эксперты нашли в шприце остатки «опиухи» и чистого ацетона. Мне по «мылу» прислали результат экспертизы. Вот что они пишут — «содержание ацетона в остатках раствора, обнаруженном в шприце, преобладает в процентном отношении», — Коваленко провел пальцем по монитору. С экрана с треском посыпались искры. — Черт, компьютер наэлектризованный какой-то.

Виктор Дмитриевич пересел на другой стул, подальше от электрических разрядов, вирусов и хлюпающего носа Фимы.

— Вот и ладушки, вот она и попалась в капкан. Подстава не заставила себя ждать. И не надо огород городить. На ацетоне мы ее и возьмем. — Лесин-младший обхватил свои плечи руками крест-накрест и похлопал. Он не скрывал радости. Его лицо сияло и лучилось, будто он только что узнал о присвоении ему внеочередного звания. Отдельным приказом министра.

— Да, Юмашева крепко влипла, — подтвердил Виктор Дмитриевич. — Теперь ее не спасут даже высокие министерские связи. Отсутствие контроля за подчиненными — это раз. Личная несостоятельность как руководителя — это два. Вы, Ефим Викторович, когда закончите служебное расследование по данному факту?

— Сегодня, сегодня и закончу. Молодец, Витюха, хорошую идею подкинул. Не досмотрели, как следует, задержанного, значит, отсутствует контроль за подчиненными со стороны начальника. Плохой начальник — подчиненным полная лафа. Что будем делать с Ильиным?

— Надо отпустить его, пока Юмашева не пришла с обеда. Подожди здесь, Ефим Викторович. Я сбегаю вниз, отпущу Ильина. Когда вы подготовите заключение? — спросил Виктор Дмитриевич, открывая дверь.

— Вечером заключение будет готово. Утром начальник управления уже размажет Юмашеву на весь город на селекторном совещании во всеуслышание. — Лесин-младший потянулся и расправил мышцы. — Ух, хорошо!

— Отлично! — Коваленко хлопнул дверью, торопясь выполнить задуманное дело.

В дежурной части толпились сотрудники. Одни получали табельное оружие, другие сдавали, кто-то расписывался в журнале за входящие материалы и заявления граждан, кто-то балагурил у окна, пуская дым в открытую форточку. «Развела бардак, начальница хренова, — подумал, наливаясь гневом, Виктор Дмитриевич, — дежурная часть превратилась в пивную, везде окурки, грязь, дым, копоть… Гнать надо таких начальников в шею!»

— Майор! — громко окликнул дежурного Виктор Дмитриевич. — Где Ильин?

— В камере, где же ему еще быть? — удивленно спросил дежурный. — Сейчас следователь его допросит и решит, что с ним делать. Маковая солома теперь на нем повисла.

— Отпускай его! Срочно! — прикрикнул на майора Коваленко. — Мы нарушаем его конституционные права. Ильин находится в камере для административно задержанных более суток. За это Юмашеву по головке не погладят.

— Но она сама сказала, чтобы Ильина допросил следователь. Нельзя его отпускать, никак нельзя. Резник сейчас приедет, — дежурный спрятал голову за барьером, надеясь таким образом отстоять правду.

— Ты не прячься, как страус. Голову закрыл, а задница торчит. Юмашева не ведает, что творит. А Резник ей потворствует. Ты же не знаешь, какие у них шашни за нашей спиной? Не знаешь, а покрываешь их. Где ключи?

— На барьере, — угрюмо буркнул дежурный и еще ниже склонил голову над журналом входящих материалов.

— Ключи должны лежать в сейфе, а не на барьере. Нарушаешь инструкцию, товарищ майор. — Виктор Дмитриевич взял ключи и прошел к камерам, открыл одну из них и сказал, обращаясь к парню, лежавшему на скамейке: — Ильин, свободен.

— Неужели? — не скрывая иронии, спросил Ильин, продолжавший лежать. Он так и не приподнял головы, даже не посмотрел, кто с ним разговаривает.

— Вставай! Слышишь? Вставай и уходи, ты свободен. Только быстро, — что-то едва уловимое в голосе Коваленко заставило Димона быстро подняться и выйти из камеры. Раза два он воровато оглянулся, будто хотел о чем-то спросить, но так и не спросил, наверное, не хватило внутреннего запала.

Виктор Дмитриевич, стоя на крыльце, наблюдал, как уходил Ильин, петляя, как заяц, между машинами, стоявшими во дворе отдела. Когда Димон скрылся под аркой, во двор въехали бежевые «жигули». Юмашева вышла из машины и хлопнула дверцей. Издали она приветливо кивнула Коваленко, но Виктор Дмитриевич не ответил, старательно делая вид, что разглядывает незнакомую иномарку, явно не принадлежавшую сотрудникам отдела.

— Виктор Дмитриевич, не простудитесь? — спросила Гюзель Аркадьевна, подавая ему руку.

— Нет, не простужусь. Как бы вы не простудились в своей модной курточке, — отшутился Коваленко, подав ей руку. «Что-то с ней случилось, сама на себя не похожа, красивая, молодая. Она сейчас похожа на выпускницу университета», — он невольно залюбовался ее лицом, забыв отпустить ее руку.

— Отпустите мою руку, Виктор Дмитриевич, — рассмеялась Юмашева, — вы ее так крепко держите. Небось какую-нибудь гадость сделали?

— Сделал, — весело признался Коваленко. — Отпустил Ильина.

— Зачем? Кто разрешил? — заорала Юмашева, замахиваясь на него.

Коваленко схватил ее за запястье и сжал до суставного хруста.

— О тебе заботился. Чтобы отмазать от очередного взыскания. Поняла? — он смотрел на нее изучающим взглядом, пытаясь понять, что творится в ее душе.

Юмашева с трудом высвободила руку из тисков: «Надо же, замахнуться на заместителя по службе, до чего я дошла», — подумала она, злясь на самое себя, и сказала, медленно цедя слова:

— Сама о себе позабочусь. Заботливый ты наш!

И так же медленно обошла его, брезгливо кривя губы. В дежурной части она подошла к майору и долго смотрела на него, затем молча направилась к лестнице. «Предчувствие не обмануло, случилось непоправимое, то, чего я так боялась. Мои приказы не выполняются. За моей спиной творится что-то непонятное, и от этого страдают подчиненные. Время уходит, течет, неслышно отмеривая назначенный срок, а у меня сплошные неурядицы, все валится из рук, рассыпается, не успев сложиться в стройную пирамиду. Неужели виновата любовь? — она споткнулась и приостановилась на мгновение. — Прекратить нытье, полковник! Где твоя волчья хватка? Куда подевалось знаменитое чутье? Неужели в тебе победила женщина? Это так глупо, пошло и никому не нужно. К тому же быть женщиной просто. Ты попробуй остаться полковником! И не только для подчиненных, прежде всего для самой себя останься. Чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах ты не пожалела себя за то, что сломалась, сдалась, не выдержала испытаний. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Если сейчас же, с этой минуты не возьмешь себя в руки, ты уже не поднимешься, и всю оставшуюся жизнь будешь оплакивать свою несостоятельность. В бой, товарищ полковник! По коням!»

Мысленно разговаривая с собой, Юмашева не заметила, как ее раздражение прошло, оставив еле заметную седую прядку на виске.

И она не знала, что этажом ниже, в кабинете заместителя начальника отдела по службе смеются двое мужчин, они тычут пальцами в монитор и, подзадоривая друг друга, весело обсуждают достоинства двух красавиц, выставленных на аукционе красоты за деньги.

— Хорошая штука — Интернет все-таки. Какой лабуды там не найдешь! — сказал Фима, бегая мышкой по бюстам красавиц.

— Недавно установили. Моя заслуга, — явно гордясь собой, сказал Виктор Дмитриевич.

— Тебе давно пора брать отдел в руки. Нечего здесь разводить всякие женские ассоциации по равноправию. — Лесин-младший выключил компьютер. — Мне пора, меня еще отец ждет. Договорились встретиться на полчаса.

— Передавай привет Виктору Ефимычу. Хороший он мужик! — воскликнул Коваленко.

— Отец у меня мировой парень, — согласился Лесин-младший и, мельком взглянув на часы, полушепотом добавил: — Вечером положу заключение в папку на доклад начальнику управления. И сразу тебе позвоню. Утром ее уже не будет в отделе. В лучшем случае на больничный уйдет. Туда ей и дорога, — сказал он и протянул руку Виктору Дмитриевичу: — Славно поработали?

— Славно. Очень славно.

Коваленко победно улыбнулся. Он был уверен, утром наконец-то взойдет его звезда. Он долго ждал этого восхождения, иногда разуверяясь в нем, но это были приступы малодушия, он всегда верил в свою удачу, в то, что звезда найдет своего героя, когда придет время. И время пришло. Настал его час! И в этом ему помог очень хороший человек — Ефим Викторович Лесин, улыбчивый и симпатичный парень. Правда, немного простуженный, но это такая малость по сравнению с завтрашними событиями.

— Фима, хочешь лекарство от насморка?

Лесин-младший, уже стоявший у притолоки, вздрогнул от неожиданности.

— А чем тебе мой насморк помешал? Пройдет, — недовольно буркнул он и исчез за дверью.

Виктор Дмитриевич сник, поняв, что допустил некоторую оплошность. Он превысил свои полномочия, чем вызвал гнев высокого друга.

* * *

«Сначала позвоню старому другу Лесину-старшему. Настала пора включать все механизмы», — Юмашева одной рукой сняла телефонную трубку, другую держала на рычаге аппарата. Пока она придумывала первую фразу, с чего бы начать беседу, телефон неожиданно зазвонил. Она вздрогнула. «Тьфу ты, черт, как меня напугал этот звонок, совсем нервы развинтились», — подумала она и сказала в трубку, напуская на себя чрезмерную суровость.

— Юмашева.

— Зачем так сурово? Лесин, — сказал, не дождавшись ответа, Виктор Ефимович.

— Виктор Ефимович, как раз собиралась набрать ваш номер, уже трубку сняла и вдруг слышу родной голос. Сколько лет, сколько зим! — Гюзель Аркадьевна проговорила первую фразу искренне. «Вся наша жизнь состоит из случайностей, — думала она, — сейчас не нужно напрягаться и придумывать ключевые фразы, ведь хуже всего чувствуешь себя, когда нужно попросить что-нибудь у старых знакомых».

— Так я тебе и поверил, — рокотал в трубке слишком знакомый голос, — наверняка придумала версию по ходу событий.

— С версиями туго, Виктор Ефимович, очень туго. Хотелось бы встретиться, переговорить. Тем более, по уголовному делу вас так и не допросили. — Юмашева поморщилась, улыбка на ее лице исчезла. Лесин почувствовал перемену в ее настроении.

— Место стрелки изменить нельзя, так, что ли? — по-прежнему бодрым голосом рокотал Лесин. — Где угодно встретиться? В ресторане? За городом?

— О-о, нет-нет-нет. Никаких ресторанов, бань и пансионатов. Некогда, Виктор Ефимович, совсем нет времени. Приезжайте ко мне в отдел.

— Слишком официально, — запротестовал Лесин. — Не хочу стрелку забивать на твой отдел. Шутка. Давай ко мне, в офис, здесь и потолкуем.

— Не поеду, Виктор Ефимович. В своем офисе вы мне в кофе клофелину накапаете. Шутка. — Повисла пауза, неловкая, скользкая, какая-то паучья пауза. Нормальные люди после таких шуток вешают трубки, причем одновременно, и уж больше никаких совместных дел не предпринимают. Никогда. Но так поступают нормальные люди, не склонные к инфернальным шуткам, не способные выдержать даже одну, но длинную и тягучую, как бесконечная жевательная резинка, паузу.

— Клофелин я вообще-то принимаю. У меня глазное давление, — чересчур спокойным голосом сказал Лесин. Он первым прервал затянувшееся молчание. — Но в твой кофе ничего подливать и капать, кроме коньяка, разумеется, не буду. И не хочу.

— Приезжайте в отдел, Виктор Ефимович. У меня нет времени ездить по фирмам. Жду через полтора часа. Посмотрели на часы? Посмотрели. Вот и хорошо. Теперь отсчитайте полтора часа и приезжайте. Адрес помните?

— Помню, — сказал Лесин, и голос у него уже не рокотал, голос сипел, сильно надтреснутый уязвленным самолюбием.

«Кто заказал убийство предпринимателя?» — Юмашева положила трубку и уткнулась в газетные строчки. Заголовок занимал полстраницы.

«Первое заказное убийство в Петербурге в этом году произошло на прошлой неделе, в ночь на 16 января. На этот раз жертвой киллера стал 44-летний предприниматель, по совместительству профессор коммерческого университета Сергей Кучинский. Кому мог перейти дорогу доктор педагогических наук, пока сложно даже предположить. Отказываются от комментариев и правоохранительные органы. Убийство произошло в доме номер 7 по каналу Грибоедова, когда Кучинский уходил на работу. Киллер подкараулил его у лифта и дважды выстрелил — в грудь и голову. Смерть наступила мгновенно. Тело убитого спустя три часа обнаружила его жена. Ни она, ни соседи звука выстрела не слышали, по всей видимости, стреляли из пистолета с глушителем. Впрочем, на месте преступления оружие найдено не было. По крайней мере так утверждают правоохранительные органы. Оперативно-следственная бригада установила, что убийца поджидал Кучинского, спрятавшись около мусоропровода, и открыл огонь, когда предприниматель подходил к лифту. Убитый был довольно известной фигурой. И не только в предпринимательских кругах, несколько лет назад Кучинский баллотировался в депутаты Законодательного собрания, но проиграл более удачливым конкурентам. Кучинский почему-то очень хотел стать депутатом, но так и не стал им, поэтому трудно себе представить, что убийство связано с Законодательным собранием. Но и преподавательская версия преступления пока тоже представляется весьма сомнительной. Хотя имя Кучинского впервые стало широко известным в связи со скандалом в коммерческом университете, ректором которого он был некоторое время. Два года назад группа преподавателей университета написала коллективное заявление об уходе из университета — педагогам систематически не платили заработную плату. А со студентами вышло еще хуже, чем с преподавателями, им попросту отказались выдать дипломы. Последовали судебные разбирательства, впрочем, ничем не закончившиеся. Кучинский из университета ушел, а сам университет благополучно закрыли. За эту аферу, успешно провернутую на глазах ученой общественности, никто не понес уголовной ответственности, студенты до сих пор продолжают писать обращения в судебные инстанции, с просьбой вернуть им потраченные средства. Но кто им вернет деньги и дипломы? Кучинский мертв, киллер на свободе, правоохранительные органы продолжают хранить гробовое молчание…»

Юмашева развернула газету. Номер сегодняшний, получается, что журналист готовил публикацию ровно две недели, и за эти две недели он разрабатывал свою версию, а правоохранительные органы хранят гробовое молчание по одной причине — каждое ведомство тянет в свою сторону, как лебедь, рак и щука. Жену Кучинского и соседей допрашивает следователь прокуратуры, оперативное сопровождение осуществляет убойный отдел, а в министерство за нагоняем мотается бравый полковник, начальник райотдела, нежданно-негаданно влюбившийся в случайного попутчика… Можно поставить многоточие и кавычки одновременно. Кому бы рассказать такое! Может, Лесину?

Гюзель Аркадьевна отключила мобильный телефон и швырнула его на сейф. Пусть валяется, все равно от него не дождешься хороших вестей. Она пыталась спрятаться от Андрея, но сердце не обманешь, сердце гулко билось, заставляя ежесекундно перекачивать литры крови вместе с мучительными сомнениями, а стоит ли карьеру бросать под ноги неожиданной страсти? Карьера далась не так легко, как кажется Виктору Дмитриевичу и Ефиму Викторовичу. «Пожалуй, об этом знают немногие люди, и один из них Виктор Ефимович Лесин, который уже едет в сторону отдела, и он явно прочитал статью в газете еще утром, и лишь по этой причине позвонил первым, никакой мистики, никаких случайностей, сплошная закономерность. Философия, твою мать!» Юмашева посмотрела на фамилию журналиста: «Трифонов, а фамилия его слишком неизвестная, — мысленно пошутила она, — и до этой публикации он прозябал на скромных хлебах, зато сейчас его карьера взлетит до потолка, если, конечно, его не замочат при определенном раскладе дел. Сергей Трифонов — весьма скромный титул», — Юмашева представила щуплого паренька, сгорбившегося за компьютером, или скромно приютившемся на переднем сиденье троллейбуса с бутылкой пива. В огромной сумке у него диктофон, огромный блокнот, фотоаппарат, короче, на все руки мастер. «Не злись, мать», — сама себе сказала Юмашева и набрала номер адресного бюро.

— Девочки, узнайте адрес и номер домашнего телефона Трифонова Сергея. Других данных у меня нет, работает в газете «Секретный документ».

— Вы уже третья, кто интересуется этим Трифоновым, — сказал усталый женский голос.

— А кто еще интересуется? — Юмашева выгнула спину, вот это да, пока она предается праздным размышлениям, Трифоновым уже заинтересовались некие таинственные лица…

— Мужчины, в основном, — равнодушно сказала сотрудница адресного бюро и раздраженно спросила: — Будете записывать?

— Уже пишу, — Юмашева растянула губы в улыбку, будто раздраженная сотрудница могла видеть ее через толщу пространства.

«Трифонов Сергей Викторович, 1967 года рождения, зарегистрирован по улице Маяковского, уроженец города Ленинграда, место работы не указано…»

«Куда этот Резник запропастился? Здесь столько событий, а его все нет, может, по управлению дежурит? Лишь бы его с кураторства не сняли, не перекинули на другой район. Одной тяжко будет отбиваться от нахлынувших проблем».

— Привет, полковник! — в кабинет тяжело ввалился Лесин-старший, наполнив помещение запахом дорогого одеколона, угрожающего свалить с ног любого, кто отважится набрать в легкие воздуха, находясь рядом с ним неподалеку.

— От полковника и слышу, — приветливо сказала Гюзель Аркадьевна. — Проходи, Виктор Ефимович, присаживайся.

— Присел. Сижу. — Он повернулся лицом к Юмашевой и пытливо посверлил ее взглядом. — Все молодеешь? С тех пор как я тебя помню, ты все меняешься в лучшую сторону, я имею в виду, как женщина. Выглядишь прекрасно! Всем бы нам так, вышел на пенсию и молодеешь себе день ото дня.

— Это во мне мужское начало преобладает. Внутренняя борьба противоречий, — сердито пошутила Юмашева и развернула коричневые корки. — Почему тебя не допросили, Виктор Ефимович? Даже у следователя прокуратуры нет твоего протокола допроса.

— А чего меня допрашивать? Не люблю я этого, ты же знаешь. Допросы, протоколы, уголовные дела… Сказать могу, а записывать за мной не рекомендую. Сама знаешь, любое слово можно по-разному истолковать. Вот тебе хочу помочь. Слышал, у тебя большие неприятности, срок на исправление дали в министерстве.

— Господи, всегда знала, что Питер — маленькая деревня, но чтобы он измельчал до такой степени! — Юмашева развела руки в стороны, изображая немое страдание.

— Это для тебя наш город мал стал. Тесно тебе в нем, пора уже в Москву перебираться, там другие просторы, повсюду ветер гуляет, особенно на Ленинградском проспекте, никто не толкается, всем места хватает. Пора-пора.

Он еле заметно усмехался, кривя краешки губ и глаз, продолжая внимательно изучать Юмашеву. Казалось, он не пропустил взглядом ни единой черточки ее лица.

— У тебя седина проступила, вон там, с левой стороны, — он злорадно ткнул пальцем куда-то вбок.

— И хрен с ней, с сединой, не уводи разговор в сторону, Виктор Ефимович. Давай решим, что будем делать, поможешь мне или нет? Не думаю, что ты откажешь мне, — она уткнула свой взгляд ему в глаза, предварительно спустив очки на переносицу. И Виктор Ефимович сдался, отвернулся от нее, сделав вид, что внимательно разглядывает портрет президента, будто видит его изображение в первый раз в жизни. Не знает, кто это такой, в честь чего его повесили.

— Если откажусь, ты запишешь меня в разряд подозреваемых? Запишешь-запишешь… Что ж, придется помочь тебе. Что нужно от меня? Сотрудников? Транспорт? Ресурсы? Бензин?

— Горюче-смазочные материалы в виде девяносто второго бензина — это хорошо. И ресурсы — тоже неплохо. Да и транспорт всегда пригодится. Но мне не это от тебя надо, Виктор Ефимович, мне другое требуется, — она смотрела ему в висок. Лесин-старший упорно разглядывал портрет на стене.

— Что? Что от меня надо? — выдавил он из себя. — Я думал тебе, как всем людям, нужны ресурсы, транспорт, а ты опять что-то задумала.

— Виктор Ефимович, помоги раскрыть убийство Кучинского. Твой опыт работы не позволяет даже подумать, что у тебя до сих пор нет никакой версии. И у меня закрались подозрения, что ты знаешь, кто замочил Кучинского. Ты знаешь мотив. А где мотив, там и киллер.

— Как у тебя все просто: мотив, киллер, раскрытие, версии…

Лесин-старший замолчал, подчеркивая красноречивое молчание многозначительным хрустом пальцев. Наступила пауза, в которой не оставалось места победителям и побежденным, в этой паузе был один проигравший, и это был Виктор Ефимович. Из многозначительного хруста костяшек ничего не вышло. Он нарочито весело рассмеялся.

— Да брось ты так переживать, Гулечка. Конечно, поработаем.

— А у тебя нет другого выхода, Ефимыч. Придется поработать над делом. И не помогать ты мне будешь, а пахать по полной программе. Иначе перерою твою фирму, найду туеву хучу (цитирую небезызвестного Жигалова) проблем, подтасовок, укрывательство от налогов, черный нал, и много еще чего найду. Если не найду, то придумаю, поэтому, будь хорошим мальчиком, и не суетись. Главное, не делай вид, что ты теперь крупный бизнесмен, олигарх, и бог знает кто еще. В любой момент можешь оказаться подозреваемым, а это уже процессуальное лицо, и из олигарха ты превратишься в гонимого. А лучше оказаться в стае гонителей, чем в стае гонимых. Кажется, так ты меня учил по молодости моих лет когда-то, еще до капитализма, будь он неладен.

Юмашева встала из-за стола и подошла к окну. В какой-то момент у нее защемило сердце. Она вдруг вспомнила, что ее ждет Андрей, он томится в пустом номере, тщетно набирая номер давно отключенного телефона. «Может, включить телефон, — подумала она, и тут же отбросила провокационную мысль, — это лукавый сбивает меня с пути истинного».

— Так мы договорились? — она повернулась к Лесину.

Виктор Ефимович ломал пальцы рук, но ожидаемый эффект все не удавался, хруст прекратился, будто сочленения кистей рук вдруг утратили свою гибкость.

— Значит, договорились? Принимаю твое молчание за согласие. Итак, кто хотел убить Кучинского? И мотив… Какой мотив? Деньги, долги, кидалово? Личные проблемы? Секретарши-любовницы, гомосексуальные связи, неверная жена? Конкуренты?

— Скорее всего, долги, — нерешительно замямлил Лесин-старший, — я еще не очень хорошо разбираюсь в финансовой стороне вопроса. Мне нужно время.

— У тебя было целых две недели, и за две недели ты не смог определиться с мотивом! Это с твоим-то опытом работы, — воскликнула Гюзель Аркадьевна. — Не верю!

— Не надо театральных жестов, — прервал ее тираду Виктор Ефимович, — не надо. В бизнесе не просто работать. Мне нужно время!

«У него генерального директора убили, он начальник безопасности фирмы, и ему нужно время», — злилась Юмашева, с трудом сдерживая клокочущие эмоции.

— Давай встретимся через два дня, Виктор Ефимович. И ты мне принесешь готовое решение проблемы. На блюде. Думаю, два дня тебе хватит. И будь уверен, у меня будут контраргументы.

— Да уж, ты подготовишься к поединку, не сомневаюсь, — проворчал Лесин-старший и поднялся, с трудом разминая одеревеневший позвоночник, — не можешь, как все люди, Гуля, — с упреком сказал он, — встретились бы за городом, на свежем воздухе, на террасе. Знаешь, там у нас есть дом отдыха, небольшой домик с террасой, шашлычок, закусочка, ананасовый шартрез…

— Удар по моей печени, твой шартрез, Ефимыч, — поморщилась Юмашева. — Мне и без шартреза тошно, тем более ананасовый какой-то там.

«Как только Лесин уйдет, позвоню Андрею, но это будет ровно через десять минут. Кажется, именно так некоторые курильщики пытаются бросить курить, они уговаривают себя, дескать, закурю через десять минут, потом смотрят на часы, и зарекаются еще раз, закурю через пятнадцать, и так до бесконечности. Некоторые даже избавляются от вредной привычки в результате уговоров».

Но Юмашева не позвонила Андрею через десять минут. Она не позвонила ему через полчаса и даже часом позже. Едва за Лесиным-старшим закрылась дверь, Гюзель Аркадьевна набрала номер телефона Трифонова Сергея Викторовича и сказала, нежно обвевая горячим дыханием телефонную трубку, вкладывая в простые слова загадочную, почти интимную ноту.

— Сергей Викторович? Вы? Мне необходимо с вами встретиться! Сегодня. Сейчас. Сию минуту.

* * *

В зале для совещаний средненачальствующего состава управления наблюдалось настоящее столпотворение; многие кресла оказались уже занятыми, и вновь прибывшие сотрудники из районов робко теснились в проходах между кресел с откидными столиками.

— Резник, а ты чего не в районе? Развелся, что ли, с Юмашевой? — весело заржали откуда-то из задних рядов.

— Нет, не развелся. У нас еще медовый месяц, — мрачно сказал Резник, и ржание прекратилось, может, потому, что в голосе Резника послышались трагические нотки.

— Говорят, тебя на другой район бросают? — спросили, немного помолчав, откуда-то уже сбоку. Резник повернулся, чтобы увидеть того, кто спросил, но не успел, в зал вошли руководители управления. Сотрудники тотчас повскакали из кресел, вытягиваясь в струнку и щеголяя боевой выправкой.

— Товарищи офицеры! — гулко разнеслось по залу. Сотрудники вытянулись в полный рост, прижимая руки к бокам.

— Прошу садиться, — послышалась очередная команда и захлопали крышки откидных столиков, сидений кресел, застучали подошвы по полу, отыскивая точку опоры.

Владислав с удивлением увидел на трибуне Фиму Лесина: «Он что, собирается выступить с докладом? Вот это да! А вообще-то чему тут удивляться, — ухмыльнулся он, — у Фимы отец работает начальником безопасности на крупной фирме, ушел в отставку с должности начальника управления. Сыночку сам бог велел в люди выбиться. Было бы странно, если бы карьера этого недоноска сложилась иначе». Резник с тяжелым вздохом принялся выкапывать из памяти подходящие к этому случаю пословицы и поговорки, но память отказывалась работать. Слава не вспомнил ни одной подходящей цитаты и рассердился на себя за неумение точно сформулировать ситуацию. «Так можно окончательно деградировать», — уныло констатировал он провалы в памяти. Резник прислушался к зычному голосу Лесина-младшего, звучавшему сокрушительными децибелами, усиленному в полную мощность стоявшим на трибуне микрофоном. «Ну и голосок у этого отпрыска благородной фамилии, совершенно ржавый, — мысленно злился Резник, — разобрать, что говорит, совершенно невозможно».

«Некоторые начальники отделов занимаются личной жизнью, забыв о своих прямых обязанностях…» — гремел микрофон, разнося железные слова Лесина по залу.

«Это он кости Юмашевой перемывает. Кажется, у древних славян был такой обычай, после захоронения покойника выкапывали и мыли ему кости, чтобы избавить бренный дух усопшего от мерзких поползновений злых духов и нечистой силы. Но Юмашева пока жива. Что же это он ей заупокойную песню поет, а-а, это он ее подставляет».

Резник вдруг почувствовал, что все смотрят на него: «Неужели, Фима и меня приплел к заупокойной мессе?» Он прислушался, и на мгновение ржавые слова обрели четкий смысл.

«Куратор района старший оперуполномоченный по особо важным делам управления Резник проводит в отделе все свое рабочее время, но от его бурной, в кавычках, деятельности, нет никакой результативности…»

«Почему он не может сказать просто и без всяких экивок, “никаких результатов”». Слова снова растворились в какофонии звуков, хрипов и металлического треска. Резник стиснул зубы, и тут же память услужливо преподнесла подарок. Он вспомнил давно забытые стихи из позапрошлого века, не утратившие до сих пор новизну и свежесть. «Есть на земле такие превращенья правлений, климатов, и нравов, и умов; есть люди важные, слыли за дураков: иной по армии, иной плохим поэтом, иной… боюсь назвать, но признаны всем светом, особенно в последние года, что стали умны хоть куда».

«Фиму всегда считали дурачком, тупым и недалеким, а он кроет с трибуны умных и честных ментов. Вот тебе и “превращенье нравов и умов”. Если сейчас объявят о моем переводе в другой район, что мне делать? Сдаться? Или бороться? В борьбе есть своя прелесть, но это будет конец всей моей карьере». Резник снова прислушался, но микрофон по-прежнему хрипел, разнося по залу хриплые отхаркивающие звуки. Слава оглядел присутствующих, все с внимательными лицами смотрели на трибуну, пытаясь услышать окончательный приговор. И приговор прозвучал; неожиданно микрофон перестал хрипеть и надрываться и звучный голос Лесина торжественно произнес: «Полагаю необходимым старшего оперуполномоченного по особо важным делам управления капитана милиции Резника Владислава Алексеевича назначить куратором в Василеостровский район. Доклад окончен». Фима спустился с возвышения и направился к небольшому столику, но начальник управления громко окликнул его: «Ефим Викторович, останьтесь на трибуне!» Лесин-младший послушно взобрался на прежнее место.

— Товарищи офицеры! Вопросы есть? — спросил начальник управления. Он говорил громко и четко. Так громко и четко, что у присутствующих не возникло никаких вопросов.

— У меня есть вопрос по существу дела. — Резник поднялся во весь рост. — Считаю результаты служебного расследования по факту смерти Силкина Леонида в дежурной части отдела надуманными и скороспелыми. Само расследование считаю неполным и потому незаконным.

— Отставить! — проревел начальник управления. — Отставить! На каком основании вы заявляете подобную ересь? Совсем распустились! В демократию не наигрались?

— А на том основании, товарищ генерал, — Резник выждал момент, когда начальник управления выдохнул воздух и вклинил свои слова как раз в этот промежуток, — на том основании, что я присутствовал в отделе в тот день, когда умер Силкин. Лесин не удосужился опросить меня по данному факту. Поэтому считаю вполне закономерным, что результаты служебного расследования, проведенного Лесиным, являются недостаточными и неполными для организационных выводов.

— Почему не опросил Резника? — спросил генерал каким-то скрипучим голосом, глядя на Фиму строгим взглядом.

— Полагаю, что служебное расследование проведено полно, — начал было Фима, но генерал прервал его, грубо оборвав на полуслове.

— Резника опросить, заключение переделать, Юмашеву срочно вызвать в управление! — генерал перевел взгляд с Лесина в зал, отыскал глазами Резника и добавил вполне миролюбивым тоном: — Защищаешь свою подругу? Молодец! Женщин жалеть надо.

После его слов в зале словно прорвалась плотина. Словно с вершины гор обрушилась лавина многолетних снегов и селевых потоков одновременно. Резнику на мгновение показалось, что зал превратился в зону стихийного бедствия. Все зашумели, загалдели, одобрительно зацокали языками, при этом никто не обращал внимания на Владислава, его подвиг остался за кадром. Попросту сотрудники управления не ожидали от генерала простых человеческих слов. Их настолько поразило генеральское понимание ситуации, неожиданная доброта простых, в общем-то, слов, и все вышеперечисленное явило собой совершенно незапланированное, из ряда вон выходящее событие на сегодняшнем рядовом совещании.

* * *

В заурядной кофейне клубами расходился табачный дым, создавая дымовую завесу, как при пожаре. Гюзель Аркадьевна присела за столик и с досадой подумала, что, пожалуй, напрасно назначила Трифонову встречу в кафе, битком набитому курящими студентами. «А, впрочем, можно и мне покурить, пока есть время», — она достала изящный портсигар и долго вылавливала в нем длинную тонкую сигарету, затем нацепила ее на короткий мундштук, немного замешкалась, вспоминая различные гадкие высказывания о вреде курения, и только собралась прикурить, как у ее носа щелкнула зажигалка. Юмашева внимательно посмотрела на золотую зажигалку, затем медленно перевела взгляд на длинные пальцы с ухоженными ногтями, сжимавшие дорогую игрушку, и только после этого взглянула на обладателя тонких аристократических рук и жестов. «Так вот ты каков, Трифонов Сергей Викторович! Красивый, молодой и богатый, судя по твоему внешнему виду, наверное, разъезжаешь на дорогом авто, пока я экономлю на семьдесят шестом бензине для моих потрепанных «жигулей», ботиночки у тебя начищенные, блестят, значит, пешком не ходишь, в троллейбусе с бутылкой пива кайф не ловишь».

— Сергей Викторович? — спросила она, глубоко затянувшись и выпуская дым, слегка вытянув нижнюю губу.

— Он самый. Трифонов Сергей Викторович. — с готовностью подтвердил журналист, присаживаясь на стул.

— Вы спешите? — Юмашева понимала, он не будет тратить драгоценное время на долгое знакомство. «Такие хмыри настолько обожают себя, что для них любое времяпровождение, не приносящее дохода, кажется пустой забавой», — злилась она, разглядывая тонкие пальцы Трифонова.

— Очень спешу. Вы заказали кофе? Я закажу. — Он помахал рукой официантке, и она молниеносно примчалась с подносом, на котором одиноко торчала единственная чашка с капуччино.

— А вы не пьете кофе? — спросила Юмашева, тоскливо наблюдая, как из чашки вываливается густая пена, угрожая затопить столик, зал и всех присутствующих вместе с их сигаретами под своей белой шапкой.

— Нет, кофе я не пью. Так о чем вы хотели поговорить? — Трифонов сидел, как на иголках, вертелся на стуле, как заводной, не скрываясь, посматривал на часы.

— О вашей статье. Откуда такие сведения? Версии? — она размешала ложечкой густую пену в чашке.

— Вы имеете в виду статью о Кучинском? Ах, да-да, конечно, о Кучинском, мы же говорили по телефону, — он с досадой махнул рукой, — извините, рассеянность.

— Вы, Трифонов, так говорите, будто вы такие статьи каждый день по десять штук рожаете. Откуда дровишки? Версия ваша откуда появилась? Или вы ее подсовываете тупым ментам? Для пробы, так сказать, — она крутила ложечкой в чашке, изнывая от желания плеснуть кофе Трифонову в лицо.

— Так не пойдет, — он протестующее отодвинулся от нее вместе со стулом, — вы мне позвонили, назначили встречу, а теперь хамите. Что вы хотите услышать? Чтобы я назвал вам имя киллера? Это ваша забота, не моя. Чтобы сдал людей, от которых получил информацию? Что вам нужно?

— Людей, которые слили вам информацию, это раз. И два, почему эти люди обозначают в прессе версию, точнее, подобие версии?

Гюзель Аркадьевна затушила сигарету, курить ей почему-то расхотелось, Трифонов явно не шел на контакт. «Ну и времена настали, — думала она, сплетая и расплетая пальцы, — живем, как в тылу врага, никому и ничему не верим, друг другу не доверяем, прибыль приобрела первостепенное значение, неужели, это и есть самое главное достижение капитализма? Пока Трифонову не пообещают энную сумму, он и говорить-то не станет, рта не раскроет даром, наверное, согласился на встречу со мной, чтобы и от меня выудить какую-нибудь информацию, с паршивой овцы, так сказать, хоть клочок шерсти заполучить».

— Не могу, — сказал Трифонов и отъехал подальше от столика. — Не могу. Как я достал информацию — это моя тайна. Она защищена законом. Вы же не будете это оспаривать? Не будете, — сам себе ответил он, — версий много, органы имеют право проверить любую, даже если она проявилась в средствах массовой информации. Я заплачу за кофе. Извините, но я тороплюсь.

Трифонов исчез так же неожиданно, как и появился, потолковал о чем-то с официанткой, сунул ей деньги на поднос и, смешавшись с толпой нагрянувших в кафе студентов, растворился, аки тать в нощи. «Аки тать в нощи», — проворчала Юмашева и вытащила вторую сигарету, чиркнула зажигалкой и, наконец-то, с удовольствием покурила, пуская дым кольцами прямо в потолок, краешком глаза ловя восхищенные студенческие взоры. «Еще одна прореха в моем хозяйстве, кругом одни прорехи, можно дать какой угодно зарок, можно не спать ночи напролет, можно забыть о личной жизни, о своей нежданной любви, но если не везет, значит, не везет во всем абсолютно. Сплошная неурядица, а, да пропади все пропадом, выкручусь, назло всем врагам выкручусь». Она твердила слово «выкручусь», как заклинание, как молитву, будто давала самой себе клятву на всю оставшуюся жизнь, несмотря на житейские обстоятельства и непруху.

Юмашева подошла к телефонному аппарату, висевшему в зале кафе, иззвоненному студентами до белесости на кнопках, долго вычисляла, где какая цифра, с трудом нашла нужные и набрала номер, услышав голос, еле слышно сказала:

— Андрей, это я! Сейчас приеду. Через пять минут.

* * *

Она прижалась к нему всем телом, лишь только вошла в номер. Андрей подхватил ее на руки и отнес на кровать. Они долго лежали одетые, крепко обнявшись, будто боялись, вдруг что-нибудь непредвиденное разлучит их. Молчание стало ощутимым, густым, как сироп, и в этом вязком сиропе гулко стучали два сердца. Казалось, эти два неровно бьющиеся источника жизни находятся в одном теле, а не в двух, настолько разных, и еще недавно невозможно было поверить, что они станут родными и близкими.

— Невозможно поверить, — сказала Гюзель и зажмурилась, голос эхом отозвался в стенах номера, забился в ушах, прервав затянувшееся молчание, — невозможно поверить в такое счастье.

— Почему? — Андрей нежно поцеловал ее в лоб, затем он повернул ее лицо к свету и долго и внимательно рассматривал, будто не мог насмотреться на что-то диковинное, невиданное им до сих пор.

— Знаешь, я только что встречалась с красивым молодым мужчиной. Он такой высокий, мужественный, уверенный. Я все смотрела на него и думала — ведь это он мог быть тогда на вокзале. Неужели, все дело в обстоятельствах? Или в линиях судьбы? Если бы мы с тобой встретились по делу в обычной жизни, мы бы не стали родными и близкими, так, что ли, получается?

— Не знаю, не думал об этом. Неужели, ты могла бы променять меня на молодого и мужественного красавца? Разумеется, встреться он тебе тогда на вокзале, — он зарылся лицом у нее на груди и замер в ожидании ответа.

