Галия Мавлютова

Жизнь наоборот

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Крысы появились внезапно. Ещё вчера их не было, никто даже шороха не слышал, а наутро одна свалилась прямо в кастрюлю с супом. Повариха в обморок грохнулась. Впрочем, присутствующие на кухне решили, что она сымитировала утрату сознания, ну, там, на всякий случай, мало ли что. Крыса бежала по своим делам по шаткому потолку и, видимо, оступилась и свалилась в гипрочный проём. Не сварилась, однако, осталась цела. Суп только залили, не успел вскипеть. Послали за санитаром Егоркой. Его все так и звали: Егорка да Егорка. А он бородатый, высоченный, косая сажень в плечах. Студент-медик. В больнице подхалтуривал, чтобы на учёбу хватало. Прибежал Егорка, сделал сачок из марли, выловил крысищу из супа, а после утверждал, что животное являлось особой женского пола, и мужского в ней ничего не было. Хотя окружающим было наплевать, не до того было, все переполошились, закричали, мол, СЭС-СЭС-СЭС сейчас же явится, а кому-то показалось, что это СОС кричат, в общем, переполох случился большой. Воду из кастрюли вылили, разумеется, и скоренько разбежались, желая забыть про сей неприятный инцидент. Но не тут-то было!

Очередная крыса брякнулась в кладовой, где постельное бельё хранилось. Плашмя упала на стопку байковых одеял со штампами и скатилась прямо на колени старшей медсестре. Тоже вою было, не приведи боже! Третьего падения дожидаться не стали. Старшая созвала экстренное совещание. В тесную каптёрку набился обслуживающий персонал: сёстры, санитарки, повара и сторож. Впрочем, санитарка, повар и сторож присутствовали как самостоятельные единицы; из них сторож и повар были ветеранами своего дела, долгожителями и ко всему привычные, а вот санитарки числились вновь принятыми. Вообще-то они долго не держались в больнице. Только примут на работу, день-два поработают и бегут увольняться. Не выдерживали тягот профессии. Дольше всех продержался студент Егорка и то лишь потому, что слыл большим пофигистом. На момент появления крыс в больнице числились всего три санитара: студент Егорка, болтливая Валя и новенькая. Болтушка Валя уже месяц продержалась, а новенькую всего два дня, как приняли на работу. Именно она старательно делала вид, что ничего не понимает в происходящем. Егорка на совещании отсутствовал, очевидно, по уважительной причине.

— Беда у нас, господа-товарищи, крысы на нас ополчились, — сказала Зинаида Ивановна, пышная блондинка с «химией» на голове.

Собственное имя Зинаиде не нравилось, будь её воля, она бы давно переименовала себя в Инессу, но немного побаивалась главную врачиху. Не поймёт. И другие не поймут. Старшая медсестра вздыхала, морщилась, но терпела, когда к ней обращались по имени-отчеству.

— Выживают! — бросила свои пять копеек санитарка Валя, бабёнка бойкая, языком не обделённая; на троих его, по всей видимости, заготовили, а достался ей одной.

— Кого это выживают? — насторожилась Зинаида Ивановна. — Меня, что ли? Не дождётесь!

— Ну не вас, может, кого покруче, — хмыкнула трёхъязычная Валя, готовясь к монологу на тему смены власти в отдельно взятой больнице, но ей не дали высказаться.

— Выживают не выживают, а если из СЭС придут — все наплачемся!

Тут повариха разрыдалась. Все хором вздохнули, выражая сочувствие: мол, крыса в пищеблоке — явление неординарное и недопустимое в системе здравоохранения.

— Никакого СЭС не будет! Не допущу! — рявкнула Зинаида Ивановна. — Где Егорка?

— А где Егорка? Не знаем, где Егорка! — шумно завозились члены чрезвычайного совещания.

— А-а, он в морге! В пятой палате женщина кони бросила, — крикнула санитарка Валя, перекрывая общий шум.

— То крысы у вас, то кони, — поморщилась Зинаида Ивановна, явно тоскуя по другой, разумной и светлой жизни. А эта, больничная, с мерзкими тварями и языкатыми санитарками, ни в какие эстетические параметры не вписывалась. А куда от неё деваться? Некуда.

— Егорку найти! И привести!

— Да здесь я, Зинаидванна, здесь! — пробасил загорелый бородач.

Всё свободное время Егорка проводил на свежем воздухе. Любил загорать, а всем любопытным доходчиво объяснял, что, мол, хобби у меня такое: люблю загорелые лица. Своё, в особенности.

— Егор, это ты травил крыс в прошлом квартале? — грозно сдвинув брови и поправив причёску, набросилась на Егорку Зинаида Ивановна.

— Ну я, а что? — санитар даже присел от страха.

Хорошо, что Валя ему стул вовремя подставила, а иначе свалился бы на пол. Егор Зинаиду Ивановну боялся. Не побаивался, а именно боялся. Никто не внушал ему такой беспричинный страх, как эта симпатичная, в общем-то, блондинка с химической завивкой.

— И чего не потравил? Вон в суп падают, твари безбожные! — старшая медсестра чуть не плакала.

Егорка даже привстал со стула, теперь ему стало жаль Зинаиду Ивановну. В сущности, все женщины беззащитные. Чуть что — сразу плакать. Как девочки малые, честное слово.

— Так крысиный яд выветрился почти. В открытых банках хранился. Крысам он вместо закуси!

— А кладовщик уволился, — напомнила Валя, собираясь спустить с языка всё, что она знала об истории увольнения кладовщика, но все попытки припомнить старое были пресечены грозным окриком Зинаиды Ивановны:

— Молчи, Валя! А ты, Егорка, иди на склад, вот тебе ключи, смешай там всё, что есть. И чтобы я о крысах больше не слышала!

— Не пойду! — насупился покладистый Егорка. — Я ничего в этом деле не понимаю! Я не химик.

— Пойдёшь! Бери ключи и вот её, Бельскую, — кивнула Зинаида Ивановна на новенькую.

— А она что, химик?

— Там не нужен химик, а Бельская в токсикологии работала. Правильно я говорю?

Бельская молча кивнула: мол, да, я работала в токсикологии.

— Идите уже, идите! — закончила экстренное совещание Зинаида Ивановна.

На складе пахло крысами и тленом. Уволенный кладовщик оставил после себя разруху и запустение. Егорка долго рассматривал надписи на запыленных бутылях, банках и склянках, при этом прерывисто вздыхал и шумно скрёб пышную бороду. Бельская молча наблюдала за манипуляциями бородача и странно передёргивалась, когда раздавался скрип кожи под пальцами Егорки.

— Вот, нашёл! — обрадовался санитар и вытащил стеклянную банку из ряда других. — Щас, мы смешаем гремучий коктейль.

Бельская смотрела, как он ловко управляется с банками: что-то сыплет, что-то размешивает.

— Помогите разложить по кулёчкам, — сказал Егорка, бросая на низенький столик в углу старые газеты.

Санитарка округлила глаза, когда увидела, как в одну из банок со смесью Егорка сыплет муку из старого мешка. Вторую банку он поставил на полку и не закрыл.

«Выветрится же», — подумала Бельская и, подойдя к столику и глядя на Егорку, стала повторять его движения.

Из одной газеты получалось два кулёчка; теперь в каждый нужно насыпать сыпучую смесь и туго упаковать. Механические движения усыпляли. Иногда Бельская вздрагивала, когда Егорка шумно скрёб пальцами кожу под бородой. Они быстро справились, и Егорка милостиво отпустил санитарку: мол, вы тут дверь закройте, а мужскую часть работы я сам сделаю.

Кулёчки с ядом он разбросал по гипрочному покрытию на потолке и на чердаке. Затем заделал дыры в полу цементом, предварительно замешав в раствор сыпучую ядовитую смесь. Крысы исчезли. Ушли из больницы, будто их и не было. Зинаида Ивановна выписала санитарам денежную премию. Немного задумалась, когда готовила приказ о поощрении; тяжело вздыхала, долго качала головой, затем, отбросив сомнения, включила в список языкатую санитарку Валю. От греха подальше.

* * *

Она любила смотреть в чужие окна. Просто смотреть, а не подглядывать. Вот так, мельком, мимоходом, на бегу. Алина Кузина спешила на работу и искоса посматривала на чужую жизнь, удивляясь человеческим возможностям. Не вглядываясь, в спешке, на бегу глаз успевает зацепить кусочек чужой жизни, и этот кусочек остаётся в памяти надолго. Психологи и психиатры уверяют — навсегда. Алина любила смотреть в освещённые городские окна с детства, и привычка со временем укоренилась. Ей всегда казалось, что там, за окном, за стенами живут прекрасные и добрые люди; что они счастливы, у них радостная жизнь, им светло и уютно. Многие не задёргивают занавесок. Значит, людям нечего скрывать. Они живут, а ты бежишь. Если притормозишь — опоздаешь. И тогда наступит конец. Почему наступит конец — Алина не знала, но была в этом уверена. И она начала подгонять жизнь, ещё толком не научившись жить.

Сегодня Алина Кузина катастрофически опаздывала. Каблуки угрюмо, но торопливо и бестолково стучали по заледеневшему асфальту. Грязный городской снег кое-где сбился в серые комки. Это не снег и не лёд. Это нечто производное из атмосферных осадков. Таким произведением природы можно убить человека. Алина поморщилась. Оперативная работа воздействует на человека разлагающе — уничтожает его как личность. Любой увиденный предмет мозг мигом переводит в орудие смерти. Алина тихонько вздохнула, чтобы не сбиться с бега на шаг и вновь уткнулась взглядом в окно на первом этаже. И хотя она уже пробежала далеко вперёд, мозг автоматически зафиксировал увиденную картинку.

Алина так и не смогла объяснить загадку, произошедшую тем ранним утром в один из морозных дней второй декады двадцать первого тысячелетия. Окно находилось немного ниже обычного уровня, такие часто встречаются в центре Петербурга. То ли полуподвальное помещение, то ли аренда под офис. Но это окно смотрело на мир из обычной квартиры. За окном было светло. На потолке гордо сияла многорожковая люстра, не из дешёвых. На столе стоял белый фарфоровый самовар, бокастый, блестящий и пышащий паром. Его окружали пузатые чашки с синими цветочками. За столом сидел мужчина спиной к окну — напротив него женщина, слегка оплывшая, но миловидная, явно старше мужчины лет на десять. Алина запомнила взгляд женщины, случайно попавшийся в глаза: он походил на тот комок снега — застывший и обледенелый.

Это длилось сотые доли секунды, не больше, но Алина содрогнулась от жути, которой был наполнен незнакомый женский взгляд. Что-то мрачное почудилось в нём, что-то постыдное — то, что люди обязаны скрывать от других, тщательно маскируясь и следя за мимикой и выражением лица. А этот взгляд шёл из глубины, не рассчитывая наткнуться на любопытного свидетеля. Алина споткнулась на бегу, но устояла на ногах, не упала. Вся картинка промелькнула перед глазами мгновенно, но ещё долго усваивалась мозгом, словно Алина стояла перед окном и пристально всматривалась в незнакомых людей, сидящих за столом у кипящего фарфорового самовара.

Девушка остановилась, вдохнула морозный воздух и шумно выдохнула. Помотала головой и звонко рассмеялась. Это издержки хронического недосыпания. Ещё одна бессонная ночь — и не такое примерещится. За окном сидели влюблённые и не очень молодые люди. Им было хорошо. Если забыть тот невообразимый женский взгляд, то люди за окном выглядели счастливыми, а счастье не любит, когда за ним подглядывают. Некрасиво получилось. Алина улыбнулась, провела указательным пальцем по кончику носа, чихнула и устремилась вперёд, забыв о случайной сценке из жизни на бегу. Впрочем, изредка она вспоминала тот на мгновение расцарапавший душу взгляд из окна. Это был взгляд жизни. Её изнанки. Случается и такое, подумала Алина и упрятала чужой взгляд на дно души, глубоко-глубоко, чтобы не всколыхнуть его случайным воспоминанием. Больше она в чужие окна не заглядывала. Даже мельком. Даже на бегу. За ярко освещённым окном живёт тайна. А её нельзя беспокоить по пустякам.

* * *

За столом сидели двое. Мужчина и женщина. Оба молчали. То ли говорить было не о чем, то ли устали от разговоров. В центре стола пыхтел фарфоровый самовар, весь усыпанный синими цветочками. Его окружали пузатые чашки, демонстрируя своим видом целостную семейственность: мол, происходим от одного корня. Мужчина вертел блюдечком по столу, изредка подталкивая его чайной ложечкой.

— Скучаешь по дому? — спросила женщина.

Мужчина вздрогнул, но ничего не ответил. Женщина кокетливо поправила химическую завивку на голове. Она явно хотела понравиться мужчине. Белокожая, с выщипанными в ниточку угольными бровями, яркими румянами на скулах. Узкое когда-то лицо слегка расплылось с возрастом. Никогда эта женщина не была красивой, с рождения была серой и невыразительной и, зная об этом, старалась, очень старалась понравиться хоть кому-нибудь.

— Скучаешь! — она утвердительно стукнула мизинцем по блюдцу.

— Нинель Петровна, я только что из отпуска, — примирительно заметил мужчина, — что скучать-то? Не успел ещё…

— Ничего, на работу пойдешь, не до скуки будет. Когда выходишь, Денис?

Нинель Петровна нагнулась и достала из тумбочки банку варенья. В прозрачном желе в странных позах застыли жёлтые плоды. Банка сверкнула балтийским янтарём, и Денис улыбнулся.

— Завтра начнутся трудовые будни. Абрикосовое?

— Да. Твоё любимое. Вчера сварила.

Нинель Петровна выложила варенье в заранее приготовленные розетки. Денис едко скривился, заметив свежий маникюр на сухих вытянутых пальцах пожилой женщины. Длинные акриловые наросты были усеяны синими цветочками, словно слетели на женские ногти с чашек и самовара. Нинель Петровна, заметив усмешку, недовольно поджала губы:

— Рассчитаешься за месяц вперёд?

— Да, деньги в конверте. Как договаривались. Я вас никогда не обманывал.

Тонко звенели чашки, пузырился паром самовар, абрикосовое варенье источало нежный аромат. Идиллическую картину нарушило шуршание денег. Нинель Петровна трижды пересчитала купюры. Сумма явно не сходилась.

— Здесь только двадцать пять! — нарисованные брови свелись в сплошную нитку.

— Да. Мы же договорились на двадцать пять за месяц. Дороговато, Нинель Петровна, я ведь только комнату у вас снимаю. Народ за квартиру платит по двадцатке. В стране кризис!

— Добавь, Денис! Добавь. Да. Комната. Не квартира. Зато в центре. Рядом с твоей работой. Вышел, три минуты прошёл — и ты уже на работе. А за двадцатку — три часа пилить с пересадками. Никаких денег не захочешь. Давай ещё пять тысяч! А то обижусь.

— А как вы обидитесь, Нинель Петровна, расскажите, — натянуто пошутил Денис.

— Лучше тебе этого не знать. Тебе сорок уже, а ума, как у двадцатилетнего. Наивняк ты, наивняк! — рассерженно выкрикнула Нинель Петровна и вскочила со стула, отвернувшись от гостя, нарочито загрохотала посудой в раковине.

Денис задумчиво рассматривал банку с вареньем. Янтарный цвет завораживал. Странные конфигурации из прозрачно-жёлтых плодов имитировали художественную абстракцию. Уже поздно. Ехать никуда не хотелось. Да и не к кому. В мини-отелях дороговато. В квартире было тепло и уютно. Привычно. Полгода здесь прожил. Нинель Петровна со странностями, но аккуратная хозяйка. В квартире ни пылинки, ни соринки. Везде чисто, словно только что сделали генеральную уборку. Вряд ли в центре Петербурга можно снять жильё дешевле.

Денис Снегирёв больше года сидел без работы в своём Северодвинске. Жена работала в налоговой инспекции, и хоть зарплату там сократили, они как-то справлялись, но вскоре стало совсем туго. Денис не хотел менять профессию. Фирма закрылась, дизайнеров в городе много, а наниматься в грузчики жена не позволила. Она и предложила Денису ехать на заработки в Петербург.

— Там дизайнеры деньги лопатой гребут! Город большой, бизнесов много — только успевай рекламировать свои способности. Тебя сразу заметят и оценят. Поезжай, Денис!

— А вы? Как вы тут без меня?

— Ничего, проживём! Как-нибудь. Скоро праздники. Вот и приедешь. Не успеем соскучиться.

Денис посмотрел на детей. Сынишка трёх лет и пятилетняя дочь играли в солдатиков. Они не шумели, не кричали, лишь молча и напряжённо передвигали пластмассовые фигурки по ковру, и когда солдатики сталкивались, спешно уводили их на запасные позиции.

«И война у них какая-то безмолвная, не опасная», — подумал Денис.

У него заныло сердце, но он отбросил мрачные мысли. Вскоре на его резюме пришёл ответ из Петербурга. Предложили хороший оклад и премиальные. Много бонусов. Социальный пакет. Жена обрадовалась:

— Я же говорила! Говорила.

Она разволновалась, захрустев суставами пальцев, оглянулась в поисках стула. Не нашла, осталась стоять на ногах. Жена очень волновалась. Однажды Денис неловко пошутил, назвав её енотом. И после часто приговаривал: мол, ты мой «енот-полоскун», когда видел, что жена совсем измучилась от домашней работы. Она постоянно что-то стирала, мыла, протирала и пылесосила. Денис не сразу заметил, что жене не нравятся его шутки. Она перестала суетиться при нём — убирала квартиру, когда его не было дома. Он тоже перестал шутить. Дети почувствовали родительское отчуждение, и в доме исчез детский смех. Так и жили. Молча и напряжённо.

Денис всё крутил блюдце, не замечая, что за ним искоса наблюдает Нинель Петровна. Она протянула руку и остановила движение блюдца.

— Не жадничай! Чем больше тратишь, тем больше придёт, — произнесла хозяйка, и Денис с ужасом почувствовал в её голосе странную трепетность.

Сердце заныло, он с трудом отбросил мысли о доме, о жене и детях и натянул на лицо улыбчивую маску. Так надевают одежду, спеша на работу после бессонной и нервной ночи.

— Я не жадный, Нинель Петровна, но платить тридцатник за комнату не хочу. Дорого. Позвольте мне переночевать, а завтра я подыщу что-нибудь более приемлемое.

— У тебя ведь астма? Или диабет? Тебе чистота нужна, порядок, — женская рука повисла в воздухе.

Денис успел разглядеть синие вены, прожилки и возрастные крапинки на синюшной тонкой коже. Вдруг рука пришла в движение и ткнулась ему в предплечье, затем перебралась на запястье. Денис с тоской наблюдал за хитрыми манипуляциями, одновременно додумывая неприятную мысль, пришедшую только что. Нинель Петровна когда-то была стройной блондинкой, невыразительной и сухопарой, но с возрастом погрузнела, оплыла, впрочем, сохранив миловидность. Она моложава, аккуратна, но болезненная грузность придаёт ей чудовищный вид. Хозяйка похожа на кошмарный сон. На привидение, живущее на кладбище. И ей невдомёк, что она давно перестала быть женщиной. Нинель Петровна этого не понимает. Она продолжает жить в мире грёз. Денис осторожно убрал руку, словно вытаскивал из принтера застрявший лист бумаги. Лицо исказила брезгливая гримаса. Стараясь скрыть неловкость, взялся за варенье: съел одну ложку, другую. И всё смотрел на хозяйку. Женщина съёжилась, точно став меньше ростом, побледнела и вдруг начала хватать ртом воздух.

— Вам плохо, Нинель Петровна? — всполошился Денис, вскочив из-за стола.

И тут же плюхнулся обратно. Его поразила метаморфоза, произошедшая с хозяйкой. Она больше не задыхалась. Нинель Петровна улыбалась. И это было жутко. Лучше бы заплакала.

— Ну что ж, уговаривать не стану, насильно мил не будешь. Чаю хочешь?

— Да, чашечку выпил бы, — покорно кивнул Денис.

Нинель Петровна уселась напротив и подставила чашку под краник. Громко зажурчала вода, зашипел пар из-под конфорки, потянуло абрикосовым ароматом. Денис успокоился, смахнул с себя чёрные мысли, как смахивают муху или комара, прилепившихся внезапно и с налёту. Люди разные. В душу не заглянешь. Съел ещё немного варенья. Вкусное. Нинель Петровна хорошая хозяйка. Этим и успокоился. Денис долго размешивал сахар, вспоминая наказы жены: сахар не ешь, соли поменьше, питайся регулярно и правильно. Здоровый желудок — это наше будущее. И мотала головой в сторону детей, дескать, куда же мы без тебя?

Нинель Петровна опередила его и бухнула в чашку два куска коричневого сахара. Придётся отравиться сладким ядом. Денису стало легче от шутки, мысленно попросив прощения у жены, он сделал глоток обжигающего чаю. Бодрящий напиток весело пробежался по пищеводу и стремительно заскользил дальше. Денис подумал было, что можно и пожертвовать лишней пятёрочкой — комфортная жизнь того стоит; но додумать не успел. В голове что-то ухнуло, словно внутри разорвалась бомба. Свет померк. Уши оглохли. Впрочем, в потёмках угасающего сознания успела прибежать игривая мыслишка, что, вполне возможно, это всего лишь очередной городской блэкаут, но она мигом погасла, и последнее, что услышал Денис, был звон разбитого фарфора. Чашка выпала из его руки и разлетелась вдребезги.

* * *

С ночи ударил сильный мороз. Поначалу горожане обрадовались нежданным холодам, после утомительной и безысходной слякоти было непривычно празднично. Белый иней на асфальте, лёгкий парящий туман и морозная дымка, окутавшая город, словно погрузили его в волшебный сон. Мужчина в чёрной куртке и чёрной вязаной шапочке стоял, переминаясь, у подъезда и с тоской смотрел на девушку, громко и со стонами выворачивающую нутро на подмёрзший газон. Её рвало давно, минут двадцать, и столько же времени мужчина, стоявший неподалёку, наблюдал за ней, изредка вздыхая и подпрыгивая от холода. К нему подошёл ещё один, тоже в вязаной шапочке и чёрной куртке, но постарше и поплотнее.

— Что это с ней, Димон? — спросил подошедший.

— Полощет её, давно уже!

— С чего бы это? Может, у неё токсикоз?

Наблюдатель дёрнулся, помотал головой, затем произнёс с усмешкой:

— Да нет, Константин Петрович, Алина у нас девушка непорочная. Это её от трупешника так выворачивает. Она же сутки дежурила. Первой выехала на место происшествия. А меня дежурный подослал на подмогу.

— Нежный опер пошёл, прям, как девка красная! — нескладно пошутил Константин Петрович.

— Наберут же в уголовный розыск! — вырвалось у Димона, — Константин Петрович, пусть она домой идёт, а? Всё равно толку от неё никакого!

— Да, Дима, иди на место происшествия, а я с ней разберусь.

Они разошлись: первый вошёл в подъезд, второй подошёл к девушке. Алина подняла красное лицо, наткнулась взглядом на Константина Петровича, охнула и из неё фонтаном вылетела струя едко пахнувшей жидкости.

— Кузина, ты это, шла бы домой, что ли? — сказал, брезгливо поморщившись, Константин Петрович.

— Иэ-э-эх-х! — прошипела Алина Кузина и вытерла склизкий рот салфеткой.

— Вот тебе и «эх-х!» — передразнил Константин Петрович. — Это уголовный розыск! А не Версаче какое-нибудь.

— Какой!

— Что?

— Какой-нибудь Версаче. Это он, а не оно, — вежливо пояснила Алина.

Рвота неожиданно прекратилась: видимо, при появлении начальства весь нервный срыв сошёл на нет. Алина хлюпнула носом и, глянув на противную лужицу под ногами, пошла вперёд, пытаясь забыть про свой позор.

— Иди домой, Кузина, это приказ!

Константин Петрович повернулся и зашагал к дому. Алина засеменила следом:

— Константин Петрович, я вам всё объясню!

— Что ты можешь объяснить?

Он даже не повернулся к ней: всё шёл и шёл, разрываясь в клочья от злости.

— Я не от страха. Я от непонимания.

— Что-о-о?!

Константин Петрович резко сбавил шаг и всем телом развернулся на полный оборот.

— Понимаете, когда я увидела, что тело лежит в сумке, частями, а головы у него нет, я ничего не поняла. Мужчина это, или женщина — сразу не поняла. А когда я что-то не понимаю, меня всегда тошнит. Вот!

— Ты эти сказки аттестационной комиссии рассказывай! Меня ты ничем не удивишь!

Константин Петрович сплюнул и побежал к дому. Оттуда уже вынесли носилки с какой-то кладью, накрытой простыней. Алина постояла, подумала и, резко развернувшись, бодро зашагала к остановке. День не задался. Недаром гороскоп обещал неурядицы. Они не заставили себя ждать.

* * *

Она родилась красивой. Медперсонал роддома, взглянув на новорожденную, хором ахнул: «Ангел-ангел, ой, какой ангел!». Все замерли, стараясь понять, отчего именно этот младенец выглядит не так, как другие, только что покинувшие материнское чрево.

— Фактурная девка! — изрекла доктор, стараясь быть объективной к исходу дежурства.

Да какая уж тут объективность? Мамаша страшненькая. Вон лежит и морщится от наслаждения: мол, отмучилась, конец настал утомительной беременности. Мало того что страшненькая, так ещё и к дочке проявляет равнодушие. Не смотрит на ребёнка, глаза прячет, себя оглаживает. Эгоистка. Доктор посуровела. Горе с такими мамашами. Ребёнок матери не в радость — что может быть хуже этого?

Так оно и оказалось. Мать долго не могла привыкнуть к родному дитя, да ещё такому симпатичному, почти ангелочку. Кормила недолго, уже на другой день отвадила от груди. Девочка не роптала, покорно перешла на искусственное вскармливание. Тихий ребёночек, не склочный, не плаксивый. Только тихо-тихо поскулит — и снова заснёт. Нерадивой мамаше на радость. Другие мамочки ночей не спят, днями изводятся, а этой прямо санаторий. «Хоть отдохну тут у вас», — приговаривала она, поднимая ноги перед шваброй зловредной санитарки. Та норовила тюкнуть роженицу будто бы нечаянно, но побаивалась заведующую отделением — начальница прославилась крутым нравом. Могла и по матушке отчитать при всех. За больничной суетой быстро пробежали положенные деньки. Вскоре мамашу с младенцем приготовили к выписке.

— А кто встречать будет? — спросила завотделением, сжимая от усталости губы.

Все думали, что она презирает людей, в глаза им не смотрит, с вечно перекошенным лицом, а доктор еле стояла на ногах. Дежурства изматывали, современные роженицы капризные пошли, чуть что — судом пугают, адвокатам звонят. Постоянно быть начеку трудно, силы даром расходуются.

«В возрасте женщина, сороковник стукнул, видимо, случайно залетела», — подумала доктор и отвела взгляд. Слишком некрасивой была новоявленная мамаша.

— Деньги есть? — деловито бросила доктор, судорожно соображая, как благополучно и без эксцессов спровадить роженицу.

— Есть-есть, — испуганно закивала женщина. — Такси вызову.

Доктор вздохнула и отдала распоряжения: мамаше помочь собраться, вызвать такси, проводить до машины. Так они и ушли из роддома: испуганная мамочка с тихим свёртком в руках. Пакеты с тапочками и ночнушкой несла санитарка. Уселись на заднем сиденье, пакеты пристроили в ногах. Через пять минут о ребёнке-ангеле в роддоме забыли. Начались новые заботы. Кто ж запомнит их всех? Появились новые роженицы — капризные, болезненные, плаксивые. Здоровые тоже были, но их не замечали, они сами справятся.

Дома девочка всё спала, ничем не напоминая о себе. Редко плакала, по ночам не тревожила. Иногда Елена забывала о своей дочери, потом спохватывалась: кормила, пеленала, меняла подгузники. Её не удивляла редкая красота ребёнка, уже немолодая мать об этом не думала.

Забеременела Елена случайно. После корпоративного праздника, посвящённого международной солидарности трудящихся, было весело и сумбурно. Молодёжь вовсю веселилась, попивая коктейли и глинтвейн. Танцевали, слушали музыку, катались на лошадках. Елена Валентиновна сидела в сторонке, совершенно отчуждённая от всеобщего веселья. К выпивке всегда была равнодушна, музыку не слышала, думала о своём. Мечтала уехать куда-нибудь подальше, от всего, от суеты, от конторских склок и сплетен. Надоело это всё, хотелось безумной и красивой жизни. Мечтать мечтала, но понимала, что уехать не удастся: денег на жизнь не хватает, какие уж тут курорты, но перед глазами разливалось лазоревое море, скрипел под босыми ногами белый песочек, а невдалеке ждал удобный шезлонг. Больше всего Елену Валентиновну в мечтах привлекал именно шезлонг, удобный, яркой расцветки. Полежать бы на таком хоть разочек. Она закрывала глаза и вздыхала. Разумеется, она уже выезжала на море, и не однажды, но разве можно назвать морем заплёванный пляж, загаженный гниющими фруктами и усыпанный окурками. Елена Валентиновна брезгливо повела плечами. И в этот момент почувствовала на себе сильную руку. Кто-то приобнял её, она даже не поняла кто — уже смеркалось.

— Что загрустили, Елена Валентиновна?

— Нет-нет, мне очень весело! — испугалась она, с ужасом осознавая, что на неё обратил внимание сам главный инженер.

Мужчина неказистый, в возрасте, но жеманный и ухоженный, любитель дамского пола, преимущественно, юного. Елена Валентиновна не считала себя дурнушкой, но на внимание главного инженера не рассчитывала. Она знала свои слабые места. Не молода, не обаятельна, скучна. Серая мышь. Конторская крыса. Ей бы кого-нибудь попроще и побойчее, но таких она не встречала, чтобы и простой, и бойкий, и денежный. Ей попадались какие-то нелепые: то пьющие, то гулящие, то женатые. И все до единого — безденежные. Главный инженер тоже женат. Любит налево сходить, да кто из мужчин не любит?

— Хотите, я вас отвезу? — он огляделся. Молодёжь распалилась и вывалилась из-под тента прямо под майский дождь, устроив танцпол на мокрой траве.

— Подожду до автобуса. Ничего, я не устала, — ещё больше испугалась Елена Валентиновна.

Как бы не обиделся главный инженер. Потом проверками замучает. Он злопамятный, как все неказистые мужчины.

— Поедемте, Елена Валентиновна, дождь идёт, промокнете, простудитесь!

От настойчивого бубнящего голоса заныли виски. И сразу стало сыро, неуютно, промозгло. Кузина неохотно приподнялась, и главный инженер подхватил её под руку:

— Вот и славненько! Вот и добренько!

От этих его «славненько» и «добренько» захотелось взвыть и упиться глинтвейном до беспамятства, но время было упущено. Елена Валентиновна шла по тропинке, увлекаемая жилистой сильной рукой главного инженера. Она ничего не чувствовала, даже сырость отступила, и лишь страх разъедал её внутренности. Она жутко боялась этого человека. Через много лет сама себе она не смогла объяснить, почему тогда испугалась. Словно маньяк на неё напал. А это и не маньяк был — всего лишь главный инженер небольшого промышленного предприятия.

Умирая от страха, Елена Владимировна села в машину, а когда понеслись по мокрому шоссе, окончательно оглохла и ослепла, настолько сильным был страх перед этим человеком. Так они очутились у неё дома. Затем он ушёл, оставив после себя устойчивый запах мужского одеколона. Пронзительный аромат держался две недели, затем исчез. А вот страх остался. От страха Елена Валентиновна быстренько уволилась с прежнего места работы и нашла себе тихую должность в бухгалтерии коммерческой компании.

Финансовый отдел располагался в трёх офисах, а она довольствовалась небольшим закутком возле подсобки и занималась теми расчётами, которыми никто не хотел заниматься. Её всё устраивало: оклад, месторасположение компании — рядом с домом; закуток, небольшая столовая по месту работы. Удобно, недорого — не шик, конечно, зато никому ничего не должна. А через какое-то время Елена Валентиновну стало тошнить, она начала раздражаться от всего: от комфорта, от столовой, от закутка. Но самое страшное, что её тошнило от работы. Как увидит кипу папок на столе — и сразу дурно становится.

На новой работе Елену Валентиновну невзлюбили. Сотрудницы кривились, поджимали губы, сводили брови на переносице, а она всё терпела, пока тошнота не стала переливаться через край. Кузина поминутно бегала в туалет, долго плескалась над раковиной, надеясь, что тошнота как пришла, так и уйдёт, если на ней не зацикливаться. Всячески старалась не концентрировать внимание на недомогании, но вскоре поняла, что здоровье прохудилось, и придётся изворачиваться, чтобы отпроситься в поликлинику. Добром не отпустят. Скажут, бери дни за свой счёт. На новой работе практически никто не болел. Все выглядели бодряками и бодрячками. Кузина повздыхала и взяла неделю отпуска без содержания. После походов по многочисленным врачам, после сдачи нужные и ненужных анализов Кузина узнала, что крепко и давно беременна. Настолько крепко и настолько давно, что абортом уже не отделаться. Придётся рожать! Так ей сказал мужчина-доктор в районной поликлинике.

— Да-да, рожать! Иначе — смерть, — буднично бросил он, выписывая многочисленные бумажки.

Елена Валентиновна пыталась заглянуть ему в глаза, но они погрузились в изучение странных бумажек и ничего не видели.

«У него фокус сбился», — подумала Кузина, — надо поправить!»

— А вы не ошиблись? — спросила она, надеясь вернуть то блаженное время, когда ещё не было в ней никакой беременности.

— Нет, ошибки быть не может. Придётся рожать!

— А почему именно сейчас?

Вопрос прозвучал странно, но многозначительно. Доктор, мужчина за пятьдесят, с круглым добрым лицом и усталыми глазами даже бумаги отодвинул, настолько удивился.

— Что — именно сейчас?

— Ну, это… почему раньше не залетала? — смущенно пробормотала Елена Валентиновна.

— А-а, значит, время пришло рожать, — раздражённо махнул рукой доктор и снова уткнулся в писанину. — Знаете, иногда с женщинами такое случается.

Он почти выпихнул её из кабинета, загрузив кипой исписанных бумажек. Елена Валентиновна покорно отправилась по указанному адресу. Теперь её жизнь переместилась в женскую консультацию. Была в её характере какая-то тупая покорность. Что скажут, то и сделает. Сказали, пришло время рожать, значит, надо родить. А зачем, для чего, осознать не успела.

Так ничего и не поняла Елена Валентиновна в жизни. Она и не задумывалась ни о чём. А вышло, что родила дочь-красавицу. И этот факт не сумела оценить. Во-первых, главный инженер был страшнее крокодила из зоопарка. Жеманный, да, ухоженный, да, но весь сморщенный, желчный, неприятный. Его от злобы сморщило. Сплющило в ноль. Взглянув на него, можно было закрыть глаза и ждать, когда страшное видение само распадётся на атомы. Где, когда, в каком колене промелькнули красивые гены и у кого: у Елены Валентиновны или у главного инженера? Никто об этом не знает и ничего уже не расскажет. Она вычеркнула его из своей памяти. Всё забыла. Только запах одеколона помнила. Едкий такой, пронзительный. Елена Валентиновна старалась не вспоминать тот злополучный вечер, а когда на неё накатывало, вздрагивала, явственно ощущая тошнотворный запах — тот самый, от которого её опутало страхом, как паутиной; да так, что сознание отшибло.

Время шло. Девочка росла. Редкая красота дочери пугала неразумную мать. Она разглядывала спящую девочку и удивлялась, как такая красавица будет жить на белом свете? Потом удивляться перестала. Привыкла. К тому же выяснилось, что красота дочери имеет недостаток — всего один, но существенный. Девочка по имени Алина оказалась неуклюжей. Она постоянно падала, подворачивала ножки, ручки, клонила набок головку. Кому только не показывала Елена Валентиновна ребёнка: и докторам, и знахаркам, и экстрасенсам — все только руками разводили. Впрочем, они что-то бормотали про нарушение координации, пульсацию, вибрацию и другую невразумительную муть.

Алина часто падала, но ничего не ломала. Елена Валентиновна однажды имела счастье наблюдать, как происходит процесс падения от начала до конца: вот мелькнули ноги, взметнулись руки, голова уже внизу, но в последний момент Алина сконцентрировалась, сжалась — и поднялась на ноги целёхонькой. После падения дочь немножко дрожала, видимо, разволновалась, но потом успокоилась. И так до следующего неловкого движения.

Елена Валентиновна боролась с болезнью дочери. И руки ей привязывала, чтобы не растопыривались, и ноги учила ставить, и в танцевальную студию водила три года, чтобы выровнять координацию. Всё насмарку. Оттанцует Алина положенное, выйдет на улицу и тут же шмякнется во весь рост. Люди смеются, мать в слезах, а девчонка вскочит, глянет на всех обиженно и потопает дальше, как ни в чём не бывало. Но обиды не копила — прощала. Отходчивая. Елена Валентиновна считала себя героиней. С такой дочерью можно с ума сойти.

В конце концов мать сдалась. Что есть, то и пусть растёт. Что-нибудь да вырастет. И выросло. Неловкий младенец превратился в длинноногую модель. Это же какой подвиг надо было совершить, чтобы вырастить из угловатого ребёнка модель экстра-класса! Получилась девушка всем на загляденье. Хоть на подиум выставляй. Однако у Алины были другие планы.

После школы, не посоветовавшись с матерью, она сдала документы в университет — на юридический факультет. Откуда у неё эта блажь завелась, не объяснила. Сериалы про ментов Алина не смотрела: времени не хватало, нагрузки у неё будь здоров — больше, чем у взрослых. Елена Валентиновна пережила и эту напасть. Благо, дочь поступила на бюджетный факультет, бесплатный. Хорошо, что деньги на учёбу не попросила. Пусть учится. Адвокаты нынче в большой моде. Их и по телевизору показывают, и деньги они хорошие получают. Елена Валентиновна ждала окончания учёбы, чтобы насладиться хорошей жизнью. Дочь научится прилично зарабатывать, в доме наступит благоденствие, а то ведь надоело копейки считать, но ожидания оказались напрасными. Снова вышла промашка: после окончания университета Алина пошла работать в полицию. Да не куда-нибудь в канцелярию или в следствие, а прямиком в уголовный розыск. Шагнула, как в пропасть. И нет оттуда выхода — сплошное дно.

Елена Валентиновна перепугалась, три дня лежала с мнимой мигренью, надеясь, что дочь сжалится и одумается. Ведь есть у неё сердце, не каменное же оно? Но не тут-то было: дочь оказалась упрямой — видимо, уродилась в отца. Вот где сказались гены главного инженера. Мать привычно списывала всё плохое в дочери на генетическую предрасположенность с отцовской стороны, а положительные качества Алины, разумеется, по достоинству принадлежали клану Кузиных. Елена Валентиновна, кряхтя, поднялась с постели. Мигрень осталась незамеченной. Надо было жить дальше.

* * *

— И куда мы собрались? Уже полночь. Нормальные люди давно спят. Ты кашляешь, задыхаешься, вчера температурила. И почему ноги голые? Зачем ты эти… — Елена Валентиновна задумалась, подбирая слово, — туфли купила? Всю зарплату потратила. На что мы жить будем? У меня пенсии кот наплакал.

Алина молча копалась в сумочке, не вслушиваясь в гневный монолог матери. Всё равно она не смогла бы ответить ни на один вопрос. К тому же их у мамы накопилось великое множество.

«Нет, это не сумка. Это же мусорный бачок! Кто бы навёл порядок в этом скопище дамских радостей? Чего только здесь нет: косметичка, телефоны, ноутбук, запасные колготки, гольфы, салфетки, кремы, даже зубная щётка завалялась», — молча злилась Алина.

Она искала записную книжку, но та куда-то завалилась.

— Ты бы послушала, что мать тебе говорит! — надрывалась Елена Валентиновна. — Куда ты собралась, на ночь глядя? Опять на дежурство?

— Нет, — рассеянно откликнулась Алина, — я пойду искать себя.

— Что-о-о-о? — разнервничалась Елена Валентиновна и рухнула в кресло.

— Пуня, не нервничай, успокойся, чайку попей!

Ласковое имя «Пуня» Алина использовала, когда пребывала в хорошем настроении, а в плохом напрочь игнорировала Елену Валентиновну, делая вид, что ничего не слышит и не видит. Алина умела отрешаться от действительности и настолько искусно овладела этим свойством, что если ей этого хотелось, она и впрямь ничего не видела и не слышала. Такой уродилась.

— И не кричи, пожалуйста, ты же знаешь, что я не люблю, когда ты кричишь, — поморщилась Алина, — да, я пойду искать себя. Я потерялась. Меня нигде нет. Ни внутри, ни снаружи.

— Как это? — прошептала Елена Валентиновна, округляя глаза до размера пуговиц на костюме клоуна.

На стене над диваном висела картина с его изображением. Пуговицы поражали воображение алым цветом и крупногабаритными размерами. Казалось, они главные на картине. Елена Валентиновна частенько думала, что из-за нескладной дочери клоунские пуговицы со стены стали её вторыми глазами.

— Так это, — нарочито спокойным голосом разъясняла Алина. — Нет меня и всё. Нигде нет. Мне нужно найти себя. Пойду искать. Кто не спрятался, я не виновата.

— Ты больная! Да, ты больная! — прошептала Елена Валентиновна, с ужасом вглядываясь в лицо дочери. — Давай, я тебе пиявочку поставлю, а?

И она схватилась за банку с пиявками.

— Мама! Убери эту гадость! Немедленно! Видеть их не могу.

Алина чуть не задохнулась от гнева, увидев в руках матери стеклянную трехлитровую банку с вьющимися существами.

— Очень милые пиявочки! Они бы тебе помогли найти себя, — по-голубиному заворковала Елена Валентиновна, зная горячий нрав своей дочери. Когда Алина идёт напролом, стоит уступить, иначе грядёт война Алой и Белой Роз. А это надолго.

— Убери, пожалуйста! Я же ничего не имею против твоих пиявок. Нравятся они тебе — пользуйся на здоровье, а мне не предлагай. Лучше поищи мою записную книжку. Куда-то запропастилась.

— В кухне, на столе, — поджала губы Елена Валентиновна.

Она видела ситуацию по-своему: если забаррикадировать дверь, дочь всё равно уйдёт. Через окно. Её не переубедить. Пойдёт искать себе на одно место приключений, а после прибежит к матери за сочувствием. Видимо, характером в отца пошла. Такая же твердолобая.

— Кто тут твердолобая? — удивилась Алина.

Елена Валентиновна вздрогнула. Оказывается, последнюю фразу она произнесла вслух. С плохой дочерью и не до того дойдёшь — на улице заговариваться станешь. Скоро люди вокруг шарахаться начнут.

— Иди-иди уже, — махнула рукой Елена Валентиновна, и вид при этом у неё был обречённый, словно она разговаривала с сумасшедшей, — возьми бутерброды в холодильнике.

— А бутерброды откуда? Так ты знала, что мне на дежурство? — засмеялась Алина.

— С тех пор как ты пошла работать в уголовный розыск, я постоянно держу наготове «тревожный» пакет с едой.

— Как это — тревожный пакет? — удивилась Алина.

— На случай боевой тревоги. Что у тебя за жизнь теперь? Потеряла себя, потом нашла, снова потеряла — в общем, постоянная тревога, а про полноценное питание забываешь. А желудок у тебя один. Второго не будет.

— Ладно, мам, — Алина чмокнула маму в щёку. — Ворчишь-ворчишь, но про главное помнишь…

— Па-а-атерял себя, ты па-а-атерял! — истошным голосом заорала Алина и выскочила за дверь.

— Ненормальная! Ноги-то голые. И туфли инвалидные. Смотри, простудишься! — послышалось вслед, но Алина любовно посмотрела на новые ботильоны.

Не по погоде обувь — мама права, как всегда; но слишком уж они красивые. Глаз не оторвать. Алина представила, как будет глазеть на её стройные ноги Дима Воронцов, и покраснела. Ради восхищённого взгляда влюблённого мужчины стоило помучиться. И Алина поковыляла на остановку.

* * *

Алина приблизила палец к звонку, но не нажала. Она знала, что Димины родители уехали на дачу. Воронцов ждёт её, волнуется. Времени мало. Суета дней пожирает все желания. Наконец всё срослось, совпали время и обстоятельства, появилась возможность встретиться. У них был уговор. В отделе ничего не должны знать, что происходит с ними за пределами службы. Пока всё удавалось. Никто не догадывался, что между Алиной и Димой существует внеслужебная связь. В прошлом веке её называли греховной.

Алина помахала рукой, пошевелила пальцами и, набравшись решимости, нажала на кнопку. Раздался оглушительный звон. Димины родители были инвалидами, оба плохо слышали, поэтому всё в квартире было шумным и оглушительным. Чайник со свистком ревел, как раненый бык, настройки в телевизоре увеличены до максимума, унитаз сливал воду с грохотом Ниагарского водопада. Квартира так себе. Алина усмехнулась. Димины родители представляли собой двух унылых неудачников. Впрочем, мама Алины недалеко от них ушла. Со слухом всё в порядке, а в остальном она ничем не отличается от четы Воронцовых. Такая же неудачница. Они с Димой — дети неудачников. Вполне возможно, им удастся создать счастливую пару. Не благодаря, а вопреки. По теории вероятности так и должно быть.

— Линок! — Дверь распахнулась, и радостный Воронцов крепко прижал Алину к себе. — Заждался! Ты слишком долго шла.

— Пешком шла. Да, пешком, — пробурчала Алина, снимая куртку. — Чаю налей, пожалуйста.

— Да какой там чай! — воскликнул Дима и увлёк девушку в свою комнату.

На первую зарплату Дима поменял себе кровать. Раньше он спал на подростковой тахте. Она стояла в углу, неказистая и кособокая. Спать на ней было неудобно. Да что там говорить, спать на этой скрипучей тахте было противно. Зато теперь огромное, двуспальное ложе заняло всё обозримое пространство комнаты. Высокий подъём, тугие подушки и шикарное одеяло добавляли живописный картине особый колорит. Алине нравилась кровать, но она представляла её в другом помещении, а не в этой комнате с низкими потолками и скудной мебелью в придачу.

Сначала было шумно, бурно, затем всё стихло. Они долго лежали, крепко обнявшись, и о чём-то бормотали, перебивая друг друга.

— Димыч, а ты не боишься Батанова? — Алина с трудом высвободилась из его объятий и откинула голову на подушку.

— Нет, а чего мне бояться Батанова? — удивился Дима. — Он нормальный мужик. Не гнида.

— Не что… не кто он? — приподнялась на подушке Алина.

Она оперлась на локоть, подсунув смятую подушку под шею, и с удивлением воззрилась на Воронцова.

— Не гнида. Не гнусь. Нормальный мужик!

— Как всё легко у тебя, — она помотала головой, раскидывая волосы по подушке. Алина знала, что они у неё красивые. Не однажды замечала, как мужчины оборачиваются ей вслед, чтобы полюбоваться удивительными волосами. — Не гнида, не гнусь — значит, нормальный. А мне кажется, он садист и изувер!

— Да ты что! Вот дурочка, да Батаныч мухи не обидит. Он у жены под каблуком. А дочка из него верёвки вьёт. Он мягкий и податливый, как пластилин, и совсем не гнусь. Батаныч — настоящий! Все остальные мелочь по сравнению с ним.

— Димыч, а ты не гнусь? А ты — не гнида? — Алина шлёпнулась на Воронцова, словно с потолка обрушилась.

Воронцов зажмурился от удовольствия, с ног до головы его прошибло горячей волной. Тело у Алины хрупкое и лёгкое. Вес маленький. Она как бабочка, мягкая и твёрдая одновременно. Стало щёкотно. Воронцов вывернулся и поцеловал Алину. Когда они оторвались друг от друга, сказал, прерывисто дыша:

— Я хороший! Ты люби меня, пожалуйста! Иногда я отбываю из реальности, но быстро возвращаюсь. Если заметишь моё отсутствие — не обижайся. Я быстро вернусь!

— Да, Димыч, ты бываешь странным, — упрекнула Алина, водя пальцем по его животу. — Какой у тебя красивый живот, и не подумаешь, что мужской. Тугой, узкий, втянутый, как у осы.

— Ты тоже красавица, не расстраивайся, и ты тоже странная. Я иногда бываю странным, а ты всегда в этом состоянии. Давай просто любить друг друга. Молча и сосредоточенно.

— Давай! — обрадовалась Алина, радуясь возможности ухода от выяснения отношений.

И они забыли, на каком свете находятся, в каком времени суток пребывают и в каком пространстве плавают их обнажённые тела. Всё исчезло. Не было комнаты, кровати и подушек. Не стало электричества, исчезли звуки. Они погрузились в измерение, до сих пор не изученное физиками и философами и по этой причине не имеющего количественного номера. Это самое лучшее измерение во времени и пространстве, его не существует в других мирах, но оно есть на земле. И попасть в него можно лишь однажды. Алина плыла по невесомому облаку, отталкиваясь руками от пустоты, понимая, что в этот миг она счастлива, как не была счастлива никогда до этого. Она видела и ощущала своё счастье. Она трогала его руками. Оно было невесомое, но осязаемое. Алина вскрикнула и очнулась. Дима смотрел на неё влюблёнными глазами.

— Ты никому не расскажешь про нас? — сказал он, пробуждаясь от любовной истомы.

Алина поморщилась. Разве можно рассказать про любовь кому-нибудь? Никто не поймёт. Она отгородилась от Димы и стала одеваться, пытаясь сохранить в душе ощущение счастья:

— Нет. Не волнуйся. Я всё забыла!

Он проводил её до двери. Обнял и долго стоял, обхватив её руками. Наконец она освободилась от захвата и вышла на площадку, пытаясь вернуть себя в ощущение невесомости. Ей удалось. Алина засмеялась и побежала, чувствуя, что победила реальность и теперь сможет отстраняться от неё. Когда захочет.

* * *

— Хабкун! — крикнули сзади.

Алина вздрогнула, сбилась с шага, но не обернулась.

— Хабкун! — прозвучало ещё громче, но девушка продолжала семенить по коридору.

Каблуки красивые, высокие, целых двенадцать сантиметров — ужасно неудобные; чувствуешь себя, как на костылях.

«Чёртовы копытца. Придумали же моду! Кто это кричит? А-а, опера шутить изволят. Уже все знают, что меня стошнило на месте происшествия, и я не смогла процессуально оформить труп. Ладно, мне бы день простоять, да ночь продержаться. Нет, наоборот, ночь простоять, а день продержаться… Ничего, выстою! Интересно бы знать, что означает это странное слово “хабкун”?» — размышляла на ходу Алина.

— Алина Юрьевна, наше вам! — Её обогнал Денис Хохленко. — Что же вы не реагируете на приказ?

— А-а, Дэн, привет! — обрадовалась Алина.

Слава богу, что это Хохленко, а не Слава Дорошенко. С тем и шутить опасно.

— Это не приказ, а какая-то собачья команда, — засмеялась Алина. — Кстати, что такое — хабкун?

— По-афгански — ложись! — объяснил Денис и добавил после многозначительной паузы: — Знаешь, скажу тебе по секрету, тебе одной, а ты уж никому — я в Афгане был.

— Да ты же маленький для Афгана, — развеселилась Алина, — это Александр Николаевич там воевал. А Константин Петрович в Чечне. А тебя тогда ещё не было на свете.

— Ничего ты не понимаешь, не доросла пока до взрослых игр. Меня, между прочим, туда заслали с секретной миссией, — разоткровенничался Хохленко. — Я в федеральных силах служил.

— Ой, Дэн, не знаю я таких сил. Не придумывай! Сам хабкунь, если тебе так хочется! Привет!

И Алина резво рванула в сторону дежурной части, оставив Хохленко далеко позади. Денис хмыкнул и отправился искать следующую жертву.

— Хабкун! — проорал он прямо в ухо Диме Воронцову.

— Сейчас как дам по башке! — разозлился Воронцов и, развернувшись, пошёл тараном на Хохленко.

— Да, брось, Димыч, я же пошутил, — засмеялся Денис и протянул Воронцову руку, но тот оставил жест без внимания.

— Выучил одно слово, а на второе ума не хватило, — продолжал злиться Дима. — Ты хрен собачий, а не афганец! Лучше бы ты фамилию поменял с Хохленко на «Череззаборногузадерищенко»!

Последнее сложное слово Дима часто использовал вместо ругательства. Хохленко заметно струсил, вдумываясь в смысл странного словца. То ли фамилию искажает, то ли ругается. Может, оскорбляет? Не понять этого Воронцова.

— Да ладно, Димон, дай пять! — Денис снова протянул руку.

Вытянутая рука подрагивала от неловкости на весу. Воронцов не ответил на дружественное приветствие. Хохленко смутился и схватился рукой за воротник, будто поправлял его.

— Бери все десять, не жалко! — бросил Воронцов на ходу и, убегая, зацепил Хохленко, чуть не сбив с ног, но Денис удержался.

— Череззаборногузадерищенко! — эхом пронеслось по коридору.

Хохленко потёр указательным пальцем переносицу. Сумасшедшие они все! И девица эта на каблуках, и Димон… И начальнички ещё те. Зачем я сюда перевёлся?

В отделе Хохленко появился внезапно, сразу после Нового года. Оперативники его не приняли. Все старательно выговаривали его фамилию, периодически меняя в ней ударения, но Денис мужественно терпел нападки. Потом перестроился. Решил перевести стрелки на Алину Кузину. Хорошая девчонка, но смешная. То каблуком зацепится, то сядет мимо стула. Вечно спешит куда-то, что-то теряет, постоянно краснеет. Её часто тошнит. Тонкая, нервная девушка. Алина Денису нравилась, но он видел, что особенно забавной она становится в присутствии Димы Воронцова.

Между мужчинами возникла неприязнь, скрытая от посторонних глаз, обоими до конца не осознанная, но вместе с тем глухая и жёсткая. Денис слегка трусил: всё-таки новичок в отделе, вдруг придётся вместе с Димой под пули ходить? Тогда уж не побалуешься. А тут ещё фамилия не кондиционная, учитывая новые веяния в политике страны. Хоть срочно женись и бери фамилию жены. Впрочем, жениться Денису не хотелось. По крайней мере в ближайшем будущем женитьба в его далеко идущие планы не входила. Хотя когда он смотрел на длинные, как итальянские макароны, ноги Алины Кузиной, появлялось смутное желание ощутить их на своих коленях. И бёдра у неё, наверное, тугие, как боксёрская груша. Денис вздыхал и отворачивался. Смешно он выглядел бы, если Алинка ни с того ни с сего уселась бы к нему на колени. Больше никого в коридоре не было, и Денис поплёлся в кабинет начальника «угонной» группы. Ночная сходка сонных оперативников не предвещала ничего хорошего. Подняли по «тревоге» в полночь, обязали срочно явиться в отдел. Служба, ничего не попишешь. С этими мыслями Денис вошёл в кабинет начальника.

— Чего опаздываем? — угрюмо бросил Батанов.

Денис решил не откликаться на замечание и скромно притулился на стуле у стены, чтобы не бросаться в глаза. Подальше от глаз начальника — таков был его жизненный девиз.

— А он в коридоре иностранные языки изучает!

Хохленко скривился. Дима Воронцов злорадствует. Сейчас начнётся.

— Какие ещё иностранные языки? — вскинулся Батанов.

— Он афганский учит. Уже одно слово знает, — ехидничал Воронцов.

— Два! — живо поправил Хохленко.

Повисла пауза. Все хотели спать. Ночной подъём по «тревоге» бодрости не прибавил. Оперативники боролись с сонливостью и злостью, нараставшей в каждом с одинаковой прогрессией.

— Бихез! — крикнул Хохленко.

Все вздрогнули и закатили глаза горе.

— Нишин! — поспешил добавить Денис, но почувствовал, что перегнул палку. Шутку не оценили.

— Отставить! — рявкнул Константин Петрович и поморщился.

Он тоже хотел спать. Вновь возникла пауза.

— А где Алинка? — спросил кто-то.

Дима обернулся на голос, но замер. Он боялся, что оперативники узнают, что ему давно нравится девчонка на высоченных каблуках. Тогда насмешек не оберешься.

— Ждёт, пока приглашение выпишут, — раздражённо бросил Слава Дорошенко. — Костян, начинай без неё. Пусть чулки наматывает.

— Она в брючках, — вежливо подсказал Хохленко.

Дима вскинулся, но сник. Совещание грозило перерасти в перепалку.

— Руководство Главка распорядилось создать оперативно-следственную группу по резонансному преступлению, совершённому группой лиц в 22.30 на магазин «24 часа», — начал Батанов, но Дорошенко перебил его, пользуясь дружеским расположением начальника:

— Костян, да у нас каждый день резонансное преступление совершается, и не по одному, а серией идут. Нам с угонами не разобраться. Косяком идут. Теперь ещё грабежи на нас повесят? Нам что — вообще не спать? Я пришёл с суток, только лёг — вызов. Дал отбой, так дежурный разбудил жену по городскому телефону!

— Слава! Отставить! — оборвал его Батанов и продолжил: — Группой неустановленных лиц совершено разбойное нападение на продавцов магазина «24 часа». Потерпевшие в больнице. Следователь скоро подъедет. Предлагаю раскрыть по «горячим следам». Иначе от нас не отстанут. Это третий разбой за двое суток.

— Потерпевшие из больницы отпущены, — вежливо подсказал всезнайка Хохленко.

Дверь скрипнула, и в кабинет робко протиснулась Алина Кузина. Вид у неё был нездоровый. Она стёрла в кровь обе пятки на ногах. Новые ботильоны нещадно жали. Долго не могла найти пластырь, перерыла всю сумочку — ничего не нашла; пришлось спуститься в дежурную часть. Пластырь нашёлся у какой-то задержанной — вконец спившаяся молодуха оказалась милосердной. Спасибо, выручила. Алина чувствовала себя виноватой. Её мучила совесть за проявленную слабость при виде расчленённого и обезглавленного трупа. Многие сотрудники наблюдали, как её выворачивало тогда. Кишечник чуть наружу не вывалился. Сильно рвало. Стыдно до сих пор. Купила красивую обувь, хотела искупить вину и убить весь личный состав отдела своим великолепным видом, а вместо этого захромала на обе ноги. Теперь пятки облеплены пластырем, хоть босиком иди. А ведь всю зарплату потратила.

— Кузина — на патрулирование! Воронцов — в группу разбора!

— А можно мне в группу разбора? — робко поинтересовалась Алина.

— Нет! — отрезал Батанов. — Ты — на патрулирование!

— У меня авария, я ноги стёрла. До крови, — пожаловалась Кузина.

— Меня не интересует твоё физическое состояние. Тридцать три несчастья. То тебя рвёт, то пятки в мозолях, то ПМС, то эсэмэс. Мне без разницы, что у тебя болит. Будешь патрулировать. Итак! Кузина — на патрулирование, Воронцов — в группу разбора, Хохленко на обход жилмассива!

— Константин Петрович! — взвыл Хохленко. — Можно я стажёра возьму с собой?

— Отставить! — рявкнул Батанов. — Повторяю, обход жилмассива — Хохленко. Патрулирование — Кузина. Группа разбора — Воронцов. Отчёт — каждые два часа. Главк ждёт результаты.

— Константин Петрович, мне бы в группу разбора, я же не могу ходить, — Алина с трудом сдерживала слёзы.

— И стоять она не может! Только лежать, — хихикнул Хохленко.

— Константин Петрович, я сейчас ему по репе настучу! — загремел Воронцов.

— Мужики! — крикнул Батанов, но Хохленко, не дав ему договорить, добавил: «И бабы!»

Наступила тишина. Сонное состояние прошло разом. Глаза у всех заблестели в предчувствии крутого разбора сложных производственных отношений. Батанов боролся с вылезающим из него ругательным словом. Всё-таки пересилил себя, сдержался. Не выматерился.

— И девушки, — с трудом выдавил из себя Константин Петрович. — Прошу всех разойтись по местам. Поставленную Главком задачу надо выполнить. Мы обязаны раскрыть преступление по «горячим следам». Это приказ. Точка!

— А почему… — начала Алина, но Батанов усмехнулся и перебил её:

— Потому что в состав следственно-оперативной группы включена следователь Наталья Ивановна. Если она посмотрит на тебя хоть одним глазом, тебе не сдобровать. Заодно и мне. Да что там мне! Всем нам плохо будет. Характер у Натальи Ивановны не сахар. Она на дух не переносит женщин-оперативниц. По этой веской причине, ты пойдёшь патрулировать. Обувь можешь взять у ребят. Есть в группе запасные кроссовки?

Послышались ехидные смешки, кто-то шипел про запасные трусы и прокладки; Хохленко, пригнувшись, чтобы не попасть в поле зрения Батанова, рассказывал анекдоты на злободневную тему: «Приехал один чудак в Париж, его везут по городу и говорят, мол, это Елисейские поля и проститутки, это Эйфелева башня и проститутки, это Лувр и проститутки. И так по всем знаменитым местам. Чудаку надоело всё это, он и спрашивает, мол, а порядочные девушки в Париже есть? А ему на это — есть! Но очень дорого!»

Воронцов прислушивался к шёпоту Хохленко, сжимая кулаки. Назревал скандал, но Батанов мигом пресёк злостные происки:

— Какие ещё проститутки? А?

— Это Дэн! — заржали опера. — Хохол же! У него в голове одни проститутки. Показатели на них делает. Увидит номер телефона на асфальте и давай звонить. И сам попользуется, и притон оформит.

— Показатели — дело хорошее; всем бы так, — беззлобно буркнул Батанов. — По местам! Я на связи.

Сразу стало тихо. Батанов углубился в изучение оперативной сводки. Оперативники дружно поднялись и гуськом направились к выходу. Кузина сидела за столом и хлопала глазами.

— Это не честно! — сказала она, не надеясь, что её услышат.

Услышали.

— Не честно приходить на работу, как на тусовку, — не поднимая глаз от бумаг, сказал Батанов.

— Но… — Алина скукожилась под испепеляющим взглядом Константина Петровича. — Я иду-иду, Константин Петрович, не волнуйтесь вы так!

Батанов, с трудом сдерживаясь, чтобы не запустить в Кузину телефоном; замотал головой, что-то мыча. Его заметно подбрасывало на стуле. Когда дверь за Алиной закрылась, Батанов осел и мотнул головой, потом поднял трубку прямой связи и прошипел:

— Димыч, поищи там что-нибудь из обуви. Она вся перекосилась от боли. Дура!

— Дура натуральная, — с радостью согласился Воронцов и открыл шкаф, надеясь найти там что-нибудь подходящее.

Откопав в пыли древние кроссовки, долго рассматривал подошвы, надеясь увидеть размер, да только за давностью лет номер стёрся. Дима поколотил кроссовками по стулу, выбивая скопившуюся грязь, и пошёл к Алине. Кузина горько плакала, обиженная на себя, начальника, но больше всего, на новые ботильоны. Такие надежды возлагала на обновку, а вместо радости получила горькие слёзы. Стыдно перед оперативниками. Нет в жизни счастья.

— Линок, может, ты всё-таки в следствие пойдёшь работать? — спросил Воронцов, изнывая от желания обнять Алину, но не посмел и лишь вздохнул.

От его слов плачущая девушка мигом трансформировалась в злую фурию. Только что сидела опечаленная красавица, залитая слезами, и вдруг перед Димиными глазами предстала настоящая ведьма: нос вздёрнулся, разбух, глаза вылезли на лоб, губы затряслись и посинели. Вместо девушки с модельной внешностью на Воронцова уставилась настоящая злая Баба Яга.

— Ты чего, Линок? Не волнуйся так, успокойся, — испугался Воронцов. — На, держи кроссовки, других нету.

— Я никогда не пойду в следствие, понял? Я буду работать в уголовном розыске. И точка. Эти кроссовки сорок пятого размера. Я в них утону.

— Тони, тони на здоровье, как в «Титанике», — хмыкнул Дима, — тебе же патрулировать по улицам. Все ноги до попы сносишь.

— Почему ты гонишь меня в следствие? Тебе стыдно за меня? — вновь пригорюнилась Алина.

Она взгромоздилась на уродливые кроссовки, словно в коровью лепёшку наступила. Забавная картинка развеселила Воронцова. Он обнял Алину и чмокнул в румяную щёчку.

— Линок! Никуда я тебя не гоню. Уголовный розыск — мужская работа. Зачем ты себя мучаешь? На трупе прокололась. Уже все знают, как тебя рвало. Ой, ты такая забавная в этих кроссовках! Прелесть ты моя, — он прижался к ней всем телом и зажмурился от удовольствия. — Никуда бы не пошёл. Так и сидел бы с тобой в этой кладовке.

— Это не кладовка. И не моя! — сердито отстранилась от него Алина. — Это кабинет оперативной аналитики отдела. Забыл? Анализ оперативной обстановки — моя основная деятельность.

— Вот и занимайся своими анализами, — с деланым равнодушием вздохнул Воронцов, — куда ты лезешь? Все девушки как девушки, а тебе больше всех надо!

Алина посмотрела на себя в зеркало, затем попрыгала перед окнами, разглядывая своё отражение.

— Нет. Пойду в своих. Каждый шаг — как нож в сердце.

Под недоумённым взглядом Воронцова Алина переобулась. Кроссовки бросила в угол.

— Красота требует жертв. Я иду патрулировать, а ты будешь сидеть в группе разбора. Я буду страдать, а тебя пусть мучает совесть. Ты же мужчина, Дима? Или кто ты?

— Или кто я, — поник Воронцов, — приказ есть приказ! С Батаном не поспоришь. Может, ножки перебинтовать?

— Тогда в ботильоны не влезут. Пойду так. Мучайся, Дима, мучайся! Тебе же жаль меня?

— Жаль-жаль, бедная моя девочка. Может, напишешь рапорт о переводе в следствие? Там спокойно, без нервов, сиди да клацай на клавиатуре протоколы допроса. На трупы выезжать не надо. Только в морг и то по необходимости.

Воронцов шутил, но как-то ехидно. Алина почувствовала скрытое раздражение в его словах.

— Сам пиши рапорт на перевод в следствие, а я буду раскрывать преступления! Я буду делать это не хуже мужчин, а гораздо лучше. Я научусь!

— Да раскрывай, сколько влезет! Можешь вот тумбочку раскрыть, если так хочется. Глядишь, премию дадут к праздникам, — вконец разозлился Воронцов. — Я с тобой, как с человеком разговариваю, а ты…

— И я с тобой, как с человеком, — Алина помотала головой из стороны в сторону, дурашливо улыбаясь, — не горюй, Димка! Я справлюсь!

— Да уж, — поморщился Воронцов, — то-то же ты на сходке нюни распустила: мол, куда мне патрулировать, я все ножки до крови стёрла, я вся такая нежная, мне бы поближе к следователю.

Они сердили друг друга нарочно, словно пытались спровоцировать конфликт, но ссоры не вышло. Оба были безнадёжно влюблены, краснели от случайного прикосновения, мимолётного взгляда, неверно понятого слова. Воронцову было жаль девушку: она уходила в ночь, на мороз, в нелепых полуботиночках на высоченных каблуках, с потёртостями и мозолями. Он спокойно отправился бы патрулировать вместо Алины, но тогда придётся нарушить приказ Батанова, а Дима всегда был послушным. Таким уж родился. И хотя в его семье никогда не было военных, милиционеров, а уж тем более, полицейских, Дима выбрал профессию полицейского.

Родители сильно удивились, когда он объявил о своём решении пойти после школы на юридический факультет. Мама заплакала, отец сдержанно вздохнул. Но отговаривать не стали. Подумали и переступили через себя, оправдывая выбор сына. Если бы Дима увлекался просмотром ментовских сериалов, чтением криминальной литературы или любил играть по ночам в стрелялки, было бы понятно. Однако нет, ничего такого за ним не водилось. Мальчик как мальчик, обычный, не гений, без особых талантов, на подвиги не способен, и вдруг такой странный выбор. Воронцова удивила реакция родителей: он ожидал другого — думал, начнут отговаривать, стращать, пугать, шантажировать здоровьем. Проскочило. Мать поплакала и успокоилась. Отец смирился. Внешне оба поддержали сына. А что творилось у родителей внутри — сын знать не хотел.

Воронцову нравилась работа оперативника, он не уставал от ненормированного рабочего дня, от бумажной волокиты, от придирок начальства. В уголовном розыске не было никакой романтики. Рутинная работа, но за гранью человеческого понимания. Иногда, собираясь поздно ночью на работу, Дима слышал, как плачет мать. Он морщился, но терпел. Маму не переделаешь. Она любит страдать. Хлебом не корми, только дай возможность попереживать. Отец молчал, лишь иногда спрашивал, мол, как дела, не устал ли, сынок, от службы? Дима посмеивался, догадываясь о глубинных истоках пустых вопросов, но не вникал, думая, что рано или поздно всё уладится.

— Не знаю, что со мной случилось, — всхлипнула Алина, — так жалко себя стало. Как представила, что придётся ковылять на этих каблучищах, чуть слёзы не брызнули. Уже прошло, Дима! Я всё понимаю. Наслышана про Наталью Ивановну. Говорят, она ненавидит женщин, особенно, молодых. Всех девушек съедает заживо, запивая обед горячей кровью. Вот так!

Алина клацнула зубами и прикоснулась губами к Диминой шее. Тот вздрогнул и поёжился. Страшновато получилось. Алина натурально сымитировала вампиршу. Ей нужно было не в опера подаваться, а в актрисы. Голливуд по ней плачет. И не просто плачет, слезами умывается. Воронцов вдруг расхрабрился и поцеловал Алину. По коридору раздались глухие шаги и замерли у двери. Алина и Дима отпрянули друг от друга и, как ни в чём не бывало, занялись сборами. Дверь распахнулась.

— Чего сидим? Отдыхаем? — рявкнул Дорошенко.

Вид у него был ужасный. Словно он только что вернулся из боя. В чёрном одеянии, с маской, сдвинутой на шею, с автоматом под локтем, Слава был похож на рэйнджера, постоянно ищущего приключений на территории какого-нибудь исламского государства. Алина почувствовала, как по телу пробежал холодок. Внутри всё сжалось. Озноб ощутимо бился внутри, угрожая вырваться наружу.

— Я уже готова! — крикнула Алина, коченея от страха.

— Она ноги стёрла. В кровь разбила, — сказал Воронцов, смущённо уводя взгляд из-под пытливых глаз Дорошенко.

— Старая песня, то её тошнит, то мозоли на ногах. Ничего, до свадьбы заживёт, — миролюбиво усмехнулся Слава, — лишь бы не блеванула во время патрулирования. Предлагаю разойтись добровольно. Без осложнений.

— Слав, мы уже бежим, — примирительно пискнул Воронцов, — Линок, ты готова?

— Да, собралась.

Они вышли гуськом: впереди Слава с автоматом, сзади притихшие Дима и прихрамывающая Алина.

— Кузина! В дежурке тебя стажёр ждёт. С ним будешь патрулировать территорию. Батанов приказал. Адресную программу возьмёшь у дежурного. Воронцов! Группа разбора в седьмом кабинете. Наталья Ивановна ждёт.

— А мой стажёр где? — удивился Дима. — Я что, на пару с Натальей Ивановной останусь?

— Не переломишься! — отрезал Дорошенко. — Стажёр у нас один. На всех не хватит. Кузиной нельзя патрулировать в одиночку. Ей полагается стажёр для храбрости.

Дорошенко рассмеялся собственной шутке. Алина мысленно отметила, что смеётся один Слава, а Дима делает вид, что не понял шутки. После паузы она тоже наигранно рассмеялась, словно только что оценила сарказм Дорошенко. Слава удивился и замолчал. Его шутка предназначалась Диме и никому больше. Дорошенко желчно хмыкнул и шумно потопал по коридору, нагоняя упущенное время. Дима и Алина приостановились, одновременно вздохнув, посмотрели друг на друга и медленно разошлись в разные стороны. В эту минуту им показалось, что рассвета больше не будет, утро никогда не наступит и солнце уже не взойдёт, а глухая морозная ночь останется на земле на вечные времена. И всё бы ничего, но вдруг электричество отключат? Внезапно и без объявления. Оба обернулись, посмотрели друг на друга и прыснули от смеха, догадавшись, о чём подумал каждый. Сдерживая смех, в унисон прибавили шаг и вскоре забыли о существовании друг друга. Работа поглотила все мысли и чувства. Думать о том, взойдёт или не взойдёт солнце, стало недосуг. Каждой клеточкой организма они погрузились в работу. На какое-то время Алина забыла про разбитые ноги. Ботильоны показались удобной обувью, а не предметом роскоши.

* * *

Стажёр оказался мелким и неказистым мужчиной лет тридцати. Алина поморщилась. Придётся патрулировать с тем, кого дали в напарники, пусть и не лучшим представителем мужского населения планеты. Алина ещё раз вздохнула: ах, если бы на месте хилого стажёра оказался Дима Воронцов! Но мысль тут же оборвалась. Бери, что дают. Алина Кузина резко развернулась и вышла из дежурной части. Стажёр уныло поплёлся позади. Алина держалась от него подальше, боясь, что он догонит и пойдёт рядом с ней. Мимо спешили люди, им не было никакого дела до терзаний юной оперативницы. Алина вздохнула. И тут же подумала: если посчитать, сколько раз она вздохнула за этот долгий-долгий день, можно уже со счёту сбиться.

— А ты чего хромаешь? — донеслось откуда-то снизу.

Алина вздрогнула и шарахнулась в сторону.

— Ты что, инвалид? — строгим голосом спросил стажёр.

Он тянул кверху гладко стриженный затылок, но всё равно смог дотянуться лишь до плеча Алины. Он был ниже Кузиной на голову.

— Что за вопрос? — рассердилась Алина, пытаясь справиться с раздражением.

Всё кругом не так, как надо. А как надо? Она уже и головой потрясла и уши потёрла, что означало, что девушка пребывает в состоянии полнейшего разлада с окружающей действительностью.

— А что тут непонятного? — удивился стажёр. — Удивляюсь, почему в полицию стали брать инвалидов? Что, у нас в городе здоровых людей не стало? Кончились они, что ли…

— Сам ты кончился! — процедила Алина сквозь зубы. — Отстань!

— Не отстану, — заверил упрямый человечек, — мне дежурный велел не спускать с тебя глаз. Между нами говоря, он тебе не доверяет.

— Думай, что говоришь! — возмутилась Алина. — Дежурный мне не доверяет, видите ли. С чего ты взял? Глупости не говори.

Прохожие испуганно пробегали мимо, словно боясь странной парочки. Со стороны они выглядели нелепо. Высокая стройная девушка в короткой курточке и низенький смешной человечек без шапки, но в тёплой ветровке со сбившимся капюшоном.

— Дежурный тебе совсем не доверяет! — отрезал стажёр, вкладывая в каждое слово обидный смысл.

— Не придумывай! Виктор Алексеевич — порядочный человек. Настоящий офицер. Он не станет перемывать чужие косточки с незнакомыми людьми.

Маленький человечек от возмущения запнулся, остановился и принялся хватать ртом холодный воздух. От возмущения он не мог вымолвить ни слова. Потом вдруг успокоился и сказал:

— Я Николай! Меркушев. Стажируюсь уже полгода. Меня на аттестации зарезали. Не пропустили на должность участкового. Так что в отделе я свой. Мне доверяют. А тебе нет. Ты ещё не своя. Лучше ответь, почему ты хромаешь?

— Обувь жмёт, — нехотя призналась Алина.

Она судорожно размышляла, что делать дальше. Если разговор будет продолжаться в том же тоне, ничего не получится. Кажется, она сделала ошибку, побрезговав присутствием неприглядного стажёра. С лица воду не пить. Необходимо изменить отношение к происходящему. Иначе этот рейд плохо закончится. Алина прислонилась к стене дома, чувствуя, как кружится голова. Что за день сегодня? Тянется и тянется, и конца-краю ему не видно. Вообще-то это не день. Это ночь. Долгая и муторная ночь. Опера такую называют анальной. Это когда от усталости сводит скулы и мышцы на лице, а про ноги лучше не думать. Алина с удовольствием бы присела, а как? Патрулировать сидя ещё никому не удавалось. Территорию обходят пешком, ногами, и другого способа пока не придумали. Батанов ждёт результаты совместного патрулирования. Придётся приноравливаться к этому вредному человечку. Алина злилась на себя, на собственную никчёмность, на жизнь вообще и на стажёра в частности.

— Тогда тебе не до работы, раз обувка жмёт. Ты психуешь. Всё раздражает, да? — спросил Николай с явным сочувствием.

Алина молча страдала, мысленно оценивая свои возможности. Только бы от стены отлипнуть. А там видно будет.

— Да, дела… — пробормотал Николай.

Они стояли у дома, граничащего с магазином «24 часа». Где-то по этажам бегает, опрашивая жильцов, Слава Дорошенко. А они стоят и чего-то ждут. Алина решительно отодрала себя от стены:

— Идём, стажёр! У нас много дел.

Николай хмыкнул, ссутулился и сразу стал похож на карлика. Алина заставила себя не думать о внешности напарника. Какой есть, с таким и надо работать. Они ретиво направились в сторону пивного ларька. Алина думала, что настоящий уголовный розыск — это война. Фронт. А как было на настоящем фронте? Ведь не все там переносили друг друга, кто-то кого-то раздражал. Наверное, и любимый мужчина способен вызвать раздражение? Нет, такого не может быть. Никогда. Алина прикрыла глаза и представила, что когда-нибудь Дима Воронцов будет ей неприятен. Нет-нет, невозможно. Алина уже неизвестно в который раз тяжко вздохнула и вдруг отпрыгнула в сторону; Николай упал на колени перед ней и что-то разглядывал. Словно пёс в ноги бросился. Нет, это не бродячая собака, это психованный стажёр. Алина остановилась.

— Ты чего? — спросила она, инстинктивно перебирая ногами, как стреноженная лошадь.

— Смотрю вот, — буркнул снизу Николай, — смотрю, что ты сотворила с собой. Пойдём в отдел, ты сегодня не работник!

Алина сжала губы. Дождалась. Стажёр устроил сцену на улице. Хорошо, хоть публики нет рядом. А то бы посмотрели спектакль с дивным названием «Жизнь».

— А ну-ка поднимайся! Чего уселся? Пошли работать!

Она понимала, что перегибает палку. Нельзя так с мужчиной. Они ласку любят.

— Алина Юрьевна! Идёмте в отдел. Иначе я дежурному позвоню.

В его голосе зазвенел металл. Этот позвонит. И дежурному отдела, и дежурному управления. У него не заржавеет. Кузина решила сменить тактику поведения:

— Коля! У меня всё в порядке. И ноги, и душа, и мысли! Не надо никому звонить. Я прошу тебя!

Николай легко вспрыгнул, как заяц, и засеменил рядом с Алиной.

— Я знаю, что дежурный считает, будто я занимаю чужое место. И Батанов так считает. И Дима Воронцов. Я уж не говорю об остальных, — она взмахнула рукой и очертила круг, видимо, означавший, насколько большой процент коллег считают Алину пустым придатком системе.

Николай послушно кивал в такт словам: мол, верно, все именно так и думают, так и полагают.

— А я решила, — продолжала Алина, — пусть они себе думают, что хотят и как хотят, а я должна делать своё дело. Правда на моей стороне. Верно, Николай? Правильно я мыслю?

— Правильно-то правильно, — растерялся стажёр, — только ты в этой обуви — не боец. Не надо было на работу новые туфли надевать.

— Не надо было, — горестно призналась Алина. — Только это не туфли, а ботильоны. Но дело сделано. Впредь буду умнее. А теперь куда деваться? Надо патрулировать!

— Надо, Алина Юрьевна, надо.

И они пошли рядом, на равных, как брат с сестрой. И было в их шествии что-то печальное и смешное одновременно: высокая Алина и маленький Пьеро. Коломенская верста и обрубок. Алина подумала, что Николай тоже осознаёт смехотворность ситуации, но, поглядев на него, поняла, что ничего подобного. Он ощущает себя царём природы, а вот в ней, несмотря на высокий рост, видит всего лишь жалкую пигалицу, не внушающую доверия. Николай хотел бы от неё избавиться, но не знает, как это сделать. Алина громко рассмеялась.

* * *

В отделе вовсю кипела работа. Туда-сюда сновали помощники дежурного, постовые приводили задержанных, кого-то досматривали, с кем-то разговаривали. В дежурной части не протолкнуться. По лестнице спускались и поднимались одновременно. Гремели наручники, в конце коридора звучала лёгкая музыка.

— Димыч, с задержанными будешь разговаривать? По грабежам задержали. В дежурке не продыхнуть. Тьма народу. — Это заглянул помощник дежурного.

— А-а, тащи сюда! Где взяли?

Дима Воронцов развивал скоропись, делая записи в спецблокноте. Шариковая ручка размашисто расчёркивала страницы: в отдельной графе значились фамилии, далее следовали графы с адресами регистрации и судимостями.

— У помойки. Рылись в баках, — бросил дежурный и, открыв дверь, крикнул:

— Прошу пожаловать к столу, вас устали ждать!

— С чего это ты такой вежливый? — удивился Воронцов.

— А задолбали, — ухмыльнулся помощник. — То приведи, то отпусти. Запутался я с вами. Не знаешь, кому чего надо. Ну, я пошёл?

— Свободен, — кивнул Воронцов и весело обратился к задержанным: — Добрый вечер!

— Какой вечер, командир? Ночь к концу подходит. Отпустил бы нас, что ли?

Двое мужчин не самой элегантной наружности разом дыхнули на Воронцова. Повеяло застарелым перегаром и ещё чем-то отвратительным, о чём не принято распространяться в цивилизованном обществе. Один был в тапках на босу ногу. Кривые ногти, покрытые грибковыми спорами, устрашающе торчали из резиновых прорезей, угрожая поразить личный состав отдела в самое рабочее место. Чистоплотный Воронцов инстинктивно сжался. Этого ещё не хватало. Дима боялся грибковых заболеваний. Краем глаза взглянул на ногти на руках. То же самое. Тот самый грибок. В мусорных баках рылись. Несёт от них, как от трупа месячной давности в сильной степени гнилостного разложения. Воронцов едва заметно поморщился, но задержанные мигом уловили брезгливую мину.

— Командир, отпустил бы ты нас! Мы ни в чём не виноваты. Мы тут рядом обитаем. Через дорогу.

Тот, что в тапках на босу ногу, присел на стул, стоявший прямо перед столом Воронцова.

— Ты это, встань для начала, — накинулся на него Дима, — тебе никто не предлагал сесть!

— И не надо! — вскочил со стула задержанный. — Не надо предлагать сесть. Сами сядем. А документы принесём. У нас паспорта есть!

— А у нас есть паспорта? — спросил второй, более адекватный, без мутного всплеска во взгляде.

— Есть! — убеждённо кивнул первый. — Щас опер позвонит моей сожительнице, она принесёт. Звони, командир!

Воронцов на секунду задумался. Если руководство приказало раскрыть грабежи по «горячим следам», это означает, что в отдел натаскают разную шушеру, подобрав её от мусорных бачков, со свалок и канав. Эти вряд ли пойдут на грабёж. Слишком оторвались от дел. Пьянь полуночная.

— Стой там! — рявкнул Воронцов. — Давай номер сожительницы.

Набрал номер. Телефон мигом ответил и из динамика загремел пронзительный женский голос с истерическими нотками. Воронцов отвёл руку с трубкой подальше от уха, чтобы не лопнула барабанная перепонка и, прищурившись, принялся разглядывать задержанных. Когда женский голос в трубке умолк, Дима сказал по громкой связи:

— Благодарю вас, сударыня. Вы были так любезны!

Бросив трубку на стол, набрал номер на стационарном телефоне.

— Наталья Иванна, задержанные есть. От помойки привели. Нет, не похожи. Далеко ли помойка? Нет, рядом с отделом. Отпускать? Слушаюсь.

— Вот что, дрозды, идите-ка вы подальше от отдела. Если ещё раз приведут, я вас упакую. Надолго!

— Понял, командир! — в один голос воскликнули мужчины. Из кабинета вышли, не оборачиваясь, так и шли, плечом к плечу, испепеляя взглядом Воронцова. Протрубил городской телефон.

— Да, Наталья Ивановна! Нет, не старые, молодые. Лет под тридцать. Адрес есть. Недалеко. На нашей улице. Проживают у сожительницы. Нет, не вдвоём. По отдельности. Если никого не будет, я схожу за ними. Есть!

Воронцов бросил трубку и задумался. Сейчас ещё приведут. И так всю ночь. Таскать им — не перетаскать. Хорошо, что Наталье Ивановне выделили отдельное помещение. Вдвоём гораздо хуже было бы. Ночь уже на исходе. Скоро рассветёт. Утром про грабёж забудут. Воронцов прижал ладони к груди и провёл сверху вниз, оглаживая себя, чтобы сбросить неприятное впечатление от двух молодых мужчин, родившихся лишь для того, чтобы провести свою жизнь у мусорного бака.

* * *

Алина смеялась и слышала, как разносится смех, мелкими переливами, будто где-то рядом звенели хрустальные бокалы. От смеха во всём теле появилась лёгкость, захотелось куда-то бежать, кому-то что-то доказывать. Да не кому-то, а конкретному человеку, идущему рядом с ней и не знающему, как от неё избавиться. Николай недоумённо посмотрел на неё и заразился смехом. Оба вволю посмеялись, Меркушев за компанию, Алина над собой и своими страхами.

— Вот что, Алина Юрьевна, давай-ка, зайдём в этот злосчастный магазин?

Предложение прозвучало неожиданно, но чрезвычайно заинтересовало Алину.

— Мы же территорию патрулируем, — она поначалу немного растерялась, в голосе появились нотки сомнения и радости, ведь в магазине можно присесть, а не болтаться по улицам.

Погода сегодня подкачала. Холодно, тревожно, неуютно. В этом климате могут жить только атмосферно-устойчивые существа, но человек, избалованный благами цивилизации, к ним не относится. Этот город предназначен для пришельцев из космоса с пониженным температурным фоном.

— Идём! — напарник выглядел решительным и целеустремлённым. — Виктору Алексеевичу меня не продашь?

— Не продам, ему сегодня не до нас, — пробурчала Алина, загребая каблуки вовнутрь.

Вообще-то от этой вредной привычки она избавилась, но в момент волнения ноги подгибались, носки устремлялись под себя, и ничего не возможно было исправить. Ещё секунда — и Алина загремела бы на асфальт, но Николай вовремя подхватил её под руку.

— Не падать! — строго предупредил он. — У нас ещё много дел.

— Да уж, — вздохнула Алина, — много. От нас результатов ждут. Батанов ждёт. Александр Николаевич. Ребята.

Они завернули за угол. Небольшое одноэтажное строение со светящимися цифрами «24» вынырнуло из темноты, яркое освещение почти ослепило их, оба разом запнулись, потеряв равновесие, налегли друг на друга, и опять Николай достойно вышел из неловкой ситуации. Он слегка отстранился, подставив локоть, и Алина всей тяжестью налегла на него, чувствуя, как опора уходит вниз, но она сконцентрировалась, встряхнулась и вскочила на ноги. Земля стала твёрдой, улица ровной, а дома не кренились набок.

— Ребятам на нас наплевать, — сплюнул Меркушев, — а вот Костя переживает. Он три раза мне звонил, чтобы я тебе подсобил.

— Как это?

Алина помотала головой, боясь, что земля снова уплывёт из-под ног.

— Так это, переживает за тебя, просил, чтобы я тебе объяснил, как надо работать, — смущённо признался Николай.

— Да я умею! Я только что из университета!

Меркушев хмыкнул и подтянул к себе Алину, чтобы пропустить её вперёд. Дверь магазина болталась туда-сюда, ничем не придерживаемая.

— Забудь про университет. Забудь. И не вспоминай больше. Он тебе больше не понадобится.

Последние слова Николай произнёс вполголоса. Они уже зашли в магазин. За прилавком торчала молоденькая женщина с мелированными волосами. Из-за странной окраски волос издали она казалась пожилой, видавшей виды бабёнкой, а вблизи поражала своей юностью и наивностью.

— А что это у вас двери настежь? — прикрикнул Меркушев, присматриваясь к продавщице.

— Так это, душно, дышать нечем, — похлопала круглыми глазками продавщица.

— У вас же грабёж был! Где техника безопасности?

— Моя техника безопасности в подсобке, — засмеялась девушка и крикнула, обращаясь к закрытой двери во внутреннее помещение: — Вань, выйди на минутку!

Из подсобки вышел хмурый парень, исподлобья взглянул на пришедших, а на девушку за прилавком с неприкрытой ненавистью:

— Чего надо?

Девушка вздрогнула, Алина опешила, а Николай выступил вперёд, словно собрался драться.

— Мы из полиции! — сказал Меркушев сдавленным голосом.

Алина поняла, что он борется с желанием набить парню физиономию. В эту минуту она уже не сомневалась, что Николай победит в поединке, хоть он и меньше ростом и выглядит тщедушным. Она почувствовала его силу. Если будет нужно, он и её взвалит на спину и понесёт. Жилистый, вены узлами завязаны, вся мощь сконцентрирована в кулаках, ноги упругие. Николай устоит при всех раскладах. С таким не страшно ходить в разведку. Его враг не заметит, а если бой завяжется, то всем несдобровать.

— А-а, надоели уже, всё ходите и ходите, а толку никакого, — продолжал хамить Иван, облокотившись на прилавок; копаясь в бумагах, он исподтишка наблюдал за гостями.

— Ещё долго ходить будем, — примирительным тоном бросил Меркушев, — ты вот что, Иван, скажи мне, а кто из вас собственник магазина?

— Ну, я, а чего? — нехотя выдавил из себя Иван.

— И как торговля? Кризис же, — поспешила задать вопрос Алина.

Она не хотела стоять без дела. Надо чем-то проявить себя. Меркушев нервно оглянулся на неё, даже затрясся от злости, но быстро справился с раздражением и растянул и без того узкие губы в полоску, что, видимо, означало у него улыбку и хорошее настроение.

— Да какая там торговля, так, канитель одна, — отмахнулся Иван, изучая какой-то журнал.

Алина видела, что он краем глаза следит за ними, а погружение в бумаги — это игра на публику. Иван не хочет с ними разговаривать. Он устал. Сначала отвезли в больницу, но покоя не дали. Пока обследовали врачи, Иван давал объяснения полицейским, писал заявление, разговаривал с обширной группой лиц, представляющих властные и не очень структуры. Ему надоело изображать из себя вежливого человека.

— Расскажите, как всё произошло?

Вопрос повис в воздухе. Алина прикусила кончик языка. Зачем полезла в разведопрос Меркушева: он хоть и стажёр, но сегодня ночью за старшего. Его Батанов попросил быть заботливым. Вот он и старается.

— Всё есть в отделе полиции. Я написал заявление, меня допросили, я объяснял куче народа, что и как. Хватит с меня!

— Я расскажу! Я!

Продавщица расторопно выскочила из-за прилавка и подбежала к Алине, минуя Николая. Женское чутьё не подвело. Оно выбрало, кому можно довериться, и Алина оказалась главнее Меркушева. Николая передёрнуло от явной несправедливости, но девушка его не видела, таращась на Алину, изо всех сил стараясь показаться самой вежливой из всех ограбленных продавщиц на свете.

— Так что случилось?

Алина поняла, что перетянула инициативу на себя. Николай ушёл на задний план. Лидером становится тот, кто сумеет вызвать доверие.

— Понимаете, стою я за прилавком, никого нет, поздний вечер, касса подготовлена к инкассации, и вдруг залетают двое в масках, наводят пистолеты и щёлкают затворами; один из них кричит: мол, руки вверх, а второй забирает кассу! Побросали бабки в сумки и ушли, — сверхчастотно выпалила девушка и умолкла.

Наступила тишина.

— Больше ничего?

— Ничего.

Повисшая пауза угрожала забрать лидерство, а у Алины закончились вопросы. Она не знала, как продолжить беседу.

— Ваше имя? — спохватилась она, ведь с этого нужно было начинать.

— Моё имя? — растерялась девушка. — Так я уже говорила. И заявление подписала. Ещё в больнице.

— И всё же?

Алина освоилась в незнакомой обстановке. Спокойная, деловая, хваткая. Такой она видела себя со стороны. Разумеется, нарисованный портрет вполне соответствовал амбициям. Кузина горделиво вздёрнула голову и слегка подбоченилась. Николай стушевался, став ещё меньше размерами, превратился в тень Алины.

— Да Лариса она, Лариса! — вмешался Иван в нескладный разговор, злобно поглядывая на незваных посетителей и откровенно ухмыляясь.

— Да, я Лариса, но я больше ничего не помню. Маски, пистолеты, крики — и всё! Они быстро ушли.

— Две маски, два пистолета, две сумки? Так?

Лариса округлила глаза. Она напряглась, видимо, заново пересчитывая количество сумок и пистолетов. Затем с трудом выдавила из себя:

— Да. Два пистолета. Две сумки. Две маски.

Продавщица замолчала. В наступившей тишине явственно слышалось натужное дыхание Ивана. Остальные дышали сдержанно, пытаясь понять, что происходит. Ощутимое напряжение давило на виски, лоб и шею. Алина оглянулась. Николай стоял в стороне, растянув губы в узкую щель.

«Николай, как почтовый ящик, — подумала Алина. — Да, он похож на почтовый ящик. Такой же непроницаемый, с раздвинутой щелью, таящий в себе загадку. Неизвестно, что в нём находится. То ли печальное известие, то ли радостное».

— Николай, у вас есть вопросы?

Меркушев дёрнулся, ещё больше растянул рот, но промолчал.

— Я приглашу вас в отдел, обоих. Вас, Иван, и вас, Лариса, — сказала Алина. — Завтра. Там и побеседуем.

— Никуда я не пойду! — заявил Иван, но после короткой паузы добавил, смягчая резкость предыдущих слов: — Лариса придёт. Во сколько нужно?

— Я позвоню.

Алина сделала вид, что не заметила хамства Ивана. Завтра будет видно. Ночью все чувства обострены, любое слово, сказанное невпопад, кажется издевательством. Все устали. Ночью положено спать, а не бродить по ограбленным магазинам.

Они вышли. Холодная морось легла на лица влажной плёнкой. Только что был мороз — и уже оттепель. Часа не прошло. Погода на планете совсем испортилась. Не понять, то ли зима на исходе, то ли весна на подходе. Алина бодро рванула с места в карьер. Николай едва успевал за ней.

— Разносила, что ли, эти свои… как их… — крикнул он, забегая сбоку.

— Ботильоны, — подсказала Алина. — Да, больше не жмут.

И хотя ботильоны по-прежнему жали, а пятки кровоточили, откуда-то появилось ощущение невесомости; хотелось бежать и лететь, лишь бы избавиться от неприятного Николая.

— Коль, ты чего отстаёшь?

Алина застыдилась собственного легкомыслия. Нехорошо так поступать с человеком, ведь они на задании. И хотя работа превратилась в пытку, так как оба сотрудника нескладные, без опыта, но хоть чему-то они научились за эти несколько часов.

— Ты летишь вперёд, как ракета, я за тобой не успеваю, — оправдывался Меркушев, быстро семеня короткими ножками.

— А почему ты до сих пор в стажёрах ходишь? Ты уже взрослый, — спросила Алина, запоздало опомнившись: напрасно задала вопрос — нечего лезть в душу незнакомого человека. Захочет — сам всё расскажет.

— Не знаю. В кадрах заминка. Не переводят на должность, — буркнул Николай, злобно сплюнув.

— А почему? — не могла остановиться Алина, мысленно ругая себя за опрометчивость.

Чего пристала к человеку. Вон он как щерится! На волка стал похож.

— Так ты на должность пришла. Кадровики не успели оформить документы.

Ответ Меркушева потряс Алину. Сама виновата. Зачем-то выпросила кусочек правды. А Меркушев взвалил на хрупкие девичьи плечи комплекс вины за его незадавшуюся карьеру.

— Ничего, Николай, будет и на твоей улице праздник!

С этими словами Алина бодро взбежала по ступеням крыльца, прямиком ведущего во врата оперативного рая.

* * *

Совещание всё тянулось и тянулось. Казалось, они сидят целую вечность, хотя прошло всего сорок минут. Все доклады уже обсуждены и раскритикованы. Грабежи магазинов по «горячим следам» раскрыть не удалось. Батанов вяло поругал оперативников за безынициативность; те равнодушно отмалчивались, пережидая, когда он от них отстанет, и посему до Алины очередь не дошла. Присутствующие справедливо полагали, что говорить больше не о чем, и так всё ясно, давно пора перейти к главному. Впереди оставалось самое муторное — распределение дежурства на предстоящие сутки. Никто не хотел оставаться в отделе после изматывающей ночи. Оперативники поглядывали на телефоны, отмечая движение скачущих секундомеров. Иногда им казалось, что их движение замедлилось, а время замерло. Его вообще не стало.

Ночь давно перевалила на утренний рассвет. И хотя ещё не рассвело, за окном медленно просыпалась обычная городская суета. Слышались неясные звуки разбуженного спозаранку города. В это время он был похож на человека, ещё спящего, сонного, но тем не менее всеми силами стремящегося встроиться в жизненный ритм. И всё-то он делает невпопад: и ноги разъезжаются, и голова с трудом работает, но организм тупо и методично совершает привычные действия. Через полчаса город заживёт обычной жизнью. И спустя два часа начнутся трудовые будни.

Батанов боролся с собой, но никак не мог принять окончательное решение. В отделе должен дежурить опытный оперативник, а кого задействовать, если все с ночи? Его взгляд упал на Кузину. Константин Петрович даже лицом просветлел. Удачное решение. В уши залез визгливый гудок утреннего трамвая. Звенит, словно его тащат на буксире по рельсам. Батанов раздражённо потряс головой, стряхивая с ушей трамвайный звон:

— Кузина!

Алина распахнула глаза навстречу окрику. Она была наготове. Хотела быть со всеми приветливой и дружелюбной, несмотря на служебные тяготы. Надо быть ко всем внимательной, и тогда жизнь и карьера взлетят наверх. Мечта исполнится. Она будет на равных в отделе. И с опытными сотрудниками, и с неопытными.

— Слушаю вас, Константин Петрович!

Лучезарная улыбка осветила кабинет. Оперативники глухо замычали, что означало плохо скрытое, внутреннее и коллективное ржание. Это был триумф всеобщего озарения. Батанов нашёл козла, точнее, козу отпущения.

— Кузина, дежуришь до 18.00.

— А как же?..

Немой вопрос остался без ответа. Батанов распределил оперативный состав по графику, сотрудники молча кивали в ответ. Никто не сопротивлялся, не ссылался на тревожно проведённую ночь. Батанов удовлетворённо хмыкнул: действительно, гениальное решение нашёл; и снова поднял Кузину:

— Где результаты патрулирования? Главк на проводе!

— Мне кажется, Константин Петрович, — начала Алина обиженным тоном, но Батанов перебил её, несколько грубовато, но снисходительно:

— Когда что-то кажется, надо обязательно перекреститься. Ты крещёная?

— Д-да.

Она едва не рыдала, но держалась изо всех сил. Самое обидное, что Воронцов сидел рядом и его руки мелко подрагивали. Дима явно сочувствовал Алине, но помочь ничем не мог. Оперативник всегда остаётся один на один с судьбой и начальством. Даже если этот оперативник — вполне себе симпатичная блондинка с длинными, как итальянские макароны, ногами. Алина уже передумала улыбаться. Она возвышалась над всеми: высокая, прямая, с прищуренными от злости глазами.

— Без этих твоих «кажется», плиз! — бросил Батанов.

Алина прикусила губу и отодвинулась от Воронцова, чтобы не видеть его подрагивающие пальцы.

«Буду стоять до последнего патрона!» — подумала она.

— Так вот, никакая это не банда! — сказала Алина, угадывая движение рук Димы Воронцова: он сжал пальцы в кулаки и надавил костяшками в стол.

«Переживает за меня», — обрадовалась Кузина.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулся сонный Батанов.

Его глаза заблестели то ли в предвкушении предстоящего позора Алины, то ли от радости грядущего раскрытия резонансного преступления.

— Это были свои!

Оперативники глухо замычали, но на сей раз мычание означало факт коллективного осуждения. Коллеги сомневались в сообразительности и смекалке Кузиной. Она окинула надменным взглядом присутствующих и продолжила, слегка сбиваясь на эмоции:

— Это были свои! Грабители пришли в знакомое помещение, они были уверены, что их не задержат.

— С чего ты взяла?

— Дело в том, что дверь в магазине запирается в 22.00. Продавец открывает по звонку. По словам Ларисы-продавщицы, грабители ворвались в половине двенадцатого, а не в 22.30, как было заявлено. Она не помнит приметы преступников. Твердит про два пистолета и две сумки. У грабителей не могло быть две сумки. Забирал кассу один, второй стоял — со слов Ларисы. Так что, описание событий не соответствует реальному положению ситуации. Она путается в показаниях, а собственник магазина — Иван, уклоняется от опроса. Позвольте, Константин Петрович, вызвать Ларису и Ивана в отдел?

В этом месте Алина вспомнила, что она уже вызвала потерпевших в отдел, не испросив заранее разрешения у руководства. И от собственной самостоятельности и инициативы Алине стало теплее на душе. И ничего, что пошли уже вторые сутки, как она на работе. Зато у Воронцова перестали дрожать руки. Парень разжал кулаки и слегка развалился на стуле. Успокоился.

— Молодец, вызывай, опрашивай! Дорошенко, останешься в отделе за старшего. А я в — Главк. Алина, подготовь справку о результатах патрулирования!

Все разом шумно выдохнули и разом поднялись. Трудная ночь осталась позади. Коза отпущения всех выручила. Всегда бы так!

* * *

В дверь громко постучали. Да что там постучали — затарабанили. Там-там-там! Грохот, как на войне. Хотя Алина никогда не принимала участие в военных действиях, а артиллерийскую канонаду только по телевизору слышала, да и то вполуха. Впрочем, телевизор она не смотрит ровно с того дня, как пошла работать в уголовный розыск. Теперь у неё каждый день на войну похож.

— Войдите!

Снова грохот, борьба с дверной ручкой, наконец, в кабинет вошла, точнее, ворвалась парочка из магазина «24 часа».

— У вас дверь сломана! — пробасил Иван недовольным тоном.

— Да! — поспешно подтвердила Лариса.

«С мужчинами-оперативниками так бы не разговаривали. Видят во мне девушку, а не сотрудника полиции».

— Ну, не дверь, а ручка, — вежливо согласилась Алина.

Почему-то не хотелось втягиваться в скандал на ровном месте.

— Сами приглашаете, а дверь не открывается, — обидчиво констатировал Иван, оглядывая скудную обстановку крохотного кабинетика.

— Здравствуйте! — Алина училась на ходу.

На грубость лучше ответить приветствием, чтобы охладить пыл потерпевших. Вполне возможно, эти двое мнимые потерпевшие.

— Почему вы закрываетесь? — продолжал придираться Иван.

— И снова «здравствуйте!» — упорствовала Алина.

Лариса, не спросив разрешения, уже присела на стул у двери. Иван стоял столбом, насупившись, продолжая нагнетать внутренний гнев.

— Присаживайтесь! Вот здесь, — Алина кивнула на стул, стоявший у стены.

Она помолчала, придумывая первую фразу, способную ввести Ивана в разумное состояние. Пока он кипит, как электрический чайник, ничего толкового не получится.

— Постою! Мы спешим. Говорите, что надо.

Алина вытащила из стола два листа чистой бумаги и протянула Ивану.

— Опишите приметы преступников. Ещё раз. Те описания, что вы уже давали, нам не помогли. По вашим описаниям мы никогда никого не найдём.

— А вы ищите! Это ваша работа. Наша — людей кормить, а ваша — защищать нас. Ищите!

— Да, — подбросила свой пучок соломы Лариса, — ищите! Мы уже всё написали.

Алина вздохнула. Напрасно старалась. Бумага сиротливо повисла в воздухе. Потерпевшие не желают повторения процесса.

— Всё да не всё! Ничего, посидите, может, вспомните что-нибудь. Ваши документы, пожалуйста!

Оба безмолвно положили паспорта на стол. Алина взяла паспорт Ивана и увидела белорусский адрес:

«А-а, так он из Белоруссии. И Лариса оттуда же. Земляки. Может, они муж с женой? Штампа нет. Сожители, скорее всего».

Кузина удивилась собственной смелости. Впервые заговорила на профессиональном языке, пока, правда, мысленно. Ещё недавно слово «сожитель» пугало её, она внутренне сжималась, словно слышала нецензурную брань.

— Вы вместе живёте? — спросила она, перелистывая страницы.

— Почему вместе? — вскрикнула Лариса. — Ничего не вместе. У нас всё отдельно!

Иван хрипло засопел. Сейчас снова закипит. Алина посмотрела в окно, на стол, на стену. Что она хочет понять? Что? Это обычный грабёж. «Глухарь». Можно понять поведение потерпевших. Оба уставшие, обычные люди, они хотят спать, есть, мыться. И она тоже устала. А ещё целый день впереди.

— Ваша регистрация не совпадает с местом проживания. Будьте добры, напишите адреса, где вы снимаете жильё.

Она снова протянула два листа бумаги. На этот раз всё обошлось вполне мирно. Иван и Лариса быстро записали адреса и посмотрели на дверь.

«Понимают, что никто не будет искать грабителей. “Глухарь” он и есть “глухарь”», — подумала Алина, протягивая паспорта.

— Я вам позвоню ещё, — сказала она многозначительным тоном.

Впрочем, Алина не собиралась им звонить. В эту минуту перспектива раскрытия преступления казалась настолько безысходной, что ей хотелось как можно быстрее избавиться от этой парочки. Иван и Лариса догадывались, о чём думает симпатичная девушка за казённым столом. Никто никого искать не станет. Примет преступников нет. Свидетелей нет. Ничего нет. Вместо инкассации произошла кассация. В большом городе таких ограблений совершается великое множество. И этот грабёж — иголка в стоге сена.

После ухода потерпевших в закутке остался тяжёлый запах. Хотя внешне оба выглядели вполне благополучными людьми, не бомжи, не с улицы. Предприниматели, продуктами питания торгуют. Алина открыла окно и проветрила помещение. Продержаться бы до вечера. Дома сейчас хорошо, мама ждёт, может, она что-нибудь вкусненькое приготовила. При мыслях о доме стало немного легче. Хотя со вкусненьким не выгорит. Мама не любит готовить. Вечно жалуется на отсутствие денег. Пенсии матери на жизнь не хватает, а оклад дочери целиком ушёл на обновку. Всё равно дома хорошо. Алина сдвинула бумаги в стол и схватилась за телефонную трубку. Звонил дежурный.

* * *

По дороге в дежурку встретился Денис Хохленко. Немного вертлявый, глаза бегающие, весь дёрганый какой-то. Сейчас начнутся насмешки. Кузина приняла боевую стойку.

— Ну что, Алина Юрьевна, есть перспективы по грабежу? — спросил Хохленко, пряча взгляд.

Непонятно, о чём он думает. Хочет казаться своим, всегда пристанет, что-нибудь скажет, и непременно ласковое, приятное, но от его добрых слов становится мерзко, а в бегающие глазки невозможно заглянуть, ускользают.

— Перспективы всегда есть! Даже в морге! — бодро отчеканила Алина.

Слегка прижавшись к стене, она благополучно миновала раскинутые руки Хохленко. Почему в мире столько несправедливости? Если бы на его месте появился Воронцов с распростёртыми объятиями, как было бы славно! Не судьба, вместо Димы дорогу перегородил противный Хохленко. Но пришлось изображать милую девушку.

— Рад за тебя, — приуныл Денис, видимо, поверил в перспективы раскрытия грабежа.

Пусть верит. Главное, что дорогу уступил.

— А ты как? — соблюдая формальности, крикнула на бегу Алина.

— Домой отпустили!

От неожиданности Кузина споткнулась и чуть не упала, но вовремя притормозила. Очередная несправедливость! Всех по домам распустили, а её дежурить заставили. И куда Воронцов подевался? Неужели, забыл попрощаться? Ах да, они же коллеги. Братья по разуму. А с братьями обращаются по-братски. Алина мотнула головой и понеслась дальше по коридору.

В дежурной части ждал участковый. На территории района новый грабёж. Двое в масках ворвались в магазин впритык перед инкассацией, два пистолета, две сумки… Всё по прежней схеме. Магазинчик из серии «24 часа». Просроченные продукты, переклеенные ярлыки, устаревшая маркировка. Явочное место для ночных посетителей. Странно, но и это происшествие можно было внести в разряд житейской несправедливости. Ночной грабёж расценили как резонансное преступление, а утренний записали в разряд обыденных. На осмотре места происшествия всего два сотрудника: участковый и оперативница. А ночью согнали весь личный состав отдела. Пригнали под барабанную дробь, жёстко и бескомпромиссно, зато сейчас тишь и гладь, словно ничего и не случилось. Алина торопливо записывала показания продавщицы. Собственник магазина находился в отъезде. Закончив с рутинной обязанностью, Алина обратилась к участковому:

— Это ваша территория?

— Не-а!

В его возгласе звучало неприкрытое ликование. Было чему радоваться. Преступление совершено на чужом участке. Участковому меньше мороки.

— Алинка! Ты пиши здесь, пиши, а я пошёл?

Вопрос поставлен правильно. В явном ликовании сквозит утверждение. Участковый вознамерился слинять. Алина хотела возмутиться, но передумала. А что подумает продавщица ограбленного магазина? Скажет, что сотрудники на осмотре места происшествия полаялись, как собаки. Потом греха не оберёшься. Кузина махнула рукой, соглашаясь. Иди, мол, иди, куда тебе вздумается. Она никак не могла вспомнить имя этого парня, а ведь они каждое утро встречаются на оперативном совещании у начальника отдела.

Беда с этими именами. В памяти совсем не держатся. А ещё говорят о феноменальных способностях оперов. Алина приуныла. У неё нет феноменальных способностей. Никаких. Её рвёт при виде обезглавленного трупа. Она не знает, о чём спрашивать потерпевших. А в данный момент вообще наступило полное отупение. От усталости хотелось лечь прямо на пол. Участковый под сурдинку убежал, и Алина подумала, как всегда невпопад, что у него приятный парфюм. Дорогой запах, какой бывает у богатых и успешных мужчин. В голове крутились пустые и никчёмные мысли: зачем участковому поливаться туалетной водой перед выходом на место происшествия? К тому же его имя упорно не всплывало в памяти, оставаясь за границей сознания, отчего Кузина злилась и никак не могла закончить процедуру с оформлением протокола. Путались цифры, кассы и инкассации. Кто и когда должен был приехать, почему опоздали, не предупредили, допустили?..

— Почему инкассаторы утром приезжают?

— А они вчера в пробку попали! Так и не доехали — ни утром, ни вечером. А вы чайку не хотите?

Продавщица включила огромный чайник. Алина покосилась на шумевшую посудину. Это не чайник, а титан, целая железнодорожная цистерна. Пока он вскипит, наступит поздний вечер. Придётся обойтись без чая.

— Нет, спасибо!

Алина полистала паспорт, и вдруг что-то кольнуло, будто изнутри царапнуло висок незримой иголкой. Продавщица родом из Белоруссии. Кажется, она из одного района с продавщицей Ларисой. Они землячки.