— Ни на кого тебя не променяю. Будь уверен! — горячо заверила Гюзель, нежно прижимая ладонь к его затылку. — Видел бы ты этого красавца, — фыркнула она. — Надменный, самовлюбленный и, по-моему, он настоящий женоненавистник. Вот как обстоят дела с дивными красавцами. А мы будем заниматься любовью? Или будем тихо лежать в темноте? Я хочу тебя сильно-сильно. Так сильно, что дышать не могу. Думать ни о чем не могу. Жить не могу. Работать не могу, — жалобно сказала она и заплакала.

— Не плачь. Это здорово, что ты говоришь такие слова, абсолютно несвойственные тебе, они так не похожи на тебя, и эти слова украшают тебя, как женщину. Не плачь, солнце мое кареглазое.

Андрей привлек ее к себе и долго ласкал, пока она не затихла, а когда он услышал ее горячее дыхание, прерывистое и страстное, положил ей руку на живот и долго держал, пока она не вздрогнула, не изогнулась разноцветной радугой в любовной тоске. И они забыли о существующем мире, перенеслись в заоблачные выси, где нет места интригам и зависти, там не нужно думать о работе и карьере, обидах и комплексах, где все ясно и просто, как и должно быть на первозданной планете.

Уже потом, когда они возвратились на грешную землю, Андрей тихо спросил, уткнувшись лицом в ее предплечье: «А зачем ты встречалась с красивым мужчиной? Это по делу Кучинского?»

— Да, по делу Кучинского. А ты откуда знаешь? Ах да, ты же все обо мне знаешь — где я работаю, над чем работаю, какие у меня проблемы.

— А что здесь особенного? Земля слухами полнится. Город у вас маленький, все друг друга знают, стоит поговорить с кем-нибудь, сразу выложат, что, где и как.

— Это называется — сбор информации? За определенную плату? — засмеялась Гюзель. — Но ведь половина, если не больше, этой информации — полная туфта.

— От полной туфты остается третья часть. Она и будет стержнем полученной информации. Дыма без огня не бывает, согласна? — он поцеловал ее плечо и замолчал, вполне умиротворенный и примирившийся с ее долгим отсутствием.

— Согласна. Странно, что любой, имею в виду, любой приличный человек из приличного общества может собрать сведения о другом человеке, не прилагая для этого особых усилий. А если другого приличного человека захотят оболгать? Из чувства мести, к примеру? Нет, прав был Александр Сергеевич Грибоедов — «злые языки страшнее пистолета». Извини, Андрей, но мне нужно уходить.

— Никуда тебя не отпущу. Ни за что! Я ведь чуть не умер без тебя, — он обхватил ее обеими руками и прижал к себе, не давая вздохнуть.

— Отпусти, — потребовала она, вбирая воздух короткими глотками. — Отпусти. Немедленно. Когда ты уезжаешь?

— Не скоро. — Андрей смотрел, как она приводит себя в порядок. — Тебе идет быть влюбленной. И любимой. Ты стала прекрасной, как фея.

— Самые смешные слова о любви. В обычной жизни эти слова звучат глупо и пошло, но почему-то у влюбленных они приобретают тайный смысл. Сейчас твои слова не кажутся мне пошлыми, но стоит выйти за дверь, и если я услышу подобные слова где-нибудь в вестибюле или на улице, тут же умру от смеха. Буду ехать в своем жигуленке и задохнусь в пароксизме смеха. А проезжающие мимо водители будут думать, что я свихнулась, и они будут правы, как же, едет дамочка в машине и давится от смеха. Скажите, пожалуйста, господин Михайлов, вы случайно, не агент ЦРУ? Все знаете, обо всем слышали, — она искоса взглянула на него.

«Нет, он не похож на сотрудника службы собственной безопасности МВД. Если бы его подослали ко мне из министерства с целью проверить мою нравственность и лояльность, он давно потерял бы ко мне интерес, как к женщине. Мое чутье не обманывает меня. Он влюблен. Влюблен, как мальчишка. Как в первый раз. Это чувствуется. Его чувство невозможно подогнать под тривиальную служебную проверку, устроенную по заказу министерства».

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Андрей, — ты думаешь, что меня подослали к тебе, чтобы проверить твою степень лояльности и нравственности. Нет, я не из службы собственной безопасности. Выбрось эти гнусные мысли из головы.

— Как ты догадался? — Гюзель густо покраснела. Кроваво-красными стали не только щеки и губы, все тело залилось краской стыда. Стало невыносимо жарко и душно. — Открой окно, пожалуйста.

— У тебя на лице написаны все твои сомнения в моей порядочности. — Андрей, завернувшись в простыню, трусцой прошлепал к окну.

Струя морозного воздуха хлынула в душный номер, охладив пылающее лицо Гюзели.

— Ты отлично разбираешься в тонкостях моего министерства. Знаток, однако!

Она уже стояла в дверях, но Андрей неожиданно одним прыжком настиг ее и долго целовал, не отпуская от себя.

— Отпусти меня, — жалобно захныкала она, — отпусти. Мне нужно уходить.

— Может, тебе плохо? Тебе помочь? — встревожился Андрей. Он цепко обхватил ее лицо пальцами и приблизил к себе.

— Не нужно. Я же сильная, сама выкручусь. Без посторонней помощи, — она выскользнула из его рук и ящерицей юркнула за дверь.

— Я тебе не посторонний, — крикнул он, но Юмашева уже неслась к лифту со скоростью торпеды.

* * *

У входа в отдел стояли сотрудники, бурно обсуждая только что прошедшее совещание в Главке. Слухи о необычном поступке начальника управления докатились до районов, приведя весь личный состав на некоторое время в нерабочее состояние.

— По местам! — издали крикнула Юмашева. Она не переносила скопления сотрудников в публичных местах. А самым публичным и лобным местом в отделе считалось знаменитое крыльцо. В позапрошлом веке здание строили для полицейского участка, с тех самых пор оно покорно служит всем режимам и властям, без всяких там реконструкций и перестроек. Изредка здание ремонтировали, красили стены, меняли унитазы, мебель, но до капитального ремонта дело так и не дошло. «Если посчитать людей, которые прошли по этим ступеням, можно рехнуться», — подумала Юмашева и спросила дежурного, стоявшего у двери:

— Резник появился?

— А как же! Уже ждет, — улыбнулся дежурный. — Его оставили куратором в нашем районе.

— Слава богу, — невольно вырвалось у Юмашевой, — слава богу. А то я нервничаю, мало ли, перебросят на другой район, а кого взамен дадут, один бог знает.

— Бог, он все видит, — поддержал светскую беседу дежурный и тут же заторопился, куда-то спешно понесся, забыв о всевидящем боге.

Юмашева прошла в кабинет, на ходу вспомнив, что обещала Карповой поговорить с ее коварной невесткой. Вечером надо обязательно навестить скорбящую вдову. Не забыть бы. Она вставила ключ в замок, но замок не поддавался.

— Что это? — удивилась она, но неожиданно дверь открылась, на пороге стоял Резник.

— Слава! Ты уже здесь. Ключ у дежурного взял? — она бросила вещи на стол и повернулась к Резнику.

— Ты не закрыла кабинет. Дверь нараспашку. Бери, что хочешь: документы, оружие, вещи, печати, — он дотошно осматривал помещение, перечисляя по ходу осмотра, что можно благополучно увести из кабинета, не взламывая служебный сейф, — и другие ценности.

— Закончил осмотр, Резник? — спросила Юмашева, неожиданно для себя наливаясь гневом. — Слава, оружие и документы с печатями у меня всегда под замком в сейфе. Ценностей не держу. Кабинет всегда закрываю и опечатываю. Наверное, Виктор Дмитриевич что-нибудь искал. Ключ есть только у дежурного.

«Дверь была закрыта на ключ. Могу поклясться», — мысленно перебрала всех, кто мог открыть дверь без ее ведома.

— Я спрашивал дежурного, ключ никто не брал, он спокойно висит в ячейке. — Резник разговаривал как-то враждебно, будто увидел что-то непристойное в кабинете, неприличное, грязное.

— Слава, я разберусь с ключами. Немедленно прекрати смотреть на меня, как на врага народа. Сам видишь, происходит что-то непонятное. С этим справиться трудно даже мне. В моем характере присутствует склонность впадать в ступор от сложностей. До сих пор мне удавалось справляться с любой ситуацией. Сейчас надо успокоиться. Лучше поговорим о деле. Все! Брейк, Резник, — она подняла руку. Так поднимают дирижеры свои палочки, чтобы остановить движения заигравшихся музыкантов, гаишники выставляют свой жезл, чтобы остановить мчащиеся навстречу своей гибели замечтавшихся автомобилистов. — Слава, где наш следователь? Ты осуществляешь оперативное сопровождение по уголовному делу. Скажи, на каком этапе оно застыло? Тайна следствия пусть остается тайной, мне не нужны чужие секреты. Но мы с тобой должны точно знать, кто допрошен по делу, есть ли в расследовании какое-нибудь движение? На эти вопросы можно получить ответы?

— По делу работает неопытный следователь прокуратуры, молодой парень, только что окончил университет. Пока что допросил несколько человек по делу, и все потому, что у него одиннадцать дел в производстве.

— Понятно. С этим все ясно. Значит, так! Мы будем работать по его поручению. Вторично допросим жену Кучинского, соседей. Кстати, фотороботы готовы? Готовы, ну и хорошо. Надо разослать по отделам и службам, внести их в базу данных розыска. Димона Ильина тоже объявляем в розыск, это все нужно сделать сегодня. Сейчас. Получается, что за это время у нас отработана одна Полетаева?

— Да, одна Полетаева, — недовольно скривился Резник.

— Слава, организуй все хозяйство. Созвонись со следователем, поставь его в известность, что мы собираемся предпринять. Чтобы, не дай бог, потом не получилось неразберихи. На себя я беру жену Кучинского. Остальное за тобой. Согласен?

— Согласен, только к жене Кучинского надо ехать вдвоем. Мало ли, времена смутные, — Резник покачал головой, явно сомневаясь в способностях Юмашевой в качестве процессуального лица.

— Резник, прекрати качать головой. Твоя ирония неуместна. В России всегда смутные времена, каждый день. Сколько себя помню, они все смутнеют и смутнеют. Но у нас должна быть надежда на прояснение. Все в наших руках, мой мальчик, любой барометр можно перевести в позицию «ясно и солнечно», тогда и времена изменятся. Даже погода дело рук человеческих.

— Как это? — Резник нерешительно покрутил пальцем у лба, артистично изображая из себя тупого и непонятливого.

— Не крути пальчиком-то, не крути, дорогой мой. Мысли живого человека имеют обратную связь, если один человек думает плохо, в каком-нибудь маленьком помещении собирается отрицательная энергия, так?

— Ну, так, — Слава сжимал губы, чтобы не расхохотаться.

— А если все человечество думает плохо, тогда и погода портится, и времена становятся смутными. Если все люди на земле станут думать только о хорошем и светлом, тогда и погода станет ясной и солнечной. Зима будет морозной и красивой, как в позапрошлые века, а не гадкой и липкой, как сейчас. Лето станет теплым и солнечным, а не слепяще-душным, как в прошлое лето, помнишь? И хорошо, что помнишь. Вот так и с временами бывает. Представь, люди посылают в космос положительную энергию, а космос возвращает нам золотой и серебряный века в одном флаконе.

— Ну, ты и фантазерка, мать! — восхищенно выдохнул Резник. — Ну, ты и загнула, приплела и космос, и положительную энергию, и золотой и серебряный века…

— Шутка. Если хочешь, к жене Кучинского поедем вместе. В конце концов от убойного отдела ты назначен главным начальником по всем мокрухам. Я всего лишь твоя помощница.

— Ты не помощница, ты главный организатор расследования, — засмеялся Резник. Он крепко обнял Юмашеву и прижал к себе, — ну, мать, ты меня удивила.

— Чем удивила? — она отстранилась от него и тоже засмеялась.

— Своим оптимизмом. Это надо же! Смутные времена, положительная энергия, космос, серебряный век, — пробормотал он и испарился из кабинета, озадаченный, если не сказать больше, ошарашенный услышанным.

— Что в моих словах удивительного? — вслух сказала Юмашева. — Мой опыт работы подтверждает данную точку зрения. Преступления совершаются в основном плохими людьми, редко встретишь хорошего человека на этом поприще. Даже в домах и квартирах собирается отрицательная энергия, если эти жилища заселены людьми с дурными мыслями.

Ее бормотание прервал телефонный звонок. Юмашева посмотрела на дребезжащий аппарат. Звонил местный телефон. «Опять что-то случилось на территории», — подумала она и сняла трубку.

— Гюзель Аркадьевна, в подъезде на Гороховой разбой. Черепно-мозговая, многочисленные ушибы, потеря крови. Вы поедете?

— Обязательно. Резник еще в дежурке?

— Здесь. Вас ждет.

— Через минуту спущусь.

Юмашева взяла папку с документами и вышла из кабинета. Она бережно повернула ключ в замке, запоминая количество оборотов. Многолетняя привычка к соблюдению режима секретности сидела в ней крепко, как привычка чистить зубы и принимать душ. Она покачала головой, крепко сжимая губы: «Кто-то побывал в кабинете, а вот что искал, это для меня пока загадка. Просто хотел подставить, чтобы личный состав заметил рассеянность начальницы, — шепнул внутренний голос. — Обычная подстава, Виктор Дмитриевич хочет добиться своей цели любой ценой. Все люди добиваются цели любой ценой», — но Юмашева уже не прислушивалась к внутреннему голосу. Она ломала голову над сложным вопросом, успеет ли сегодня побывать у Кучинской и Карповой, и в каком порядке. Анне Семеновне она твердо обещала, а слово нужно держать. К Кучинской съездить необходимо, время безвозвратно уходит, унося с собой обрывки ушедшей жизни. «Карпова подождет, никуда не денется, время еще терпит, в первую очередь надо исполнить служебный долг», — решительно оборвала внутренние сомнения Гюзель Аркадьевна и крикнула в окошечко дежурной части:

— Слава, выходи!

* * *

Неприметный мужчина тридцати с небольшим лет вошел в грязный подъезд старинного дома на улице Гороховой. Облупленная синяя краска на стенах, кошачье и собачье дерьмо на лестнице, перегоревшая лампочка на длинном перекрученном проводе, петлей свисавшем с крюка, когда-то, еще в прошлом веке, очевидно, предназначавшемся для роскошной люстры с обилием рожков, выломанные прутья на перилах лестницы, небольшое углубление в стене, напоминавшее закуток или, скорее всего, тайник, мужчина внимательно пригляделся и вздохнул с облегчением, это тот самый подъезд, который ему был нужен. Прогорклый запах пережаренной дешевой рыбы почти оглушил его, и мужчина прижал ладонь к губам и носу, пытаясь привыкнуть к неприятному запаху, закладывающему гортань и носовые пазухи. Он пробрался к нише в стене и заглянул внутрь. Кроме мусора и обрывков бумаги там ничего не было. Далекие отблески уличных фонарей изредка попадали на пустую нишу. Сразу становилось светло, углубление в стене напоминало темный и уютный закуток, где можно было отдохнуть, отоспаться и даже подумать о смысле жизни. «Наверное, бомжи облюбовали место для ночевки, не очень-то грязно, но вполне вероятно, вши и блохи здесь присутствуют», — брезгливо подумал мужчина и провел ладонью по углублению. Повеяло теплом. «Наверное, рядом проходит тепловая батарея или котельная внизу», — ухмыльнулся неприметный мужчина и залез в нишу, устроился в углу, стараясь не думать о различных тварях, могущих пребывать в этом сухом и теплом месте. Изредка поглядывал на светящийся циферблат, но стрелки упорно стояли на месте, казалось, что время остановилось. В подъезде стояла густая тишина, какая-то вязкая, обволакивающая, закладывающая уши, несколько раз мужчина вкладывал палец в ухо и сильно встряхивал его, пытаясь понять степень оглушительности безмолвия.

Он вдруг вспомнил далекий забытый эпизод из его детства. Этот эпизод давно затянулся пленкой беспамятства, но именно сейчас всплыл, напомнив о себе знобким холодком непереносимого ужаса. Мужчина неожиданно всхлипнул. Время растворилось, растеклось, размазалось… Он маленький, ему всего восемь лет, его отец, военный, старший офицер внутренних войск, в портупее и погонах с большими звездами. Однажды отец ласково положил ему руку на стриженый затылок и куда-то повел. Они шли долго, а машина медленно шла рядом, будто сопровождала их самостоятельно, словно была одушевленным существом, а за рулем не сидел паренек с азиатскими раскосыми глазами. Они прошли через строгий контроль, железные ворота, машина осталась далеко позади, отстав от них, не успев-таки попасть в один с ними шаг. Металлические засовы, бряцающие цепочки, глазки, сверлящие затылок… Мальчик дрожал, но его короткие волосы ласково теребила отцовская рука. Вот они уже прошли много-много коридоров, впереди железная дверь, вся в заклепках, металлических нашлепках, латках, и в середине торчит огромный глазок. «Сейчас-сейчас, — шепчет отец, ласково теребя короткие волосы на голове сына, — сейчас ты его увидишь. Через полчаса его расстреляют, ты увидишь смертника, настоящего смертника, ты никогда, слышишь, никогда не станешь убийцей и преступником. Ты увидишь, как ему плохо!» Отец подсадил дрожащее хрупкое сыновнее тельце на колено и крепко прижал его затылок рукой. Мальчик всмотрелся в темноту и встретился с чужим взглядом. На полу грязной камеры сидел человек, он громко выл, и его тоскливый вой проникал в затылок и мозг мальчика. Увидев чей-то взгляд из глазка, человек в камере резко вскочил и задергался, пуская густую пену изо рта, неожиданно он бросился к глазку и приник к нему, пронизывая жутким взглядом душу мальчика.

Мужчина в нише всхлипнул и жалобно пробормотал: «Он придет, обязательно придет, он один знает обо мне». Детское воспоминание ушло, затягиваясь пленкой беспамятства, сначала исчез дверной глазок, затем постепенно исчезли маленький мальчик, его странный отец в форме и портупее, машина с водителем-азиатом. Невзрачный мужчина почувствовал облегчение, словно из его души вынули дико воющую иголку. «Он придет, он обязательно придет», — несвязно бормотал мужчина, пристально глядя на сверкающий циферблат. Когда стрелка перепрыгнула заветную черту, наконец-то, дверь подъезда тяжело громыхнула. В парадное вошел молодой человек в пальто и шляпе, с кейсом в руках. Как только он подошел к лестнице, невзрачный мужчина выскочил из своего укрытия и ударил молодого человека монтировкой. Раздался глухой удар: «Кажется, попал, прямо в затылок, еще два удара и полный абзац», — невзрачный мужчина с силой размахнулся, и в этот миг он услышал, нет, не услышал, догадался, что в дверной глазок кто-то подсматривает. Глазок назойливо сверлил ему череп, проникая в мозг, растрачивая силу удара понапрасну. «Почему я сразу не заметил эту дверь», — подумал он, отворачиваясь от глазка, наливаясь гневом на чей-то невидимый ему глаз. Неприметный мужчина со злостью опустил монтировку на молодого человека, но она соскользнула, едва коснувшись крепкого затылка молодого человека в длинном пальто. Длинное черное пальто рухнуло вниз, увлекая за собой молодого человека, по крайней мере так показалось неприметному мужчине, что сначала упали пальто и шляпа, и они погребли останки человека под своей тяжестью. Дверной глазок изгрыз мозг неприметного мужчины до самого основания, пока он что-то искал в глубоком кармане пальто, валявшимся прямо у двери. Наконец вытащил из кармана связку ключей, и вдруг дверной глазок весело подмигнул, так показалось неприметному мужчине, и он, прихватив рукой покрепче монтировку, двинулся по инерции к двери, обитой драным одеялом, но вдруг, опомнившись, испуганно выскочил из подъезда. Воздух, наполненный автомобильной гарью и февральским ветром, заполнил легкие до отказа, и мужчина закашлялся, натужно выплевывая из себя всю гадость, скопившуюся внутри него во время пребывания в затхлом подъезде. Кашляя и шумно отплевываясь, неприметный мужчина рванул на себя дверцу синей «Нивы» и легко запрыгнул на высокое сиденье. Через несколько минут машина слилась с другими автомобилями, неподвижно стоявшими в непрошибаемой пробке на Невском проспекте. «Как же менты на чрезвычайные происшествия выезжают, — с раздражением думал неприметный мужчина, не видя впереди никакого просвета. — Пока они в пробке сидят, можно же уйму народа замочить!»

* * *

На Гороховой улице застыла плотная автомобильная пробка. Она плавно перетекала из Невского проспекта, но возле одного из домов стояли полицейские машины с грозными надписями — «полиция», «ГУМВД», «Дежурная часть ГУМВД», на одной из машин красовалась надпись — «прокуратура», их тесно окружали легковые автомобили с надписями «скорая помощь», «поликлиника гемофильного Центра».

— Вот это да! — ахнула Юмашева, вертя рулем, не зная, как подобраться к месту происшествия. — Слава, пошли пешком, нам не подобраться на машине.

— Идем, мать. — Резник выскочил из машины и скрылся в сизом тумане.

«Это так машины начадили. Они стоят здесь уже минут десять, если не больше. Опять я в последнюю очередь приехала на место происшествия. Везет же мне на чрезвычайные происшествия, из одних не успею выбраться, другие спешат навстречу. Судя по количеству специальных машин, в подъезде грохнули какого-то бандита, или еще хуже, прокурора. Типун мне на язык! Тьфу-тьфу». Юмашева растолкала толпу любопытных и вошла в подъезд дома, где толпились сотрудники многочисленных правоохранительных ведомств. Склонившись над человеком, неподвижно лежавшим на нижних ступеньках лестницы, она заметила уголок маленькой книжицы, валявшейся под ним. Юмашева легонько приподняла плечо полуживого человека и вытащила из-под него удостоверение, предварительно прихватив его носовым платком. Она с трудом разобрала в темноте буквы, прописанные крупным каллиграфическим почерком — «следователь прокуратуры, младший советник Вадим Анатольевич Прошкин».

— Не хватай без спросу! Откуда удостоверение? Где взяла? — кто-то вырвал удостоверение из рук Юмашевой, она подняла глаза и брови на невообразимую высоту, собираясь отразить нападение, но тотчас узнала эксперта из Главка.

— Под ним, — она указала на неподвижно лежавшего человека. — Прямо под ним лежало удостоверение-то, наверное, никто не заметил, кроме меня. Пришлось его платком обернуть, не ругайся на меня, Давид Осипович. Меня и так ругают все, кому не лень.

— А тебе на пользу, — проворчал Давид Осипович, — ты от ругани только молодеешь.

— Это я забираю отрицательную энергию у плохих людей и регенерирую ее на положительную, — засмеялась Юмашева, — а кто это?

— Тоже мне атомная электростанция, Гюзель Аркадьевна, — хмурый Давид Осипович растянул уголки губ в тонкую ниточку, что, вероятно, означало улыбку, — это кто? А это следователь прокуратуры Центрального района — Вадик Прошкин. Кажется, это он расследовал дело по убийству Кучинского?

— Не может быть! — воскликнула Юмашева. — Другой был следователь, отлично помню, Жданович его фамилия. Резник, иди сюда, — крикнула она, подзывая Славу, — Резник, в чем дело? Давид Осипович говорит, что это наш следователь. Наш был Жданович, у нас с ним разговор состоялся неделю назад.

— Два дня назад поменяли следователя — Ждановича на Прошкина, — виновато оправдывался Резник.

— А зачем? — спросил Давид Осипович.

— Не знаю, они оба из одного выпуска, в один день пришли в прокуратуру. Никто не знает, зачем их поменяли. — Резник бережно завернул полу пальто Прошкина, чтобы прикрыть тело от посторонних глаз.

— А надо бы знать. Видишь, к чему это приводит. — Юмашева поморщилась: «Господи, о чем я говорю, человек умирает у всех на глазах, а мы разбираемся, кто прав, а кто виноват». — Когда его заберут? Он же умереть может. Слава, он хоть дышит, пульс-то есть?

— Все у него есть, и пульс, и дыхание, — Давид Осипович взял Юмашеву за руку и крепко сжал, — успокойся, сейчас отправим.

— Быстрее надо, — она вырвала руку, сердито подумав, почему все утешают ее, нет, чтобы немедленно отправить раненого Прошкина в реанимацию, ему же срочно нужно спасать жизнь, а вместо этого все хотят закрыть ей рот. — Слава, поторопи санитаров, пусть уже увезут этого Прошкина.

«Свидетелей, разумеется, нет, подъезд проходной, люди еще не вернулись с работы, надо узнать в этой толчее, кто первым обнаружил тело», — Юмашева растолкала толпу, в которой сложно было определить, кто есть кто, но она сразу обнаружила очевидца на глазок. Очевидец стоял в стороне, утомленный чрезвычайными событиями, рассказав уже по десятому разу всем любопытствующим, как он наткнулся в темноте на лежащего на ступеньках лестницы человека. Гюзель Аркадьевна схватила его за руку и увела в темный закуток. В скрытом от посторонних глаз плотной завесой темноты, закутке было тихо и уютно, будто он нарочно отгородился от внешнего мира непроницаемой темнотой, как пологом.

— Как вас зовут? — спросила она, незаметно включая диктофон в кармане.

— Сергей. Сергей Бельков. Сергей Иваныч Бельков. — Очевидец заметно волновался, мял в трясущихся руках кроличью шапку, сморкался в руку и нервно сопел. Юмашева уже привыкла к темноте, и глаза ее различали различные мелочи; темный закуток достаточно вместителен, в нем могло бы укрыться более четырех человек, тем, кто входит с улицы, он не виден, а кто сидит в нем — всех видит превосходно, подсветка идет снаружи, от уличных фонарей, правда, подсветка довольно тусклая, но тот, кто ждал Прошкина, сидя в засаде, никак не мог ошибиться.

— Сергей Иваныч, в котором часу вы обнаружили человека на лестнице?

— В пятом часу и обнаружил. Шел из магазина, смотрю, а на лестнице кто-то лежит. Сначала думал, пьяный бомж забрел к нам в подъезд, а нагнулся, смотрю, человек вроде чистый, не пьяный, тронул его за рукав, а он как захрипит, напугал меня до смерти. Сначала я кинулся бежать, а потом успокоился, посмотрел, не ошибся ли, а уже потом звонить стал, чтобы милицию вызвать.

— А вы ничего не трогали руками?

— Нет, я знаю, что нельзя руками трогать, чтобы отпечатков не оставлять, — с неприкрытой гордостью заявил Бельков. — После «Ментов» можно диплом юриста получать.

— Эт-точно, — подтвердила Юмашева. — Во сколько вы позвонили?

— Минут пять прошло, пока я осмотрелся, пока волновался, время шло. Милиция, правда, быстро приехала, как только позвонил, сразу и подъехали. Стали спрашивать, кого, дескать, видел, кто мог это сделать, а я никого и не видел.

— Понятно. Стойте здесь, Бельков, никуда не уходите. Вы понадобитесь следователю прокуратуры.

Юмашева отошла в сторону и набрала номер.

— Жигалов, ты где? Димона ищешь? И как успехи? Неужели есть успехи? Тогда ищи Димона, только найди его обязательно. Ничего-ничего не случилось, работай спокойно.

«Придется побегать на пару с Резником, иначе следы опять затеряются. Заодно проведем мероприятия по раскрытию преступлений “по горячим следам”», — подумала Гюзель Аркадьевна и вышла из темного убежища.

— Резник, идем опрашивать жильцов, вдвоем быстрей управимся.

— Идемте, Гюзель Аркадьевна, сейчас только лампочку вкручу, а то здесь темнота непроглядная, — Резник вышел из темного угла с деревянной лестницей.

— А где лестницу взял? — удивилась Юмашева.

— В соседней квартире, там бабка какая-то живет, она мне лампочку выделила из ядерных запасов, кстати, можешь пока опросить ее. По-моему, она большая любительница сериалов. — Резник сделал попытку взобраться на лестницу.

— Я лучше лестницу подержу, иначе ты скувырнешься с нее. При чем здесь сериалы? — Юмашева знала, что вся толпа ждет, пока зажжется свет, и все присутствующие в подъезде прислушиваются к разговору.

— Посмотрела серию очередного жестокого романа — и к окну, надо же, чтобы глаза отдохнули, — терпеливо объяснял Резник, копошась с заскорузлым патроном.

— Ты смотри, чтобы тебя током не шандарахнуло. Что ты там копаешься, люди ждут, надо срочно Прошкина увозить. — она откровенно сердилась.

— Сейчас. Да будет свет, — после слов Резника в подъезде ярко вспыхнула лампочка.

— И впрямь, лампочка из ядерных запасов, горит, как факел. — Юмашева посмотрела на толпу сотрудников, но все отвернулись, делая вид, что ищут следы преступления.

«Пойду пока к бабке, вдруг она сможет осветить дорогу факелом, помогла же она Резнику, небось я ничем не хуже Славы», — Юмашева нажала кнопку дверного звонка.

— Кто? — проскрипело из-за двери.

— Свои, — в тон проскрипела Гюзель Аркадьевна.

«Нельзя отрываться от народных масс, массы скрипят, и ты скрипи, как несмазанная телега», — подумала она и улыбнулась. Дверь тихонько открылась, из узкой щели выглянул один любопытный глаз, затем появился второй, немного погодя материализовалась и сама хозяйка.

— Из милиции? — настороженно спросила она. Не привыкла к новому наименованию ведомства.

— Из нее, родимой, из полиции. — Юмашева перешагнула порог. — Здравствуйте. Придется задать вам несколько вопросов.

— Лампочку дала, лестницу дала, теперь еще на вопросы отвечай. Какие еще вопросы? — накинулась пожилая женщина на Юмашеву. — А лестницу мне вернете?

— Сейчас принесем вашу лестницу, с собой не заберем. Вы случайно не слышали шум в парадной?

Когда Юмашева задавала этот вопрос, она не надеялась услышать что-либо стоящее, в последнее время на все вопросы, особенно «случайные» вопросы, она получает никчемные ответы, тоже «случайные».

— Слышала! В пятом часу раздался какой-то шум, вроде как кто-то упал или что-то уронили. Я бросилась к двери, посмотрела в глазок, но ничего не увидела, на лестнице темнота кромешная.

— Точное время не помните?

— Точное время? — пожилая женщина на мгновение задумалась, но тут же всплеснула руками. — И точное время помню, как раз начались «Новости».

— А что потом? — Юмашева схватила женщину за плечи и потрясла ее, затем отпустила, сделав вид, что стряхивает с пуховой шали невидимую соринку.

— Бросилась к окну, смотрю, а там какой-то парень выскочил из парадного и побежал за угол. Я скорей к другому окну, у меня комната на угол выходит, а он прыгнул в машину и уехал.

— Машина — синяя «Нива»? — спросила Юмашева, питая слабую надежду на чудо.

— Не разбираюсь я в машинах-то, — старушка поправила шаль, сползшую с плеча, — но машина была синего цвета, похожая на этот, как его?

— На джип? На уазик? — Юмашева присела на тумбочку, но старушка жестом показала ей, что садиться на тумбочку приравнивается к совершению смертельного греха.

— Во-во, вроде как джип. А парня не разглядела, он был одет в черную шапочку и черную куртку. Какие брюки на нем были, не помню, — старушка огорченно прижала руки к груди.

— Как вас зовут? — Юмашева достала диктофон.

— Вера Петровна, — кутаясь в платок, Вера Петровна прошла на кухню, оставив Юмашеву стоять в коридоре. — Проходите на кухню.

— Спасибо, Вера Петровна. Может, вы приметы этого парня запомнили? Может, заметили второго человека в машине? — Гюзель Аркадьевна поднесла диктофон прямо к лицу Веры Петровны.

— Нет, приметы не запомнила, у меня бельэтаж, — с неприкрытой гордостью в голосе сказала Вера Петровна, все-таки не в подвале живет. — Ростом выше среднего, а приметы не помню, не разглядела. Второго человека не видела, так ведь не было никакого второго человека.

В дверь позвонили, и Вера Петровна засеменила, торопясь открыть.

— Это вам лестницу принесли, — сказал голос из-за двери.

Резник, пыхтя, поставил лестницу у притолоки и вопросительно посмотрел на Юмашеву.

— Все в порядке, Слава. — Она протянула руку Вере Петровне, крепко пожав сухую сморщенную ладонь, сказала на прощание: — Вера Петровна, не открывайте дверь кому попало. Вместо нас могут разбойники позвонить, тоже лестницу попросить.

— У меня нюх на хороших людей, — сухо ответила Вера Петровна, поджав губы.

— Вот и хорошо, у нас тоже нюх на хороших людей, — делано засмеялась Юмашева, подталкивая Резника к выходу.

— Слава, вроде мы идем по верному следу, приметы совпадают — и одежда и машина. Или, наоборот, след нас ведет. Номер машины бабка не разглядела, парня опознать не сможет. Так что, это след нас с тобой ведет куда-то, а куда, я не знаю. Пока не знаю… Как там Прошкин?

— Прошкин в реанимации, но живой. Все разъехались, что будем делать?

— Пойдем по квартирам, будем искать очевидцев, — сказала Гюзель Аркадьевна, медленно поднимаясь по полуистертым ступенькам лестницы, на которой только что лежал бездыханный следователь прокуратуры.

Весь оставшийся вечер Юмашева, вконец измученная, на пару с неунывающими молодцеватым Резником, звонила во все квартиры подряд и спрашивала приторно-вежливым голосом: «Может, видели вы, господа хорошие, подозрительных людей примерно в пять тридцать вечера?» Когда весь дом распался на отдельные ячейки, в которых побывала неутомимая парочка, Юмашева взвыла нечеловеческим голосом и спросила, не скрывая усталости:

— Слава, ты не устал?

— Нет, мать, не устал. А на тебе лица нет, — он заботливо потрогал ее лоб. — Ты не заболела?

— Нет, не заболела, — она отпрянула от его руки, — просто не успела заехать к жене Кучинского и невестке Карповой. А сегодня уже поздно.

— Сегодня уже поздно, — согласился Резник, — зато завтра можно их навестить, раненько встать и навестить прямо с утра. По очереди, разумеется, — он отгородился от замахивающейся Гюзели, — осторожно, главное, не нанести мне членовредительства!

— У меня ангельское терпение, но даже мне невмоготу долго переносить твое садистское поведение.

Юмашева устало плюхнулась на сиденье. «Если сейчас скажет, что его нужно отвезти домой, без истерики не обойдусь», — раздраженно подумала она.

— Надеюсь, вы отвезете меня домой, Гюзель Аркадьевна? — тут же услышала она.

— Слава, какие проблемы? Конечно, отвезу, — она с чувством повернула ключ зажигания, — не оставлять же тебя на улице в одиночестве, такого молодого и красивого. Сразу подберут. Опомниться не успеешь.

* * *

Когда Юмашева поставила во дворе машину, мельком взглянув на темные окна своей квартиры, на часах было около двенадцати ночи. Войдя в квартиру, кинулась на кухню в надежде найти что-нибудь съестное, но ошиблась, холодильник угрожающе звенел пустым чревом. Она прижала ладонь к животу, послушала его урчание и открыла морозилку. «Пока моюсь, чищусь, мясо оттает, и ничего страшного, если на ночь глядя, зажарю себе кусок замороженного барашка. Наверное, это вредно для организма, пожирать ночью молоденьких ягнят, но что делать, все равно не усну, пустой желудок будет требовать пищи. Имеет законное право». Она прошла в ванную, скинула с себя одежду и тщательно осмотрела тело в зеркале. Осмотр произвел благоприятное впечатление, смуглое тело радовало свежестью и здоровьем, затем тщательно рассмотрела лицо, пальцами приподнимая веки, брови, оттягивая щеки вверх, вправо-влево, не забывая при этом корчить рожицы, затем оттопырила уши и скорчила морду обезьянки. После всех манипуляций Гюзель решительно полезла в ванну, наполненную горячей водой, взбила пену и закрыла глаза, лишь изредка приоткрывая один глаз и посматривая на часы, висевшие на стене. Незаметно задремала, и ей почудилось странное видение, при этом она слышала тиканье настенных часов, из приемника, стоявшего на полу, тихо доносился голос ведущего, что-то бормотавшего о смерти известного политика, но видение не оставляло ее, будто вживалось в реальность. На высокой трибуне в актовом зале сидели мужчины, много мужчин, они были одеты во что-то непонятное, то ли форменное обмундирование, то ли туники защитного цвета. Мужчины яростно размахивали руками, что-то горячо обсуждая. Гюзель прислушалась, но услышала только голос ведущего, бормотавшего о другой, прекрасной жизни на берегу Туманного Альбиона. Мужчины в защитных туниках немедленно уплыли на другой берег, теперь Юмашеву и мужчин разделяла река, мутная, пенистая, с крутыми воронками. И вдруг Гюзель расслышала голоса мужчин, в какой-то момент они заглушили радио. Она поняла, что это судьи, они судят ее, но за что, она пока не понимала. «Куда подевалась трибуна и актовый зал? Я стою на берегу реки», — думала она, прислушиваясь к чужим голосам.

«Ты забыла свой долг! Ты хочешь стать женщиной! Почему ты отклонилась со своего пути?

— Я люблю его, люблю так сильно, что все остальное на этом свете мне стало неинтересным. Я люблю его так, что могу бросить ему под ноги всю мою жизнь, долг, обязанности, одиночество… Разве за любовь судят? Я невиновна! — Гюзель слышала свой голос, да это говорила она, доказывая судьям свою правоту.

— Ты не имеешь права любить! Это удел обычных женщин! Тех, кто может стать женой, матерью, сестрой. Ты не сможешь стать женой!

— Но почему? Я хочу стать его женой! Я хочу этого всем сердцем.

— Никогда! Ты виновна!

— Но в чем, в чем моя вина? — она заплакала и почувствовала вкус соли на губах.

— Ты забыла свой долг, забыла свое предназначение, любить мужчин — удел других женщин.

— Да, я забыла свой долг, и я виновна, — она поникла головой и слезы, щекоча кожу, сползли на грудь.

— Откажись от своей любви! — донеслось откуда-то сверху. — Тогда ты искупишь свою вину. И мы отменим приговор!

— Я виновата. Я отказываюсь от своей любви. Пожалейте меня, — закричала она, но судьи уплыли еще дальше, а река приблизилась прямо к ногам Гюзель, угрожая затянуть ее в свои водовороты.

— Приговор останется в силе, пока ты не разлюбишь его, — донеслось с другого берега, но шум реки уже заглушал мужские голоса.

— Я разлюблю его, разлюблю, — закричала Гюзель, что есть силы, но река уже подобралась к ее коленям, захватила бедра, грудь, она отбивалась руками от бурных волн, но вода уже поднялась почти к самому лицу. Она в ужасе открыла глаза, задыхаясь от крика, вода из крана хлестала, будто свершился вселенский потоп. «Кран забыла закрыть, вроде же крепко прикрутила», — Гюзель посмотрела на хлеставшую воду, стекавшую по кафельному полу, закрыла кран и долго моргала, стараясь обрести твердость духа.