— Марина, как давно вы у нас?

— Где это у «вас»? — насторожилась Марина.

— В Петербурге?

Алина никак не могла заставить себя говорить, как все — «в Питере, Питер, из Питера!», не нравилось укороченное название любимого города.

— В Питере-то? Да года два уже, — думая о чём-то своём, сказала Марина.

Они помолчали, стараясь угадать, о чём думает каждая из них. Алина пыталась сопоставить факты, а Марина судорожно размышляла над странными вопросами. Вроде с регистрацией всё в порядке, штампы на месте, с участковым полное понимание. О чём задумалась милая сотрудница полиции? Делать ей нечего. Может, взятку вымогает? Марина искоса оглядела Кузину. Курточка модная, новенькая, ботиночки, будто только что с витрины, джинсы с дырками на коленях. Всё, как надо. Ей бы не в полиции работать, а по подиуму расхаживать.

— Я вас приглашу в отдел. Завтра. Или послезавтра. Придёте?

Алина собрала бумаги и засунула в папку. Всё-таки справилась с протоколом. Руки перестали дрожать. Она глянула на часы: до конца дежурства ещё целых четыре часа!

— Приду. Отчего не прийти?

И впрямь, почему не прийти в отдел по приглашению? Марина не удивилась. А могла бы возразить: мол, задайте все вопросы прямо сейчас, не тяните кота за хвост, пока гражданка Белоруссии проявляет законопослушание и демонстрирует лояльность к правоохранительным органам. Они сухо попрощались. Марина больше не предлагала угоститься чайком. Обе были вежливо-бесстрастны. Каждая осталась при своём мнении.

За оставшиеся четыре часа Алина выезжала ещё четыре раза: на разбой, на два грабежа и сработавшую сигнализацию. Последний вызов оказался ложным. Наверху кто-то забыл закрутить кран, и шальная вода залила первый этаж, замкнув все электрические приборы, включая охранительные. А когда пришло время идти домой, Алина надеялась, что дежурный предложит ей машину, но он сделал вид, что не заметил жалобных взглядов девушки. И она отправилась пешком.

Когда Кузина ввалилась в квартиру, она не чувствовала ни ног, ни рук, ни головы. Вместо тела была какая-то липкая масса, напоминавшая сладкую вату. Елена Валентиновна подхватила падающую дочь и потащила в ванную, по пути ругаясь и приговаривая, что в притонах и шалманах можно набраться вшей и разных других паразитов. Сначала Алине нужно отмыться и лишь после этого идти отдыхать. Непокорная дочь молча повиновалась. Она знала, что в таких случаях Елене Валентиновне лучше не возражать. Одно ничего не значащее слово — и вместо материнской ласки можно огрести добрую затрещину. А рука у матери крепкая.

* * *

В аптеке на Сенной толпились люди: они стояли, разбившись на очереди в три кассы, остальные четыре не работали. Духота и долгое ожидание вызвали в посетителях неприкрытую агрессию. Кто-то скандалил, кому-то наступили на ногу, несколько человек никак не могли уяснить, откуда начинается очередь. Так шумно бывает на вокзалах, рынках и в супермаркетах. Это те самые места, где любой обитатель каменных джунглей может открыто и безнаказанно проявить своё одичание. Когда шум заполнил собой всё помещение до потолка и, угрожая вырваться на Московский проспект, стал упорно долбиться в пластиковые окна, открылась ещё одна касса. Когда-то сухопарая и миловидная, но со временем погрузневшая женщина напоминала собой оплывшую и потухшую свечу. Угрюмый взгляд из-под низко опущенных век, тонкие волосики, вытянутые в ниточку поджатые губы составляли зловещий портрет какого-то чудовища, по ошибке одетого в женскую одежду.

— Мне, пожалуйста, что-нибудь от иммунитета, — просунулся в окошечко старичок, уставший от долго стояния.

— Что-нибудь? — визгливо переспросила женщина, слегка приоткрывая сонные глаза.

Старичок содрогнулся. На него уставились два слезящихся среза; сразу было не понять, что это, но это были глаза — узкие и безграничные, как смотровая щель. Они всасывали в себя, как насос. И там, в глубине, безумствовала бездонная пропасть.

— Да, — с достоинством вскинулся старичок, — что-нибудь от иммунитета.

— Нет таких лекарств. И болезни такой нету! От иммунитета не лечат. А тебе уже ничего не поможет! — яростно прошипела женщина, прикрывая смотровые щели, видимо, боясь самой себя, чтобы не наброситься на посетителя через крохотное окошечко. — От иммунитета только кладбище помогает.

Шёпот исходил такой яростью и злобой, что невольно перешагнул через барьер и достиг ушей каждого, кто толкался в очередях аптеки. Люди на миг замерли, затем в толпе появился ропот, постепенно нараставший по системе: громко-ещё громче-совсем громко. Народное возмущение выплеснулось на проспект, побесилось, поплясало и, не найдя сочувствующих и поддерживающих, вернулось в аптеку и покатилось в другую сторону помещения — туда, где сидела заведующая.

Она только что пообедала. Несмотря на обилие кафе и закусочных в районе Сенной площади, нормально перекусить было негде. Возможность отравиться преобладала над возможностью утолить голод за сравнительно небольшие деньги. Все офисные и учрежденческие работники таскали с собой контейнеры с домашней едой. Аптечные сотрудницы мало чем отличались от офисных, к тому же перерывы на обед были регламентированы, поэтому очереди в аптеке в середине дня оказывались грандиознее и скандальнее, чем утром и вечером.

— Чего там? — пробурчала заведующая аптекой.

Она только что начала готовить чайную церемонию, что в условиях тесного пространства сделать не так-то просто и занимало много времени. На столе, заваленном бумагами-счетами, стояло блюдечко с домашней выпечкой.

— Опять ЭТА чудит!

В том, что ЭТА снова чудит, никаких сомнений не было. Гул возмущения перекатился по полу и заклокотал под потолком. Заведующая тихо вздохнула. В аптеках не хватает толковых провизоров, вечная кадровая текучка выедает половину аптечного коллектива, но и с ЭТОЙ придётся расстаться. Прямо сейчас! Заведующая взглянула на закипающий чайник и прищурилась. Расставаться, так с музыкой. Никто не знает, как получилось, но в аптеке собрались одни блондинки, все светленькие и ни одной тёмненькой: ни брюнетки, ни шатенки. Молоденьких тоже не было. Немного странно было наблюдать за передвижениями полных, худых и среднего телосложения белокурых женщин. Размеренно и неторопливо, словно прощаясь с жизнью, блондинки подбирали лекарства для страждущих сограждан. Или уже простились.

Заведующая медленно кивнула женщине с мелкими блондинистыми кудряшками, та не спеша выдвинулась из тесного помещения, подошла к ЭТОЙ и что-то прошептала. Они долго препирались. Гул возмущения вновь выкатился на Московский проспект, нарастая и захватывая в свой ареал как можно больше народу. Старичок клонился книзу, его сгибал надвое предстоящий обморок. Наконец, ЭТА встала и, гордо тряхнув головой с тонкими прядями, прошествовала на «Голгофу». Она уже знала, что её уволят. Прямо сейчас. Так и случилось. Заведующая, трясущимися руками отодвинув блюдечко с выпечкой, подписывала приказ об увольнении. Всё произошло без слов, будто обе женщины долго готовились к акту прощания.

— Нинель Петровна! — со вздохом произнесла заведующая и многозначительно замолчала, словно мысленно продолжила диалог с бывшей уже сотрудницей аптеки.

— Вы ещё пожалеете! — крикнула ЭТА и, двинув рукой, задела блюдечко с пирожками, которое немедленно брякнулось со стола.

На полу выпечка выглядела совсем непрезентабельно. Растоптанный и униженный кусочек дрожжевого теста с черникой на сахаре. Заведующая проводила взглядом любимое лакомство. Что ж, пусть будет так. Ведь это не просто кусок пирога, это тяжёлый удар по талии и провокатор диабета. А ещё печень и поджелудочная. Всё равно жалко. Заведующая промолчала. Она знала, что отвечать нельзя. ЭТА непременно использует диалог против всех. Тогда придётся закрыть аптеку до утра. Работать она не даст. Не дождавшись выпада со стороны заведующей, Нинель Петровна слегка скукожилась и стала похожа на усохшую мумию.

— Ещё пожалеете, — прошипела она, наступая каблуком на черничный пирог.

И давила его, давила, словно под каблуком корчилась гадюка. Затем схватила трудовую книжку и выскочила в зал, где уже никого не было. Люди разошлись. Старичку выдали анаферон, и он отправился восвояси, что-то тихо шепча и чему-то удивляясь. Возмущения больше не было. Оно побушевало и притихло, притаившись в углу, с правой стороны от входной двери. Там не совсем комфортно, зато не дует и можно спокойно спать во вполне приемлемых условиях в ожидании очередного скандала.

* * *

Отмытая и накормленная Алина лежала на диване, укутанная двумя пледами, третий лежал на полу — на всякий случай, для надёжности: вдруг доченька замёрзнет. Елена Валентиновна сидела на кухне и разговаривала сама с собой. Алина прислушалась.

— Где это видано, чтобы ребёнок сутками пропадал на работе. Что это за работа такая? Там мужчин нет, что ли? Сумасшедшая Алинка, ты зачем выбрала эту профессию? Шла бы лучше в адвокаты, там говорят, денег куры не клюют, клиентов море, и все за всё платят. Бери — не хочу!

— Мам!

Нет, мать не слышит, продолжает ворчать. Алина попыталась крикнуть ещё раз, но голос ослабел. Это от усталости. Да, от такой работы не только голос пропадёт — вообще себя потеряешь и никогда не найдёшь. Ведь трое суток до дома добиралась. Как хорошо под пледом. Как хорошо дома. Говорят, британские учёные провели исследования и пришли к выводу, что тот, кто не ходит на работу и валяется под пледом, будет жить вечно. Ему не страшны старость и болезни. Любая смерть обойдёт стороной. На ком британские учёные опыты проводили? Интересно бы узнать.

— Мам! — С третьей попытки удалось докричаться до матери.

— Чего тебе? — озлилась Елена Валентиновна, возникая в дверях.

— Мам, а мне никто не звонил? Ты телефон зарядила?

Елена Валентиновна беззвучно открыла рот, так как все слова у неё закончились. Она онемела. Алина покосилась на мать, и поняла, что это надолго. Сейчас Елена Валентиновна соберётся с духом и выдаст такую гирлянду слов, что уши отвалятся.

— Мам, заряди телефон, пожалуйста. Вдруг мне позвонят.

— Лежи уж, не морочь мне голову!

И снова зажурчало ворчание, полилась вода, послышались звонки. Алина прислушалась. Нет, мать с кем-то из подруг разговаривает — судя по тону, на дочь жалуется. Старые песни о главном. Денег в доме не хватает. Надо делать ремонт в квартире, а не с чего: дочь всю зарплату на туфли спустила. Можно подумать, ремонт квартиры обойдётся в стоимость туфелек. Сквозь шумы и шипенье послышался телефонный звонок. Алина прислушалась. Сотовый! Это с работы. Она вскочила с дивана и помчалась в кухню.

— Мам, дай телефон! Прошу тебя!

— Не дам! Ты умрёшь на этой работе. Посмотри на себя — кожа да кости.

Недрогнувшей рукой Алина взяла телефон из рук матери:

— Не волнуйся, ничего со мной не случится.

— Да, Виктор Алексеевич! Вызывают? Всех?

Алина бросилась одеваться. Елена Валентиновна молча наблюдала за происходящим. Затем опомнилась и сказала ледяным тоном:

— Надеюсь, новые туфли ты не наденешь?

— Нет, Пуня, нет! Где мои старые кроссовки?

— На антресолях.

— Достань, пожалуйста! Я опаздываю.

Елена Валентиновна знала, что сейчас лучше не спорить с Алиной. Она уйдёт. В дождь, бурю, мороз, в пургу и метель. Сейчас ей даже ядерная война не страшна. Такая уродилась. В отца. Она же дочь главного инженера.

— Как дальше жить собираешься?

— Мама, что ты имеешь в виду?

— С таким характером, как у тебя, только в полиции служить!

— Мамочка, любимая! Ты самая заботливая мама на свете!

С этими словами Алина исчезла из квартиры. Дочь растаяла, как видение. Словно и не приходила домой, не отмокала в ванне, не лежала на диване. Елена Валентиновна, что-то беззвучно бормоча, собрала пледы и подушки. Алина стала взрослой. Старые методы воспитания не работают. Надо придумать что-нибудь новенькое. Дочь нужно вытащить из этой трясины. Пропадёт. Как пить дать — пропадёт! И родную мать не пожалеет. Надо что-то делать.

* * *

Работа нашлась, довольно быстро, словно сидела и ждала, когда Нинель Петровна её найдёт. Хорошая работа на дороге не валяется, её надо ждать, высиживать, как курица на яйцах. А здесь получилось наоборот — ждать не пришлось. Нинель Петровну взяли в церковную лавку торговать свечками и православной литературой. Есть ещё хорошие люди на белом свете. Знакомая по прежней работе пожалела и подсуетилась. Она в церкви свой человек, а у них как раз местечко освободилось, вот и предложила. Нинель Петровна согласилась: есть-то надо, голод — не тётка.

Теперь она сидела в утеплённом киоске с закрытым окном и открывала его лишь тогда, когда слышала нетерпеливый стук. Простудиться боялась. Холодно ещё, весна никак не придёт. То мороз ударит, то капель застучит. Природа обозлилась на людей, вот и выкидывает фокусы с климатом. Но всему приходит конец. Тепло быстро кончилось. Пришёл батюшка и сделал выговор, видимо, кто-то нажаловался, что киоск всегда закрыт. Пришлось открыть. Нинель Петровна сидела перед окошечком и зябла от сквозняка, раздражённо дула на замёрзшие руки и думала, что в аптеке условия были гораздо лучше. Там всегда тепло и светло, кипит чайник, а заведующая угощает сотрудниц пирогами. Это если она в настроении. Впрочем, если и не в настроении, тоже угощает, надеясь, таким образом уменьшиться в талии. Нинель Петровна усмехнулась, её-то фигуре ничего не угрожает в отличие от других. Пироги у заведующей вкусные. Что же не поесть? А заведующая пожалеет. Ещё как пожалеет. В окошечко просунулась чья-то рука. Нинель Петровна вздрогнула.

— Вы нам свечечку располовиньте!

— Как это? — удивилась Нинель Петровна.

— Так это! — её грубо передразнили, и непонятно было, кто там, снаружи, мужчина или женщина.

Нинель Петровна смотрела на шевелящуюся руку и судорожно соображала, кому бы могла принадлежать эта рука. Женская, скорее всего: маникюр на ногтях виден, хотя делали его ещё в прошлом году, судя по остаткам лака.

— Ничего я не буду половинить! — воскликнула Нинель Петровна, возбуждаясь от человеческой наглости. В церковь ходят, а законов церковных не знают. Нельзя свечку половинить. Не положено. Пусть целую берут. Людям стыдно должно быть. Денег на Бога пожалели. — Это не положено!

В окрик она вложила всю скопившуюся ярость, одновременно отталкивая беспокойную руку, ощупывающую и трогающую книжки и свечи. Надо гнать таких людей подальше от церкви, чтобы не шныряли под ногами, не путались, к Богу просто так не ходили и не беспокоили его понапрасну своими пустыми и наглыми просьбами.

— Батюшка сейчас придёт!

За окном тоже крикнули, как будто гранату бросили, но угроза не подействовала: Нинель Петровна осталась непреклонной. Она была уверена, что служитель церкви её поддержит, придёт и прогонит нахалов, ведь свечи половинить нельзя. Грех это. Сказано же — пусть покупают целую. Всего-то сто рублей штука.

Батюшка пришёл и прогнал Нинель Петровну. За работу ей ничего не заплатили. Она хотела свечек с собой прихватить, чтобы хоть чем-то возместить упущенные возможности, но свечи в лавке пересчитали, включая те, которые она приготовила, чтобы взять с собой. Впрочем, сделали вид, будто не заметили, что свечки отложены — лежат себе и лежат на стуле, а чего разлеглись, кто их знает. Нинель Петровна ушла, что-то сердито ворча себе под нос.

Если бы кто-нибудь прислушался к ней, то смог бы разобрать некоторые слова про то, что все они ещё увидят, узнают и натерпятся от божьей кары. И такая искренность звучала в этих простых в общем-то словах, что слышавший их легко мог бы закончить свою жизнь инфарктом в лучшем случае, а в худшем — инсультом. Но никто не слышал Нинель Петровну: все бежали мимо, и всем было не до неё; люди на ходу думали, что пожилая женщина просто заговаривается. Ничего страшного. В Петербурге много сумасшедших.

* * *

Алина первой примчалась по тревоге, вторым подтянулся Николай Меркушев. Тоже старатель, ещё тот аккуратист и педант. Следом за Колей явился Батанов. Он хмуро оглядел отличников службы и нахмурился. Остальные оперативники зависали на телефонах. Кроме двух отбракованных, на работу никто не спешил. Батанов кивком подозвал Меркушева.

— Расскажи, Колёк, как там было на патрулировании? Днём на отдел повесили ещё три грабежа и разбой. «Глухие», как ты понимаешь!

— А кто дежурил по отделу? — заволновался Николай.

— Ну, это, она, а кто же ещё? — почти шёпотом пробормотал Константин Петрович.

Его раздражала бесшабашная девчонка. Стоит, переминается с ноги на ногу, ждёт, когда к ней обратятся. Субординацию соблюдает. Батанов выдохнул воздух и посмотрел на Меркушева: мол, что нарыл?

Николай наклонился к уху Батанова и что-то зашептал, изредка оглядываясь на Кузину. Алина вытянулась в струнку. Плохи дела. Меркушев что-то затеял против неё. Наговаривает начальнику на ухо гадости, не стесняясь её присутствия. А что если взять — и подойти к ним? Вот так, взяла и подошла? Но она осталась стоять в отдалении, сгорая от стыда. Точно что-то нехорошее наговаривает: вон, как у Батанова глазки разгорелись.

— Кузина!

Алина вздрогнула. Дождалась. Сейчас руководство выволочку устроит.

— Что ты там творишь? Ты с ума сошла?

— Где — там?

— Тебя руководство посылает на осмотр места происшествия для фиксации обстоятельств, а ты с потерпевшими личными домыслами делишься? Насмотрелась сериалов, звезда голубого экрана! Шла бы ты лучше в следствие, Кузина! Всем бы стало лучше. Вон Коле Меркушеву должность требуется. Он заждался, поседел, морщинами покрылся — всё ждёт, когда ты освободишь местечко.

— Константин Петрович, какие личные домыслы? Даже не знаю, что это такое. В университете такому не учили. А Меркушеву долго ждать придётся. Я не собираюсь уступать ему место, мы не в трамвае!

Алина говорила горячо и страстно, надеясь, что на эмоциональном фоне любые слова будут звучать более убедительно. Батанов криво улыбнулся. Эмоциональный фон не допускается при общении с руководством отдела, а словарный запас оперативного состава состоит из редких и специфических терминов.

— Ты говори, да не заговаривайся, Кузина! Надо будет — освободишь! Лучше скажи, что ты там нарыла? Если нечего сказать, свободна. Завтра побеседуем.

Батанов повернулся спиной. Нелепая ситуация угрожала перерасти в затяжную войну. Если присмотреться — ничего странного и экстраординарного не происходит; но, если кто-нибудь из присутствующих даст слабину, не наступит на горло собственному гневу, обыденная история превратится в конфликт со всеми вытекающими из него последствиями. Посыплются бомбы, разорвутся снаряды, и земля встанет на дыбы: кому-то оторвёт ногу, кто-то отправится на тот свет. Алина передёрнулась. На тот свет ей не хотелось. Ведь на этом останется Дима Воронцов, любимый и желанный, а она, значит, прямиком, туда, в следствие, в загробный мир!

— Да, Константин Петрович, нарыла, — она мило улыбнулась Батанову, не обращая внимания на его заведённые кверху глаза.

Капитан в потолок уставился, чтобы успокоиться. От злости его перекосило так, что весь разбух, кожа на лице вокруг глаз и на висках вздулась и покраснела. Не может скрыть гнев. Хоть бы притворился. Злится, сейчас лопнет от агрессии. Симпатичный мужчина, а за нервами не следит. Непорядок! Агент «007» должен быть на высоте в любое время суток — хоть ночью разбуди, он всегда готов к труду и обороне. Все эти ненужные мысли промелькнули в голове Алины, пока она готовила убийственную тираду. Надо сразить Батанова наповал, чтобы он упал и больше не поднялся, не буквально, разумеется.

— Константин Петрович, все продавщицы и собственники магазинов родом из Белоруссии, — зашипела Алина, стараясь говорить тише, чтобы Меркушев не услышал, но Батанов прикрикнул на неё: мол, говори громче.

— А-а, это любопытно, — Константин Петрович сразу понял, в чём дело. Мигом успокоился. Лицо разгладилось. Глаза заблестели. — Из Белоруссии, говоришь?

— Да, — подтвердила Алина, — все из одного района. Это не совпадение. Это факт! Вот, посмотрите.

Она продемонстрировала записи с опросами потерпевших. Батанов скосил глаза, но изучать не стал, отошёл к окну.

«Совпадение стало очевидным потому, — подумал он, — что Кузина выезжала подряд на все места происшествия. Если бы выезжали по очереди, совпадения могли всплыть лишь через неделю».

— Ты отдохнула?

Алина открыла рот от изумления. В первый раз Константин Петрович соизволил поинтересоваться её самочувствием. Впрочем, он тут же забыл, о чём спрашивал.

— Какие будут предложения?

Алина приготовилась доложить, она уже предвкушала резонанс от доклада, но ей помешали. В кабинет один за другим вошли припоздавшие оперативники.

— Ладно, Линок, потом поговорим, — по-свойски бросил Батанов и уселся за свой стол.

Оперативники недоумённо переглянулись. Константин Петрович редко с кем разговаривал в подобном тоне. Беседы в основном велись на высоком дипломатическом уровне в кавычках, разумеется, и повышенными голосами. Нынешнее совещание предполагало как раз высочайший уровень проведения. Мужчины приготовились к худшему, внешне соблюдая нейтралитет: мол, нам всё нипочём, нас, зубров уголовного розыска, ничем не запугаете. Даже галантным отношением к девушке.

— Товарищи офицеры, хочу вам напомнить, что основная наша обязанность — заниматься угонами! За последнюю неделю угонщики активизировались, преступниками были применены новые схемы, ранее не встречавшиеся в преступлениях по угонам автотранспорта, — загудел Батанов.

А Алина переключила внимание на Воронцова. Она смотрела на него и любовалась русой чёлкой, нежным румянцем, острым взглядом любимого человека. Всем хорош Дима. У него приятная внешность, он обходительный, вежливый, не матерщинник, как остальные опера. Хотя другие тоже симпатичные. Почему именно Воронцов? Эта мысль беспокоила Алину. Почему из двух десятков парней именно Дима снится по ночам, не даёт покоя днём, а во время совещания делает глухой и слепой?

— Кузина! О чём размечталась?

Алина с трудом вывела себя из романтического состояния:

— А-а! Я всё слышу, Константин Петрович! Что?

— А, что, зачем? Спишь, что ли, Кузина? Останешься, говорю, после сходки. В разработку пойдёшь. Мужики, по коням! После совещания остаются Кузина, Меркушев и Хохленко.

Оперативники разошлись, в кабинете наступила тишина. Батанов что-то писал в спецблокноте.

— Алина, у тебя сегодня ответственный день! — торжественно провозгласил Константин Петрович, отрываясь от записей.

— Почему?

Алина сидела в углу, пребывая в романтических грёзах. Она изнывала от нахлынувшего счастья: Воронцов, выходя из кабинета, успел бросить на Алину нежный взгляд. Кажется, никто не заметил, как он на неё посмотрел. Хотя, казалось бы, кому какое дело до нежных взглядов двух влюблённых?

— Пойдёшь в разработку! Под прикрытием. Тебя подстрахуют Хохленко и Меркушев. Сама на рожон не лезь. Сиди тихо!

— Где это — сиди тихо?

Кузина выпала из любовного томления и преобразилась. Она пыталась вникнуть в смысл слов, обильно сыпавшихся из Батанова. Обычно он немногословен, а тут его словно разобрало.

— Есть тут неподалёку местечко, где собираются земляки-гастарбайтеры, небольшая пивная со смешным названием «Кружка». Вот туда и пойдёшь. Сядешь, закажешь пивка и будешь сидеть. Ты пиво любишь?

— Терпеть не могу. Даже от запаха тошнит, — нехотя призналась Алина.

Кузина была астрономически далека от пороков жизни. Особенно она ненавидела любителей пива. Не то чтобы ненавидела, а относилась к ним с глубоким презрением. Перспектива провести вечер среди поглотителей ненавистного напитка не радовала, но прославиться в оперативной среде участием в хитроумной разработке победило внутренние противоречия.

— Так! Если ещё раз услышу, что тебя тошнит… — начал Батанов.

Но Кузина его перебила:

— Меня больше не тошнит! Я перенесу. Я стойкая.

— Вот молодец, Кузина, настоящий опер!

Напутствие начальника вдохновило Алину. Батанов редко кого хвалит. После его похвалы оперативников так заносит, что они горы сворачивают. Оперативные показатели взмывают ввысь. Отдел некоторое время находится на хорошем счету у Главка, затем победы рассеиваются. Начинается засушливый период. И Главк вместо грамот и премий осыпает отдел грозными звонками, строгими проверками и нежданными выездами и наездами, чтобы застать сотрудников отдела врасплох. За проверками следуют оргвыводы и, как следствие, строгие наказания. Несмотря на вышеперечисленные доводы, Батанов редко кого хвалит. Мог бы и чаще баловать сотрудников отдела, но он скуповат на добрые слова. А тут польстил самолюбию девушки, приободрил, да ещё в присутствии Хохленко и Меркушева.

— Служу России! — вытянувшись во весь рост, гаркнула Алина.

Мужчины вздрогнули и как-то странно на неё посмотрели: мол, ладно ли у неё с головой; но вслух ничего не сказали. Кузина смутилась и сгорбилась, втянув голову в плечи. Превратиться бы в маленькую мышку, чтобы стать незаметной и юркнуть в первую попавшуюся щёлочку. Лишь бы не напоминать о себе лишний раз. Вышло ещё хуже. Её понурость бросалась в глаза. Мужчины отвели глаза. На Алину невозможно было смотреть. И жаль её и побить хочется.

Первым покинул кабинет Хохленко. За ним осторожно выдвинулся Меркушев. Шедший впереди Денис морщился и беззвучно шевелил губами. Эта девица рвётся вперёд, а зачем — сама не знает. Денис не любил непонятное. Девушка должна быть девушкой, а эта лезет на рожон. Чего ей надо? Звезду на погоны? Так она на другой службе не одну звёздочку подцепила бы. Легко. С такими-то ногами. А в уголовном розыске звезду, даже маленькую, заработать надо. Тяжёлым трудом. Оно ей надо? Хохленко ещё больше нахмурился. Меркушев тоже о чём-то глубоко задумался. Одна Алина выглядела беззаботной. Она уже забыла о допущенной неловкости. Было и прошло. Чего горевать-то?

* * *

Сладко потянувшись, отец Александр немного полежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Скользя внутренним взором снизу вверх, он чувствовал каждую клеточку собственного тела. Мускулистые длинные ноги с отполированными ногтями, гладкие колени, узкие бёдра, впалый живот, втянутая грудная клетка, а наверху сплошное совершенство. Короткая модная стрижка, синие глаза, правильный затылок. Когда отец Александр надевал очки в золотой оправе — всего лишь, дань моде, — то боковым зрением замечал, как за ним тянутся и тянутся долгие нити случайных взглядом. Высокий рост, необычная одежда, красивая осанка, всё, что в нём и на нём притягивало к нему людей.

Отец Александр добился всего самостоятельно, без чьей-либо помощи. В тридцать пять лет у него было всё, что нужно мужчине для полного и безграничного счастья. Богатый приход, любящие прихожане, щедро сыплющие дары в бездонную корзину истинной веры. Была любовь, верная и единственная, на всю жизнь. И ещё была собака, попавшая к нему случайно, но ставшая символом благополучия и успеха. Немецкие овчарки в этом году в большой моде. Рэг мирно сопел у кровати. Хозяин не очень жаловал, когда пёс прыгал к нему в постель. Вышколенная псина понимала отца Александра с полуслова. По вибрирующему воздуху отец Александр догадался, что собака наблюдает за ним, ждёт, когда он откроет глаза.

— Рэгтайм!

Пёс встал в стойку. Влюблённые глаза беспокойно всматривались в лицо хозяина: как спалось, ладно ли, не снились ли дурные сны? Не снились. Спалось отлично. Ночь прошла без тревог и кошмаров. Рэг положил лапы на край кровати, умирая от желания лизнуть нос отца Александра и одновременно боясь нарушить процесс пробуждения.

— Рэг, с добрым утром!

Отец Александр потрепал пса за ушами. Под рукой было горячо и нервно. Чистая шерсть, опрятная, без неприятного запаха, присущего большим собакам.

— Спокойно, Рэг, идём-идём, только, чур, после кофе, — приговаривал отец Александр, трепля собачий загривок, не забыв при этом посмотреть на себя в зеркало.

Улыбнулся отражению: хорош, изумительно хорош; скосил глаза в поисках очков, и вскоре дом ожил, наполняясь ароматами жареного бекона и свежего кофе.

Они сбежали по лестнице, перепрыгивая через ступеньки в унисон, не отставая друг от друга, и было в этом что-то ребяческое, дурашливое, когда человек и животное попадают в один тональный ряд. Раннее утро радовало ярким солнцем и весенним ветром. Воздух, ещё не заполненный смогом и гарью, напоминал о запахах детства, когда всё вокруг казалось вечным и незыблемым, и совсем не думалось о грядущих экологических катастрофах.

— Рэг-Рэг, спокойно! — негромко бросил отец Александр и, оглянувшись, отцепил поводок.

Во дворе ни души. Все ещё спят или только проснулись. Пусть Рэг насладится долгожданной свободой. Вообще-то отец Александр обычно ничего не нарушал. Он ценил душевный покой. Когда ничего не нарушаешь, то и беды не цепляются, обходя стороной. Но Рэга иногда спускал с поводка. Ему нравилось смотреть на резвящегося пса, истомившегося от скуки в городской квартире.

Овчарка потыкалась во все углы, почесала лапы о землю, но детскую площадку обошла, зная, что там гулять запрещено. Там дети резвятся, а не собаки. Немного пометалась вдоль дорожки, затем прыгнула в сторону, словно учуяла что-то удивительное. Отец Александр с любовью наблюдал за собачьими кульбитами, и в его голове сам собою складывался план на день. Одному сказать это, другому то, третью наставить на разумный путь, совсем с дороги сбилась. Затем проверить счета, проконтролировать доставку товара в церковную лавку. Да мало ли дел у церковного служителя! И всё это — играющая собака, планы на день, слагающиеся сами собой, как стихи у поэта, бодрое весеннее утро, заставляли ещё больше любить себя, видеть со стороны собственными глазами, загодя чистить недостатки и укреплять достоинства.

Отец Александр расставил всё по порядку, сначала он любовался собой, затем псом, и уже после — прекрасным утром. Когда очерёдность приобрела порядковый регистр по значимости, отец Александр оглянулся. Пёс куда-то запропастился. Двор был пуст и безлюден. Обеспокоенный отец Александр присвистнул, чего он делать категорически не любил:

— Рэг! Рэг! Рэг!

В углу двора послышалось какое-то движение. Отец Александр бросился через деревянную перекладину к странному сооружению, преподнесённому муниципальными работниками жильцам дома перед прошлыми выборами. Сооружение представляло собой то ли домик бабы Яги, то ли пещеру Кащея Бессмертного. Дети не любили строение за странноватый вид, зато собакам домик понравился, и они носились по нему с удовольствием.

Отец Александр заглянул внутрь. Рэг смотрел на него округленными от ужаса глазами. Пасть в шипящей пене, изо рта торчит кусочек мяса. На полу ещё несколько кусков свежайшей мясной вырезки. Отец Александр охнул, почти запричитал, потом остановился, пытаясь сообразить, что нужно предпринять, чтобы спасти пса, но ничего не придумывалось. Собака проглотила несколько кусков, пока до неё не дошло: происходит что-то не то.

— Плюнь! Рэг, выплюнь! Пожалуйста, — приказывал и одновременно молил отец Александр, но пёс не понимал его.

Послышались странные звуки: хрип, кашель; внутренности пса сотрясались от удушья. Несколько минут страшного зрелища — и Рэг упал на сложенные в рядок доски. Отец Александр набрал номер ветеринара. Пальцы не слушались, пришлось перебирать цифры несколько раз. Когда пошло соединение, приятный женский голос попросил «перезвонить позже». Планы на день, столь стройно выстроенные почти поэтической строкой, рухнули в одну минуту. Уже ничего нельзя было вернуть. Собака смотрела на хозяина мёртвыми пустыми глазами.

* * *

Ещё вчера была весна, все радовались перемене погоды, но с ночи повалил снег. Зима в этом году выдалась переменчивая, снежная и слякотная. По небу гуляла тёмная туча, швыряя на землю огромные ледяные хлопья. Мокрые склизкие комки шумно шлёпались на лицо и таяли, размазывая по щекам мутную слизь. Алина мёрзла на остановке, поджидая Елену Валентиновну. Усталость обескровила лицо, под глазами темнели синие пятна.

— Что-то ты бледненькая, дочка?

— Мам, я же с работы! Меня отпустили на два часа, давай быстрее!

Они взобрались на высокую подножку троллейбуса. В салоне толпились люди, цепляясь за подручные ремни.

— Как это — отпустили на два часа? Ты что же, меня проводишь и снова на работу? — сердилась Елена Валентиновна, копаясь в сумочке.

— Да, мам, да. Так что нужно быстрее, — сказала Алина, огорчённая нерасторопностью матери.

Неужели Елена Валентиновна не могла добраться до клиники без посторонней помощи? Матери зачем-то понадобилась группа поддержки. Алина тут же застыдилась: а кто ещё поможет матери? Не к подругам же обращаться. У Елены Валентиновны дочь имеется, родная, не из детдома взятая.

— Не знаю, быстрее не получится, — ещё больше рассердилась Елена Валентиновна, — да где же моя карточка?

— Я оплачу, мама! Кондуктор! — позвала Алина пожилую женщину в вязаном платке.

Холодно ей небось в промороженном троллейбусе. Она ведь с пяти утра на работе. Так что не только уголовный розыск круглые сутки пластается. Троллейбусы, метро, скорая помощь, врачи, МЧС, кто там ещё?

Женщина несколько раз пересчитала мелочь, проверила проездной Алины. Потом глянула в угол и крикнула, обращаясь к молодой паре, только что вошедшей в салон:

— Эй, а вы что там телитесь? Платите за проезд!

Молодая женщина, крупная, белая, ещё больше побелела, затем покраснела и вдруг завизжала:

— Это кто телится, а? Кто тут телится? Ты совсем, нежить, из ума выжила!

И понеслась по салону нецензурная брань, грубая и непристойная.

Было противно и мерзко. Алина испугалась, втянув голову в плечи. Елена Валентиновна, удобно устроившаяся в кресле для инвалидов, осторожно взяла дочь за руку — мол, не вмешивайся. Пусть бранится. Муж скверной женщины, маленький, невзрачный мужичок-с-ноготок, попытался остановить жену, поглаживая её по руке, но та крепко хватила его по шее. Мужичок от удара сдал назад и сдулся. Женщина ещё долго материлась, а Алина испуганно смотрела на неё и думала, что она ничем не может остановить поток брани, которую изрыгала из себя распущенная баба.

Самое неприятное было, что Алина испугалась. От страха перед вселенским хамством заложило уши и застучало в висках. Кузина осознавала своё бездействие. Она не знала, как и чем можно остановить хулиганку. Если сделать замечание — распалившаяся женщина может ударить. Тогда придётся вызывать наряд полиции, и мама опоздает в клинику, а Алина на работу. Все дела насмарку. Утро только началось. Ещё этот снег. Почему так темно за окном троллейбуса? Почему остальные пассажиры молчат? Ведь им тоже неприятно слышать матерщину. Алина схватила мать за руку и вытащила из салона троллейбуса:

— Пойдём пешком. Здесь недалеко!

Они пошли сквозь снежную хмарь, отирая с лиц влажные скользкие потёки.

— Дочка, а ведь ты испугалась? — злорадным тоном изрекла Елена Валентиновна.

— Кого испугалась? — спросила Алина, стараясь быть спокойной.

— Хамку эту трамвайную. Ты испугалась. Ты работаешь в полиции, а хамов боишься! Ты всегда их боялась. Что я не знаю, что ли? А все преступники по своей природе хамы. Ты боишься своей работы. Там не сахар. Уходи ты из уголовного розыска. Уходи. Нечего тебе там делать.

— Пуня, успокойся, нашла место выяснять отношения. Посмотри, сколько народу вокруг. Мы уже пришли. Вытирай ноги.

Елена Валентиновна прошла к доктору. Мать решила обследоваться. Она вечно что-нибудь ищет в себе — то болезнь найдёт, то тревогу, то печаль. Не мать, а скопище страстей и хворей. Алина покусывала губы. А ведь мать права. Наверное, это так. Да не наверное, а совершенно точно: Алина боится преступников. И преступники об этом знают. Они чувствуют людей. У них другие чувства, более обострённые. Как у той молодой хамки из троллейбуса. Она ведь знала, что никто не сделает ей замечание. Все побоятся вмешиваться. Кузина вздохнула. Просто театр абсурда. В Петербурге, в культурной столице, в центре, в переполненном салоне троллейбуса, в котором находится действующий сотрудник полиции, женщина изрыгает нецензурные ругательства, и все молчат, включая аттестованную полицейскую. Абсурд, полный абсурд.

— О чём задумалась, доченька?

«Что-то тон у матери больно ласковый. Хочет огорошить какой-нибудь витиеватой болезнью, требующей больших материальных затрат. Всё выдержу, — подумала Алина, — всё, даже больше, чем всё! В кредит влезу, но мать вылечу. Куда я без неё?»

— О тебе, мам, о тебе! Что там с твоим здоровьем?

— На антибиотики посадили. Вот рецепт. А вообще мне операция требуется, но платная.

Елена Валентиновна приложила пальцы к вискам. Сухое удлинённое лицо, без морщин, ладная фигура, хорошие волосы.

«Мама у меня хоть куда — некрасивая, но симпатичная», — залюбовалась Алина.

— Мама, не беспокойся, любую операцию вытянем. Пойдём отсюда.

Они вышли на мокрую и неуютную улицу. Погода стала ещё хуже, снег гуще, а небо темнее. Рыдающая туча стала огромной, растянутой, казалось, она заменила собой небосвод, и уже никогда не уйдёт из города.

— Почему ты не спросишь меня, что со мной происходит? — расплакалась Елена Валентиновна.

— Мам, мне некогда. Дома поговорим. Про операцию не думай. Сделаем!

Посадив мать в троллейбус, Алина вприпрыжку побежала по лужам. Пешком ей было быстрее. Она больше не могла оставаться с матерью. Ощущение страха прошло. Алина знала, что больше никогда не испугается преступников и правонарушителей. Сегодня она пережила страх, переварила его, и больше он её не настигнет. После перемены настроения погода показалась не просто сносной, а великолепной, обещающей большие надежды. Серое мрачное небо словно превратилось в сверкающий купол, а снежные липкие хлопья в сказочные льдинки.

Алина стирала мокрые ручейки с лица и смеялась: как смешно живут люди, смешно и страшно — ругаются, дерутся, насилуют и развратничают, словно разучились жить по-человечески. Их нельзя оставлять одних. Тогда они убьют друг друга. На земле никого не останется. Люди требуют за собой присмотра. Для этого создана полиция. Кузина распрямила плечи и зашагала по ямам и лужам, словно шла по сухому и ровному асфальту. Она чувствовала, что преодолела себя. За один день она повзрослела на десять лет. И такую силу почувствовала в себе Алина Кузина, что подпрыгнула и побежала, радуясь, что сменила модные ботильоны на удобные кроссовки. В таких хорошо бегать за преступниками.

* * *

В отделе Кузину ждали. Дежурный округлил глаза и указал пальцем в потолок: мол, наверху собирается большая буря. Алина рывком распахнула дверь. Батанов сидел в углу и разбирал бумаги. На столе сиротливо тлел холодным синим светом модный абажур.

— А-а, Линок, это ты! — обрадовался Батанов. — Присаживайся! Меня этот свет раздражает, синий, как в покойницкой. В хозчасти выдали эту дурацкую лампу. Другой, говорят, нету. Ну, как ты?

Алина почувствовала, что он напряжён, и его радость напускная. В реальности всё обстоит иначе. Так и вышло.

— С мамой в клинику ездили. Операция ей нужна.

— Ах ты, чёрт задери! Кругом одни операции. Моей тоже нужна. А где денег взять?

— В кредит влезу. Сами понимаете…

Оба помолчали, обдумывая житейские тяготы.

— Хорошая ты девчонка, Линок, — начал издалека Батанов, — но…

Алина вздёрнулась, насторожилась. О чём это он? Помолчали. Батанов ждал, что Кузина возмутится, выразит своё отношение к его словам, но она молчала. И не потому, что боялась начальника, а просто задумалась. Она догадывалась о сути претензий, только пусть Батанов выскажется первым.

— С тобой непросто, ты какая-то идеалистка.

— А что в этом плохого? — возразила Алина. — Наоборот, я горжусь своими принципами.

— Да, ты принципиальная, слов нет до чего принципиальная, но у нас жёсткий мужской мир.

— Я сама выбрала этот мир. И я докажу своё право на него.

Алина подскочила к Батанову, забыв, что он сидит в полутёмном углу. Он не видит её лица. Он вообще ничего не видит в этой жизни.

— Пока ты доказываешь, другие могли бы существовать в нём, имея на то полное право без доказательств. Так что один — ноль в мою пользу.

— Пусть ноль! Зато мой.

Алина не ожидала подобной жестокости от Константина Петровича. Расслабилась, поверив в его ласку и приветливость, а он вон какой, оказывается. Хитрый и себе на уме.

— Ты много суетишься. И всё без толку. Лучше расскажи, как сходила в разведку, что полезного наработала?

Алина густо покраснела. Рассказывать было нечего. Поход в преступный мир не состоялся. Лучше не вспоминать.

— Молчишь? То-то же, — укорил Константин Петрович, — ребята рассказали, как ты сидела, едва живая от страха. Кого испугалась? Себя или людей?

— Людей, — выдавила Алина, — людей.

— А почему?

Кузина начала выстраивать воспоминания по пунктам. Пришла, села за столик и затряслась от страха, хотя перед этим чувствовала себя вполне сильной и мужественной.

— Молчишь? Сказать нечего? Если бы не кадровая политика Главка, я бы тебя в три шеи гнал подальше от нашего отдела. Такие как ты, мешают нашему общему делу. Занимают чужое место, лезут, куда не просят, и вообще являются вредоносными существами. А почему?

— Почему? — вопрос Алины прозвучал, как издевательство, словно она решила приколоться над начальством.

— Потому что ты не нашла себя! Не нашла. Да ты и не искала. И твоё место где-то потерялось. Надо его найти.

Константин Петрович встал и, покружив по кабинету, уселся за свой стол. Издали он казался синим упырём. Зловещие блики заплясали на его усталом лице. Алина вздрогнула. Нарочно пугает, нарочно. Батанов хочет доказать, что все старания Алины напрасны. Ей никогда не засветит звезда в уголовном розыске. Ни на погонах, ни на судьбе.

— Вы не имеете права! — пискнула Кузина, пытаясь выпрямиться во весь рост.

— Это ты не имеешь права получать зарплату ни за что! У тебя нет оперативных показателей. Ты — ноль в уголовном розыске. Из-за тебя ребята потеряли время. А всё потому, что ты испугалась, видите ли.

Батанов замолчал. Наступившая тишина разрушительно действовала на психику. В висках оглушающе бился пульс, неровный и прерывистый, в голове перекатывались игольчатые шары. Алина стояла как на площади. Она в центре, а по бокам бушующая толпа, разъярённая и исступлённая; ещё мгновение — и кричащая масса разорвёт на куски.

— Ты слишком чувствительная, Алина. А для нашей работы это качество не подходит, — грустно поведал Батанов, словно раскрывал секрет государственной важности. — Ты иди! Иди и напиши рапорт о переводе. Ты профессионально непригодна. И ты никогда не научишься не бояться людей. Этому невозможно научиться. Я не буду портить тебе жизнь — подпишу перевод с хорошей аттестацией. Иди, милая, иди!

Кузина молча вышла из кабинета. По коридору, не обращая внимания на Алину, толпой шли оперативники. Они ввалились в кабинет Батанова, о чём-то шумно галдя и пререкаясь друг с другом. Алина усмехнулась. Чувствительная, говорите, тонкая? Посмотрим, кто кого! Толпы бывают разными. Есть разные мужские сборища, женские, есть толпа демонстрантов, футбольных фанатов, любителей пива. Как заставить себя увидеть в общей массе хотя бы одно человеческое лицо? Ведь тогда эта страшное месиво из лиц и пятен перестанет быть зловещим. А с одним можно справиться. Договориться. Условиться. Кузина медленно брела по лестнице — вдруг кто-то схватил её под руку.

— Линок! Я соскучился! — заорал Воронцов, своим криком и эмоциями, создавая вокруг себя ауру мужской силы и энергии.

От Димы исходил аромат молодости. Так пахнут хорошие люди и чисто вымытые собаки. Алина уцепилась рукой за перила.

— Дим, ты чего кричишь?

— Обрадовался. Вот и кричу. Давно тебя не видел. У тебя какие-то тайны образовались. Ходишь там со стажёром по разным злачным местам, меня с собой не берёшь.

Алина слегка отступила в сторону. Неожиданное замечание. Она думала, что Воронцов её избегает, чтобы не отрываться от коллектива, а он обижается, что она сторонится его. Сами устроили коллективную обструкцию, а она виноватой осталась.

— Нет, Дима, нет у меня от тебя никаких тайн. Была в разработке. Сорвала ребятам операцию. Теперь каюсь. Батанов пистон вставил. Всё как всегда!

— Как это — сорвала операцию? Да у нас за это увольняют без выходного пособия! Ты что, поганок объелась?

— Не объелась, — обиделась Алина, — просто испугалась. Разве за это увольняют?

— Ещё как увольняют, — продолжал стращать Воронцов, — но я не верю, что ты испугалась. Рассказывай, что там случилось!

Алина поковыряла носком кроссовка ступеньку. О чём тут рассказывать? Позор да и только.

— Сидела за столиком, нужно было познакомиться с двумя парнями. На них мне Денис указал. Он и Меркушев меня подстраховывали. А я…

Кузина запнулась и прикусила губу. Может, не стоит так обнажаться перед молодым человеком, от которого пылают уши и щёки? Ведь рано или поздно он припомнит все неосторожные признания. За каждую ошибку предъявит счёт. А по счетам платить надо. Кредиты для этого дела не выдают. Пока не выдают.

— Ну а ты? Ты что?

Воронцов нежно взял её лицо в свои ладони. И не прижал, не сжал, а просто взял в ладони лицо, как великую драгоценность.

— А я сидела, как дура! И вдруг онемела. Язык проглотила. Не могу из себя выдавить ни одного слова. Те парни, что присели за столик у меня за спиной, посидели немного и ушли, но как-то странно на меня посмотрели. Оказывается, я должна была завязать с ними беседу. Познакомиться. Вступить в контакт. А у меня ступор. Ох, что после было! Хохленко надулся, но промолчал, а Меркушев побежал стучать Батанову. Хорошо ещё, что до Александра Николаевича не добежал. Его Константин Петрович по дороге перехватил. Если бы не Батанов, меня бы растерзали.

— Да уж! Колёк мастер на эти фокусы. Настучать, подстучать, стукнуть, куда следует, он и дня без этого прожить не может. Вляпалась ты, Линок, основательно! Не выпутаешься.

— Но ты же мне поможешь, Димыч?

Алина посмотрела на него преданным взглядом. Ей казалось, Дима оценит преданность и нежность любимой девушки. А в том, что Воронцов её любит, Алина ни минуточки не сомневалась.

— Алина Юрьевна, — его холодный тон слегка отрезвил ее, опьяневшую от нахлынувших чувств, — Алина Юрьевна, вы забываетесь. В нашей службе нет места личному. Только служба! Запомни эти слова, Линок! Здесь каждый сам за себя. Я тебе могу помочь почистить картошку, которой ты меня накормишь, сходить в магазин за курицей, и ты мне её пожаришь, но отвечать за твой прокол по службе — нет, это не про меня! Сама нанялась на работу, сама и неси свой крест. Понятен такой расклад, Алина Юрьевна?

Кузина таращила глаза и недоумевала. Ошеломляли эти стремительные переходы от «Алины Юрьевны» к свойскому и привычному «Линок». Она никак не могла привыкнуть к резким переходам. Симпатичный Дима Воронцов, душа-человек, почти любимый мужчина и вдруг — холодный тон, свинцовый расклад, жёсткие установки. А может быть, так и положено по уставу? Все так живут. Наверное. Мама всегда предупреждала, что нельзя отрываться от реальности. В жизни всё непросто. Алина прикоснулась похолодевшими пальчиками к Диминой щеке:

— Димочка, не волнуйся, прошу тебя! Я исправлюсь. Научусь.

Она убрала руку от его лица, щёлкнула пальцами и слегка присвистнула:

— Всё будет хорошо!

И пошла себе, и пошла, слегка покачивая бёдрами. Воронцов уставился ей вслед непонимающим взглядом. Его потряхивало от беседы с Алиной. То ли дурочка, то ли прикидывается. Бог с ней! Пусть живёт, как умеет.

* * *

Алина мысленно пробежалась по последним дням своей быстротекущей жизни. Результат получился отвратительный. Все люди, с кем она сталкивалась за эти дни, выглядели чудовищами и монстрами. Если приглядеться внимательнее ко всем персонажам, то и близкие не отличаются положительными характеристиками. И мама не хочет соответствовать гордому званию матери, и её подруги под стать ей. Да. Кругом все плохие, одна Алина Юрьевна выглядит на общем фоне светлым пятном. Так ли уж светлым? Алина задумалась. Нельзя подходить к жизни с одной меркой. Люди не уравниваются стандартом. Они разные. У мамы миллион недостатков, но есть у неё одно качество, за которое ей можно простить всё. Ну или почти всё. Она — мама. Она должна любить единственную дочь. Другие свойства характера и личности — не в счёт. Значит, и у остальных есть хорошие и отрицательные качества. Если понять самое главное, что всем наплевать друг на друга, то жизнь становится терпимой. Люди соединяются взаимоотталкиванием.

Кузина наморщила лоб и вытянула губы. Если люди соединены взаимным отторжением, значит, нужно подстраиваться под общий фон. И сделать это необходимо для того, чтобы жизнь приобрела смысл, а без него не прожить на белом свете. А то станешь бельмом на общем человеческом глазу. Все пальцами тыкать будут: мол, вон идёт эта, вся такая несуразная. То одно, то другое у неё не клеится. Ни с того ни с сего онемела. Язык у неё вдруг отнялся. Потом снова прирос. Осмелела. Нет, так не пойдёт. Нужно стать самостоятельной единицей в этом мире. Чтобы всегда быть начеку. Иначе заклюют.

С этими правильными и разумными мыслями Алина примчалась в кафе на Разъезжей. Она спешила, ей хотелось отмыться от позора. И пусть рядом нет коллег, способных защитить её от преступных посягательств, нет прямого указания руководства, ничего этого нет, зато есть решимость и целеустремлённость.

Алина осмотрелась. Обычная кафешка, каких много в центре города. Забегаловка, грязноватая, хотя и с потугами на элитарность. Ничего вызывающего страх в помещении не наблюдалось. Обычные люди отдыхают после трудов праведных. Алина отдавала себе отчёт в том, что нормальные люди спешат отдохнуть в привычную обстановку, в дом, в тепло и уют. В кафе снимают стресс, предаются разгулу, порокам и другим страстям. В забегаловках всегда много проституток, разных наташ и свет, зоек и лютиков. Вон в том углу удобно устроились три девицы и стреляют по сторонам жутко накрашенными глазками. И есть в кого стрельнуть. За столом у прохода расселись трое мужчин, мало бритых, много пьющих, если не сказать больше: эти люди в запое уже добрую неделю, но ещё при деньгах. Сейчас начнут знакомиться. Надо бы подсесть поближе. Алина напрягла память, чтобы вспомнить подробные инструкции, которыми напичкал её Батанов перед тем, как они выдвинулись в разработку. Кузина пошмыгала носом; это ж надо было, сорвала прошлую операцию, но больше такого не повторится. Один раз сорвалось с крючка, но отрицательный опыт учтён и внесён в протокол. Алина пересела поближе к проходу. В этом месте все столики сгруппированы, словно их специально поставили так, чтобы удобнее было прослушивать.

— Пацаны! Там клевые тёлки… — начал один из компании выпивающих.

Небритый, худой, с синяком под правым глазом. Кто-то крепко приложился к его скуле. Не пощадили мужчину, от всей души вдарили.

— На кой они, шлюхи, сдались? Вован, ты не лезь, куда попало. Сейчас вспышка СПИДа. Питер первое место держит по ВИЧ-инфицированным.

— А ты откуда знаешь? Позвонили из министерства по здравоохранению? — холодно поинтересовался Вован. Его синяк густо побагровел, сквозь синеву проступила агрессивная ярость.

— С тобой разговаривать, как в бочке с дерьмом купаться. Причём добровольно, — отмахнулся собеседник.

— Ты, Коля, говори да не заговаривайся! Лучше сходи к шлюхам, попроси их за наш столик.

— Сам сходи! Мне они по барабану. А у тебя Маринка есть. Или поссорились?

Мужчина с синяком раздражённо махнул сжатым кулаком, второй откинулся на спинку стула, готовясь к нападению. Алина подумала, что сейчас они примутся драться, но мужчины притихли, прислушиваясь к щебетанию девиц. Третий парень, самый молчаливый из троицы, тоже небритый, довольно опрятно одетый, направился к девушкам.

Алина ничего не понимала. Какую информацию здесь можно получить? Батанов говорил, что в этом кафе собираются выходцы из Украины и Белоруссии. Здесь они обмениваются адресами и телефонами, ищут партнёров для халтур и шабашек, цепляют временных подружек, выпивают, смотрят футбол — в общем, коротают тоску по малой родине.

«Как по малой нужде», — подумала Алина, усмехнувшись.

Посетители кафешки раздражали, но не пугали, как в прошлый раз. Можно было забыть об ошибке, допущенной из-за отсутствия опыта, но Алина решила учесть все детали предыдущего, неудачного посещения. Хотела добыть информацию самостоятельно, чтобы раз и навсегда укоротить злые языки в отделе. Она искренне верила, что наступит день и час, когда оперативники примут её в свой коллектив. Брутальность имеет свои пределы. Она должна стать своей среди чужих, ведь мужчины — чуждая для неё среда.

Почему-то Алина хотела освоить именно мужскую профессию; ей казалось, что преодолев себя, она сможет внутренне вырасти и стать сильной женщиной. Быть наравне с мужчинами и не в каком-нибудь там офисе, где равенство и неравенство полов смазаны, а в сугубо специфической среде, где обстановка больше напоминает фронтовую. Откуда в ней эта боевитость, Алина не смогла объяснить бы никому. Даже самой себе. Росла она диковатой, неуклюжей, чуралась сверстников. И вдруг почувствовала склонность к стрельбам и погоням. Загадка. Если не сказать больше — тайна.

Сначала Алина ничего не поняла, но когда до неё дошло, оцепенела от страха. К ней направлялся один из троицы, самый небритый. Казалось, он весь зарос щетиной. Алина оглянулась. На сей раз подмоги не было, боевая страховка не подозревала о самочинности начинающей оперативницы. Меркушев и Хохленко в отделе или на оперативных просторах. Она одна. Всегда одна. Алина мысленно ругала себя за глупость и самонадеянность. Вот дура! Все опера считают её дурой. И правильно делают.

— Мадам? Или, мадмуаз-з-зэль? — щетинистый нарочито сделал ударение на «э».

От него чем-то пахло: видимо, не мылся со второго пришествия. А, впрочем, симпатичный. На Джонни Деппа похож.

— Вам-то что? — выдавила из себя Алина.

Она дёрнулась, порываясь уйти, но Джонни Депп периода средней молодости слегка надавил ей на плечо. Кузина подалась назад. Больно. Вот что значит — болтаться в одиночку по злачным местам. Поздним вечером без охраны сюда лучше не заходить. Можно остаться без чести и достоинства. Знала бы мама, куда занесло её непутёвую дочь. Алина вздрогнула. Кому позвонить, если грянет аврал? Щетинистый с шумом уселся за стол, с устрашающим видом предварительно погремев стулом. Аврал не замедлил нагрянуть.

— Скучаем, однако?

Ещё была надежда, что всё образуется. Мужчина уйдёт к своим, а Алина побежит домой, под крылышко к маме. Но было поздно. Вован кивком подозвал всю компанию. У Алины заныл желудок, заболел живот, застучало сердце, и всё это взбесилось одновременно. Она была готова упасть в обморок. Больше всего боялась, что её вырвет. Прямо здесь. За столом. Все умные мысли о равенстве полов разом исчезли. О каком равенстве может идти речь, если при приближении незнакомых мужчин начинается сердцебиение? О равных возможностях легко рассуждать в отделе, когда над всеми возвышается Константин Петрович и зорко следит за соблюдением строгих предписаний устава.

— Нет! — храбро выкрикнула Алина. — Не скучаю! Вам-то что?

— Нам ничего, — прищурился Вован, — нам ведь ничего, а пацаны?

— Э-э-эм-м-м, — загудели и замычали небритые, отмахиваясь от Вована.

Алина взглянула на свои руки. Пальцы не дрожали. Сердцебиение прошло. Она успокоилась. Нужно во всём искать смыслы, а смысл в том, чтобы она познакомилась хоть с кем-нибудь из приезжих из Белоруссии или Украины. Слово за слово, так можно выяснить, кто из гастарбайтеров промышляет разбоем. Именно так инструктировал Батанов. Пришло время освоить профессию по прямому назначению.

— Так и гуляйте на здоровье! Я своего парня жду!

Она старалась быть резкой. Про парня сказала, чтобы обеспечить себе безопасность. Приезжие побоятся связываться. Мало ли что за парень придёт.

— А он уже забыл про тебя! — бросил Вован, явно недовольный смелым ответом Алины, а она усмехнулась: пусть думают, что за столом сидит храбрая девушка.

— Не забыл, придёт! Про таких, как я, не забывают. А вам скучно стало? — кокетливо поправляя волосы, спросила Алина.

— Не скучно — тошно: девки у вас какие-то чумные, все жадные, неулыбчивые, — брезгливо оттопырив губу, прогнусавил Вован.

Алина ему явно нравилась. Он внимательно рассматривал её из-под нависших бровей.

— А почему жадные? — полюбопытствовала Кузина.

Она впервые слышала, чтобы всех девушек разом записали в одну графу и оценили по одному тарифу.

— Бабульки вымогают ещё до вызова! — заржала троица.

Стало шумно. Алина передёрнулась, сожалея, что когда-то избегала шумных вечеринок. Можно сказать, опыта проведения времени в незнакомой компании у неё не было.

— А-а, — неопределённо откликнулась Алина, лихорадочно раздумывая, как бы завязать знакомство с Вованом и его друзьями, но без ущерба для девичьей репутации.

Ничего умного в голову не приходило. Кафе обезлюдело. За соседним столиком продолжали веселиться три девицы неопределенного поведения. Они поглядывали в сторону Алины: видимо, им не понравилось, что буйные мужчины пересели за её столик. Ситуация накалилась. Девушки явно собирались расправиться с конкуренткой. Это был неучтённый страх. Алина считала, что опасность происходит от мужчин, а выяснилось, что женщины ещё страшнее. Проститутки свой кусок хлеба без войны не отдадут. Кузина струхнула. Внутри что-то ёкнуло, она почувствовала тошноту.

«Лишь бы не рвануло, — подумала она, — лишь бы не рвануло! Как-нибудь справлюсь со своими страхами».

Едва компания девушек поднялась, чтобы подойти к Алине, как в кафе влетела Елена Валентиновна. Подскочив к столику, рванула дочь за рукав. Хлипкая ткань затрещала по швам.

— Поднимайся, доченька! Насиделась уже, хватит!

Мужчины переглянулись, девицы загоготали и плюхнулись на стулья. Официанты немедленно подобрались к столику, ожидая погрома. Алина обрадовалась неожиданной развязке. Она послушно встала и позволила матери увести себя из кафе. У дверей оглянулась. Про неё уже забыли. Мужчины пересели за стол к девицам и вовсю веселились. В её сторону никто не смотрел. Самовольная разработка не удалась.

* * *

В квартире было непривычно тихо. Мать не ворчала и не скандалила. Сидела себе в сторонке и что-то читала. Алина лежала на диванчике и думала о незадавшейся карьере. Грехов накопилось много. На трупе вырвало, с разработкой не справилась. Решила всем доказать, в первую очередь Батанову, что и она в службе не промах, проявила инициативу, никого не предупредив, и снова испугалась.

«Меня постоянно тошнит, изводит чувство страха, с этим нужно что-то делать!» — подумала Алина.

— Тебе надо к психологу! — объявила Елена Валентиновна, отрываясь от чтения.

Мама читает мысли. Она провидица. Алина мигом закрыла глаза. Так не хотелось объяснений.

— Хорошо, что я за тобой пошла следом, а иначе бы тебе не сдобровать!

— Мама, ты за мной следила?

— А как же? Конечно, следила. Пошла в отдел — смотрю, ты куда-то понеслась. Я — за тобой: думаю, как бы чего не случилось!

— А в отделе тебя видели?

Алина закуталась в плед. Разумеется, видели. Там все всё видят. Теперь насмешек не оберёшься. При мысли о Диме Воронцове тело загорелось огнём от стыда. Не лицо, не щёки — тело целиком. Он видел, как её вырвало, он знает, как она опозорилась в разработке, теперь ещё узнает, как за ней мать следила. Жизнь кончена! Нужно застрелиться. Алина вздохнула, вспомнив, что Виктор Алексеевич под разными предлогами не выдаёт ей табельный пистолет. То ключ у помощника, то помощник на обеде. Сам не выдаёт и другим дежурным не разрешает. Стреляться не из чего. Даже оружия ей не доверяют. А ведь как красиво всё начиналось. Университет, выпускной, распределение, первые испытания на службе. Вроде всё гладко прошло, без сучка без задоринки. Неужели с карьерой придётся проститься? Алина хотела заплакать, но передумала. Лучше приласкаться к маме и попросить чего-нибудь вкусненького. Она даст. Елена Валентиновна сегодня добренькая. Как же — дочь лежит на диване и никуда не спешит. Телефоны молчат, будто беспроводную связь обрубили.

— Мам, ну его, этого психолога. Он денег стоит. Дай мне лучше чего-нибудь поесть!

Алина вскочила с дивана и натянула джинсы. Никакой тошноты, аппетит разыгрался, хочется есть, есть и есть — досыта, чтобы заглушить чувство неизбывного голода.

— Иди, поешь, сегодня у нас куриные котлеты, — обрадовалась Елена Валентиновна, — с рисом. Вкусно. А к психологу я тебя запишу.

— У нас на работе свои имеются. Если ты так настаиваешь, я запишусь на собеседование.

Алина тупо ела котлеты и смотрела на телефон. Никто не звонит. Она никому не нужна. В отделе кипит боевая жизнь, каждую секунду звонят потерпевшие, жертвы и их родственники. Дежурные записывают звонки и сообщения, доводят до сведения соответствующих служб. Оперативники выезжают на места происшествий, ходят на встречи, вызывают свидетелей. А она… Алина посмотрела на себя со стороны. Сидит и ест куриные котлеты. Вкусно вообще-то, но это не жизнь! А что есть жизнь? Блевать над трупами? Терпеть интриги и насмешки хилятика Меркушева? Тоже не фонтан. Алина отложила недоеденный бутерброд. Аппетит пропал. Только что хотела съесть зажаренного быка, и вот, пожалуйста, нет никакого желания. Выпить чаю? Нет. Пора выйти в люди.

— Мам, я в люди пошла!

— К-куд-а-а ты пошла?

Елена Валентиновна мигом возникла в дверях. Маленькая, взъерошенная, волосы слегка растрёпанные. Сразу видно — не повезло женщине с дочерью.

— В люди, — пояснила Алина, — психолог подождёт. Мне не до него сейчас.

Она отодвинула тарелки, подтянув рукава домашней футболки. Вид у Алины был решительный, словно она собралась брать штурмом отдел полиции.

— Понимаешь, мама, я должна доказать себе — ни тебе, ни операм, ни Батанову — в первую очередь себе, что я чего-то стою! Вот хоть чего-то! Один рубль или миллион долларов, но у меня должна быть своя цена. И эту стоимость я определю сама. Ни ты, ни соседи, ни сослуживцы — одна я должна знать себе истинную цену. Вижу, ты считаешь меня ненормальной, — отмахнулась Алина от надвинувшейся Елены Валентиновны, — ты всегда считала меня вывихнутой, но я нормальная! Абсолютно нормальная. Мне не нужны психологи и психиатры. Я сама могу оказать помощь этим несчастным специалистам.

Алина помолчала немного, выдыхая из себя остатки страстной речи, затем добавила, цедя слова по слогам:

— И, знаешь, мама, я хочу, чтобы ты мне верила. Мне и в меня! Если ты будешь относиться ко мне, как к ненормальной, я от тебя уйду!

Елена Валентиновна сползла по стене на пол. Открыла рот, пытаясь возразить, но ничего не смогла выговорить. Пока она сидела на полу, Алина собралась.

— Теплей оденься, на улице мороз, — просипела Елена Валентиновна, прислушиваясь к возне в коридоре.

— Хорошо, мама!

Хлопнула дверь. Любая неприятность происходит неожиданно. Елена Валентиновна поняла, что её дочь не только выросла, но и повзрослела. Теперь её хитростью не возьмёшь. Алина будет гнуть свою линию. Придётся приспосабливаться к новым обстоятельствам.

* * *

Немного очумевший от телефонных переговоров Батанов сидел, вытянув ноги в высоких зашнурованных ботинках. Константин Петрович пытался стряхнуть с себя усталость и напряжение последних дней, но телефоны продолжали трезвонить, и он натужно соображал, какой бы из них схватить первым. В это время в кабинет вошёл Степаныч, точнее Виктор Степанович Кочетов, бывший начальник 133-го отдела полиции. Впрочем, руководил он отделением милиции, а в отдел полиции приходил по укоренившейся привычке. Оперативники терпели его присутствие, иногда принимали от него помощь и советы, но часто отмахивались, и лишь один Константин Петрович относился к отставному Степанычу с должным уважением.

— А-а, Степаныч, здорово! Присаживайся, где пропадал?

Батанов взял первую попавшуюся трубку:

— Да, Алексеич! Кто? Резонансный? Разбойный? А-а, чёрт!

Батанов швырнул трубку и уставился на Степаныча непонимающим взглядом.

— Ты чего, капитан? — пробасил тот. — Совсем с лица взбледнул. Не спишь по ночам?

— Не сплю, — легко согласился Батанов, — а как тут уснёшь? Проблемы, Степаныч, проблемы…

— В ментовке всегда проблемы, что с неё взять? На то она и ментовка, — старик уселся в кресло поближе к чайнику.

На круглом столике стояли чашки, остатки пирожков, пустая сахарница.

— Да уж!

Оба смотрели на заливающиеся трелью телефоны. Наконец наступила тишина.

— Где пропадал, Степаныч? Давненько не заходил, — сказал Батанов, ощущая облегчение от наступившей тишины.

— Болел, в госпитале валялся. И, знаешь, капитан, что я тебе скажу? — Старик с возмущением сжал сухие кулачки.

— Что, Степаныч? Да ты успокойся, успокойся, мало ли что бывает.

— Ничего хорошего в том госпитале нет! Никакого сервиса. Вот!

— Да уж, — снова поддакнул Батанов.

— Снабжения — ноль, медицинское обслуживание хромает на обе ноги, врачей нормальных нету!

— Так ты, Степаныч, на ногах, без костылей, тебя всё-таки вылечили, — пытался успокоить старика Батанов.

— Да старуха моя меня выходила, — махнул рукой Степаныч, — каждый день приходила; продукты с рынка, свежий бульончик, салатики, пирожки. Всё диетическое. Мужики мне завидовали. Теперь вот бегаю. А ты как?

— Тяжко, Степаныч, тяжко, раскрытий — ноль, а преступлений вагон; и все резонансные, за каждое по башке бьют, видишь, совсем лысый стал. А мне ещё тридцать два только.

— Так ты оперов гоняй, а то все волосы потеряешь, хе-хе. У тебя вон целый взвод под рукой.

— Да какой там взвод! — огрызнулся Батанов. — Начнёшь по головам считать — смех берёт. То пенсионер, то стажёр, то начинающий. А то Кузина!

— А чего Кузина? Отличная девица. Статная девка! — поцокал языком Степаныч. — Ты судьбу не гневи, капитан! В наше время два-три опера землю месили, без машин и техники, ножками-ножками преступления раскрывали. А вы разбаловались. Всё вам не так, всё вам не этак! Машины подавай, пешком не пойду, кругом интернеты, гаджеты, айфоны, айпады, смартфоны и другая муть. От этих смартфонов одни неприятности. Их прослушивают. Работать надо, а не ждать с моря погоды.

— Работаем-работаем, и пешком ходим. Не в этом проблема. С девицей этой беда. У Кузиной прокол за проколом, — пожаловался Батанов, — рапорт писать не хочет, раскрывать не умеет, учить её — не то, что без волос, без зубов останешься!

— Сама пусть учится, — прищурился Степаныч, — сама-сама. Ты, Костя, слишком много на себя берёшь. Жалостливый ты, а это грех в нашей службе. Великий грех! Ты вот что, отправь её на подмогу разбойному отделу. Они ведь чего на район слетелись? И резонансный, и разбойный… Типа преступления раскрывать. Сами пешком не пойдут. Вот и пусть по их поручениям побегает. Не получится — они её сами зачмарят. Может, раскрывать научится. А тебе мороки меньше.

— Ну, ты Степаныч, даёшь! — восхитился Батанов. — Молодец! Я бы сам не додумался. Я уж голову сломал, прикидывая, как от неё избавиться. Все разработки мне сорвала. Дождались, что главное управление два отдела на район бросили, они и рады: сидят, команды раздают. Успевай выполнять. А у нас угоны, понимаешь, Степаныч, угоны! Мы по разбоям и не должны работать. И по мокрухам тоже. Думали, раскроем по «горячим следам» — глядишь, премию получим. А тут эта девица нам весь кайф обломала. То у неё понос, то золотуха.

— Недаром тридцать лет на «земле» просидел, — мигом задрал нос Степаныч. — Я все эти дела за секунду решал. У меня целый Главк в кулаке был. Не они мной, а я ими руководил!

Степаныч помахал сухоньким кулачком в воздухе. Батанову показалось, что раздался свист. И впрямь, Степаныч от восторга присвистнул. Боевое прошлое полковника Кочетова на миг промелькнуло в воздухе и улетело в открытую форточку.

— Так, с девицей решили, — провозгласил Батанов, — а вот что с угонами делать будем?

— А это мы сейчас покумекаем, — с расстановкой сказал Степаныч, чтобы придать больше веса своим словам и самому себе.

— Так чего кумекать? — растерялся Батанов. — Раскрывать надо! Мне вон строгий обещали. И служебное несоответствие.

Константин Петрович вскочил со стула, побегал по кабинету, затем склонился над Степанычем и тихо прошелестел:

— Угнали машину члена правительства, точнее, его жены. Скандал на весь город! Начальник главного управления рвёт и мечет. Меня каждый день заслушивают. По косточкам разбирают. Александр Николаевич на больничном. Замы прячутся. Я за всех отдуваюсь!

— А-а, вон оно как!

Степаныч покачал головой: мол, тяжко жить без пистолета. Тяжко. Так ведь с пистолетом и дурак пробьётся, а вот, попробуй, обойдись без него. Все эти ценные мысли Степаныч написал на своём лице, а Батанов прочитал, перелистывая страницы, и отошёл от старика, сердито взмахнув рукой.

— Не дрейфь, капитан! Не из таких передряг выползали. Всё образумится!

Константин Петрович хотел поправить Степаныча: мол, образуется, а не образумится, но передумал и вновь махнул рукой. Навалилась усталость, хотелось снять тяжёлые ботинки и лечь прямо на пол, не обращая внимания на то, что уборщицы в отделе полиции не задерживаются. Поработают с полгодика — и поминай, как звали. То зарплата маленькая, то должного уважения им не оказывают. Последняя три месяца продержалась, но не выдержала, сбежала. В финчасти говорят, даже за расчётом не пришла. Боится.

* * *

В вагоне было малолюдно. У окна стоял юноша, уткнувшийся в смартфон, две девушки дремали за книжками-ридерами — видимо, уснули во время чтения. Женщина лет сорока задумчиво рассматривала отражение в оконном стекле, словно впервые увидела самое себя. Отражение не радовало, женщина кривила губы и качала головой. Неподалеку от неё сидела ещё одна женщина, постарше, где-то за пятьдесят, аккуратно одетая и с причёской в стиле шестидесятых: высоко взбитые светлые, чуть седоватые волосы обильно залиты лаком. Пальто из бежевого драпа, туфли на невысоком каблучке, лакированная сумочка с блестящим замком-затейником.

Женщина с седоватыми волосами презрительно косилась на пассажиров. Неправильно люди живут, неправильно. И одеты плохо, во всё одинаковое, и запах от них дурной: должно быть, редко моются. Она вздёрнула острый носик и нахмурилась. Много приезжих. В города-миллионники люди слетаются на заработки. Думают, тут весь Невский бриллиантами усыпан. Только не ленись, успевай подбирать, чтобы чужим не досталось. Углубившись в свои мысли, женщина не заметила, как на следующей станции в вагон вошёл пассажир и уселся рядом. Она отодвинулась, но мужчина, заметив, придвинулся ближе.

— Эх, женщины-женщины, пугливые вы стали, мужчин боитесь, — он заглянул ей в глаза. Там было интересно. На него смотрели два василька, немного выцветшие, но ещё слегка влажные от росы. — Вы плачете? — удивился мужчина.

Соседка внимательно его оглядела. Небритый, щетина на щеках и подбородке трёхдневной давности, тёплая куртка с капюшоном, джинсы. Нагловатый. Не наглый — именно нагловатый. Под глазом застарелый синяк. Из тех, кто на любое замечание гаркнет: «А тебе-то шо надо?» На вид около сорока, может, чуть помоложе. Она покачала головой: мол, нет, не плакала. А вам-то что? Вслух ничего не произнесла, но мысленный посыл читался на лице.

— А вы отлично выглядите!

Женщина милостиво улыбнулась, скосив глаза в сторону говорливого мужчины. Ещё бы! Она всегда отлично выглядит. И не только в метро, но и дома, и на улице, и в гостях. Проехали ещё две остановки; кто-то входил в вагон, кто-то выходил, а женщина продолжала улыбаться — случайный комплимент пришёлся по душе. Мужчина приподнялся, собираясь выходить, но, заметив эту улыбку, снова присел и произнёс вполголоса:

— Симпатичная вы женщина! Вот бы мне такую тёщу!

Если бы земной шар перевернулся, если бы солнце закатилось и никогда не взошло, если бы навечно отключили электричество в городе, женщина в бежевом драповом пальто не заметила бы ничего. Без солнца можно обойтись: земной шар всё равно вертится, а наши предки с лучиной жили и не тужили. Но она не могла позволить хамство в любой форме. Никто не имеет права оскорблять другого человека, тем более, женщину! И тем более, публично, в вагоне метро, на людях… Внутренне она взорвалась, как двести тонн гексагена, но внешне оставалась бесстрастной.

— А вы что, ещё не женаты? — сочась ядом, спросила женщина.

— Да нет, всё никак не решусь. В Питере уже два года, а невесту подходящую найти не могу. Молодёжь сейчас, сами знаете, какая. Только кошелёк-кошелёк. Больше им ничего не надо.

Мужчина махнул рукой и сник, видимо, вспомнил всех своих невест.

«Неудачник! — подумала женщина. — Явно приезжий».

— А вас как звать-то? — спросила она, завязывая сиреневый шарфик элегантным узлом.

— Вован, — ощерился небритый, — ох, извините, Володя. Еду комнату смотреть. Новую работу нашёл, а жить пока негде. Раньше жил у землячки. У неё тесно. Надо что-то новое подыскать. И никак. То, что предлагают — не подходит. То дорого, то далеко от работы, то хозяйка не в масть.

— А вам надо в масть? — теперь улыбка засочилась елеем.

— Да, в масть, чтобы и в цене сошлось, и в качестве.

Вагон неожиданно застопорил ход. Наступила неприятная тишина, прерываемая металлическими звуками, резкими и пугающими.

— А кем работаете? — не отставала женщина.

Слова в тишине прозвучали неожиданно гулко. Пассажиры в немом удивлении воззрились на странную пару. Женщина, заметив любопытные взгляды, заёрзала от смущения и поправила полы пальто, прихватив их костистыми пальцами.

— На кране работаю. На стройке.

— И сколько получаете? — почти шёпотом спросила женщина, в её глазах загорелись диковатые огоньки.

— Маловато. Полташку. Пятьдесят тысяч. Это для начала.

— Ох, ничего себе, какие вы, приезжие, зарплаты получаете. Не то, что мы, местные. Перебиваемся кое-как, ищем, где подешевле продукты купить!

Возмущённая женщина откинула голову на спинку скамейки. Вован вздохнул. Ему не понравилась реакция женщины. Завидует. А чему завидовать? Работа тяжёлая, нервная, там есть за что платить.

— На кране тяжело, ветром сдувает, — засмеялся попутчик.

— Тогда ладно, — смилостивилась женщина, — на стройке должны много платить. На то она и стройка. Я тоже, когда приехала в Ленинград, работала на стройке. Маляром. Штукатуром. Тяжёлая работа. Ничего не могу сказать. Как вспомню, плакать хочется…

Вагон дёрнулся и медленно полез в освободившийся туннель. Скрипели колёса, качались рессоры, металлический скрежет резал уши на мелкие кусочки. Женщина вздохнула с облегчением:

— Не выношу метро! Редко езжу, только в случае острой необходимости. А вы станцию не проедете?

Она вдруг ахнула и схватилась за вычурную причёску, увидев в оконном стекле, что шляпка чуть-чуть сдвинулась. Непорядок.

— Одну проехал. Теперь до «Парнаса» поеду, — ответил Вован и замолчал, что-то про себя обдумывая.

— От работы далеко? — прошептала женщина, проявляя неподдельный интерес.

У попутчика заблестели глаза. Он тоже почувствовал тайный смысл происходящего.

— Очень далеко, очень, — Вован даже руками замахал от бессилия: мол, как далеко комнату предлагают, — зато недорого.

— Почём? — глаза женщины почти вылезли из орбит, выщипанные брови ушли под корни волос.

Она боялась упустить важный момент и глядела в лицо мужчине, словно там были скрыты все тайны мира. Сейчас он раскроет их. И наступит долгожданный покой.

— Двадцатку просят. Дорого. Зато после ремонта, импортная сантехника, новая мебель.

Они помолчали. Женщина сидела, придвинувшись к мужчине, каждый думал о чём-то своём.

— Мою посмотрите. Моя получше. И подешевле будет, — глухо выдавила из себя женщина, отодвигаясь на прежнее место.

— Посмотрю, — обрадовался Вован, — а когда можно?

— Хоть сегодня вечером. После «Парнаса» и приезжайте. Вот адрес. Здесь номер телефона.

Женщина сунула ему листок бумажки, встала и направилась к выходу.

— Позвоню. Приеду, точно приеду! — крикнул ей вслед Вован. — А вас звать-то как?

— Нинель Петровна!

Двери вагона захлопнулись. Попутчик смотрел в окно и видел серые полосы проводов, мелькающие на чёрном фоне; вагон стремительно навёрстывал упущенное время, словно спешил как можно быстрее проскочить сквозь преисподнюю.

* * *

В центре Петербурга живут своеобразные люди. В новостройки они не поедут жить ни за какие коврижки. Ради душевного комфорта терпят массу неудобств, почти полное отсутствие продуктовых магазинов и супермаркетов, отсутствие парковок и свежего, да и вообще какого-либо воздуха; наличие заторов на дорогах и даже невозможность уснуть ночью во время белых ночей и перманентных салютов. Алина думала об этом, рассматривая закрытую дверь подъезда, одновременно соображая, как проникнуть внутрь. Кодовый замок был непреклонен. Алина перебрала множество комбинаций, но знакомого сигнала всё не было.

«Номер перепутала, наверное», — подумала Алина, решив позвонить в дежурку.

Но её опередили: телефон бешено завибрировал, словно предчувствовал предстоящий гнев входящего звонка.

— Кузина! — заорал кто-то в трубке.

— Кузина, — отрешённо ответила Алина, нажимая на домофон.

— Ты оформила труп?

— Нет, я в подъезд не могу попасть. Домофон заклинило.

В это время дверь приоткрылась, и из неё высунулся нос, чёлка, затем рука, схватившая и затащившая Алину внутрь.

Кузина с телефоном, прижатым к уху, мигом ослепла. Вдали назойливо мигала лампочка, явно собиравшаяся закончить все счёты с жизнью и электричеством.

— Кузина? — прошипел кто-то во второе ухо.

— Да Кузина, Кузина! — заорала Алина куда-то в темноту.

— Чего ты орёшь, как резаная? — рассвирепел в телефоне Батанов. — Ты открыла дверь?

— Да. Открыла. Я на месте.

Алина вдруг успокоилась. Хлопнула дверь, послышались голоса, кто-то принёс подсветку. Освещения прибавилось.

— Что со светом? — поинтересовалась Алина.

— Блэкаут, — шепнул Воронцов, снующий туда-сюда по огромному вестибюлю когда-то великолепного парадного подъезда.

Сейчас вестибюль был опрятен, но скромен. Ушёл шик и респектабельность. Крашеные стены, цветы в горшках, фикус в кадке. Видно, что здесь живут обеспеченные, но не богатые люди. Не олигархи.

Пока возились с лампочками, пришёл электрик, что-то подкрутил в щитке и вспыхнул ослепительный свет. Алина заморгала от неожиданности, в ярком свете окружающий мир стал гораздо привлекательнее.

— Алина, иди сюда! — скомандовал Воронцов, и она послушно пошла в его сторону.

В углу под лестницей стояла сумка, огромная, в клетку, с ручками и замком-молнией по краям. Сумка как сумка, обычная, багажная, с такими ездят челноки по рынкам и базарам, но эта поражала своими размерами и ещё чем-то необъяснимым. От сумки пахло страхом. Страх был осязаем, его можно было взять в руки, потрогать и даже понюхать. От него можно было умереть. Под ногами что-то чавкнуло.

— Это кровь! — сказала Алина, отступая назад.

Она помнила, как её вырвало от первого трупа, и не хотела дублировать ситуацию.

— Да. Это кровь, — кивнул Воронцов, — посмотри, что в сумке!

Сзади толпились жильцы, немного, трое: две женщины и пожилой мужчина. Видеокамеры нет. Алина оглянулась, нет ли рядом участкового. Нет, только она и Воронцов.

— Посмотри! — крикнул Дима.

Алина взялась за сумку, чиркнула молнией, отпрянула. Только бы не стошнило! Она попробовала приподнять сумку — нет, слишком тяжёлая.

— Надо вызвать экспертов, участкового, медиков, — сказала Алина, оглядываясь на Воронцова.

Дима кивнул, но не пошевелился.

«Ему плохо, очень плохо. Не только мне одной бывает плохо при виде расчленёнки», — подумала Алина, но открытие не порадовало — наоборот, стало жаль Диму.

Такой уверенный мужчина, сильный, красивый и ослабел от вида крови. Остальное промелькнуло, как во сне: она звонила, вызывала, помогала, записывала, оформляла протокол. Эксперты возились с сумкой: что-то доставали, какие-то кровавые куски. Все молчали. Воронцов куда-то испарился. Вроде только что был на месте происшествия, и вот уже нет его, исчез, как видение. Алина выскочила из подъезда и заглянула за угол. Воронцова жёстко полоскало: он кашлял и задыхался, выворачивая внутренности наизнанку. Кузина не подошла к нему. Зачем? Дима расстроится. Наверное, ему будет неприятно, если она увидит его слабым. Когда на место происшествия пришёл участковый, Алина медленно побрела к отделу. В голове трепетала одна-единственная мысль: кто был в клетчатой сумке, мужчина или женщина? И кто над ним так поиздевался? Ответа не было.

* * *

Тучи висели низко, почти касаясь головы. Казалось, ещё секунда, малейшее движение воздуха — и они обрушатся всей тяжестью на измученный непогодой город. Алина стояла на крыльце и смотрела на небо, раздумывая, стоит ли бежать домой, чтобы переодеться. Она промокла и замёрзла. Усталость вылилась на лицо синими пятнами под глазами и заострила нос. Голодные кошки скреблись в пустом желудке. Погода давила на мозг мрачной неопределённостью. Алина куталась в тонкую куртку и мечтала, чтобы кто-нибудь довёз её до дома. По крыльцу поднимались и спускались незнакомые люди. В отделе было шумно. Приехали представители двух отделов из Главка, нагрянули проверяющие, в дежурной части толпились потерпевшие, ожидая вызова на беседу.

— Алинка, ты чего мерзнёшь? Холодно же, — крикнул Хохленко, пробегая мимо.

— Хочу домой, я с суток, — простонала та.

— Не уходи, тебя Батанов ищет. У него важное для тебя сообщение!

Хохленко заржал и исчез за дверью. Кузина поморщилась. Сутки выдались напряжённые. К нераскрытым преступлениям присовокупились ещё два грабежа, три разбоя и сумка с расчленёнкой. От всего мутило. Алина прислушалась к организму. Нет. Не тошнит. Внутри всё нормально, обычные инстинкты: голод, влюблённость и надежды. Труп в сумке не вызвал рвоты. Алина спокойно составила протокол осмотра, поговорила с экспертом и следователем, не обращая внимания на едкие замечания Натальи Ивановны, на дух не переносящей молоденьких сотрудниц. Так же спокойно доложила дежурному, затем покорно выезжала на разбои и грабежи. Попутно намечала план предстоящей работы. В ограбленных магазинах и лавках работали продавщицы из Белоруссии.

«Отдохну и займусь “глухими” грабежами. Разбои мне не доверят», — думала Алина, отмечая небольшую тень, стремительно выраставшую из-за её спины.

— Димыч, ты? — воскликнула она, не оборачиваясь.

— Линок! Пошли домой, — проскрежетал Воронцов, обнимая Алину.

— Не могу, Димыч, не могу, меня Батанов вызывает, — она резко повернулась и заглянула ему в глаза.

И отшатнулась в испуге. Таких глаз она ещё не видела. Ни у кого. Даже у задержанных. Пустые и мрачные глаза, похожие на два высохших колодца.

— Дим, что с тобой? Ты заболел? — встревожилась Алина.

Она мигом забыла, что замёрзла и устала, что давно хочет есть, спать и жить, как все нормальные люди.

— Не могу больше, устал, — прошептал Воронцов, — сходи к Батанову, я тебя подожду.

— Да нет, пусть Батанов подождёт, — закричала Алина, — я отвезу тебя домой. Ты заболел!

Дима покачал головой, что означало: такой план он не одобряет. Хуже будет. Лучше сходить к Батанову, узнать, что ему надо. После этого можно забыть о нём на какое-то время. Алина недовольно скривилась, но, послушно махнув рукой, помчалась в отдел. Дверь за ней закрылась, но тут же открылась, и Алина подскочила к Воронцову:

— Пошли вместе, а? Я боюсь оставлять тебя одного. Идём!

Она рванула его за рукав куртки, но Дима осторожно отстранил её руку:

— Нет, иди одна, я подожду!

Когда Алина скрылась за дверью, Воронцов присел на верхнюю ступеньку и прислонился к стойке перил. Ему было плохо.

Алина без стука влетела в кабинет Батанова:

— Константин Петрович, вызывали?

— А-а, да, Кузина, да, вызывал, — нахмурился Батанов, — присядь-присядь, плиз!

Алина передёрнуло. Это его противное «пли-и-из-зз-з» жутко раздражает. Особенно буква «з» на конце, звенит, как июльская навозная муха.

— Ты вот что, Кузина, собирай вещички и отправляйся в командировку!

Кузина замерла. Она ещё не знала, как поступит, но уже злилась из-за того, что именно в тот момент, когда она понадобилась Диме Воронцову, её отправляют в неведомую командировку. Что за свинство! Не жизнь, а именины сердца.

— Не поеду! — Изо всех сил она старалась выглядеть мужественной и решительной. — Не поеду! У мамы операция скоро. Я же вам говорила.

— А-а, Кузина, вечно ты со своими проблемами, — махнул рукой Батанов, но не сердито, чем озадачил Алину. — Не суетись. Ехать никуда не нужно. Командировка местная. Сидеть будешь у себя в кладовке и работать под началом старшего группы резонансного отдела. У нас два неопознанных трупа. Ты в курсе?

Батанов ехидно осклабился. Разумеется, Алина была в курсе. Труп без головы и сумка с расчленёнкой — всё случилось в её дежурство.

— Ну, раз в курсе, тебе и карты в руки. Работай, Кузина! Смотри, нас не забывай. Аналитика за тобой. Кроме тебя, её никто не сделает. Поняла?

— Поняла, Константин Петрович, — прошептала Алина, медленно оседая на пол.

Ей было страшно. Что ж она будет делать в резонансном отделе? Она же ничего не умеет. Думала, что скоро научится, а жизнь вон как повернула.

— А что же я там делать буду, Константин Петрович? Может, мне лучше в разбойный отдел? — почти беззвучно просипела Алина.

— Нет, они без тебя справятся. Пойдешь в резонансный. А делать будешь то же, что и у нас, Кузина: оформлять трупы, ездить на осмотр места происшествия. Толку от тебя никакого, зато оперсостав угонной группы останется неизменным. Я решил пожертвовать тобой. Все согласились. Отличное решение, Кузина! Согласна?

— Да, Константин Петрович, согласна! Я пойду?

— Иди, Кузина, иди, а то от твоего вида меня тошнит.

Батанов громко засмеялся. Алина подрожала нижней губой, изображая улыбку. Ну и шутки у начальства, не дай бог! С этой мыслью Алина вышла от Батанова и помчалась спасать Диму Воронцова.

* * *

Степаныч мирно дремал в уютном кресле. Батанов писал рапорт о проделанной работе по нераскрытым преступлениям на территории отдела. Обстановка была не то, что мирной, но умиротворяющей. Вдруг с грохотом распахнулась дверь, и в кабинет ввалилось сановное лицо. Очень важное, строгое и крутое. Батанов от испуга выронил ручку на пол. Точнее, она сама выпала из его ослабевшей руки.

— Сидим, значит? — спросило сановное лицо и грозно нахмурило очи.

Батанов подвигал левой рукой, затем правой, вроде как разминался. Потом пригляделся и ахнул:

— Игорь? Ты?

— Кому Игорь, а кому — Игорь Константинович! — прогрохотал плотный коренастый мужчина и уселся на стол.

Батанов посерьёзнел. С начальством не шутят. Мужчина покачал одной ногой, затем второй и кивнул в сторону Степаныча:

— Спит?

— Спит, — поддакнул Батанов, улыбаясь.

Про привычку Степаныча спать и всё слышать знали в 133-м отделе уже сто лет. Так и вышло.

— Кто это спит? Никто здесь не спит, это видимость, мираж, — прокряхтел Степаныч и с удовольствием потянулся. — Здорово, Игорёк! Никак нагрянул повышать раскрываемость?

— Так вы обросли «глухарями», как шелудивая собака блохами, — проворчал сановный Игорёк и постучал кулаком о кулак.

Раздался глухой стук суставов. Батанов вздрогнул.

— Весь Главк на ушах стоит. Вот меня пригнали. Будем вам процент раскрываемости поднимать.

— Лучше бы стаканы подымали, — сердито прошипел Степаныч, слегка отвернувшись в сторону, чтобы его не услышали.

Напрасно старался. Услышали.

— Не те времена, Виктор Степанович, — бодро отозвался Игорёк и, встав со стола, прошагал по кабинету, потом вдруг резко нагнулся к Батанову, засунув кулаки в карманы.

— Ты кого мне откомандировал в группу? Это что, прикол?

Батанов нервно заёрзал в кресле. Игорь Малышев когда-то начинал опером на территории. В отделе его любили: шустрый, отзывчивый, скорый на ногу. Преступления раскрывал легко, почти играючи. Вскоре его забрали в Главк, а там Игорёк стал Игорем Константиновичем, быстро вырос до большого начальника и прослыл самым жёстким руководителем. Во взятках замечен не был, иначе бы его имя полоскали на всех углах. Если приезжал на территорию повышать раскрываемость — повышал. В процентном отношении отделы выигрывали. А вот в кадровом получались недочёты. После выездов Малышева «на землю» в отделах часто случались отставки, понижения, увольнения, иногда аресты и следственные действия. Руководители районов и территориальных отделов трепетали при имени Малышева. Один Степаныч имел неотъемлемое право называть его Игорьком вследствие того, что когда-то Малышев работал опером под его началом. Степаныч часто вспоминал, как натаскивал Игорька оперскому ремеслу.

— Ты, Игорёк, не шебутись, это я посоветовал Косте отправить тебе на подмогу эту девицу, — торжественным тоном заявил Степаныч, потягиваясь в кресле, как кот после побудки. — Она нормальная девчонка, немного со странностями, этого у неё не отнять, но к ней подход нужен. Она справится. Ты её гоняй, как сидорову козу. Помнишь, как я тебя гонял?

Малышев брезгливо поморщился, но подавил раздражение:

— Виктор Степанович, с меня показатели требуют. А вы в игрушки играетесь!

Игорь Константинович отвернулся и стиснул зубы. Кулаки в карманах, напряжённая поза, бегающие желваки. Кочетов долго смотрел на разъярённого Малышева, наконец, примирительно произнёс:

— Ты, Игорь Константинович, не сучи кулаками. Не то место. Не то время. Кадровую политику не мы с Костей придумали. Нам эту девчонку навязали. Никак от неё не избавимся. А ты сможешь. Погоняй её, как следует, она сама сдастся. Ты умеешь работать с молодёжью. Я же знаю!

— Игорь Константинович, у нас угоны. Если не раскроем в срок, всем несладко придётся. Если получится — я тебе хорошего опера выделю. А пока… — Батанов замолчал, выигрывая время.

Ждал, пока Малышев успокоится.

— Ты что, считаешь, что у меня всё сладко? Всё в шоколаде, да? В Главке тоже не мёдом намазано! Там результаты ждут. Министр каждые полчаса звонит. Как я её отправлю в адреса? Самому, что ли, с ней ходить? Давай нормального опера! По-хорошему.

— Да с этой расчленёнкой всё быстро заглохнет. Ничего резонансного, бытовуха какая-нибудь, — пробормотал Батанов, морщась от неловкого момента: вроде как прощения просил за неопознанные трупы у высокого начальства.

— Заглохнет, говоришь? Заглохнет, понимаю, ты на это и надеешься, — совсем остервенел Малышев, — но в этот раз номер не пройдёт! Труп нашли в подъезде, где живёт вице-губернатор. Это же центр города. Там видеонаблюдение, охрана, неподалёку пост ГИБДД. И по нолям!

— Видеонаблюдение только на улице, в подъезде камеры не было, а пост охраны сняли. Гаишники ничего не видели! А вице-губернаторов этих развелось, как, сам говоришь…

Батанов стоял, вставив кулаки в карманы. Малышев налился краской: сначала побагровел и раздулся, как арбуз, затем посинел и уменьшился в размерах. Изменения в антураже высокого начальства настолько напугали Батанова, что он вытащил кулаки из карманов и примирительно затряс ладонями, словно гонял мячик в спортзале.

— Установим! Раскроем! Доложим! — голос Батанова осип от усердия, видимо, перестарался с докладом.

— С кем раскроем? С этой твоей девицей? — взвился Малышев и наткнулся на стол, шёпотом ругнулся и замолчал, потирая покрасневшую руку.

Все трое мрачно засопели. Степаныч нахмурился, Батанов приподнялся над столом, Малышев продолжал нервно мерить шагами небольшой кабинет, от злости натыкаясь на углы стола и стулья.

— Забыл, как сам был молодым, — проворчал Степаныч, — а ты вспомни! Я тоже боялся тебя посылать в адреса одного. Но посылал. И ты ходил. Фыркал, паниковал, но ходил. Один раз тебе морду набили. Синяк сидел целый месяц. И она будет ходить. Ничего не случится.

— А если её изнасилуют или морду набьют? Что мне прикажешь делать?

Малышев остановился перед низким креслом, видимо, собираясь сорвать злость, но увидел не то, что хотел видеть. В кресле, согнувшись, сидел сморщенный старичок. Ершистый, задорный, под стать фамилии, но уже совсем слабенький. Малышев мотнул головой, сбрасывая с себя раздражение и злость.

— Ладно, уговорили, — хмыкнул Игорь Константинович, сдаваясь, — умеешь ты, Виктор Степанович, уломать. Закалку сохранил. Молодец!

— А то! — воскликнул довольный Степаныч и заливисто засмеялся.

Батанов разжал кулаки и посмотрел на календарь:

— До которого к нам?

— Пока не раскроем расчленёнку. Никогда такого не было, чтобы пакет с трупом валялся прямо в подъезде. Не было!

— Да уж, — согласился Батанов, — такого не было. Игорь Константинович, как только рейды проведём, выделю вам нормального опера.

— Договорились! И где эта звезда уголовного розыска?

— Она с суток! — в голос проорали Степаныч и Батанов.

Малышев мотнул головой, натужно улыбнулся и вышел, махнув на прощание сжатым кулаком. Его спина несколько сократилась в объёме, что означало, из важного сановного лица Малышев превратился в обычного сотрудника.

* * *

По потолку бегали неясные тени, просочившиеся с улицы сквозь задёрнутые шторы. Алина лежала на боку и смотрела на спящего Диму. И хотя они встречались уже три месяца, она впервые ощутила себя женщиной. Сегодня она любила без страха и опасений, что вернутся родители, зазвонит телефон, позвонят в дверь. В квартире стояла спокойная и расслабляющая тишина. Димины родители уехали на дачу, телефоны были отключены. Раннее утро обещало радостную и беспокойную суету, но Алёна не боялась ничего, она хотела прожить этот день каждой клеточкой своего организма.

Сегодня она радовалась тому, что живёт на этом свете, что когда-то имела счастье появиться на свет. Уверенность давала любовь к лежащему рядом мужчине. На рассвете Алёна поняла, что такое любовь. Когда в мужчине нравится всё: как он спит, дышит, облизывает во сне губы. Всё в нём кажется милым и волнующим. И весь он родной-родной, до колик в сердце, так хочется сжать его в объятиях и прижать к себе крепко-крепко. Но побоялась его разбудить, не прижалась — вместо этого Алёна нежно провела пальцами по Диминой спине, едва её касаясь. Она пробежалась по позвоночнику, словно пересчитывала позвонки. Все на месте. Дима совершенен. У него самая красивая мужская спина. В эту спину можно влюбиться до одури, до беспамятства. Мускулистые руки, гладкая кожа, ни капли жира. Втянутый в рёбра живот. Узкая талия. Дима создан для любви и поклонения. И всё это богатство принадлежит ей, Алине Кузиной. Ведь это ей он доверился, рассказал про себя самые страшные секреты. А она слушала и жалела его, и любила, и ласкала. Алина вдруг застыдилась самоё себя. Сегодня ночью она была бесстыдной и целомудренной одновременно. И хотя совместить эти два качества сложно, она смогла, став для Димы самым преданным и любящим существом. Да. Она превратилась в существо, без конца преданное любимому мужчине. Дима оценит жертву. Он умный и дальновидный.

— Не спишь? — пробормотал Воронцов, нащупывая её ладонь. — Ой, щекотно. Вот здесь и здесь погладь. И ещё здесь. Ты такая нежная сегодня.

— А это умбиликус, маленький, аккуратненький умбиликусик, — шептала она, поглаживая впалый мужской живот.

— Что такое «умбиликус»? — Он схватил её за руку.

— Это пупочек. Пуп земли. Твой умбиликус самый красивый на земле. Ты самый красивый мужчина на свете! Я люблю тебя, милый, — шепнула Алина, добираясь до упругих бедёр.

Рука скользила по ровному телу, не за что было зацепиться. Всё бархатное и горячее. Горячее не бывает.

— Любишь? Не верю!

Дима махом перевернулся и лёг на Алину, заглядывая ей в глаза.

— Люблю, Дима, люблю, ты сам это знаешь. У меня никого нет, кроме тебя.

— А как же твоя мама? — удивился Воронцов.

— Пуня — это другое, она из соседней Галактики, а мы с тобой владеем целым миром. Мы самые богатые богачи во всей Вселенной, Димыч!

Они заглянули друг другу в глаза и вдруг забыли обо всём. Не было комнаты, штор, потолка, посторонних звуков. Весь мир принадлежал им. Больше никого в нём не было. А когда очнулись, одновременно посмотрели на часы и расхохотались.

— Батанов уже на работу едет, а мы с тобой ещё в постели валяемся, если бы он узнал…

Они рисовали смешные картины, обрывая фразы, торопясь досказать, от смеха не договаривал; по комнате летали странные слова, бессвязные обрывки, лишённые смысла, но эти двое понимали друг друга. И смеялись громко, до слёз, до спазм в животах. И вдруг что-то изменилось, какое-то движение пробежало по лицу Димы, он на миг замер, скривился и вскочил с кровати:

— Сейчас мать приедет. Одевайся!

Алина сидела между подушек, пристыженная, обнажённая и потерянная. Всё изменилось. Ушло чувство родства. Только что Дима был своим, родным и вдруг за секунду стал чужим, отстранённым. Отчуждение легло между ними, словно оно было третьим на любовном свидании.

— Дима, мне показалось, что я… — она сбилась и умолкла.

— Что там тебе показалось, да одевайся ты уже! Быстро!

Воронцов бросил ей джинсы и лифчик. Алина схватила одежду и закрыла лицо. Хотелось плакать, но она сдержалась. Она всё-таки опер, а не обычная девушка. Алина быстро оделась и вышла в коридор.

— Приветик! — бросила она прощание.

— Пока! — крикнул Дима не своим, каким-то нервным голосом.

За ночь мороз закрепил свои позиции. Было пронзительно холодно и тоскливо. Алина бежала по улице, подгоняемая северным ветром и сладкими воспоминаниями. Вчера, всего лишь вчера Дима был другим. Он делился с ней своими секретами, сомнениями и надеждами. А она надеялась, что сможет рассказать ему страшную тайну. В откровениях любимого мужчины возникла пауза, когда можно было рассказать ему всё, но Алина удержалась, боясь испугать его своими признаниями. Побоялась, не рассказала. Не поделилась. Момент упущен, время утекло. Следующее свидание произойдёт не скоро. Больше у неё не будет возможности сделать признание. Почему она не сказала Диме о своей беременности? Никто не даст ответа на этот вопрос. Миллионы девушек, бредущих домой после бурного любовного свидания, не могут ответить даже самим себе, почему этого не произошло. Что помешало честно рассказать любимому мужчине о том, что в любви появился третий — тот самый, ради которого и существует любовь. Алина глотала холодные слёзы, слизывая их с губ, как солёные льдинки. Именно в эту минуту она стала настоящей женщиной.

* * *

Какое страшное слово. Аборт. Что-то неприличное слышится в нём, что-то мерзкое, пакостное. Ещё в нём чувствуется скрытый приказ к действиям. Дьявольский приказ. Алина вошла в здание медсанчасти. Нужный адрес она нашла по рекламе. Удаляем беременность. Стоимость не указана. По телефону назвали сумму. Та оказалась по карману. Алина ещё долго мучилась, сомневалась. Посоветоваться не с кем. Позвонила бывшей школьной подружке.

— Ксюш, у моей знакомой проблема, просит совета, а я не знаю, что сказать, — уклончиво начала разговор Алина.

Умудрённая двумя неудачными замужествами и пятью несостоявшимися романами Ксения сразу уловила фальшивую ноту.

— Алинка, что-то случилось? — воскликнула подружка.

— Сотрудница на работе залетела, а парень никакой. Слышать не хочет о беременности.

— Линочка, ты что-то скрываешь от меня?

Алина хмыкнула. Пять лет не звонила любимой подружке. В суете и не вспоминала Ксению. Мельком слышала, как та живёт. Нашла с кем поговорить.

— Нет, Ксюш, что ты, ничего не скрываю. У меня всё отлично. Полный порядок!

— А на личном фронте? — дудела в нос подружка.

Она всегда гундосила. С детства и в любую погоду. Что-то с носовыми пазухами.

— На всех фронтах полный ажур! Так что посоветовать сотруднице?

— Аборт!

Алина вздрогнула. Страшное слово. Страшное. И пошло-поехало. Ксения долго рассказывала про свои медицинские операции, предупреждала о грядущих опасностях, но другого выхода для мифической сотрудницы не видела. Алина слушала вполуха. И без советов премудрой Ксении было ясно, что другого выхода нет. Дима никогда не женится. Ему не нужен ребёнок. Он сам, как ребёнок. За ним нужен уход, глаз и пригляд. Что там ещё требуется для маменькиных сынков? Алина вздохнула и прервала длинный монолог о безрадостной женской доле.

Затем потянулись бессонные долгие ночи, тягостные, выматывающие, без слёз и сожалений. Странно, но никаких сожалений не было. Алина была уверена в собственной правоте. Первая любовь: влюбилась, поверила, доверилась и доверила себя и своё тело. Хотела стать для Димы второй жизнью, соединить мысли и чувства, дышать с ним одним воздухом. Из всего этого остался лишь общий воздух, всё остальное нужно выкинуть на помойку, включая будущего ребёнка. И почему-то не было ненависти. Алина продолжала любить Диму. Вот такого, маменькиного сынка, несамостоятельного, безответственного. Где их взять, ответственных да самостоятельных? Вывелись мужчины. Вымерли. В новом мире выжил новый подвид мужской особи. К нему ещё долго будут приспосабливаться, а вот куда девать плод несчастной любви? Мучила неизвестность. После аборта будут осложнения. Какие? Алина представляла, как она скажет на работе про беременность. И мотала головой, запутываясь лицом в волосах. Нет. Это невозможно.

После разговора с Ксенией и нескольких бессонных ночей она записалась на аборт. Алину передёргивало от безобразного слова, хотя оно ни в чём не провинилось перед ней. Слово и слово. Есть команда для собак. Апорт. Милое такое словечко. Нужное. Понятное. Крепкое. Эти два слова различаются одной буквой, а по смыслу разные. Одно милое, второе безобразное. И Алина сжималась от страха и неизвестности.

В назначенный день поехала на операцию. Открыла дверь, в суматохе не заметила, как очутилась в палате. Запыхавшаяся женщина в белом халате скороговоркой перечислила требования: раздеться, надеть рубаху, бахилы и перейти в операционную. После — лёд на живот, лежать час, не залёживаться, переодеться и топать домой. Коротко, не очень ясно, зато доходчиво. Алина послушно кивала головой. Быстро переоделась и вышла в коридор.

И тут ей стало не просто страшно, она замерла в ужасе. Хотелось кричать, вопить и кусаться, но Алина сдержалась. Не дыша, пытаясь утихомирить бушующее сердце, она тихонько присела на стул. Вокруг толпились девушки, девчонки, подростки, школьницы. От тринадцати до семнадцати. Маленькие, юные воробышки. И щебечут, щебечут от страха. Алина похолодела. Она ещё не рассталась с юностью. Ей 23 года. Всего 23. Внутри не было взрослости. Там находилась маленькая девочка, но не взрослая женщина. А тут такое!

Алина впервые почувствовала себя древней как мумия. По сравнению с этими созданиями она была великовозрастной дамой. Девчонки покружили вокруг Алины, как птички, сбиваясь в стаю, о чём-то тихо галдели и переговаривались. Все хотели прижаться к ней, закрыться за её спиной, они теребили Алину за рукав широкой рубахи, заглядывали в глаза, о чём-то спрашивали. Алина, как могла, успокаивала заблудших овечек, забыв о собственных переживаниях.

Пропустив малолеток вперёд, она пошла на экзекуцию последней. Всё прошло гладко, как ей показалось. Только в конце что-то потянулось изнутри, словно из неё вытряхивали душу. Видимо, навсегда вытряхнули. Алина подивилась собственной выдержке, похвалила себя за выносливость и с ощущением тянущейся души добрела до палаты. Полежать ей не дали. Пришла медсестра и молча кивнула: мол, вставай, дело есть. Алина покорно побрела следом, а душа ползла позади. Все вместе пришли к доктору. Миловидная женщина брезгливо покачала головой, явно осуждая Алину за безнравственный поступок. Алина внутренне усмехнулась. Чужое презрение не трогало. Она сама себя презирала.

— К сожалению, есть осложнения, — негромко бросила женщина и пошелестела бумажками.

Слегка потрёпанные листы вздрагивали в её руках. Алина молчала.

— Операция прошла благополучно. Без осложнений. Есть одно «но» — у вас больше не будет детей! Никогда.

Как же это? Без осложнений, но детей больше не будет. Сказала, как гвозди забила. Впрочем, в женском голосе беспокойные нотки. Доктор суда боится. Не высшего, божьего, а простого, федерального. И ещё взысканий. Сразу видно — положительная дама во всех отношениях. Алина смотрела на вибрирующие пальцы и молчала. Эта женщина в день делает десятки абортов. Палаческая у неё работа. Грешница она. Великая грешница.

— Это приговор? — спросила Алина.

— К сожалению, да, — сочувственно бросила женщина, — но это не наша вина. Ваш организм так устроен. Не нужно было соглашаться на вакуумный аборт.

— Понятно, — Алина приподнялась со стула, — я пойду?

— Идите! — прозвучало властно и грозно.

Беспокойства в голосе не было. Поняла, что суда не будет. Никакого. Ни высшего, ни федерального. Можно перейти на другой регистр.

«Она же доктор, — подумала Алина, — умеет владеть собой».

В метро Алина ничего не чувствовала. Хотелось спать-спать-спать. Тянущее чувство окрепло. Из Алины будто высосали жизнь, но вскоре она привыкла к новому состоянию и забыла об аборте. Лишь изредка просыпалась от слёз, переворачивала мокрую подушку, чувствуя, что душа стала старше на сто тысяч лет. Беспечная юность закончилась там, в медсанчасти, на операционном столе.

* * *

В дверь робко постучали. Алина вытерла слёзы и крикнула, одновременно выдавливая из горла предательский комок:

— Входите!

На пороге топталась девушка, белёсая, с широким разлапистым носом.