— Вот это да! — вслух сказала она, смотря на свое отражение. — Ну и ничего себе, глюки, сон почти наяву. Это все из-за неправильного питания, пожалуй, надо покушать чего-нибудь, а то мне ночью не такие ужасы приснятся на голодный желудок.

Она собрала воду с пола, отжимая тряпку в ведро. От монотонных движений сердце, напуганное неприятным видением, почти успокоилось, перестало колотиться, и вдруг в коридоре прогремел телефонный звонок. Гюзель швырнула тряпку в ведро и подошла к телефону. «Сумасшедшая жизнь, постоянные стрессы, ночные звонки, непонятные сны», — прошипела она сквозь зубы, снимая трубку.

— Юмашева!

«Полный привет, по домашнему телефону отвечаю, будто уже на службе. Настоящий синдром хронической усталости», — она поймала себя на мысли, что не отличает дом от служебного кабинета.

— Можно я приеду? — спросил Андрей неожиданно родным голосом.

Юмашева прижалась к стене и провела рукой по волосам. «Все дурные сны, стрессы, волнения и видения не стоят одного его звонка, за то, чтобы услышать этот родной голос, я готова мучиться и страдать. Вечно».

— Приезжай, я тебя давно жду, — она положила трубку на рычаг и бросилась на кухню. Через минуту на горячей сковороде что-то шкворчало и шипело, а по квартире разносился невообразимый аромат жареного мяса и еще чего-то пряного, острого, будто это был не аромат свежеприготовленного ужина, а дивный запах любовного свидания.

Когда Гюзель услышала мелодичный дверной звонок, на ее лице не осталось и следа от сомнений и мистических видений. Она встретила Андрея с такими сияющими глазами, будто спала двенадцать часов, затем провела несколько часов в салоне красоты. И перед встречей ее душу не терзали странные мужчины в туниках защитного цвета.

— Андрей! — выдохнула она, стискивая его обеими руками.

— Ты же не хочешь меня задушить? Пусти, у меня пакеты с едой, — он отпихнул ее от себя, весело толкнул в бок, признавая, что она выглядит, как принцесса крови, и прошел на кухню, будто он уже бывал в этой квартире и не один раз. Втянул ноздрями аромат, витающий по всей кухне, одобрительно щелкнул пальцами и принялся хозяйничать, выкладывая из пакетов кульки с фруктами, коробки со сладостями и бутылки с напитками.

— Нет-нет-нет! — горячо запротестовала Гюзель, увидев огромные бутылки с кроваво-красным вином и яркими наклейками. — Мне нужно вставать в шесть утра, пить категорически не буду. Съем кусочек мяса и все! Диета. Строжайшая диета.

— А кто собирается пить? Ночью это вредно, — Андрей лукаво подмигнул Гюзели, отыскивая штопор в ящике для ложек и вилок.

— Господи, как хорошо, всегда бы так, приходишь со службы, а дома тебе горячий ужин, вино, фрукты, конфеты… Не жизнь, а именины сердца, — мечтательно закатив глаза, пробормотала Гюзель.

— Тогда тебе надо выходить замуж за повара, — засмеялся Андрей. Он не открывал по десять раз ящики столов в отличие от Гюзель, когда она рылась в собственном хозяйстве в поисках съестного, а ловко орудовал всеми предметами, подчиняющимися ему, как по мановению волшебной палочки.

— Ты, как Гарри Поттер, также ловко манипулируешь волшебной палочкой, — она наблюдала за сноровистыми движениями Андрея, — а где найти этого повара? Разве что при производстве обыска…

— Отключись от работы, отдыхай.

Андрей поставил посуду на стол, зажег свечи, которые нашел на книжной полке, щелкнул выключателем, и кухня погрузилась в новогодний полумрак. «А я ищу свечи по два часа», — подумала Гюзель.

— Новый год я встречала одна, в гордом одиночестве, без свечек, — призналась Гюзель.

— Тот человек одинок, который хочет остаться одиноким. Афоризм! — Андрей торжественно поднял палец, явно гордясь высказыванием.

— Ты прав, мне можно было пойти к друзьям, поехать на пароме в Финляндию, в конце концов могла поставить себе дежурство по отделу, но упиться одиночеством, как вином, непередаваемое удовольствие.

— Так делают все гордые люди. Они не хотят признаваться себе и знакомым в своей отрешенности. А вот я Новый год встречал в самолете.

— Один? Выкупил самолет, водрузил елку, пригласил Снегурочку? — Гюзель подцепила вилкой кусочек баранины и тут же плюхнула его обратно, сразу расхотелось что-либо есть, ее душила ревность.

— Ты ешь-ешь, давай. Нет, летел из Штатов, надеясь успеть к двенадцати часам домой, но самолет застрял в Ирландии по каким-то новогодним причинам, в результате мне пришлось встречать Новый год в компании пассажиров и стюардесс.

— А стюардов в вашей компании не было? Почему только стюардессы? — ревниво спросила Гюзель, разворачивая золоченую фольгу. Лучше есть конфеты, чем мясо.

— Ревнуешь? Ревнуй-ревнуй, тебе полезно. — Андрей подвинул тарелку с мясом прямо под нос Гюзель. — Ешь! Стюарды в самолете были, но они ушли спать, встреча очередного Нового года в романтических условиях им глубоко по барабану, как понимаешь.

— А-а, понятно. — Гюзель пригубила глоток вина. — Давай выпьем за наше знакомство. Надеюсь, сегодня ты мне все о себе расскажешь. Иначе, я начну тебя подозревать в шпионских наклонностях.

— Как это — наклонностях? Шпионские наклонности, в первый раз слышу про такие, — Андрей саркастически хмыкнул и негромко стукнул своим бокалом о бокал Гюзель. Послышался звучный и сочный звук, напоминающий праздничный перезвон хрусталя за многолюдным застольем.

— Люблю колоритный язык, эт-точно. — Она осторожно прикоснулась бокалом, надеясь еще раз услышать праздничный звон, но звук почему-то получился скрипучий и тревожный. — Знаешь, я так изголодалась в своем одиночестве, настрадалась и наплакалась в подушку, мне так горько было, и вот однажды решила, если встречу кого-нибудь, пусть это будет кто угодно, лишь бы мне понравился, и если влюблюсь в него, даст бог, то не посмотрю, кто он будет, герой или пораженец, богатый или бедный, лишь бы я его полюбила. Я ведь думала, что уже никого и никогда не полюблю, думала, что бог за какие-то неведомые грехи наказание мне послал — лишил любви. Самое страшное наказание — лишить человека способности любить другого! И невозможно поверить, что я все-таки люблю. Несмотря ни на что!

— Так и люби себе дальше, зачем тебе знать, кто я такой, бедный или богатый, герой или пораженец. Люби и будь счастлива. Давай выпьем за нас! — он прикоснулся бокалом, и послышался звон хрусталя, затрагивающий тонкую струну в израненной душе Гюзель.

«Даже чокается красиво, а я все равно так не умею, как он, у меня получается скрип телеги, а не волнующий душу звон. Нет, кажется, я действительно люблю его, и если он уйдет, то я сразу умру».

— Если тебя прислали из службы собственной безопасности, мне все равно, знай это. Любовь не спрашивает, кто перед тобой, опричник, враг или хороший человек. К тому же служба собственной безопасности никак не могла предположить, что полковник милиции способен перепутать вокзал. Ладожский вокзал функционирует не так давно, ни одна специальная служба не в состоянии была вычислить, на какой вокзал я отправлюсь в тот счастливый вечер. Сам бог мне тебя послал, не дал мне сойти с ума от одиночества. Можно тебя поцеловать?

— Вот это ты можешь делать, сколько твоей душе угодно, можешь в любое время суток целовать меня и не задумываться о последствиях твоих действий. — Андрей с готовностью потянулся всем телом к Гюзели, задев при этом плошку со свечами, плошка слетела на пол. В кухне резко запахло гарью.

— Сейчас сгорим, — заорала Гюзель, и они сползли на пол в поисках упавшей свечки.

— Целоваться на кухне не очень удобно, — прошептал он, обнимая ее, они лежали на полу, целуясь и ласкаясь, — здесь абсолютно непригодные условия для жарких поцелуев.

— А мне все равно, — прошептала она, — хоть на кухне, хоть в самолете… Знаешь, как я хотела поцеловать тебя в самолете? Чуть не сгорела от желания. А ты?

— Тоже хотел поцеловать тебя, но побоялся. Я тогда еще не знал, кто ты такая, но все равно боялся.

— У меня с собой пистолет был. Могла бы применить оружие в случае нападения на сотрудника. Знаешь что, пошли в комнату? Здесь свечкой пахнет, как в церкви.

— Давай еще полежим, мне так хорошо с тобой, даже вставать не хочется. — Андрей прижался к ней всем телом.

— Давай помечтаем, вот бы взять и переместиться на кровать, не трогаясь с места. Щелкнул пальцами — и ты в спальне, еще раз щелкнул — и ты на работе, три раза щелкнул — и ты в самолете или в поезде. В студенческой юности, когда утром вставать было лень, я мечтала, вот бы остаться лежать в постели, а на лекции бы отправилась моя дубленка. Представляешь, сидит себе дубленочка так скромненько, записывает лекции, сдает зачеты, но потом… — она горестно вздохнула.

— А что потом? Дубленка сгорела? — засмеялся Андрей.

— Хуже. Я прочитала «Мастера и Маргариту» и поняла, что Булгаков тоже мечтал отправить вместо себя на службу пиджак. Только он мечтал об этом раньше меня лет этак на восемьдесят, если не больше… Ничто не ново на этой земле, даже мысли, — в темноте послышался прерывистый тяжелый вздох.

— Ты, конечно, очень переживала? — Андрей катался по полу, схватившись руками за живот, с трудом превозмогал очередной приступ смеха.

— Тебе смешно, а я переживала, думала, как же так? Ведь это же я придумала, чтобы дубленка ходила в институт. Смейся-смейся над бедной девушкой. И не стыдно?

— Стыдно, очень стыдно, но ты не переживай так. Пойдем в спальню, а то мне очень целоваться хочется. Бедная моя мечтательница, фантазерка, мыслительница моя, — он бережно увлек ее за собой, затем подхватил на руки и внес в спальню.

«Он ходит по квартире, как будто бывал в ней не один раз, знает, куда идти, где и что лежит», — промелькнуло в ее голове, но уже через секунду она сжимала Андрея в своих объятиях. Больше Гюзель ни о чем уже не думала.

Утром она тихонько тронула Андрея за плечо, но он ласково прижал ее к себе, продолжая мирно сопеть.

— Андрюша, захлопнешь дверь за собой. Я ухожу.

— Не уходи. Еще так рано, половина шестого, — он взглянул на часы и теснее прижался к Гюзели. — «Счастливые часов не наблюдают», — пробормотал он и закутался в одеяло.

— Ты спи-спи, — она с сожалением выскользнула из-под его руки и выглянула в окно.

«А на улице-то мороз, и ветер северный, минут сорок придется машину разогревать». Она долго стояла под душем, смывая с себя ласковые прикосновения Андрея, но, поняв, что любовные ласки так просто не отмываются и придется весь день ходить, пребывая в сладостных воспоминаниях, она насухо вытерла тело жестким полотенцем и быстро оделась. Побродив по разгромленной кухне, сварила кофе и, обжигая пищевод, проглотила несколько капель. Помахав рукой перед обожженным ртом, накинула куртку и осторожно прикрыла дверь, чтобы, не дай бог, не хлопнуть. «Как же я быстро перестроилась, оберегаю сон любимого мужчины, даже дверью боюсь стукнуть, чтобы не разбудить его ненароком», — усмехнулась она и опрометью сбежала по лестнице. Выстуженная на морозе машина долго разогревалась, окоченевшая Гюзель с тоской смотрела на зашторенные окна своей квартиры, где спал (или притворялся, что спит) Андрей, ее любимый мужчина, возлюбленный ею так, как никого и никогда она еще не любила.

* * *

Юмашева быстро нашла нужный подъезд, но металлическая дверь была крепко притиснута морозной стужей и кодовым замком к стальному косяку. Она побила кулачками по промороженному железу, потыкала кнопки замка, но дверь не поддавалась. Гюзель Аркадьевна подышала на руки в тонких лайковых перчатках, затянула вокруг шеи черный шарфик и помотала непокрытой головой, стараясь отогнать от себя черные мысли о менингитах, синуситах, колитах, бронхитах и прочих дурных болезнях, настигающих форсистых дамочек в самое неподходящее время. Но черные мысли на то они и черные, чтобы одурманивать голову, переполненную любовными парами ранним морозным утром, и Юмашева решила обмотать-таки голову шарфиком, стянув его с шеи. Пока она возилась с шарфиком, накручивая на голове нечто вроде тюрбана, дверь неожиданно распахнулась, на крыльцо выскочил огромный дог, не обращая внимания на замешкавшуюся Гюзель, пес спрыгнул с крыльца и помчался по своим собачьим делам.

— Ой, не закрывайте, пожалуйста! — завопила она, вставляя ногу между дверью и проемом.

— А кто вы? К кому? — спросил пожилой гражданин, подозрительно косясь на тоненькую женщину, одетую не по сезону в короткую кожаную куртку.

— К Карповой Наташе. — Юмашева пролезла в узкую щель между гражданином и дверью. Она поежилась, оказавшись наконец-то в парадной, и взмахнула руками, отогреваясь после морозной стужи.

— Кажись, Наташи дома нет, — пожилой гражданин все косился на Гюзель. «Ему, наверное, кажется, — подумала она, — что я голая по морозу бегаю, а сам он в бараньем тулупчике, в малахае, молодец, основательный дедок».

— Я подожду ее, — она успокоила подозрительного деда. Гюзель немного попрыгала по цементному полу, пытаясь согреться, затем решительно направилась к лифту.

«Черт с ним, с дедом, пусть думает, что хочет, надо расправиться с этим делом, а то мне уже дурные сны снятся. Кстати, странный сон. Почему-то раньше мне такие не снились, ни во сне, ни наяву. И какой долг у меня вдруг объявился? Никто никому ничего не должен — это закон! Кажется, я давно расплатилась со всеми долгами. А разная дурь грезится от неожиданной любви, эмоции вибрируют, работая на полную мощность, вот организм и выдает сполохи страсти в виде глюков. Лишь бы Наташа Карпова дома оказалась! Что, я понапрасну мерзла и прыгала перед собачьим дедом?»

— Наталья Леонидовна? Откройте, я из полиции. Юмашева — моя фамилия, вот удостоверение. — она притиснула корочки удостоверения к дверному глазку.

«И кто выдумал эти глазки, недоумки, стой теперь перед дверью и изображай из себя смирение и милосердие». Юмашева скорчила умильное выражение лица, растянув щеки до неопределенного состояния; то ли улыбку нарисовала, то ли маску надела, на глазок и не поймешь.

— Что надо? — загремела стальная цепочка, и Юмашева по привычке вставила ботинок в образовавшуюся щель, чтобы хозяйка не передумала, не захлопнула дверь перед самым носом.

— Поговорить надо бы, минут десять отниму у вас. Всего десять минут. — Юмашева глубже засунула ногу в дверной проем.

«Господи, что у меня за собачья работа, вечно приходится проползать в щели, совсем, как таракан», — она злилась на себя, но нога помимо ее воли пролезала все дальше в проем, и женщина сняла цепочку, чуть приоткрыв дверь.

— Проходите, — сердито рявкнула молодая женщина, затем добавила после короткой паузы: — Пожалуйста.

— Спасибо за приглашение, Наталья Леонидовна, — сказала Юмашева приторно-вежливым голоском. — Где можно присесть?

Любой, кто хоть раз слышал этот медоточивый голос, сразу бы понял, что сладкий тон абсолютно несвойственен Гюзели Аркадьевне. Обычно она разговаривает короткими рублеными фразами, и лишь по служебной нужде вызывает из своих внутренностей мед и елей.

— На кухне. — Карпова провела Гюзель на кухню, наполненную чадом и гарью. — Сгорела яичница, недоглядела.

«Сейчас вся моя одежда пропитается запахом прогорклого масла. Все будут думать, что у меня все валится из рук — у плохой хозяйки, и это у меня сгорела яичница. Судя по этой кухне, я — самая лучшая хозяйка на свете». Гюзель вспомнила свою ухоженную до запредельного состояния кухню: стерильную чистоту, уют, яркие полотенца — и покраснела от внутренней гордости. «Как здесь можно питаться, — подумала она, — на этой кухне только язву можно нажить, или что еще хуже, онкологическое заболевание внутренних органов». Она брезгливо присела на краешек грязноватого стула, еще раз сердито подумала, что собачья работа заставляет бывать в разных нечистых домах и квартирах, куда она добровольно не пошла бы даже за определенную плату в тысячу долларов за визит.

— Наталья Леонидовна, ваша свекровь написала заявление, якобы вы не разрешаете ей встречаться с внуком. Как бы нам мирным путем решить эту задачу? Вы не имеете морального права запрещать встречи вашего сына с родной бабушкой. — Гюзель чуть не свалилась от стула, но усилием воли преодолела врожденную брезгливость и удобнее устроилась на стуле с грязной обивкой, чтобы не оказаться на грязном полу.

— Почему запрещаю? Валерка сам не хочет с ней встречаться. Говорит, о чем я с ней буду разговаривать? Не силой же заставлять его ходить к бабке? — Карпова вопросительно выгнула выщипанные брови, напоминающие тонкую нитку, волнами вшитую почти у самого лба.

— Анна Семеновна переживает. Если сказать больше, страдает. — Юмашева прикусила губу: «Зачем я пришла сюда, для чего, какой неведомый долг должна исполнить? Правильно поступает Коваленко, когда пинком сапога прогоняет всяких там бабок, как шелудивых собачонок, чтобы не болтались под ногами». — У вас у самой есть сын, вы тоже когда-нибудь станете старой, всякое случается на этом свете, — скороговоркой проговорила Юмашева, — может, мне поговорить с Валерой? — закончила она свою тираду.

— Говорите, если хотите, — ухмыльнулась Карпова, — он еще не проснулся, в комнате, налево.

«Выглядит хорошо, блондинка, волосы длинные, лицо приятное, но что-то зловещее, хищное есть в этом удлиненном лице, что-то неприятное, пугающее… Пойду-ка лучше разбужу Валерку, все лучше, чем сидеть на этой поганой кухне», — подумала Юмашева и поднявшись со стула, долго отряхивала брюки, будто сидела не на стуле, а на грязной соломе, где-нибудь в канаве.

Она прошла в комнату. На кровати лежал мальчик лет двенадцати и смотрел на нее испуганными глазами.

— Валера? А твоя мама сказала мне, что ты еще спишь. Меня зовут тетя Галя. Я работаю в полиции. А ты учишься в школе?

Валера испуганно помотал встрепанной головой. Он смотрел на нее расширенными от ужаса глазами, не понимая, кто она, зачем пришла и что ей нужно ранним утром.

— Твоя бабушка приходила к нам. Очень она обижается на тебя. Говорит, ты не хочешь с ней встречаться. Бабушка тебя любит и очень переживает. — Юмашева говорила необходимые для этого случая слова и сама не верила им. По глазам мальчика поняла, что в этой квартире кроме поганой кухни есть еще что-то очень мерзкое, более поганое, чем грязная кухня с немытой посудой. И мальчик знает об этом, но не решается сказать кому-нибудь. Да и кому он может рассказать о своих страхах, маленький мальчик с глазами, вытаращенными от ужаса перед предстоящей жизнью. «Все мы когда-то боялись будущей жизни», — подумала Юмашева, присаживаясь на кровать.

— Ты не бойся. Не дрожи. Лучше расскажи, как живешь, как учишься, друзья у тебя есть?

Но Валерка уже закрыл глаза. Он натянул одеяло до подбородка и судорожно вздохнул.

— Характер показываешь? Ну-ну, — Юмашева встала и прошла по комнате, разглядывая игрушки, одежду, учебники, разбросанные, где попало.

У стены она остановилась как вкопанная. На фотографии, кнопками прикрепленной к бумажным обоям, Валерку обнимал мужчина, «худощавого телосложения, рост выше среднего, нос прямой, лицо удлиненное, волосы длинные, прямые…», в этом месте Юмашева спохватилась, что она описывает приметы специальными терминами. «Скорее всего, это умерший Валеркин отец, но за его спиной стоит синяя “Нива”, новенькая, сверкающая “Нива”, не может быть!»

— Валера! — она бросилась к кровати и сдернула с испуганных Валеркиных глаз одеяло. — Валера, кто на этой фотографии? Папа?

Мальчик молча кивнул. «Наверное, не хочет ни с кем разговаривать, а его молчание — единственная форма общения с окружающими, да-да, нет-нет, вот и весь разговор», — Гюзель Аркадьевна оставила одеяло в покое.

— А машина чья? Ваша? — Мальчик опять кивнул. — Сейчас эта машина где?

Валера закачал головой из стороны в сторону, дескать, этой машины больше не существует.

— Я возьму фотографию. На время. Пожалуйста. — Юмашева поковыряла кнопки, не глядя на Валерку. Она знала, что мальчик ворочает головой из стороны в сторону, не соглашаясь с ней: «Понятное дело, не хочет расставаться с любимой фотографией, надо сделать вид, что не вижу его манипуляций, если захочет, заговорит».

— Не надо, — тонким голосом сказал Валерка. Он не капризничал, не сердился, не кричал, просто не хотел расставаться с отцовской фотографией.

— Надо, Валера, надо, — наставительно сказала Юмашева. — На время забираю. Вставай, а то в школу опоздаешь.

Она прошла на кухню, где Наталья Леонидовна скребла ершиком сковородку, соскребая остатки сгоревшей яичницы. Неприятные звуки залезали под кожу и ногти, Юмашеву передернуло: «Надо же, нервы совсем разболтались», — подумала она, оседлав стул с грязной обивкой. Она не присела, оседлала стул, обхватив его ногами и прижавшись подбородком к спинке.

— Наталья Леонидовна, где машина? Вот эта, — она помахала фотографией перед носом взъерошенной хозяйки.

— Не знаю, — Наталья пожала плечами, — Женька продал кому-то.

— Давно? И кому? — Юмашева подъехала вместе со стулом ближе к раковине, боясь пропустить хоть одно слово. Льющаяся из крана вода заглушала орущий приемник, висевший между кухней и ванной комнатой.

— Не знаю, сказала же, что не знаю. Ездил на «Ниве» по доверенности, потом продал за смешные деньги. Не хочу даже говорить об этом. — Наталья Леонидовна прикрутила кран и стряхнула воду с рук. Брызги попали Юмашевой на лицо и куртку.

Гюзель Аркадьевна достала платок и осторожно промокнула капли воды: «Собачья работа, — подумала она, проводя платком по куртке, — хорошо еще, что не облила меня с ног до головы из ведра».

— Придется вам навестить отдел. Мы позвоним.

Юмашева вышла в коридор и оттуда крикнула: «Валеру сегодня Анна Семеновна заберет из школы. Договорились?»

В кухне громко журчала вода, из приемника доносились душераздирающие слова про батяню-комбата, на сковороде шипело масло. Юмашева махнула рукой и вышла за дверь: «Ну их всех, к чертям собачьим, в случае чего вместе с бабкой заберу парня из школы. Или наряд отправлю в школу. Надо бы сейчас успеть к вдове Кучинского». В кармане куртки нежно запиликал мобильный телефон.

— Юмашева. — В трубке послышался чей-то командный окрик, видимо, старшего по званию и должности.

— Срочно прибыть в управление! Немедленно!

— Кто это? — спросила она онемевшую трубку.

«Кто это так раскомандовался, даже не представился. С какой целью меня вызывают ранним утром в Главк», — она еще раз надавила на кнопку, но мобильный затрещал, запиликал странными звуками, и зеленоватый экранчик угас, как всегда, в самый неподходящий момент.

* * *

Она села в машину и уткнулась лицом в руль. «Куда же поехать, в Главк или к вдове Кучинского? Как всегда, стою на развилке судьбы, точно Илья Муромец, не зная, в какую сторону податься. И что меня ждет там, в конце пути? Надо ехать в Главк! — она решительно нажала на педаль, — а то меня вычеркнут из списков действующих сотрудников, а этого допустить никак нельзя».

Через пятнадцать минут она уже сидела на низеньком диванчике в генеральской приемной. Рядом с ней натужно сипели два гаишных полковника, задыхаясь от астмы. «Надо пропустить мужчин вперед, у них служба нервная, беспокойная, ничего не случится за это время с моей вдовой», — она поерзала, выбирая удобное положение, внутренне приготовившись к долгому ожиданию.

— Иголки мешают? — вежливо осведомился один из тяжело сипевших полковников, тот, что сидел с правой стороны.

— Не иголки, колья, — поддержала шутку Юмашева.

«Надо относиться с юмором ко всем неприятностям, а то можно и астму подхватить, прямо здесь, в этой шикарной приемной. Астма — она заразная, должно быть, передается вирусным путем, исключительно перед восхождением на эшафот», — она придумывала разные глупости, чтобы не обливаться холодным потом в преддверии экзекуции.

— Юмашева! — тихо прошелестел генеральский адъютант, сидевший за большим полированным столом. Изредка он прижимал наушники и вслушивался в таинственные голоса, затем безмолвно указывал ожидавшим в приемной, дескать, ваша очередь подошла, аутодафе ждет, пожалуйте на плаху, господа-товарищи, будьте добры.

— Благодарю, — сказала она зачем-то адъютанту и взялась за дверную ручку, но ручка не поддавалась, и адъютант, не скрывая раздражения, вышел из-за стола и помог Юмашевой войти в святая святых. «Как палач», — усмехнулась она и проскользнула в дверь, как в щель.

— Юмашева, — выкрикнула она и остановилась у порога.

— Проходите, — громко сказал кто-то со смазанным лицом.

Вокруг огромного стола, стоявшего буквой «Т», сидели мужчины в форменной и гражданской одежде. Они молча смотрели на маленькую фигурку Гюзель Аркадьевны, словно созерцали что-то доселе ими невиданное. Юмашева остановилась у самого подножия буквы и встала как вкопанная. «Сейчас меня разрежут на мелкие куски, на части, или съедят заживо, как ягненка. Правда, костра здесь не наблюдается, меня даже не успеют зажарить, — она сжала хрупкие плечи и превратилась в кусочек льда. — Мою душу будто заморозили, превратили в камень, в неодушевленный предмет», — она видела лишь блестящую поверхность стола и безликие пятна вместо человеческих лиц.

— На вашей территории произошло чрезвычайное происшествие. Среди белого дня напали на сотрудника прокуратуры. На территории отдела и без того семь убийств, заметьте, нераскрытых убийств, а тут еще и разбой. В дежурной части отдела умер задержанный. И все это за один неполный месяц. Прошкин находится в реанимации. Вы в курсе?

— Да, — сказала Юмашева, с ужасом понимая, что у нее пропал голос. Она не говорит, не шепчет, просто шевелит губами: «Это у меня на нервной почве, перетряслась, сидя на диванчике в приемной, теперь онемела, вдруг никогда уже не заговорю?»

— Даже ответить толком не может, — брюзгливо буркнул начальник управления своему помощнику, — да и что она может ответить?

— Ничего не может. Ничего! — с готовностью согласился помощник.

— Заканчивайте, — начальник отодвинул от себя бумаги. И этот жест подействовал на остальных, как отмашка, они вдруг загалдели, зашумели, закричали.

Юмашева взмокла, по ее спине медленно поползли крупные капли пота, щекоча кожу. «Скорее бы все это закончилось, — молила она хоть какого-нибудь бога, — если есть ты на свете, Господи, помоги мне вытерпеть эту муку, вынести ее с достоинством, не потерять лицо».

Начальник управления поднял руку, и голоса стихли. Он помолчал для порядка и важно произнес: «Идите на рабочее место. Надо собрать дисциплинарную комиссию», — сказал он, обращаясь к помощнику.

— Есть, товарищ генерал! — молодецки подбоченился помощник и указал Юмашевой на дверь.

«Аутодафе закончилось. Сон оказался в руку. Вот и не верь после этого в приметы, — подумала она, берясь за дверную ручку, — никаких потерь, кроме взмокшей спины и дрожащих ладоней. Даже астму не нажила за этот день и, слава богу, значит, есть Бог на этом свете, увидел мои слезы, помог выстоять, не позволил заплакать, упасть, не дал разорваться моему сердцу». Она умильно улыбнулась двум задыхающимся полковникам, схватила куртку и выскочила из приемной. «Будто на сковороде меня поджаривали, аж поджилки трясутся, — смеялась она над собой, поворачивая ключ зажигания, — сейчас самое время поехать к вдове Кучинского, после утренней встряски, после прогулки в преисподнюю запросто можно добиться хорошего результата».

* * *

В пустом кафе в отдаленном углу за столиком сидели двое мужчин и тихо о чем-то беседовали. Они много курили, официантка несколько раз уносила пепельницы, доверху набитые смятыми окурками.

— Андрей Игоревич, это очень опасно. Меня могут узнать, мало ли что, — тихо говорил худощавый невзрачный мужчина, нервно тыча окурком в пустую пока пепельницу, но окурок все тлел, распространяя ядовитые пары, и мужчина тщетно пытался загасить его.

— Да кто тебя узнает? Все чисто, не гони пургу. Надо лечь на дно. Временно. На дно. А дно у тебя будет на турбазе в Коробицыно. Любишь на лыжах кататься?

— Н-не знаю, никогда не увлекался, — нерешительно сказал худощавый мужчина, — в школе гоняли на физкультуре, а после школы совсем забыл эту забаву.

— Вот и вспомнишь сейчас, отдохнешь, наберешься сил, тебя хорошенько откормят, питание там усиленное. Знаешь, сколько стоит путевка? — спросил Андрей Игоревич и сам себе ответил: — Путевка стоит бешеных денег, зато сервис, обслуживание, корм — все по высшему разряду. Итак, решено — едешь в Коробицыно. И пока не сдашь зачет на мастера спорта, не возвращайся. Шутка. Появится необходимость, сам позвоню. Ты не звони никому, носа оттуда не высовывай, понял?

— Понять-то понял, но долго это будет продолжаться, Андрей Игоревич? Нервов не хватает уже, — мужчина сник, сполз со стула, будто из него выпустили воздух, как из велосипедной шины.

— Ну, хватит сопли распускать, прекрати, вон официантка опять смотрит на нас. Чего ты окурком все тычешь, хрен с ним, пусть тлеет на здоровье, здесь кондиционер, видишь вон там в углу?

— Вижу-вижу, — мужчина подтянул свое тело и сел, выпрямив спину, как оловянный солдатик.

— Вот так уже лучше, — рассмеялся Андрей Игоревич, — а то распустил море слез и соплей. Ты же мужик!

— Мужик, — кивнул мужчина, тряхнув длинными, отросшими до самых плеч, волосами.

— Постричься тебе надо. Здесь на углу есть парикмахерская, зайдем? — Андрей Игоревич щелкнул пальцами, и официантка, заскучавшая без посетителей, стрелой метнулась к нему. — Счет принесите, пожалуйста.

Через некоторое время из парикмахерской, расположенной в центре старого Петербурга вышли двое мужчин; оба с гладко выбритыми головами, без шапок, благо в городе на Неве в двенадцать утра случилась ранняя оттепель, сменив морозное утро на теплый полдень — такие оттепели в последнее время случаются довольно часто, ученые люди говорят, что в ближайшем будущем грядут глобальные изменения в климате на всей планете. Мужчины пожали друг другу руки на прощание, затем крепко обнялись и разошлись в разные стороны.

* * *

Юмашева заехала в отдел, чтобы раздать указания сотрудникам. Мысленно разделила дела по степени сложности: «Самое первостепенное дело: надо срочно отправить Жигалова на поиски синей «Нивы», принадлежавшей покойному Карпову. Пусть Саша пороется в учетах ГИБДД, как следует — у него есть талант находить иголку в стоге сена. Пусть расстарается и отыщет ту самую иголку, может, найдется хоть какой-нибудь след этой таинственной «Нивы». Странно, но жена Карпова не помнит номеров машины. Врет, конечно, хотя ее дело врать и водить нас за нос, а наше дело, находить иголку в стоге сена. Вот так вот!»

С такими победными мыслями Юмашева перескочила несколько ступеней знаменитого крыльца и через две минуты уже накручивала телефонный диск.

— Анна Семеновна, можете забрать вашего внука из школы. Только сегодня, пока что есть договоренность на один раз, а дальше видно будет. И Женьку вашего найдем. Из-под земли достанем. Это я вам обещаю. — Юмашева весело прокричала последние слова в трубку, и когда клацнул рычаг, принимая трубку в свое ложе, она вдруг прикусила губу: «Вот это да, собираюсь достать Карпова из-под земли, значит, работает мое подсознание, ведь до сих пор никто не верил в интуицию Анны Семеновны Карповой. Значит, придется поверить…»

— Резник? — заорала она, еле дождавшись, когда включится телефон. — Резник, у меня есть новости. Ты в дороге? Не поднимайся, сейчас выйду, поедешь со мной? Отлично!

Она села в машину Резника и быстро пересказала ему все происшествия, случившиеся с ней за несколько коротких утренних часов.

— Но самое странное, Славочка, мой дорогой, утром стоял такой дубак, думала, что околею, а сейчас плюс три градуса. Что это такое? Безобразие просто, — она распахнула куртку и размотала шарфик, — лето наступило за три часа с половиной. Разве так бывает? Бывает, — сама себе ответила она и замолчала.

— Слава, как ты думаешь, мы найдем киллера? — спросила Юмашева после длинной паузы.

— Разумеется, найдем, — меланхолично откликнулся Резник. — Неужели у вас есть сомнения?

— Как раз у меня сомнений нет. Но в последнее время со мной случаются разные пакости, которые раньше меня обходили стороной. К чему бы это?

— Порча. Порчу кто-то навел, — давясь смехом, сказал Резник, в страхе косясь на женский кулачок.

Она обрушила на него сокрушительный удар.

— Вот тебе порча, вот тебе сомнения, вот тебе ирония и сарказм, Резник. Будешь знать, как с дамами разговаривать.

— А тебя не обучали, как надо разговаривать с кавалерами? Забыла, как потела перед комиссией в Главке? — он прищурился, и в его темных глазах вспыхнули ехидные огоньки.

— Это удар против всяких правил, Слава. Удар ниже пояса. А женщин туда не бьют. Не трогай свежую рану, пока не могу говорить об этом. Шутить смогу только через несколько лет. Не будешь трогать рану, юноша?

— Не буду, мать, не буду. Куда поворачивать? Не помнишь?

— Откуда? Мы же ночью сюда приезжали. Кажется, вот этот подъезд, где жил Силкин. Кстати, а куда подевали тех зэков? Ну, помнишь, которых мы на рейде отловили.

— Их отправили в спецприемник. Они без регистрации, без паспортов. На руках одни справки с зоны. Отправили, чтобы их проверили на «пальчики», на причастность к кражам. Ну и вообще на всякий случай… — Он вильнул машиной, чтобы дать дорогу двум женщинам, нагруженными огромными сумками, с трудом пробиравшимся по льдистой тропинке. — Двоих уже отправили по этапу. То есть в следственный изолятор.

— Собачья работа. Никому от нас покоя нет, ни живым, ни мертвым, — она смотрела, как женщины почти утопают в талой воде, горными ручьями стекавшей с крыш и водосточных труб, — как бы нас с тобой, Слава, сосульками не убило. Смотри, как они нависли над нами. А если по машине грохнет такая сосуля? Сразу крышу пробьет.

— Гюзель Аркадьевна, дважды не умирают. Это удовольствие рассчитано на один раз.

«Оптимист хренов, — беззлобно подумала Юмашева, осторожно ступая в лужу, вода сразу забралась в узкий ботинок, и она поморщилась, — всегда норовлю подцепить какую-нибудь гадость, тьфу ты, опять ноги промочила». Они поднялись по лестнице, минуя лифт, и остановились на третьем этаже.

— Звони. — Юмашева посмотрела в окно. Напротив, во дворе слепо темнели окна пятнадцатой квартиры.

— А чего звонить-то? — спросил Резник, беспомощно обводя рукой круг вокруг двери. Вся дверь была оклеена нашлепками с оттисками печатей. — И зачем? Кому? Некому звонить.

— Поздно мы пришли, Слава. Текучка нас заела, черт бы ее побрал. Прокуратура как всегда опередила. Но куда вдова-то подевалась? Где наша вдова?

Они, как по команде посмотрели вниз, облокотившись на перила. В подъезде стояла гулкая тишина, будто все квартиры злополучного парадного были опечатаны нашлепками с оттисками круглых печатей.

* * *

Андрей Игоревич посмотрел на ряд вывесок, красочно расположенных на гранитной облицовке старинного особняка: «Коммерческий институт инновации науки и социально-экономических технологий», «Редакция газеты “Секретный документ”», «Налоговая инспекция». Он удовлетворенно хмыкнул и нажал кнопку домофона.

— К кому? — прохрипело из домофона.

— В редакцию, — сказал Андрей Игоревич.

Дверь слегка отошла назад, и Андрей Игоревич вошел в чистый и теплый подъезд, ярко освещенный огромной люстрой, с будкой вахтера возле лестницы.

— К Трифонову, — коротко бросил он, не показывая паспорт в окно будки, прошел к лестнице.

— А документы? — лениво хрипнул вахтер, но Андрей Игоревич уверенно поднимался по лестнице.

— Андрей Игоревич, я вас жду.

На лестничной площадке стоял Трифонов. Он развел руки в стороны, будто хотел обнять посетителя, но в последний момент почему-то передумал и спрятал руки в карманы широких брюк. Даже не протянул ладонь для дружеского пожатия.

— Сергей, на лестницу-то зачем вышел? Чтобы не приглашать меня в редакцию?

— Почему? У нас очень миленькая секретарша, новенькая, расторопная, кофейку сварит, проходите. — Трифонов первым прошел в узкий длинный коридор с многочисленными белыми пластиковыми дверями без номеров. Только на одной двери у входа красовалась табличка с двумя нулями. В коридоре никого не было, будто коллектив редакции газеты полностью вымер, не оставив после себя ничего, ни дел, ни фамилий, ни даже имен, только пустынный коридор с белыми дверями без табличек и номеров. Сергей Викторович открыл одну из белых дверей и прошел за длинный стол с компьютером.

— Редакция на редакцию не похожа, народу нет, никто не курит, не обсуждает мировые новости, нет суматохи, творческого настроя, — сказал Андрей Игоревич, присаживаясь на край стола.

— Западный менталитет. В России привыкли балагурить по каждому поводу, курить, пить, шататься без дела. В нашей редакции таких сразу увольняют без объяснения причин, — вежливо объяснил Трифонов, скрывая лицо за компьютером.

— Сергей, надо дать в номер вот это. — Андрей Игоревич вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и кинул его за компьютер. Трифонов поймал конверт, достал свернутый лист бумаги, внимательно прочитал и молча вложил обратно в конверт. — Ты что? Что молчишь? — Андрей Игоревич встал со стола, медленно обошел его и наклонился над Трифоновым.