«Не повезло девушке, — подумала Алина, напрягая память, где же она видела этот удивительный нос? — А-а, это магазин “24 часа”».

Девушка по имени Марина, Марина Квятко. Я её вызвала и забыла. А она помнит. Пришла. Волнуется. Как же, ведь она думает, что вызов в правоохранительные органы автоматически сопряжён с неприятностями. А у нас уже другие грабежи. Десятки и сотни преступлений. А этот грабёж зависнет вечным «глухарём».

— Присаживайтесь. Марина, — вежливо предложила Алина, забыв о собственных страданиях.

На реснице одиноко повисла самая клейкая слеза, Алина никак не могла сморгнуть её, но вытирать салфеткой не хотелось, а то Марина поймёт, что полицейские тоже плачут. Слеза подсохнет, подумала Алина и растянула рот в мнимой улыбке: мол, всегда рады видеть вас, свидетели преступлений.

— Здравствуйте, — сказала Марина и замолчала.

«Она тщательно выговаривает каждое слово. Боится что-нибудь ляпнуть», — подумала Алина, подыскивая подходящий вопрос, но в голову ничего не приходило.

— Здравствуйте, Марина, я надеюсь, вы что-нибудь вспомнили, какую-нибудь деталь, которая вас удивила.

Алина успокоилась, войдя в роль. Нашла нужную волну. Сейчас всё пойдёт как по маслу. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. Личные печали нужно оставлять на крыльце отдела. На работе принято думать только о работе. Степаныча бы сюда. Он бы мигом расшевелил эту заторможенную Марину Квятко.

— Да нет, всё уже рассказала вам, две сумки…

Не говорит, а почти шепчет. Запинается. Слова комкает.

— Два пистолета, — весело подхватила Алина, — а я ведь не об этом спрашиваю. А вдруг голос показался знакомым? Может, вы где-то раньше видели этих парней? Они пришли к вам случайно или по наводке? Есть какие-то мысли?

Услышав вопросы, Марина чрезвычайно перепугалась, белёсое лицо слегка посинело, а корни светлых волос, наоборот, налились кровью. Алина внутренне скорчилась. Получается, что она мучает эту девушку? Любой вопрос вызывает в ней муку мученическую. Без «скорой» не обойтись. Надо подождать, вдруг очнётся.

После долгой паузы Марина успокоилась. Лицо выправилось, напряжённые морщинки сгладились.

— Ой, что вы, я никогда не видела этих парней, голосов не слышала. Пришли по наводке? Вряд ли. У нас бедный магазинчик. Прибыли никакой. Выручки кот наплакал. Еле-еле на жизнь хватает. Одна радость — грабителям мало досталось. Наверное, расстроились, когда увидели, сколько взяли.

— Жаль, — искренне огорчилась Алина, — я надеялась, что, когда вы успокоитесь, шок пройдёт, то что-нибудь вспомните. Что-нибудь необычное. Жаль!

Марина посмотрела на неё и отвернулась, но Алина успела перехватить сочувствие во взгляде. Жалеет. Потерпевшая жалеет полицейскую. Как же это?

Обе помолчали, обдумывая, как бы быстрее попрощаться. Марину ждал в магазине работодатель, а Алину Батанов. Впрочем, Константин Петрович тоже являлся в своём роде работодателем. Алина невольно усмехнулась. Батанов ждёт результаты. Ему нужно показатели. Всем нужны показатели. Это как выручка от торговли в магазине. Марина продолжала исподволь изучать Алину, заметно было, что она хочет что-то сказать, но сомневается.

— Знаете, а я заметила, что один из налётчиков был в тапках! — решительно сказала Марина, отбросив сомнения.

— Как это? — удивилась Алина. — В тот день мороз был. Сильный. Я помню. У меня ноги замёрзли. А он в тапках…

— Да, я тоже удивилась, но потом забыла. А сейчас вспомнила. Ноги босые, а тапки для душа. Резиновые. Извините, что сразу не сказала об этом. У меня же такой шок был!

— Спасибо, Марина, что вспомнили. Это важная деталь, — пробормотала Алина, думая, что грабитель либо приехал на машине, либо живёт неподалёку от магазина. Одно из двух.

Они попрощались, испытывая одна к другой искренне сочувствие. Обеим срочно требовалась прибыль. В том или ином качестве.

* * *

Трудно переживать личную драму, когда окружающие и домашние не посвящены в подробности. Никто не знал, что случилось с Алиной. Она никому не рассказала о своём выборе. Мама ничего не заподозрила. На работе всем было всё равно. Мало ли что случается с сослуживцами. Аборт — дело житейское. С Димой отношения сошли на нет. Всё случилось стремительно. Была любовь, были романтические отношения, и вдруг Алина почувствовала, как он её раздражает. Всё раздражало, всё. Как дышит, ест, спит, разговаривает. Она вдруг поняла, что Дима абсолютно не развит. И шутки у него плоские. Алина его избегала. Она продолжала работать и молчала. Ей нравилось погружаться в себя, прислушиваться к внутренним монологам. Кто-то разговаривал внутри неё, сам с собой. Она не участвовала во внутреннем диалоге. Алина подумывала, а не сходить ли к психологу, но не решалась. А вдруг узнают на работе, что она тайно от всех посещает психолога? Тогда точно придётся уволиться, а другую работу найти сложно: кругом кризис, неустойчивость и нестабильность. Нужно терпеть. Перетрётся. Всё пройдёт.

Алина прошла в дежурную часть.

— Есть что-нибудь для меня? — спросила она у дежурного.

— Есть. На Кленовой улице ребёнок плачет, соседи беспокоятся, уже три раза звонили, — сказал дежурный, посмотрев в журнал входящих звонков.

— А им-то что? Ребёнок должен плакать, на то он и ребёнок. Отправь уполномоченного по делам несовершеннолетних, — рассеянно отозвалась Алина, судорожно вспоминая, где находится Кленовая улица.

Чужая территория. Там есть уполномоченная по детям, не в отпуске, не болеет. Скоро придёт. Через час её смена.

— Третьи сутки ребенок плачет. Сердца у тебя нет. Алинка, ты же женщина! — гаркнул дежурный, поняв по интонации Алины, что она не изъявляет особо горячего желания проверить сигнал граждан.

— Иду-иду, — скривилась Алина. — Кто со мной?

— Сержант Костин, — заулыбался дежурный.

Было чему улыбаться. Как гора с плеч. С Алиной лучше не связываться. Не захочет — не пойдёт. Скажет, жди, мол, уполномоченного по делам несовершеннолетних, а я по оперативным просторам пробегусь. Задребезжал телефонный аппарат. Дежурный схватил трубку и погрузился в новое происшествие. Вскоре Алина вышагивала по Большому проспекту. Сзади мельтешил сержант Костин. Он тоже побаивался строгого лейтенанта.

По старинной лестнице они поднялись на третий этаж. Обшарпанная дверь огромной коммуналки. Десяток звонков с табличками. В престижном районе города сохранился раритет коммунистического прошлого. Коммуналки никуда не исчезли и исчезать не собираются. Алина позвонила наугад. Долго не открывали, тогда она позвонила во все звонки. За дверью послышались шаги, переходящие в стремительный бег.

— Так-то лучше! — пробормотала Алина, улыбаясь.

В темноте невозможно было разглядеть, кто открыл дверь. Алина прошла по коридору, заставленному велосипедами, лыжами, разной рухлядью. Она шла на детский плач. Так гончая идёт на токующий звук. Далеко в конце коридора плакал ребёнок. Это был уже не плач. Писк, предсмертный хрип, мольба о помощи. Алина толкнула дверь. Заперто.

— Ключи!

— Нет ключей. Третьи сутки, как мамаша пропала. Ушла и дверь заперла, — раздался сзади хор голосов.

— Что ж раньше-то не вызвали? — сухо осведомилась Алина.

— Ждали, ждали, ждали, — вразнобой отозвались соседи.

— Сержант, выбивай! — приказала Алина.

Костин с готовностью приложился плечом. Послышался треск, но дверь не поддалась, только где-то под потолком тихо посыпалась штукатурка. Писк за дверь усилился. И настолько он был тоскливым, что Алина схватилась за грудь. Она ещё не знала, где у неё находится сердце. Когда она любит, сердце стучит везде, точнее, не стучит — оно колотится, бьётся, вырывается, стремясь выскочить наружу. Это от счастья. А в горе, где оно, это сердце, и как его успокоить?

— Бей! Дайте топор, молоток, что-нибудь дайте! — крикнула Алина, не повернув головы.

Она обращалась к соседям. Страшно было обернуться назад. Хотелось спасти того, за дверью, кто безуспешно звал на помощь любого, кого угодно, лишь бы пришли. Он зовёт давно. Судя по сдавленному писку, уже не верит, что кто-нибудь придёт на его мольбу о помощи. Сзади кто-то зашуршал тапками, убегая в глубину длинного коридора. Костин налёг плечом, двинул шнурованным ботинком, и снова посыпалась штукатурка, всё затрещало, и дверь распахнулась.

Алина оттолкнула сержанта и нагнулась, пытаясь разглядеть в дневной полутьме маленького человечка. Боковым зрением оглядела комнату, определив, что из-за грязных окон света мало, мебель старая, разбитая, пол немытый. Очередной бомжатник. Здесь живут нелюди. Всё это промелькнуло и исчезло. И вдруг в шею вцепились маленькие тонкие ручки. Крепко вцепились. Алина зажмурилась. В нос ударил запах кала. Ребёнок прижался к Алине — не отодрать. Она разогнулась, пытаясь снять с себя хрупкое тельце. Не тут-то было. Малыш держал железную хватку. Сержант попытался осторожно высвободить Алинину шею от цепких ручек, но детские пальцы не разжимались. Алина беспомощно оглянулась. Соседи гурьбой толпились поодаль, боясь приблизиться. Опрятный старичок держал топор в правой руке, словно прицеливаясь к мишени. Алина выдохнула. Впервые она испытывала подобное потрясение. Угораздило же вляпаться! Ребёнок словно сросся с нею.

— Сержант, вызовите «скорую»! — коротко бросила Алина, придерживая ребёнка.

Не ел несколько дней, заметно по реакции. Объел обои внизу. Обгадил площадку перед дверью. Просил защиты и выживал-выживал-выживал. Кажется, ел собственное дерьмо. Весь в испражнениях. Алина вспомнила, что утром надела новый джемпер и снова поморщилась: что за чепуха лезет в голову.

«Скорая» приехала быстро. Врач и медсестра долго упрашивали мальчика, пытаясь разогнуть его пальчики, но он лишь крепче вжимался в Алину. Тогда ему вкололи усыпляющее. Прошло ещё пятнадцать минут, наконец, постепенно и тихо, продолжая цепляться и шевелить пальчиками, ребенок отвалился от Алины, сонный и вялый.

— Знаете, пока он сидел на мне — ни разу не пискнул! Всю силу в хватку вложил. Удивительное дело, — сказала Алина, оглядывая юбку и джемпер.

Разводы и пятна от детских каловых масс. Придётся ехать домой. Всё снять и бросить в стиралку, иначе запах не выветрится вовек.

— Силу почувствовал, — вздохнула женщина, поправляя чепчик. — Эк, он вас уделал! Куда же вы теперь?

— Домой, — улыбнулась Алина, — переоденусь. А волчонка куда повезёте?

— В больницу, а оттуда его переправят в дом ребёнка. Кто-нибудь усыновит.

— Так у него ж мать есть, — подал голос безмолвный дотоле сержант.

— Да какая там мать! — загалдели соседи, сливаясь в общий хор. — Пьянь несусветная, синюха, то мужиков водит, то дома неделями не ночует. Раньше хоть дверь оставляла открытой, мы смотрели за ребёнком по очереди, а тут закрыла.

— Сейчас много таких, — посетовала доктор, помогая медсестре завернуть спящего мальчика в простыню.

Подхватив почти невесомое тельце, работники «скорой» повезли ребёнка в больницу. Алина собрала акты в папочку, строгим взглядом окинула соседей и сказала, стараясь выглядеть, как можно солиднее:

— Придёт эта горе-мамаша, пусть сразу в отдел явится. Иначе засаду пришлю!

— Явится-явится! — слаженно закивали обрадованные соседи. — Сами проводим до отдела.

Алина позвонила дежурному, тот от души посмеялся и отпустил её на два часа — переодеться. Она долго стояла под душем, прогоняя тоскливые мысли и прогорклый запах. Вскоре Алина выскочила из парадного, сияя безупречным видом. Телефон сотрясался от вибраций. Звонили все, кому не лень: дежурный, участковый, начальник, старший группы — все, кому она понадобилась на службе. Алина почти бежала. Люди ждут. Алина усмехнулась, удивляясь хорошему настроению. И вдруг что-то остановило её. Что-то пронзило изнутри. Какая-то огромная игла прошила насквозь — от пяток до мозга, разрывая организм на две части.

Алина покрутила головой, пытаясь войти в прежнее состояние. Этакий коллапс, явно к перемене погоды. Температурные скачки погубят человечество. Но это не атмосферная буря. Здесь что-то другое. Организм взбунтовался. Что же вызвало острый приступ тоски? Алина прислонилась к грязной стене дома, не обращая внимания на налёт копоти и пыли. В эту минуту Алину ничто не волновало, даже чрезмерная чистоплотность. Она хотела понять себя, найти причину внезапного недомогания. Мимо спешили редкие прохожие. Выравнивая дыхание, Алина одновременно прислушивалась к себе. Пульс уже не частил. Стало легче дышать. Сердце не выскакивало из груди. В висках прекратили крутить шуруповёртом.

Постепенно отчаяние растворилось в воздухе. Алина отцепилась от стены и побрела в отдел. Перед глазами стоял маленький мальчик. Он всматривался в лицо Алины и ждал-ждал-ждал. А она отворачивалась от него, пряча глаза. Клонилась книзу, лишь бы не встретиться с малышом взглядом. Его тонкие ручки мельтешили вокруг шеи, словно сжимались в тугое кольцо. Алина почувствовала, что вновь задыхается. Она набрала воздуха в лёгкие и поднялась на цыпочки, не замечая удивлённых взглядов прохожих. Людей на улице стало больше. Они, как большие птицы, всё кружили и кружили вокруг Алины, словно слетались на мертвечину. А она, запрокинув голову, широко открыла рот, боясь, что уже никогда не вдохнёт городской воздух, наполненный угарным газом от автомобильных выхлопов. Вдохнула. Выдохнула. Приняла прежний облик и припустилась бежать, забыв, что надела модельные ботиночки. И не на каблуках, но ходить невозможно. В них только кросс и сдавать! Адская боль, вызвавшая приступ тоски, не проходила. Алина уже ничего не чувствовала, кроме одного — быстрее добежать до отдела. Вдруг упустит время? Не упустила. Дежурный сидел за столом и что-то писал. Алина проскочила сквозь ограждение, устроенное в целях защиты от террористов, и очутилась перед столом.

— Где он?

— Кто? — нахмурился дежурный, не поднимая головы.

— Ребёнок? Тот, что с улицы Кленовой, сам меня туда послал! — рассердилась Алина.

— В больницу отвезли, ты же сама акт оформила и сдала с рук на руки, — хохотнул дежурный, отодвигая журнал, — ты что, Кузина, с глузду съехала?

— Сам ты съехал, — разозлилась Алина, — я знаю, что он в больнице, но в какой? Как узнать?

В дежурную часть потихоньку набирался народ. Предстояла пересменка.

— Позвони в «скорую» — диспетчер скажет, в какую именно больницу отвезли твоего недоноска.

Дежурный отмахнулся от Алины и отошёл к окну. Она подскочила к нему и выкрикнула:

— Он — не недоносок! И он — не мой! Пока. Почему недоносок?

— У бомжей не бывает нормальных детей. Он — недоносок. Проклятый еще при зачатии, — недовольно буркнул дежурный и отодвинулся от Алины.

Она помахала сжатыми кулаками, попрыгала перед ним, разевая рот, не имея сил и возможности что-то произнести. Алина словно забыла все слова. Всё на свете забыла, настолько сильным были отчаяние и обида.

— Ты чего ко мне прицепилась, Кузина? — рассвирепел дежурный. — Мне не до тебя! Смотри, сколько входящих звонков. Весь город с ума сошёл. А ты иди на рабочее место. Иди! И не думай о плохом. Начнёшь о бомжах думать — быстро в ящик сыграешь. Их много, а ты одна! Мне на твои похороны скидываться не хочется. Молодая ты ещё. Молодая и ранняя.

Наступила тишина. Сбоку сопели постовые, перевооружаясь, бряцали затворами, щёлкали магазинами, проверяя боеспособность пистолетов.

«Я найду этого ребёнка и усыновлю! Он будет моим. Только моим. Я сделаю его счастливым!»

Алине казалось, что она нашла выход из безвыходного положения. Она настолько сроднилась с будущим приёмным сыном, что не могла уже представить свою дальнейшую жизнь без него.

* * *

Несколько бессонных ночей окончательно доконали Алину. Она не могла ни о чём думать. Показатели, прибыли, успехи — ничего не трогало её. Всё казалось пустым и неважным. Будущее тоже отодвинулось. Нужно было что-то делать. Здесь и сейчас. Алина легко установила адрес больницы. Осталось собрать документы, но и с этим она быстро справилась. Когда Кузина пришла в отдел опеки, её встретили холодно. Женщины неопределённого возраста неприязненно смотрели в бумаги, на Алину лишь косились, не решаясь посмотреть ей в лицо. Холодное казённое помещение. Окна настежь, кондиционер работает, сами, как рыбы. Немые и снулые. Кругом столы, стулья. Сейфы. Много сейфов. Что они там прячут? Детей?

— Никто вам не отдаст этого ребёнка! Мать ещё не лишена родительских прав. А когда её найдут и лишат, мы подберём других усыновителей или опекунов.

— А почему мне нельзя отдать ребенка? — возмутилась Алина.

— Вы это, женщина, не кричите тут, видите, какая вы невыдержанная. А с приёмным ребёнком железные нервы нужны. А у вас их нет, — сказала приятная блондинка с чёрными корнями.

— К тому же у вас такая работа, что ребёнка нельзя доверить. Вы же в полиции работаете?

Алина обернулась. Вопрос задала вторая женщина — та, что сидела у стены. Злая, лет под пятьдесят, полная, брюнетка. Дурно пахнет немытыми подмышками. Почему они все такие злые?

— Да. В полиции.

Алина тряхнула головой, пытаясь отвечать спокойно, без нервов.

— Значит, у вас ненормированный рабочий день. Мужа нет. Кто будет смотреть за мальчиком? Мы, что ли? У нас есть свои дети. Родные. Кровные. Идите, женщина! Не мешайте работать.

Алина прикусила губу. Они так разговаривали потому, что отдел опеки обслуживал чужую территорию. В своём районе Алина дружила с работниками службы опеки и попечительства. Часто заходила по служебным делам, никаких раздоров не было. Ни разу. Что же происходит? Где она допустила промах?

— Послушайте, девушка, — раздалось с третьего стола, стоявшего у окна.

За ним сидела сверстница Алины, тех же лет, похожая причёска, одежда. Современная мода делает людей однотипными.

— Да, — обернулась Алина.

— Вам не отдадут малыша. У вас нет семьи, мужа и спокойной работы. Выбросьте этого мальчика из головы. Это была плохая идея!

Простые слова отрезвили Алину. Шумно выдохнув, она вышла из кабинета, махнув рукой на прощание. Алина шла и плакала. Жаль было несчастного мальчика, себя и туманное будущее обоих. Душа по-прежнему ползла за ней следом.

А ночью приснился сон. Тот мальчик с улицы Кленовой всё шёл и шёл к Алине, а она протягивала руки, но он никак не мог дойти. Она пыталась побежать, но ноги будто завязли в чёрном битумном варе. Так и шли они навстречу друг к другу и не могли встретиться. Она видела его глаза, слышала милый запах детской шейки, ощущала дуновение ветра на соломенном смешном чубчике. И так ясно видела его, а чуть не умерла от нахлынувшей любви. Алина хотела заплакать от того, что не может прикоснуться к нему, но вдруг поняла, что это ангел. Они воздушные. К ним нельзя прикоснуться.

«Теперь у меня есть ангел! Он будет приходить ко мне во сне».

Алина проснулась и заплакала. Она больше не будет одна. Никогда. У неё есть незримый защитник. Он не бросит её. Не предаст. Он всегда придёт к ней на помощь. Ведь это её ангел.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Это произошло после второго совещания. С утра собирал Батанов, а в двенадцать предписано явиться к Малышеву. Алина безропотно появилась и на первом, и на втором, но её появление не вызвало восторга.

Специалисты по угонам угрюмо молчали. Радоваться было нечему. Показатели неуклонно ползли вниз. Алина приняла угрюмый вид, чтобы не выделяться на общем фоне и предъявила начальству результат многодневного сидения за компьютером: аналитические справки, выборки, выкладки, обзоры. Батанов забрал подготовленные материалы и молча кивнул: мол, свободна, пожалуйте на выход и с вещами. Он всегда так многозначительно кивает. Хорошо, что вслух ничего не произнёс, видимо, мозоль набил на языке.

«Да они все тут онемели», — подумала Алина и, не прощаясь, вышла.

Посмотрела на часы: до второго совещания оставалось время — можно было добежать до магазина, но Алина передёрнулась от отвращения, вспомнив качество продуктов в соседнем мини-супермаркете со зловещей вывеской «24 часа». Лучше умереть с голоду, чем питаться всякой дрянью из заведения с абсурдным наименованием. Она уселась за стол и немного подумала о своей личной жизни. Проблема выбора больше не беспокоила Алину. Она выбрала свой путь. Без объяснений рассталась с Димой, молча уехала от матери. Они считают, что она их предала. Пусть считают. Время покажет, кто прав, а кто виноват. Если бы не съехала от Елены Валентиновны на съёмную квартиру, органы опеки отнеслись бы к ней более благосклонно и отдали бы мальчика с улицы Кленовой на попечение. Но не судьба. Жаль, что не решилась тогда, а ведь если бы сказала Диме про беременность, всё было бы иначе. Теперь не страдала бы от приступов одиночества. Алина потёрла виски. Не было бы иначе. Всё произошло спонтанно, но осознанно. Как и должно быть. Ни о чём нельзя жалеть. Ни о чём и ни о ком. И себя жалеть не надо. Судьбе виднее.

На втором совещании она немного задержалась, что явилось событием неординарным. Сначала пошло, как шло всегда, своим ходом. Малышев глянул на неё мельком, словно они уже виделись. Алина не обиделась. У него неприятности из-за «глухарей». За время расследования группа Малышева не продвинулась ни на шаг. Ни на след. Ни на миллиметр. Из расследования не выдернули ни одной ниточки. Оперативники и стажёры топтали землю, ходили по адресам, выявляли, задерживали, допрашивали. Всё впустую.

— Что у тебя? — сухо бросил Малышев.

— Добрый день, Игорь Константинович, — натужно выдавила из себя Алина, — вот, сделала статистику по без вести пропавшим. Цифра колеблется от 70 до 100 тысяч в год. Пропадают в основном трудоспособные мужчины и женщины. Затем идут подростки и дети, на последнем месте пенсионеры. Чаще всего пропадают рабочие и бизнесмены. Бомжи, дети.

— Так-так, дальше, — нетерпеливо махнул рукой Малышев, — это я и без тебя знаю!

— Также возросло количество неопознанных трупов. В основном, их захоранивают безымянными. Через две недели отправляют в номерную могилу. Случаи эксгумации чрезвычайно редки.

— Это ты к чему?

— Эти два трупа — не наши.

— А чьи? — усмехнулся Малышев, с трудом сдерживая смех.

Алина вздохнула. Продолжать в таком тоне невозможно. Он ей не верит. Любое слово вызывает агрессию, прикрытую недоброй улыбкой.

— Они приезжие, местных с установленными параметрами в розыск не заявляли. На трупах обнаружены куски ткани от одежды, лица обезображены, но пол установлен. Я проверила все базы данных. Бюро регистрации несчастных случаев выдало мне сведения о пропавших без вести в нашем городе. Я проверила Единую телекоммуникационную информационную систему. Перетряхнула ГИЦ — главный информационный. Центр, где концентрируются данные об алиментщиках, беглых преступниках и должниках. Эти два — не наши. Они приезжие.

— Понятно, что приезжие, — потеплел голосом Малышев, и из скучного дядьки сразу превратился в нормального человека. — Понятно, милая. Спасибо за лекцию, прочитанную с полным знанием предмета. Лучше подскажи, как мы их установим? Есть идеи?

— Есть одна, но еле живая.

Алина подула на волосок, прилипший к щеке: видимо, вспотела от волнения.

— Что это значит — еле живая идея? Что ты хочешь сказать? — вскинулся Малышев.

— Нужно проверить скупки краденых телефонов. Были же у них телефоны. Может, что-нибудь выскочит. Сегодня проверю.

— А-а, тоже мне идея, — отмахнулся Малышев, — мы уже проверили все скупки в городе. Пусто!

Он мне не верит. Никому не верит. Даже самому себе. Совсем разуверился в жизни. Алина с сочувствием посмотрела Малышеву в глаза. В них усталость и тоска. И ещё скука. Наверное, рутина заела.

— Не в городе. В районе. Проверка не должна быть одноразовой. Это же не, не… — она запнулась, подыскивая подходящий аргумент.

Малышев не дал договорить, взмахнул кулаком, рассекая воздух, и крикнул, заглушая шум голосов входящих оперативников:

— Я понял, понял, какой должна быть проверка! Многослойной, а не одноразовой. Это же не презерватив. Что ж, тебе и карты в руки. Иди, проверяй! Делай, что хочешь, только не мешай работать!

Отвернулся. Заскучал. Смотрит в бумаги, потирает переносицу. Кузина протиснулась сквозь толпу мужчин и вышла из кабинета. Натягивая перчатки, подумала: может, взять кого-нибудь в помощь, но, вспомнив попытки найти верного напарника, покачала головой. Нет, каждый должен рассчитывать на себя. Напарники только в постели хороши. Работать лучше в одиночку. Через пять минут она уже околачивалась на Сенном рынке, изображая из себя дурно воспитанную девицу, утратившую с похмелья телефон. В центры по продаже бэушных телефонов можно не ходить. Там всё проверено. Надо искать запретный плод. Он быстро нашёлся — сам, без каких-либо усилий.

— Девушка, девушка, купите телефон, вот, посмотрите, последняя модель! — прошептал плотный коренастый парень в куртке с капюшоном.

Алина с тоской посмотрела на ткань куртки. Точно такая же была на том трупе, на который она выезжала для оформления в первый раз. Алина запомнила цвет и фактуру незатейливой мужской одежды, несмотря на тошноту и рвоту. Это был первый труп в её жизни, и она опозорилась. Оперативники ещё долго смеялись, вспоминая печальный опыт Алины. Впрочем, и мужчины бывают слабыми. Дима Воронцов тоже прокололся. Его стошнило на сумке с расчленёнкой, но он сумел скрыть свою слабость от окружающих. Потом прибежал плакаться в жилетку, и Алина искренне ему сочувствовала, утешая, думая, что каждый человек имеет право на слабость и слёзы. И неважно, мужчина он или женщина. И на войне, бывает, мужчины плачут. Воронцов быстро выплакался и забыл про свои слабости. А она-то запомнила.

— Мне бы попроще чего-нибудь, — покачала головой Алина, мысленно радуясь подвалившей удаче, — что-то с бабосами туго стало. Сам знаешь, как бывает.

— Знаю-знаю, — угодливо поддакнул парень и раскрыл баул, в котором вперемежку валялись сотовые телефоны разных марок. Хорошего качества, дорогие, но выглядели они нелепо, как куча грязного барахла.

— Откуда такое богачество? — восхитилась Алина.

Она впервые видела такое огромное количество дорогих телефонов.

— Приносят, просят помочь продать без оформления, приходится помогать людям, — уклончиво ответил парень, — ты выбирай-выбирай. О цене договоримся.

Алина копалась в сумке, перебирая бесполезные гаджеты и думая, что уголовную ответственность за скупку краденого несёт тот, кто осознаёт, что приобретает похищенное имущество. Обычно скупщики прикидываются, что верят продавцу на слово, хотя заведомо приобретают краденый товар. Не прижать такого бизнесмена в кавычках, ни дела возбудить. Сразу в отказ пойдёт.

— Пожалуй, этот, — она вытащила гаджет приятной наружности, гладенький, чистенький, словно только что с витрины магазина.

— Не-а, не пойдёт, — парня перекосило от Алининой наглости: мол, с бабосами у неё туго, и при этом выбирает самый крутой айфон. — Дорого. Не потянешь. В кредит не даю.

— А подождать можешь?

Алина огляделась. Рынок бурлил, как кипящий чайник, о котором давно забыли. Воды осталось немного, вся уже выкипела, но шуму много, а толку мало. Никто больше ничего не покупает, люди просто ходят, смотрят, толкаются, перемещаются от лотка к лотку, кто-то ворует, кто-то присматривается к потенциальной жертве.

— Чего ждать-то? — пробурчал парень, озираясь по сторонам.

Его тяготила беседа с невыгодной клиенткой.

— Схожу домой, родаков потрясу, может, добавят, — затараторила Алина, заглядывая парню в глаза, но его взгляд ускользал: сразу видно, прохвост не любит смотреть в глаза.

Бизнес у него опасный: в любой момент могут посадить, пристрелить, ограбить. Он — потенциальная жертва. Этому барышнику деньги нужны, а не разговоры. Глазками его не возьмёшь. Девиц ему хватает.

— Бери другой, вот этот, — парень вытащил ещё один, попроще, но яркий и вызывающий. Девушкам такие нравятся.

— Нет, с такими в метро ездят, а с этим в «мерседесе», — засмеялась Алина, роясь в сумке с крадеными телефонами, айфонами и смартфонами.

— Ух, мерседесная ты моя! — восхитился парень. — Тебе на время телефон нужен или как?

— Да так, можно и поносить, — Алина с радостью подхватила шутливый тон, — кто узнает, что я его на рынке купила. Никто.

— Тогда бери и проваливай! А то внимание привлекаешь. Вон ты какая длинная.

Парень сердито рванул молнией и закрыл сумку. Вдали замелькали фигуры в форменной одежде. На рынок нагрянули полицейские.

— Заметут? — посочувствовала Алина, оценивая обстановку.

Может, вывести парня за красную линию?

— Чего? — возмутился парень. — У меня тут всё схвачено. Они в доле. Поняла?

Алина кивнула. Если люди в форме в доле — поход на рынок заведомо обречён на провал. Ничего стоящего она здесь не найдёт. Малышев был прав.

— Да ты не парься! По пивку хочешь? Я Витя, а ты?

Алина оглянулась. К ним приближались полицейские. Это не местные, из другого района. Сразу видно, решили совершить набег на чужую территорию.

— Надя я. Надежда. Пошли, Вить, — она подхватила его под руку и потащила к выходу.

Витя закинул сумку на плечо и прижался к Алине, изображая из себя заботливого семьянина.

— Вить, а полиция находит краденые телефоны?

Алина не надеялась на ответ, а спросила, чтобы закинуть наживку. Не клюнет, значит, сегодня не повезло. Клёв — дело ненадёжное.

— Находит. Но редко. Кто вставляет прогу, тому везёт. Приходит эсэмэска на другой телефон, что кто-то вставил свою сим-карту с указанием сотового оператора. Тогда пострадавший пишет заяву, менты принимают, отправляют запрос в сотовую компанию.

— И что?

— И ничего. — Витя огляделся в поисках бара или кафе. — Сотовая компания на такие запросы долго ответ пишет. Замучаешься ждать. А ментам выгодно. Работы меньше.

— И что?

— Да что ты заладила: и что, и что? Ничего! Пока они переписываются, я успеваю сбросить товар.

— А кто сдаёт-то? Те, кто стырил, или кого-то просят?

Алина шла сзади Вити и не понимала, как она выйдет из дурацкой ситуации. Ну не любит она пиво, терпеть его не может. От вида пивной банки тошнит. А ведь Витя надеется, что она составит ему компанию. Он первым вошёл в пивбар и придержал дверь, пропуская Алину вперёд.

— Иногда сами, иногда кого-то просят. Часто старушки приносят.

Витя разговорился. В помещении бара было душно и влажно. Облако горячего пара оседало на лице микроскопическими капельками, словно в баре моросил горячий дождик.

— А откуда у старушек смартфоны? — удивилась Алина, снимая куртку.

Витя внимательно рассмотрел Алину и, кажется, остался доволен осмотром. Повесил куртку на вешалку, уселся рядом и заказал пиво. Затем деловито пошуршал пластиковым меню, прочитал названия блюд и спросил:

— Есть будешь?

— Буду! — обрадовалась Алина, вспомнив, что не ела со вчерашнего вечера.

Домой приходит поздно, готовить некому, до магазина не добежать. Впрочем, съёмную квартиру нельзя считать домом. Временный бивуак.

— И я буду!

Витя заказал по отбивной и салату. Потом они ели, а Витя рассказывал. Оказалось, краденые телефоны приносят на продажу чаще всего пожилые женщины. По просьбе неблагополучных сыновей. Принесут, заберут деньги и быстро уходят. Подолгу не разговаривают. Всё молчком, молчком. Словно стесняются. Есть официальные скупки, но туда несут чистые телефоны, с документами. На рынок идут те, кому есть, что скрывать.

— А тебе не жалко, ну, тех, кого обчистили? — салат исчез в желудке, отбивная только усилила аппетит. Одна котлета не утолила голод, придётся вторую выпросить.

— А чего их жалеть? — удивился Витя. — Понимаешь, кражи — это двигатель прогресса. Тот, у кого украли, что делает?

— Идёт в полицию, — нерешительно предположила Алина.

— А ни фига! Он идёт покупать новый. У кого бабосы, как ты говоришь, есть, идёт в магазин или центр и покупает навороченный телефон или смартфон. А ведь его нужно произвести, создать, привезти, растаможить. Чем больше воруют, тем выше уровень цивилизации. Ещё хочешь?

Витя показал на пустые тарелки. Алина покосилась на барную стойку. Там были выставлены образцы суши. Витя перехватил её взгляд:

— Не надо мешать рыбу с мясом. Ещё по отбивной?

— Да, по отбивной, два раза! — развеселилась Алина и вдруг оглянулась.

Мелькнуло знакомое лицо. Небритый мужчина лет сорока тяжело усаживался за соседний столик. Из туалета вышел второй, примерно таких же габаритов и присоединился к нему. Они заказали пиво и вяленую рыбу. Витя кивнул одному из них.

— Ты знаком с ними?

— Я тут всех знаю, — заважничал Витя, — они мне по жизни должны. Чуть что — сразу ко мне бегут. То да сё, то телефон нужен разовый, чтобы позвонить и смыться, то деньжата закончились, то свести с кем-нибудь.

Он пощёлкал пальцами, показывая знаками официанту, что выйдет на минуту. Витя ушёл курить, а Алина судорожно вспоминала, где она видела этих мужчин. Перебрала в памяти события последних трёх месяцев, что-то мелькнуло перед глазами, и она вспомнила: этих мужчин она видела в пивбаре «Кружка». Она сидела с ними, пытаясь отыграться за сорванную разработку. Ничего не вышло. За ней пришла мама и забрала с собой. Алина усмехнулась. Три месяца назад такое ещё могло случиться. Сейчас она живёт отдельно от матери и чувствует, что с того эпизода прошло не три месяца, а триста лет. Запахло табаком. Вернувшийся с перекура Витя, по-дружески обнял Алину. Она не дёрнулась, поняв, что это дружеское объятие.

— Не скучала без меня?

— Да нет, сидела, вспоминала, где я видела этих мужчин, — она кивнула в сторону соседнего столика.

— Вспомнила?

— Да, в «Кружке», они там проституток снимали, — она отпила глоток горького напитка. Какая мерзость — это пиво! Жаль мужчин, они столько мерзости в себя вливают. Поэтому и агрессивные. Алина мысленно отметила, что спокойно оперирует разными словечками, о существовании которых три месяца назад ещё не знала, а если и знала, то не пользовалась ими.

— А ты что там делала? — опешил Витя, делая круглые глаза.

— То же самое, что и здесь, пиво пила, салат ела, людей разглядывала, — улыбнулась Алина.

Она говорила правду. Вите ответ пришёлся по душе. Он раскинул руки по спинке деревянной скамьи:

— А-а, понятно, своя, значит! А это мои кореша. Подойду поговорю, а то неудобно.

Витя пересел за соседний столик, а Алина судорожно соображала, что нужно сделать, чтобы Витя познакомил её с мужчинами, но так, чтобы они к ней не приставали. Ничего умного в голову не пришло. Когда Витя вернулся, она спросила:

— Ну что, поговорил?

— Да, поговорил, помочь надо, беда у них, — он с неохотой поковырялся в тарелке.

— Какая? — у Алины тоже пропал аппетит, она с ненавистью смотрела на отбивную: надо съесть, а то Витя обидится.

— Да, Вован пропал. Кореш мой. Поехал смотреть комнату у «Парнаса» и исчез.

— А они гастарбайтеры?

Вот она, ниточка! Сразу захотелось есть. Это на нервной почве. Любимая мамина присказка. Алина вцепилась зубами в котлету. Неужели удача?

— Да, эти с Украины. А Вован с Белоруссии. Стройкой занимаются. А там сама знаешь: то кинут, то по башке настучат, то ментам сдадут. Они ко мне за разовыми симками бегают, чтобы не регистрироваться.

— А они заявили, что Вован пропал? У него же, наверное, семья, дети, раз на заработки приехал.

Витя хмыкнул, доел отбивную и залпом выпил пиво. Посмотрел на Алинину порцию, и она быстро сообразила:

— Пей, мне что-то не пошло. А я лучше кофейку.

— Да кто его искать будет? Гастарбайтер, он и в Африке гастарбайтер! Лишний человек. Без регистрации, без жилья. Пустое место. А с ментами только свяжись. Сначала заяву примут, а потом по всем делам таскать начнут.

— Как же так? — растерялась Алина.

— А так! Был человек, и нет человека. И никому нет дела.

Витя пошарил рукой в сумке и вытащил абсолютно неприглядный айфон.

— Держи! Дарю.

— Что ты, мне неудобно.

— Бери — сказал!

И оба засмеялись. Получилось смешно. Уже на улице Алина поняла, что упустила что-то важное, а что, не смогла объяснить себе. Она почти бежала, судорожно соображая, что делать дальше.

* * *

Во вторник Алину проигнорировали и на совещания не позвали. Ни на одно, ни на второе. Малышев молча кивнул на ходу, а Батанов пробурчал что-то нечленораздельное. Ругнулся, наверное, вместо приветствия. Алина посидела за компьютером, клацая по клавиатуре, затем набросила куртку и отправилась искать Воронцова. Дима стоял у окна, разбирая пропыленные листы бумаги. Кипы и пачки заброшенных пожелтевших страниц и томов лежали повсюду, словно горы бурого снега, оставшегося после нудной и надоевшей зимы.

— Димыч, привет!

— А-а, это ты? — он не обернулся.

Сегодня со мной никто не здоровается. Решили до завтра погодить. Алина подошла к Диме и осторожно заглянула ему в глаза, выворачивая шею.

— Дим, помоги мне, пожалуйста! Вопрос жизни и смерти.

— Помирать собралась?

Никакой реакции, словно не было между ними любви, горячей постели, влажных простыней и бурных ласк. Ничего не было. Полное и безоговорочное отчуждение.

— Димыч?

— Что?

— Посмотри на меня, пожалуйста! Повернись ко мне лицом, а к окну спиной!

Воронцов со скрипом повернулся, впрочем, заскрипел стул, упёртый его коленом. Оба засмеялись, но натужно, по принуждению, одновременно сожалея, что когда-то были близки.

— Чего тебе?

И голос чужой, и глаза пустые. А когда-то в них бурлила жизнь. Димины глаза были наполнены страстью, чувством и нежностью. Алина нравилась ему. Она казалась маленькой девочкой, несмотря на высокий рост и длинные ноги.

— Понимаешь, я ходила на Сенной рынок, там познакомилась с парнем, его Витей зовут, и он подарил мне айфон!

Воронцова будто током ударило. Он дёрнулся и почернел, словно сгорел заживо.

— Да ты не подумай ничего плохого! Я по работе, по Малышевскому заданию ходила, — затараторила Алина, немного радуясь, что Воронцов приревновал её к Вите. Иначе бы не дёргался, как ужаленный.

— Да ничего я не думаю! И Малышев тебе никаких заданий не давал. Я знаю, как он к тебе относится. Ты для него пустое место.

И снова холодные глаза, как у мёртвого. Алина задохнулась от его неприязни. Столько ненависти исходило от любимого мужчины, столько презрения — не было сил выдержать. А надо выдержать, надо. Иначе придётся жалеть всю жизнь, что не использовала единственный шанс.

— Ну, Димыч, ну, пожалуйста, сходим вместе на Сенную, а? Мне не справиться с этим Витей в одиночку.

Алина прыгала вокруг Воронцова, заглядывая ему в глаза, и разок-другой умудрилась погладить по руке. Дима снова дёрнулся, да так сильно, что сместился в сторону. Алина оказалась напротив него, глаза в глаза, лоб в лоб.

— Никуда я с тобой не пойду! Поняла?

В последнем слове клокотала беспричинная ненависть. Пустая, ни на чём не основанная ненависть. А если бы он узнал о беременности? Алина сразу озябла и нервно потёрла руки. Хорошо, что не рассказала. Пусть он ничего не ведает. Эта тайна не для него. Кузина повернулась и вышла из кабинета. Вовремя улетучилась: в дверь уже протискивались оперативники, возвращавшиеся с совещания у Батанова. Ей уступили дорогу, многозначительно покрутив пальцами у висков, причём сделали этот жест одновременно все, кроме Хохленко. Алина обрадовалась и уцепилась за него:

— Дэн, постой, дело есть!

— Какое у тебя ко мне дело? — удивился Хохленко.

— Хорошее, на миллион рублей, — вовсю кокетничала Алина, надеясь раззадорить Дениса.

Хохленко больше всех в группе нужны были показатели. Его собирались прочищать, вычищать и увольнять за отсутствие показателей в раскрытии преступлений на вверенной ему территории.

— Показатели будут, — пообещала Алина, загадочно посверкивая глазками. В ход пошло всё, даже девичьи хитрости.

— И? — заинтересовался Хохленко, недоверчиво вглядываясь в блестящие глаза Алины.

— Понимаешь, Малышев меня терпеть не может. Никого не даёт в помощь. У нас не сложились отношения. Он мне не верит. А я ему. Мы как два барана. Упёрлись, никто уступать не хочет. А я сходила на Сенной рынок и познакомилась с парнем. Витей зовут. Он мне айфон подарил. Вот!

Алина повертела красивой игрушкой перед носом изумлённого Хохленко.

— И?

Хохленко стремительно терял интерес. Надо его замотивировать.

— И вот, надо пойти узнать данные двух работяг из Украины, это его знакомые. У них друг пропал. А заявления нет. Они боятся ментов.

— Не ментов, а сотрудников полиции, — шутливо заметил Хохленко, что-то мысленно соображая.

— Ты тугодум, Дэн, тормоз! Идём быстрее, а то время упустим. Малышевские нас опередят, раскроют мокруху, и нам с тобой премию не дадут!

Хохленко вздрогнул. Слово «премия» подействовало на него, как стимулятор. Он оживился, будто мельдония глотнул, завертел головой, придумывая на ходу, какой бы найти благовидный предлог, чтобы отпроситься у начальства. Ничего не придумал, махнул рукой, и они побежали к выходу. Дежурный, заметив странные передвижения не менее странной парочки, кивнул из-за перегородки: мол, понимаю, скоро вернётесь живыми и здоровыми.

— Дэн, а как с ним поговорить, чтобы он не догадался?

Они бежали к рынку, стремясь успеть и туда, и сюда: чтобы и Витю застать, и на работе ничего не заподозрили.

«Всем не угодишь», — сказала бы в этой ситуации Елена Валентиновна, подумала на бегу Алина.

— А зачем? Мы с ним поговорим по-взрослому, без приколов. Если не поймёт, ему же хуже будет — прикроем его паршивый бизнес. Торгует краденым на глазах честной питерской полиции. Где это видано, чтобы на глазах-то…

На рынке было безлюдно. Народ ещё не подтянулся. Кое-где торчали бабушки с тележками, но у лотков никто не толпился. Торговое время ещё не наступило.

— А ты номер его знаешь?

Алина похолодела. Номер телефона она не записала. Бестолковая какая. Алина вспыхнула от стыда и пробормотала:

— Да он всегда тут стоит. Иногда от ментов прячется.

— Не от ментов, — многозначительно произнёс Денис, а Алина весело подхватила:

— А от сотрудников полиции!

Они пробежались по рынку, заглянули во все укромные углы и закутки, толкнулись в подсобные помещения, но их не пустили. Да и вряд ли там мог скрываться торговец краденым товаром.

— Дэн, — зашипела вдруг Алина, прячась за широкую спину Хохленко, — вон он, у витрины. В сумке роется.

— Ты стой здесь, а я поговорю с ним, предъявлю удостоверение, представлюсь и выясню фамилию пропавшего белоруса. Как его звали-то?

— Вован, Володя, — прошептала Алина побелевшими губами.

Только в эту минуту она осознала важность своей профессии. Столько бегать вокруг да около, чтобы в одну минуту разобраться с неразрешимой проблемой.

И впрямь, Хохленко скорым шагом подошёл к Вите, тронул его за плечо и предъявил удостоверение, отчего Витя вмиг осел и сдулся, и если бы не сновавшие кругом люди, он бы прилёг у лотков от страха. Алина подпрыгивала, превозмогая нервное возбуждение. Она волновалась. Хотелось доказать Малышеву, что она тоже может показать класс. Какой класс, Алина не могла объяснить даже себе, но показать очень хотелось. По этой причине она долго прыгала, прячась за витрину, молясь и скуля одновременно. Когда Хохленко вернулся, на Алине трижды поменялся цвет лица — с синего на фиолетовый, с фиолетового на бордовый. При приближении Дениса лицо приобрело свойственный ему розовый оттенок.

— Что? — вырвалось у неё, несмотря на волевое усилие.

— Нормуль, киска, — хмыкнул Денис, разглядывая бумажку с номером телефона. — Здесь номер Вована, адрес, где он проживал раньше, и Витёк подсказал, что белорусский адрес могут знать его украинские собраться по труду и заработкам.

— А номер записал? — разволновалась Алина, заглядывая в бумажку с номером через плечо Дениса.

— Я не ты, все данные переписал, — ответил Хохленко, наливаясь важностью, отчего стал похож на переспевший помидор, — запомни, детка, это уголовный розыск! Чисто мужская профессия, и женщинам у нас не место.

— Да брось ты, Дэн, не до того сейчас, — отмахнулась Алина, — давай мне бумажку, я побежала к Малышеву.

— Ну вот, это женская логика, не успела чего-то наработать, сразу к Малышеву, а зачем и для чего — не понимает девушка, — заворчал Хохленко.

— А что же делать? — удивилась Алина.

— Терпи до обеда, а потом я освобожусь, съездим к хохлам, узнаем там, что к чему. А то побежишь к Малышеву, а выяснится, что вытянула пустышку. Вот смеху-то будет!

Алина заскучала. Денис правильно говорит. И от того, что он прав, стало невыносимо скучно. Чтобы удивить Малышева, нужно ещё много чего сделать. Съездить к хохлам, выяснить детали, установочные данные, а не только что к чему, и лишь после этого идти с докладом к Малышеву. Долгий и утомительный процесс, а так хочется всех удивить, да побыстрее. Не получается. Придётся смириться. А Денис отличный парень. Напрасно все над ним издеваются. И опер нормальный. Вон как всё по полочкам разложил. Алина нежно улыбнулась, подтверждая правоту слов случайного напарника. И они побежали в отдел, вприпрыжку, торопясь, словно боялись опоздать на уходящий поезд.

* * *

Они с трудом нашли рабочих. Сначала искали стройплощадку, затем долго пробирались по колдобинам и выбоинам, пока добрели до прорабской — душной и насквозь прокуренной. Двое мужчин зло оглядели вошедших. Было заметно, что им очень не понравилась Алина. Она и впрямь нелепо смотрелась в этой тесной комнатке. Чуть не задела головой притолоку, стукнулась о край шаткого столика, едва не перевернула неустойчивую скамейку. Брезгливо присела на табуретку, подальше от дыма и перегара, исходившего от рабочих.

— Пропал Белорус, пропал, он сам из Белоруссии, а мы с Украины, вместе работали, а тут он соскочил со связи, — негромко кивнул один из мужчин, косо взглядывая на притихшую Алину: мол, а этой чего здесь надо?

— Давно? — Денис вытащил из внутреннего кармана куртки записную книжку.

Мужчины насупились. Записная книжка с мятыми страницами вызвала у них чувство страха. Алина переместилась поближе, стараясь не привлекать к себе внимание.

— С неделю. Поехал комнату смотреть и отключил телефон. У него такой же был, — самым смелым оказался тот, что выглядел моложе всех.

Представился как Василий, сказал, что из Ровенской области. В Ленинградской области прижился, на Украину ездит редко.

— А у Белоруса есть семья? — спросила Алина, слегка охрипшим голосом.

Она вживалась в обстановку. Наверное, нужно было начинать именно так, вдвоём, в паре, а не ходить в одиночку и по бездорожью, только напрасно маялась. Денис наглядно продемонстрировал, как просто всё делается. Пришёл, с первого взгляда расположил к себе собеседников, достал блокнот; смотрит в глаза, слушает, не перебивает: всё чётко, без лишних слов и движений.

— Есть, да боимся жене звонить. Она сама тут набрала Николая, — Василий кивнул в сторону угрюмого мужчины в углу прорабской, — они из одной местности. Земляки. Коля сам из Ровенской области, а родился в Белоруссии. Раньше там жил.

— И что? — Денис живо обернулся к Николаю: — Что сказала?

— Да ничего, спрашивала, где Вован, куда подевался? Он каждый день отзванивался, а тут не звонит, на звонки не отвечает.

— Заявление писать будете? — спросил Хохленко, засовывая блокнот в карман.

— Не-а, — хором ответили мужчины, — жена Белоруса подъедет — напишет!

— Понятно, — легко согласился Хохленко, — позвоним, вызовем, успокоим.

Мужчины презрительно хмыкнули, что явно означало, уж кто-кто, а менты точно успокоят. А не согласишься, вечным сном заснёшь. Денис нахмурился, но, подумав, рассмеялся.

— Я тоже из Ровенской области, родился там, — сказал легко и весело, словно ждал подходящей минуты, чтобы поведать землякам о причастности к их нелёгкой судьбе.

— А-а, — равнодушно кивнули рабочие и заторопились, в дверь дважды заглядывал прораб.

Обратный путь показался Алине нетрудным и коротким. Она весело прыгала по кочкам и камням, думая, как обрадуется Малышев свежей информации.

— Ты это, Алинка, Малышеву-то не спеши докладывать, сами покопаем, вдруг что-нибудь да нароем? — Денис говорил осторожно, словно нащупывал почву, что там да как.

Больше всего его интересовало, а как отнесётся к его странному предложению Алина? По неписаному своду правил, любой прикомандированный к группе расследования из главного аппарата обязан сообщать старшему о каждом сигнале, о самой мельчайшей информации. Хохленко предлагал нарушить устав. Алина молчала, обдумывая его предложение. Если доложить Малышеву сейчас — ничего хорошего не получится. Информацию проверят оперативники из Главка. Алину до проверки не допустят. Потом скажут — информация оказалась пустой. И снова упрёки, попрёки и забвение. Алина слегка сбавила шаг, сделав вид, что споткнулась:

— А когда копать начнём?

— Да сегодня и начнём, прямо с вечера, — обрадовался Хохленко.

И Алина поняла, что ему тоже не везёт. Он одинок в своей работе. Его не приняли к коллективе, над ним смеются, награждая разными дурацкими прозвищами. Денис Хохленко тоже хочет доказать всем, что он чего-то стоит. Хоть три копейки да серебряных.

— Согласна!

Ответ прозвучал звонко и торжественно, словно Алина принимала присягу. Или клялась в вечной любви; в сущности, это одно и то же. Мотивы разные — суть одна.

* * *

Жизнь приобрела странную двойственность. Утром, днём и ранним вечером Алина числилась на службе. Более поздние часы уходили на проверку информации. Через два дня приехала жена Белоруса. Увядшая, тяжёлая женщина; внешне, впрочем, хрупкая. Тяжесть исходила от мрачного взгляда карих глаз. Казалось, женщина ненавидит весь мир. Измученные руки не знали покоя: лёжа на коленях, они постоянно шевелились, вибрировали, вздрагивали. На миловидном лице Раисы Фёдоровны, так звали жену Белоруса, застыла беспристрастность.

— Всегда звонил. Каждый день. Утром и вечером. Рассказывал, как дела, как устроился. А тут, пропал, нет и нет его, — немного лающим голосом поясняла Раиса Фёдоровна.

— Раиса Фёдоровна, а вы понимали, что что-то случилось?

— Можно Раей называть, — безжизненная одутловатая рука слабо шевельнулась на коленях, — понимала, что ж не понять-то? Так ведь боялась друзьям звонить, надоедать… Да и какие они друзья? Товарищи по несчастью. Вместе легче мыкаться на чужбине. Заступиться некому. Все норовят нажиться, а нам каждая копеечка в радость. Семья вон какая!

— Большая?

Алина налила чаю, положила на тарелочку свежие баранки, поискала сахарницу, но не нашла, видимо, опера умыкнули.

— Четверо у нас, маленькие все, строимся, полдома уже отстроили, а вторую половину заморозили, ждём, когда деньги будут.

— Рая, а где Владимир куртку покупал? В Белоруссии или в Питере?

— У нас брал, у нас в автолавке. Наша куртка, белорусская. Крепкая такая ткань, как плащ-палатка. Давно куплена куртка, года три уже. А что с курткой? — насторожилась Раиса.

— Да ничего, ничего, мы ещё устанавливаем личности, кто-то пропал без вести, а кто-то уехал или скрывается от долгов. Может, и ваш муж уехал по делам, — пробормотала Алина, стараясь не смотреть Раисе в глаза.

В опечатанном пакете лежала рубашка Белоруса, старая зубная щётка и расчёска. Хохленко, вызывая Раису Фёдоровну в Петербург, попросил привезти какие-нибудь личные вещи мужа. Кузина опечатала пакет, расписалась, выписала направление на экспертизу. Раиса привстала, чтобы заглянуть в глаза Алине, но Кузина ловко увернулась. Поправила чёлку, подвинула чашку с чаем, и всё это будто невзначай, мимоходом.

— Ты это! — Раиса наконец добралась до глаз Алины, посмотрела, ужаснулась и схватилась обеими руками за воротник кожаной куртки. Тонкая кожа затрещала от грубого обращения. Алина перехватила локти Раисы и слегка нажала, пережидая, когда пройдёт приступ агрессии. Раиса хотела освободиться от захвата, но не смогла. И тогда она прошипела, брызгая едкой слюной: — Ты мне его найди! Живым найди, слышишь!

— Слышу, Рая, слышу, — сказала Алина и подтолкнула локти женщины наверх.

Хватка ослабла. Раиса Фёдоровна плюхнулась на стул и заревела. Она всхлипывала, сморкалась, утиралась салфетками и всё смотрела Алине в глаза.

— Найду! — прошептала Кузина.

— Живым! — еле слышно прошипела Раиса.

Обе долго смотрели друг на друга, стараясь не попасть взглядом на дно души, избегая думать о страшном, боясь прочитать в глазах другой правду. Правду никто не любит. Её все хотят, но все боятся.

* * *

Весна объявилась внезапно. Пришла ночью, чтобы залить солнцем обычное рядовое утро. Алина проснулась с ощущением праздника. Помешкала две минуты, соображая, с чего бы это, затем опомнилась, вскочила и забегала по чужой квартире. Она никак не могла привыкнуть к голым стенам, пустым ящикам платяного шкафа и горке беспорядочной посуды на кухне. Успокаивала себя тем, что в квартире недавно сделан ремонт, чисто, кой-какая мебель и бельё новые. Всё остальное как-нибудь образуется. В отделе тоже все были слегка возбуждённые и радостные, словно долгожданное солнце приоткрыло в сотрудниках какие-то забытые чувства и эмоции, так ветер приоткрывает случайные страницы оставленной на веранде книги.

— Кузина, ты куда бежишь? — крикнул дежурный, высовывая голову из окошечка.

— На совещание, — улыбнулась Алина, стараясь улыбаться как можно загадочнее, но, видимо, улыбка вышла глупой и идиотской, потому что дежурный заржал, как жеребец перед выгоном.

— Не спеши, Малышев съехал от нас, в Приморском мента завалили.

И солнце померкло. Алина стала скучной и равнодушной. Напрасно спешила на работу. Некого обрадовать своей старательностью. Некому и похвалить за усердие. Придётся терпеть Батанова. Командировка закончилась.

— А Константин Петрович в Главк укатил, — прочитал её мысли дежурный. — Ему несоответствие обещают. Служебное.

— Ох! — вырвалось у Алины, и она юркнула к себе в закуток.

Можно прожить без начальства. Так спокойнее. В данный момент необходимо заняться анализом оперативной обстановки. Алина нажала на «пилот», компьютер вздрогнул, погудел, протрубил прощальную песнь и затих.

«Это надолго», — прошептала Алина и улыбнулась.

Начальства нет, компьютер сдох. Всё к лучшему.

Она проскочила мимо дежурного с многозначительным видом, слегка кивнув, боясь, что он её остановит. Тогда придётся докладывать, куда это она так разбежалась. После, всё после. Оперативно-розыскной отдел, располагавшийся в квартале от отдела, встретил Алину неприветливо. Угрюмый оперативник выслушал Алину, долго молчал, затем смачно выругался.

— И кто просил тебя вызывать эту тётку из Белоруссии? Сидит битых два часа под дверью. На фига она мне сдалась? — набросился он на Алину.

— А ты не волнуйся, я уже всё сделала. Под дверью Раиса Фёдоровна Белевич. Она напишет заявление о пропаже мужа. А вот результат экспертизы. Владимира Ивановича Белевича идентифицировали. Его останки нашли в подъезде дома на проспекте Римского-Корсакова. Всё сошлось. Эксперты постарались. Ты заявление примешь и переправишь к нам.

Оперативник насупился, искоса оглядывая Алину. Осмотром остался недоволен. Кузина ему не понравилась.

— Тебе больше всех надо? — продолжал выговаривать парень, но Алина качала головой.

Не любит свою работу этот ужасный человек. Зачем место просиживает? Вот бы сюда Колю Меркушева. Николай каждый день ждёт, когда его мечта осуществится, а она всё отдаляется от него.

— Нет, не больше, — отмахнулась от угрюмого человека Алина, — но и не меньше! Так я зову Раису Фёдоровну? Она в коридоре сидит.

— Зови-зови, — зло процедил парень, а Алина вспомнила, что он как-то приходил в управление на общее совещание.

Сидел у входа, морщился, словно в желудке открылась язва. Ужасно раздражительный человек. Кажется, его Сергеем зовут. Да, Сергей. Миронов Сергей. Злой и бессердечный. Раиса Фёдоровна ещё не знает, что её мужа в сумке обнаружили; если узнает, слёз не оберёшься. Миронову с ней не справиться. Его и так ломает, будто он в пружину скручивается.

Раисе Фёдоровне ничего не сказали. Миронов принял заявление о пропаже человека, затем Алина проводила Раису Белевич на остановку, предварительно договорившись встретиться в отделе на следующий день. Осталось найти упаковщика. Так Алина окрестила человека, профессионально упаковавшего останки грузного мужчины в сумку для перевозки одежды. Это мог сделать только профессионал. Случайный человек до такого не додумался бы.

* * *

Справки-справки-справки. Таблицы-таблицы-таблицы. Обзоры. Докладные записки. Рапорты. Алина перебирала бумаги, раскладывая их по стопочкам. Разбои в одну, грабежи в другую. Стопочки были неравномерными. Грабежей больше, чем разбоев, стопочка макулатуры по убийствам меньше всего, но всё равно имеет внушительный вид. Алина начала с грабежей. В компьютере все эти справки сливаются в огромное пятно, либо выдают общую цифру. Поисковик не настроен на выделение частных деталей. Легче выискивать что-либо по бумажным носителям. В Петербурге грабят много и часто. Алина разложила стопку по видам; квартирные грабежи, уличные, нападения на магазины отложила в отдельную пачку. Тексты сливались в однообразную кашицу. Маски, сумки, пистолеты. Одно и то же. Одно и то же. И вдруг утомлённые глаза выхватили знакомое слово. Тапки. Тапочки.

Снова тапки. Его видели в тапках. А на улице в то время было морозно. Чего ж он бегал-то по морозу в тапочках? И здесь тапки. Пять грабежей, совершённых человеком без обуви. В одном микрорайоне. Значит, живёт рядом. Пошёл выбрасывать мусор и приглядел, где лучше совершить налёт или кому дать по башке. Легко и просто. А как его найти? Алина представила, как она ходит по району и рассматривает ноги прохожих. Нет, не годится. Придётся взять с собой Колю Меркушева. Кстати, давно не виделись с ним. Может, у него что-то новое появилось. Он неугомонный — этот вечный стажёр Меркушев.

Через полчаса на Вознесенском можно было наблюдать за передвижениями странной пары — невысокого роста щуплый мужчина и красивая стройная девушка в куртке и кроссовках медленно брели по проспекту, наклонившись друг к другу и о чём-то тихо переговариваясь.

— Начнём с учёта ранее судимых. Возьмёшь у участкового. У него должна быть картотека. Потом проверишь лицензионку. У них тоже картотека. Оружейный учёт с фотографиями. Смотри внимательно!

Алина поглядывала на Меркушева и тихо улыбалась. Коля лихо раскомандовался, в раж вошёл, ему явно нравится быть начальником. Мужчины любят руководить, хлебом их не корми.

— А ты?

— А что я? — рассердился Николай. — Я своим делом займусь. У меня проверка автомобилей. Эти «чайники» ездят на разбитой «девятке».

— Откуда ты знаешь? — удивилась Алина.

— Лариска вспомнила. Ну, та продавщица из первого магазина. Я как-то заходил туда.

Николай стушевался и покраснел. Алина хмыкнула. Знаем мы эти походы в магазины! Понравилась Лариска, так бы сразу и сказал.

— Странно, она про машину ничего не говорила.

— Такое бывает. Женщина же!

Последнюю фразу Николай выкрикнул как заклинание. Простая констатация факта. Мол, что с женщины взять? Находилась в шоке, а потом случайно увидела машину и вспомнила. Такое часто случается с женщинами.

— Николай, а тебя назначили на должность? — ощущая собственную вину, спросила Алина.

— Не-а! Умру в стажёрах.

За бравадой Николай пытался скрыть смертельную обиду на систему. Хочет человек устроиться на службу, а его маринуют в стажёрах. Устал Николай от ожидания. Даже не скрывает этого.

— Всё наладится, Коль! Я побегу?

— Да, покедова, — нехотя попрощался Меркушев, — не забывай. Звони!

— С учётами справлюсь — позвоню, — пообещала Алина и помчалась на опорный пункт.

Там её ждал участковый, тот самый, который сбежал с места происшествия. Любителя дорогого парфюма недавно перевели на самый опасный участок в районе, наводнённый грабителями и разбойниками.

* * *

Опорный пункт полиции находился в старом здании, не знавшем ремонта со времени постройки. А построили его сто пятьдесят лет назад. Над крышей дома отгремели войны и революции, продолжают барабанить парады и громыхать праздничные салюты. Несмотря на палящее солнце снаружи, внутри помещения было сыро и холодно. Тепло в город пришло недавно — здание не успело прогреться. Говорят, в нём всегда сыро. И в жару, и в холод. Дом требует ухода и ремонта. За этим никто не следит. Бесхозный он. Алина поёжилась, отыскивая нужную дверь. Жилконтора, актовый зал муниципальных депутатов, слесарная, дворницкая, где же тут квартальный надзиратель?

— Девушка, вы к кому?

На Алину уставились два голубых глаза. Честный прямой взгляд. Бездонные озёра. Снизу глубокая синева, сверху яркая голубизна. И запах! Дорогой парфюм. Так пахнут олигархи. Откуда в этом парне тяга к олихархату? Простой, как правда. Прямой, как жезл гаишника. Но что-то скрывается в бездонной синеве, что-то отвратительное, но что? Не понять с первого взгляда. Не понять. Может, и не нужно понимать?

— Вы кто? А-а, узнал, Алинка! Извини, сразу не разглядел. Темно тут. Мы с тобой на грабёж выезжали.

Глаза прячет. Искоса взглянет и сразу вбок-вбок, словно боится чего-то. А чего ему бояться? На участке третий день. С новичка взятки гладки.

— Да, это я, а ты Жданов. Сергей. Так?

— Так! Чего тебе?

Они стояли напротив друг друга и перебрасывались словами, огрызаясь, как две собаки, не поделившие территорию. Первой опомнилась Алина:

— Сергей, где учёты ранее судимых?

— Как где? В дежурке, — наигранно удивился Жданов.

— На опорном свои учёты должны быть. Где картотека?

— О-о, мать, ты совсем устарела! — захохотал новоявленный участковый. — Какая картотека? Абсолютная компьютеризация всей страны в целом и МВД в узком отрезке позволили систематизировать учёты ранее судимых, пропавших без вести и…

— Алиментщиков и должников по кредитам! — сердито оборвала Алина. — Давай картотеку! Я по грабежам работаю.

— А-а, — мигом сник Жданов, — вон там, на подоконнике какая-то муть стоит. Смотри, если тебе так хочется. А я пошёл!

— Куда? У тебя же приём граждан, — изумилась Алина. — Время назначено. Люди в коридоре толкутся.

— Пусть толкутся. Мне-то что, — засмеялся Сергей, — придут, наговори им что-нибудь. Граждане на то они и граждане, чтобы толкаться, где не следовало. То на митинги выйдут, то на демонстрацию. Лишь бы время убить. А мне некогда. У меня дела.

И Жданов испарился. У него привычка такая — исчезать не вовремя. Или, наоборот, вовремя? Алина на миг задумалась, затем отбросила ненужные мысли и взялась за картотеку. Фанерный ящичек не пополнялся карточками со времён царя Гороха. Алина рассматривала мутные трудноразличимые фотографии и тоскливо думала, что напрасно теряет время. Дверь скрипнула, и в помещение проникла странная особь непонятно какого пола и происхождения, одетая в растоптанные мужские ботинки, грязную неопределённого цвета хламиду и с грязной же банданой на голове. Тусклый взгляд, мясистый нос и нависшие брови не добавляли ясности в портрет. Перед Алиной стоял новый вид человеческого существа.

— Ты кто? — спросил новорождённый вид хриплым голосом.

— Оперуполномоченный уголовного розыска лейтенант Кузина! — неожиданно звонким голосом отчеканила Алина.

— А ксива при себе? — дыхнуло существо, и Алину обволокло застарелым перегаром, впрочем, не противным, так как существо не так давно употребило свежую порцию спиртного, судя по наложенному сверх перегара запаху.

— Имеется! — гордо кивнула Алина, одновременно перебирая пыльные карточки учёта.

По всей видимости, в этом ящичке имеется фото странной личности, но узнать её не представляется возможным. Придётся задать наводящие вопросы.

— А вы кто?

— Я? Я — никто! — гордо отрапортовала странная личность. — И звать меня никак!

— Так не бывает, — грустно пояснила Алина, — у каждого существа должно быть наименование или определение. Даже червяк, даже какая-нибудь гусеница имеют наименование и классификацию. Любой человек обязан иметь имя, отчество и фамилию. И неважно, кто он и какой национальности.

— Вот-вот, именно — какой национальности? — радостно подхватила личность. — Я без национальности. Я — человек своего времени. Без имени и корней. Просто существую!

— Я же сказала — так не бывает! — стояла на своём Алина. — Корни у вас есть. В виде регистрации. Временной или постоянной — сейчас разберёмся.

— Ну, началось! — недовольно загудела личность. — А где этот, наш новый участковый? Я к нему на приём.

— По делам ушёл, — обрадовалась Алина, надеясь, что личность испарится так же, как и участковый.

Не вышло. Личность осталась стоять, хлопая бровями и разбухшими веками. Две мутные струйки стекали по глубокой носогубной складке.

— Как же так? А я пришла доложить обстановку, — пригорюнилась личность, и Алина, наконец, определила, что перед ней стоит женщина, не совсем старая, можно даже сказать, молодая.

Это было видно по кистям рук, грязным и замусоленным, но крепким и выносливым. Шея тоже выглядела довольно молодо. Эта женщина пыталась ещё быть женщиной, несмотря на житейские затруднения. Алина увидела следы румян и тона на морщинистых щеках, остатки помады на оттопыренных губах. Сердце наполнилось жалостью. Как же можно было довести себя до такого состояния?

— Я это, за получкой пришла, — настороженно глядя на Алину, сказала женщина.

— За какой получкой? — Алина решила ничему не удивляться. Получка так получка. Мало ли какие отношения существуют между участковым и этой женщиной. Наверное, она информатор на опорном пункте.

— Как это — за какой? Я тут своя! — женщина подбоченилась. — Уборщица. Кабинеты убираю.

— У нас всех уборщиц сократили, — отмахнулась Алина. — Сами убираем.

— А тут не сократили. Каждый день прихожу, мою, чищу, пыль вытираю, — женщина, оглядываясь вокруг, перечисляла свои заслуги перед отечеством. — А участковый мне зарплату платит.

Алина невольно огляделась. Пыль кругом, грязь, бумажки, в углу окурок валяется. Женщина проследила за её взглядом:

— Напакостили уже, щас уберу.

Она пошла возиться с вёдрами и тряпками, а Алина привычно складывала старые карточки по порядку: улица к улице, дом к дому, состав к составу.

— А как вас звать-то? — спросила она женщину, возившую шваброй вокруг стола.

— Надеждой. Надежда я!

И столько гордости было в её голосе, что Алина вздрогнула. Ведь не всегда же она такой была.

— Надежда, а вы не знаете случайно кого-нибудь из этих, — Алина потрясла пачкой карточек, ранее судимых за совершение грабежей, — кто ходит зимой и летом в домашних тапочках?

— А-а, этот, пришибленный, знаю, знаю, как его, — Надежда обрадовалась, что появилась возможность отлынить от работы и присела на стул, — Илюха Креститель. Кликуха у него такая. Он всех по матушке крестит.

— А где он живёт? — стараясь выглядеть спокойной, спросила Алина.

— Да тут, рядом, на Якубовича, у сожительницы. Знаешь, скоко тут коммуналок? Тьма-тьмущая! У Илюхи вечно денег нету. Нигде не работает. Не то, что я, вёдрами да тряпками на кусок хлеба зарабатываю. А он на наркоте сидит. Ленивый. Вот и бегает по району в одних тапках.

— Адрес сожительницы знаешь? — внутренне возликовала Алина.

То-то обрадуется Батанов. Она представила выражение его лица при столь приятном известии и даже глаза прикрыла от предстоящего удовольствия.

— Знаю, чего ж не знать, — пробурчала Надежда, — мы с ней подруги. Начальница, а ты получку-то дашь? Я даром не работаю!

— Конечно, вот, держи!

Алина вытащила тысячу рублей и сунула купюру в руки уборщице. Надежда просияла от счастья.

— Дай бог тебе здоровья, хозяйка! Участковый мало даёт. По соточке. Иногда две выдаст, но со скандалом. Всё ворчит: мол, не отрабатываю зарплату.

Алина с сожалением проводила взглядом последние деньги. До зарплаты еще десять дней.

«Ничего, доживу».

С этими мыслями она собрала бумаги в папку и помчалась в отдел. Очень хотелось обрадовать руководство приятными известиями.

* * *

Виктор Степанович, кряхтя, уселся в низкое кресло в углу кабинета. Батанов кивнул ему: мол, посиди, я тут с делами разберусь. Отставник налил себе чаю, хотел куснуть сухарик, но, осмотрев его со всех сторон, с сожалением положил обратно в вазочку. В кабинете стояла тишина. Покой нарушила дверная ручка. Она вдруг завертелась, закрутилась, словно взбесилась ни с того ни с сего, затем дверь медленно приоткрылась, пропуская в кабинет Алину Кузину. Она так и не научилась ладить с капризной дверной ручкой. Мужчины сдержанно хмыкнули. Они привыкли к вечной борьбе между девушкой и дверью. Алина не скрывала радости.

— Константин Петрович, победа! — крикнула она, бросившись под свет синей лампы.

— Кто кого победил? Сядь, Кузина, объясни спокойно, что за победа? Над кем и для чего, — угрюмо проворчал Батанов, продолжая что-то писать.

От усердия на лбу и на носу выступила испарина. Константин Петрович сдувал капли пота, струящиеся по крыльям носа. На столе лежала пачка салфеток, но Батанову было не до них. Он писал докладную записку о причинах, способствующих совершению преступлений на вверенной ему территории. Изредка звонил телефон. Аппарат дребезжал, словно предупреждал: мол, сейчас с вами будет говорить сам Александр Николаевич. Телефон соединял напрямую начальника отдела полиции и руководителя группы. Батанов понимал, что причин не было, а объяснения придумывал на ходу. Отмахнувшись от Алины, Батанов схватил трубку:

— Александр Николаевич, заканчиваю! Как получилось? Нормально. А что, мы хуже других, что ли? У нас на территории тоже кризис, безработица, народ волнуется, вот и воруют, грабят, разбойничают.

Положив трубку, улыбнулся, что-то поправил в докладной, но тут вспомнил про Алину. Подняв голову, сердито рявкнул:

— Что там у тебя, Кузина? Говори быстрее!

— Константин Петрович, у меня хорошая информация по грабежам. Я нашла одного. Илья Христодоров. Ранее судимый за грабежи. Живёт у сожительницы, а она родом из Ровенской области. Вот!

Алина положила бумажку с адресом и с торжествующим видом прошлась вдоль стола. Батанов молча наблюдал за ней. Затем снял трубку и сказал:

— Дима, запиши адрес. Это на Якубовича. Да-да. Ранее судимый Илья Христодоров. Откинулся три месяца назад. Живёт у сожительницы. Бери подмогу и вяжите его! По результатам доложишь.

Кинул трубку в гнездо и принялся писать. Алина переминалась с ноги на ногу. Она ничего не поняла. От столика в углу донёсся храп. Отставной полковник Кочетов крепко спал. Его сморило от духоты. Началось лето, жаркое, тропическое, с огненным пеклом и стремительными ливнями. Батанов поднял голову:

— Кузина! Ты чего стоишь? Тебе делать нечего? Иди, анализируй оперативную обстановку на территории отдела. Завтра доложишь!

Онемев от ужаса, Алина двинулась к двери, опасаясь, что дверная ручка вновь взбунтуется. Тогда скандала не миновать.

— Да, ещё! Малышев просил, чтобы ты подготовила справку о ходе расследования по двум неустановленным трупам. Завтра доложишь!

Дверная ручка милостиво выпустила Алину из кабинета без борьбы. Вдогонку донёсся заливистый храп вперемежку со свистом. Полковник милиции Кочетов во сне пустил петуха.

* * *

Денис Хохленко одиноко торчал в коридоре.

— Дэн, ты чего грустишь? — пробегая мимо, бросила Алина.

— А, Линок, это ты, — откликнулся Денис, — да вот, стою, в окно смотрю.

— Жаль, Батанов тебя не видит, — пошутила Алина.

— Жаль!

Они помолчали. Алина боялась задать вопрос, на который, кажется, уже знала ответ. И всё-таки спросила:

— Дэн, тебя не взяли на задержание?

— Д-да, уехали, командой, а Воронцов — старший, — он сжал кулаки.

Алина прикусила губу. Рассказать или нет?

— Привезли Илюху Крестителя, ещё там народу нахватали, сейчас разбираются, — Денис кивнул в сторону двери, откуда доносился неясный шум.

— Это я вычислила Илью, — посетовала Алина, не надеясь, впрочем, на сочувствие Дениса.

Мужчины не умеют сострадать. Личные переживания дороже всего.

— А я знаю, мне Надька Пурга сказала. Я её видел на рынке. Она уборщицей работает на опорном. Денег просила.

— Вот ненасытная! Я же ей тысячу дала. Кстати, последнюю, — засмеялась Алина.

— Ничего, Линок, прорвёмся! — заверил Денис, подхватывая Алину под руку.

Кузина покосилась на него, но объятие было дружеским, располагающим к пониманию.

— Ты что-нибудь нарыла по трупам?

— Раиса Белевич написала заявление о пропаже мужа, я ей пока не сказала, что экспертизу уже получила. Когда Раиса узнает, где мы его наши и в каком виде, умрёт. Нужно приготовить её. Я боюсь. Она какая-то нервная.

— Линок, когда у тебя муж пропадёт — я на тебя посмотрю! — рассвирепел Хохленко. — Она мужа потеряла, понимаешь?

— Да понимаю, понимаю, Денис, а как сказать-то? Может, ты скажешь?

Алина с надеждой посмотрела ему в глаза. Денис зажмурился, покачал головой и отвёл взгляд:

— Нет, ни за что! Сама разбирайся с Раисой Фёдоровной. Мы должны раскрыть эту мокруху. Должны, понимаешь?

— Да что ты пристал: понимаешь-понимаешь! Я всё понимаю, — разозлилась Алина. — Мне нужно всё понять.

— А для чего?

Он смотрел ей в глаза. Не в переносицу, не ресницы пересчитывал — Денис смотрел в упор, как на допросе.

— Для себя. Хочу понять, что такое жизнь, — прошептала Алина. — Только ты не смейся, пожалуйста.

— Да ничего смешного, я тоже ничего не понимаю в жизни, — усмехнулся Денис, — может, на пару разберёмся?

— Может, всё может быть. Ну, я пошла, до вечера, Дэн!

— Не забудь, вечером у нас дела! — крикнул Хохленко и исчез за поворотом.

Алина сжала кулаки. Как странно, только что грустил, печалился, а ускакал, словно его ужалили. Или к току подключили. И забыл про нанесённую обиду. Мужчины легко обходят житейские препятствия. Нужно научиться у них переключать мозги. С волны на волну, с волны на волну, с кочки на кочку — и всё изменилось. Взял и поймал другую мелодию. Можно жить дальше.

* * *

У стола сидел священник. С гордой посадкой головы, в рясе и золотых очках. Весь тонкий, стильный. Напротив него Воронцов, сгорбившись, с задумчивым видом пытался расписать засохший стержень в ручке. Бросил, схватил другую — тоже не пишет. Поднял голову, увидел Алину, кивнул. Всё сухо, сдержанно, словно они малознакомые люди.

— Димыч? — сказала Алина, но тут же спохватилась и исправилась: — Дмитрий, ты скоро освободишься?

— Чего надо? — угрюмо бросил Воронцов, продолжая терзать гнущийся во все стороны стержень.

— Поговорить бы… — как можно ласковее произнесла Алина и неожиданно хлюпнула носом.

— А-а, — неопределённо протянул Воронцов, затем поднял голову, посмотрел на Алину и вскочил из-за стола. — Кстати, вот, познакомься, это святой отец. У него нарисовались неприятности по жизни.

— Хуже! — воскликнул священник. — У меня настоящая беда.

Алина мельком взглянула на него: мол, ещё не знаешь, какой бывает настоящая беда. По сравнению с её бедами — все остальные в мире просто мелочи жизни. Священник перехватил Алинин взгляд и умолк.

«Деликатный святой отец», — подумала Алина и уставилась на Воронцова.

— Вот-вот, поговори с ним, потом увидимся, — крикнул на ходу Воронцов, пристёгивая кобуру. Дима исчез, словно его и не было.

«Я работаю с привидениями, — грустно подумала Алина, — они моментально исчезают, едва завидев меня. Это не уголовный розыск, это — субстанциональная камера!»

— Что случилось, св… — запнулась Алина, поняв, что Воронцов прикалывался, когда называл священника «святым отцом». А кто он? Гражданин, товарищ, господин?

— Что случилось, батюшка? — начала Алина, но священник перебил, сбросив маску холодного и железного стоика.

— Понимаете, у меня собаку отравили! Мою собаку. Немецкая овчарка! Рэг. Рэгтайм!

Снял очки, вытер стёкла полами рясы, волнуется, видимо. Глаза без очков беспомощные. Не грех ли это — так волноваться по убиенному животному?

— Успокойтесь, пожалуйста, св… извините, батюшка, не волнуйтесь, — защебетала Алина, — как вы считаете, кто мог отравить вашу собаку? Догхантеры? Соседи? Бомжи?

— Нет, нет и нет! — горячо запротестовал священник. — У нас двор маленький, это центр города. Все друг друга знают. У нас отродясь догхантеров не было. Собака у меня воспитанная, людям не мешала. Свои дела делала тихо, я сразу убирал за ней. С соседями у меня хорошие отношения. Сами понимаете, — священник виновато развёл руками, мол, ссориться с окружающим миром мне по рангу не положено. Сразу в газету напишут, ежели чего не так.

— Тогда кто? Кто мог отравить животное, не мешающее, с ваших слов, людям и экологии?

Алина помнила грозный взгляд Воронцова: дескать, ни под каким видом не принимай заявление об отравлении пса. В отделе не поймут. Такие проникновенные и многозначительные взгляды понимают только оперативные работники, редко — следователи, чаще — адвокаты.

— Не знаю, — длинные пальцы взлетели в воздухе.

Красивый священник. Глубокий взгляд, на дне глаз острая тоска: видимо, любил свою собаку больше жизни.

— И всё-таки кто-то заходил во двор, незнакомый, случайный человек? В небольшом дворе всё видно, как под микроскопом, соседи должны были видеть, — предположила вслух Алина и тут же прикусила язык.

Священник посмотрел на неё коротким, но гневным взглядом. Он понял, что она не станет искать тех, кто отравил пса. Священник приподнялся, осторожно собрав полы рясы щёпотью пальцев, но тут же сел, измученный страданиями.

— Помогите мне! Пожалуйста!

— Отец Александр, — Алина прочитала его имя в паспорте, лежавший на столе у Воронцова, — я помогу вам. Помогу! Не переживайте вы так! Это же всего лишь собака.

И осеклась, увидев его измученные глаза. Она хотела ему много сказать: только что погиб человек, и жена погибшего до сих пор не в курсе, что он мёртв. А уж про обстоятельства смерти мужа Раисе Фёдоровне лучше бы никогда и не знать. Но вслух Алина ничего сказала. Она поняла — не тот случай. Отец Александр любил собаку особой любовью. Такое бывает с людьми. И страдает сильно, как если бы погиб близкий человек. Ему ничего не объяснишь. Он не поймёт. В данную минуту ему нужно помочь.

— Помогу! Пишите заявление. Вот бумага. Ручки нет, — она порылась на столе и сразу нашла пишущую ручку.

Значит, Воронцов разыгрывал драму со стержнем. Ещё тот артист. У него полно новых ручек. Хоть трагедию пиши, хоть комедию, хоть новый роман, а хочешь — заявление в полицию с просьбой о помощи.

— Держите! Она пишет.

Священник быстро написал заявление, пробежал глазами текст и улыбнулся, словно с плеч свалилась тяжёлая ноша.

— Так-то лучше будет, — сказал он и ушёл, шурша полами рясы.

Алина отправилась на поиски Воронцова, но его в отделе не было. Дорошенко сказал, что Дима отправился на пьянку.

— Премию обмывать пошёл. Он Илью Крестителя захватил. Пять грабежей поднял, — Слава поднял кверху большой палец.

— Ты прямо как римский сенатор, — съязвила Алина, — тебе тоже в термы надо. Причём срочно. Обмыть чего-нибудь.

— Чего? — грозно приподнялся в кресле Дорошенко.

— Язык твой обмыть надо. Сходи-сходи в термы-то, а то опоздаешь, — она успела выскочить за дверь.

Вслед ей полетели наручники, валявшиеся на столе у Дорошенко в большом количестве. Алина прикрыла дверь, с удовлетворением послушала грохот металла, прицокнула языком и пошла по коридору, плавно качая бёдрами.

* * *

Стильный новодел органично встроился в центр города. Низкий заборчик с металлическими прутьями плотно окружал небольшой дворик.

«А неплохо живут святые отцы, совсем неплохо», — восхитилась Алина, но тут же поняла, что ошиблась.

Дом под девятнадцатым номером расположился рядом с новоделом. Или, наоборот, новодел присоседился к нему. Алина осмотрела ухоженный петербургский дворик без забора. Чистенько, у деревьев здоровый вид, кустарник аккуратно пострижен. Скамейки удобные. По периметру двора, как солдаты в карауле, выстроились фонари. Качели, песочница, ни одного окурка. Четыре урны. Неплохо для городского дворика. А вот и кумушки у подъезда. Сидят, переговариваются, наверное, вспоминают рубль периода его ранней молодости. Пока Алина придумывала повод для беседы — не будешь же просто так приставать к болтушкам, — одна из кумушек ушла, тяжёло волоча тяжёлую сумку. Алина присела на скамейку и обратилась к пожилой женщине, только что оставшейся без собеседницы.

— Лето уже проходит, — пожаловалась Алина, обращаясь к деревьям.

— Да, какое-то поганое нынче лето: то ливни с грозами, то солнце палит — не поймёшь, как одеться, чтобы выйти погулять. А вы к кому?

— Да так, — пожала плечами Алина, — к ветеринару иду. Устала. Присела отдохнуть.

— А у вас тоже собака? — вцепилась в неё женщина.

Лет шестидесяти, с виду опрятная, волосики приглажены, губки подкрашены. Явно молодится тётенька. И для кумушки с лавочки возрастом не вышла. Уже с ярмарки идёт, но на полпути остановилась, хоть и дорога с горки вниз.

— Была, — вздохнула Алина, — была! Съела чего-то и умерла. Сдохла!

— Отравили! — убеждённо заявила женщина. — У нашего батюшки тоже пса отравили. Вывел на прогулку, пёс схватил кусок мяса — вон там, за баками — и захрипел. Батюшка теперь аж сам не свой, так переживает.

Алина глянула на мусорные баки, обычные, на колёсиках. Детская площадка. Всё просматривается. В доме есть балконы. Мало, но есть.

— А кто мог отравить? — встрепенулась Алина, подвигаясь к женщине.

— Кто ж его знает, люди разные живут на белом свете, — покачала головой женщина. — Я не видела, я ещё работаю. Вот с работы притащилась — еле дышу. А утром на работу собираюсь, ни до чего дела нет. В окна не выглядываю. Не знаю…

— И я не знаю, — сказала Алина, мысленно подсчитывая количество квартир в доме.

В одном парадном десять да в другом столько же, а всего их четыре. Значит, сорок. Ох уж эта арифметика!

— Не знаю, что с вашей собакой случилось, а с батюшкиным псом Люська расправилась. Знаю я её, знаю, та ещё кобра!

— А кто эта Люська? — растерялась Алина.

Только что собралась обходить сорок квартир, чтобы разгадать страшную загадку, как разгадка сама собой наружу вылезла.

— Из десятой квартиры. Она в аптеке работает. И в церкви ошивается. Как раз в той, где отец Александр служит. Она свечками торгует, в церкви дежурит, когда и приберётся, а когда на подхвате. Это она! Эта гадюка Люська!

— А с чего бы ей травить бедного пса? Если она в церкви дежурит, значит, батюшка её привечает, — удивилась Алина.

— Да мало ли, знаете, в душу не заглянешь, — замахала руками женщина. — Люська — она паскудная баба. Мужа похоронила два года назад, потом подружку себе завела. Люди собак заводят, а она подругу. Так с Нинкой на пару и ходят. Да вон они идут. Две кошёлки.

Алина скосила глаза. Они появились из-за угла. Не женщины, не старушки, не тётки — две дамы, свернув с улицы, направились во двор. Именно дамы. На головах у обеих накручено что-то невообразимое: то ли стожки сена, то ли снопы соломы. Глаза ярко накрашены, губы алые с чёткой обводкой. Яркий макияж идёт впереди них, словно обгоняет, напоминая людям, чтоб дорогу дали. А то ведь две дамы идут. Расступись, толпа!

— Вот эта, сбоку, прихрамывает, она и есть Люська из аптеки. Приторговывает лекарствами. Приработок у неё такой.

— А Нинка где работает? — спросила Алина, глядя на Люськину напарницу.

Словно бы видела она когда-то эту женщину, но где, когда и при каких обстоятельствах не вспомнила. Потом поняла, что это дежавю. Со всеми бывает.

— Не знаю, — махнула рукой Алинина собеседница, — болтается где-то. Нинка у Люськи часто бывает. Одно время жила у неё. Потом съехала. Может, ремонт делала у себя в квартире.

— Замужем?

— Нинка-то? Вроде нет. Был бы муж, разве бы позволил болтаться по чужим домам. Нет. Не замужем, точно. Тоже паскуда. Ладно, заболталась я тут с вами, пойду уже, — заторопилась женщина, явно не желая здороваться с двумя подружками.

Алина осталась сидеть на скамейке, испепеляемая гневными взглядами двух женщин: не то бабушек, не то девушек. Обе прошли мимо, не забыв прошипеть проклятия, предназначенные специально для ушей Алины. Чего там только не было: и лярва, и проститутка, и выдра и много ещё чего, что нельзя передать словами, даже печатными. Алина почувствовала, как загорелись уши, щёки и нос. Впрочем, нос разгорелся в последнюю очередь, самым непрошибаемым оказался. Зазвонил телефон. Алина схватилась за трубку.

— Дэн, извини, я тут в засаде сижу, — прошептала она, прикрыв рукой трубку, чтобы старухи не услышали.

Она ошиблась. Старухи услышали. Обе обернулись, как по команде и начали медленно приближаться. Алина изрядно струхнула. Вряд ли они ничего не слышали, только звонок, но идут на тревожный зов. Обе беспокойные и опасные, как голодные волчицы. Алина нажала «отбой» и широко зевнула. Женщины остановились, переглянулись, снова разом повернулись и вошли в подъезд.

— Дэн, ты в отделе?

— Да, я тебя жду, мы же договаривались, — нервно откликнулся Хохленко. — Сижу тут, скучаю. Жду, когда явишься, принцесса!

— Сейчас явлюсь. Не уходи. Только никуда не уходи. Пожалуйста!

— Да жду я, жду! — вконец обозлился Денис и прервал разговор.

Алина вприпрыжку бросилась со двора.

«Надо поймать такси! Надо успеть!» — думала она, яростно жестикулируя, но машины пролетали мимо.

Наконец, какое-то такси с резким визгом притормозило, и Алина смачно плюхнулась на заднее сиденье, блаженно ощущая собственное величие. Сегодня она впервые почувствовала себя профессионалом.

* * *

На фоне грозовых туч чётко прорисовывались контуры старинного здания. Безлюдье улицы подчёркивало торжественность момента. Из отдела гуськом выходили оперативники, по форме одежды похожие на детдомовцев. Все в чёрном и зашнурованном. На крыльце стоял постовой с автоматом наперевес, словно провожал их в дальний путь или готовил к расстрелу.

Несмотря на грозного провожатого, мужчины в чёрном громко смеялись. Неделя прошла удачно. Впереди грезились заслуженные выходные. Прошедшие месяцы запомнились авралами, побудками и тревогами, без выходных, отгулов и отпусков. Женатые спешили по домам, где их заждались жёны с детьми, а неженатые стремились к девушкам, терпеливо скучающим в ожидании любимых. Алина стояла поодаль и тоже ждала, когда же к ней подойдёт Воронцов, но он словно не замечал её. Она подумала, а о чём она хочет его спросить? Это же полная нелепость. Задать вопрос и нарваться на хамство? Глупость какая.

— Кого ждёте, девушка?

Игривый вопрос пришёлся некстати. Хотелось залепить ему пощёчину. Закричать. Бросить в него чем-нибудь. Жаль, под рукой ничего тяжёлого. Можно телефоном швырнуть. Алина мысленно шутила, отдавая себе отчёт в том, что если она способна на шутку, значит, жизнь продолжается. Любовь работе не помеха.

— Не меня ли? — продолжал заигрывать Воронцов.

— Нет, Дима, не тебя, — скривилась Алина. — Ты свободен. Проходи!

— Что с тобой? — вскипел Воронцов, видимо, не ожидал такой реакции.

Алина молчала, чувствуя: если она выдавит из себя хотя бы слово — ещё одной трагедией станет больше. Нет, достаточно страданий. Хватит. Всё в прошлом.

— Ты зачем приняла заявление от попа? — набросился Воронцов, вспомнив дневной эпизод. — Я же предупреждал! А ты, дура, не послушалась.

— Согласна. Я дура. И я не послушала тебя. А ты иди-иди, не стой, ветрено, — монотонно забубнила Алина и вдруг широко улыбнулась.

Она увидела Дениса. Хохленко выскочил на крыльцо и заметался-заметался в поисках Кузиной. Увидев, что рядом с ней стоит Воронцов, Денис побледнел. Не хочет ввязываться. Любовь — материя тонкая. Что-то не так пойдёт и порвётся хлипкая ниточка романтических отношений.

— Так ты этого ждёшь? — усмехнулся Воронцов и сердито сплюнул. — Ну, давай-давай, ходи по рукам. За этим пришла в полицию?

— Нет, Дима, не за этим, — сказала Алина, внутренне сгорая от стыда. Ей было стыдно, что она любила его, любила искренне, как любят в первый раз. — А ты зачем пришёл в полицию?

— Я? Я-то знаю, за чем пришёл. И возьму всё, что мне нужно. А я точно знаю, что мне нужно! В отличие от тебя.

Воронцов повернулся, и Алина увидела его профиль. Красивый, тонкий, словно точёный, ни одного лишнего мазка. Совершенное произведение природы, а внутри пустота. Он полный ноль, но не знает об этом. Даже не догадывается. Можно подсказать, да ведь не поймёт.

— Бери быстрее, что тебе нужно, а то догонят. Иди уже, Воронцов, иди! Тебя ребята ждут.

Алина резко повернулась и пошла к Хохленко, провожаемая ненавидящим взглядом Воронцова.

«Вот так проходит любовь, — думала она, поёживаясь от ненависти, изливаемой ей в спину. — Была ли она — любовь? Может, ничего и не было? Ни ласк, ни объятий, ни аборта… От всего этого остался горький осадок. Больше ничего. А зачем всё это было? Для какой цели?»

Она запнулась, словно расстреливающий взгляд высадил в неё целую обойму. Постояла, собираясь с силами, но не оглянулась, лишь кивнула Денису: мол, иду-иду, не волнуйся. Мы везде успеем.

Они успели. Съездили за результатами исследований к экспертам, затем долго изучали и расшифровывали сложные формулировки, коими обычно напичканы последние официальные документы когда-то живых людей. Других документов у них больше не будет. Жизнь человека начинается с работников здравоохранения — это они свидетельствуют о рождении; следом идут паспорт, брачное свидетельство, разные дипломы и аттестаты. Человека сопровождают по жизни учителя, преподаватели, полицейские и другие регистраторы, зато смерть приводит за собой только одного человека — эксперта. Это он выдаёт справки о конечном итоге человеческого тела. В исследовании всегда много лишних слов, а хватило бы двух строчек: убит, зарезан или почил собственной смертью. Так нет же, сотни страниц исписаны непонятными терминами, обозначающими последние мгновения несчастного человека. Эксперты занимаются исключительно несчастными людьми — счастливые не по их части.

Алина читала справку и вздрагивала. Владимир Белевич много натерпелся, пока не принял мученический конец. Перед мучениями его отравили, но не до конца. Подробности экспертизы ошеломляли. Кузина вздохнула. Если бы человек знал, какой конец его ожидает, он бы жил иначе. По-человечески.

Когда с чтением и изучением было покончено, Алина приступила к важному разговору.

— Понимаешь, Дэн, я сегодня приняла заявление от священника, у которого отравили собаку. Он очень переживает. Его очень жаль. После поехала на адрес, хотела обойти соседей, но мне повезло. Одна женщина разоткровенничалась и рассказала все тайны про одну жилицу, Люськой зовут. Она, разумеется, никакая не Люська, а Людмила Евгеньевна, но, — и Алина покрутила головой, пытаясь справиться с радостью, — но она, эта Людмила Евгеньевна, работает в аптеке на Московском. Я считаю, что это она отравила собаку. И она же отравила Белевича.

— С чего ты взяла? — Денис даже отшатнулся.

Он решил, что Кузина сошла с ума. Или перетрудилась. В нормальном состоянии до такого не додумалась бы. Совсем с девушкой плохо. Надо Батанову доложить. Уголовный розыск для мужчин. Женщинам в нём делать нечего. Слабые они. По линии головы легко двинуться могут.

— Понимаешь, отец Александр принёс результаты исследования желудка кавказца. Он у ветеринаров был. Они произвели экспертизу. Один и тот же яд. В желудке у пса и у Белевича идентичное вещество. Это не совсем стрихнин, а его производное — смесь с другими ядами; их ещё устанавливают, но действие ядовитого вещества усиливается, если у человека или у животного имеется предрасположенность к диабету. Реакция может быть разной, но результат один.

— Смерть? — мрачно спросил Хохленко.

— Смерть, — кивнула Алина. — У Белевича не было диабета. Он был крепкий сильный мужчина. И яд на него не подействовал. Точнее, подействовал, но не сразу. А тому, кто хотел его отравить, нужно было сразу. И тогда начался приступ ярости, агрессии.

— Так что ты хочешь сказать, что эта Люська, то есть Людмила Евгеньевна, хрупкая женщина разрубила Белевича на куски, засунула в сумку и принесла в подъезд дома в соседнем квартале? Это какую же силу надо иметь, чтобы припереть такую сумищу! Ты сошла с ума, Линок! Ты пока этого не знаешь, но я тебя предупреждаю. Поняла? Тебе лечиться надо.

— Да погоди ты, Дэн, послушай меня, не всё так необычно, — рассердилась Алина. — И вообще у нас не было ни одной версии, а тут хоть одна появилась. Слабенькая, не спорю, но она есть. По ней нужно работать, а не ждать с моря погоды. Нам с тобой никто ничего в клюве не принесёт. Мы сами должны отвоевать наше место под солнцем.

— Нет, ты точно с ума сошла! — восхищённо прищурился Хохленко. — Ты откуда этих слов набралась? У нас один Степаныч такими словечками оперирует.

— У него и набралась, — без смущения парировала Алина. — А что в этом такого? Имею право. Я постигаю азы ремесла. Степаныч тоже когда-то был молодым и неопытным. Пусть передаёт опыт нам, начинающим. Кстати, у поповской собаки была предрасположенность к диабету. Эта болезнь возникает вследствие нарушения работы поджелудочной железы, которая отвечает за выработку гормона инсулина. Кстати, я не знала, что у собак бывает диабет. Овчарка сразу сдохла. Мгновенно. Даже не мучилась. Так как?

— Что — как? Надо перетрясти аптеку, — сказал Хохленко, — но по-тихому. Без шторма. Согласна?

— Согласна, — сказала Алина и кокетливо повела глазками.

Она была счастлива. И не то, чтобы впереди грезились регалии и награды, нет, это было другое счастье, а какое — она ещё не понимала до конца. Его нужно было прочувствовать, вкусить, оценить и стать ещё выше и сильнее. С этими олимпийскими мыслями Алина отправилась домой. Она предвкушала будущую победу. Казалось, стоит протянуть руку, приложить небольшое усилие — и победа сдастся, станет своей, ручной, домашней. Она взялась за ручку двери, чтобы вставить ключ, но дверь тихо поехала вперёд. Она открывалась вовнутрь. Алина встала на пороге, не зная, как отнестись к экстремальной ситуации.

«Наверное, хозяева пришли, — успокаивала она себя, — но почему так поздно и без предупреждения?»

* * *

В ярко освещённой квартире негромко звучала музыка.

«Точно, это хозяева, они решили выселить меня. Понятно — изменились обстоятельства. Как всегда, не ко времени!» — подумала Алина и вдруг почувствовала знакомый запах.

— Мама? Пуня, это ты? — крикнула она, радуясь, что не нужно возиться с ужином.

Судя по ароматам, мама наготовила на целый взвод. Елена Валентиновна не лучший повар, но когда хочет удивить народ — всё у неё получается необыкновенно вкусно.

— Доченька! Что ж так поздно-то? — проворчала Елена Валентиновна, обнимая непутёвую, как она считала, дочь. — Что у тебя за работа такая?

— Любимая, мама, любимая работа. Всё хорошо! Откуда ты взялась? Почему не предупредила?

— Сю-ю-юрпри-и-и-из-з-з-з! — расплылась в улыбке Елена Валентиновна. — Думала, ты пораньше придёшь, посидим, поговорим. Давно не виделись. Я соскучилась.

— Извини, что не звоню. На работе завал, аврал и ни секунды передышки. Чем так вкусно пахнет?

— А всем, я всего наготовила. На три дня. Тебя разгрузила. А то сгоришь на любимой работе без приличной еды. У тебя же завалы, авралы и обломы.

— Сплюнь, мама! Обломов пока нет. Всё хорошо, правда-правда!

Они уселись за стол, и Алина припала к тарелке с чем-то обжигающе-вкусным, но что она ела, определить так и не смогла. Все мысли занимала работа. Аптека, яды, отравления, собаки, трупы, несчастная любовь, неверная дружба — всё смешалось, и разобраться в этой гремучей смеси не хватало пока ни ума, ни опыта.

— Ты даже не понимаешь, что ты ешь, — сказала Елена Валентиновна, с сочувствием глядя на дочь.

— Вкусно, мам, вкусно. Ты лучшая мама на свете!

Елена Валентиновна разглядывала пустые окна без штор, краску на стенах, жалкую утварь на кухонном столе и о чём-то раздумывала.

— Говори, Пуня, говори, не мучайся, я знаю тебя, ты не просто так приехала на ночь глядя!

Алина поставила грязную посуду в раковину и быстро перемыла всю посуду. Обе молчали, не зная, как переступить черту отчуждения, считая, что не виноваты в том, что стали чужими. Время пришло разъехаться. Вот и разъехались. Всё остальное сладится.

— Дочка, твой отец умер!

— Что? — рухнула на стул Алина. — Какой отец? У меня его никогда не было! Ты сама мне говорила.

— У всех есть отцы. И у тебя был. Как же без отца? Так не бывает.

— А почему умер? Где он был всё это время? Рассказывай, мать, рассказывай!

В слово «мать» Алина вложила, лежавшее под спудом на глубине души, всё нерастраченное дочернее чувство к несуществующему отцу. Она думала, что его никогда не было. Оказывается, был. И жил. Иначе бы не умер. На тот свет уходят, только живущие на этом. Елена Валентиновна вздрогнула. Алина никогда не называла её так. Либо мама, либо Пуня. Слово «мать» не из их обихода.

— Да, дочь, рассказывать нечего. Я забеременела от него и ушла с работы, чтобы забыть и никогда не вспоминать о нём. Он сам разыскал меня год назад. Заболел. Неоперабельный рак. Измучился. Искал, где голову приклонить. Вспомнил про меня. Я сказала, что у него есть дочь. Обрадовался. Очень. Просил познакомить. Я не хотела тебя расстраивать. Ничего тебе не сказала. Думаю, потом, когда-нибудь. Ты всегда занята. Психованная какая-то стала. Думала, найду удобный момент и расскажу. А он взял и умер. И момент не понадобился. Или, наоборот, нашёлся.

— Ну ты, мать, даёшь! — и в этой фразе прозвучало всё, что накопилось в душе Алины: и несбывшаяся любовь к умершему отцу, и возникшее ещё с подросткового возраста непонимание с матерью.

— Не сердись, Алина Юрьевна, не сердись на меня! Я хотела, чтобы ты была счастлива. А какое счастье с больным отцом? Страшно же. Думала, вдруг придётся за ним ухаживать? А я тебя знаю, разрывалась бы между работой и горшками. Ты бы не бросила его…

Алина закачалась на стуле, туда-сюда, туда-сюда. Она не знала, как поступить. Как поступают в таких случаях другие люди? Нужно накричать на мать, обругать её, пожалеть? Алина решила промолчать. Пусть считает, что поступила правильно. И всё-таки ей хотелось сказать два ласковых слова Елене Валентиновне — ровно два, в худшем случае три. Почему она отняла отца? Получается четыре вопроса. Впрочем, последний поставлен неправильно. Почему она решила, что имеет право решать… нет, лучше остановиться. Много лишних слов, много ненужных вопросов. Может, всё правильно?

— Я бы тебе ничего не сказала, умер и умер, ты его не знала, но он оставил тебе квартиру, — сказала Елена Валентиновна и двинула чашкой по столу. Чай выплеснулся на пластиковую скатерть.

Алина застыла в немом вопросе. Даже согнулась немного. И впрямь, сегодня день удивительных превращений. То был отец, то его не было, теперь его не стало, зато есть квартира. Алина смотрела на мать и думала, что она совсем её не знает. Совсем. Это какой-то другой человек. С другой планеты. А ведь они жили бок о бок много лет. Целых двадцать три года. Пуд соли съели. Может, два. И ещё она не знала, как отнестись к этой новости. Квартира — хорошо. Но она свалилась с неба. В прямом смысле. Умерший человек сбросил подарок с того света. Если бы он не умер, квартиры бы не было. Зачем он это сделал, уже никто и никогда не узнает.

— Не отстойная, не убитая, но и не шикарная. Так себе квартирка. Хуже нашей. Зато отдельная. Тебе не придётся платить за аренду. Ты рада?

— Мама, ты отняла у меня единственную возможность увидеть хотя бы один раз родного отца. Я тебе этого никогда не прощу.

— И правильно сделаешь. Не прощай. Пусть так. А что с квартирой? Он в дар переписал, чтобы налог не платить. Она твоя. Хоть завтра можешь въезжать. Бери и пользуйся.

И вновь потекла тишина, осязаемая, противная, густая. Настолько густая, что её хотелось размазать по стенам. И в эту минуту Алина осознала, что Елена Валентиновна точно так же осязает тягучую тишину. Они видят этот мир одинаково. Они мать и дочь. Родные существа. Близкие. Надо научиться прощать. А как этому научиться? И где эти университеты?

— Мама, но ведь там его вещи?

— Вещи забрали его бывшие жёны. Их три. Было. Ни одна не стала за ним ухаживать. Он умер в хосписе. Я туда ездила. Почти каждый день. Страшное место. Нет-нет, уход хороший, но место само по себе страшное. Там тяжело находиться. Это вредно для психики. Тебе нельзя туда было соваться.

— А жёны, — начала Алина, но сбилась, — а у жён есть дети?

— Нет. Детей у него не было. Одни жёны. Кстати, все три грозятся подать иски в суды. Каждая в своём районе. Юрист сказал, что они проиграют.

— Ты и к юристу успела? — вопрос прозвучал двусмысленно, но Елена Валентиновна не обиделась.

— Успела. Ты же моя дочь! Я хочу, чтобы ты была счастливой. У женщины для счастья должно быть три составляющие: образование, квартира и работа. С двумя у тебя всё в порядке. Образование есть, работу ты любишь, как утверждаешь. Теперь будет собственная квартира. Я помогу тебе устроиться. Ремонт небольшой сделаю, куплю кое-что. С остальным ты сама разберёшься.

И снова мир поплыл, словно планета соскочила с оси. Дом шатался, пол стал зыбким. Алина прикрыла глаза. Это от усталости. От бурного течения жизни. Бывает.

— А как же внешность женщины, богатый внутренний мир и всё такое? Именно об этом ты твердила мне все эти годы!

Зазвенели чашки, полилась вода. Елена Валентиновна перебирала посуду, чтобы занять руки. Открыла двери шкафа, закрыла, включила кран, выключила, наконец, собралась с мыслями.

— Твердила. И сейчас твержу — женщине без внутреннего мира никак нельзя. И всё-таки без него можно обойтись, а внешность легко моделируется. Если есть на что. Это не проблема. А вот без работы, диплома и квартиры не проживёшь. Ничего не получится. Жизнь ради жизни ничего не стоит. Должна быть цель. А до неё трудно добраться, почти невозможно, если у женщины нет этих трёх составляющих.

— Мам, можно, я подумаю? Так много всего! Голова кружится.

— Пойдём, слабенькая моя, я тебя уложу. Вот чай с ромашкой. Мёд привезла. Пойдём, девочка моя!

Мать ещё долго сидела на постели возле Алины, что-то бормоча и приговаривая. Засыпая под нежной маминой рукой, Алина успела подумать, что отец, наверное, был блондином, иначе в кого бы ей родиться такой беленькой. И как только квартира будет готова, она заберёт своего ангела из детдома. Отдел опеки не станет противиться. У неё есть жильё, образование, и с работой всё устроилось. Осталось построить семью. Это главнее всего. Но ведь с ребёнком нужно уметь управляться! Ничего. Ксюша поможет. У неё своих трое. Дети от разных отцов, но подружка любит детей. Она обязательно поможет. И мама поможет. Она немного помучается, позлится, но потом примет ситуацию. У ангела будет семья. Крепкая и достойная. Тогда на земле не останется одиночества. Совсем. Оно исчезнет. С этой мыслью Алина уснула.

А Елена Валентиновна, не подозревая о фантазиях дочери, рисовала в блокноте фасонистые шторы, прикидывая во что обойдётся косметический ремонт, и думала, что главный инженер был не таким уж плохим человеком. Просто когда-то ему не повезло в жизни.

* * *

В канцелярии пахло пылью и старой бумагой, лишь откуда-то доносился слабый запах туалетной воды. Алина повела носом. В углу сидела молоденькая сотрудница, видимо, она надушилась, вопреки установленным правилам. Женщины из канцелярии не переносили запах духов и дезодорантов. Три склонённые головы с кудрявыми затылками и непрокрашенными корнями свидетельствовали о напряжённых отношениях в коллективе. Никто не взглянул на вошедшую Алину.

«Что-то наши дамы сегодня не в духе», — подумала она, раздумывая к кому бы обратиться с наименьшим вредом для себя.

— Девочки, слышали новость? От Малышева жена ушла, — негромко сказала та, что сидела у деревянного барьера.

— Да ты что! — воскликнула соседка и высоко задрала голову.

Напряжение в помещении улетучилось, будто его лавиной снесло. Послышался шорох отодвигаемой бумаги, полетели ручки, у кого-то грохнулся дырокол.

— Конечно! Ушла. И правильно сделала, а то Игорёк совсем заработался. Бедные женщины! А мне жалко его. Такой красавчик! Да, на Алена Делона похож, но не на нынешнего, а на того, который молодой. Ах, Игорь, Игорь. Надо же, ушла! Богатенького нашла, говорят!

Алина поворачивалась, как юла, не понимая, откуда доносятся голоса. Сначала она не поняла, о ком речь, и только через какое-то мгновение, догадалась, что от жестокосердного Малышева сбежала жена. А Игорь Константинович страдает. Алина прыснула. Надо же, у Малышева была жена. Она ушла. Он страдает. Смешно-то как! Такой грозный, важный, чинный, а по всему выходит — обычный мужчина со всеми вытекающими последствиями. Его бросила жена. Говорят, разлюбила. Значит, было за что. И вдруг Алина ощутила жалость к этому человеку. Игорь Константинович изводил Алину презрением, равнодушием, выговорами, насмешками. Получается, что он тоже одинок. Как она, как Денис Хохленко. Как мама. Как безымянный отец, недавно ушедший на небеса. Судя по завещанию, он тоже был одиноким.