— Мне звонили из полиции. Не могу поставить в номер этот материал, — сказал Трифонов и замолчал.

— А ты конверт-то потряси, там еще есть матерьяльчик. Потряси конверт, потряси. — Андрей Игоревич навис над столом, опершись обеими руками за края.

Трифонов взял конверт, потряс его, прислушался к шуму, затем достал из него пачку долларов, перелистал их, положил на стол, затем вновь прочитал текст. Пожевал губами, молча взглянул на Андрея Игоревича.

— Давай-давай в номер. Ничего страшного. В нашей доблестной полиции тоже люди работают. У них свои заботы-хлопоты. Гонорар устраивает?

Трифонов молча кивнул, передернувшись всем телом, он спросил:

— Кофе? Чай?

— Ничего не нужно. Уже ухожу. Где твоя симпатичная секретарша?

— Там, — неопределенно мотнул головой Трифонов.

— В туалете, что ли, сидит? — Андрей Игоревич выглянул в коридор. В коридоре по-прежнему было безлюдно.

— Там. — Трифонов так и остался сидеть, он разглядывал конверт, лист бумаги с отпечатанным текстом, пачку долларов, перетянутых резинкой, будто видел все вышеперечисленное впервые в жизни.

— Пока-пока.

Андрей Игоревич вышел на улицу и попал под струю воды, стекавшую с крыши. «Кажется, до весны недалеко», — подумал он, стряхивая с себя водяные брызги, осторожно обходя лужи, и стараясь на наступить в собачье дерьмо, в большом изобилии попадавшемся тут и там по всей улице. «Культурная столица, твою мать, — мысленно злился он, соскальзывая с наледи прямо в лужу, — на каждом шагу дерьмо и грязь, грязь и дерьмо, дерьмо и грязь». Он снял темные очки и сунул в карман пальто. Без очков ему было легче ориентироваться в сложных комбинациях обледеневшего тротуара.

* * *

Виктор Ефимович Лесин пристально смотрел на пустой стол, будто на матовой поверхности кленового дерева лежала секретная военная карта, и от этой карты зависело все его будущее. «Сражение еще не проиграно, — пробормотал он, разглядывая пустой стол, — еще не все карты скинуты. А как карта ляжет — никто не знает, даже господь бог. Вот господь не знает, а ты должен знать». Он встал из-за стола, вконец измученный внутренней борьбой, и прошел к двери.

— Принеси мне чаю, — крикнул он, приоткрыв дверь, но вместо секретарши увидел Виктора Дмитриевича. — А, Витюша, проходи-проходи, сейчас нам чаю принесут. Два чая, — крикнул он еще раз и закрыл за вошедшим дверь.

— Здравствуйте, Виктор Ефимович. Как здоровье?

— Здоровье отменное, — натужно улыбнулся Лесин-старший. — А как на твоем фронте?

— Пришел посоветоваться. — Виктор Дмитриевич присел в низкое кресло и посмотрел на Лесина снизу вверх.

— Отчего и не посоветоваться со старшим товарищем, советуйся, всегда помогу. Как не помочь-то? — Виктор Ефимович тяжело плюхнулся в кресло, стоявшее сбоку.

— Да не мне помощь нужна, а вам, Виктор Ефимович. Вам, — повторил Коваленко и замолчал.

Он провел обеими руками по гладко выбритому черепу, незаметно массируя кожу кончиками пальцев.

— Ты не молчи. Говори. С чего это мне твоя помощь понадобилась? — хихикнул Лесин-старший и вопросительно посмотрел на Виктора Дмитриевича.

— Юмашева осталась в отделе. Сейчас проверяет учеты ГИБДД. Ищет синюю «Ниву». Оказывается, уже две недели ищет.

— Откуда ты знаешь? — вскинулся Виктор Ефимович.

— Паренек есть у нас один, Саша Жигалов. Сегодня я взял его за штаны и потряс. Он признался, что перетряхивает гаишные учеты. Кроме всего прочего гоняется за Димоном. Но Димона он точно не найдет. Вот такие вот дела, Виктор Ефимович, так что помощь вам нужна, а не мне. Вы обещали, что Юмашеву отстранят от должности?

— Обещанного три года ждут и не зарываются. А твоя синяя «Нива» мне по барабану. Юмашева ее никогда не найдет. Слаба в коленках. Карпов крепко лежит на Серафимовском кладбище. Машина продана. Так что, у меня никаких проблем не наблюдается в перспективе.

— А если она найдет машину? — прищурился Коваленко.

— Это ничего не даст. Очевидцы не видели номеров. Ни один свидетель не сможет опознать ее. Мало ли синих «Нив» в городе и области. Не умеешь наезжать, не наезжай, дорогой Витюша. Что ты хочешь? Денег? Так я тебе достаточно даю. Должности? Получишь ты должность. Рано или поздно. Надо уметь ждать. Не умеете вы, молодые, ждать. Не умеете. Вот наша гвардия годами ждала должностей. Все штаны, бывало, просидишь, пока обещанное получишь. А вы все торопитесь, торопитесь. Успеете еще, — Виктор Ефимович брюзжал, цедя слова сквозь сжатые губы.

Вошедшая секретарша нерешительно остановилась, не зная, куда поставить поднос с чашками — гостю или хозяину.

— Поставь поднос и уходи, — рявкнул Лесин-старший и сердито засопел.

Секретарша сунула поднос на большой стол и вышла, дробно топоча каблучками. Наступило томительное молчание. Мужчины выжидающе смотрели друг на друга, раздумывая, кто должен поставить поднос на маленький столик, то ли Лесин-старший, как хозяин, то ли Коваленко, как младший по званию. Оба так и остались сидеть. Каждый думал о чем-то своем, сокровенном.

«Пусть Юмашева ищет синюю “Ниву”. Никакого секрета нет. Давно знаю, что есть свидетели, которые видели машину, но номеров-то они не запомнили. Таких машин в городе тьма. А ты, Витюша, милый, хочешь из меня денег побольше высосать. Тоже мне насос нашелся. У меня и без тебя насосов хватает!» — сердито сопел Виктор Ефимович, разглядывая носки туфель.

«Если Юмашева найдет машину, тебе, Лесин, грозит полный крах. Только мне невыгодно, чтобы у тебя наступил крах. Категорически нельзя допустить, чтобы ты сгорел на бабе. Как же тебе, тупоголовому, объяснить? Это мне невыгодно, чтобы Юмашева нашла машину. А она может ее найти. Если захочет, конечно. Она горы может свернуть, если захочет. Это даже в министерстве знают. Как ее остановить? Кто бы подсказал? Жадность фраера сгубила, Виктор Ефимович! Если ты сейчас не придумаешь, как ее остановить, завтра будет поздно. Пойми ты, старый хрен!» Виктор Дмитриевич почти умолял Виктора Ефимовича, безмолвно шевеля губами. Он был готов встать перед ним на колени, но делал все это мысленно, продолжая пристально смотреть на ковер.

Оба сверлили глазами ковер и тупые носки лакированных туфель друг у друга, молча, громко сопя, будто хотели высверлить какое-то решение. Они не прикоснулись к чаю, поднос остался стоять на столе кленового дерева. Первым сдался Коваленко. Он резко поднялся и, буркнув на прощание что-то невразумительное, ушел, громко хлопнув дверью. Виктор Ефимович проводил его сердитым взглядом, и ничего не сказал, глядя в спину уходившему Коваленко, продолжая молча сидеть в низком кресле, изредка бормоча какие-то неразборчивые слова себе под нос.

* * *

Юмашева подошла к двери и осторожно провела рукой по бумажным нашлепкам. Металлическая дверь, облицованная деревянными полированными дощечками, слегка дрогнула под ее рукой. Юмашева надавила еще раз и почувствовала, что дверь ходит ходуном. «Куда вдова подевалась, почему дверь опечатана, кто посмел, Резник, хорош печалиться, иди сюда, кажется, дверь открыта», — громко зашипела Гюзель, не скрывая охватившей ее радости.

— Да ну, — Резник одним прыжком преодолел расстояние от перил до двери, — не может быть!

— Собачья работа, — печально констатировала Юмашева. — А у легавых всякое случается на охоте. Смотри, дверь открыта. Прямо, как в сказке.

— Следов взлома не наблюдается. Видно, открывали ключом. Я — первый? — спросил он, легонько оттирая Юмашеву от входа.

— Ну ладно, иди первым. Постараюсь тебя прикрыть, — пошутила она, выглядывая из-за спины Резника и проползая ужом между ним и проемом. «Опять лезу, как таракан в щель. Почему ментов обзывают легавыми? Напрасно обзывают. Тараканы! Вот кто мы», — подумала она, проскочив в коридор первой.

— Опередила меня, — заорал Резник, отбрасывая ее в сторону. В одной руке он держал пистолет, второй пытался справиться с неуправляемой начальницей.

— Не ори, вдруг здесь кто-нибудь есть, — прошипела она, — осторожно ты.

Они медленно прошли коридор, заглядывая в гардеробный шкаф, встроенный в стену, затем разделились, Резник прошел в комнату, Гюзель Аркадьевна просочилась на кухню, медленно шаг за шагом, осматривая квартиру на предмет присутствия посторонних объектов.

— Кажется, здесь кто-то побывал сегодня, видишь окурок свежий, сегодняшний, — сказала Юмашева, держа перед собой пепельницу, — пепельница на кухонном столе стояла. А у тебя что-нибудь есть?

— Вот. — Резник обвел рукой по разбросанным тут и там предметам, вещам, перевернутым стульям, измятым и порванным в клочья бумагам. — Что-то искали, перевернули все вверх дном.

— Фотографии валяются, документы какие-то, смотри, договоры с печатью нотариуса. — Юмашева порылась в испорченных чьей-то неведомой рукой бумагах.

— Фотографии искали, все альбомы перетрясли. Мы здесь ничего не найдем. Все нужное выгребли до нашего прихода, — сказал Резник, устало присаживаясь на валяющийся на полу стул, предательски затрещавший под ним.

— Поставь стул-то, сейчас на пол свалишься, еще травму получишь. Этого нам только не хватало. И потом, откуда ты знаешь, что мы ничего не найдем. Давай хотя бы заберем документы. Рядом с тобой договоры какие-то, платежки. Да и фотографии надо бы забрать, на досуге посмотрим. — Юмашева опустилась на корточки и принялась собирать бумаги и фотографии в цветной целлофановый пакет. — Если он будет у нас с тобой, этот досуг.

— Будет. Обязательно будет. Но в другой жизни. — Резник наставительно поднял палец кверху, наблюдая, как Юмашева ползает на коленях по полу. — Мать, а тебе идет коленопреклоненная поза. И почему тебя мужики замуж не берут?

— Готовить, видите ли, не умею. Конечно, кое-что могу, но, в общем-то, не умею. К тому же мужчинам не нравятся женщины с пистолетом. Не любят они их почему-то. Скажи, вот что здесь приятного, ты лежишь в койке, а рядом с тобой вооруженная женщина, в кобуре и пилотке. Никакой семейной жизни. Давай лучше помоги мне, не то придется, пожалуй, применить любимый и апробированный способ воздействия на ленивых мужчин.

— Что за способ? — Резник проворно бросился на помощь Юмашевой. — Я не слышал ни о каком инфернальном способе.

— Способов много. Но есть один, проверенный, действует безотказно. Мужчина сразу забывает про свою природную лень и начинает трудиться в поте лица на благо отчизны. Потом расскажу про этот способ. Не дай бог, если когда-нибудь придется применить его на тебе, — она весело засмеялась, глядя, как Резник шустро закидывает измятые бумаги в пакет, — это мой маленький секретик. У женщин свои секреты!

— Ты бы лучше подумала, кто мог забраться в опечатанную квартиру, — деловито ползая по полу, пропыхтел Резник. — Вечно думаешь о всяких глупостях.

— Решение проблемы придет само собой. Главное, не упускать проблему из виду. Для этого надо исползать на брюхе не один километр по чужим полам. Учись, мой молодой друг.

— Не такой уж и молодой, — ворчливо заметил Слава, — нечего упрекать меня моим возрастом.

— Да не обижайся ты. Шутка. — Юмашева затолкала фотографии в мешок и встала на ноги, отряхивая брюки. — Все. Здесь мы больше ничего не найдем. Надо как-то дверь закрыть. Вот как ее закрыть? А то воры заберутся.

— Дверь на защелку закрывается. Кто-то ее открыл, а захлопнуть забыл. — Резник забрал пакет из ее рук и бросил в сумку.

— В квартире побывал кто-то чужой, он явно не знал, что дверь можно захлопнуть. Злой ты стал, Славочка, а все из-за того, что никак не женишься. Жениться тебе надо. Хочешь, невесту тебе сосватаю? У нас есть в канцелярии одна, хорошенькая такая, фигуристая, с норовом, как молодая кобылица. Очень подходящая для тебя пара.

Они еще долго смеялись, заново приклеивая бумажные нашлепки к двери, слюнявя пальцы и смачивая ими присохший клей. Весело толкаясь, прошли к машине, осторожно обходя лужи, стараясь не попасть под водопад тающих на слепящем солнце сосулек.

* * *

— Гюзель Аркадьевна, эксперты привезли фоторобот. Мы уже размножили, — дежурный кивнул на стол, заваленный пачками бумаги.

— Возьму с собой немного. Остальные отправьте по подразделениям и районам. Сегодня же. — Юмашева взяла небольшую пачку с портретом предполагаемого преступника. Мельком взглянув на нечеткое изображение, вслух чертыхнулась: — Эксперты стряпали этот злосчастный фоторобот целых три дня, а узнать в этом портрете кого-либо можно только при оч-чень горячем желании. Неужели все мужчины выглядят одинаково, и потому они украшают себя усами, бородами, лысыми черепами? Если к этому фотороботу приклеить усы, он станет похож на любого прохожего. Если представить его лысым, он станет похожим на Коваленко, бред какой-то!

— Слава, захвати в управление одну пачку, раздай по отделам, пусть всем показывают. Может, кто-нибудь опознает. Сомневаюсь, что сработает. Нечеткое изображение, но вдруг сработает. Мы же не должны сомневаться в успехе предприятия, не так ли?

— Совершенно верно. Обязательно распространю. И обязательно сработает. Я уехал?

— Подожди, не спеши. Слава. Поднимемся ко мне. Хочу тебя кое-чем озадачить.

Она уже направилась к двери, прихватив Резника под руку, но ее окликнул дежурный.

— Гюзель Аркадьевна, тут одна женщина заявление оставила. Вот, возьмите, — дежурный протянул ей два истрепанных листка бумаги, вырванных из школьной тетради.

— Что это? — она попыталась прочитать текст, но буквы расплывались. — Что это? Не вижу, буквы разъезжаются.

«В начале декабря я увидела из окна, как из белого “мерседеса” выскочил какой-то высокий мужчина лет тридцати и побежал в сторону парка. За ним погнался мужчина, лет пятидесяти, в возрасте, он был с пистолетом. Я услышала выстрелы, но мужчина его не догнал. Когда пошел обратно к машине, у него сползла борода с лица. В “мерседесе” его ждал второй мужчина. Они быстро уехали. Больше я их не видела».

— Что «сползла»? Куда «сползла»? Резник, ты что-нибудь понимаешь? — Юмашева засмеялась. Она взяла заявление из рук дежурного и обмахивалась им, как веером.

— Борода отклеилась. «У вас ус отклеился», помните? — дежурный прыснул в кулак.

— Понятно, какая-то игра очередная, ладно разберемся. Адрес есть, телефон есть, фамилия, имя есть, — Юмашева провела ногтем в заявлении по установочным данным заявительницы, — все записал, Василий? Без очков совсем не вижу.

— Все данные записал. В журнале зарегистрировал.

— Поставь номер розыскного дела. Потом отработаем заявление. Пошли, Слава, посмеялись и будет.

В кабинете она с грохотом открыла сейф и достала из него фотографию, взятую на время у Валерки Карпова, затем разложила на столе фоторобот с изображением примет предполагаемого преступника и долго смотрела, надеясь найти что-то общее.

— Слава, посмотри ты своим молодым глазом, есть в этих изображениях что-нибудь общее?

— Нет, ничего общего нет и быть не может. Карпов умер в декабре. Полетаева видела нашего в кавычках клона в январе. Что может быть у них общего? Не заморачивайся, мать. Ты, как всегда, думаешь не о том.

— Хорошо, согласна. Думаю не о том. Все, как всегда, — она убрала фотографию в сейф, — Слава, отработай версию коммерческого института. Абсолютно не верю в эту версию, но отработать ее надо. Подкинул эту версию один журналист, такой своеобразный журналист, Трифонов его фамилия, Сергей Викторович Трифонов. Работает в редакции газеты «Секретный документ». Встречаться с ним не нужно. У меня была попытка разговорить его, но оказалась неудачной. Он считает, что Кучинского могли убить из-за денежных махинаций в коммерческом институте четырехлетней давности. Там провернули одну аферу, потом дело закрыли, с тех пор о нем никто не вспоминал, только один Трифонов помнит почему-то. Кстати, узнай, не пострадал ли сам Трифонов или его родственники в результате этой аферы. Может, им руководит обычная месть?

— Вряд ли, скорее всего, Трифонов подкинул эту версию, чтобы мы увязли в проверках и ревизиях. Значит, кто-то подкупил журналиста?

— Значит, подкупил, — подтвердила Юмашева, — а твоя задача выявить этого коррупционера. Сделаешь?

— Будет исполнено! — козырнул Резник и исчез за дверью.

«Он растворяется во времени и пространстве, как привидение, существо, лишенное плоти и крови. Собачья работа делает нас бестелесными и неосязаемыми», — подумала Юмашева и нажала кнопку селекторной связи.

— Жигалов где?

— В отделе, — по кабинету гулко разнесся голос дежурного. Юмашева прикрутила звук.

— Пусть зайдет ко мне, — она не расслышала, что ответил дежурный. Гюзель Аркадьевна быстро нажала на «отбой», чтобы не оглохнуть от оглушающего голоса.

— Вызывали, Гюзель Аркадьевна? — Жигалов появился в дверях с кипой распечаток, длинными хвостами сползающими с его рук.

— Саша, докладывай, как твои успехи? Что наработал? — она округлила глаза, глядя на распечатки. — Что это у тебя? Неужели, это все синие «Нивы»?

— Йес, босс! Это все синие «Нивы» города и области. — Жигалов вывалил распечатки на стол.

— Не факт. Наша «Нива» могла быть и московской, и рязанской, и вологодской.

— Я начал с Карповской. И даже нашел ее, потом снова потерял. — Жигалов огорченно почесал затылок.

— На каком этапе потерял? — она с унылым видом поковырялась в распечатках: «С “Нивой” можно проститься навсегда, — подумала она, — дохлый номер».

— Она исчезла в декабре. В самом начале месяца. — Жигалов ткнул ручкой в распечатку, на которой красным фломастером был обведен номер машины.

— Понятно. В это время Карпов продал ее. По крайней мере так его жена говорит. Почему в учетах нет данных покупателя? — она растерянно перебирала распечатки.

— Это у гаишников надо спросить. Машина исчезла, как будто ее и не было, словно в воду канула. Мне пришлось перерыть ручную картотеку, всю компьютерную базу изучил, нет машины и все, пропала с концами. Таких номеров не существует в природе. И никогда не существовало.

— Наверное, ты прав. «Нива» канула в воду. — Юмашева похлопала Жигалова по плечу. — Может, утопили машину-то, Александр. Только в каком водоеме — реке, озере, или болоте до учетов ГИБДД не довели. А, может, бегает наша «Нива» по городу, как ни в чем не бывало. Бабка с Гороховой улицы тоже видела какую-то синюю машину, может, это она и есть. Брось, Саша, это пустое занятие. Не трать время. Мы пойдем другим путем.

— Каким путем, Гюзель Аркадьевна? — спросил Жигалов.

— Путь у нас один — волка ноги кормят, слышал такую пословицу? Придется исходить всю территорию, избегать ее, пока не найдем киллера. Он ведь где-то рядом с нами. Это не залетная пташка. Он наш, местный, кровный, поэтому мы его найдем, Саша, обязательно найдем! Давай-ка организуй наружку за вдовой Карпова. Поставь пост, узнай, куда она ходит, с кем, кто ее сопровождает. Что там за мужик с «мерседесом» около нее крутится. Все узнай досконально, до мельчайших подробностей. И обязательно докладывай, чтобы мы с Резником были в курсе твоих передвижений. Иди, Саша, работай.

Она еще раз хлопнула его по спине, Жигалов даже присел от удара.

— Извини, Саша, совсем забыла, что рука у меня несколько тяжеловата, извини, родной. — Юмашева погладила его по плечу, смягчая тяжесть удара.

— Да, Гюзель Аркадьевна, не завидую тому, кто на вас нападет, — он отошел от стола, с опаской косясь на тонкую руку Юмашевой.

— Да кто нападать станет? У меня защитная аура. Я этот город вычищаю от воровской нечисти. Любой гад должен обходить меня стороной, — она расхохоталась, глядя, как Жигалов косится на нее, — Саша, все силы направь на поиски Ильина. Брось ты эту «Ниву» к чертям собачьим. И не забудь про Карпову!

— Скоро весна, начнут «подснежники» всплывать, машины оттаивать из-под снега, — сказал Жигалов, с сожалением забирая распечатки со стола.

— Насчет «подснежников» сплюнь. Машина, если и всплывет, то это будет где-нибудь в марте. А нам сейчас результат нужен, понял, Саша?

— Понятно. Разрешите идти?

— Иди, Жигалов, иди. И без Ильина не возвращайся.

Юмашева разложила на столе фотографии и документы из квартиры покойного Кучинского в шахматном порядке, будто играла в странную игру. Она смотрела на фотографии, силой воображения одушевляя застывшие лица, надеясь, что снимки заговорят и ответят на мучивший ее вопрос — кого или что искали в пустой квартире, кого не хватает на этих фотографиях? Куда подевалась вдова Кучинского?

Она набрала номер и спросила, продолжая всматриваться в фотографии.

— Кто ведет дело по убийству Кучинского? Пока никто?

— Никто, — подтвердил задорный голос, — Прошкин в реанимации. Уголовное дело находится под замком в его личном сейфе.

— А с кем имею честь? Полковник Юмашева. Извините, что не представилась сразу.

— Следователь Жданович. Петр Яковлевич. У меня нет ключей от сейфа.

— Петр Яковлевич, может, съездите к Прошкину за ключами? Ведь все его вещи в больнице, — нежно пропела Юмашева.

— Съезжу, но завтра. Сегодня в тюрьму еду, — известил задорный голос, — вы хотите дело посмотреть?

— Не хочу, — вздохнула Юмашева. — Вы сами посмотрите и скажете мне, куда уехала вдова Кучинского. Об этом знает один Прошкин. Надеюсь, в деле есть сведения о ней. Квартира опечатана его печатью. Так что в деле должен быть адрес Кучинской.

— Непременно. Адрес непременно должен быть. Вадим Анатольевич очень скрупулезный следователь. Завтра позвоните мне! — приказал задорный голос Петра Яковлевича. И тут же запиликали короткие гудки.

«Не особо церемонится Петр Яковлевич с полковниками», — ухмыльнулась Юмашева и снова уставилась взглядом в фотографии, надеясь выудить из них хоть что-то.

* * *

В бильярдном зале не продохнуть. Густой дым поглотил стены, смазал белесым туманом лица играющих, и лишь зеленое сукно огромного стола светилось изумрудным пятном в центре зала. Дмитрий Борисович Ильин прослыл заядлым бильярдистом. Он играл недавно, но довольно мастерски, изредка выигрывал крупные суммы. Выигрыши случались крайне редко, тем не менее среди постоянных игроков Ильин пользовался авторитетом. Во дворец культуры, где располагался бильярдный зал, Ильин ходил еще подростком. Сначала он занимался в рисовальном кружке, затем увлечение акварельной живописью сменилось страстной любовью к бальным танцам, а бальные танцы вытеснила страсть к наркотикам. Бильярд пришел к Ильину позже, когда его ломало и крутило, казалось, что кости выворачивает какая-то странная жестокая машина. Он не знал, куда пристроить свое изможденное наркотиками тело, и ноги по привычке привели его в знакомое место, где было тепло и уютно. Покрутившись по дворцу, приглядываясь, где можно приткнуться, он увидел клубы сизо-белесого дыма. Вошел в зал, увидел огромный кусок зеленого сукна, и новая страсть прочно поселилась в его сердце. Так Ильин стал заядлым бильярдистом. Он ни с кем не знакомился, чтобы не привлекать к себе внимания, но в зале быстро привыкли к нему, как привыкают к столу, мебели, дыму, и вскоре никто из постоянных посетителей зала уже не удивлялся, когда Димон выигрывал крупные суммы. Ильин проводил в зале все свободные вечера, набивал руку. Он с удовольствием толкал кием шары, применяя различные методы удара. Наркотическая зависимость незаметно стала ослабевать, вскоре Ильин почувствовал, что его больше не одурманивает наркотик и вообще его ничто не опьяняет так, как может возбудить сладостное ощущение удачного удара кием по выпуклому боку круглого и блестящего шара. Когда шар катился по зеленому сукну, Ильин припадал к краю бильярдного стола, наблюдая, как шар еще некоторое время раздумывает, падать или не падать в лузу, но вот, о чудо, шар наконец скатывался в сетку, и Ильин прижимал руку к нервно бьющемуся сердцу, стараясь удержать маленький кусочек неожиданно привалившей удачи. И большего счастья у него не было в этой жизни. Страсть к бильярду убила влечение к наркотикам, и у Ильина наступил новый этап в жизни, сутками он изобретал способы добывания средств, крупные выигрыши также легко проигрывались, и денег катастрофически не хватало. Дмитрий Борисович шел на различные ухищрения. Друзьям-наркоманам врал, что продолжает употреблять наркотики, и деньги нужны на дозу. Новым друзьям по бильярду вдохновенно врал, что выиграл в конкурирующем клубе крупную сумму, но должник медлит с выплатами. Но в этот раз Димон проврался, он зашел слишком далеко, коллеги по бильярдному клубу выставили ему счет. А по счетам надо платить, кредиторы не любят должников, взаимное чувство ненависти подпитывает отрицательную энергию, умножающуюся с удвоенной скоростью. И проиграл-то Димон в обычную «американку», но азарт завел его далеко, и счет оказался не по плечу. Ильин целых три дня не появлялся в клубе. Его трясло, колотило, всеми фибрами души он жаждал прикоснуться к выпуклости шара, ощутить острие кия, втирая в него кусочек мела, втянуть в ноздри прокуренный разгоряченный воздух зала, наполненного живой энергией клокочущей страсти, исходящей от возбужденных игроков. Димон прошел пешком всю Фурштадтскую улицу и вышел на Литейный проспект, как обычно в конце дня проспект был плотно забит автомобильной пробкой. Облако гари и копоти поднималось над вечерним городом, напоминая ядерный гриб. Ильин сплюнул и перебежал на Пантелеймоновскую, но и здесь плотной завесой стояло ядерное облако, замершие автомобили нещадно чадили, испуская сизую гарь, будто медленно сдыхали, как фантастические твари, насильно лишенные способности к передвижению. Ильин прибавил шагу и скоро оказался у Летнего сада, вздохнув полной грудью, ощутил в легких подобие свежего воздуха, автомобильного затора в этом месте не было, лишь изредка мелькали огни проезжавших машин по набережной Фонтанки. Димон остановился у решетки Летнего сада и задумался, идти больше некуда. Мир отказывался служить ему без денег. «Деньги — это испытание», — подумал Димон и огляделся вокруг. Люди торопились к ужину, они быстро передвигались, не глядя по сторонам, зорко всматриваясь под ноги, чтобы не поскользнуться. «Ну и зима, кругом гололед, город вообще не убирают, бац, дедок упал, ноги врастопырку», — Ильин ухмыльнулся и направился к Марсову полю. Он еще не знал, что предпримет, но что-то волновало его грудь, требуя притока свежего воздуха. «Может, на Марсовом кислороду побольше», — подумал Димон и остановился у гранитной стены. Ветер остался с другой стороны стены. Димону стало тепло, он закутался в куртку, приготовившись к чему-то. Сам он еще не знал, что будет делать, но приготовился ждать. Ноздри Димона ходили ходуном, он плотнее надвинул черную шапочку, почти до самых бровей и вдруг ощутил приятное томление, невыносимое, разрывающее грудь. Подобное томление испытывает насильник и убийца, почуявший запах жертвы. Но прохожие шли мимо, у всех были спутники, люди весело смеялись, громко разговаривали, отбивая у Димона охоту к нападению. Ильин судорожно вздохнул, втягивая воздух в раздувшиеся ноздри, несмотря на безветренную сторону, он почти окоченел от февральского пронизывающего холода.

* * *

Юмашева собрала фотографии и бросила в пакет, документы положила в отдельную папку, постояв у сейфа, подумала о чем-то, глядя на пакет и папку, затем достала кожаный портфель и сосредоточенно разложила по отделениям все изъятое в квартире Кучинского. «Дома посмотрю после ужина, сейчас сил нет, — сказала она и посмотрела на часы, — ого, уже восемь вечера, пора ехать домой, надо как следует отдохнуть, выспаться». Она помахала дежурному туго набитым портфелем и спустилась со ступенек. «Что-то давно Коваленко не видно, никак прячется от меня, завтра с утра надо бы разыскать его и призвать к ответу». Повертев ключом зажигания, Гюзель услышала несколько тяжелых вздохов, вроде, т-р-п-р, тр-п-р-р, тп-р-р. «Вот это да, аккумулятор сдох, как всегда, не вовремя, весь в хозяйку. И телефоны и машины не хотят дружить со мной, — развеселилась она, — надо у дежурного машину взять, кажется, все на заявке, ладно, пройдусь пешком, здесь недалеко».

Небрежно помахивая портфелем, она перешла Литейный проспект, зашла в продовольственный магазин «24 часа» и долго выбирала продукты. Взяла кусок телятины, зелени, несколько сочных груш, три бутылки апельсинового сока и коробку шоколада, и, лишь выйдя из магазина, густо покраснела. «Кажется, подсознательно готовлюсь к приходу ночных гостей, раньше никогда не заботилась о холодильнике и вот случилось, начинаю думать о своем холостяцком быте, слава тебе господи, прорвало! Неужели, это любовь, Гюзель Аркадьевна?» Она принялась было шпынять уязвленное самолюбие, но вовремя опомнилась, ведь все покупки сделаны на уровне подсознания, то есть не хотела, но делала, умысла заходить в магазин не имела, но зашла. Косвенный умысел все-таки был, подшучивала она сама над собой, жутко злясь на женское начало, неожиданно вылезшее из-под спуда. Сумрачный день сменился морозным вечером. Под ногами вместо асфальта звенел каток, дневная оттепель казалась сейчас злой шуткой природной аномалии. На Марсовом поле шаги звучали, как отголоски предыдущих маршей, конского топота, офицерской брани и солдатского повиновения. Гюзель вспомнила знаменитую картину «Парад на Марсовом поле» и засмеялась: «Совсем нервишки разбаловались, чудятся разные страхи, отголоски прошлых веков, тени давно умерших людей, а надо бы думать о любви, грядущей весне, женском счастье. Вот приду домой, немного отдохну, приготовлю ужин, и вдруг зазвонит телефон, но не тревожно, а ласково, и родной голос нежно скажет: “Я сейчас умру без тебя!”, и забьется мое иссохшее от одиночества сердце, оживут забытые мечты о счастье, возродятся давно умершие чувства, и я поверю в родство двух душ». Она не шла, парила над стылой землей, мысленно пребывая в другом измерении, где могут жить два разных человека в едином воплощении.

Юмашева не почувствовал толчка. Сначала даже не поняла, что ее кто-то толкнул, и все-таки удержалась на ногах, прижимая к груди заветный портфель. Лишь увидев перед собой тень, убегающую вдоль гранитной стены, Юмашева поняла, что ее нагло ограбили, выхватив сумочку с деньгами и ключами. Гюзель растерянно посмотрела на портфель, пакет с продуктами и, прижав к себе увесистые предметы, не раздумывая, помчалась за ускользающей тенью со скоростью космической ракеты. «Где мой телефон? Куда его положила, в карман, в сумочку, в портфель?»

Она бежала за тенью, успевая про себя отметить, что у тени длинные ноги, черная куртка и черная вязаная шапочка, натянутая до самых бровей: «Как раз подходит под фоторобот преступника, которого видела Марина Полетаева, один в один». Она уже почти догнала его, успев посетовать, что природа не наделила ее длинными ногами от бедра. «Эх, рвануть бы сейчас, как олень, ничего, все равно догоню», — прошептала она сквозь стиснутые зубы, хватая тень за черную куртку. Плотная свиная кожа затрещала. Тень рванулась из рук Юмашевой и улетела на два метра вперед. Гюзель хотела выпустить из рук портфель и пакет с продуктами, но, прихватив их еще крепче, лишь удвоила скорость. Ноги мелькали с бешеной скоростью. Наверное, такое случается лишь один раз в жизни, Юмашева каким-то образом умудрилась нащупать в кармане мобильник, нажав кнопку вызова, истошным голосом заорала: «Василий, это я, на меня грабитель напал, на Марсовом поле, вызывай наряд, нет, он впереди меня, метра на два вперед ушел, сейчас догоню. Звони во вневедомственную охрану, в группу захвата, они где-то рядом должны быть. Все! Конец связи!»

Она еще успела услышать ободряющие слова дежурного: «Держись, мать! Сейчас подмогу подошлю!».

«Чтобы вызвать группу захвата — нужна всего одна минута. За это время я должна настичь ублюдка», — подумала она и нажала на внутренний газ. Юмашева даже увидела, как носок ботинка с силой давит невидимую педаль, газ прибавлен, скорость переключена. Она почти не дышала, но точно знала, для того, чтобы догнать молодого и сильного противника нужно напрячь все свои силы, включить на полную мощность внутреннюю энергию, прибавить второе дыхание. И еще она знала, что у каждого человека имеется это знаменитое второе дыхание. Когда Юмашева схватила грабителя за куртку во второй раз, послышался резкий визг тормозов. Из машины выскочили двое милиционеров в серых куртках с автоматами, они повалили на землю обоих, и Гюзель и ее обидчика. Она ловко упала, прижимая к себе портфель и пакет с продуктами. Затем вскочила и бросилась к тени в черной куртке, одновременно вытаскивая из брюк наручники и отталкивая плечом сержанта в серой милицейской куртке. Закрутив руки грабителя за спиной, защелкнув на нем наручники и гордо выпрямившись, пояснила, обращаясь к сержанту: «Я его догнала! Это моя добыча!»

Сержант, недоумевая, проглотил вопрос, застрявший у него где-то посередине горла и, поиграв голосовыми связками и проверяя их на звук, еще немного помедлил, затем все-таки набрался смелости и спросил: «Это вы Юмашева?»

— Я. Я — Юмашева. — Она подобрала свои пакеты с земли, навешивая их на руки по очередности, сначала портфель, затем пакеты.

— Дежурный так орал по рации, оглушил совсем, видимо, очень волновался за вас, — сержант смотрел, как она поднимает тяжелый портфель и пакеты, набитые продуктами. — Это что, все ваши вещи? Как же вы его догнали?

— Своя ноша не тянет. Здесь документы, а здесь пропитание, как же можно бросить? Нельзя. Эй? — она ногой тронула лежавшего на земле грабителя. — Как тебя зовут?

— Димон, — послышалось снизу.

Ильин лежал лицом в снегу, раскинув длинные ноги по сторонам.

— Сержант, поднимите его. У него лицо в снегу, еще заболеет. — Она кинула вещи в машину. — Поехали в отдел. Василий, вызывай следователя. Мы задержали его, — сказала она в сотовый телефон, радуясь, что в самый ответственный момент эта капризная игрушка спасла ее служебную честь. В том смысле, что не отключилась, не погасла, не размагнитилась, наоборот, отработала на совесть.

— Задержала, мать? Молодец! Следователь уже здесь.

— Ты что, заранее знал, что я его догоню? — засмеялась Юмашева.

— Все знал, по твоему голосу понял, что этому подонку не поздоровится. Вы ему хоть там «накостыляли»?

— А зачем? Он и так валяется на земле, гад ползучий, — она отключила телефон, и в сердцах тихо выругалась, чтобы никто не слышал.

«Опять пропал вечер отдыха, вместо ужина с любимым человеком, весь вечер придется провести в отделе. В компании с Димоном. С другой стороны — что важнее? Любимый никуда не денется, если он любит. А Димона мы уже сколько ищем? Жигалов с ног сбился, Резник весь извелся… Зато можно явиться в отдел победителем. Как же, как же, грабителя поймала собственными руками!»

Гюзель уже забыла, что еще недавно мечтала о личном счастье, паря в розовом тумане над Марсовым полем. Забыла, как злилась на женское начало, неожиданно выскочившее из глубин организма. Забыла о продуктах, приобретенных по случаю в магазине «24 часа», о пакете, который она так и не выпустила из рук, пока догоняла злосчастную тень в черной кожаной куртке.

— Василий, вызывай Резника и Жигалова, — бросила она дежурному, входя в помещение дежурной части, — я Димона задержала.

— Неужели? — дежурный чуть не подпрыгнул, но остался на месте, он вообще-то не знал, как правильно реагировать на столь приятное известие.

— Да, Ильин Дмитрий Борисович, собственной персоной. Прошу любить и жаловать. Больше мы его никуда не отпустим, Димон — наш человек! Василий, ты больше не отпустишь его без моего ведома?

— Ни за что! — отчеканил дежурный. Он уже накручивал телефонный диск, набирая номера домашних телефонов Резника и Жигалова.

* * *

Дмитрий Борисович Ильин вошел в раж. Он по-хозяйски освоился в незнакомом кабинете, словно находился здесь уже целую неделю. Весьма живописно развалившись в кресле, стоявшем у окна, Димон, размахивая руками почти до потолка, искусно развлекал байками изумленную Юмашеву. Она, слегка ссутулившись и подобрав под себя ноги, внимательно слушала, разглядывая глаза Ильина.

«Ничего себе глаза, обычные, без сумасшедшинки, присущей всем наркоманам. Он, пожалуй, слишком нормален для обычного потребителя опийного мака. Азартен, чересчур увлекающийся, даже страстен, но не шизофреник, абсолютно не шизофреник. Что он там балаболит?» Она прислушалась к мелодичному голосу Ильина:

— Однажды у китайского разбойника Чжи спросили: «Есть ли у разбойников свое учение?» — Разве можно выходить на промысел без учения? — ответил Чжи. — Угадать, что в доме есть сокровище — мудрость. Войти в него первым — смелость. Выйти последним — справедливость. Понять, возможен ли грабеж, — знание. Разделить добычу поровну — милосердие. Без этих пяти добродетелей никто не может стать крупным разбойником». Китайцы считают, что мудрецы самый вредный народ, если мудрецов прогнать, а грабителей оставить в покое, государство превратится в процветающий оазис.

— А зачем мудрецов надо прогонять? — спросила Юмашева.

— Потому что без мудрецов нельзя стать нравственным человеком. Но без них также нельзя стать и нормальным разбойником. Вред от мудрецов любому государству очень большой. Поэтому их нужно прогнать. Так считают китайцы. — Ильин свысока посмотрел на Юмашеву, явно кичась своими обширными знаниями в китайской философии.

— Наверное, древние китайские мудрецы учили грабить по-крупному. Выучили на свою голову каких-нибудь крупных олигархов. А вот тех, которые гоняются за одинокими дамочками по Марсову полю, может научить житейской мудрости только камера для подследственных. И они, эти марамои, к учению китайских мудрецов никакого отношения не имеют. Кто, будучи больным, считает себя больным, тот не является больным. Кто, не имея знаний, делает вид, что знает, тот болен. Кто, имея знания, делает вид, что не знает, тот выше всех. Понял, Дмитрий Борисович? Это тоже из китайской философии. Рузвельт, объясняя молодым людям пользу образования, говорил: «Совершенно необразованный человек может разве что обчистить товарный вагон. А выпускник университета может украсть целую железную дорогу». Так вот, Дмитрий Борисович, моя работа заключается в том, чтобы гоняться за необразованными людьми. Теми, кто чистит один вагон. А за олигархами пусть гоняются другие. Ты, Дмитрий Борисович, относишься к моему полю. И на этом поле я самый главный. Все понял?

— Гюзель Аркадьевна, в чем вы меня подозреваете? — Ильин подобрал ноги под себя, превратившись в нескладного человечка, совершенно непохожего на грабителя и разбойника с большой дороги, заодно знатока китайской философии.

— Составов у тебя много: грабеж в отношении сотрудника милиции, то есть меня, раз, — она загнула один палец, отставив руку далеко в сторону.

— Я не знал, что вы сотрудник милиции! — бурно запротестовал Ильин.

— Не важно, — она махнула оттопыренным пальцем на него. — Хранение наркотических средств — два.

— Солома не моя. Солома Силкина. Можете у него на том свете спросить, — Ильин даже подскочил в кресле.

— Побег из-под стражи — три. — Юмашева торжествующе загнула третий палец, искоса взглядывая на реакцию Ильина.

— Я не совершал побега. Меня отпустил Виктор Дмитриевич. Спросите его, он сам вам скажет. — Ильин вскочил, но Юмашева несильным пинком усадила его обратно.

— Будешь бушевать, вызову дежурного, наручниками пристегну. Угомонись, не бушуй, вспомни про китайскую мудрость. Кстати, где ты надергал знаний про даосизм? Будем считать, что ты самый образованный грабитель за время моей службы.

— Между прочим, я окончил университет, Горный. — Димон прикрыл глаза. — Вырос в интеллигентной семье. Мои родители дружили с… — Но Юмашева замахала руками, и Ильин замолчал.

— Не надо мне рассказывать о своих высоких покровителях. С одним из них я знакома. Виктора Дмитриевича откуда знаешь?

Ильин молча уставился взглядом прямо в переносицу Юмашевой. Он сверлил глазами ее лоб, будто намечал точку отстрела. «Кажется, он замолчал надолго, где же Резник с Жигаловым», — подумала Юмашева, и тут же в кабинет шумно ввалились запыхавшиеся оперативники.

— Гюзель Аркадьевна, как вы умудрились догнать Димона? — спросил Саша, не обращая внимания на помрачневшего Ильина, продолжавшего просверливать взглядом дырку во лбу Юмашевой.

— Я же мент поганый, — засмеялась она, — вы располагайтесь, а я ухожу. Сил нет. Слава. Знаешь, какие вопросы нужно задать? Или написать?

— Не надо, иди домой. На тебе лица нет. — Резник деловито расхаживал по кабинету, морща лоб и потирая руки.

— Опознание проведете? Или помощь нужна? — она уже стояла у двери в куртке, прижимая к себе злополучные пакеты и портфель.

— Проведем, проведем опознание. Только не волнуйся, отдыхай спокойно. Стресс сними, как следует, — крикнул ей вдогонку Резник.

«Вот и славно все получилось. Сейчас они проведут опознание. Вызовут Полетаеву и бабку с Гороховой улицы. Те опознают Димона. И завтра же я телеграфирую шифрограмму в Москву, дескать, управилась в срок. Киллера задержала, все приметы сходятся. Если Прошкин оклемается и тоже опознает Димона, тогда мне точно медаль дадут».

Гюзель не заметила, что она снова парит над Марсовым полем, погрязнув в тщеславных мечтах о будущей награде за непосильные труды. Всовывая ключ в замочную скважину, она покраснела от стыда: «Надо же, наверное, от переутомления грезятся мечты о будущих медалях, никогда не болела звездной болезнью». Гюзель сбросила куртку на пол у порога, поставила пакет и портфель в прихожей, и тотчас же услышала мелодичную трель телефонного звонка. Юмашева бросилась к телефону, долго не могла ухватить трубку за скользкий бок, а когда прижала ее где-то между шеей и ухом, сразу услышала заветные слова: «Если я сейчас тебя не увижу…»

— Я умру, — закончила она фразу, — приезжай, я тоже страдаю без тебя.

— Зато ты даешь мне ощущение одиночества, с твоей помощью я уже знаю его вкус и цвет, даже могу попробовать на зуб, — тихо сказал Андрей и замолчал, но трубку он не повесил, вероятно, ждал от нее каких-то особенных слов.

— Приезжай. Ты мне будешь читать стихи, а я буду таять от поэтических слов, как мороженое, как воск, как февральский снег на солнце.

И она услышала короткие гудки. «Значит, он уже в пути, сейчас он придет», — и она заметалась по квартире, запихивая в шкаф куртку, пряча подальше портфель с фотографиями и выкидывая из пакета продукты прямо в раковину. «Господи, кажется, не успею ничего приготовить, какая я бездарная хозяйка», — она ругала себя вслух, не щадя самолюбия, даже не вспоминая о том, что всего полтора часа назад на нее было совершено разбойное нападение.

* * *

В домашней гостиной, недавно отремонтированной в авангардном стиле, нечто среднее между промышленной революцией и функциональной эклектикой, утонув в глубоких креслах, сидели двое мужчин. Один из них был наголо выбрит, его голова походила на страусиное яйцо, блестящий череп безжизненно отливал глянцевой желтизной. Его собеседник держался чинно и с достоинством, он по-хозяйски обводил взглядом стены, неравномерно окрашенные темно-синей матовой краской, потолок, на котором горбились толстые электрические провода, свисавшие сверху жирными змеями, ввинченные в провода обычные лампочки-груши тускло отсвечивали на бритой голове гостя.

— Как-то непривычно глазу, — сознался бритоголовый, глядя на свинцово-жирные провода, — никогда не видел такого дизайна.

— Знаешь, во что обошелся мне этот дизайн? Вслух боюсь сказать, могу только на бумажке написать, — засмеялся хозяин, — из Москвы эта мода пришла. Там сейчас евроремонт не в моде, буржуазный стиль не прижился, крутыши поменяли себе сознание, они ломают стены в домах, делают подвалы на последнем этаже, а чердаки на первом. А один чудак отремонтировал себе квартиру, полностью переделав ее под больницу. Говорят, он даже собственный морг в квартире построил. Входишь в дом, а там везде каталки на колесиках, красные кресты, утки, плевательницы. И кровать у него на колесиках, как у настоящего больного. На Москве говорят, обошелся ему этот ремонт в «лимон баков».

— Вам, Сергей Николаевич, ремонт тоже обошелся в копеечку? — прищурился бритоголовый.

— Ну, не «лимон», конечно, но обошелся… Ладно, не будем о грустном, — спохватился Сергей Николаевич. — Давай о деле.

— Но у меня дело стремное, не знаю с чего начать, — бритоголовый покрутил шеей, позвонки глухо хрустнули, и Сергей Николаевич раздраженно поморщился.

— Ты говори-говори, не тяни кота за хвост. Зачем пришел?

— У меня вещица одна завалялась, надо бы срочно сбросить. Мне хранить негде, с собой носить опасно, сами знаете.

Сергей Николаевич долго молчал. Он задумчиво смотрел на глянцево-блестящую голову гостя, на жирные провода, на окна в белых пелеринах.

— Вещица при тебе? — спросил он, внимательно разглядывая оконные пелерины, искусно перекрученные в эффектные воланы.

— С собой, Сергей Николаевич, с собой. Сами понимаете, опасно носить при себе, — бритоголовый прикусил нижнюю губу.

— Цена какая? Вещь-то паленая? — строго спросил Сергей Николаевич.

— Паленая, вещь паленая. Спрятать надо в надежном месте лет на десять, если не больше, — склонил голову гость в притворной покорности.

— Цена какая, спрашиваю? Раз паленая вещь и цена ей три копейки. — Сергей Николаевич ухватил гостя за колено. Бритоголовый скривился от боли.

— Ну, не три, побольше будет, — гость вытащил из-за пазухи завернутый в салфетку предмет и протянул хозяину.

— Соня, иди сюда, — крикнул Сергей Николаевич, бритоголовый поднял руку в знак предостережения, но было уже поздно. В гостиную вплыла дородная дама средних лет, с пышной грудью и крутыми бедрами. — Соня, — Сергей Николаевич не обращал внимания на угрожающие жесты бритоголового, — Соня, посмотри, что нам принес дорогой гость. Какая красота!

— Какая красота! Ой, хочу-хочу-хочу! — томно шепелявя, капризным голоском пропела Соня. — Хочу!

— Ну, иди-иди отсюда, не мешай нам разговоры разговаривать, — муж шутливо хлопнул супругу по бедру, и она игриво демонстрируя мощную комплекцию, также плавно удалилась из гостиной, как и появилась.

— Десять штук? Согласен? Больше не дам, — категоричным тоном заявил Сергей Николаевич.

— Да вы что, Сергей Николаевич! Ей цена — полмиллиона зеленых. Какие десять штук? — бритоголовый силой вырвал блестящий предмет из рук хозяина.

— Такие десять штук. Тебя сцапают с этой диадемой в два счета, фамилию не спросят. Ты же в розыске?

— Нет. Не в розыске, — бритоголовый густо покраснел.

— А я знаю, откуда эта диадема. Она из квартиры Кучинского, так? Так, — сам себе кивнул Сергей Николаевич. — Десять штук, больше не дам. Наличными.

Сергей Николаевич бережно отнял диадему у бритоголового. Тот смотрел на блестящую игрушку грустными глазами, словно прощался с ней навеки.

— Тебе нигде не дадут больше. А могут и вовсе замочить, если узнают твое уязвимое место. И потом, эта игрушка лет десять не может появиться на людях. Так? — Сергей Николаевич дождался, пока бритоголовый кивнет в знак согласия. — Так. Соглашайся. Я не себе беру. У меня знаешь, какие расходы, везде дерут, как липку. У меня дача в Разливе в месяц обходится в штуку баксов. Соньке не оставлю, у нее и без того полно цацок. А я всего-навсего простой начальник райотдела ГИБДД. Отдам в хорошие руки, не беспокойся, люди надежные, они не сдадут, твою диадему спрячут в надежном месте.

— Ладно, согласен, — вздохнул бритоголовый, принимая пачку долларов, перетянутых аптечной резинкой. Он так и не понял, откуда Сергей Николаевич взял пачку купюр, в кресле денег не было, на хозяине красовалась широкая футболка кирпичного цвета и такие же широкие спортивные штаны без карманов, и откуда возникла пачка денег, гостю было абсолютно непонятно.

— Ну, все, удачи тебе. — Сергей Николаевич легко поднял бритоголового из кресла, и довольно нагло подтолкнул к выходу. Прогонять гостя из гостиной было удобно. Кухня, прихожая и гостиная совмещались, не пересекаясь в пространстве. Кресло прокатилось вслед за ними и остановилось в недоумении посередине гостиной. — Смотри, у меня и мебель сама ходит, новый стиль, — рассмеялся хозяин, рывком возвращая кресло на прежнее место.

Бритоголовый долго стоял во дворе, разглядывая номера припаркованных у подъезда машин. Один номер его заинтересовал, и он еще долго смотрел на него, будто хотел запечатлеть в памяти на всю оставшуюся жизнь. Номер был прикреплен к новенькому, сияющему свежей краской «мерседесу», и он отличался от других автомобильных номеров ровной величиной цифр «2222 78РУ», словно гибкие двойки склонили свои лебединые шеи в угодническом поклоне перед топором-семеркой.

* * *

Жигалов сидел на столе, по-сиротски скрестив ноги. Всем своим видом он напоминал беспризорника из старых фильмов середины прошлого века. Такой же бесприютный скиталец, не циничный и наглый, как попрошайки третьего тысячелетия, а романтический герой вроде средневекового пирата-малолетки или флибустьера-подростка. Резник спал на стульях, заложив руки за голову, выставив ноги остроконечным циркулем. В кабинете стоял крепкий запах мужского пота и табака. Юмашева, не здороваясь, влезла на стул и открыла форточку. Затем посмотрела на Жигалова и вежливо спросила, сдерживая рвущийся наружу гнев: «Провели опознание?»

— Угу, — уныло мотнул головой Жигалов, и Гюзель Аркадьевна тихо охнула.

«Чуяло мое сердце неладное», — сердито подумала она.

— Что «угу»? Что это означает? — она схватила его за воротник куртки и потрясла изо всех сил.

— Не опознали Димона. Очевидцы в голос заверещали, что это не он. — Жигалов сжал губы, точно так же, как сжимают мальчишки, чтобы не заплакать от чувства переполняемой горечи.

— Как это не опознали? Не может быть! Обе не опознали? И Полетаева и бабка с Гороховой улицы? — заорала Юмашева и разбудила Резника. Он приоткрыл глаза и сразу же закрыл их, пережидая бурю.

— Бабка сразу сказала, что видела не Димона. А Полетаева немного посомневалась, а потом категорически заявила, что видела в окно не его, а кого-то другого. И второй, что к ней приходил, тоже не он. Она же его видела в пятнадцатой квартире, правда, мельком.

— Кого? Димона? — недоуменно спросила Юмашева. — Там такая суматоха была. Могла и не узнать, он же без шапочки был, с длинными волосами. А остальные приметы? Как же приметы?

— Приметы-приметы… Все относительно, — Резник потянулся, потер глаза и скинул ноги на пол, — они его лицо не опознали, а все остальное сходится; куртка, джинсы, шапочка, рост, телосложение, овал лица, даже разрез глаз сходится. Но это не Димон.

— А остальные составы? Надеюсь, по остальным составам российского уголовного кодекса вы его «приземлили»?

— Отправили в камеру по грабежу в отношении тебя. И за солому, изъятую на квартире у Силкина. И допросили в отношении смерти Силкина. Знаешь, что он сказал нам?

Юмашева невидящим взглядом посмотрела на Резника. «Откуда я могу знать, что сказал Ильин? Если бы знать, что они провалят такое дело, — злилась она, — а, собственно говоря, почему провалят? Очевидцы видели другого человека, их же не заставишь признаваться, чтобы они опознали кого-то еще, кто очень нужен нам!»

— Он сказал, что шприц пронес Силкин. Что в шприце был чистый ацетон, и Силкин давно хотел дать дуба. Искал повод, чтобы распрощаться с нами навеки. Скорее всего, до суда дойдет один грабеж в отношении тебя. Так что, готовься выступить свидетельницей на суде.

— Опять все рассыпалось. А как удачно все начиналось. Что ж, давайте искать вдову Кучинского. Слава, звони Петру Яковлевичу, а ты, Саша, прекрати строить из себя Гавроша и беги вниз, срочно разыщи Коваленко. Скажи Виктору Дмитриевичу, что он мне срочно нужен. Есть разговор к нему, так и передай. Да не забудь проверить пост по Карповой!

После того как за Жигаловым закрылась дверь, они еще долго молча смотрели друг на друга. Первым спохватился Резник.

— Надо еще раз посмотреть уголовное дело. Иначе мы застрянем на месте. Надо посмотреть материалы, протоколы допросов почитать. — Он поскреб небритый подбородок.

— Если Петя тебе разрешит. Иди, договаривайся с ним, вы люди молодые, ровесники, надеюсь, найдете общий язык. Слава, у меня руки опускаются, не могу больше. — Юмашева присела на корточки у стола.

— Ты что-то бледная. Не выспалась? — Резник навис над ней, наклонился, схватил за плечи и затем легко поднял на ноги. — Совсем отощала, вес теряешь. Что с тобой? Влюбилась, что ли?

— А что, нельзя? — Юмашева хмыкнула и покраснела.

— Ты еще краснеть не разучилась, надо же, — он покачал головой, что, вероятно, означало безмерное удивление такой уникальной способностью — краснеть. — Гюзель Аркадьевна, пошел я в прокуратуру?

— Пошел-пошел, — прикрикнула она, вытаскивая из портфеля фотографии и документы. — Не забудь про коммерческий институт.

— У меня там целая бригада работает. Через два дня закончат проверку и подготовят докладную записку. Кстати, оказывается, институт перепрофилировали, теперь он функционирует под другой вывеской. Махинация века оказала благотворное влияние на развитие науки. К тому же коммерческий институт и редакция газеты «Секретный документ» находятся в одном здании. Под одной крышей и даже на одном этаже. Вот какие метаморфозы происходят с научными заведениями в двадцать первом веке.

— Это хорошая новость. Вполне возможно, мы что-нибудь нароем в этом хитросплетении прессы и науки. Какой-то медиапром, если не сказать больше. Иди, Резник, иди, договорись с Петром Яковлевичем. Ведь у нас с ним одна цель. Так что пусть на время забудет о ведомственных амбициях.

* * *

Белый «мерседес», сверкая свежей краской, ослепляя встречных водителей своей нетронутой целомудренностью, на всех парах несся по Московскому проспекту, как будто он мчался по основной магистрали многомиллионного города не в середине рабочего дня, а ранним воскресным утром по пустынной пригородной трассе. Сергей Николаевич торопился на встречу с известным коллекционером антиквариата, который живо интересовался историческими безделушками, нашумевшими в свое время своим появлением, затем бесследно исчезнувшими с антикварного горизонта. Лишь в альбомах оставались фотографии утраченного изделия. Если они вдруг выныривали из забвения, вытащенные чьей-то преступной рукой из укромного тайника, коллекционеры рыдали от отчаяния, что не могут приобрести драгоценность в собственность. И не могут уничтожить все альбомы с изображением некогда утраченной драгоценности. Ведь все, что состоит на учете у государства, тому же государству и принадлежит. Сергей Николаевич спешил. Ему хотелось быстрее сбыть с рук драгоценную, но очень опасную игрушку. Еще ему хотелось получить определенную мзду за риск, и еще очень хотелось успеть на совещание к начальнику управления. Присутствие на таких совещаниях входит в обязательный ритуал. И за опоздание или, не дай бог, неявку на такое мероприятие, никому не поздоровится. Даже непотопляемый Сергей Николаевич опасался гнева строгого руководителя. «Мерседес» словно чувствовал настроение хозяина и тоже торопился, шел под все сто двадцать. И ни один сотрудник ГИБДД не мог остановить автомобиль за превышение скорости, номера с четырьмя гибкими, склоненными в поклоне двойками, знал наизусть даже простой патрульный милиционер. Коллекционер имел несчастье проживать в старинном доме, подпираемом высокими колоннами. Сергей Николаевич переключил скорость, впереди застыла автомобильная пробка. Огромная колонна машин выпускала сизо-смрадную копоть в морозный воздух. Сергей Николаевич присвистнул, как его угораздило вляпаться в пробку, в самую центрифугу чада, ведь его непростые номера действуют на простых смертных водителей, как красная тряпка на разъяренного быка. У водителей и без того глаза налиты кровью, а тут, совсем рядышком, застрял белый «мерседес» с необыкновенными номерами 78 региона. «Мало ли что», — суеверно прошептал Сергей Николаевич, доставая проблесковый маячок и высовывая его в окно. Он скрывал даже от самого себя, что в глубине души побаивается разъяренной толпы. Точно так же боится взбесившегося быка юный тореадор. Сергей Николаевич с трудом водрузил маячок на крышу «мерседеса» и, протащив машину по узкому тротуару, от души насладился великолепным зрелищем. Пешеходы, не ожидавшие встречи с машиной в пешеходной зоне, рассыпались в разные стороны, торопясь ускользнуть от внезапной опасности, боясь переломать себе конечности на обледеневшем тротуаре. «Точно как тараканы бегут», — подумал Сергей Николаевич и совершенно не к месту вспомнил яркую картинку из его юности: он входит в общую кухню в заводском общежитии, включает свет, и тараканы вместе с крысами бросаются по грязному полу врассыпную. Однажды одна из могучих крыс вскочила ему на ногу. Сергея Николаевича передернуло от навязчивой картинки, почему он чувствует тяжесть крысиного тела на ноге до сих пор? Почему крысиная картинка изводит его много лет? Он уже давно не живет в общежитии. У него есть квартира на Московском проспекте в сталинском доме. Есть огромный коттедж в Разливе. Имеется небольшая, но уютная секретная квартирка в центре города, кстати, об этом уютном гнездышке даже супруга Соня не знает, и во всех этих квартирах и коттеджах нет ни крыс, ни тараканов, там чисто и красиво, но картинка с видением осталась жить в глубинах его мозга. Сергей Николаевич встряхнул головой, отмахиваясь от кошмара, но перед его глазами изредка пробегали крысы и тараканы, как он ни старался отмахнуться от наваждения.

Сергей Николаевич не успел затормозить, съехав с тротуара. «Мерседес» на всей скорости врезался в пробку, послышался тупой звук, скрежет, лязг, и тут же прогремел взрыв. Последнее видение промелькнуло перед глазами Сергея Николаевича: крысы заполонили весь город и «мерседес» медленно двигался прямо по шевелящимся живым тварям. Колеса пережевывали живую ткань, но крысы все равно заползали под машину, просачиваясь в салон и подбираясь к Сергею Николаевичу. Он отмахивался от них, хватал склизкие тельца и бросал, бросал в открытое окно, но они уже залезали в другое окно, неизвестно кем открытое, и заполняли салон, свесив длинные хвосты со спинок сидений, обтянутых белоснежным мехом. Он схватил одну, самую наглую, самую рыжую, самую жирную крысу, сжал в кулаке и вдруг окостенел, глядя на оставленный мир выпученными стеклянными глазами.

* * *

— Гюзель Аркадьевна, ЧП! — издавая воющий звук, разнесся по кабинету гулкий фон селектора. «Совсем как при бомбежке», — поморщилась Юмашева, тщетно пытаясь уменьшить громкость звука. Она крутила рычажок туда-сюда, туда-сюда, но селектор выл, напоминая скрежещущим звуком о грядущих бедствиях, чрезвычайных происшествиях, наводнениях, взрывах и пожарах. Юмашева в сердцах выдохнула воздух, хотела по-мужски выматериться и сплюнуть на пол, но не решилась. Жалко себя стало.

— Что там у тебя? — спросила она, перекрикивая воющий звук.

— Да не у меня, а у вас, Гюзель Аркадьевна. ЧП, взрыв на территории, взорвался белый «мерседес» у Дворцового моста. В МЧС, Главк, ГИБДД и прокуратуру я уже сообщил. Машина на парах.

— Молодец! Бегу.

Она опрометью выбежала во двор и птицей взлетела на высокое сиденье уазика.

— Гони, милый! Не дай бог, опоздаем на место происшествия, — она потрясла водителя за рукав серой куртки.

Она увидела издалека, что место происшествия уже оцеплено. «Молодцы гаишники, постарались, опередили эмчээсовцев ровно на полминуты, — обрадовалась она. — Сейчас нагрянут высокие чины, начнут устраивать осмотры, разносы и разгоны, надо морально приготовиться к эмоциональным перегрузкам, в конце концов сотрудникам органов внутренних дел и пенсию назначают раньше срока как раз за перенесенные стрессы в экстремальных условиях, возмещение морального ущерба, так сказать, пожизненно».

Она приблизилась к месту происшествия, стараясь не привлекать к себе повышенного внимания со стороны руководящего состава, сосредоточенно разглядывающего останки «мерседеса». Расторопный сотрудник ГИБДД успешно разрулил ситуацию, умудрившись рассосать пробку в считанные секунды, оставив очевидцев происшествия в сторонке, остальные же машины плавно перетекали в узкую ложбинку между руководящим составом и изгородью, на скорую руку смастеренную из шестов с полосатой лентой. От сияющего «мерседеса» остались лишь небольшие куски блестящего бока. Автомобиль корчился в предсмертных муках. Тело Сергея Николаевича лежало на проезжей части, широко раскинутые ноги казались нелепыми в соединении с искореженным взрывом туловищем и головой. Рука Сергея Николаевича осталась прижатой к груди, эксперт пытался разжать обгоревшие пальцы, намертво сжимавшие какой-то блестящий предмет.

— Давид Осипыч, что там у него в руке? — спросила эксперта Гюзель Аркадьевна, наклонившись над обгорелым грузным туловищем Сергея Николаевича.

— Хреновина какая-то, пальцы не дает разжать, намертво склеил, что ли, — пробурчал Давид Осипович, продолжая свое скорбное занятие.

— Давай, я попробую, — она прижала предмет книзу, потом дернула кверху, закостеневшие пальцы неохотно отпустили блестящую игрушку. Бумажной салфеткой Юмашева подхватила небольшой круглый предмет и поднесла поближе. Внимательно разглядев трофей, она громко ахнула и привлекла к себе повышенное внимание с самой неподходящей стороны своим полувоплем. Небольшая группа мужчин в шинелях и куртках мгновенно обернулась на возглас и уставилась на Юмашеву, державшую в руке небольшую, хрупкую с виду диадему, всю усыпанную алмазами.

— Это же аналог той самой знаменитой, Романовско-Пушкинской, ну, ее еще на выставке скоро представят. Точь-в-точь, как она, по телевизору показывали настоящую. Может, это вовсе не алмазы?

— Осторожно, — буркнул Давид Осипович, — не кричи, это копия, но алмазы настоящие. Копия диадемы была утрачена после революции.

— Значит, всплыла, как раз к выставке и всплыла. А это кто? Ты документы посмотрел? — она вопросительно посмотрела на эксперта.

— Смотри сама, мне не до этого, — он рассматривал пуговицы, кончики пальцев, обугленные сверху, и совершенно нетронутые пламенем с тыльной стороны, — машину-то взорвали. Сначала я думал, что это обычное ДТП, а это взрыв. Вызывай специалистов из МЧС.

— Сейчас сами прибудут, — Юмашева растерянно смотрела на номера «мерседеса». Эти номера знали все сотрудники ГУВД.

«Неужели, дело дошло до того, что сотрудников милиции взрывают среди бела дня, будто мы не в Петербурге живем, а где-нибудь в Грозном. Это же сам Сергей Николаевич, мы с ним на совещании как-то сидели рядом. Недавно я видела его у начальника управления в приемной, он пытался шутить надо мной, хотел приободрить меня, у него, кажется, астма была, или он от волнения так шумно дышал, черт его знает. Господи, что это я чертыхаюсь, человек только что дух испустил, может, его душа где-нибудь рядом находится, а я черта вспоминаю, надо бы помолиться, да времени совсем нет».

— Товарищ генерал, в руках потерпевшего находился вот этот предмет, я составлю акт в присутствии понятых, и передам диадему следователю, — она едва заметно козырнула, скороговоркой выпалив свою тираду, словно опасалась получить внеочередной выговор.

— Действуйте, — вполголоса сказал тучный мужчина, искоса разглядывая диадему. По-видимому, он боролся с внутренним желанием взять в руки дорогую вещицу, но не решался признаться окружающим в своих помышлениях.

«Наверное, генерал умирает от вожделения или просто размышляет, откуда взялась у простого начальника райотдела такая дорогая игрушка, в которую он намертво вцепился в предсмертных судорогах». Юмашева быстро нашла понятых, поманив пальцем двух пожилых женщин из толпы зевак, те молча повиновались ее повелительному жесту, пошли, как на охотничий манок, беспрекословно подчиняясь невысокой молодой женщине, обладающей командирскими повадками. Она быстро составила акт, подставила свою спину женщинам, чтобы они расписались в графе «понятые», затем отыскала взглядом следователя прокуратуры. «Наверное, это и есть Петр Яковлевич, вот где бог дал встретиться», — и улыбнулась ему самой очаровательной улыбкой, какие имелись у нее в запасе.

— Петр Яковлевич? Вы? Я вас опознала. Не пугайтесь. Милицейская интуиция подсказала мне, что вы тот самый Петр Яковлевич. Держите. Передаю вам очень драгоценную вещицу. Это не просто дорогая вещица! Изделие высокого искусства, представляющее собой большую культурную и историческую ценность. Поэтому спрячьте ее от греха подальше, чтобы никто не спер, не дай бог. Такая вещь — большой соблазн для человека, один уже пострадал. Видите, Петр Яковлевич, чем заканчиваются большие соблазны, — она кивнула на проезжую часть, где все еще громоздилось огромное бездыханное туловище Сергея Николаевича, — надеюсь, мы с вами подружимся?

— Придется вместе поработать, у нас столько дел накопилось, — сухо сказал Жданович и тяжело вздохнул. — У меня голова кругом. Не знаю, как мы разгребем такой вал.

— Разгребем, Петенька, сыночек, — Юмашева ласково хлопнула его по спине, отчего Жданович пошатнулся, с трудом удержавшись на ногах.

— Ну и рученька у вас, товарищ полковник, — он положил диадему в портфель и направился к машине. — Да скорой встречи.

— Пока-пока, — сказал Юмашева, глядя, как санитары грузят тело Сергея Николаевича, помещая его на узкие носилки, пытаясь сдвинуть неподвижные прямые ноги, так и не выправив ноги, с трудом подняли тяжелую ношу с мокрого асфальта и понесли скорбный груз в машину с красным крестом на боку.

«Санитары не особо церемонятся с начальником райотдела, — подумала Гюзель Аркадьевна, — он уже отмучился, бедный, может, ему на том свете лучше, чем нам, грешным, оставшимся здесь?» Юмашева проводила взглядом санитаров, размышляя, стоит ли ей оставаться на месте происшествия или лучше уехать в отдел? Она еще немного постояла, чувствуя смертельный холод от мокрого асфальта, от промозглой погоды, от необъятности предстоящих дел, от излишней суетности, и когда поняла, что тоска собирается поселиться в ее душе надолго, резво вспрыгнула на высокое сиденье уазика, молча махнув водителю рукой, дескать, поехали отсюда, здесь нам делать нечего.

В отделе ее ждал Коваленко. Он молча наблюдал, как она вышла из машины, одернула юбку и что-то долго говорила водителю. Затем построила приветливое лицо, изображая, будто только что увидела Виктора Дмитриевича, что настал, наконец-то, долгожданный момент для приветствия.

— Виктор Дмитриевич, доброго здравия. Изволили пожаловать на службу? Как мы рады вашему визиту, — она откровенно издевалась над ним, скрывая издевку за делано-приветливой улыбкой, — никак на обед приехали? А кушать хочется всегда?

— Однажды у китайского разбойника спросили, — Виктор Дмитриевич многозначительно поднял палец, призывая Юмашеву послушать, о чем таком интересном спросили китайского разбойника, — есть ли у разбойников своя теория?

— Один чудак уже рассказал мне эту сказку про китайского разбойника. Недавно рассказал. Кстати, у меня один нескромный вопрос имеется. Можно задать?

— Какой вопрос? — он шагнул ей навстречу и подал руку. Она крепко ухватилась за руку и перепрыгнула сразу через три ступеньки.

— Где вы познакомились с Ильиным? И что вас связывает? Любовь к китайской философии? Неужели «парня полюбил я на свою беду»? Не верю, — она ухмыльнулась, — а тебе, Виктор Дмитриевич, все равно придется когда-нибудь ответить на вопрос — какие интересы тебя связывают с Димоном. Только не мне, а следователю. Может, скажешь мне по старой дружбе, откуда взялись теплые чувства к Димону? Ты же знаешь, я не люблю загадок, — она остановилась на крыльце, рядом с ним, лицом к лицу, будто собралась драться с Виктором Дмитриевичем на дуэли.

— Ты любишь их разгадывать? — он цинично ухмыльнулся. — Знаешь, какая самая сексуальная позиция по «Камасутре»? Женщины любят ушами, а мужчины глазами.

— Тьфу, пошлость какая, — она сплюнула горечь от его слов, — могу ответить тем же, в любви все средства хороши, особенно противозачаточные. Ты же знаешь, не люблю пошлости, — упрекнула она его, — а вот загадки люблю разгадывать. Есть такой грех. А ты, как я понимаю, не собираешься отвечать на мой вопрос? Так? — она отошла от него, брезгливо пятясь к двери.

— Так. — Виктор Дмитриевич кивнул, продолжая цинично ухмыляться.

Юмашева открыла рот, она хотела что-то сказать, но передумала, открыла дверь и исчезла, оставив Виктора Дмитриевича на крыльце.

«Обойдусь без твоих признаний, — бормотала она, — милый мой, а вот ты не обойдешься без моих вопросов. Ломай теперь голову, ты же не знаешь, что я собираюсь предпринять и какие загадки собираюсь разгадывать».

* * *

Еще в коридоре она услышала, как телефон надрывается натужным криком, будто его неожиданно подключили к электрической сети высокого напряжения вместо привычной телефонной. Юмашева путаясь в ключах, открыла дверь и бросилась к телефону, словно именно этот звонок должен был изменить сложившиеся обстоятельства в лучшую сторону. Она схватила трубку и услышала голос Ждановича: «Гюзель Аркадьевна, я открыл сейф Прошкина. Вдова Кучинского находится в отпуске, через два дня будет в Петербурге».

— Она оставляла ключи кому-нибудь? — спросила Юмашева, густо покраснев, ну откуда Жданович может знать, оставляла ли кому-нибудь вдова Кучинского ключи от квартиры.

— Оставляла, — сказал Жданович.

— Кому? — Юмашева присела на край стола. Ей казалось, так легче услышать приятную или неприятную новость. Пока она еще не знала, по какой шкале можно оценивать степени новостей.

— Как это — кому? Прошкину! — удивленно воскликнул Жданович, он был удивлен, что Юмашева задает такой глупый вопрос. — Он и по голове получил за эти злосчастные ключи.

— Ах, да-да! — понимающе протянула она. — Когда приедет Кучинская?

— Через два дня. Поедете встречать? — осторожно поинтересовался Жданович.

— Поеду. Вместе с вами, Петр Яковлевич, вместе с вами.

Она бросила трубку и достала из сейфа фотографии. Вооружилась лупой, взятой когда-то на время у местного часового мастера, и прочно прижившейся в отделе, словно у лупы появилось новое место жительства. Юмашева верила, дотошное изучение архива семьи Кучинских принесет несомненную пользу. В каком-нибудь углу старого снимка она увидит разгадку всех тайн, скопившихся за последний месяц на территории вверенного ей отдела. Прошел час, второй, третий, телефонный аппарат молчал, часы притихли, будто остановились, так тихо они постукивали. Юмашевой в какой-то миг показалось, что телефонные провода обрезаны, а у часов кончился завод. Она сняла трубку, послушала гудки, положила трубку на рычаг. Посмотрела на ручные часики, сверила время с настенными, все в порядке, часы идут, завод не кончился, время не остановилось. Оно неторопливо постукивает, неслышно отсчитывая минуты, часы, дни, сутки, годы, века. Убедившись, что земля по-прежнему крутится, черная межгалактическая дыра еще не засосала ее в свою бездну, Юмашева нацепила лупу и приблизила к себе одну из фотографий. Она тут же отдернула лупу: на одном из снимков за спинами отдыхающих она увидела ту самую синюю «Ниву», новенькую, поблескивающую на солнце, повернутую к фотографу так, что номеров не было видно. На переднем плане смеялся живой и невредимый Кучинский, абсолютно не догадывающийся о предстоящей смерти, его по-братски обнимал худощавый парень в яркой футболке с пальмами. Одна из пальм разлаписто расстелилась по всему животу, поселив на парне небольшой оазис вечного благоденствия. Тот, кто брал в руки этот снимок, прежде всего видел пальму. Кучинский, машина, группа людей, стоявших в стороне, все изображенные на снимке оставались как бы за кадром. Пальма цепляла внимание своей разлапистостью и разухабистостью. «Из-за этой пальмы при обыске “Ниву” никто не заметил, слишком она яркая и заметная, и где такие футболки шьют? И кто этот парень, кем он приходится покойнику? Худощавый, лицо продолговатое, волосы длинные, но на фоторобот не похож». Она прижала пальцы к вискам, пытаясь унять боль. «У меня жуткая мигрень, я недосыпаю, недоедаю и недоживаю. Страсть заживо съедает мой организм, скоро от меня останутся кости и кожа, вместо полнокровной молоденькой женщины обществу предстанет тощая жердь, вроде современных фотомоделей, демонстрирующих свои скелеты на обложках модных журналов. Как хочется увидеть Андрея!» Она почти застонала: «Увидеть сейчас, сию минуту, сию секунду, если это не случится, я умру». Она с надеждой посмотрела на телефонный аппарат, но он молчал, грозно нахмурившись, будто осуждал ее за легкомыслие. Юмашева покорно убрала пальцы с висков и сложила фотографии в портфель.

«И мигрени у меня нет, и работа у меня самая лучшая, и разгадывать загадки умею лучше всех, — уговаривала она себя, проводя внутри себя нечто вроде аутотренинга. — Надо работать, и победа придет. Победа всегда приходит к тому, кто работает, а не страдает. И не ждет телефонных звонков от любимого мужчины». Она старалась не думать о неприятностях, заодно прогоняла подозрения в отношении своего заместителя: «Если подозревать всех окружающих, то крышу снесет от паранойи. Напрочь».

— Гюзель Аркадьевна, мои ребята закончили проверку в коммерческом институте. — Резник ворвался в кабинет и с торжествующим видом уселся верхом на стул. — Могу доложить.

— Слава, у тебя такой бравый вид. Будто ты поймал косой десяток бандюков. Говори, что они там нашли.

— Кое-что накопали. — Резник помахал перед носом Юмашевой прозрачной папкой с бумагами. — Вот. Вся деятельность института с его основания до наших дней. Зачитать?

— Зачитывайте. Только зачитывайте «с чувством, с толком, с расстановкой…» — она устроилась поудобнее в кресле и приготовилась слушать.

— Институт, разумеется, «крыша». Существует некая организация, с головным центром в Москве, которая уже несколько лет болванит наш российский пипл почем зря.

— Российский пипл обожает, когда его нагибают раком. Так что там за организация? — перебила его Юмашева.

— Несколько московских ребят из физического института в Дубне совершенно замучились жить на тощие зарплаты кандидатов наук и младших научных сотрудников. И в один прекрасный солнечный день, — Резник вальяжно разглагольствовал, положив ногу на ногу, и Юмашева не выдержала, она неожиданно вскочила из кресла и пристукнула его по плечу, — драться нехорошо, — сказал он ей с упреком.