— Девушка-девушка, вам чего?

Вопрос вырвал Алину из философских раздумий о судьбах человечества.

— А-а, да, вот, у меня служебная записка. Нужно зарегистрировать. По журналу входящих документов. Для Игоря Константиновича Малышева.

Последняя фраза вывела женский коллектив на новый уровень общения, причём самый высокий. Женщины хором загалдели, почуяв в Алине конкурентку. Сотрудницы канцелярии — все как на подбор — были свободными девушками широкого возрастного диапазона. Начиная от шестидесяти и заканчивая двадцатью двумя годами. И каждая втайне мечтала охмурить конкретно Игоря Константиновича, в последнее время часто бывающего в отделе с проверками.

— Да что вы со своими служебными записками лезете-то? — задиристо налетела на Алину самая главная по входящим и исходящим бумагам и ещё по возрасту. — Нашли время. Не до вас тут! После обеда приходите.

Алина хотела ретироваться, но передумала.

— Это срочно! Очень и очень важно. Игорь Константинович ждёт этот документ!

Алина старалась говорить убедительно, но на сотрудниц возымело действие только одно волшебное слово — «этот документ». Остальная убедительность осталась незамеченной. Шесть рук одновременно схватили служебную записку, и она исчезла в недрах канцелярщины. Сейчас она пройдёт все этапы восхождения, включая начальника отдела, и к обеду попадёт в руки Малышева. Скорее всего, раньше попадёт, часам к двенадцати.

Победно стуча каблучками, Алина покинула страшное место, напичканное бумагами. Пошла додумывать мысли о судьбах человечества вообще и Малышева в отдельности. По пути успела поймать самую главную мысль: ей приятно от неприятного, в сущности, известия. Не каждый день уходят жёны от красивых мужчин. Не каждый. И это приятно. Мысль согревала девичье сознание. Мало того, что согревала, она ещё воздействовала на приток энергии и ускорение. Алина в очередной раз подумала о приятной новости и прибавила шаг. Каблуки бодро выцокивали по коридору. Летевший на всех парах навстречу Воронцов, испуганно прилип к стене. Алина его не заметила.

* * *

Оперативники сидели, опустив головы: сегодня был явно не их день. Этот солнечный радостный денёчек полностью и безоговорочно принадлежал Алине Юрьевне Кузиной. Она восседала на главном месте, по правую руку от Игоря Константиновича. Малышев благосклонно внимал Алине, и ни разу усмешка не исказила его ровные мужественные губы.

— Так-так, всё понятно. Людмила Евгеньевна работает в аптеке. У неё есть доступ к ядам. В той или иной степени. Так.

Малышев задумался, затем спросил Дорошенко:

— Слав, а первый труп, тот, что без головы, исследовали?

— Да, Игорь Константинович. Вещество идентично тому, что нашли у овчарки в желудке. Вот так вот!

Малышев беспокойно покрутился в кресле. Побарабанил пальцами по столу, а Алина наблюдала за ним. О, как он страдает! Ей хотелось пожалеть этого красивого крупного мужчину. В сущности, он маленький мальчик. Ему ровно пять лет. Мальчика обидела нехорошая девочка.

«Гадина она, гадина! Такого мужчину обидела», — беззлобно подумала Алина и ещё больше разжалобилась.

От Малышева ушла жена. Теперь его можно пожалеть. Если он согласится на жалость.

— Дай задание, Слав, участковым, чтобы проверили все аптеки и больницы в районе. Пусть посмотрят учёты ядовитых веществ — абсолютно все, что остались после наркоконтроля. Завтра, чтобы отчитались.

— Слушаюсь, Игорь Константинович! А как быть с Люськиной квартирой? Ну, в смысле, с Людмилой Евгеньевной что делать?

— Прокурор не подпишется, — пробормотал Малышев, думая о чём-то своём.

— Игорь Константинович, да, прокурор не подпишется, но мы можем без разрешения. Устроим засаду, мол, искали террористов, но ошиблись дверью. Их много развелось. Террористов, имею в виду.

— Тоже незадача, потом отписывайся, — ещё глуше пробормотал Малышев.

— Нам не привыкать. Зато будет ясность в деле.

Сгустилась тишина. У кого-то тонко запищала пришедшая эсэмэска. Все недовольно покосились на обладателя неправильного телефона. Тот испуганно нажал какие-то кнопки, и все вновь стали слушать густую и вязкую тишину.

— Ладно! — рубанул рукой воздух Игорь Константинович. — Даю добро! Берите бойцов, смотрите помещение, но не обыскивайте. Старшим назначаю… — Малышев обвёл взглядом присутствующих, мельком пробежался глазами по бледному от сочувствия лицу Алины. — Старшим назначаю Кузину! Лейтенант, готовьте операцию!

Раздался глухой звук. Все хором ахнули, но внутри себя, ничем не обнаруживая недовольство. Получилось ещё хуже. Бунт на корабле. Малышев нахмурился и пристукнул кулаком по столу.

— Собирайтесь! Алина Юрьевна, докладывать каждые полчаса!

Снова зашелестели бумаги, послышался глухой стук; ботинки и другая обувь оперативников выражала несогласие с решением руководства. За дверью недовольство стихло. Оперативники молча удалились, бесшумно ступая по коридору. Только что стучали и мычали, выражая несогласие, а тут идут на цыпочках, будто боятся разбудить больного. Глянув вслед уходящим операм, Алина прикусила губу. Ничего. Прорвусь. Буду действовать через дежурного.

Вскоре работа закипела. Алина побарабанила по клавиатуре, подготовила план, в отдельную справку выделила всё, что успела выдернуть из учётов. Получилось внушительно и солидно. Она поправила текст и хотела было побежать с докладом к Малышеву, но ноги приросли к полу. Нет. Так не пойдёт. Оперативники сорвут операцию, причём сделают так, что не подкопаешься. Вовремя остановилась. Доклад надо отнести Дорошенко. Он всё сделает, как надо. Алина не боялась, что победные лавры достанутся Славе, слишком велик риск оказаться опозоренным: мол, украл у девушки раскрытие. Да и Малышев не позволит. Он хитрый, этот Игорь Константинович: назначив старшим неопытного лейтенанта, снял всю ответственность с себя, с Батанова и даже Александра Николаевича. Если ничего не получится, обвинят Алину, а если информация подтвердится, её похвалят. Ну, там, погладят по головке: молодец, дескать, хорошая девочка. На этом хвалебная часть закончится, и начнутся нормальные трудовые будни.

Алина представила новую жизнь в новой квартире и в новом качестве. Будущее засверкало яркими красками. Вот она идёт по коридору, вся такая крутая и опытная, а опера застывают в немом восхищении. Патрульные отдают честь, а начальник отдела приветливо улыбается. А Малышев, Малышев… В этом месте мысли Алины уплыли куда-то далеко. Вдруг за окном что-то грохнуло. Наверное, снова дождь с грозой. Алина вздрогнула, отбросив мечты, вскочила со стула, схватила подготовленные справки и доклады и помчалась к Дорошенко.

* * *

В больничном дворике было сыро. Сергей осторожно обошёл лужи. Только что прошёл ливень, и с крыши капало, иногда попадая за шиворот. Жданов поёжился, привыкая к холодным каплям на спине. От него за километр несло мужскими духами. В окно первого этажа кто-то выглянул, послышался визг, в помещении началась суматоха. Тут же на крыльцо выскочила старшая медсестра.

— Сережёнька, свет очей моих, какими судьбами? — запричитала женщина, молитвенно складывая на груди полные руки.

— У меня одна судьба, Зинаида Ивановна, это у вас их много, — в сердцах пробурчал Жданов и оступился, зачерпнув в ботинок добрую пригоршню воды из лужи, — а чёрт-чёрт-чёрт!

— Не чертыхайтесь, Сережёнька, сейчас просушим ваши ботиночки, пожалуйте к нам!

От ласкового и нежного «Сережёнька» участкового передёрнуло так, словно приложили зажжённую сигарету прямо к голому телу. Сергей хотел что-то сказать, но поперхнулся и промолчал.

«Жаба она, эта Зинаида Ивановна! Развела бардак на территории больницы», — подумал участковый, просматривая безопасный путь.

— Это завхоз у нас завалящий, совсем никудышный мужик, — вновь запричитала Зинаида Ивановна, словно подслушала тайные мысли Сергея Жданова. — Дорожки замостить не может. Хоть бы песочку подсыпал.

Жданов немного устыдился, даже покраснел для порядку, но быстро пришёл в обычное состояние.

— Зинаида Ивановна, приготовьте, пожалуйста, журнал учёта ядовитых веществ. Есть такой?

— Конечно, есть! А как же! Только ведь нас всегда наркоконтроль проверял. И вдруг вы, — растерялась Зинаида Ивановна.

— Вдруг я, и что? — рассвирепел участковый. — Несите журнал! Ведите на склад!

— Ой, да у нас там полный порядок! — воскликнула Зинаида Ивановна. — Лучше бы, Сережёнька, чайком угостились. Сырость вон какая кругом!

— Нет, сначала на склад! — процедил Жданов и еще раз зачерпнул воды в ботинок.

Зинаида Ивановна сначала отключила сигнализацию, затем долго возилась с замками. На складе было тепло и сухо. Жданов осмотрелся. Банки и бутыли с жидкостями и порошками выстроились ровными шеренгами. На каждой ёмкости стоял номер и пломба.

— Вот журнал, вот номера, вот печать, — обиженным тоном пропищала Зинаида Ивановна. У неё неожиданно сел голос, наверное, от обиды. — Наркоконтроль ходит к нам, как на работу, сами понимаете, Сережёнька.

Участковый долго сличал номера в журнале, смотрел на свет подписи, сверял печати и пломбы.

— Да, всё в порядке, — пробурчал он, возвращая журнал старшей медсестре.

— Чайку? — обрадовалась она.

— Чайку, — кивнул Сергей.

Они долго пили чай, закусывая конфетами. Потом появился коньяк, но участковый отрицательно помотал головой — дескать, я на службе. Ни-ни! Зинаида Ивановна вышла на минуту, молча кивнув в сторону: мол, я ненадолго. Как только она ушла, в дверь постучали, и перед участковым объявилась хитрая физиономия, принадлежащая рыхлой женщине глубоко за сорок. Женщина была в синем халате и со шваброй в руках. Сергей молча уставился на неё.

— Меня Валентиной зовут. Я тут санитаркой работаю.

— И?

Сергея передёрнуло. Противная морда у этой тётки. В больницах все противные. А всё из-за этой Кузиной. Упрямая девка головы всем заморочила. Всесильный Малышев дал указание проверить больницы и аптеки. Сиди теперь тут, смотри на разных Валек и Зинок.

— И! — обрадовалась Валентина. — Я слышала, вы яды проверяете? Так вот, раньше у нас была бесхозяйственность в этом вопросе. Всем Егорка заведовал. Потом он стал врачом. Теперь Егорка завотделением. А ядами завхоз занимается, но он на больничном. Запил!

Валентина с торжествующим видом посмотрела на участкового: мол, всё знаю. От меня нее скроешься.

— И что? При чём здесь Егорка? — разозлился участковый.

— Ни при чём. — Валентина вздохнула. — Просто докладываю. У нас раньше Бельская работала. Змеюка. Это она яды таскала со склада. Тогда учёта не было. И завхоз другой был.

Участковый зашевелился в кресле, пытаясь засунуть ноги в мокрые ботинки.

— А где она теперь, эта Бельская?

— А кто её знает. Давно это было, лет пять назад.

— Хорошо, что не двадцать пять! Слушай, Валентина, шла бы ты, — разгорячился участковый, раздумывая, куда бы ему послать нахальную санитарку, — шла бы ты на рабочее место. У тебя вон швабра в руках.

— Ой-ой-ой, глядите-ка, — обиделась санитарка, — я ж как лучше, для дела. А швабру мою не трогайте!

— И не трогаю, идите-идите!

— Что за шум, а драки нет? — поинтересовалась вернувшаяся Зинаида Ивановна.

Увидев Валентину, нахмурилась, явно собираясь жёстко отчитать нерадивую работницу, но та, почуяв беду, быстро выскользнула за дверь.

— Ой, Сережёнька, извините, это наша Валя, санитарка, вечно суётся, куда не просят. А это вам!

Сергей посмотрел на пакетик, небольшой, стильный, но с секретом.

— Что это?

— Парфюм! — восхищённо выдохнула Зинаида Ивановна. — Как раз тот, что вам нравится. Посмотрите, какая коробочка.

Сергей не устоял и заглянул в пакетик. Небольшая элегантная коробочка заставила его забыть про мокрые ботинки, вечный дождь и другие неурядицы в виде Кузиной и Малышева.

— Спасибо, Зинаида Ивановна! Вы прямо, как мать родная! Дайте журнал, я распишусь. И впрямь, всё в порядке у вас.

От нескладного комплимента Зинаиду Ивановну здорово перекосило, но она удержалась, не скривилась, не побледнела, лишь натянуто улыбнулась. На обратном пути Жданов не заметил луж. Он перескакивал сразу через две, прижимая под мышкой бесценный подарок Зинаиды Ивановны. Хороший парфюм был его страстью. С ним Сергей забывал про все тяготы службы и жизни.

* * *

В аптеке штормило. Народные волнения грозили вылиться в уличную демонстрацию. Из шести окошечек работало всего два. Спёртый воздух, накалённая атмосфера будоражили людей, в основном пожилых, хотя третью часть посетителей составляли молодые люди. Открылась дверь, в толпу штопором ввинтился высокий мужчина в чёрном и насквозь прошил её, направляясь в подсобное помещение. Толпа недовольно загудела, но расступилась, образуя широкий проход. Мужчина вошёл в помещение и сразу вычислил заведующую.

— Мне журналы учёта ядовитых веществ! — бросил он, усаживаясь в кресло.

— Здравствуйте, — растерянно сказала заведующая и торопливо выскочила из-за стола, протягивая мужчине журнал.

— Здравствуйте, я вам звонил, — буркнул мужчина и углубился в изучение журнала.

— Да, я помню, вы Сергей Миронов, помню-помню, — широко улыбнулась заведующая, выражая радушие и благожелательность.

— Списки сотрудников приготовили? — он листал журнал, проводя пальцем по номерам и сертификатам.

— Да вот, список сотрудников, здесь уволенные. Впрочем, уволенная у нас всего одна, Бельская, она недавно уволилась, — нервно объясняла заведующая, держа в вытянутых руках списки.

Руки слегка дрожали. Бумага подпрыгивала.

Сергей смотрел в журнал, словно не замечая дрожащих рук, не чувствуя напряжённой обстановки в помещении. Миронов злился. Его сорвали с рабочего места и отправили в аптеку для проверки учётов. Раньше этим занимались сотрудники наркоконтроля, теперь посылают кого угодно, лишь бы получить справку о проделанной работе. Ладно бы участкового отправили, а не его, Сергея Миронова, старшего оперуполномоченного оперативно-розыскного отдела. Было от чего разозлиться.

— Может, чайку? — спросила заведующая, подбирая упавшие листы бумаги.

— Нет! — отрезал Миронов, утыкаясь пальцем в названия химикатов. Ядов среди них не было.

— У нас нет места для хранения, — пояснила заведующая, наблюдая за движением пальца старшего уполномоченного. — Мы получаем готовые препараты. Храним в сейфе. Пломба в порядке. Можете посмотреть.

— Надо будет, посмотрю, — сказал Миронов, продолжая изучать журнал.

— Теперь вы к нам будете ходить? — полюбопытствовала заведующая, и тут же жестоко поплатилась за любопытство.

— Не ваше дело! Кому надо, тот и будет ходить. Откройте сейф!

Заведующая трясущимися руками попыталась открыть замок, но ключ всё съезжал, не желая влезать в скважину. Миронов забрал ключ и открыл сам. Молча пересчитал препараты, учтённые в журнале, сверил номера, осмотрел пломбу и закрыл сейф, отдав ключи заведующей. Не глядя на неё, засунул в карман куртки приготовленный конверт, который она неловко подала ему. Так же молча вышел из аптеки, перебежал на другую сторону проспекта, зашёл в подъезд и украдкой посмотрел содержимое конверта. Две купюры оранжевого цвета порадовали глаз. Миронов довольно ухмыльнулся, смял конверт и бросил в угол, а десять тысяч засунул в задний карман чёрных джинсов.

«Надо бы фруктов взять, жена просила, консервировать собирается, — подумал Сергей, взглянув на часы. До приёма заявителей оставалось пятнадцать минут. — Ничего, подождут!»

На рынке бойко шла торговля. Овощи и фрукты радовали разноцветным великолепием. Миронов побродил по рынку и передумал возиться с фруктами.

«Лучше арбуз возьму, а за фруктами приедем вместе с женой», — подумал Сергей, копаясь в горе полосатых ягод.

Наклонившись, Сергей не заметил, как чья-то ловкая рука нежно прикоснулась к задней части его тела и вынула из кармана десять тысяч, те самые, полученные в аптеке. Когда арбуз лежал на весах, Миронов хлопнул по заднему карману и побагровел. Карман был пуст.

«Как пришло, так и ушло!» — вспомнились чьи-то слова, кажется, их любит повторять Виктор Степанович Кочетов, бывший начальник отделения милиции и бывший гроза уголовного мира, а ныне отставной полковник и любимец публики.

* * *

Людмила Евгеньевна сидела на кухне и немо взирала на происходящее. У неё не было сил комментировать ситуацию, лишь изредка изнутри организма пожилой женщины доносились глухие звуки, напоминающие просыпающийся вулкан, но быстро гасли, словно вулкан передумал просыпаться. По квартире тут и там ходили люди в масках и чёрной одежде, что-то осматривали, куда-то тыкали стволами пистолетов и автоматов. Алина стояла рядом с Людмилой Евгеньевной, положив ей руку и плечо. На столе стояли бутылочки с валокордином, корвалолом, панангином и другими сердечными и успокаивающими лекарствами.

В квартире не оказалось ни следов крови, ни следов запрещённых средств и веществ. Сбережений и накоплений ноль. Убогая обстановка, без книг и занавесок, минимум посуды, максимум одежды. Одежда была повсюду: начиная с прихожей и заканчивая ванной; она сушилась, висела на плечиках, манекенах и стульях, пугая присутствующих обилием и многообразием. Квартира была похожа на склад «секонд-хенда».

— Да что же это такое? Что они ищут? — обратилась Людмила Евгеньевна к Алине, пытаясь найти в той сочувствие.

— Оружие, яд, наркотики, другие запрещённые вещества и средства, — монотонным голосом пробарабанила Алина.

— Я жалобу напишу. Я вас по судам затаскаю. Я найду на вас управу. Думаете, что власть в стране кончилась. Нет, я найду на вас власть!

И чем тише говорила Людмила Евгеньевна, тем громче буянил внутри Алины страх. Нет, не тот страх, не каждодневный, обычный, а другой, более изматывающий и непереносимый. Алина представляла себе, как взглянет Малышеву в глаза, и тут же пугалась, да настолько, что хотелось выпить все лекарства из бутылочек, выстроившихся стройными рядами на кухонном столе. В немой ярости Дорошенко не мог выговорить ни слова. Алина благодарила судьбу и небо, что в группу не включили Воронцова и Хохленко. С Дорошенко можно отмолчаться, а с этими двумя пришлось бы разговаривать. И результат был бы одинаковый. Алина вздохнула и погладила слабое плечо Людмилы Евгеньевны.

— Террористы в городе!

— А чего им делать в моей квартире? — резво возразила хозяйка, видимо, вулкан всё-таки проснулся.

— Ошибка вышла, — тихо и сквозь зубы пробормотала Алина.

И хотя Малышев был готов к такому раскладу вещей, всё равно было ужасно стыдно. Такое ощущение, что прошла голой по проспекту. Алина прикрыла глаза. Она не могла больше смотреть на окружающий мир. Глаза болели.

— Я вам покажу ошибку. Вы думаете, это я батюшкину собаку отравила? Да я за нашего батюшку вам всем глотку перегрызу! Всем-всем-всем! — Взревела Людмила Евгеньевна, и дальнейший ход событий зависел лишь от перемены тембра в её голосе.

К потолку взлетали вихри воплей и стенаний о разбитой стране, бездарной власти, одинокой женской судьбе и яхтах нефтяных магнатов. Упоминаемые столь часто яхты вызвали улыбки у людей, осматривающих помещение, и Алина немного успокоилась. Любое противодействие сливается с реальностью, и его можно принять в новом обличье. Принять или отторгнуть. В данном случае реальность оказалась слегка замутнённой политическими пристрастиями Людмилы Евгеньевны.

— Слава, уходим? — сказала Алина, кося глазом в сторону.

Она боялась встретиться взглядом с непримиримыми глазами Дорошенко. В них было написано всё, что он думает о конкретной ситуации и о роли женщины-сотрудницы в службе уголовного розыска в общем и целом. Молчание стало ответом. Алина кивнул людям в чёрном: мол, снимаемся с адреса. Уходим, чтобы не возвращаться. Ошибочка вышла.

— Людмила Евгеньевна, — обратилась Алина к хозяйке, когда за ушедшими закрылась дверь и они остались вдвоём. — Людмила Евгеньевна, вы успокоились? — она подвинула стопку с корвалолом поближе, прямо под руку хозяйке.

— Нет! Я буду жаловаться Президенту Российской Федерации Путину! Владимир Владимирович призовёт вас к ответу.

Лозунг следовал за лозунгом, слоган за слоганом, Алина сочувственно смотрела на багровое лицо Людмилы Евгеньевны и думала о несправедливости жизни. Почему она даёт человеку именно такую жизнь, а не другую? Чем заслужила убогое существование эта, в общем-то, милая женщины. У неё добрые и честные глаза, нет морщинки между бровями, гладкое и ровное лицо. Она заслужила право быть хорошей матерью и честной гражданкой, но вместо этого ведёт совершенно иллюзорную жизнь, наряжаясь в немыслимые для здравого рассудка наряды и замазывая доброе лицо отвратительным макияжем.

— Конечно, Людмила Евгеньевна, обязательно. Непременно. Надо пожаловаться. Давайте, я напишу вам текст жалобы.

Примирительный тон Алины успокоил хозяйку, она убрала со стола стопки и бутылочки с лекарствами, загремела чашками, готовя чай.

— Всю жизнь работаю на государство, которое меня грабит-грабит-грабит, а тут ещё милицию прислала! Где справедливость?

После каждой тирады на столе появлялось что-то новое: чашка, чайник, салфетки. Алина молча приготовила бумагу и ручку. Лишь бы не сбить женщину с нужной волны. Всеми силами нужно избавиться от предстоящей жалобы, уговорить хозяйку не связываться с властями.

— Полицию, — вежливо вклинилась Алина между отрывистыми фразами, бросаемыми Людмилой Евгеньевной.

— Какая разница, — устало махнула рукой та, присаживаясь на стул рядом с Алиной.

— А кто из них главный-то был?

В этом месте Алине стало по-настоящему страшно. Если до сих пор ответственность за содеянное можно было свалить на неизвестного, но вежливого человека в чёрном, то именно сейчас настал миг расплаты. За всё нужно платить. По высоким счетам. Даже за несостоявшуюся победу. Именно за неё придётся платить вдвойне. Алина отложила ручку и приготовилась к судилищу.

— Я — главная!

— Ты??? — изумилась Людмила Евгеньевна, сверля взглядом бледненькое личико проигравшейся в пух и прах азартной девушки. — Ты?

— Я!

Молчание. Сопение. Борьба. Победила дружба.

— Ну вот! — сказала Людмила Евгеньевна и шумно отхлебнула глоток чая, но обожглась и сплюнула.

Что вложила она в это «ну вот!» — Алина поняла не сразу, лишь позже догадалась. В этом междометии заключалось всё, что кипело внутри обиженной женщины. Все комплексы и обиды на власть, жизнь, себя и окружающий мир сконцентрировались в этом метком «ну вот!».

— Ладно, иди уже, — сказала Людмила Евгеньевна, затем, опомнившись, добавила: — Только найди ту гадину, которая отравила Рэжку! Хороший пёсик был. Хороший.

— Найду, Людмила Евгеньевна, найду! Вот увидите!

Обе поняли, что жаловаться бесполезно. На том и расстались. Выйдя на улицу, Алина прислонилась к стене дома и заплакала. Сказалось напряжение последних дней. А впереди маячило объяснение с грозным Малышевым. Оно пугало и манило одновременно. Алина отлипла от стены и побрела в отдел, с трудом переставляя ноги.

* * *

Объяснения не последовало. Алине достался лишь взгляд, брошенный на неё Игорем Константиновичем, уничтожающий и презрительный, словно он взял в руку жабу. Девушка молчала, ожидая ругательств и разборок, но он отвернулся. Не захотел разговаривать. В отделе тоже игнорировали Алину. Никто не хотел с ней разговаривать. Один Хохленко пожал тайком руку: мол, не унывай, лейтенант. На том всё и закончилось. Алина сидела в своём закутке и перебирала бумаги, жалея о том времени, когда на пару с Денисом занималась сбором информации. Подвело чутьё, подвела самонадеянность. Сил ругать себя не было. Жалеть тоже. Нужно было перемучить эти дни, как несостоявшиеся. И когда удача окончательно отвернулась, прозвенел звонок. Алина сначала не поняла, кто звонит, настолько погрузилась в личные переживания.

— Алина Юрьевна, или как вас там, Надежда? — прозвучало в трубке.

— Кто это? — насторожилась Алина.

— Витя. Я Витя. Телефоном пользуетесь?

— А-а, Витя, привет! Как дела? — обрадовалась Алина.

С тех пор, как они с Денисом наведались к торговцу краденым товаром, прошло всего несколько дней, а казалось, что пролетела целая вечность.

— Нормально, Алина Юрьевна, нормально. Хорошим людям всегда везёт, — засмеялся Витя, и по голосу чувствовалось, что он доволен жизнью, собой и обстоятельствами.

Алина поморщилась. Она считала себя хорошим человеком, но изрядно невезучим. Поэтому Витино утверждение вызвало у неё лёгкую усмешку. Везёт не всегда и не всем. Она осталась в стороне от всеобщего везения.

— Молодец, Витя, хвалю, — скупо выдавила из себя Алина. — А что звонишь-то? Участковый достал?

— Нет, у меня всё схвачено, вы же знаете, — похвастался Витя, — дело есть. Только вы мне сможете помочь. Я всем звонил, но все отмахнулись.

— А что такое? — повеселела Алина.

Явно наклёвывалось что-то необычайное, выходящее за рамки повседневной рутины. Она отложила в сторону стопку бумаг и схватила сумочку. Всё на месте. Осталось лишь закрыть дверь и позвонить дежурному.

— Можете прийти на Сенную? Сейчас?

— Бегу, бегу, — крикнула Алина, бросая телефон в сумку.

Через полчаса она была в назначенном месте. Витя притаился в укромном уголке, откуда он всё видел, а сам оставался незамеченным. Алина помахала ему рукой, и они пошли в бар, расположенный недалеко от рынка.

— Пиво будете? А-а, уже понял, не самый любимый ваш напиток, — сказал Витя и заказал себе пиво, а Алине чашку кофе.

— Так что у тебя случилось? Если всё схвачено, то полицейским не звонят.

Алина огляделась. В пустом баре никого, только они. Официанты столпились вдалеке у стойки. Можно спокойно обсудить секретные вопросы.

— Понимаете, Алина Юрьевна, — Витя старательно выговаривал имя и отчество, словно извинялся за прежнюю фамильярность, — тут одна женщина по отделам полиции бродит, мужа ищет. Потерялся.

— Так пусть заявление в розыскной отдел напишет, — напряглась Алина, — сейчас спокойно принимают. Если не примут, тогда в прокуратуру надо обратиться.

— Бесполезно, — поморщился Витя, — она из другого города. С северов.

— И что?

— Муж уехал на заработки. Сказал, что выходит на работу пятнадцатого марта, но до этого должен найти жильё в центре. В районе Садовой улицы, поближе к дизайнерской компании. Вот её адрес. И после этого пропал. На связь не выходит. Телефон отключён. Она нашла меня случайно. Как вы тогда, помните? Типа трубку потеряла, хочу купить подешевле. Надеялась, что у меня его телефон всплывёт.

— Да, есть такая компания. Знаю, знаю, — пробормотала Алина, вглядываясь в бумажку с адресом.

— Женщина правильно рассчитала: если её муж хотел найти жильё рядом с работой, значит, искать его надо в этом микрорайоне. Вот она и ходит по отделам. А её не хотят слушать. Помогите ей, Алина Юрьевна, всего-то надо выслушать и посоветовать чего-нибудь. С ней трудно разговаривать, она всё плачет и плачет. Даже я чуть не заплакал, — пригорюнился Витя и отхлебнул добрый глоток тёмного пива.

— Что помешало? — усмехнулась Алина.

— А чего плакать, когда под рукой добрые люди есть. Набрал вас, вот и помогайте. Вы же полиция!

Легко и просто — помогайте! И это говорит торговец крадеными телефонами. Алина вздохнула. Витя ещё тот пройдоха, если его прижмут — скажет, не знал, что купил краденый товар. Отстаньте от меня. И отстанут. Зато его можно использовать в качестве подручного материала.

— Хорошо. Помогу. Где она?

— Я же говорил, что вы добрая! Она рядом, за углом. Ждёт, когда я вас уломаю, — обрадовался Витя и набрал номер.

Вскоре в баре появилась женщина с заплаканными глазами. Алина, вглядываясь в её лицо, поняла, что Витя был прав. Нужно срочно помочь, иначе эта женщина уйдёт из жизни. Хорошая, достойная женщина, впервые попавшая в житейский переплёт. Алина мысленно прикинула нагрузку, с которой ей надлежало справиться в течение недели, но отмахнулась от мыслей, всё равно рутина заест. А женщине нужна помощь. Она кивнула Вите и, взяв женщину под руку, отправилась с ней в отдел. Женщина шаталась и каждую секунду готовилась грохнуться в обморок. Алина почти тащила её на себе. Дежурный насторожённо воззрился на странную парочку: вечно эта Кузина что-нибудь не так делает. Какую-то бабу приволокла на себе. «Скорую», что ли, вызвать?

* * *

В коридоре было тихо, лишь на скамейке возле кабинета Воронцова сидел гастарбайтер Василий. Увидев Алину, подскочил к ней, невзирая на то, что она была не одна, и яростно зашептал ей на ухо:

— Алина Юрьевна, помогите! Нас с Колей задержали. Прямо на стройке взяли!

— В качестве кого? — выдохнула Алина.

На ней почти лежало тело бесчувственной женщины, а тут ещё Василий со своими неприятностями.

— Что — в качестве? — гаркнул Василий.

— В качестве кого задержали? — спокойно повторила вопрос Алина, поправляя сползшую с неё женщину.

— А-а, не пойму пока, паспорта забрали; Николай у него сидит, а меня здесь посадили. Помогите, Алина Юрьевна!

— Чем я могу тебе помочь, Василий? Чем?

— Разберитесь, это же беззаконие! Это не тридцать седьмой год! Только вы сможете разобраться. Мы же не гопстопничаем, мы нормальные люди, на заработки приехали. Нам на стройку надо. Там мастер день высчитает. А у нас каждая копейка на счету.

— Ничего не понимаю, а я при чём? По грабежам задержали Илью Христодорова, он в камере, — удивилась Алина.

— Ну и я про это говорю. Просто у Илюхи сожительница из Ровенской области, мы у неё иногда останавливались. А Вован, ну, который пропал, приходил с Маринкой из магазина, у них любовь была, — смутился Василий, отводя глаза.

— Раиса Федоровна, жаль, не знает, — заметила Алина, поддёргивая на себе женщину.

Лишь бы не упала в коридоре. Придётся возиться с ней.

— Ну, всякое бывает, мы люди приезжие, — ещё больше смутился Василий, — Алина Юрьевна, разберитесь. Вы сможете. Мы не при делах! Не грабили мы магазины. С Илюхи спрашивайте!

Алина посадила женщину на скамейку и заглянула в приоткрытую дверь. Воронцов холодно взглянул на неё и презрительно усмехнулся.

«Здесь нас не поймут!», — подумала Алина и присела рядом с женщиной.

Василий остался стоять, нависая над ними всей глыбой крупного тела.

— Василий, почему я должна тебе верить? — резонно заметила Алина, размышляя о том, что в отделе возьмут сторону Воронцова.

Дима в процессе расследования задержал подозреваемых. В отделе никто не станет разбираться, прав Василий или не прав. Следователь не станет слушать Алину. Такой у неё характер, хотя женщина она справедливая. Впрочем, справедливость Натальи Ивановны, скорее надуманная и ничем не оправданная.

— Не знаю, — развёл руками Василий, — работа у вас такая. Вы всё наоборот должны видеть. Не так, как все.

— Скажешь тоже, — засмеялась Алина, — ладно, пошли со мной.

Она оставила женщину на скамейке, предварительно прислонив её к стене, и они пошли по направлению к кабинету Батанова. Только он мог спасти Василия от неправедной кары. Алина дёрнула ручку, и дверь открылась без борьбы — видимо, привыкла. Алина усмехнулась. Велика сила привычки, дверь привыкла или она, или обе, теперь уже всё равно. Батанова не было. В углу скучал Виктор Степанович Кочетов. Батанов оставил его в отделе за главного.

— Степаныч, ты тут не расслабляйся, держи хвост пистолетом! — сказал он на прощание и умчался в Главк за очередным выговором.

— Виктор Степанович, а Константин Петрович когда будет? — спросила Алина, мысленно радуясь, что Батанова нет.

— Не знаю, — проворчал отставник Степаныч, — он за нагоняем в Главк поехал. Вернётся, как кур ощипанный. Меня за главного оставил. А тебе чего, Кузина?

— Дело есть, Виктор Степанович, — резво подсела к нему Алина, — тут такое дело. Воронцов задержал Илюху Крестителя, а теперь паровозиком всех земляков его сожительницы загрёб. Надо разобраться. А у задержанных алиби.

— А-а, знаю-знаю, Димка твою информацию реализовал и не признался. Тот ещё хлюст. Надо же, у девки раскрытие увёл.

— Да я не жадная, пусть — лишь бы невиновные не пострадали. Виктор Степанович, мне без вас не справиться. Только ваш авторитет поможет разобраться с беззаконием, творящимся на наших глазах, — затараторила Алина, подыскивая нужные слова, способные улестить отставного полковника.

— Ой-ой-ой! Защебетала-то, защебетала, как птичка райская. — Глаза Степаныча заблестели.

Старый полковник взял наживку, с ходу клюнув на неприкрытую лесть.

— Виктор Степанович, у земляков на время грабежей алиби есть. Я проверяла. У меня записи есть. Всё путём.

Фраза «всё путём» особенно пришлась по душе Степанычу. Это было его любимое выражение.

— Где они?

— Один у Воронцова сидит, второй в коридоре мается, — зачастила Алина. — Но, Виктор Степанович, можно без меня? А то Воронцов скандал устроит.

— Я ему устрою, — погрозил кулаком Кочетов и сердито гаркнул: — Тащи сюда записи. Тащи земляка. Бегом!

Алина, ввернувшись в штопор, мигом выполнила приказ старого полковника. Когда Василий уселся на краешке стула, пытаясь спрятать от Степаныча корявые руки работяги, она со спокойным сердцем вернулась к женщине, сосватанной ей торговцем краденым товаром Витей. Женщина мирно дремала у кабинета Димы Воронцова, устало уронив голову на грудь. Она крепко спала, словно после долгих житейских передряг попала в надёжное и безопасное место.

* * *

Чайник куда-то запропастился. Наверное, опера увели. У них вечно чайники перегорают. Алина нашла немного воды в бутылке, налила в чашку, подала женщине.

— Я жена Дениса Снегирёва. Мы из Северодвинска. Он остался без работы, и мы решили, что будет лучше, если он уедет из города. Уехал. И пропал. Я всё это время звонила, писала, искала… Бесполезно. Пришлось самой приехать. Думала, на месте разберусь, что к чему. А у меня заявление не принимают. Что делать, не знаю. Дома дети остались. Соседка за ними присматривает. Вы не обращайте на меня внимания, я очень устала. Вот мой паспорт.

— Так вы давно приехали, Алла Михайловна?

Алина полистала паспорт. Документ в порядке. Законопослушная гражданка. Регистрация, брак, дети. Группа крови. Загранпаспорт выдан. Все штампы на месте.

— Давно, деньги кончаются, хотела билеты обратно купить, но тут Витя подвернулся с Сенного рынка, обещал помочь, вот я и задержалась, — женщина виновато улыбнулась.

— Да, в чужом городе сложно без связей, — сказала Алина и осеклась.

Если хорошей связью считать Витю с рынка, то можно далеко уехать. Или не доехать.

— Алина Юрьевна, Витя сказал мне, что вы добрая девушка, вы поможете мне найти мужа, — она уставилась на Алину грустным взглядом, как собака, просящая еды.

Алина опустила голову:

— Скажите, а когда Денис звонил в последний раз?

— Да вот, у меня все звонки выписаны, чтобы легче было разобраться, — Алла подсунула бумажку с записями.

— Вы говорите, что он искал комнату в центре?

— Да, чтобы рядом с работой. У него со здоровьем не очень, — она что-то совала в небольшом конверте.

Алина искоса взглянула и позеленела от злости. В конверте были деньги — немного, но пятитысячными купюрами.

— Вы это! Прекратите немедленно! Заберите это, — Алина брезгливо затрясла руками, словно боялась испачкаться.

— Да что вы, Алина Юрьевна, я же для дела стараюсь. Вдруг мой Денис живой и здоровый, — последнее слово женщина проглотила и залилась слезами.

— Вряд ли, Алла Михайловна, вряд ли, — вздохнула Алина. — У вас есть какие-нибудь его личные вещи: свитер, куртка, обувь?

— Да, привезла, свитер нестираный, он в нём на рыбалку иногда ездил.

— Я заберу для экспертизы.

— Да, пожалуйста, только найдите его! У нас двое детей. Жить не на что. Вот, последние собрала, — Алла снова протянула конверт с деньгами, мол, берите, не жалко.

— Спрячьте и никому не показывайте. Деньги вам пригодятся, — деловито распорядилась Алина. — А сейчас поезжайте домой, к детям. Нечего здесь делать. Если что — мы вас вызовем. Я зарегистрирую ваше заявление, чего бы мне это ни стоило.

— Спасибо, родная моя!

От простых слов Алину передёрнуло, словно её подключили к электрическому току. Как мало нужно маленькому человеку: дать воды напиться, отказаться от мзды, вселить надежду на справедливость. Алина махнула рукой на прощание: мол, идите уже, идите. Алла Снегирёва вышла из отдела спокойно и уверенно, словно в церкви побывала. Впрочем, она собиралась пойти в храм после полиции, хотя в бога не верила. Душа просила помолиться за Дениса.

«Кого-нибудь попрошу, пусть помолятся. В церкви много добрых людей. Я ведь ни одной молитвы не знаю», — подумала Алла Михайловна, спускаясь с крыльца.

Навстречу ей по ступеням поднималась Раиса Фёдоровна. Обе взглянули друг на друга и опустили глаза, словно почувствовали общую беду.

* * *

Зажатая в тиски рутины, Алина продолжала работать по нераскрытым преступлениям, хотя знала, что группа и весь отдел в целом разрабатывают другие, более резонансные дела. Следователь Наталья Ивановна, работавшая по «глухарям», всячески изводила Алину, не опускаясь до разговоров с ней. Справки и результаты обходов Алина переправляла в следственный отдел через канцелярию. Бумажная волокита отнимала уйму времени. Иногда Алине казалось, что она работает бухгалтером, а отчётность отдела стала её профессией. Александр Николаевич возложил на Кузину эту почётную обязанность, и с тех пор вопрос перестановки кадров автоматически заглох. К Алине привыкли. Над ней никто не смеялся, не дразнил, не крутил пальцем у виска в момент её появления. Всё встало на свои места. Алина тоже привыкла к отделу, сотрудникам, начальству. Даже женщины из канцелярии не казались ей чудовищами из фильмов ужасов. Она подружилась с одной, с самой молоденькой, как раз той, что храбро использовала туалетную воду вопреки сложившимся стандартам. Всё было хорошо, но невезение ползло за Алиной следом, а хотелось побед и достижений.

Она тосковала по горячим будням, когда выезжала на место происшествия, была старшей во время операции по осмотру помещения, когда бегала на рынок и бродила по стройке в поисках свидетелей и доказательств. Правда, исследовательскую работу она не прекращала и сейчас. Никто не заставлял её этим заниматься, но она упорно копалась в прошлом случайных людей, надеясь найти хоть какую-нибудь зацепку. В Белоруссии и Северодвинске ждали весточки от неё, истово веря, что справедливость победит. И Алина верила, что добьётся правды. Вместо свиданий по вечерам бегала по адресам и квартирам, звонила в двери, опрашивала, спрашивала, интересовалась.

Как-то к ней в подсобку заглянул Денис Хохленко. Алина знала, что у него всё наладилось. Денис проявил себя как опытный оперативник при реализации информации во время задержания угонщиков всем известной «ламборджини». Машина принадлежала жене одного из членов правительства. Со дня угона дорогой иномарки отдел превратился в телефонную станцию. Кто только не звонил Александру Николаевичу с утра до ночи: министры всех рангов, их заместители, помощники заместителей, друзья помощников, знакомые знакомых друзей. Иногда звонили ночью и настойчиво интересовались, а когда вернётся домой ненаглядная «ламборджини». Сама жена члена правительства ни разу не позвонила. И вдруг машина нашлась. Отдел на два дня погрузился в суматошное праздничное состояние, словно уже наступил Новый год, хотя да его прибытия оставалось больше полугода.

— Линок, как дела? — бодро насвистывая, спросил Денис.

— Нормально, а у тебя?

— Всё путём! — незаметно для себя они переняли ряд словечек из уникального словаря Виктора Степановича.

— Линок, а ты занимаешься тем делом?

Денис скосил глаза набок, словно бы и не хотел услышать ответ на вопрос. Алина хмыкнула:

— Разумеется, занимаюсь: проверила все аптеки, изучила реестры запрещённых веществ, встречалась с операми из расформированного наркоконтроля — в общем, много чего сделала.

— Да, много, — кивнул Денис, — я тоже бегал по этим делам. Искал догхантеров, перешерстил всех, кто мог иметь отношение к ядохимикатам. Всё по нолям. Нет такого вещества в реестрах.

— Да, Дэн, его кто-то сочинил, как сочиняют музыку. И знаешь, что я думаю: эта «музыка» быстро закончилась. Коктейль выпили. А нового нет. Значит, нет допуска к ядохимикатам. Человек в растерянности. Сейчас он ищет, где ему устроиться, чтобы получить необходимые ингредиенты.

— Может, и так, согласен, но у тебя тоже по нолям, как вижу.

Они помолчали, обдумывая, как быть дальше. Можно было прекратить поиски. За это ругать не будут. Все забыли об этих преступлениях. В конце года Алина перевалит их в отчёте на следующий год, скинув в массив нераскрытых преступлений. Цифра будет расти из года в год, впрочем, оставаясь в среднем на одном и том же уровне.

— Да, по нолям, — скривилась Алина как от зубной боли.

Когда Денис ушёл, она свернула работу, сложив аналитические таблицы в большую стопку. Посмотрела на часы: девятнадцать ноль-ноль. Время есть. И бодро пошагала к дому Людмилы Евгеньевны. Сегодня по плану был поквартирный обход. Все ближайшие дома уже обойдены, люди опрошены, остался этот, который был первым, он же и замкнул цепочку. В начале расследования Алина ограничилась лишь опросом соседки, имя которой не записала. Сегодня же решила найти её и поговорить по душам. Алина часто вспоминала Людмилу Евгеньевну, и хотя не допускала мысли, что та совершила что-то противоправное — в этом сомнений не было, — но что-то было ней такое, что не давало покоя. Дом надо было обойти ещё раз. А может, два и три. И только в третий раз, если обход не приведёт к цели, можно вычеркнуть его из списков отложенных дел.

* * *

Папка с бумагами распухла и стала похожа на огромную кучу мусора, но Алина легко ориентировалась в записях, сделанных наспех и на ходу. Выдернув довольно потрёпанный лист бумаги со списками жильцов, долго водила пальцем, пытаясь вычислить ту, с которой разговаривала у подъезда. Нашла быстро. Шестьдесят лет, работающая, живёт одна. Татьяна Михайловна. Несмотря на то, что объект быстро нашёлся, Алина всё-таки решила планомерно обойти всех жильцов и лишь в последнюю очередь позвонить в нужную квартиру.

Кто-то разговаривал через щёлочку, кто-то через цепочку, некоторые приветливо распахивали дверь, приглашая Алину на чай. Удивляясь безалаберности граждан — слишком много мошенников развелось, — Алина отказывалась, памятуя о том, что впереди самый важный разговор с Татьяной Михайловной. Наконец, Алина позвонила в дверь Татьяны Михайловны.

Женщина открыла, припомнив недавний разговор с Алиной, но дальше прихожей не пустила. Так они и разговаривали, топчась на светленьком коврике. Алина с ужасом смотрела на лужицу, натёкшую с её туфель на бежевую замшу. Лето в Петербурге выдалось дождливым. Непрерывные ливни застигали горожан в самый неожиданный момент. Только что светило жаркое солнце и тут же налетал вихрь, сначала сыпались мелкие капли, затем с неба обрушивалась лавина воды. Зонтик не спасал. Слишком бурным был небесный водопад.

— Может, чаю? — спросила интеллигентная Татьяна Михайловна, впрочем, не скрывая надежды, что Алина непременно откажется.

Алина отказалась:

— Что вы, Татьяна Михайловна, спасибо, поздно уже. У меня к вам вопрос по отравлению пса: может, вы видели кого-нибудь после случившегося. Какие-нибудь странные люди не появлялись у дома?

— Это по догхантерам? Нет, никого не видела.

Сказала, как рубанула. И рукой махнула: мол, не помню ничего. Отстаньте уже.

— А у отца Александра нет врагов? Может, поссорился с кем-нибудь?

— Что вы! Он же священник. Ему нельзя ссориться. Заклюют.

И снова рубанула рукой. Алина потопталась у порога и взялась за ручку двери, но, вспомнив, что все замки и ручки имеют свойство сопротивляться ей, убрала руку.

— Это Люська отравила, — сказала Татьяна Михайловна, неприязненно поглядывая на Алину: мол, не веришь мне, а я тебе сразу говорила, а ты не послушала меня. — Люська! Или её подружка Нинка. Они под ручку ходят, не расстаются. Нинка снова у неё живёт. Опять поселилась. Даже за квартиру она платит. И в магазин ходит. А та куда-то пропала. Давно не вижу.

— Так вы Людмилу Евгеньевну давно не видели? — спросила Алина, забыв, что собиралась уходить.

— Да давненько уже — всё эта бегает по лестнице, топает своими каблучищами!

В словах и глазах осуждение своей сверстницы: мол, возраст уважать надо, а не краситься и бегать на каблуках, подобно шлюхам на панели. Алина схватилась за ручку и дверь легко поддалась.

— Спасибо, Татьяна Михайловна, всего вам хорошего!

Замок щёлкнул, дверь захлопнулась.

— И вам не хворать! — глухо донеслось сквозь лязг засова.

Радостно зазвенела цепочка. Татьяна Михайловна провожала случайную гостью с оркестром.

* * *

По безлюдной дорожке спешила женщина неопределённого возраста. Впереди себя она катила тележку с грузом. Шла довольно бодро, но груз, упакованный в огромную сумку из синтетической ткани в синюю клетку, постоянно кренился в сторону, угрожая обрушиться на обочину. Женщина поспешно подхватывала сумку, укрепляя её ремнями, но тщетно, груз переваливался набок. Николай Меркушев обогнал женщину, но, взглянув на вспотевшее лицо со смазанным макияжем, остановился.

— Что ж вы такое везёте? Тяжело же! — Крепкой рукой подхватил сумку, поставил на место, затянув ремнём. Покатал тележку туда-сюда, покачал головой. — Я помогу вам. Вам не справиться.

Николай решительно двинул тележку вперёд, но женщина схватилась за ручку, опасливо поглядывая на стажёра.

— Я сама! — с ударением на последнее «а» сказала женщина и попыталась вкатить тележку на ровную часть дорожки, но груз снова накренился.

Женщина состроила плаксивую мину и милостиво позволила Николаю побыть такелажником. Меркушев весело катил тележку и негромко ругался:

— Моя мать такая же: вечно чего-нибудь накупит и таскает на себе. Один раз тележкой ногу разбила.

— Мать? — прошелестела сзади женщина. — Мать!

Николай остановился и оглянулся. Разъярённое лицо пожилой женщины напоминало маску из фильма ужасов. Один глаз закатился в висок, второй за переносицу. Нос размазался по щекам. Губы в яркой помаде нервно прыгали, создавая иллюзию вселенского неравновесия. Николай почувствовал озноб. На его глазах происходило нечто ужасное. Женское лицо быстро менялось, словно кто-то невидимый раскрашивал его в разные цвета.

«Пятьсот оттенков бурого», — мысленно схохмил Николай и жестоко поплатился за внутренний прикол: женщина замахнулась на него сумочкой, похожей на старинный ридикюль.

— Ну-ну! — слегка повысил голос Николай. — Я из полиции. Решил вам помочь. А то груз у вас тяжёлый.

— Из полиции? — эхом повторила женщина и неожиданно успокоилась. — Это хорошо.

— Да, шёл мимо, смотрю, женщина надрывается, решил подсобить.

Николай снова покатил тележку по дорожке, наблюдая, как женщина пристраивает руку на поручень: малиновые ногти из акрила, словно кровавые пятна, рука сухая, жилистая.

«Ох, страсти Господни», — внутренне содрогнулся Николай и ещё шибче погнал тележку по аллее.

— А куда едем? — поинтересовался он, поглядывая по сторонам.

В эту пору в парке мало народу. Которую неделю в городе дождит и дождит, словно небо окончательно прохудилось.

— Тут недалеко, — с неохотой ответила злая старуха: пока они катили груз, она окончательно трансформировалась в морщинистую каргу.

— Ну и ладно, если недалеко, — легко согласился Николай, мысленно ругая себя за добросердечность.

— Приехали! — Старуха прижала сухой кистью руку Николая, держащего поручень тележки.

Меркушев осторожно высвободил руку, боясь обидеть пожилого человека.

«Люди разные, — подумал Меркушев, — бывают и такие!»

— Как вас звать-то? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышло жалкой и нелепой.

— Нинель Петровна!

Простое имя, а прозвучало так, что можно было с жизнью проститься. Николай вздрогнул.

— Хорошего вам настроения и здоровья! — крикнул он, сотрясаясь от озноба.

В парке сумерки. Безлюдно. Аллея закончилась. Дальше одни деревья. Высокие, причудливые, ветвистые. Жутковато. Николай передёрнулся и быстро зашагал прочь.

* * *

Алина стояла на крыльце на фоне освещённого окна. Стройный силуэт напоминал классическую статую. Изгиб шеи, плавно переходящий в прямоугольник спины, тонкая талия, тугие бёдра, длинные ноги, поражающие воображение не длиной, а совершенством. Николай издали невольно залюбовался Алиной. Сразу прошло неприятное впечатление, вызванное диалогом с Нинель Петровной. Дьявольская старушка сильно подгадила Меркушеву своим настроением.

— Коль, а я тебя ищу! Ты мне срочно нужен, — крикнула Алина, на глазах перевоплощаясь из статуи в живую девушку.

— Здорово! А чего я тебе понадобился? — спросил Меркушев, польщённый вниманием неординарной девушки.

Алина всегда ему нравилась, но Николай пытался скрыть свои чувства. Не поймёт ведь, не поймёт.

— Коль, а ведь Марина и Лариса из магазинов «24 часа» — наводчицы! Вольные или невольные, пока не разобралась. Скорее всего, обе подневольные.

Алина замолчала, испытующе вглядываясь в глаза Меркушева. Она подозревала, что Лариса нравилась Николаю, а с чувствами не шутят.

— С чего ты взяла? — разозлился Николай.

Он-то думал, что Алина интересуется им самим, а у неё одни раскрытия на уме. Вот ненормальная!

— С того и взяла. Марина Квятко приходила к сожительнице Ильи Христодорова с Вованом. Один раз вместе с Ларисой заходили. А у Белоруса и Марины отношения были, понимаешь! А после визитов Креститель обнёс все местные магазинчики. Вот так-то!

— А-а, — промычал Николай, — все вы такие. Лишь бы бабки были.

— Думай, что говоришь, Коля! — пристыдила Алина Меркушева. — Лучше сходи к Воронцову и скажи, что нужно допросить Квятко и Ларису. Давай-давай, шевелись! Время уходит.

— Спешка, знаешь, когда нужна? — вспылил Николай. — Ладно, скажу. Спасибо за доверие.

— Не за что, — засмеялась Алина, — должен будешь. У нас взаимовыручка, как говорит Степаныч.

— Степаныч ещё не то наговорит, слушай больше, — сердито проворчал Меркушев, направляясь в кабинет Воронцова.

Николай хмыкал и шипел, выговаривая скопившееся раздражение. Он понимал, что Алина не для него. Это птица высокого полёта. А Лариска — сволочная баба. И Марина Квятко такая же. Кто прикормит, тому и руки лижут. К Воронцову Меркушев не пошёл, а устроился за столиком в дежурной части и написал справку о проделанной работе, в которой доложил, как и положено по уставу, о выявлении противоправного элемента в лице продавщиц из магазинов «24 часа» Марины Квятко и Ларисы Разбегаевой. Затем отнёс справку в канцелярию; там её зарегистрировали, присвоили номер и отправили гулять по инстанциям, а Меркушев со спокойной совестью поехал домой. Он очень устал и промёрз. Нынче все наперекосяк. Даже лето стало похоже на осень.

* * *

За прошедшие сутки в городе произошло много чего непонятного и страшного. Попадали дети из окон — в разных районах, но по одной схеме, через москитную сетку; выпало также несколько взрослых, а может, их выбросили, либо они сами выбросились; в центре города на глазах изумлённых жителей убили какое-то важное лицо, расстреляв из двух автоматов в упор. Расстреляли в кафе, прилюдно.

Алина пробежала глазами утреннюю сводку. Кафе рядом, через дорогу от отдела. Значит, скоро прибудет Малышев. На месте происшествия работает оперативно-следственная группа. Сотрудники отдела не выезжали. Убита слишком важная личность, в Главке боятся утечки информации. Местным операм не доверяют. Где же расположится Малышев? Наверное, ему отведут кабинет Александра Николаевича. Сначала проведёт совещание, затем устроит разнос, а после обеда останется один. Будет работать с документами. Именно в этот момент к нему легко попасть. После обеда у Малышева всегда хорошее настроение.

Алина покопалась в бумагах. Она никак не могла понять номенклатурные игры. «Глухие» преступления остались под контролем Малышева. В итоге ни она и ни кто в отделе не может попросить начальника органа выделить группу или испросить разрешение на осмотр помещения. Все эти разрешения даёт лично Малышев, но так как у Алины с Игорем Константиновичем сложились непростые отношения, добиться результата сложно, почти невыполнимо. Алина хмыкнула. Нет предела совершенству. Используя служебные хитрости, нужно пробраться к Игорю Константиновичу, чтобы продолжить поиски по «глухарям».