— А ты не важничай, по-хорошему же попросила, говори «с чувством, с толком, с расстановкой…» — она уселась в кресло, весело хмыкая под нос. «Это хорошо, что парня не сломала наша работа, он остался таким же веселым, добрым, и интеллигентным, — думала она, глядя на Резника, — пусть бы остался таким как можно дольше».

— Так вот, они подумали немного, эти ребята, и придумали, как им жить дальше. Они зарегистрировали страховое общество в Дубне, затем перерегистрировали его в Москве, немного погодя создали филиалы по всей стране. Это общество напоминает по своей структуре «МММ». Сейчас много таких обществ, они обувают пипл под полную гребенку.

— А чем отличается «МММ» от страхового общества? — спросила Юмашева.

— Ничем. Ребята создали филиалы по стране, зарегистрировали их, как коммерческие институты, которые якобы обучают людей зарабатывать деньги. Проводят обучение, семинары, лекции, даже преподаватели и профессоры имеются.

— Что в этом криминального? — она вздохнула. «До чего Резник любит длинные рассуждения, лучше бы научился говорить коротко и ясно».

— Криминал скрыт, но не глубоко. Ты смотри, чему они обучают. Процесс обучения мошенничеству — они дают объявления в газетах, типа «Вакансия», «Профессия», «Кадры», «Из рук в руки», причем объявлений так много, что они сбивают с толку безработных. К примеру, в одной газете на одной и той же странице публикуются телефоны, примерно с сотню, о приеме на работу. Обещаются срочные ссуды, кредиты, высокие зарплаты, короче, почти на всех страницах газеты разрекламирована райская жизнь, которую гарантирует страховое общество, в разных юридических лицах, разумеется. Люди покупаются на кредиты в основном. Звонят, им назначают собеседования, собирают в определенном пункте, и вот там происходит основное действие — людей зомбируют.

— Слава! — прикрикнула Юмашева. — Давай о деле!

— Только о деле! Зомбируют. Однозначно! Собирают по пятьдесят-шестьдесят человек и начинают зомбировать, а делают это опытные профессиональные психологи.

— Надеюсь, психологи получают высокие оклады? — спросила Юмашева, ерзая в нетерпении в кресле.

— Наверное, получают. Это их дело. Называется процесс зомбирования: «фокус-группы». И состоит он в том, что люди, пришедшие наниматься на работу, оболваниваются по полной программе. Им предлагаются схемы быстрых заработков. И все эти схемы построены по системе Мавроди.

— Неужели, люди покупаются на это дело? Не верю! После «МММ» такое невозможно, — заявила Юмашева, усевшись наконец-то удобно.

— Покупаются. Из группы в пятьдесят человек в одном пункте завербовывают от трех до десяти человек, а иногда до пятидесяти процентов. Каждый из них должен застраховать двадцать человек. Те, в свою очередь, должны привести еще по двадцать, причем каждый, и так до бесконечности. Организация суровая, московские ребята вошли во вкус, деньги придали им вес и положение, они купили себе крышу в органах, и не одну, и живут теперь весело и беззаботно.

— Что это означает — купили крышу и не одну? — она уже злилась. «Такие простые истины, а Резник плавает в них, как юный пионер».

— Это означает, мать, что они купили, к примеру, сначала ментов, затем купили прокуратуру, налоговую, и если кто-нибудь прижимает их все-таки, иногда пипл спохватывается и начинает строчить жалобы, тогда они сдают эти крыши. В результате, чтобы не оказаться в заднице, органы покрывают друг друга, тем самым, давая волю и простор деятельности новоявленной «МММ».

— Это понятно. Разветвленная коррупция, ворон ворону глаз не выклюет. К убийству Кучинского коммерческий институт имеет отношение?

— Самое прямое. — Резник соскочил со стола и принялся взволнованно мерить шагами кабинет. — Кучинский возглавлял институт, то есть филиал страхового общества, потом открыл свою компанию. Из института якобы уволился из-за скандала, затем институт перерегистрировали, а Кучинский назначил себя учредителем другого института. Организация напоминает секту, она создана по тем же правилам, обещает всем желающим безоговорочное исполнение сокровенных желаний. Секта? Секта. Каждый, кто входит в организацию, имеется в виду ее организующее звено, получает единовременное пособие и помощь всемогущих главарей организации. Главари могут проводить рискованные финансовые операции, зная, что в случае неуспеха их поддержат и морально и материально, даже от отсидки отмажут. Врагов они топят, причем делают это сообща, всем скопом. В итоге получилась криминальная структура, контролирующая огромную часть российской экономики. Организация полностью законспирированная, закрытая, никто не знает, где находится ее головной центр. Секта? Секта, — сам себя спросил и сам себе ответил Резник. Он молча походил по кабинету, не обращая внимания на Юмашеву. Взглянув на нее, он спросил: — Продолжать?

Она молча кивнула. «Кажется, ясно, в чем дело, — подумала она, — прав московский генерал Николаев, киллер действовал по схеме, убивал по заказу одной организации, все мелкие фирмы и общества с разными дурацкими названиями — звенья одной цепи. Как все просто!»

— Все, кто связан с организацией, упорно скрывают свое положение. Они конспирируются под владельцев предприятий, фирм, институтов. В действительности, все они завязаны на оболванивании российского народа, на них работают пресса, телевидение, агенты, пропагандисты. Чем больше они вытянут народных рублей, тем богаче организация.

— Откуда они набирают своих адептов? — спросила Юмашева.

— Из тех, кто прошел обучение. Кто привел им те самые двадцать человек. После этого они принимают такого человека в свои ряды, помогают ему, через строго определенное время, если этот человек не проколется, зарекомендует себя с положительной стороны, они могут ввести его в состав организации.

— Где здесь нарушение закона? Ведь они же выполняют свои обещания.

— Примерно одному из тысячи. Остальные не в счет. — Резник присел рядом с Юмашевой. — Мать, мы вышли на хороший след.

— Один к тысяче? Хороший след. Не спорю. Молодец! Сколько времени ты затратил на проверку? — Она пересела за стол и открыла папку с оперативно-розыскным делом.

— Две недели. Но эти две недели стоят того. — Резник прищелкнул пальцами.

— Не зазнавайся. И не забудь про крыши. Вполне возможно, их крышует кто-нибудь из наших. Какой взнос они требуют с рыла?

— Каждое рыло должно им принести в клюве по сто баксов. Есть и другие программы, ну, другой вид страховки, тогда триста баксов, короче, до тысячи долларов.

— Автострахованием они занимаются? Это, наверное, сейчас очень модно среди мошенников, заниматься исключительно автострахованием. — Она улыбнулась, подумав про себя, что такая организация может страховать даже трупы и украденные драгоценности.

— Занимается. Договоры фальшивые. Хотя внешне к форме не придраться, все тип-топ, печати, подписи, адреса, номера счетов, — Слава вытащил из папки договор и помахал им в воздухе.

— А при проверке ни один адрес не подтверждается? Счет не зарегистрирован и печать утеряна? Так? — она тоже достала пачку договоров, взятых напрокат из опечатанной квартиры Кучинского.

— Йес, босс!

Они помолчали, разглядывая договоры, сличая печати, адреса, телефоны, указанные в реквизитах.

— А редакция газеты «Секретный документ» тоже им принадлежит? — спросила Гюзель Аркадьевна, не поднимая головы.

— Да. Со всеми потрохами.

— А какой резон им давать статью на самих себя? Чтобы мы провели проверку по статье в газете и обнаружили, что организация криминальная и имеет влияние на российскую экономику?

— Разумеется. Ты проводишь проверку по статье, обнаруживаешь, сколько у них друзей в правительстве, и навсегда забываешь о глухарях. — Резник многозначительно посмотрел на портрет президента и сразу же отвел взгляд.

— Меня запугать, что ли? Чушь какая-то, — она с сомнением посмотрела на Резника, — что-то не сходится. Не знаю, что не сходится, но, по-моему, ты не прав. Газета, работающая на деньги работодателя, полностью от него зависящая финансово, дает статью, чтобы мы с тобой разоблачили законспирированную организацию. — Она бросила договоры на стол и принялась ходить по кабинету, туда-сюда, туда-сюда, молча отмеривая километры сомнений.

— А куда ты пойдешь с этой информацией? К генералу? Так он тебя прогонит. В Москве предъявишь, как доказательство? Тоже отпадает. Кто тебе поверит? Организация закрытая, но она запросто может для заинтересованных лиц, вроде нас с тобой, дать подобного рода статью, чтобы мы не зарывались, не шли в нужном направлении, дескать, все равно все останется на своих постаментах. Не топчите ножки, ребята, не суетитесь. — Он присоединился к Юмашевой и они вместе ходили по кабинету, мрачные, сосредоточенные, надеясь найти в долгом пути что-нибудь подходящее для новой версии.

— Ладно. Все понятно, хоть ничего и не понятно. Надо ждать Кучинскую. Может, поехать за ней? Поедешь? А то, не дай бог, они и ее замочат. Поедешь?

— Йес, босс! — козырнул Резник. — Хоть на край света.

— Вот и хорошо. Иди, собирайся, оформляй командировку.

— А куда? — он уже взялся за ручку двери, вопросительно уставившись на Юмашеву.

— У Ждановича спросишь, он только что звонил. Я бы и сама съездила, но меня не отпустят, да и твое это дело, по командировкам ездить. Слава?

— Что? — спросил он из-за двери.

— Будь осторожен. Когда вернешься вместе с Кучинской, сразу позвони, я обязательно встречу.

Она нажала кнопку селектора и тихо сказала, прижимая палец к правому виску:

— Саша, надо съездить в изолятор к Ильину, допроси его еще раз, ну, там, покрути пальцами, что ли, ты же умеешь. Проясни один вопрос, помнишь, какой вопрос? Помнишь? Вот и хорошо, удачи тебе!

«Опять проблемы, новые идеи, версии, допросы, объяснения. Просвета не видно, — она тоскливо посмотрела на закрытую дверь, — надо научиться ждать, а я никогда не умела ждать, терпения у меня не хватало, вот и извожу себя тоской и отчаянием. Все будет хорошо, и киллера найдем, и Андрей позвонит, и взыскание с меня снимут, и даже медаль дадут, прикрепят ее на грудь, и она станет моим ожерельем». В этом месте Юмашева густо покраснела и потерла пальцами виски, мигрень все-таки не проходила. Работать надо по совести, а не за награды, и она вновь принялась изучать фотографии, достала из сейфа снимок, выпрошенный на время у Валерки Карпова, и долго рассматривала, сличая, подносила к свету, ставила к лампе, затем сняла телефонную трубку и набрала номер.

— Слава, ты никуда не едешь. Беги сюда. Есть новость. Хорошая или плохая, пока не знаю.

Она долго всматривалась в снимки, закрывая глаза, открывая, словно боялась, что изображения исчезнут и на снимках окажется глянцевое пятно вместо лиц. На фотографиях был заснят в разное время один и тот же человек — Карпов Евгений Владимирович, родной сын назойливой старушки — Карповой Анны Семеновны, отец Валерки, муж Натальи Леонидовны.

«Почему мы до сих пор не отработали эту версию? Какую? — вслух спросила себя Юмашева. — Какую версию? Пришла настырная бабка в отдел милиции с заявлением, долго убеждала, что сын ее жив, нормальный человек разве может в это поверить? Нет, не может нормальный человек поверить, — сама себе ответила Гюзель, — бабку было жалко, согласна, а версии никакой не было, пока не наткнулась взглядом на эти снимки. Сходство можно обнаружить только при внимательном рассмотрении. Значит, Кучинский был знаком с Карповым, они вместе отдыхали, загорали, работали. Если они вместе работали, почему Лесин ничего не сказал? Потому что его никто об этом не спрашивал. Лесина допросить — раз, Коваленко допросить — два, Ждановича отправить за вдовой Кучинского — три. Без этих мероприятий мы никогда не найдем того, кто расстрелял капиталиста Кучинского. Пока я не выполню эти три пункта, личная жизнь для меня не существует и точка».

Она стукнула кулаком по столу и вздрогнула. Стук громом прогремел в кабинете, отдаваясь гулким эхом в стенах. «С таким же громом взорвали “мерседес”, вот это у меня удар», — рассмеялась Юмашева и посмотрела в зеркало, на нее смотрела бодрая и молодая женщина, с живыми глазами, без тени мигрени и сомнений на лице. Резник вошел без стука, не скрывая недовольства.

— Мать, что случилось?

— Славочка, мой дорогой, я тут нашла нечто, что в корне меняет наши планы. За Кучинской пусть едет Жданович, это его работа. А мы займемся своим делом, иди же сюда, не стой у двери, как сирота казанская.

Резник взял обе фотографии и долго смотрел на них, ничего не понимая, а Юмашева молчала, не зная с чего начать. Они еще долго переглядывались, словно встретились в первый раз с подобным фактом в своей практике.

* * *

Наташа вышла к машине и долго возилась с замком, ключ никак не хотел входить в промерзшее отверстие. «Ну и погода, то оттепель, то заморозки», — подумала Карпова, открыв, наконец, дверцу. Она удобно устроилась на сиденье и посмотрела на себя в зеркало, прежде чем повернуть ключ зажигания. Наташа еще не знала, куда поедет. Никакого определенного плана у нее не было, да и не могло быть, она не любила планировать события. Пусть жизнь поворачивается так, как ей нужно, вплоть до благополучного стечения обстоятельств. Кстати, никогда не ошибалась, ее ожидания оказывались не напрасными. Вот и сегодня, проводив Валерку в школу, она решила проехаться по городу, надеясь, что за рулем в голову придут свежие идеи. «Наташка просто фонтанирует идеями», — говорили о ней все знакомые. И впрямь, идеи рождались в ее красивой головке неожиданные и экстравагантные. Но сегодня особый день, сегодня исполнился месяц, как Наташа похоронила мужа, причем похоронила честь по чести, даже памятник ему поставила, гранитный, дорогой, не памятник, а настоящий скульптурный шедевр. Друзья и знакомые еще не видели памятник, и сегодня она должна представить им произведение искусства, воплощенное в гранитном камне на Серафимовском кладбище. Скульптор, давно бедствующий, влачивший жалкое существование на нищенское пособие от какого-то культурного фонда был ее старинным приятелем, и он с удовольствием взялся воплотить в куске гранита образ бывшего супруга Наташи. И его старания оказались венцом творчества, скульптора подгоняли нищета и жажда творчества, разумеется, голод оказался действенным стимулом, и памятник изумил зрителей своей утонченностью и классическими пропорциями, он сумел соединить несоединимое, классику и авангард в одном произведении, что редко удается даже великим художникам. Наташа гордилась памятником, словно она собственными руками изваяла искусным резцом образ героя-мученика из гранитного камня. И неважно, что герой-мученик в жизни слыл за мрачного ипохондрика, друзья не любили его, знакомые избегали, и терпели «героя» только из-за того, что рядом с ним всегда цвела рябиновой улыбкой красавица жена. На кладбище должны были собраться близкие друзья Наташи, у Евгения и друзей-то никогда не было, Наташа усмехнулась, одна мамаша сумасшедшая у него, да сын Валерка, правда, под большим вопросом, чей это сын, до сих пор Наташа сомневалась в отцовстве, лишь иногда ей казалось, что Валерка сын своего отца. Часто ей мерещились в сыне совсем другие черты, полузабытые, далекие, но родные, и они совсем не подходили под генную солянку семьи Карповых. Наташа резко затормозила, наконец-то заметив, как сутулый сотрудник ГИБДД машет перед носом автомобиля своей полосатой палкой, и она сразу вспомнила анекдот, привнесенный из школы Валеркой: Гарри Поттер захотел получить сказочное богатство и покрасил свою волшебную палочку черно-белыми полосками.

— Девушка, — сутулый гаишник наклонился перед открытым окном, — предъявите документы.

— Я что-то нарушила? — надменно спросила Наташа.

— Скорость, ну и вообще, — ухмыльнулся гаишник, ему больше подходило это старое название, чем новое, довольно запутанное, со сложной аббревиатурой — сотрудник ГИБДД, — техосмотр, автогражданка.

— У меня все в порядке. — Карпова протянула ему права с вложенной туда новенькой оранжевой купюрой. Обычно она расплачивалась с государственными грабителями стодолларовой ассигнацией, но сейчас кинула кусок пожирнее, чтобы гаишник побыстрее отвязался от нее.

Карпова до этой минуты ни разу не сталкивалась с законом борьбы противоположностей вплотную. Гаишник, увидев деньги, смутился и покраснел. Если бы в правах лежала обычная сторублевка, он бы спокойно взял купюру и махнул своей волшебно-полосатой палочкой, отпуская Наташу восвояси., но пять тысяч рублей сыграли злую шутку с дающей, гаишник помрачнел и отошел от машины, унося с собой права. Наташа округлила глаза, не зная, что ей делать, кричать, ругаться или спокойно проследовать за строптивым дорожным полицейским. Она почему-то не считала гаишников сотрудниками полиции, она относилась к ним, как к людям из коммерческой структуры: остановили за нарушение, надо кинуть им в права побольше денег, и тебя сразу оставят в покое, еще и сопроводят с мигалками до ближайшего перекрестка.

— Эй, вы куда? Куда вы пошли? Отдайте мои права? — раздраженно крикнула она в спину упрямому гаишнику, но он даже не обернулся, он продолжал идти, загребая ногами, как будто с рождения страдал плоскостопием. Карпова, высунувшись из окна, смотрела на упрямую спину с загребающими ногами, не понимая, почему ей стало так страшно. Страх пришел из ниоткуда, словно спустился сверху, из маревой сыри, вместе с мелко сыплющим снегом, тающим в процессе снижения. Она махнула рукой и выскочила из машины. «Хренотень какая-то, страхи чудятся, оборотни, все из-за средств массовой информации, напугали народ оборотнями в погонах, теперь на каждого мента надо связку чеснока набрасывать, как удавку, прежде чем взятку давать. Если начнет от чеснока задыхаться, значит, как можно больше денег в права кидать, если не задыхается, значит, требуется обычная доза в сто рублей и пусть себе хавает сало с чесноком на здоровье».

— Отдайте мои права, — она вдруг остановилась и оглянулась, что-то сдавило сердце, предчувствие, тоска, она пока еще не знала, что сдавило ее сердце, до сих пор не знавшее никакой боли. Наташа вдруг осознала, что на службу в полицию с плоскостопием в ярко выраженной форме вообще-то не принимают. И сотрудник ГИБДД, отобравший у нее права, никакой не гаишник, он самый обычный вор и мошенник. И сейчас он сидит в своей машине и наблюдает за ней, а она не видит его, а на трассе, как назло никого нет, да и кто поедет в середине дня в сторону кладбища, если это не похоронный день. Может, сесть в машину и уехать от греха подальше? Она резко остановилась и вдруг побежала в сторону своей, оставленной с открытой дверцей машины, но не успела, ее кто-то схватил сзади и рванул в сторону, профессионально уронив на асфальт. Она лежала на холодном бетоне, понимая, что кто-то, кто бросил ее на асфальт, знает, как нужно бросать женщин на землю. Он не повредил ей ничего, не сломал, не вывернул, он бросил ее вниз, как бросают ящик со стеклянной посудой, зная, что после броска стекло не побьется, останется целым. Она подняла голову, пытаясь разглядеть, кто осмелился швырнуть ее на землю, бережно охраняя от тяжелых увечий, но в этот момент ей на голову натянули что-то шершавое, колючее, а руки сзади стянули чем-то жестким, что оцарапало кожу, и она почувствовала, как кисти рук взмокли. «Это же кровь, почему я боли не ощущаю, а кровь течет», — вяло подумала она. Но тут все исчезло, она уже не принадлежала себе, кто-то думал за нее, волоча ее по мокрому асфальту, а Наташа парила над землей, пребывая где-то наверху, там, в сумрачной хмари, так обильно поливающей грешную землю тающими на лету снежными хлопьями.

* * *

— Вот отчеты наружки по Карповой. Что они здесь набегали? Ах ты черт! — воскликнула Юмашева. — Наш Виктор Ефимович, оказывается, обожает проводить время в обществе Натальи Леонидовны. Вот они в кафе, вот в ресторане… Слава, что ты думаешь? Наверное, пора брать быка за рога. Под быком подразумевается Виктор Ефимович, — сказала Юмашева, она рисовала квадратики на листе бумаги, изредка превращая квадратики в дома и деревья с пышными кронами.

— Пора, — кивнул Резник, — надо срочно задержать Лесина.

— Он слишком крут для меня, начнет здесь разводить антимонии, дескать, у меня связи, начальник управления — мой товарищ и брат. Чтобы его допросить, потребуется санкция прокурора и разрешение начальника управления, а это весьма чревато последствиями. — Она нарисовала возле домика лужайку и собачку.

— Если ты будешь думать о последствиях, мы никогда не сдвинемся с мертвой точки, — укоризненно морща лоб, заявил Резник. — До приезда Кучинской осталось два дня, Жданович ни за что в жизни не поедет за ней, и охрану ей не дадут. Все, что мы можем сделать, это мы должны сделать своими руками, на свой страх и риск.

— Ты прав, Слава, как всегда, прав. — Она нарисовала маленького человечка с огромными глазами и улыбающимся ртом. — Только как мы с тобой можем победить эту мафию? Я — женщина, ты — молодой человек, оба без связей, без поддержки, без денежных потоков. Кто нам поможет?

— Ты не оглядывайся на мафию, — запальчиво выкрикнул Резник. — Мы давно уже могли все организовать, а ты боишься.

— Стреляный воробей и куста боится. Что тут поделаешь, меня и так мордуют все, кому не лень, не хватало еще в мафию запороться. — Она нарисовала травку и цветочную клумбу.

— Да хватит тебе малевать всякую чушь, — он вырвал изрисованный лист бумаги из-под ее руки. — Хватит. Извини, но ты ведешь себя, будто ты работаешь в школе методистом. Если ты так боишься мафии, не надо было соглашаться на эту должность. Ты что думаешь, так и будешь работать, а на глазах у всех будут беззастенчиво мочить людей? И тебе все сойдет с рук? Это ты мне можешь сказать о мафии. Вслух. А в управлении? А на совещании? Кто тебя поймет?

— Никто. Согласна. Срочно задерживаем Лесина-отца и сажаем его в камеру. Кто первый позвонит и прикажет мне отпустить его, тот и будет членом мафии. Так, что ли? — Она взяла чистый лист бумаги и яростно принялась рисовать бабочек.

Резник смотрел, как на бумаге появляются разноцветные бабочки, расцвеченные ярким фломастером, одна, вторая, третья, на четвертой бабочке с фиолетовыми крыльями, он не выдержал, покусывая губы, сказал, с трудом сдерживая ярость: «Будем задерживать Лесина. С Ждановичем я договорюсь».

— Вот с этого бы и начинал. — Она порвала бумаги с бабочками и домиками и выбросила в урну. — Сначала договорись с прокурором. После этого я готова ехать хоть за Лесиным-отцом, хоть за Лесиным-сыном. На край света. Понял, мой молодой коллега? Без прокурорского разрешения шагу не сделаю, и тебе не советую лезть в пекло без согласования с прокуратурой. Иди, дорогой, и без санкции на задержание Лесина не возвращайся. — Юмашева скорчила ему дружелюбную улыбку, так улыбаются в международных аэропортах незнакомые люди, дескать, дружба навек, фройндшафт, бхай-бхай.

— А ты никуда не денешься? — Резник улыбнулся ей в ответ, точно так же, как улыбаются вежливые и культурные люди в международных аэропортах, бхай-бхай так бхай-бхай.

— Слово офицера! Никуда! Шагу не сделаю. — Юмашева прочно уселась в кресле и для верности повертелась на колесиках. — Жду тебя с санкцией, а Лесина задержим вместе, я не упущу такого удовольствия.

— Наручники застегнуть? — он прищурился, международная улыбка мгновенно исчезла, словно Резник с рождения начисто лишился чувства юмора.

— Слава, хочешь, совет тебе дам? Только без обид, предупреждаю. — Она вышла из-за стола и подошла к нему, по-дружески положив руку на плечо. — Никогда не строй на своем лице озабоченное выражение, и, знаешь, почему? Озабоченное выражение лица мешает жить, любить и наслаждаться. От него быстро стареешь и вообще устаешь от жизни. Если ты сейчас придешь к Ждановичу с таким выражением на твоем юном лице, он ни за что в жизни не выпросит у прокурора санкцию на задержание Лесина-отца. Умоляю тебя, сострой на лице что-нибудь оптимальное, задорное, героическое, представь, что ты Александр Матросов или матрос Железняк. Вот-вот, уже лучше, — сказал она, глядя, как Резник перекраивает физиономию, формируя его по указке Юмашевой, — с таким мужчиной даже в ресторан зайти не грешно, никто не осудит, наоборот, скажут, вот как красиво ухаживают мужчины за прелестными женщинами. Все в порядке? — она наклонилась к нему.

— В порядке, — буркнул Резник, — тебя, мать, послушаешь, и про работу забудешь.

— А ты не забывай. Все надо делать красиво — работать, ухаживать за женщинами, любить. Не надрывно, не с надломом, а азартно, без удержу, без оглядки, тогда и самому приятно будет жить на белом свете, и преступники, глядишь, уважать начнут. Иди, Слава, и без санкции не возвращайся, время безвозвратно уходит. Иди-иди, — она махнула ему рукой на прощание.

— А можно один вопрос задать? — Резник выдержал паузу, затем быстро выпалил: — Почему ты боишься мафии и начальника управления?

— Да не боюсь я их, — прорычала она, — что мне их бояться? Просить санкцию у прокурора — твоя забота, не моя. Убийства, киллеры — это твои функциональны обязанности, а мои функции заключаются в том, чтобы я контролировала территорию отдела и не допускала убийств и других преступлений. Понятно? Тебе кажется, что мы бездействуем? А это не так. Все наши действия побуждали преступников совершать ответные шаги, и не всегда их поступки оказывались безупречными, идеальных преступлений не бывает. Не сердись, мы с тобой почти у финиша, скоро откроется второе дыхание, у нас дел-то осталось всего ничего, задержать киллера и доложиться в Москву, дескать, вот поймали убийцу.

— Еще надо вовремя получить награды, вдруг не достанется. — Резник поспешно скрылся за дверью, опасаясь, что за столь злую шутку Юмашева швырнет ему вслед чернильницу, тяжелую, старинную, стоявшую на ее столе для антуража.

— Шутник тоже мне, — проворчала Юмашева в закрытую дверь, хватаясь за телефонную трубку. — Василий, срочно привезите мне Полетаеву с канала Грибоедова. Да, срочно. Пожалуйста.

Последнее слово она добавила для убедительности, дежурный знал по опыту нескольких совместных лет работы с Юмашевой, что волшебное слово «пожалуйста» она добавляет в исключительных случаях, и тогда приказ необходимо исполнить в течение трех минут.

— Сейчас привезем. Полсекунды, — дежурный, немного подождал, вдруг последуют дополнительные указания, и бросил трубку. Дополнительных указаний не последовало.

«Можешь и пораньше», — проворчала Юмашева, продолжая сжимать трубку в руке. Ей до зубовного скрежета хотелось позвонить Андрею, но Гюзель внутренне боролась с жгучим желанием услышать родной голос любимого, только услышать, и больше ничего, просто помолчать вдвоем, почувствовать друг друга, но она знала, что сейчас не время совершать легкомысленные поступки, один неверный шаг, — и вся операция полетит к чертям собачьим, и тогда рухнет все: карьера, будущее, пострадает ее честь, достоинство, служебная репутация. «Только один звонок, и больше не буду думать о нем», — умоляла себя Гюзель. Она не заметила, как быстро пролетело время, и даже вздрогнула, когда в дверь тихонько постучали.

«Неужели Василий не мог предупредить по телефону, что Полетаеву уже привезли? Непорядок», — спохватилась Юмашева и одернула китель. По роду своей деятельности ей часто приходилось надевать униформу, в ней она чувствовала себя неловко: китель нещадно жал, галстук пережимал горло, будто душил ее, фланелевая рубашка постоянно ерзала, суконные брюки скрипели, как несмазанная телега. Она оттянула воротник рубашки и еще раз поправила китель, почему-то казалось, что форма руководит ее характером, диктуя свои жесткие, как сукно, условия. В форме исчезала воля и уверенность, но иногда ей хотелось спрятаться в форменном обмундировании, как в укрытии, в окопе или в траншее, где не надо думать, соображать, рассчитывать, пусть за нее кто-то думает, руководит поступками, направляет волю и судьбу, и пусть этот «кто-то» будет некая высшая сила. Юмашева еще раз одернула лацканы и повертела шеей, ослабляя узел галстука, сейчас войдет Полетаева, нужно выглядеть уверенной и собранной. Если бы пять минут назад ей сказали, что вместо Полетаевой в кабинет войдет кто-то другой, она бы не поверила, но тот, кого она увидела в дверях кабинета, поразил ее воображение. «Только не это», — охнула Юмашева и обеими руками схватилась за галстук.

* * *

Наташа помотала головой, пытаясь сбросить с себя мешок, но жесткая, колючая дерюга туго-натуго была стянута на шее чем-то крепким. «Наверное, веревкой связали», — подумала она и прислушалась, но ничего не услышала. Где-то далеко звонко капала вода. «Кран подтекает», — промелькнуло в голове, и Наташа поерзала, надеясь, что сможет определить, на чем она лежит. Но ничего у нее не вышло, она не поняла, на чем лежит, что-то вроде деревянного топчана или лавки, а может, и вовсе на полу. Наташа любила смотреть сериалы, она проводила у телевизора все свободное время, знала наизусть реплики любимых героинь, переходивших из сериала в сериал, подражала им в одежде, походке. Изредка форсила перед знакомыми излюбленными словечками популярных кинодив, но никогда бы ей и в голову не пришло, что ее тоже могут запросто швырнуть на мокрый и холодный асфальт, набросить мешок на голову, связать, забыть…

«Только бы не забыли обо мне», — и сразу холодный пот заструился по ее спине, Наташа представила себя в холодном подвале, одну-одинешеньку, всеми брошенную, наедине с крысами и мокрицами, ее передернуло от страха, и она горько заплакала. Карпова никогда не плакала, не любила тратить время на слезы и причитания. И подруги у нее были как на подбор, тоже никогда не плакали, вместо истерик и слез, женщины предпочитали веселье и смех. Они собирались у кого-нибудь на квартире и, громко хохоча, тесно сплоченным коллективом перемогали житейские беды. Сейчас Наташа плакала горько и одновременно сладко, будто слезы, скопившиеся в ней в течение многих лет, открыли шлюз и вытекали из нее свободно и вольно, как горный ручей. Она всхлипнула и бурно разрыдалась, чувствуя, как вместе со слезами приходит освобождение от прошлых обид и разочарований.

— Эй, ты чего? — громко спросил кто-то невидимый и больно пнул ее в бок.

«Значит, я валяюсь на полу, и рядом со мной есть какой-то человек, слава богу, с человеком всегда можно договориться. Я должна выжить во что бы то ни стало, буду молить его, умолять, валяться на коленях, пусть в мешке, но я вымолю у него свободу, куплю ее за любые деньги, все отдам, честь, сына, имущество, лишь бы выйти отсюда живой и невредимой». Наташа перевернулась на бок и прислушалась, стараясь понять, откуда доносится голос.

— Что, ожила? На свободу захотела? — невидимый завозился у нее на шее, громко сопя и вздыхая, он долго возился с веревкой, терзая непослушными пальцами затянувшийся узел.

— На свободу все хотят, — промычала Наташа, она не сразу узнала свой голос. Из мешка послышался хрип, он прозвучал трубно и гулко, будто у нее украли ее голос, оставив ей чей-то чужой, незнакомый, некрасивый, и Наташа испугалась, она покашляла, прочищая горло, поперхнулась и мигом затихла на какое-то время. — Развяжите меня, наконец!

— Сейчас-сейчас, — промычал незнакомец, продолжая встряхивать мешок, будто в нем лежала не человеческая голова, принадлежавшая красивой и молодой женщине, а обычная картошка, — сейчас развяжу, Наталья Леонидовна.

— Кто ты? Кто такой? — всполошилась Наташа, приподнимаясь и елозя связанными руками за спиной.

— Сейчас все расскажу и покажу, — пообещал хриплый бас, рванув мешок, и Наташа на какое-то время ослепла. Яркий свет брызнул ей в лицо, она зажмурилась, отвыкая от темноты, и медленно размежая ресницы, приоткрыла сначала один, затем второй глаз. — Узнаешь?

— Виктор Дмитриевич? Виктор Дмитриевич, это вы? — Наташа удивленно рассматривала хриплого незнакомца.

— Ну? Я! — Виктор Дмитриевич гордо расправил плечи, показывая богатырскую стать.

— А зачем? Зачем вы меня связали? Зачем сюда привезли? — Карпова села на полу, опираясь сзади связанными руками и подтягивая к себе ноги.

— Сейчас ты мне все расскажешь? Где Женя? — Виктор Дмитриевич присел на корточки. Он схватил Карпову за подбородок и больно стиснул его пальцами. Наташа сморщилась от боли.

— Ой, больно, зачем вы так? — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Женя на Серафимовском. Уже месяц как похоронила.

— Врешь, сучка, врешь, пока ты мне не сдашь его, не уйдешь отсюда. Поняла, гнида?

Наташа смотрела на Виктора Дмитриевича через вытянутый подбородок, взгляды их скрестились, как в детской игре: кто кого переглядит, оба не хотели сдаваться, и никто не хотел уступить другому. Наташа, глядя на гладко выбритый череп Виктора Дмитриевича, не хотела всматриваться в глубину его зрачков, вдруг осознав, что она у него в руках, он волен поступать с ней, как пожелает, и он-то своего добьется, несмотря ни на что. Осознание собственной незащищенности и обездоленности коснулось ее души, и она вновь заплакала, пытаясь избавиться от унизительной горечи.

— Говори! — он с силой потряс ее подбородок. Она подумала, что он встряхнул ей мозги и смешал их, как перемешивают порошок, муку, крупу или еще что-нибудь сыпучее, похожее на песок или сухую глину. «Вот и мои мозги похожи на сухую глину», — подумала Наташа, заливаясь слезами. Ей не хотелось сдаваться на милость победителю, ведь так классно было все продумано, до мелочей, до мельчайших тонкостей.

— Что говорить-то? — всхлипнула Наташа, она боялась, что Виктор Дмитриевич еще раз встряхнет ее за подбородок.

— Где Женя? Кого похоронила вместо мужа? — он все-таки тряхнул ее голову, и Наташа сжалась, желая спастись от очередной тряски.

— Бомжа какого-то, — прошептала Наташа, — Женя где-то в городе, но я не знаю, где он.

— Давно виделись? Когда встречалась с ним в последний раз? — Виктор Дмитриевич слегка отпустил ее подбородок, но она по-прежнему сидела с вытянутой мордочкой, как новорожденный теленок, которого в первый раз кормят из рожка.

— Две недели назад, обещал прийти на днях, деньги принести, — он выпустил ее лицо из рук, и она спрятала голову в сжатых плечах, с опаской поглядывая на него, вдруг он снова вцепится в нее мертвой хваткой.

— Откуда у него бабосы? — Виктор Дмитриевич сел рядом с ней на пол, скрестив по-мусульмански ноги, отчего сразу стал похож на богдыхана. Гладко выбритая голова, тонкая полоска вместо губ, расширенные яростью ноздри придавали ему восточный колорит.

— Не знаю, — она отодвинулась от него, — правда, не знаю. Он ничего не говорил о своих делах. Мы же думали, что все это ненадолго.

— Что «это все»? Похороны? У него есть паспорт? — он придвинулся к ней, не меняя мусульманской позы.

— Паспорт есть. Фамилии не знаю. Он сам делал документы, — она пошевелила связанными руками и умоляюще, по-собачьи преданно посмотрела на него, но Виктор Дмитриевич сделал вид, что не замечает заискивающего взгляда.

— Где его можно найти? Как вы договорились встретиться? — он с шумом выдохнул воздух, округлив щеки, затем медленно вдохнул, постепенно втягивая в себя щеки и воздух.

— Он сказал, что сам найдет меня. Велел, чтобы я его не искала.

Они долго сидели напротив друг друга, перекрещивая взгляды, не моргая, не уставая изучать один другого, будто продолжали играть в забавную игру. Наконец, Виктор Дмитриевич, шумно кряхтя и вздыхая, поднялся с пола и подошел к Наташе, развязал ей руки, рывком дернув за конец грязной веревки, и оставив ее на полу, подошел к окну и долго смотрел на крупные хлопья снега, оседавшие на мокром стекле.

Наташа сидела на полу, не осмеливаясь встать. Она не хотела злить своего повелителя, лишь бы он перестал задавать вопросы, на которые она пока не знала ответов.

— Ты останешься здесь, пока мы его не найдем, — он повернулся к ней, и Наташа испугалась. Она вспомнила предчувствие беды, осевшем на ее сердце там, на трассе, когда она смотрела в спину уходившему вдаль сутулому гаишнику, страдавшему врожденным плоскостопием. — Будешь сидеть здесь, о Валерке мы позаботимся.

— Не трогайте его, — сказала она чужим непривычным голосом, словно вместо нее говорил кто-то другой, не мужчина, и не женщина, а нечто среднее, бесполое.

— Не тронем. — Виктор Дмитриевич носком остроносой туфли поддел окурок, тот высоко взлетел и упал возле Наташи. — Если найдем Женю. Если не найдем… — он многозначительно замолчал, выдерживая паузу, — если не найдем, у нас не будет другого выхода, сама понимаешь…

Карпова уткнулась лицом в согнутые колени и зарыдала. Но сейчас она плакала иначе, она плакала от безысходности, от горя, от нежданной беды, пришедшей в самый расцвет житейских дел, когда казалось, что расцвет будет длиться долго, вечно, и даже смерть не страшна. Смерти вообще не будет, потому что смерть не любит удачливых и беспечных людей и не приходит к ним, обходя любимчиков судьбы за версту.

* * *

Юмашева сцепила пальцы в жесткий узел. Она смотрела на Виктора Ефимовича и думала: «А что будет, если я не дождусь Резника с прокурорской санкцией в зубах, и на свой страх и риск задержу этого самовлюбленного и надутого барина? Опомнись, милая, — сказала она себе мысленно, — разве за самовлюбленность и надутость задерживают? Разве за эти два качества закон разрешает лишать свободы даже на короткое время? В уголовном кодексе есть статья 301-я “Незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей” и наказывается подобное деяние ограничением свободы сроком до трех лет это по части первой, а по третьей части аж до восьми лет, начиная от трех, ужас! А ты уверена в виновности Виктора Ефимовича? — спросила она себя и себе же ответила: — Уверена, как уверена в том, что я — Юмашева».

Она сидела в кресле и молча наблюдала за суетливыми действиями Лесина. Он крутился по кабинету, заглядывал в окна, отдергивая шторы-маркизы и постукивая нервными пальцами по столу, спинкам стульев, подоконникам.

«Он крутится, как уж на сковороде, вертится, мечется и молчит, будто пришел к хорошей знакомой, и она должна поддержать его в трудную минуту. Неужели он чувствует, что ему пришел конец? Кажется, все животные чувствуют свою гибель, тоскуют перед концом, правда, у пчел дело обстоит несколько иначе, у них пчела-матка поет, собираясь уничтожить соперницу, а соперница как раз ничего и не ощущает. Ни опасности, ни страха. Где же Слава? Застрял в пробке? Провалился сквозь землю? Позвонить невозможно, а время течет незаметно, как песок, тонкой струйкой, заставляя Лесина крутиться волчком в предчувствии скорого конца. Что же мне делать? Надо сообщить в Главк, ведь речь идет о крупной организации, занимающейся мошенничеством в крупных размерах в отношении российских граждан, значит, за дело должны взяться спецслужбы, но как передать сигнал? Лесин не должен знать об этом, — думала она, глядя на Виктора Ефимовича, на его передвижения, напоминающие бег по кругу. — Надо незаметно сообщить дежурному, чтобы он срочно связался с фээсбэшниками, вызвал их в отдел. Но как это сделать? Как?».

Жесткий комок пальцев распался, на миг ослабев от размагниченной воли, Юмашева искоса взглянула на Лесина и тут же решительно нажала носком ботинка на кнопку под столом.

* * *

В кабинете Ждановича безутешно плакала красивая женщина. Трое мужчин без особых успехов пытались ее успокоить. Они топтались возле плачущей, неумело предлагая свои услуги, один стоял со стаканом воды, второй держал в руке какие-то плоские таблетки, третий положил ладонь женщине на спину, словно этим жестом хотел защитить ее от житейских невзгод.

— Вера Георгиевна, успокойтесь, пожалуйста. — Резник посмотрел на часы. «Кажется, женской истерике не будет конца», — подумал он, наблюдая, как стрелки часов неумолимо попрыгивают по циферблату.

— Ой, вы знаете, Вадим Анатольевич Прошкин меня тоже все успокаивал. Даже уговорил уехать на время. И вот, видите, к чему я приехала? — Вера Георгиевна вопросительно посмотрела на мужчин, и слезы набухли крупными каплями, заблестели на ее веках, готовые скатиться по круглым, ровным щекам.

— За дела вашего мужа должен кто-то отвечать, он же не был невинным ягненком. — Резник втолковывал простые истины, как ему казалось, но Вера Георгиевна нервно спихнула ладонь коренастого мужчины со своей спины и закричала, даже завизжала, не скрывая клокочущих эмоций.

— Не надо мне читать мораль. Ваша работа найти убийцу, а не плодить новые преступления. Вы знаете, что мою квартиру обокрали? А ведь ключи были только у Прошкина. Я ему поверила, оставила ключи, мне в голову не могло прийти, что квартиру ограбят.

— Что украли? — спросил Резник. Он вспомнил разорванные, измятые фотографии, документы, вещи, разбросанные по всей квартире.

— Украли самое ценное, украли диадему, маленькую копию той самой, известной. Эту копию изготовили в лучшей ювелирной мастерской Петербурга. Она досталась мне по наследству, мой дедушка был красным комиссаром. — Вера Георгиевна зарделась от смущения.

— Понятно, — сказал зачем-то Резник, хотя он уже ничего не понимал, двое мужчин со стаканом воды и таблетками в руках тоже ничего не понимали.

— Что вам понятно? — с вызовом спросила Вера Георгиевна. — Диадема была лишь искусной копией знаменитой диадемы Романовых-Пушкиных. Эта вещь — произведение искусства. Ей цены нет.

— В диадеме 82 бриллианта и 70 рубинов, ее изготовили по заказу великого князя Михаила Михайловича, и он преподнес эту диадему в подарок Софье Меренберг — внучке Пушкина. Скоро эту диадему покажут всем желающим на выставке. А копия откуда взялась? — спросил у женщины Жданович.

— Это уменьшенная копия, но количество драгоценных камней совпадает, — тихо сказала Вера Георгиевна. — Мы не знаем, откуда она в нашей семье, дедушка умел хранить тайны, но мне она досталась в полном соответствии с завещанием. И теперь ее нет в нашей семье, — она опять приготовилась плакать, уже прижала платочек к носу и совершенно по-детски зашмыгала, но Резник пощелкал пальцами и отвел руку Веры Георгиевны от маленького аккуратного носика.

— А я знаю, где она, — сказал совершенно не к месту Жданович. Все замолчали и уставились на него, пытаясь вникнуть в смысл слов, все уже поняли, что сказал Петр Яковлевич, но еще не осмыслили до конца. Потому что поверить в смысл сказанного было невозможно. — Я ее недавно в руках держал. И вообще она у меня в сейфе лежит. Показать?

Все трое онемели, рассматривая Ждановича, не в состоянии усвоить смысл слов, кажется, все просто, и слова незатейливые, обычные: «видел, лежит, покажу…», но они на мгновение утратили свое значение.

— Вот, — Жданович открыл сейф и вытащил оттуда небольшой блестящий предмет, — она была в руке гаишника, его в «мерседесе» взорвали.

— Вот это да! — восхищенно воскликнул Резник. — Вот это вещь! Красота!

— Я приехал как раз по этому поводу, — третий мужчина, безмолвно наблюдавший за происходящим, вытащил из внутреннего кармана удостоверение и поднес его к лицу Ждановича. — Майор службы федеральной безопасности. Контрразведка.

— Следователь Жданович. Капитан Резник. Кучинская Вера Георгиевна. — Петр Яковлевич галантно представил себя и остальных. — Едем к супруге Сергея Николаевича? Или вызвать ее в прокуратуру?

— Поедем к ней домой. — Майор-контрразведчик решительно направился к двери. — Вера Георгиевна, вас подбросить?

— Я хочу ее забрать. — Кучинская ловко цапнула диадему из рук Ждановича и крепко прижала ее к груди. Она смотрела на мужчин настороженным взглядом, как цыпленок в «Веселых картинках», дескать, «ну-ка, отними!».

— Вы ее получите немного позже. — Жданович нахохлился и осторожно выудил диадему из цепких рук Кучинской. — А сейчас мы вас отвезем домой.

Вера Георгиевна жалобным взглядом проводила драгоценное изделие, будто прощалась с ним навеки. Жданович крепко-накрепко запер огромный сейф, стоявший в углу на четырех металлических лапах. Он опечатал дверь сейфа семью печатями, пришлепывая каждую по два раза.

* * *

«Где же Резник?» — Юмашева посмотрела на настенные часы, стрелки с грохотом отскакивали секунда от секунды, разделяя временной поток на прошлое и настоящее. «Кажется, мне ясно, что нужно сделать — надо нарушить букву закона во имя Закона. Но я же никогда и ничего не нарушала!» Она сжала кулаки: «Нарушать закон категорически нельзя. Кто хоть один раз переступил черту дозволенного, никогда не сможет остановиться. Как там у классика, преступление — это особое состояние души, позволяющее переступить черту. Лесин — преступник. Он должен сидеть в тюрьме». Телефонный звонок прервал ее мучительные сомнения, она передернула плечами от дребезжащего звука, посмотрела на Виктора Ефимовича, продолжавшего сверлить ее взглядом, как будто призывал вовремя остановиться, не нарушать неписаные законы, установленные кем-то давно, в далеком прошлом, не оставившим потомкам даже своего имени. Юмашева сняла трубку и услышал звонкий голос Жигалова. Она вцепилась обеими руками в стол, боясь услышать что-нибудь неприятное.

— Гюзель Аркадьевна! Я расколол Ильина, это он ширнул отравой Силкина в камере по просьбе Виктора Дмитриевича. Можете спокойно приземлять Лесина. Они из одной компании.

— Ты где? — спросила Юмашева, зная, что Жигалов еще в следственном изоляторе, но она не знала, о чем нужно спросить счастливого Жигалова, упоенного первым успехом.

— В дежурке, — прозвенел в трубке счастливый тенорок, и Юмашева взревела, удивляясь тембру собственного голоса:

— Срочно! Явиться! В кабинет!

А когда услышала шумный забег Жигалова по коридору отдела, подошла к Лесину и, дернув его за руки, надела на них наручники, громко клацнув зажимом.

— Зря, — шумно сопя, возразил Лесин, с удивлением оглядывая свои окольцованные руки, — зря стараешься. Хочешь выслужиться?

— Хочу восстановить справедливость. Зачем мне выслуживаться? — она мягко улыбнулась, делая знак вбежавшему Жигалову, дескать, стой у двери, охраняй матерого преступника.

— Хочешь-хочешь выслужиться, — со свистом сопел Лесин, не обращая внимания на Жигалова, застывшего в дверях.

— Виктор Ефимович, сегодня утром я посетила одну женщину. Она опознала тебя, даже без бороды. Скажи мне, как старому товарищу, зачем весь этот маскарад? Не к лицу тебе новый имидж, фу-у, приклеивать усы и бороду и гоняться за киллером на глазах у изумленной публики. Это же хрен знает что!

— Где ты ее нашла? — прохрипел Лесин. «Наверное, он тоже астматик, хрипит, сопит, задыхается», — подумала Юмашева, заметив, как стремительно стареет Виктор Ефимович.

«Он влетел в кабинет молодым и бодрым, и за час с лишним состарился ровно на сто лет, совсем как в “Сказке о потерянном времени”».

— Она сама пришла в отдел с заявлением, увидела, как ты стреляешь среди бела дня, испугалась, мало того, что ты — бандит, да еще и борода отклеилась… Конечно, можно было не заметить это заявление, не обратить на него внимание, у нас текучка, сам знаешь, как тут у нас заведено, совещания, заседания, обострение оперативной обстановки. Но я съездила к этой женщине, показала ей фотографии, разумеется, это не опознание, но она тебя узнала.

— Хочешь закон нарушить? Так опознания не проводятся. Без адвоката ничего не стану говорить!

Лесин сжал губы, тяжелый хрип со свистом вырывался из его груди, Юмашевой на мгновение стало жаль его, совсем старый стал, больной, а все равно к власти рвется всеми фибрами своей преступной души.

— Будет тебе и адвокат, и камера. Я всегда с собой беру видео в камеру, — она заговорщически подмигнула Жигалову, — шутка, — затем снова повернулась к Лесину, — ты у нас застрял надолго. Не бывает идеальных преступлений. Запомни, в нашем материальном мире всегда останется какой-нибудь след: окурок, там, плевок, какой-нибудь отпечаток, или чей-то взгляд заметит маленькую деталь. И эта деталь засядет в его голове. Человек голову сломает, пока не выяснит, что это за деталь, откуда она взялась, короче, почему у бандита борода отклеилась. Эта женщина так удивилась, она бы ни за что в жизни не обратила бы внимания на выстрелы, люди давно привыкли к бандитским разборкам, а вот твоя ненатуральная борода ее удивила, и она пришла в полицию. Конечно, Виктор Ефимович, задал ты мне задачку не из легких. Согласись, ты все спланировал грамотно, но вот видишь, все-таки допустил ошибки.

— Ошибку, — поправил ее Лесин.

Он слегка приоткрыл рот, чтобы выпустить свистящие хрипы, рвущиеся изнутри.

— Нет, я правильно сказала — ошибки. Ты допустил несколько ошибок, но о них мы будем говорить только в присутствии адвоката. Жигалов, отведи его в камеру, пожалуйста. И вызови ему адвоката, — она махнула рукой, дескать, идите вы все куда-нибудь подальше.

— Василий, вызывай сотрудников ФСБ, скажи им, что у нас тут один матерый задержанный в камеру помещен.

Положив трубку, она облокотилась на стол и задумалась. «Осталось найти Карпова, но где мы его найдем? Наружка звонит каждые полчаса, жена Карпова исчезла, как в воду канула, а без Натальи Леонидовны мы не выйдем на ее мужа».

И совершенно не к месту она вдруг вспомнила последнее свидание с Андреем. Они лежали в постели, одеяло валялось на полу, он, закинув руки за голову, пристально смотрел на нее, словно мысленно убеждал ее в чем-то, в том, в чем сам еще сомневался.

— Андрей, кем ты работаешь? Ведь я о тебе до сих пор ничего не знаю, — она ласково потеребила его за локоть.

— Покупаю информацию, — сказал он, превозмогая видимую неохоту к обсуждению профессиональных интересов.

— Покупаешь информацию? Так ты купец? Настоящий купец! Купец Калашников. И дорого стоит купленная информация? — она перевернулась на живот и легла ему на грудь.

— Смотря, какая информация. Давай не будем об этом, — он погладил ее спину. — У тебя кожа, как шелк, как атлас, гладкая и нежная.

— О коже не интересно. Хочу о работе. — Она оперлась на сжатые кулачки, неотрывно наблюдая за изменениями его лица. — Ты богатый?

— Относительно. А ты хочешь, чтобы я был непременно богатым?

— Потому что я вечно ощущаю недостаток материальных средств. То деньги кончились, то их не хватило до зарплаты, то кран надо заменить, то еще что-нибудь всплывает незапланированное. Ни разу в жизни я не ощущала себя беспечной и богатой. Вечно мне что-нибудь мешает.

— Зато у тебя есть пистолет. — Он опустил руку ниже спины и замер, казалось, он не дышит, а рука медленно сжала тугие ягодицы Гюзель.

— Пистолет нужде не помеха. А у тебя есть пистолет? Или автомат? Ты — купец с «Калашниковым». — Она засмеялась и вздрогнула: — Ой, щекотно. Убери руку, пожалуйста.

— Ни за что, это мое самое любимое место. У меня нет пистолета и нет автомата, и я купец без «Калашникова». Тебе нужны деньги? Сколько?

— О-о-о, только не это! Деньги мне не нужны. Мне нужно состояние беспечности и благополучия. Вот что мне нужно. Ой-ой, щекотно же, я тебя тоже пощекочу. Держись, брат!

Она бросилась щекотать его подмышки, вдыхая запах его кожи и пота, сладостный запах любимого мужчины. Больше они не виделись…

«Господи, ну, почему он не звонит? Что случилось?» Гюзель набрала номер и застыла на последней цифре, долго смотрела на номер, светящийся на зеленоватом экране и, тяжело вздохнув, отключила телефон.

Он все-таки оставил ей деньги, довольно плотную пачечку зеленоватых купюр точно такого же цвета, как экранчик мобильного телефона. Гюзель долго возилась с деньгами, обмахивалась купюрами, как веером, представляя себя экзотической красавицей где-нибудь в казино Лас-Вегаса, в роскошном платье с декольте, раскидывающей карты и сорящей крупными деньгами. Она все-таки решилась взять деньги, в конце концов это не моральное преступление, ведь сидеть без денег тоже аморально. Ей понравилось обедать в дорогом ресторане, открывшемся неподалеку от отдела. Удобно. Вкусно. Престижно. Она вспомнила об этом эпизоде почему-то именно сейчас, когда Жигалов увел Лесина в камеру, но без видео, полицейские шутки насчет видео в камере не понравились бывшему сотруднику органов внутренних дел. «Лесин тоже хотел обедать в дорогом ресторане, он тоже не хотел нуждаться, ведь ощущать себя нищим в современном мире неприлично и аморально. И где разница между Лесиным и мной?»

Юмашева скрестила руки, погрузившись в трудные размышления о вечном испытании деньгами. «Судьба испытывает нас, подбрасывая в руки легкие деньги, не заработанные трудом, потом и кровью. Нет ничего стыдного и криминального в том, что Андрей оставил мне деньги, он может стать моим мужем, и тогда у нас будут общие деньги. Так в чем проблема? Проблема заключается во мне. Пока я избавлюсь от стремления к извечному страданию, я никогда не выберусь из трясины сомнений. Нужно отбросить ненужные и пустые мысли и сосредоточиться на главном. Это же понятно — пока не выполнишь свой долг, жизни не будет, даже свидание с любимым превратится в пытку. Кстати, о каких долгах вы изволите рассуждать, уважаемый полковник?»

Она засмеялась и посмотрелась в зеркало, первый шаг на пути к победе сделан. Осталось собрать волю в кулак и дойти до финиша, но без свистящего хрипа, без одышки, без астматических приступов, с прямой спиной и гордо поднятой головой, как и положено приходить к финишу победителю, уверенному в своей правоте.

* * *

В нарядной гостиной, устроенной в авангардистском стиле, в креслах с синей обивкой из мягкой кожи расположились трое мужчин. Кресла предполагали комфорт и негу, но мужчинам было неуютно. Все трое молча смотрели на полную женщину и слегка нервничали. Да и было от чего нервничать, женщина размазывала слезы по круглому лицу, сбивая в смешную и непонятную смесь пудру, черные тени, помаду и еще что-то бурое или розовое, пятнами размазанное на скулах. Впрочем, скулы у женщины отсутствовали, округлое лицо от бурных рыданий превратилось в нелепую маску, страшную и фантасмагорическую.

— Софья Георгиевна? Перестаньте. Успокойтесь, — капитан Резник набрался храбрости и подошел к хозяйке гостиной. — Мужа вашего не вернуть, а слезами горю не поможешь.

— Вы найдете их? — она подняла измазанное пестрой смесью лицо на Резника. Он смущенно отвел взгляд.

«Зрелище не для слабонервных, — подумал он, — увидишь такую “красавицу” во сне и на месяц импотентом станешь, если не больше».

— Обязательно найдем гадов, — пообещал он, пытаясь не встречаться взглядом с заплаканными глазами хозяйки. — Обязательно. Скажите, Софья Георгиевна, откуда у вашего мужа драгоценная диадема? Ее нашли у него в руках. Сразу после взрыва.

Она смотрела на Резника круглыми от ужаса глазами, и он уже не отводил взгляд, стараясь проникнуть в ее нутро, чтобы понять, о чем она думает. «Если она вообще умеет думать, — подумал он, — хотя вряд ли она умеет…»

— Если вы расскажете нам об этой диадеме, мы найдем тех гадов, что взорвали вашего мужа. Софья Георгиевна! — Резник пощелкал пальцами перед ее носом и подумал: «Надо же, два совпадения за один день, диадема объединила в своем трагическом кольце двух женщин с одинаковыми отчествами, они похожи по сути, словно кровные родственницы. Приходится весь день щелкать пальцами, чтобы поймать их отсутствующий взгляд, возвращая в реальную действительность».

— А-а, что? — она рассеянно взглянула на него. Он все-таки успел поймать взгляд хитрых и лукавых глаз неопределенного цвета. «Вот это да, — восхитился Резник, — а я-то думал, что она не способна к мыслительной деятельности, а она жучара, настоящая жучара, ловкая бестия, судя по хитрым глазкам». — Продал один знакомый.

— Кто он? Как звать? — насторожились двое в креслах, согнувшись в поясницах, они вытянули шеи, превратившись из нормальных мужчин в страусов.

Но Софья Георгиевна не обратила на них никакого внимания, ее взор был прикован к капитану, стоявшему рядом с ней. Он возвышался над ней, как монумент, и вообще он больше походил на красивого продавца женской одежды, чем на капитана полиции: такой же галантный, элегантный и слегка высокомерный. Резник сразу приглянулся Софье Георгиевне. Наверное, когда-то, в далекой юности она любила точно такого же красивого мальчика, но ей пришлось выйти замуж за тучного Сергея Николаевича, или в ней разыгрался нереализованный материнский инстинкт, один Господь знает, но Софья Георгиевна безоговорочно доверилась юному капитану, что подтверждала своим видом. Сидящих в кресле мужчин она не замечала, даже не удостоила их взглядом, а капитану отправила одну из своих самых очаровательных улыбок.

— Сергей Николаевич не сказал мне, кто это такой. Но я знаю, как его зовут и где он живет. Но он скоро уедет. Сегодня. — Софья Георгиевна посмотрела на часы: — В девять вечера.

Резник смотрел на нее, он знал, что нужно молчать, если он задаст хоть один вопрос, женщина испугается, сразу замкнется, а кто знает, что творится в ее дремучей душе.

— Он жил в пансионате в Коробицыно, Сергей Николаевич звонил ему с домашнего телефона. Наверное, сейчас его уже там нет.

— Нет, — эхом отозвался Резник, подыгрывая Софье Георгиевне.

Ему очень хотелось узнать, о чем все-таки думает эта женщина, и в какой-то миг он понял, что никогда и ни при каких обстоятельствах он не узнает, что творится в женской загадочной душе. Там полный бедлам.

— Мне вернут диадему? — шепотом спросила Софья Георгиевна, беря влажной рукой холодную ладонь капитана.

«Тьфу ты, черт, она думает о том, как бы ей вернуть обратно драгоценность», — Резник, скрывая брезгливость, мягко пожал руку Софье Георгиевне и сказал, слегка картавя:

— Софья Георгиевна, надо надеяться на благоприятный исход дела, в крайнем случае вы всегда можете обратиться в суд.

— Спасибо, — благодарно прошептала хозяйка, не отнимая руки, нежно сжала Славину ладонь. — Спасибо. Сергей Николаевич оставил меня у разбитого корыта, вот, — она обвела рукой некий круг, чем избавила Резника от ласковых пожатий.

Круг означал гораздо больше, чем богатая гостиная, отделанная в смелом авангардистском стиле. Он обозначал конец благополучию, крах богатству и унылое одиночество впереди.

— Софья Георгиевна, спасибо за помощь. — Резник жестом поднял мужчин из кресел с мягкой синей обивкой, они легко поднялись, испытывая видимое облегчение, что избавились от гостеприимного, но вдруг осиротевшего очага.

Все трое молча вышли из квартиры, молча спустились по нарядной лестнице и так же молча сели в машину. Мужчины не опустились до обсуждения благосостояния бывшего гаишника. Они упорно молчали, отдавая дань всем смертным и усопшим.

* * *

Мужчины тесным кружком сидели возле стола Юмашевой. Она, срывая голос, отдавала распоряжения по телефону, стискивая трубку узкими нервными пальцами.

— В Пулково стоят посты, на Московском вокзале посты, остался Ладожский, мой самый любимый вокзал. Резник, ты куда поедешь? — спросила она, бросив трубку.

— На Ладожский. — Он громко рассмеялся, не скрывая иронии.

Юмашева подозрительно посмотрела на него и густо покраснела. «Знает он, что ли, о моем романе с Андреем, да не может быть», — она пригладила короткие волосы, но от волнения растрепала прическу, и превратилась в юного Гавроша.

— Майор, вы куда? — обратилась она к контрразведчику, отмахнувшись от подозрительных мыслей и Резника.

— В Пулково, разумеется. Не поедет же Карпов поездом.

Майор встал, поправил пояс плаща. «А плащик-то от Кардена, — Гюзель внимательно рассмотрела одежду майора, — и шарфик оттуда же, отлично упакован майор, отлично, абсолютно не похож на серого чиновника, шикарный мужчина».

— Петр Яковлевич, а вы? С нами? Или на Московский? — Юмашева перевела взгляд на Ждановича. Он пожал плечами и неуверенно посмотрел на контрразведчика.

«Ему хочется поехать вместе с нами, но он поедет с майором. Можно погадать, куда он направится? Как на ромашке. Если с нами, тогда я наберу номер Андрея, если с майором, тогда звонить не буду до конца операции».

— Я в Пулково, — Жданович вздохнул, показывая, что победил здравый смысл, все-таки он следователь. — Карпов в опасной ситуации может выбрать только воздушный путь.

— Зря, Петр Яковлевич, зря — цитирую бывшего мента Лесина. Преступник не робот, не автомат, не компьютер. Ему легче затеряться в толпе железнодорожных пассажиров. При проверке документов он легко может откупиться, а в аэропорту ему не удастся спрыгнуть с хвоста. Как знаете, Петр Яковлевич, как знаете. Я вас не уговариваю.

Она наслаждалась великолепным зрелищем, Жданович, осознавший, что теряет прекрасную возможность проявить сыскные способности, уже не мог пойти на попятную, ему неловко было перед майором. Он потоптался у стола, теребя папки с делами, затем нехотя поплелся следом за ним. Контрразведчик, окинув прощальным взглядом кабинет, на мгновение задержался на портрете президента, будто мысленно разговаривал с ним. С многозначительным видом майор поправил пояс плаща, и стремительно вышел из кабинета, так ни с кем и не попрощавшись. Когда за мужчинами закрылась дверь, Юмашева спросила Резника, ехидно улыбаясь:

— Слава, может, поедешь вместе с мужчинами?

— Мать, не могу бросить тебя, ты ведь без меня пропадешь.

— Эт-точно, пропаду, как пить дать — пропаду. Поехали? — она вопросительно взглянула на Резника, затем на портрет президента. «Чем я хуже майора-контррразведчика, тоже буду разговаривать с портретом перед выходом на задержание опасного преступника. Ритуал у нас такой».

— Все взяла, ничего не забыла? — Резник посмотрел на Юмашеву, вдруг забыла что.

— Пистолет, наручники на месте, а бронежилет не люблю, тяжелый, грудь давит, бегать мешает, дышать. Жить мешает. Что для работы нужно? Воля к победе! Идем, мой молодой друг, — она обхватила Резника за плечи, и они так и вышли, минуя дежурную часть.

— Слава, наружка пока не нашла жену Карпова. И Коваленко не нашла. Они вместе, мое сердце-вещун подсказывает мне, что на вокзале нас ждет группа. Мне кажется, это мое последнее задержание? Группа — это не один Карпов, это уже серьезно.

— Сплюнь, — посоветовал Резник. — И никогда не каркай перед работой. Перед серьезной работой. Поехали!

— По коням!

Она закрыла глаза, вспоминая Московский вокзал, романтическую встречу с Андреем, его неповторимый запах, взгляд серых глаз исподлобья, нежные прикосновения ласковых рук, и еще что-то неосязаемое, неощутимое, без цвета и запаха, но что навеки объединяет двух незнакомых прежде людей. Даже если они проживут свои жизни вдалеке друг от друга.

— Почему ты решила ехать на Ладожский? — спросил Резник, и она открыла глаза.

— На Ладожском легче всего затеряться среди толпы. Карпов может быть только там, ошибка исключена, нас подстрахуют в Пулково и на других вокзалах. На всех отправных точках поставлены посты, всем работникам розданы приметы, установочные данные, предупреждены кассиры, диспетчеры, охранники. Так что, если интуиция подведет меня, другие выведут на правильный след. К тому же я ни разу не была на Ладожском вокзале. Слава, не мешай мне думать.

— О чем ты думаешь? О чем думает женщина вообще?

— О любви, о вечной и прекрасной любви, лишенной земной грязи и быта. Уверяю, что каждая женщина день и ночь думает только о любви. — Гюзель тихо засмеялась.

— А как же тряпки, шмотки, имущество, деньги, и прочая ботва? — Резник даже повернулся в ее сторону, словно не верил ей.

— А они и думают о любви через призму всего того, что ты перечислил. Имущество, тряпки, шмотки — это все придаточные звенья для любви, всеобъемлющей и всепоглощающей. И не забывай, для женщины любовь — не всегда любовь исключительно возвышенная, они день и ночь молятся о любви ко всему земному.

— И при этом они требуют любовь неземную? Через призму земных привязанностей? — иронически скривился Резник.

— Ты, Славочка, не ехидничай, пожалуйста. Смотри в корень. Мужчина встретил женщину в красивом платье и полюбил небесный образ? А платье — это часть земных забот, а любовь-то получается неземная. И образ — небесный. И вообще, Резник, не путай меня, я не специалист по любовным делам, — она крепко зажмурила глаза. Ей не хотелось ссориться с Резником перед сложным заданием.

— Сомневаюсь, что ты — не специалист по любовным делам, — проворчал Резник, искоса поглядывая на нее, но Юмашева так не открыла глаза, она продолжала пребывать на том ночном вокзале, где встретилась с Андреем. А сейчас ей хотелось взглянуть на вокзал, на который она так и не приехала в тот вечер.

«Я никогда бы не узнала, что могу любить, если бы в тот вечер поехала на Ладожский…»

— А на Ладожском стоят посты? — грубовато спросил Резник, прервав ее сладостные воспоминания.

— Слава, на Ладожском вокзале стоит самый суровый пост. Все схвачено, преступник не уйдет, даже если мы с тобой попадем в пробку. Не дай бог! — воскликнула она и бросилась к окну, вдруг и впрямь пробка угрожает им, но по дороге шли редкие машины, вспыхивая огнями, вырывающимися из темноты. — Скорее бы уж весна, зима надоела, этот длинный месяц февраль измотал все нервы.

— А мне все равно, что зима, что весна, — Резник ухмыльнулся, — не обращаю внимания на перемену сезонов.

— Какой-то ты бездушный, Слава! Даже общение со мной на тебя не действует. Ты не меняешься.

И в этот момент она увидела вокзал, он глыбился на окраине, неуклюжий и громоздкий, еще новый, полностью не сжившийся с городом, будто его поставили здесь на время, пока все утрясется. Люди маленькими кучками сновали у входа в вокзал, входили и выходили, со стороны они выглядели какими-то неуклюжими. Вечером все пассажиры и провожающие похожи друг на друга, будто это были вовсе не люди, а манекены, бездушные роботы, забредшие на вокзал для каких-то непонятных целей.

«Как мы узнаем в этих манекенах Карпова, здесь же парад смазанных человеческих личностей, лишенных на определенное время родного очага и привычного образа жизни? Дорога объединяет людей, но делает их одинаково беззащитными перед опасностью и неизведанностью», — думала Юмашева, выглядывая из окошечка, пока Резник искал удобное место для парковки. Но, выйдя из машины и поправив кобуру под локтем, она вдруг ощутила прилив свежих сил. Гюзель забыла о любви, о ласковых прикосновениях любимого мужчины, о его грустных глазах и стихах. В здание вокзала вошла другая женщина: собранная, волевая, лишенная женских эмоций, принадлежащая на короткое время какой-то другой жизни, словно какая-то высшая сила изменила ее образ, превратив в опытного разведчика.

Они бродили по вокзалу, никого не разглядывая, не привлекая к себе постороннего внимания, вели себя так, словно ожидали припоздавший поезд, застрявший ненароком на путях к вокзалу. Сухая пицца царапала язык, до крови раздирая небо и десны, Юмашева запила невкусную и непитательную дорожную пищу холодной кока-колой, размышляя, получит ли она язву желудка от одного куска российской пиццы, изготовленной недобрыми руками, или бог поможет, и все болезни обойдут ее стороной. Резник аппетитно жевал пиццу, хрустко перемалывая сухие куски, словно он вкушал нечто изысканное и экзотическое, взращенное в пустыне или специально высушенное для такого деликатного случая.

«Резник жует эту подошву с удовольствием, словно он не ел четыре дня, и ему все нипочем», — позавидовала Юмашева, косясь на смачно жующего напарника.

— Резник, мне нужен горячий чай. Сбегай, возьми в буфете, — она все-таки не выдержала хруста его крепких зубов. «Еще не хватало, чтобы мы начали раздражать друг друга на задании, пусть лучше в буфет сгоняет, заодно проветрится», — подумала она, глядя на его удаляющуюся спину.

Заняв удобную позицию, удобно устроившись в углу зала ожидания, отсюда можно было видеть всех входящих и выходящих из ярко освещенного зала, Юмашева подавилась последним куском, но, посидев с набитым ртом, все-таки проглотила невкусный ужин, подумав, что бог наказал ее за дурные мысли по отношению к Резнику. «Он для меня и в буфет бегает, и мой строптивый характер терпит, а я раздражаюсь на него, нельзя так распускать нервы. Категорически нельзя. Еще неизвестно, сколько нам придется потеть на этом вокзале, надо съесть все, что предлагает жизнь и судьба, чтобы надолго забыть о желудке, и не отвлекаться на физиологические потребности организма».

Она издалека увидела Резника с бумажным стаканчиком, до краев наполненным горячим чаем, пар подымался из стаканчика тонкой струйкой, а рядом с ним шел Андрей, но он был не один, он шел рядом с мужчиной, напоминавшим Гюзели кого-то, того, кого она знала, видела и ждала. Юмашева все пыталась протолкнуть в пищевод так и непрожеванный кусок сухого безвкусного теста.

«Рядом с Андреем идет Карпов, они держатся друг за друга, как будто вместе учились в школе или в университете, или, что еще хуже, вместе торгуют информацией направо и налево. Надо же, мне всегда казалось, что любовь приносит сплошное счастье, а любовь, оказывается, бывает еще и предательницей. И почему я такая романтическая дура? Риторический вопрос», — сама себе ответила Юмашева и бросилась наперерез идущим. Она сбила Карпова с ног, и навалилась всем телом на Михайлова, путаясь в одежде, вытащила из-за пазухи пистолет и приставила к его виску.

— Не двигаться! Пристрелю, гад! Резник! — заорала она на весь вокзал, и на мгновение ей показалось, что стены Ладожского вокзала содрогнулись от крика, затряслись от ужаса, стыда и гнева, пытаясь скрыть в отголосках женского голоса несовершенство мужского чувства.

Капитан Резник скрутил руки Карпова и застегнул наручники, затем оттащил Юмашеву в сторону, грубо отбросив ее от груды мужских тел. Она встала, отряхнула брюки, вложила пистолет в кобуру, аккуратно застегнула ее и подергала, проверив на прочность для надежности. Подойдя к лежащему Андрею, она лениво пнула его носком ботинка и спросила, сдерживая рвущиеся наружу слезы.

— Почем информация для народа? Торговец живым товаром, мать твою!

Андрей молча следил за ней пытливым взглядом серых внимательных глаз, он улыбался, и от его мягкой, какой-то застенчивой улыбки Юмашевой стало так плохо, что она отвернулась, пытаясь спрятаться от пытливого взгляда, отыскивая в стенах вокзала какой-либо изъян, чтобы зацепиться за него глазами. Но стены были выкрашены ровно и гладко, без каких-либо шероховатостей. Цепляться не за что. Резник слегка толкнул ее, что-то громко нашептывая, но Гюзель ничего не понимала, она силилась вникнуть в смысл слов, но слова утратили значение, мир казался опрокинутым с ног на голову, вывернутым наизнанку.

— Ты что, мать? Оглохла? — рассвирепел Резник. — Очнись!

— А-а? Что-о? Что ты сказал? — она помотала головой, пытаясь удержаться на ногах. В глазах потемнело, затем сознание исчезло, наверное, отправилось куда-то, может, за поддержкой в космос, но оно исчезло на один крохотный миг, Юмашева пошатнулась, ища руками опору. Резник подставил ей плечо, для этого ему пришлось нагнуться, и Гюзель уперлась рукой ему в шею. Под ее пальцами билось чужое сознание, лишенное романтического флера, насквозь прагматичное и рациональное.

— Слава, это все от пиццы, она была абсолютно несъедобной. Ты же знаешь мой желудок, он капризен, как и его хозяйка. Абсолютно не переносит грубую пищу. Извини, дорогой. Что ты сказал? — Юмашева убрала руки с шеи Резник, и он с облегчением выдохнул воздух.

— Надо срочно звонить в управление. Сними посты на дорогах, трассах и вокзалах. Скажи, что мы задержали группу, — он покрутил шеей, окончательно освобождаясь от крепких объятий напарницы.

— Да-да, группу. Задержали. Сейчас. — она сняла рацию с пояса и закричала, перекрывая вокзальный гул. — «Кавказ-Кавказ-Кавказ»! Я — «Эльбрус»! Снять посты! «Перехват» отменяется! Операция закончена!

Андрей легко поднялся с пола, по-прежнему молча улыбаясь. Карпов уцепился за его куртку, он медленно встал сначала на колени, с колен поднимался тоже медленно, словно тратил на подъем последние силы. Юмашева пригляделась и поняла, что он находится без сознания.

— Резник, что с ним? Наркота?

— Да нет, он со страху окочурился, с мокрушниками такое бывает. Они ведь смелые, пока с ружьем бегают, а как ему на хвост насели, сразу храбрость исчезает. Правду говорю, брат?

Резник шутливо толкнул Андрея в бок, эмоции выплескивались из него, как выплескивается колодезная вода из переполненного ведра. Андрей смотрел на Юмашеву, пытаясь встретиться с ней взглядом, но она не видела его, не то, чтобы не замечала, она просто отбросила его со своей дороги, как ненужный камень, мешающий пройти. Андрей почувствовал, что Гюзель отгородилась от него, покрылась щетиной, оделась в невидимый панцирь, и он вздохнул, и больше не смотрел на нее, и не пытался отыскать взглядом ее глаза, понимая, что все бесполезно, она не видит и не помнит его.

Гюзель и впрямь забыла, кто Этот Андрей. Она забыла его в тот момент, когда на миг утратила способность мыслить и чувствовать, когда беспомощно искала руками опору, и сейчас она помнила только своего Андрея, любимого, родного, того, кому она доверяла, и кого не ожидала встретить при задержании членов банды на развилке их тернистого преступного пути. Наверное, сознание человека избирательно, оно покидает человека в тот момент, когда он не в состоянии осознать всю бездну отчаяния, и сознание медленно вбирает в себя остатки воспоминаний, как ил или болотную тину, чтобы спасти человека от безумия. Сейчас Гюзель могла работать, могла комбинировать ситуации, рассчитывать ходы, не оглядываясь назад, она шла вперед и только вперед, ни о чем не задумываясь, забыв прошедшую жизнь, забыв о своей любви и надеждах на женское счастье. Она не оставила себе никаких надежд, она стремилась наверх, стиснув зубы; так идут в последнюю атаку смертники, идут в бой в последний раз, поддерживаемые сзади смертельным огнем заградотрядов.

* * *

Резник с силой рванул наручники, с хрустом выворачивая суставы.

— Э-э, брат, осторожнее, — сказал Михайлов, протягивая скованные руки Резнику, — осторожно на поворотах.

Капитан со злостью повернул ключ, послышалось металлическое чавканье, и наручники отвалились, как упившиеся кровью пиявки. Михайлов с наслаждением потер покрасневшую и вспухшую кожу на запястьях.

— Капитан, мне нужно поговорить с тобой наедине. — сказал он, разглядывая руки.

Резник недоуменно воззрился на него, они были вдвоем в комнате для следователей, несколько колченогих стульев, неказистый стол, деревянная обшарпанная лавка свидетельствовали о трудоемкости процесса дознания.

— Хочу спросить тебя, капитан, — Михайлов немного помолчал, затем подавил легкий вздох и добавил: — Как ты думаешь, она меня простит?

— Нет! Никогда! Ты же с самого начала «вел» ее?

— Да. Это был план. Мы хотели выйти на верхушку организации, на главных деятелей, так сказать. Мы уже знали всю схему. Потом вышли на Карпова, но сначала нам надо было выявить всю организацию, кто за кем стоит, кто кого направляет, сам понимаешь. Кто-то назвал фамилию Юмашевой, мне поручили вести наблюдение за ней. А ты что, отказался бы выполнить приказ? — Михайлов вскочил и подошел к Резнику, заглядывая ему в глаза.

— Нет, приказ бы я выполнил, — честно сказал Резник. — Но без особого рвения. Ты же ей душу растревожил. Как она теперь жить будет? Как ты мог?

— Капитан, я — мужчина? Мужчина, — сам себе ответил Михайлов и сел на колченогий стул, угрожающе скрипнувший под ним, но Андрей остался сидеть, скусывая шершавинки с губ.

— А Трифонов при чем? Зачем ты к нему ходил? — спросил Резник.

— Мы с Трифоновым учились вместе, он тоже работал по моему плану, разумеется, он не знал, что он всего-навсего винтик в огромном механизме.

— Все у тебя винтики: Трифонов, Юмашева, майор. — Резник поджал губы, он подталкивал кобуру под пазуху, но она все время выползала из-под локтя.

— Винтики-винтики. Это моя работа — заставлять крутиться винтики. Но я не учел одну деталь. — Михайлов поднял на Резника грустные глаза.

— Какую деталь? — грубовато спросил Резник, ему хотелось скрыть за напускной грубоватостью истинные чувства.

— Я сам влюбился. Влюбился, как пацан, как малолетка. Ведь я сознательно затянул операцию. Мне хотелось продлить время.

— Прошкин с жизнью едва не попрощался из-за твоих игрушек в любовь. Гаишник на небо отправился из-за тебя. А мы, а все остальные, а потерпевшие? Да что теперь говорить! Без толку, — Резник отчаянно махнул рукой, как клинком, напрочь отрубая все пути к примирению сторон.

— Прошкин на моей совести, согласен. Все остальные? Ты на меня не вешай всех собак. Тебе, капитан, никто не мешал раскрыть преступление раньше назначенного срока. Не гоношись. Я же с тобой, как мужик с мужиком разговариваю. — Михайлов примиряющим жестом протянул ему ладонь.

— Да ладно, чего там, — отмахнулся Резник, затем все-таки пожал руку Михайлову, — но она не простит. Никогда! Я ее характер знаю. Кремень! Правильный мент!

— А ты прикрой меня, скажи, что я случайно ее встретил. Позже все прояснится, но позже, когда она уже привыкнет ко мне. Сейчас ее нельзя огорчать. Ты прав, такие женщины не прощают измены. Прикроешь, капитан?

Михайлов положил руки на плечи Резнику и с силой тряхнул капитана. Резник пошатнулся, но устоял на ногах.

— Прикрою-прикрою. Мне Юмашеву жалко. Только поэтому прикрою. — Резник высвободился от рук Михайлова. — Ты правда ее любишь?

— Правда. А чего мне врать-то? — удивился Андрей Игоревич. — Гюзель — редкая женщина, такие рождаются раз в сто лет. Нет, в тысячу… Где еще я такую встречу?

— Ладно, я пошел. Мне еще Коваленко задержать надо. — Резник вытащил рацию и крикнул, по-прежнему недоверчиво разглядывая Михайлова. — Вась, разыщи Жигалова, надо ехать за Виктором Дмитриевичем. Да-да, он вместе с женой Карпова.

— Так ты прикроешь? — еще раз спросил Михайлов.

— Прикрою. Ради Юмашевой. — Резник сунул рацию за ремень. — Она ведь, как маленький ребенок. Ей противопоказаны такие эксперименты. А ты ведь экспериментировал?

— Изначально, да, — кивнул Михайлов, — и большого греха в этом не вижу. Капитан, ты бы точно так же поступил, если бы был на моем месте.

— Я никогда не буду на твоем месте! — гаркнул Резник, с ненавистью глядя на Михайлова. — И не попадайся мне больше на пути, — крикнул он, закрывая за собой металлическую дверь.

— Не попадусь, — подтвердил Михайлов, глядя на закрывшуюся дверь. — Не попадусь. Не дождешься.

* * *

Портрет президента висел как-то боком, и Юмашева осторожно коснулась рамы, выравнивая, отошла в сторону, посмотрела, нет, все-таки криво висит, и пальцем подбила раму, чтобы портрет повис точно по горизонтальной линии. Полюбовавшись на свою работу — порядок есть порядок, она присела в кресло и поерзала, устраиваясь в уютном кожаном гнезде. Погладила черные дерматиновые подлокотники, мягкие, ласковые, как котята, затем достала из сумочки маленькое зеркальце и долго рассматривала свои глаза, грустные, усталые, безжизненные.

«Из меня словно душу вынули, да что там душу, жизнь отняли ни за здорово живешь. А без души не проживешь на этом свете», — думала Гюзель, вглядываясь в глубь карих цвета зыбучего песка глаз. «Кажется, есть стихи, чьи, не помню, “карие глаза — песок, волчья стая, степь, охота, и все на волосок, от паденья до полета!” Опять у меня поэтическое настроение, мало мне было стихов и романтики, — она сжала губы и гневно раздула ноздри. — Если бы поэт мог предугадать, кто и как, и при каких обстоятельствах будет читать его гениальные стихи, он бы повесился в самом начале поэтической карьеры», — усмехнулась Юмашева, щелкая пудреницей. Она не провела пуховкой по щекам, ей было глубоко наплевать, как она выглядит и что подумают о ней и ее внешности окружающие. Жданович влетел в кабинет, запыхавшийся, но сдержанный и ровный, словно это не он скакал через три ступеньки только что, чтобы успеть к назначенному сроку.

— Гюзель Аркадьевна! Давно ждете? — он подал ей руку и слабо пожал, смягчая свое опоздание, словно извинялся за нарушение установленного правила — женщина не должна ждать мужчину.

— Давно, — спокойно ответила Юмашева. — Но я рада, что ты опоздал. Я спокойно обдумала ответы на твои вопросы.

— А откуда вы знаете, какие вопросы я буду задавать? Пока у меня никаких вопросов. — Жданович в пальто склонился над креслом, одна половина пальто свободно болталась, вторая плотно облегала фигуру Петра Яковлевича. Он придержал рукав, заинтересованно разглядывая припухшее лицо Юмашевой.

— Петя, не смотри на меня, я стесняюсь, — она замахала руками, отгораживаясь от любопытного взгляда, — не люблю, когда меня разглядывают.

— Чтобы быть красивой, нужно страдать, — глубокомысленно изрек Жданович и продолжил процедуру освобождения от пальто.

Он яростно замахал правой рукой, но пальто цеплялось за него, не желая расставаться с обладателем. Ждановичу пришлось продеть левую руку в рукав, и лишь после этого он освободился от одежды. Юмашева наблюдала за душераздирающей сценой молча, в глубине души сочувствуя юному следователю. «Он даже раздеться не умеет, как следует, так снимают пальто в детском саду маленькие мальчики, путаясь в рукавах, полах и подкладках. И этот несмышленыш будет меня допрашивать? Чушь какая-то! Бред!»

— Гюзель Аркадьевна, присядьте за стол, — вежливо сказал Жданович.

— Петр! Я останусь в кресле. Ты пиши, что хочешь, как хочешь, а я все подпишу. Могу подписать протокол без вопросов и ответов, заполнишь без меня. — Она грустно поглядела на тонкую сигарету и покрутила в воздухе зажигалкой, дескать, покурить бы!

— Курите-курите, Гюзель Аркадьевна, — милостиво разрешил Жданович, — а протокол мы составим вместе. Не хочу, чтобы вы думали обо мне, что я — не профи.

— Профи не профи, какая мне разница, — она закурила и долго смотрела на синеватую струйку дыма, повисшую над потолком. «Интересно, как долго она провисит? Минуту, две, три? Пять? Чушь какая-то, о чем я думаю? Сплошные глупости в голову лезут». Юмашева повернула голову в сторону Ждановича. — Ты, Петя, пиши-пиши, только побыстрее. Я домой хочу.

— Дома — дети? Муж? Кастрюльки? — шутливо спросил Жданович, хлопая ладонью по столу, отчего над грудой бумаг поднялась небольшая пыльная тучка.

«Господи, он и впрямь думает, что дома меня ждет грозный муж и заброшенные сопливые дети, а у меня дома есть только книги, уют и чистота, я даже канарейку завести не могу. Потому что она сдохнет, как пить дать, сдохнет канарейка-то». Юмашева выпустила еще одну струю дыма и проследила взглядом ее сложный извилистый путь, струя ушла куда-то влево от первой, она изогнулась петлей и уплыла поближе к форточке, загодя открытой предусмотрительным Петром Яковлевичем. «И вообще одинокая жизнь мне категорически надоела, в одиночестве любая женщина мечтает о счастливой любви, о романтическом герое, о богатом принце на белом коне с пурпурным покрывалом. Принца ждет, а за конями не научилась ухаживать, дура! Она не знает, что под пурпурным покрывалом скрывается злодей, он надевает маску, чтобы добиться злонамеренных целей, и когда скидывает ослепительную маску, одинокая женщина оказывается в дураках. Или в дурочках. Как правильно определить, в каком качестве меня оставил злодей Андрей? Может, кто подскажет?»

— Гюзель Аркадьевна! Вы меня слышите? — Жданович стоял перед ней и, наклонившись, щелкал пальцами, привлекая к себе внимание.

— Слышу, Петя, слышу. Что надо? Какой вопрос ты мне заготовил? Каверзный? Или попроще чего задумал? — она отвела его руку и поглядела ему в глаза.

«Что там у него в душе? Тоже мрак и неизвестность, как у меня? Или, наоборот, полная ясность мыслей и чувств, все правильно, все точно выверено и апробировано? Как в аптеке!»

— У меня нет вопросов. Но я хочу предупредить вас, Гюзель Аркадьевна, — он наклонился над ней и тоже посмотрел ей в глаза. — Сейчас приедет майор, ну, тот самый, из контрразведки. Он будет задавать вопросы. Они ведь следили за вами с самого начала.

— Как это? Как это — следили? Что это значит? — Юмашева выскочила из уютного кресла, как вылетает пробка из бутылки с шампанским вином.

— А так, — он покачал головой, пожал плечами, выражая сочувствие, — следили за Михайловым, так и вышли на вас. Думали, что вы с ним заодно.

— Значит, следили, — с глубоким стоном промычала Юмашева, вспомнив фривольную сцену в кафе, первое свидание с Андреем, за которое до сих пор стыд выжигает внутренности, — бред!

— Да, есть немного, — посочувствовал Жданович, — я видел видеопленку. Но вы там ничего смотритесь. Как Шарон Стоун.

— Лучше скажи, как Наталья Негодина. Секс-символ российской полиции. Ужас! Знала бы я, что доживу до такого позора, умерла бы еще подполковником. — Она упала в кресло, закрыла лицо руками и затряслась от беззвучных рыданий. — Или в материнской утробе, — проскрипела она сквозь стиснутые ладони.

Жданович бросился к столу, долго искал стакан, наконец, откопал среди бумаг чайную чашку, вылил в нее остатки минеральной воды из пластиковой бутылки и поднес чашку ко рту Юмашевой. Он отвел ее руки от лица и поморщился, Гюзель не рыдала, она смеялась, просто сотрясалась от хохота, не в силах удержать смех, едкий, саркастический, издевательский, только вот издевалась она над собой.

— Извини, Петр Яковлевич, пока человек находит в себе силы, чтобы посмеяться над собой, он еще существует. Как только он начнет смеяться над другими, мигом прекращает существование, имею в виду, как личность. Итак, что у вас есть для меня? Какие новости? Вопросы? — Она отобрала у него чашку и опрокинула всю воду одним махом, так пьют завзятые пьяницы, одним глотком, одним рывком, лишь бы залить кипящие эмоции.

— Майор — грубоватый человек, вы на него не обижайтесь. Я хочу предупредить вас, что ничего страшного не случилось. — Жданович виновато посмотрел на нее и забрал пустую чашку из ее руки.

— Случилось, Петя, случилось. Я не прощу себе варварского отношения к самой себе, это надо же, — она покачала головой, внимательно рассматривая носки своих изящных ботиночек. «И ботиночки куплены на деньги Андрея, это надо же так обмишулиться», — подумала она и перевела взгляд на Ждановича. — Что там у нас, майор? Куда он запропастился?

— Майор всегда майор, — отмахнулся от вопроса Жданович, — хочу предупредить вас, Гюзель Аркадьевна, что Михайлов ни в чем не виноват.

Юмашева опустила голову, внимательно посмотрела половицы на дубовом паркете, словно изучала их, затем медленно достала портсигар, вытащила сигарету и закурила, вбирая в себя дым, и стараясь не выпускать его из себя. Она хотела заглушить в себе совесть. Забить дымом. Сжечь. Лишь бы не мучаться.

— Что-то я не пойму тебя, Петр Яковлевич, как это не виноват? Так не бывает! — она выпустила дым из сжатых губ и процедила: — А ты не выпил лишнего?

— Вообще не пью! — радостно сообщил Жданович. — На дух не переношу алкоголь. А Михайлов не виноват. Они с Карповым старые друзья, вместе служили в армии.

— Опять Афган, Чечня, боевые позиции, — поперхнулась Юмашева, — тьфу, в зубах навязло.

— Нет, не Афган. И не Чечня. Они вместе служили в правительственных войсках, ну, в тех самых, что охраняют Кремль и членов правительства. Карпов попросил Михайлова помочь ему спрятаться от преследования Лесина. И Михайлов помог, но придумал версию, якобы Карпов умер, скончался, и вместе с женой Карпова они похоронили какого-то бомжа, а потом Михайлов познакомился с вами. Вот и все!

— А Лесин что? Дурак? Или идиот? — Юмашева затушила сигарету, ей сразу расхотелось курить, да она и не могла курить, боясь пропустить хоть одно слово.

— Лесин? Лесин точно идиот. Он нанял Карпова к себе на фирму, каким-то образом узнал, что тот бедствует, сначала Карпов у них работал, как программист. Затем Лесин склонил его к противоправной деятельности, ну и они начали мочить всех подряд. Лесин наяву и во сне видел, как подчиняет себе весь бизнес в нашем городе. К власти рвался. Сначала убрали конкурентов фирмы по приказу Кучинского. Затем Лесин решил убрать с дороги Кучинского. А когда Карпов пристрелил Сергея Петровича, Лесин задумал расправу над Карповым. Ведь это единственный свидетель Лесина, Карпов, вот Лесин и решил покончить с ним. Но ему не удалось, возраст, понимаете ли, староват оказался Лесин для киллерской деятельности. Самое смешное, он сам пошел на мокрое дело, приклеил бороду, усы, взял «Стечкина» и они вместе с Коваленко уговорили Карпова сесть к ним в машину. Лесин начал стрелять прямо в «мерседесе», но промахнулся. Карпов выскочил из машины и побежал, а Лесин за ним, но не догнал. Это был единственный прокол Лесина. Потом Лесин узнал, что Карпов умер. Он проверил, все сошлось, могила, кладбище, родственники. А Карпов испугался и позвонил в Москву Михайлову, тот приехал и решил помочь другу.

Гюзель смотрела на Ждановича и не верила своим ушам, казалось, что говорит кто-то другой, не молодой и красивый следователь, а импровизатор, сказочник, фокусник и манипулятор. К тому же очень талантливый, как правнук Игоря Кио.

— Ты хочешь сказать, что Михайлов не знал, чем занимается Карпов? — спросила она, загодя зная, какой ответ услышит.

— В том-то и дело, что не знал, — Жданович радостно замахал обеими руками. «Сейчас он похож на мальчишку, но не из детского сада, который так и не научился снимать пальто, — подумала Юмашева, глядя на восторженного следователя, — а на мальчишку из пионерского лагеря, впервые запустившего воздушного змея. Он радостно испускает вопли от одного вида взлетевшего вдруг чудовища, смастеренного собственными руками», — он думал, что Карпова преследуют за экономические махинации. И тогда он придумал гениальную идею, заживо похоронил своего друга. Кстати, Карпов подтвердил на допросе непричастность Михайлова к преступной деятельности.

— А Лесин, Лесин-то что? Неужели он поверил? — спросила Гюзель Аркадьевна, опять-таки зная заранее ответ.

— Поверил. Наталья Леонидовна весьма талантливо разыграла роль безутешной вдовы, Лесин ей даже деньгами помогал. Их часто видели вместе, особенно в первое время после похорон. Потом ему надоело ссужать ее деньгами, и он прекратил благотворительную деятельность. А жена Карпова вела двойную игру. Всего-навсего.

— А сын Лесина, Фима знал? Об отце знал? — она нагнула голову, зная, что ответит Жданович.

— Нет, ничего не знал. Фиму Лесин не посвящал в тонкости российского бизнеса, оберегал родное чадо. А вот Коваленко был подмастерьем у него, разрабатывал комбинации, снабжал информацией, убирал из милицейских учетов все, что касалось расследования, в итоге получалось, что все результаты расследования исчезали из компьютеров, учетов и дела зависали вечными глухарями. Так бы все и осталось на десятилетия, если бы не вы с капитаном Резником. Кстати, Коваленко и Лесин работали только с женой Карпова, а мать его ни разу не видели. Когда Коваленко узнал в Анне Семеновне мать Карпова, он чуть не умер. Она же у него была, заявление хотела написать. А он не захотел бабкой заниматься, даже фамилию у нее не спросил, не узнал, в чем суть дела, теперь волосы на себе рвет. И к Полетаевой Коваленко приходил. Она его уже опознала.

— А почему поменяли следователя? Почему Прошкин работал по делу вместо тебя? — спросила она, заранее зная ответ. «Наверное, Петя заболел или учился, вот Прошкин и подменил его на время».

— Я уезжал. — Жданович покраснел. — В свадебное путешествие.

— А-а, понятно, — сказала она, рассматривая румянец на щеках следователя, — а где Резник? Почему его до сих пор нет? — забеспокоилась Юмашева, оглядываясь на дверь.

— А он за майором-контрразведчиком поехал, сейчас приедут. — Жданович радостно кивнул на дверь, словно Резник вместе с майором уже стояли на пороге.

— Ну, Славочка, ну, карьерист. — Юмашева восхищенно округлила глаза. — Наш пострел везде поспел, кажется, это так называется.

— Капитан — молодец, он задержал Коваленко и жену Карпова. Не спит уже третьи сутки.

Жданович повертел в руках пластиковую бутылку из-под минералки и сунул ее в переполненную урну, доверху забитую мусором. Юмашева проследила за его движениями и подумала, что она устала так, что, кажется, проспит целую неделю.

«А пропади все пропадом, и эта собачья работа, и любовь с надеждами, и деньги, и их отсутствие, — подумала она, — завтра у меня все будет: новая жизнь с деньгами, новая любовь, новые надежды. Завтра, все будет завтра, а сегодня, пожалуй, надо поехать домой, отоспаться, как следует, и больше не думать ни о чем, только о подушке, о розовых снах, тех, что снились в раннем детстве. Мне хочется запускать воздушного змея в поднебесье, радоваться новым росткам в моей истосковавшейся душе, и вообще хочется жить, как живут миллионы женщин, знающих, что такое семейное счастье».

— Насколько я понимаю, допрос окончен? — спросила Юмашева, заранее зная ответ Ждановича.

— Какой допрос? — возмутился он, толкая урну под стол. Мусор рассыпался под его ногами, и Жданович полез под стол, он хватал обрывки бумаги руками и заталкивал их в урну, пытаясь создать видимость порядка. — У нас уборщица — сущая ведьма, ее не бывает целыми неделями, — сообщил он Юмашевой из-под стола, — потом является и всегда на меня ругается. А куда я дену мусор? У меня и без мусора дел полно.

«У него и без мусора дел полно, а всех ментов обзывают “мусорами”, пожалуй, мне здесь больше делать нечего, к тому же встретить днем бесстрашного майора — дурная примета. Всю ночь черти будут сниться».

Она достала пудреницу и посмотрела в зеркало, глаза сияли, словно кто-то неведомый вдохнул в них жизнь, Юмашева скорчила рожицу и высунула язык, провела пуховкой по щекам и носу, слегка тронула помадой губы.

— Петр, приятно было познакомиться. Пожалуй, я не буду ждать майора, поеду домой. Кстати, как там Прошкин? — она застряла на мгновение в дверях, вспомнив про незадачливого следователя.

— Карпов почему-то не убил его, пожалел, что ли? Скорее всего, кто-то вспугнул его, — задумался Жданович, оставив бесплодные попытки навести порядок под столом. — Прошкин выживет, он уже пришел в сознание, но еще в реанимации. Сильный характер! Сегодня поеду к нему, надо его опросить.

— Передавай ему привет от правильных ментов. — Юмашева аккуратно прикрыла дверь. Перед выходом за дверь она бросила взгляд на книжную полку и незаметно усмехнулась. На полке, прямо над столом Петра Яковлевича, стояли две книги: «Прокурорский надзор в его устройстве и деятельности» и «Кандидаты на судебные должности». Уже в коридоре Юмашева вспомнила фамилию автора трудов — Муравьев, да, кажется, Муравьев Николай Валерианович, видный государственный деятель, обер-прокурор, а в начале двадцатого века он был назначен министром юстиции Российской империи.

«Салага Жданович пальто еще не научился снимать, зато живо интересуется полузабытыми трудами великого прокурора прошлого века», — Юмашева немного погордилась способностями Ждановича, но тут же забыла о нем, эмоции переполняли ее, казалось, что в груди у нее бушует большой пожар, и ей совершенно недосуг обращать внимание на юного прокурора, мечтающего о великой государственной карьере.

«Все осталось позади, — вздохнула она, — расследования, разборки, выговоры и разносы, сроки и операции, ведомственные интриги и склоки, впереди сплошной туман и будущее без всяких перспектив. Наверное, руководство не простит мне романа с Михайловым, как же, попала под самый обстрел наружного наблюдения в весьма сексуальных сценах и позах, хоть кино снимай. Вот кино и сняли, — сама себе возразила Юмашева, — можно в прокат запускать».

Она посмотрела на небо, высоко задрав голову, модная кепка блином шлепнулась на асфальт.

«Какое солнце! Какое небо! Скоро весна, март, промозглый февраль наконец-то закончился. Все проходит на этом свете», — Юмашева подняла кепку, отряхнула с нее грязь и, держа кепку в руке, пошла по Невскому проспекту, глядя сквозь толпу прохожих широко открытыми глазами. Гюзель никого не видела, она смотрела в будущее, и в нем не было сплошного тумана, покрытого пленкой безнадежности. Там, вдали, поверх колышущихся от движения голов, она видела любовь и надежду, и они, как два маяка, освещали ей путь.

* * *

Майор устало отстегнул кобуру и вытащил обойму из пистолета. Михайлов молча смотрел на майорские пальцы, ловко пересчитывавшие патроны: раз-два-три. «Кажется, у него одного патрона не хватает в обойме», — подумал Андрей, он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, обхватив рукой лоб. Они давно выяснили обстоятельства дела, и Андрей ждал, когда за ним прибудет машина.

— Надо бы к Ждановичу съездить, — нерешительно заметил майор, — неудобно.

— Неудобно штаны через голову надевать. — Андрей стряхнул пепел на пол. — Учти, следователь не должен знать о наших ведомственных делах. Прокуратура вообще ничего не должна знать. Все по легенде — вместе служили, потом учились… Ясно?

Он потер бритый затылок: «Что-то слишком быстро волосы отрастают, надо бы в салон наведаться», — подумал он, ища взглядом пепельницу, но ничего подобного в кабинете не наблюдалось. Майор вел активный и здоровый образ жизни.

— Ясно. Давай съездим к Ждановичу? — предложил майор, засунув обойму в магазин. — Все равно без дела сидим. Объясним вместе, что и как, все-таки преступление раскрыли.

— Не могу. — Андрей Игоревич швырнул окурок в угол кабинета. — Мне еще в парикмахерскую нужно заскочить. Ты лучше скажи, куда пленку дел?

— В сейфе, — майор кивнул на металлический сейф, — очень надежное место.

— Самое ненадежное место — это сейф. Из него кассета может куда угодно попасть. Давай ее сюда, — Андрей Игоревич протянул руку, но рука повисла в воздухе.

— Не могу. Служебные инструкции не могу нарушить.

Наступило тягостное молчание. Оба тяжело дышали, не зная, чем заполнить паузу; криком, матом, руганью.

— Зачем вы снимали на пленку? — спросил Михайлов, продолжая сидеть с вытянутой рукой.

— А кто знал, что ты работаешь по заданию? Кто? Мы вышли на Карпова, потом появился ты, вот и получилась неувязочка. Если бы ваше ведомство не скрыло от нашего, что вы тоже работаете по этому делу…

Они замолчали, явно находясь в замешательстве. «Вот урод, — беззлобно подумал Андрей Игоревич, — снял меня на видео, а теперь сидит и делает вид, что ничего не случилось. Интересно, а у него случались такие истории? Судя по его внешнему виду, вряд ли, кто из женщин позарится на сухого и бесстрастного ипохондрика? Нет такой женщины на свете».

— Почему вы не поставили нас в известность, что тоже вышли на Карпова? Тогда не случилось бы неувязочки, — майор кивнул на металлический сейф, выступом выпирающим из-за угла.

— С каких пор разведка промышленного мониторинга должна ставить в известность ФСБ о своих разработках? Мы вышли на киллера? Вышли. Мы работали и все! Нужно посвящать кого-либо о разработках? — вопросом на вопрос ответил Михайлов и замолчал.

— Пожалуй, нет, — нерешительно ответил майор. — Так вы тоже подозревали Юмашеву? — спросил майор.

— Да, было дело. Подозревали. Ее в Москву вызвали для того, чтобы поставить за ней наблюдение. — Андрей Игоревич откинул голову назад и обхватил ее руками, сцепленными в замок.

— Так вы неслучайно встретились на Московском? А мы до последнего дня были уверены, что ты случайно ее нашел на вокзале, — майор выдавил из себя смешок, нет, не смех, именно смешок, некое подобие смешка.

— Таких случайностей не бывает, майор, — строго сказал Михайлов и замолчал.

Майор понял, что он больше ничего не скажет, ни единого слова. Что-то жесткое появилось во взгляде Андрея Игоревича, жесткое и суровое, что-то не очень понятное, но это «что-то» останавливало майора от дальнейших расспросов с пристрастием.

«Надо же, так облапошить бедную женщину, — подумал майор, снова вытаскивая ни в чем не повинную обойму из магазина и вытряхивая из нее патроны. — Ну, Юмашева тоже хороша, доверилась мужчине с первого взгляда, разве так поступают порядочные женщины? А вот как моя жена поступила бы? Так же? Или нет?»

Майор тупо смотрел на патроны, забыв пересчитать их по третьему разу. Михайлов медленно поднялся из кресла, накинул куртку и вышел из кабинета, не удостоив майора взглядом. Он вышел из серого неприметного здания и посмотрел на небо. «Господи, какое солнце, какое небо! Скоро весна, март, февраль закончился, неужели, эта нудная зима закончилась? Все проходит на этом свете и, слава богу, — обрадовался он, — было бы хуже, если бы все оставалось на своих местах».

Михайлов не знал, что после его ухода майор пересчитал патроны по третьему разу и набрал номер телефона. Он долго ждал, когда абонент соединится, услышав голос, радостно пропел: «Товарищ генерал! Разрешите доложить?».

Потом он долго слушал невнятный голос и, дождавшись, когда трубка умолкла, майор спросил, зажимая мембрану сухой бесстрастной ладонью: «Михайлов ушел. Наблюдение оставить?» Услышав ответ, майор радостно закивал головой, ну, совсем, как китайский болванчик, что явно означало — наблюдение за Михайловым необходимо продолжить и даже усилить.

* * *

— Пригнись! — рявкнул Резник. Жигалов послушно сполз, скрючив длинные ноги под сиденьем. Он выглядывал из-под бардачка, чтобы не пропустить самый интересный момент. Из здания прокуратуры вышла Юмашева. Она высоко задрала голову, рассматривая весеннее солнце, видимо, хотела разглядеть пятна на ясном лике светила.

— Что она будет делать? — прошипел Жигалов. — Давай я сбегаю за ней.

— Не надо, — тихо сказал Резник. Он слегка отодвинулся от окна, чтобы Юмашева случайно не наткнулась на него взглядом, — пусть одна побудет. Ей сейчас никто не нужен.

— Что с ней теперь будет? — по-прежнему тихо спросил Саша.

— Кто его знает, — скривился Резник.

Они смотрели на Юмашеву, словно прощались с ней навсегда. Оба тихо вздохнули, когда из ее рук выпала кепка прямо в грязную лужу.

— Как же так получилось? — спросил Жигалов, вытаскивая свое длинное тело из-под сиденья.

— Как всегда, получилось, как всегда. Оказывается, по всем мокрухам работало огромное количество служб.

— И что? Почему они работали тайно? — удивился Жигалов. — Почему нас не задействовали?

— Каждое хотело стать первым. И главным. Сначала они заподозрили Юмашеву, правда, тебе еще рано об этом знать, — Резник подозрительно покосился на Жигалова.

— Ничего не рано! — по-мальчишески задорно запротестовал Жигалов.

— А-а, ладно, учись, молодой, — Резник махнул рукой, — короче, они взяли под наблюдение Юмашеву по одной только причине. Точнее, по двум.

— Какие это причины? — Жигалов проворно бросился на Резника, но тот рукой спровадил его обратно вниз, под сиденье.

— Она была в хороших отношениях с Лесиным. С отцом Лесиным. Раньше они вместе работали. Вот это и вызвало у них почему-то подозрения. А то, что сын Лесина работает в управлении, никому в голову не пришло, как будто так и надо. Ей вменили в вину, будто это она Ильина выпустила. А мы знаем, что это сделала не она, а Виктор Дмитриевич. Так и получилась из всего этого полная лабуда. Одно ведомство следило за другим, второе за Юмашевой, третье еще хрен знает за кем, четвертое за нами, а настоящие преступники ждали, пока мы выйдем на них.

— Получается, что без нас все мокрухи остались бы глухими? — Жигалов опять вырос снизу, как гриб после дождя.

— При чем здесь мы? Очевидца Белькова с Гороховой улицы Юмашева довела до того, что он на весь год уехал в Новгородскую область. Он мне позвонил и сказал, говорит, не могу больше, уезжаю, дескать, эта женщина достала своими расспросами. Она к нему, оказывается, три раза ездила. К бабке с Гороховой раза четыре, к заявительнице с «бородой» пять раз… Пакет с фотографиями она забрала из квартиры Кучинского. С матерью Карпова возилась, не отшила ее, как обычно это делается. Она же дотошная, въедливая, сам знаешь.

— Знаю, — с тяжелым вздохом подтвердил Жигалов.

— Теперь все встало на свои места. И это хорошо. — Резник невольно вздохнул. — Но, представляешь, как ей плохо? Что с ней будет?

— А что с ней будет? — подпрыгнул Жигалов и с удобствами расположился на сиденье.

— Ничего не будет, — сказал Резник. — Переживет. Она же — сильная! Через два дня оклемается. А сейчас пусть побудет одна. Она не любит, когда ее жалеют.

— Не любит, — эхом отозвался Жигалов.

Они еще долго смотрели на грустную женщину с грязной кепкой в руках, переходящую улицу в самом неподходящем месте, вне зоны перехода. Но проезжающие автомобили уважительно уступали ей дорогу.

* * *

Юмашева резко остановилась: «А куда я, собственно говоря, направляюсь? Должна быть какая-то определенная цель. К примеру, нужно обязательно навестить Лесина, хотя бы просто посмотреть ему в глаза, спросить что-нибудь абстрактное, из серии, а на что же ты, милый, надеялся? На милосердие господне? Или на то, что кривая судьбы обойдет стороной? В конце концов кроме Лесина есть еще Анна Семеновна, страдания которой не поддаются описанию. Нет такого человека, кто смог бы успокоить ее, утешить. Вернув себе сына с того света, она обрела вечную муку. Надо разобраться с женой Карпова…»

Гюзель Аркадьевна одернула себя: «Да прекрати ты! С женой Карпова, Лесиным и его сыном, даже с Анной Семеновной найдутся другие товарищи для разбирательств. Тебе нужно найти силы, чтобы обрести себя и навести порядок в собственном сердце и чувствах».

«Есть на этом свете один красивый парень. У него есть имя, тоже очень красивое — Андрей. В первую очередь нужно разобраться с ним. Выяснить, кто он таков, откуда и почему его выбор пал именно на тебя, дорогой мой полковник. Если появились сомнения в его чувствах, а они появились, тогда нужно отомстить за поруганную честь, за доверие, за любовь. Если не сомневаешься, тогда нужно броситься к нему на шею, выдохнуть воздух из легких и прокричать на весь белый свет: я люблю тебя, как никого и никогда не любила! И пусть слышат все и завидуют, потому что нет у них такой любви и никогда не будет».

Юмашева остановилась и прижала руки к покрасневшим щекам: «Да что со мной такое творится? Может, температура, или какой-нибудь птичий грипп прицепился? Почему я все время думаю о пустяках?».

Через полчаса она медленно взбиралась по ступенькам крыльца, из окна за ее передвижениями внимательно наблюдал дежурный. Юмашева охнула и снова прижала руки к лицу: «Неужели, и дежурный знает о моем позоре? Ничего. За одного битого двух небитых дают. Так что цена у меня теперь высокая. Главное, выстоять, не упасть лицом в грязь, а за любовь надо платить. Но кто знал, что цена будет слишком высокой».

Она с трудом преодолела ступени и взошла на крыльцо. На крыльце увидела Анну Семеновну, одиноко стоявшую у перил.

— Анна Семеновна! — Юмашева сделала шаг навстречу, но Карпова замахала руками, словно боялась чумы, грозившей изойти от хрупкой Гюзель.

— Нет-нет, Гюзель Аркадьевна, не подходите! Мой Женя ни в чем не виноват. Я приходила к вам за правдой, а вы!

Грозная старуха гордо отвернулась от смущенной Юмашевой, стоявшей в стороне с простертыми руками.

«А-а, черт ее подери, пусть переживает в одиночку. В конце концов мы сами создаем себе горе, и переживать мы его должны одни, глубоко спрятавшись от людских глаз. На Анну Семеновну навлек позор ее единственный сын. Я навлекла на себя позор своим одиночеством. И кто знает, что бы мы делали, если бы не привлекали к себе наши беды». Юмашева вяло махнула рукой, дескать, стой, бабка, где стоишь, и вошла в отдел. Она прошла мимо дежурной части и направилась к «аквариуму». Лесин зло отвернулся от нее, лишь на миг встретившись с ней взглядом. В его глазах не было раскаяния, наоборот, он чувствовал себя правым, хотя и выглядел раздавленным.

«Проблема эпохи, он считал себя правым, вырывая у судьбы иную участь, более высокую, чем она, то есть судьба ему готовила. Он возжелал взойти на престол власти. Возомнил себя Хозяином Жизни, уничтожая ни в чем не повинных мелких людишек. Конечно, эти мелкие людишки были кое в чем повинны, и он ставил им эти грехи в вину, желая власти в одном, отдельно взятом районе. Казалось бы, все просто, взял автомат, нанял киллера, и пошел мочить направо и налево, вычищая себе место под солнцем. Но судьбу не обманешь, не пересидишь, не дождешься удобного случая, скорее всего, судьба тебя достанет из любого укромного местечка. Лесин думал, как думают сейчас многие, желая достичь цели. Он обычный продукт эпохи».

Юмашева, сгорбившись, отошла от «аквариума». Расспрашивать Лесина о его преступной деятельности расхотелось. Тем более, она это уже точно знала, Лесиным занимаются сотрудники трех ведомств. Каждое отстаивало себе одно из крупнейших раскрытий века. В цепочке жаждущих наград и почестей Юмашевой не было места. Она тихонько вышла на крыльцо, ощущая себя огромным верзилой. Ей казалось, что она занимает собой почти все пространство. Анна Семеновна исчезла. «Наверное, пошла собирать передачу сыну», — подумала Юмашева и подошла к машине.

Только сейчас она заметила Андрея. С виноватым видом, ссутулившийся, замерзший, он молча наблюдал за ней, как будто стоял на весеннем солнце уже несколько часов, дожидаясь ее появления, но боялся приблизиться.

— «Итак, слушай, Иов, мои речи и внимай словам моим. Если можешь, отвечай мне и стань передо мною на колени…» — шутливо запричитала она, судорожно вспоминая библейские слова, пытаясь перевести трагедию в фарс.

— «Чист я, без порока, невинен я, и нет во мне неправды», — с серьезным видом ответил Андрей, и Гюзель услышала в его голосе много боли и горечи. Она вдруг остановилась, ей уже не хотелось шутить и прикалываться.

«Он наизусть Библию помнит, интеллигент проклятый», — со злостью подумала она, по сложившейся привычке прижимая руку к сердцу.

— Я не верю тебе, — она оттолкнула его от дверцы, но он стоял насмерть, прижавшись к стальному боку, словно хотел навсегда слиться с машиной, лишь бы не позволить Гюзель исчезнуть с сияющего весеннего небосклона.

— А ты напрягись, хотя бы раз в жизни. И поверь.

Она отошла от машины, ковыряя носком ботинка мерзлую землю. Кое-где земля оттаяла и проступала сквозь тонкий ледок жухлыми прошлогодними травинками.

— Ты не хочешь утруждать себя. Ведь поверить человеку гораздо труднее, чем разувериться в него. Отказаться от человека очень легко.

— А ты меня не стыди, — она пнула носком комок стылой земли, он отлетел, и Гюзель проводила его взглядом. — Мне не стыдно, знаешь ли.

— А мне стыдно за тебя. Ты сразу отвергла меня, даже не зная, в чем дело. Ты отказалась от меня, как от прокаженного. — Андрей почти кричал, он загородил дверцу машины, и Юмашевой вдруг захотелось всплакнуть, горько и жалобно, совсем, как в детстве, чтобы все услышали и спросили: «Почему ребенок плачет, его кто-то обидел?».

— Пусти меня. И перестань стыдить. Мне не стыдно за себя. Ты — не прокаженный. А я — не Иисус Христос. Я, знаешь ли, обыкновенная женщина, беззащитная перед оговором, — она почти отшвырнула его от дверцы машины.

— Кто бы видел эту беззащитную женщину, — ухмыльнулся Андрей, — тот сразу бы признал правоту матриархата. Ты куда едешь?

— Хочу оружие сдать. Мне оно больше ни к чему, — пробурчала Гюзель сквозь стиснутые зубы.

— Тебе оно больше ни к чему, — легко согласился Андрей. — Оружие надо сдать. А меня подбросишь по дороге, по старой памяти, а?

— Садись, — продолжала бурчать Гюзель. — Жалко, что ли. Бензин у меня пока что казенный.

— Дай, я за руль сяду, а то у тебя вид, как будто ты пива выпила или еще чего-нибудь покрепче.

Он забрал у нее ключи, и Гюзель послушно уселась на правое сиденье. Она хмыкала, морщилась, иногда хлюпала носом, трогала пальцем кончик носа, щеку, но в душе ее творилось что-то невообразимое, прекрасное, волнующее.

Юмашева знала, что простит Андрею все его прошлые и будущие прегрешения, лишь бы он сидел рядом с ней и никуда не исчезал, ни на секунду, ни на минуту, никогда-никогда, и чтобы они всегда были вместе на длинной-длинной дороге жизни и больше никогда не расставались.

2013 г.

Content

Галия Мавлютова
Начальник райотдела