Перед отделом скопились машины — это понаехали сотрудники Главка, прокуратуры и других комитетов и подразделений. Это серьёзно и по-взрослому, то есть надолго. Разъедутся только к вечеру. Алина решила покараулить Малышева на крыльце. Так будет надёжнее. В дежурной части не продохнуть. В связи с резонансным преступлением в отделе туда-сюда бродят проверяющие из прокуратуры и Главка. Малышев где-то в гуще событий. Оценивает оперативную обстановку, делает выводы, собирает команду. Кого-то отсеивает, кому-то делает карьеру. Участие в раскрытии громкого преступления обещает много звёзд и просветов. Алина вытянула шею. Идёт. Малышев, как всегда, в центре внимания. Игорь Константинович немного затерялся в толпе сановных чиновников и генералов, но всё равно выглядит победителем. Алина вздохнула, если бы она была его женой, то никогда бы не сбежала. От таких мужчин не уходят и не сбегают.

— Алина Юрьевна, чего прохлаждаемся? — Малышев сам заметил её, чем вызвал удивление в толпе.

— Игорь Константинович, разрешите обратиться?

— Обращайся, разрешаю, — засмеялся Малышев и чуть отстал от своего сопровождения.

— Понимаете, Игорь Константинович, я вышла на след упаковщика! — выпалила Алина, торопясь изложить события.

— Опять? — нахмурился Малышев.

— Опять, — сникла Алина, — Нинель Петровна поселилась в квартире Людмилы Евгеньевны, а самой Люськи не видно уже около месяца. А раньше Нинка работала в аптеке, где работала Людмила Евгеньевна. Вот.

Алина смолкла, ожидая разгромной речи. Она боялась, что Малышев отругает её за бессвязность изложения. Кто такая Люська, и кто такая Нинка, и почему он должен понимать, в чём суть вопроса. Малышев сдвинул брови, и Алина подумала, что у него и брови красивые — не только губы.

— Хочешь сказать, что Нинка отравила собаку, на её совести два трупа, а теперь ещё и подругу? — холодно осведомился Малышев, подтверждая легенды управления, что он помнит не только имена и фамилии всех подозреваемых по преступлениям последних лет, но и их клички и прозвища.

— Да! Игорь Константинович, разрешите мне… — Алина запнулась, натолкнувшись на его разъярённый взгляд.

— Не разрешаю! Я ничего не слышал! — рявкнул Малышев, впрочем, добавив после недолгой паузы: — Одна в адрес не ходи. Возьми кого-нибудь с собой. Сначала проверь информацию. Будь осторожнее. Если на жалобу наткнёшься — я ничего не слышал!

— Жалоб не будет! — горячо заверила Алина, вспомнив, как отговаривала Людмилу Евгеньевну от жалобы. — Я с Денисом пойду. Можно?

— Денис Хохленко? Отчего нельзя, бери его. Кстати, можешь взять ещё и Воронцова. Не помешает.

— Нет-нет-нет! Ни за что!

— Что, сука-любовь? — ехидно прищурился Малышев и, резко повернувшись, зашагал к толпе чиновников и генералов, которые с любопытством посматривали на мирно беседовавших Малышева и Алину.

— Любовь не бывает сукой, Игорь Константинович! — громко крикнула Алина ему вслед.

Малышев вздрогнул, но не обернулся. В толпе засмеялись.

* * *

Сначала решили проверить квартиру Нинель Петровны. Для страховки собирались организовать засаду. Алина планировала долгое сидение — суток на трое. Если раньше прояснится, то хорошо, а если нет — трое суток вполне достаточно. Однако муторного ожидания не вышло. Всё разъяснилось гораздо раньше. Во-первых, соседи Нинель Петровны оказались более словоохотливыми, чем соседи Людмилы Евгеньевны. Доброжелателей всегда хватает, но эти превзошли все ожидания. Они рассказали про Нинель Петровну много чего интересного.

Любит наряжаться. Одежду приносит из «секонд-хенда». Потом по пять раз на дню выносит мусор. Огромные мешки таскает и хоть бы что ей: ни спину не сорвёт, ни палочкой не обзаведётся. Мужики к ней ходят, преимущественно молодые, до сорока и меньше. Раньше у неё муж был, но куда-то пропал лет пять назад. Нинель Петровна заявление написала, но мужа не нашли. Так и сгинул. После обращения в суд её признали вдовой, и она переписала квартиру мужа на себя. Детей у Нинель Петровны нет и не было. Живёт одна. Есть у неё подружка, такого же возраста и такого же поведения, но уже с месяц не появляется, а раньше каждый день прибегала.

Алина дала себе слово, что на этот раз будет осторожнее. Не станет трепыхаться от предстоящей победы. Не нужно никому ничего доказывать. Само придёт. И много.

«Я не одна. У меня есть ангел. Я не предала его. Когда у меня будет квартира, я возьму ангела к себе домой. Это будет наш общий дом…»

В этом месте Алина сладко зажмурилась. Не хотелось думать о том, что скажет Елена Валентиновна, когда узнает о ребёнке из детдома. Алина снова зажмурилась, но уже от страха. Хотя мама всё поймёт. На то она и мама. С этими умными мыслями Алина устроилась на лестничной площадке этажом выше квартиры Нинель Петровны. Денис сидел на подоконнике на этаж ниже. Иногда они переговаривались и даже прибегали друг к другу, чтобы не потерять навыков общения.

Ждали Нинель Петровну, чтобы войти в её квартиру на «плечах». Операцию разрабатывали долго, затем решили отбросить все условности и сработать под мошенников: мол, мы из собеса. Помогаем старушкам. И хотя Нинель Петровна активно «косила» под молодую девушку, судя по отзывам доброжелательных соседей, всё-таки остановились на этой модели операции по внедрению в запретную квартиру. Ждать пришлось долго. Незаметно прошёл день, за окном стемнело; там явно собирался очередной дождь — двадцать пятый по счёту за этот день.

— Дэн, а ведь она не придёт! — негромко сказала Алина сквозь створ лестницы.

— Я уже понял, — он быстро примчался наверх.

Было видно, что Денису надоело париться на жёрдочке.

— Идём к Людмиле Евгеньевне. Она там. Татьяна Михайловна сказала, что часто видит Нинель Петровну в том доме.

— А тебе не кажется, что из квартиры чем-то несёт. Какой-то странный запах? Я бы даже сказал — вонь, — прошептал Денис, прикладываясь носом к замочной скважине.

— Кажется-кажется, — проворчала Алина, боясь вспугнуть удачу.

Она уже знала, что всё срослось, просто до окончания второго акта нужно было немного потерпеть и потрудиться.

* * *

День удался. И жизнь по большому счёту удалась. Нинель Петровна бродила по огромному супермаркету, бросая в тележку разнообразные продукты. Сегодня она решила побаловать себя икоркой, да не красной, лососёвой, а настоящей, чёрной, зернистой, чтобы на каждый зубчик положить ложечку-другую и ощутить вкус той, другой, праздничной жизни. Нинель Петровна всю жизнь потратила, чтобы найти её, эту другую жизнь.

С молодости пришлось поработать, чтобы обрести угол о шести квадратных метрах. Это была комната в коммунальной квартире с тридцатью жильцами, но и за эту комнатку Нинель Петровна благодарила судьбу. В Псковской области осталась старая мать в ветхом домишке с крохотной колхозной пенсией. Убогое хозяйство, куры, один поросёнок — вот всё, что получила мать в глубокой старости. Нинель Петровна была поздним ребёнком от заезжего молодца, командированного в Псковскую область для подъёма сельского хозяйства. Заезжий молодец упавшее хозяйство не поднял, не осилив такую махину, зато оставил после себя след в виде милой девочки со светлыми тонкими волосиками.

В школе Нинель Петровна училась неважно, если не сказать больше: училась плохо. С тройки на двойку. Мать её била, но учиться не смогла заставить. Нинель Петровна часами сидела у зеркала, разглядывая своё личико, милое и беззаботное. Матери если и помогала, то из-под палки, со скандалом. Окончив восьмилетку, укатила сначала в Псков, а затем сбежала в Ленинград. Устроилась в профтехучилище, получила профессию маляра-штукатура. Начались скитания по стройкам Ленинграда. Девушку переводили из одной бригаду в другую, из другой в третью, но она нигде не смогла ужиться. В конце концов, отвоевав в профсоюзе комнатку, сбежала со стройки, хотя жильё было ведомственным, привязывавшим обладателя к жилищному строительству до конца дней. В строительном профсоюзе ещё долго плевались при упоминании фамилии Нинель Петровны. После стройки она пошла работать на фармацевтическую фабрику, потом в больницу. По месту работы в разговоры ни с кем не вступала, дружбу с санитарками и сёстрами не водила.

Нинель Петровна задалась целью заполучить квартирку — пусть небольшую, но в центре Ленинграда. На окраину не заглядывала, даже по великой нужде туда не ездила, искренне полагая, что на задворках города живут неудачники и отпетые негодяи. Приезжие, одним словом. Себя она, разумеется, к приезжим и неместным не причисляла. Прошли годы, но квартирка уплывала всё дальше. Мечты оставались мечтами, доводя Нинель Петровну до исступления. Неожиданно началась перестройка, талоны и голодная жизнь. Комнатка спасала: во-первых, платить за неё нужно было крохи малые, во-вторых, у Нинель Петровны появилась надежда, что какой-нибудь новый русский, польстившись на огромные и когда-то роскошные апартаменты, расселит многонаселённую коммуналку, и тогда ей отвалится от судьбы кусок счастья в виде небольшой квартирки в центре. Но надежда в который раз обманула Нинель Петровну. Ни один новый русский не прельстился барской квартирой, и коммуналка продолжала существовать в прежнем режиме, словно не случилось над страной ветров перемен.

В квартире шла война не по правилам. Воевали за каждый сантиметр мест общего пользования, которые, надо сказать, были достаточно вместительны. И туалет, и ванна поражали воображение габаритами. Более того, в них всё оставалось по-прежнему, как при бывших хозяевах, которых куда-то увели пьяные матросы поздней ночью в прошлом веке в период революции: зеркало, унитаз, ванна, раковина… Выглядело всё это довольно прилично, правда, окончательно вздулся паркет: разъехавшиеся гнилые паркетины били по ногам, угрожая сделать кого-нибудь из жильцов инвалидом первой группы. Да ещё время от времени с оглушительным звуком на пол извергался кафель со стен.

И хотя во всех войнах в коммуналке за места общего пользования побеждала Нинель Петровна, она после долгих размышлений решилась на смелый шаг. Что толку воевать с идиотами, надо найти жениха. И хотя лет ей было немало — давно перевалило за сорок, — она уверила себя, что пребывает в раннем девичестве. Отныне Нинель Петровна посвятила жизнь поискам мужа. Где она только не бывала! И на танцы, тем, кому за тридцать, ходила; и в театры, и в филармонию! Однажды даже забрела на кладбище. Не помогло. С женихом катастрофически не везло. Как-то ей рассказали, будто одна женщина глубоко за шестьдесят, пошла выбрасывать мусор, а на помойке к ней подкатил вальяжный мужчина, впоследствии оказавшийся долларовым миллионером.

Никаких миллионеров вокруг себя Нинель Петровна не видела. Тем более, на помойке. Тогда она побежала исследовать больницы и поликлиники. Выбор оказался удачным. Во-первых, выяснилось, что мужчины больше всего на свете любят говорить о своих болезнях, обсуждать медицинские темы, и эти обсуждения не идут в сравнение со спорами и дискуссиями на политические, спортивные и сексуальные темы. Во-вторых, в больницах и поликлиниках мужчин можно было брать тёпленькими и сразу. Они являли собой жалкое зрелище: беспомощные, униженные изматывающими процедурами, думающие каждую секунду о конце жизни. Нинель Петровна попала в рай, как она думала.

Для начала устроилась санитаркой в больницу. И хотя старшая медсестра поначалу досаждала, Нинель Петровна мигом разобралась с ней и установила свои порядки. И Егорка многому научил, сам того не зная. Можно было его охмурить, но слишком молодой был, да и побоялась Нинель Петровна, Егорка с ядами дружил. Такие коктейли намешивал, страшно смотреть, а подумать ещё тошнее. Сидит, бывало, из бутылки в бутылку яды переливает, и знай себе, помешивает. Ну его, решила Нинель Петровна, ещё отравит и рука не дрогнет. С больницей повезло, что там говорить, а там пошло-поехало. Вскоре и жених нашёлся, да не простой, а с квартирой, и не просто с квартирой, а в самом что ни на есть центре города. Мечты сбываются. Нинель Петровна вздохнула полной грудью. Впрочем, вздохнуть вздохнула, а выдохнуть не успела. Муж оказался занудой. Пришлось приложить усилия, применить необходимые знания, чтобы не тратить свою жизнь на занудного мужчину. Жизненный опыт пригодился.

— Как платить будете? Карточкой? — громкий возглас вернул Нинель Петровну в настоящее.

Она тряхнула головой, сбрасывая с себя воспоминания, и огляделась. Супермаркет, очередь, она у кассы с тележкой. Надоедливый муж остался в далёком прошлом. Он там, а она здесь. Сегодня у неё удачный день. На ужин будет чёрная игра и блинчики.

— Наличными, — сказала Нинель Петровна и, оглядевшись, вытащила из сумочки изящное портмоне с розовыми вставками.

Продавщица с удивлением посмотрела на безобразный кошель — огромный, как сумка почтальона, но с яркими разводами. Нинель Петровна улыбнулась в ответ на взгляд женщины, и потрясла портмоне, отгоняя чёрных духов. Нинель Петровна обожала всё розовое. Мнение окружающих её никогда не интересовало. Она поправила причёску и тряхнула головой: мол, у меня на ужин будет икорка и другие деликатесы, а у этой лахудры-кассирши ничего не будет, и вечером она будет жрать жареную картошку вместе со своим кабаном-мужем. Быдло, что с них возьмёшь?

Женщина на кассе долго не могла прийти в себя, словно уничтожающий взгляд неприятной покупательницы с высокой причёской и ярким макияжем прилип к ней. Потом ощущение, что за ней подглядывают, постепенно прошло. На кассе в супермаркете по вечером всегда много народу.

* * *

Дождь закончился так же стремительно, как и начался. Денис, сидя на подоконнике, упорно смотрел в окно. Наконец крикнул:

— Полундра! На подходе!

— Не ори, оглохнуть можно, — сердито прошипела Алина, прислушиваясь.

На лестничной площадке послышались шаги. Кто-то спускался вниз, осторожно ступая по лестнице. Прошёл пожилой человек, волоча ногу; засаду он не заметил.

— Дэн, иди сюда, поговорить надо!

Денис на цыпочках подкрался к Алине, и оба уставились в окно на верхней площадке. По боковой дорожке уверенным шагом к дому шла пожилая женщина странного вида. Впереди себя она катила тяжёло гружённую тележку.

— Дэн, у нас ничего не получится, — сказала Алина, кусая губы.

— Что ты имеешь в виду?

Денис почти уткнулся ей в ухо. Они старались говорить тихо, чтобы не привлечь внимания посторонних.

— А то! Мы ничего не найдём в квартире Людмилы Евгеньевны. Там пусто. Надо придумать что-нибудь другое.

— Что? Мы целый день потеряли, сидя у квартиры Нинель Петровны, теперь переместились сюда, и вдруг тебя осенило! Ночь уже, — рассердился Денис и присел на корточки.

— Осенило, да. Придётся начать всё сначала. Надо позвонить соседям Нинель Петровны, попроситься к ним жить, или ещё чего.

— Ты с ума сошла! — вскрикнул Денис.

— Нет, не сошла. А ты не кричи. Она уже дверь открывает внизу. Молчи. Пусть заходит спокойно. Мы что-нибудь придумаем!

Нинель Петровна долго возилась с ключами: видимо, не привыкла ещё. Наконец стукнула дверью, щёлкнул замок. Всё стихло.

— Идём, Дэн, по дороге расскажу, что мы будем делать завтра!

Они выскочили на улицу и, съёжившись от сырости и внезапного холода, побежали, чтобы спрятаться за углом дома. Обоим казалось, что Нинель Петровна следит за ними цепким пронизывающим взглядом.

— В общем, так! Завтра идём к соседям этой ужасной Нинели и просим их позвонить ей по телефону. Пусть скажут, что их заливает сверху. Если снизу протечка — она не пойдёт. Если на неё льётся, тогда сработает.

Денис покачал головой, выражая несогласие. Алина вскипела: мол, если не согласен с общей концепцией, тогда предлагай что-то своё, но высказаться не успела. Денис опередил её:

— Мы поступим иначе!

— Как? Что ты предлагаешь? Говори быстрее, я замёрзла! Кушать хочу, в душ, в тепло.

— Я тоже устал, — признался Денис, — но сегодня мы должны договориться окончательно, чтобы не тратить напрасно время. Твоё и моё.

— Ладно, — проворчала Алина, нехотя согласившись.

— Мы пойдём в жилконтору, или в ЖЭС, точно не помню, как называется эта контора сейчас.

— ЖЭС-ЖЭС называется, — поддакнула Алина.

— Так вот, идём в этот ЖЭС и просим управдома позвонить Нинель. Тогда она точно явится. А управдому, во избежание утечки информации, скажем, что мы из квартиры сверху. А с соседями договоримся. Согласна?

— Да, Дэн, согласна! Значит, так! Начинаем с соседей. Правильно я поняла?

— Правильно, — кивнул Денис с довольным видом.

Мужская логика победила женскую, как тут не порадоваться?

— Хорошо, а сейчас мы идём к соседям Нинель Петровны! — заявила Алина, не забыв при этом иронически хмыкнуть: мужская логика самая надёжная логика на свете, но женскому упорству нет пределов.

— Да ты что, Линок, совсем, что ли, из ума выжила? Я спать хочу! — взревел Хохленко.

— Потом доспишь. И нет, я не выжила из ума, и если ты подумаешь, то поймёшь, что я права. Вдруг соседей завтра не будет? Уйдут на работу, потом вечерняя смена, ночная… мало ли что? Сегодня мы заручимся их поддержкой, а завтра пойдём долбать управдомшу. Я её знаю. Такая проныра, мама не горюй! Дагестанка. Весь клан сюда вывезла. Теперь этот клан правит бал в жилищном хозяйстве в центре города. Ужасная женщина! Зять у неё участковым устроился. Вместе дела вершат. Исходя из характеризующих данных, с управдомшей не так просто будет договориться. Дэн, я тебя убедила?

— Я побеждён, я у твоих ног, — развеселился Денис.

Он схватил Алину за руку, и они побежали по лужам, мечтая быстрее попасть в тёплую обитель метрополитена. Оба промёрзли до костей.

* * *

На площадке было тихо, словно все вымерли. Звонки оглушительно выбрасывали звук в пустоту. Алина потерянно смотрела на Дениса. Этого они не ожидали. Почему никого нет, куда все делись? Ни в одной квартире не отвечают на звонки.

— Похоже, снова пустышка, — пробормотал Денис, взглянув на часы, — все спят.

— Неужели, все спят? Хоть кто-нибудь же должен бодрствовать, — вздохнула Алина, зажимая нос двумя пальцами. Снизу доносился неприятный запах. — Как будто крыса сдохла. Может, на чердаке?

— Нет, внизу где-то — наверное, у Нинель Петровны кошка сдохла. Она тут давно не появляется, судя по всему. Надо же, днём все соседи были дома, двери спокойно открывали, а ночью испугались. Притихли. Ну что, пойдём? Я же говорил до завтра оставить!

Алина смотрела на него невидящим взглядом. Всё правильно. Можно оставить до завтра, но где гарантия, что завтра все соседи благосклонно отворят перед полицией двери? Может, завтра они по дачам разъедутся, может, в отпуск укатят. Надо что-то придумать, но что? Она ещё раз позвонила во все квартиры. Тишина. Внизу раздались шаги и стихли. Замяукала кошка, но быстро смолкла.

— Это кошкой пахнет, — неуверенно сказал Денис. — Идём, Алина, поздно уже!

Алина прикусила губу. Мужчины легко сдаются. Денис сдался. Сдаваться нельзя. Всегда есть другой выход, его необходимо найти.

— Эврика! Дэн, я придумала!

— Что опять? Что ты придумала? — разозлился Хохленко.

Она схватила его за шею и закрутила по площадке:

— Придумала-придумала-придумала! Мы пойдём в соседний подъезд. Там есть примыкающая квартира. Это будет достовернее, если мы придём из этих квартир. Дэн, я молодец?

— Да. Ты молодец! Пошли отсюда, а то меня стошнит от этой вони. Кстати, соседи не спят, они сбежали из-за запаха. Точно. Завтра проверим!

Денис побежал первым, опасаясь, что его вырвет прямо на площадке. Алина не чувствовала дурного запаха, она уже адаптировалась к обстоятельствам.

Соседи из прилегающей квартиры не удивились — открыли дверь, предварительно изучив в глазок удостоверения пришельцев.

— Да, там беспокойные люди живут, — кивнул сердитый спросонья, грузный пожилой мужчина. Его жена выглянула из комнаты и мигом скрылась, прикрывая рукой полы длинного халата. — Вечно там что-то падает, очень тяжёлое, по всей видимости. Как будто шкаф уронили или холодильник. С месяц назад что-то падало. Потом скрежет раздался, послышались звуки, словно мебель перетаскивают с места на место.

— А вы в полицию не обращались? — спросил Хохленко, удивляясь беспечности граждан.

У них за стенкой шкафы падают, мебель гремит по ночам, а им хоть бы хны. Живут себе и живут, пока с ними что-нибудь не случится.

— А чего заявлять-то? Это ж за стенкой шумят. Пусть те соседи беспокоятся.

Пожилой мужчина махнул рукой и откровенно зевнул, демонстрируя посетителям, что он свой долг исполнил. Всё честно рассказал. Всё, как на духу.

— Иван Петрович, а можно мы ваш телефон запишем? На всякий случай, вдруг пригодится, — вежливо обратился Хохленко, памятуя о том, что пенсионеры могут быть чрезвычайно агрессивными.

— Я вам сейчас покажу телефон! — разозлился мужчина. — Проваливайте, пока я полицию не вызвал!

Испуганные лейтенанты выскочили из квартиры, как ошпаренные. Причём первым покинул поле боя Денис. Замыкала бегство Алина, как и водится.

На площадке они отдышались, посмотрели друг на друга и долго смеялись, вспоминая, как позорно удирали от разъярённого пенсионера.

— Управдомше из Дагестана скажем номер квартиры. Запомни, 63-я квартира. Иван Петрович. Этого будет достаточно. Ты довольна?

— Да, Денис, мы можем праздновать совместный праздник!

— Какой? — насторожился Денис.

— Торжество единства мужской и женской логики!

Раздался громкий смех. Денис схватил Алину за руку, и они побежали под вновь начавшимся дождём, двадцать седьмым по счёту за этот день, стремясь успеть в закрывающееся метро.

* * *

Утро вышло нескладным. А началось оно с Василия, стоявшего поодаль от отдела с огромными пакетами в обеих руках. Алина рассеянно кивнула ему, но Василий догнал, схватил за руку и принялся совать ей пакеты.

— Спасибо, Алина Юрьевна, спасибо! Век не забуду!

— Ты что, Василий, совсем, что ли, очумел? Вон видеокамера! Смотри, как видеоглаз крутится! Борьба с коррупцией. Только что указ вышел. Президент подписал. Дежурный бдит, всё видит, всё знает. Убери пакеты немедленно! С чего это ты разошёлся?

— Да ведь, Алина Юрьевна, благодаря вам, мне Виктор Степанович помог. Товарищ полковник во всём разобрался, правда, ругался очень, — усмехнулся Василий, видимо, вспомнив особенно ярое ругательство Степаныча.

— Да уж, Степаныч любит ввернуть острое словцо, — засмеялась Алина.

Гуськом бежали сотрудники, спеша усесться за рабочие столы, чтобы не получить нагоняй от начальства, и лишь одна Алина стояла в стороне с бывшим подозреваемым и смеялась, словно напрочь забыла о служебном долге. Видеокамера над входом бешено закрутилась, будто почуяв что-то неладное.

— Да, это ничего, — Василий махнул рукой, — главное, что он человек хороший.

— Вот его и благодари, Василий, а я побежала!

— Подождите, Алина Юрьевна, я хочу вам сказать, что вы тоже хороший человек. Добрая вы женщина! Не знаю, что бы мы с Николаем без вас делали. Он не приехал, на стройке остался. Меня послал, чтобы я вас отблагодарил. Нам никто не поверил, хоть и были мы в другом месте, когда Илюха магазины обносил. У нас и доказательства были, но эти, — он мрачно кивнул в сторону отдела, — эти нам не поверили. Виноваты и всё! Ничего никому не докажешь.

— Всё прошло, Василий. Впредь будь осторожней, — воскликнула Алина и дёрнулась, чтобы догнать остальных сотрудников.

— Алина Юрьевна, а это куда?

Он растерянно вытянул руки с пакетами.

— Нищим отдай, Василий, у церкви, пусть помолятся за твоё благополучие!

Алина уже открывала дверь в отдел, когда услышала его слова, брошенные вдогонку и проникнутые горечью:

— А этот, как его, Воронцов, он очень плохой человек. Очень плохой. Бойтесь его!

Дверь закрылась, но слова остались в памяти. Произнёс их незнакомый человек, которого она никогда больше не увидит, но эти слова будут сопровождать её всю жизнь. Алина остановилась, переводя дыхание, помотала головой, сбрасывая груз брошенных в спину слов, и побежала по лестнице, спеша увидеть Хохленко. Они договорились встретиться сразу после сходки.

* * *

В отделе царила суматоха. Кто-то громко ругался, кто-то смеялся, все разговаривали, не слыша друг друга, и всячески шумели, скрывая нервозность.

— Что случилось, Коля? — крикнула Алина, заметив насупленного Меркушева, стоявшего в стороне от всех.

— Ой, Алинка, беда у нас! — брякнул Николай, явно не подумав.

Алина всполошилась, затрясла его за рукав куртки:

— Что, умер кто-нибудь? Авария? Что случилось, да говори ты уже!

— Отцепись, Алинка! Нет, не умер, ещё хуже — лучше бы умер! — И Меркушев ушёл, оставив Алину в недоумении.

Она бродила по отделу, пытаясь хоть до кого-нибудь достучаться, но её никто не слышал. Люди перестали воспринимать действительность. Они смотрели, но не видели, слушали, но не слышали, прикасались друг к другу, но ничего не чувствовали.

В коридоре толпился народ, двери кабинетов нараспашку, но обстановка не рабочая, какая-то дикость во всём. Алина прошла к себе в закуток, уселась за компьютер.

«Если понадоблюсь — позовут. Нечего бродить по коридорам и смотреть на сумасшедших», — подумала она и включила «пилот».

— Линок, ты на месте? — влетая в каморку, воскликнул Денис.

— А ты что, не видишь, что я на месте? — вопросом на вопрос ответила Алина, злясь на весь окружающий мир.

— Алина Юрьевна, случилось страшное! — сначала он округлил глаза, потом закатил куда-то под лоб.

— Да не пугай ты меня, Дэн! Не пугай. Я не боюсь.

Она разгладила листы бумаги и посмотрела на Дениса, который продолжал стоять в позе продвинутого йога, без глаз, но в стойке.

«Ну и стой себе, сколько влезет», — подумала она и забарабанила по клавиатуре.

Вы должны сделать работу, иначе работа сделает вас. Этот девиз она сама придумала, запомнила и твердила себе каждое утро. Что-то вроде мантры. Тоже йога своего рода.

— Линок, Воронцова задержали. На взятке взяли.

Она похлопала глазами. Тук-тук-тук.

«Ни разу не слышала, что ресницы могут стучать», — мелькнула мысль и исчезла.

— На взятке взяли. Что это значит?

— Так и значит, взятку взял. Большую.

— Не верю! — выдохнула Алина. — Дима — честный человек. Я его знаю. Он не взяточник!

— И на старуху бывает проруха. Ему дали. Он взял. И тут же взяли его.

Денис постучал кулаком по лбу, затем по столу: мол, как была дурой, такой и осталась.

— А где он сейчас? — Алина уже приподнялась со стула, но Денис нажал ей на плечо, силой усадив на место.

— Сиди. Там не до тебя теперь. Он задержан, пока сидит в кабинете Александра Николаевича. Всем заправляет Малышев.

— Ох! — вырвалось у Алины.

Она поёрзала на стуле, пытаясь обрести утраченное равновесие.

— Вот тебе и «ох»! Знаешь, за что взятку взял? — засверкал глазами Хохленко. — За «ламборджини»!

— Так Батанов же задержал угонщика! Группа работала четыре месяца без выходных и отгулов. Они потом в обморок падали! — воскликнула Алина.

Она тоже занервничала. Новость взбудоражила. Хохленко вроде стал приходить в себя, а то когда влетел, Алина даже сначала подумала, что он выпивал ночью. Вчера расстались поздно, и он выглядел вполне нормальным. А утром вбегает весь какой-то раздёрганный. Задёргаешься тут, коли оперов за взятки берут среди бела дня.

— Задержал, так они сколько гонялись за этим угонщиком? Чуть всех не поувольняли. Угонщик от постов уходил по-наглому. Его кто-то предупреждал. Никак не могли вычислить двурушника. А когда угонщика задержали и упаковали, он сдал Димона. С потрохами. Диму сгубила жадность. Хотел взять ещё. За смягчение условий содержания в изоляторе, но угонщик пошёл на сделку со следствием. Вот так гибнут люди, Линок!

Хохленко замолчал, глядя на Алину невидящими глазами, думая о чём-то своём. Для него Алина была далеко.

— То-то же! — утвердил Денис и неожиданно успокоился. — Хрен с ним, с Воронцовым. Идём в ЖЭС, пока они тут друг друга арестовывают.

— Ты как предатель, Денис! Дима — наш друг, товарищ, — Алина попыталась воззвать Дениса к совести, но сбилась.

С совестью ничего не вышло. Действия Воронцова не вписывались в кодекс чести.

— Да, идём! — бросила она, на ходу накидывая на себя лёгкую летнюю куртку: на улице неожиданно похолодало, словно уже наступил ноябрь.

В коридоре они столкнулись с группой людей в штатском, державших Воронцова под руки. Дима был в наручниках. Алина посмотрела на него и поняла, что больше его не любит. Любовь прошла давно, ещё тогда, когда она записалась на аборт. А сейчас, сейчас в её душе нет ничего, даже милосердия. Хотя лёгкая видимость сострадания всё-таки шевельнулась в ней. Она вспомнила, как гладила его гладкий живот и шептала, умирая от счастья:

— Умбиликус мой! Ты же мой, умбиликус?

— Пуп земли! — прошептала Алина, провожая печальным взглядом поникшего Воронцова, разом утратившего былую привлекательность.

— Чего встала? Бежим, пока нас не хватились! — яростным шёпотом воскликнул Денис, и они помчались в ЖЭС, находившийся на соседней улице.

Холодный ветер бросил им в лица по пригоршне водяной пыли. Оба остановились, остужая разгорячённые головы. Через минуту они уже громыхали кулаками в дверь жилконторы. Домофон в жилищном хозяйстве не работал.

* * *

На стук никто не реагировал. Так бы и стояли два несчастных опера под дождём, если бы во двор дома, где расположился территориальный ЖЭС, не вошли жильцы с детской коляской. Кузина и Хохленко проскочили следом за семейной парой и вскоре отыскали нужную дверь. Управдомша была на месте. Денис узнал её по печальным, с восточным разрезом глазам. Как ни странно, женщина оказалась блондинкой, впрочем, с иссиня-чёрными корнями.

— Мы скоро поженимся, а пока временно снимаем квартиру в соседнем парадном, но нам мешает шум по ночам, — сказал Денис, коротко объяснив ситуацию с «соседями» за стенкой.

— Мы сотрудники полиции, — добавила Алина, немного жеманясь: мол, работа у нас трудная, ночи короткие, выспаться не мешало бы.

Управдомша глядела на них широко открытыми глазами, находясь, по всей видимости, в состоянии нахлынувшего ужаса. Затем изучила удостоверения, записала фамилии и также внимательно рассмотрела обоих сотрудников. Осмотр документов и будущих молодожёнов произвёл нужное впечатление. Управдомша с почтением выслушала просьбу и задумалась; причём думала долго, настолько долго, что ребята стали поглядывать на часы, висевшие на стене.

— Да, она приходила жаловаться, что трубы у неё засорились, — после долгого молчания выдавила из себя женщина.

Было видно, что она не хочет разговаривать, что собеседники ей почему-то противны.

— А вы что? — в один голос воскликнули Денис и Алина.

— А я ничего, — пожала плечами управдомша. — А что я? Ничего.

— Вызовите Нинель Петровну, пожалуйста, скажите, что надо трубы прочистить!

Они кричали в голос, одновременно, хором, надеясь выдернуть управдомшу из вековой восточной печали. Ничего у них не вышло. Она снова задумалась, но не настолько долго, как в предыдущий раз, и, помолчав, вытащила из объёмистой сумки записную книжку, похожую на амбарную книгу. Медленно полистала потрёпанные страницы, найдя нужный номер, записала на бумажке и отдала Денису, из чего Алина сделала вывод, что на Востоке по-прежнему преобладают приоритеты с мужским началом.

— Сами звоните, сами вызывайте. Если я позвоню, тогда трубы чистить надо!

Денис скривился, за ним то же самое сделала Алина. Эту женщину никто не переубедит. Управдомша, произведя ряд действий, снова погрузилась в нирвану. Денис хотел посоветовать починить домофон в жилконторе, но передумал. Его слова остались бы висеть в воздухе, не достигнув ушей адресата. На том и покинули жилконтору.

— А я знаю, что нам делать, Дэн! Мы представимся работниками ЖЭС. Ты сантехник, а я… ой, а кто я? — захлопала глазами Алина, подыскивая себе подходящую должность.

— А ты инженер по канализации. Управдомша нас не сдаст. Ты видела, какая она? Медитирует прямо на глазах. Нет, она нас не сдаст. Йоги своих не сдают!

На этом и остановились. Предстояло выбрать время операции, затем плотно пообедать, чтобы не мучиться во время длительного стояния под дверью квартиры Нинель Петровны. Кого идут задерживать, решили оставить в тайне, предотвращая утечку информации. Тем более, что в отделе было не до них. Там ходили проверяющие, контролирующие и другие важные и не очень важные лица.

Участкового сразу забраковали и всячески избегали, стараясь не попадаться ему на глаза:

— Это самая коррумпированная прослойка в наших стройных рядах! Участкового с собой не берём!

Короткий приговор был приведён в исполнение. Забракованный участковый ничего не узнал о предстоящей операции. В кафе немного успокоились. Нервное напряжение ушло, оставив после себя лёгкое волнение. Скромный и недорогой обед привёл боевую команду в благодушное настроение.

— Ты хоть веришь в удачу, Дэн? — спросила Алина, ковыряя лист салата, однако листочек игриво увиливал от зубастой вилки.

— Верю не верю, какая разница! Надо проверить адрес, чтобы не было сомнений. Если бабка окажется законопослушной гражданкой — извинимся, раскланяемся: типа, простите нас, неразумных. А вдруг у неё в квартире два трупа лежит? Что тогда?

— Ещё два? Куда так много! — испугалась Алина, подцепила-таки злосчастный листик.

— А фиг её знает! Какая-то ненормальная эта Нинель Петровна. Вот скажи мне, куда подевалась её подружка? Эта, как её… Людмила Евгеньевна?

— Уехала в санаторий, на юг, в Турцию, — перечисляла Алина возможные варианты отсутствия.

— В Турции переворот, туда никто не ездит, одни ненормальные. А впрочем, кто её знает, эту Людмилу Евгеньевну? Она ж подружка Нинель Петровны, — вздохнул Денис и взглянул на Алину. — Идём?

— Идём, Дэн!

По Вознесенскому проспекту вприпрыжку бежали двое, не обращая внимания на удивлённых прохожих. Им было весело. Впереди манило прекрасное будущее. За ним они и бежали, боясь опоздать.

* * *

На лестничной площадке в углу радостно и нежно попискивала влюблённая парочка, скреплённая объятиями; со стороны не разобрать, кто из них кто: где парень, а где девушка. Нинель Петровна тяжело поднималась по лестнице. Сегодня она устала, и сердце прихватило. Никогда такого не было. Позвонили из ЖЭСа, велели прийти; сказали, будут трубы чистить. Трубы забились, вода не проходит. Нинель Петровна оперлась на перила и с укором посмотрела на целующуюся парочку. Совсем обнаглела молодёжь! Везде у них притон: где притулятся, там и совокупляются. В доме, где жила Нинель Петровна, она прослыла ярой поборницей утраченной нравственности.

Женщина отдохнула, поднялась выше и вдруг затаилась. Парочка тоже притихла. Что-то кольнуло в сердце. Нинель Петровна с подозрением всмотрелась в угол, перегнувшись через перила: нет, целуются. Показалось. Она вставила ключ в дверь, повернула оборот-другой, шагнула в прихожую, и тут её настигли. Нинель Петровна кубарем скатилась вниз, думая, что на неё напали грабители.

«Надо бы полицию вызвать!» — мелькнуло в голове, и вмиг всё отключилось: свет, сознание и сердце.

Очнулась Нинель Петровна в комнате на диване. Над ней склонились женщины, одна из них в белом головном уборе.

— Я на том свете? — прошептала Нинель Петровна слабым голосом, но тут же вскинулась, кто-то крикнул:

— На этом, на этом свете, уважаемая, поднимайтесь!

Бельская подняла голову, чтобы посмотреть, кто там осмелился ей хамить, и тут же уронила её снова. В квартире толпился народ. И все они что-то искали. Нет, уже нашли, и Нинель Петровна поняла, что икры на ужин сегодня не будет. Ужинать Бельская будет в другом месте. Ещё она узнала в толпе тех двоих, что целовались на лестнице, и горестно сплюнула скопившуюся желчь. Надо же так опростоволоситься!

Было много понятых. В этом качестве пригласили Ивана Петровича из шестьдесят третьей квартиры. Теперь он с ужасом взирал на происходящее, но больше всего его интересовала эта странная женщина. Иван Петрович и раньше примечал Нинель Петровну: они несколько раз встречались на собраниях в ЖЭС, и она ему немножко нравилась. Если бы не супруга, которой Иван Петрович был верен, то, как знать, мог бы случиться роман с соседкой. Очень интересная женщина, как ему казалось, но, чтобы до такой степени интересная, и во сне не могло присниться. Иван Петрович словно оглох от ужаса. Он ничего не слышал, только вглядывался в лицо соседки.

Нинель Петровна брезгливо зыркнула на Ивана Петровича, но тут же закрыла глаза и надолго замолчала, выражая презрение происходящему. Она молчала и тогда, когда в квартире вскрыли полы и обнаружили под паркетом засохшую кровь. И когда под ванной нашли топорик и хирургический нож. Скальпель обнаружился на полочке под раковиной, а все трубы были забиты человеческими останками. На антресолях лежали закупленные в больших количествах багажные сумки — те самые, в сине-белую клеточку.

Следователя прокуратуры, приехавшую вместе со следователем следственного отдела МВД Натальей Ивановной, Нинель Петровна не удостоила взглядом. Они вошли в квартиру под руку. Обе дружили с незапамятных времён и никогда не бросали друг друга в беде. А тут такое! Александр Николаевич прибыл на место происшествия, походил, посмотрел и отбыл в известном направлении.

Алина, оцепенев, смотрела на Нинель Петровну, не понимая, как могла совершить страшные злодеяния эта тихая с виду женщина, ещё не старушка, вполне себе вменяемая особа. Бельская перехватила взгляд Алины, но не отреагировала на него, а лишь плотнее сжала губы: мол, не твоё дело, не суйся, куда не следует. Всё равно ничего не поймёшь.

Денис Хохленко активно командовал всеми, кто прибывал на осмотр, давал указания, составлял протоколы, распоряжаясь как сотрудниками полиции, так и прокуратуры. Прокурорские морщились, злились, но подчинялись, впрочем, нехотя, а чуть позднее перехватили инициативу. Денис не обиделся — понял, что пробил его звёздный час. После этого задержания ему в отделе недолго осталось сидеть. Его в Главк заберут. От этой мысли он ещё быстрее двигался, ещё громче распоряжался, ещё активнее командовал. Так бы и дорос, мысленно и без остановки, до генерала, но в самый ответственный момент на месте происшествия появился Малышев. И сразу стало тихо. Хохленко умолк, прокурорские подвинулись, а Нинель Петровна, словно почуяв хозяина, забилась в угол, как шелудивая собачонка.

— Это вы, Нинель Петровна Бельская? — спросил Игорь Константинович строгим тоном.

Женщина кивнула, но рот сжала ещё плотнее.

— Забирайте! — распорядился Малышев, и Бельскую увели.

На прощание Нинель Петровна бросила на Алину взгляд — мельком, исподлобья, но проникающий в самое нутро. И настолько звериным был этот взгляд, настолько выворачивающим всё живое, что Кузина схватилась обеими руками за горло, словно пыталась задушить самоё себя. В этот миг она представляла, как будет жить дальше. Безумный взгляд старой маньячки будет сопровождать её всю оставшуюся жизнь. В памяти останется всё пережитое в этой квартире. Особенно запомнятся чайные чашки с синими цветочками.

Алина узнала и чашки, и самовар под стать им, тоже с цветочками. Она уже видела этот сине-белый сервиз на столе, когда бежала на службу. И не во сне, а наяву. Только тогда чайная посуда олицетворяла мир и покой, а сейчас выяснилось, что чашки и самовар из кошмарных снов. Бельская не походила на сильного и мужественного упаковщика, обладающего нечеловеческой силой. Обычная женщина, почти пожилая, но какая-то озлобленная. Именно эта озлобленность придавала Бельской недюжинную мощь, и она таскала-возила по району тележки с сумками, битком набитыми человеческими останками.

— Алинка, ты совсем бледная! Дайте ей корвалолу, что ли? Или чего-нибудь там, — испугался Малышев, взглянув на Кузину.

Алина замотала головой: мол, мне ничего не нужно. Я никого не боюсь, маньяки и маньячки мне не страшны, но докторша в белой шапочке сунула ей под нос ватку с нашатырным спиртом. Алина словно задохнулась, но потом дышать стало легче.

Она ещё долго бродила по комнатам, стараясь не упустить ничего важного. Эксперты на неё покрикивали — дескать, передвижения в пространстве обморочных девушек мешают производственному процессу. Наконец, всё как-то организовалось, всё вошло в свои рамки. Эксперты сделали соскобы, собрали слизь и кровь с полу, вытащили останки из труб, для чего был вызван сантехник из ЖЭС, и через пять часов в квартире Нинель Петровны было описано и учтено всё недвижимое имущество, а заодно запрещённые средства и вещества. Много чего изъяли и описали следователи и эксперты: квартира походила на мусорный склад, но в ней отсутствовало главное. В квартире не оказалось денег. Совсем. Ни рубля. Ни доллара. Ни копейки.

— Едем к Людмиле Евгеньевне, — сказал Малышев и вышел первым.

За ним последовали прокурорские, Алина выскочила следом. Денису достался четвёртый номер, но он не огорчился. Мечты о будущем пьянили мозг и будоражили тело. В предвкушении завтрашнего дня Хохленко немного пошатывало, он и был даже рад, что предстояло осмотреть ещё одну квартиру. Он не смог бы дожить до утра без дела, настолько сильным было возбуждение.

И вся команда поехала к Людмиле Евгеньевне. Алина держалась возле Игоря Константиновича, интуитивно выбрав его в главные, хотя номинально самым главным человеком в оперативно-следственной бригаде была следователь прокуратуры.

Обыск затянулся. В квартире Людмилы Евгеньевны было чисто. Ни засоренных труб, ни следов засохшей крови на полу. Ванная блестела, как стекло. Словно и не обитала здесь маньячка-убийца. Зато нашли деньги. Много денег. Десять миллионов. Для пенсионерки огромное богатство. В прошлый раз никаких денег в квартире не обнаружили. А когда проверили бумаги хозяйки, выяснили, что деньги получены от покупателя квартиры. Бельская успела продать чужую квартиру. И стало ясно, что Людмила Евгеньевна больше никогда не придёт домой, а где находятся её останки, знает одна Нинель Петровна.

Бельскую срочно доставили, и в квартире вновь появились понятые, оперативники эксперты и следователи. Зашуршали протоколы, заскрипели ручки, зашелестела бумага. Денис шустро перебегал из квартиры в квартиру, искал свидетелей, понятых, что-то упаковывал и опечатывал. На Алину не обращал внимания. Несколько раз она обращалась к нему с вопросами, но он отмахивался: мол, не до тебя сейчас. Когда-нибудь потом, чуть позже. Кузина не обиделась. В суматохе не до обид. А когда выскочила на лестничную площадку — позвонить в квартиру этажом ниже, чтобы узнать, не было ли у них протечек, — услышала свистящий шёпот Хохленко:

— Игорь Константинович, это моя информация! Кузина здесь ни при чём. Это я раскрыл преступление. Я вышел на Бельскую. Вот мои наработки и распечатки!

— Потом-потом, Денис, всё завтра, — сказал Малышев, но распечатки взял.

Зашуршала бумага, раздались шаги, мужчины поднялись наверх: наверное, пошли осматривать выход на чердак. Алина брезгливо усмехнулась. Распечатки с её принтера. Заметки её почерком. Теперь стало понятно, почему опера невзлюбила Дениса. Она постояла на площадке, усваивая информацию. Ввязываться в мужские разговоры себе дороже. Пусть делят лавры пополам. На двоих. Алина на цыпочках спустилась на марш ниже, чтобы её не заметили.

* * *

То, что отработала больше четырёх суток без сна и отдыха, Алина осознала, лишь когда ввалилась в квартиру, не чувствуя ни рук, ни ног. Она ничего не соображала, впрочем понимая, что нужно добраться до кровати. На полу спать нельзя. Можно простудиться. У неё ещё хватило сил принять душ, и только после этого Алина упала на кровать и выбыла из этого мира на добрых двадцать четыре часа. Проснулась от тревожного звонка. Телефон надрывался, стремясь сообщить важную информацию. Он дребезжал, гремел, беспокойно ползая по полу в прихожей.

— Слушаю! — крикнула Алина, надеясь услышать самый любимый голос, но услышала лишь упрёк:

— Ты куда пропала, дочь моя?

— Мам! Я сплю, — пробормотала Алина, стесняясь самой себя, что не рада голосу матери.

— Я знаю. Я тебе на работу звонила. Мне всё рассказали.

— Кто?

— Денис твой рассказал. Хороший паренёк. А Воронцов-то предатель! А мне он так нравился!

Голос матери то звенел, то удалялся, то разбивался на части. Однако Алина была далеко: в голове, будто снова звучали слова Дениса, предающие не только её лично, но и всю профессию в целом.

— Ты меня не слушаешь! Совсем от рук отбилась. Чем ты питаешься?

— Мам, не кричи так. Нормально питаюсь. А ты как?

— Я как? Да я с ремонтом замучилась. Тебе квартиру делаю, между прочим. А ты палец о палец не ударишь. Чем ты занимаешься?

— То питаешься, то занимаешься… мам, говори потише, пожалуйста! Я всё слышу. У меня всё нормально. Я приеду, — Алина посмотрела на часы и ужаснулась: она проспала сутки!

Целые сутки. И никто не позвонил за это время. Никто.

— Когда ты приедешь?

— Не знаю, позвоню. На работу пора, пока! Целую, — она бросила трубку на пол и побежала умываться, понимая, что простым умыванием сегодня не обойтись.

Придётся наводить марафет, да не простой, а умопомрачительный, чтобы при виде её все попадали и не встали. С марафетом сборы получились дольше, чем обычно, но когда Алина вышла на улицу, прохожие сломали головы, оборачиваясь ей вслед, словно чувствовали, что мимо них шествует победительница. Да, Алина ощущала себя победительницей. Она несла в руках победу. И пусть небольшую, зато первую в жизни. И с этим предстояло научиться жить. Живут все, неудачники, обыватели, просто люди, а она выбилась в победители. Это особая категория населения. Такие люди на дороге не валяются. Алина ещё выше задрала нос и тут же столкнулась с Малышевым. Он шёл по теневой стороне улицы, задумавшись, и не сразу её заметил.

— Игорь Константинович, здравствуйте! — крикнула Алина, краснея от волнения.

— А-а, это ты, Алинка! — сказал он, разглядывая девичий румянец. — А ты ещё не разучилась краснеть. Надо же!

— А это плохо? — спросила Алина и почувствовала, что покраснела ещё больше.

— Не знаю, наверное, хорошо. А ты куда? На работу?

— Да, меня ждут, — зачем-то соврала Алина.

— Там у вас такие дела, — пробормотал Малышев и двинулся дальше, забыв попрощаться.

Алина проводила его взглядом, ненавидя и любя одновременно. Потом вспомнила, что забыла его пожалеть. Он же страдает. Его предала жена. Малышев одинок. Ничего, выстоит. Всех предают когда-нибудь. Потом и жену-обидчицу кто-нибудь предаст. Нет, нельзя жалеть человека. Надо его любить. Просто любить! Алина весело рассмеялась и побежала в отдел, вспомнив, что её ждут. Она-то знала, что в отделе её ждут всегда!

* * *

У крыльца стояла женщина с опущенной головой. Чёрная одежда подчёркивала стройную фигуру и вдовью участь. Алина издали узнала Аллу Снегирёву. Женщина приехала за останками мужа.

— Постойте, Алина Юрьевна, у меня вопрос, к кому мне обратиться за справками?

— Алла Михайловна, это долгая песня, но эксперты сказали, что у них всё готово. Идёмте, я позвоню и договорюсь, когда вам к ним подъехать. А то заставят ждать, а у вас ведь дети.

Вывернув голову, Алина заглянула Алле в глаза и натолкнулась на чёрную тоску. Да, у вдов не только чёрная одежда, но и тоска.

— Да, дети одни остались, соседи присматривают, вот же как получилось: отправила мужа на заработки, а теперь по кусочкам собираю, — заплакала Алла Михайловна. — Это я во всём виновата! Я!

— Никто не виноват, Алла Михайловна — ни вы, ни ваш муж, — со вздохом возразила Алина. — Это Бельская виновата. Пять лет назад Нинель Петровна отравила мужа и закопала его во дворе под окном своего дома. Потом договорилась с жилконторой и залила это место бетоном. Даже собаки не учуяли. Позже стала сдавать комнату и несколько человек отправила на тот свет, включая Дениса Снегирёва. А свою любимую подругу положила в сумку и на тележке отвезла в парк да там и бросила. Даже не закопала. Просто бросила. Кстати, Людмилу Евгеньевну она пощадила, не обезобразила. Ограничилась отравлением. До сих пор Нинель Петровна ни в чём не созналась, написала явку с повинной только по убийству мужа. На «уличной» показала место, где закопала труп. Про остальное молчит. Мотивы налицо, но она все отрицает: мол, это не я, ничего не знаю. Следователи ищут доказательства. Эксперты работают. Улик достаточно. Тележка в крови, в квартире много следов. У неё маниакально-депрессивный психоз. Сейчас Нинель Петровна на обследовании в психиатрической больнице.

— А мне какая радость, если её признают невменяемой? Мужа-то не вернёшь!

Алла Михайловна зарыдала. Алина обняла её, чувствуя, как сотрясается тело женщины от внутренних спазмов.

— Радости никакой. Зато вы знаете, что произошло, а могло бы тянуться дальше. Ваш муж числился бы в списках без вести пропавших.

— Лучше бы так, лучше бы я ничего не зна-а-а-ала, — завыла Алла Михайловна, и Алина мысленно с ней согласилась.

Наверное, лучше, чем собирать человека по кускам. Для вдовы лучше, а для полицейского нет. Полицейский обязан раскрыть преступление.

— Нет, Алла Михайловна, эта тайна душила бы вас до конца дней — лучше знать правду!

Она подхватила безвольное тело Аллы Снегирёвой, и они направились в сторону отдела. Алла Михайловна молчала, лишь изредка всхлипывала. Алина подумала, что на Раису Фёдоровну, пожалуй, её не хватит: надрывный разговор с вдовой Снегирёва забрал все силы. Однако увидев жену Владимира Белевича, поняла, что та мужественно справляется с горем в одиночку. Помощь и сочувствие она отвергнет. Алина договорилась с экспертами, и вдовы, горестно сведя брови, отправились за необходимыми справками. Алина видела, как они поддерживают друг друга, спускаясь с крыльца.

* * *

За суматохой, последовавшей после задержания Нинель Петровны, Алина не заметила, что в отделе произошли изменения. И лишь когда страсти утихли, а суета закончилась, можно было подсчитать успехи и поражения.

Александра Николаевича отправили на пенсию за недогляд за сотрудниками. И хотя в служебных документах недогляд назывался иначе, Александру Николаевичу от этого легче не было. Он трудно расставался с должностью и службой. Нервничал, ругался, выглядел утомлённым, а после вообще слёг в госпиталь с инфарктом. Вместо него руководить отделом назначили Батанова. Константин Петрович сразу изменился, став недосягаемым для сотрудников. Он приезжал, выезжал, наезжал, и всё это проделывал с ощущением собственной правоты. Алину он не замечал: мол, слишком ты мелкая для меня. Воронцова арестовали, он сидел в следственном изоляторе и писал записки Алине, передавая их через знакомых оперов. В записках жаловался на жизнь, судьбу, клялся Алине в вечной любви, осыпая её комплиментами. На его место назначили Колю Меркушева, и тот мигом заважничал, при встречах надменно кивал, высоко задирая подбородок, явно определив себя в самую высокую касту оперативного братства. Старшим «угонной» группы вместо Батанова стал Дорошенко. С ним произошла самая неожиданная метаморфоза. Повышение повлияло на него в лучшую сторону. Слава стал внимательным и вежливым и совсем перестал материться. Алина долго трясла головой после его галантных приветствий, стряхивая наваждение. Перемены в образе Дорошенко были настолько странными, что она не воспринимала их. Виктор Степанович Кочетов остался не у дел. Батанов бросил его, и Степаныч тихо слонялся по отделу, не зная, где приткнуться.

— Алинка, ну как ты? — воскликнул Степаныч, как-то наткнувшись на Кузину в коридоре.

Алина стояла у окна и смотрела на группу важных и сановных лиц, собиравшихся разъезжаться. Разгромное совещание закончилось. Все сёстры получили по серьгам, а братья по тумакам. Малышев одиноко торчал в стороне от всех. Коренастая фигура слегка накренилась набок, словно Игорь Константинович превратился в Пизанскую башню.

— Это он тебя ждёт!

Степаныч кивнул на Малышева и хитро прищурился: мол, собирайся, поддержи падающую башню, а то совсем к земле накренилась.

— Не думаю, — покачала головой Алина, отвернувшись от окна.

— Ты молодец, Алинка, не ожидал. Какую душегубу поймала. Поймала и обезвредила! Если бы не ты, никто не стал бы заниматься неопознанными трупами. Ты подняла дело, ты! Молодец, девушка!

— Нет, не я, Виктор Степанович! Мы все вместе подняли это дело. Без Дениса я бы не справилась.

— Твой Денис уже в Главке. Приказа ждёт. Его в «резонансный» отдел взяли. На твоих плечах в рай въехал! — в сердцах сказал старик. — А ты всё «вместе-вместе»! Дура девка, цены себе не знаешь!

— Цену не я определяю, — засмеялась Алина, ласково поглаживая рукав пиджака Степаныча.

— А кто?

— Люди. Вы, Виктор Степанович, Батанов, Денис, Алла Снегирёва, Василий. Не мне ставить цену. Люди оценят.

— Ну, пошло-поехало, — махнул рукой Степаныч: мол, завела волынку. — Всё у тебя наоборот, Алина Юрьевна! Вся жизнь против шерсти. Иди вон, Малышев тебя дожидается. Влюбился парень. Смотри, не обижай его. Я его с молодых лет знаю. Он как щенок малый. Его нельзя обижать. У него сердце хлипкое. Иди!

— Нет, Виктор Степанович, не пойду! Пусть ждёт. У меня дела. Мне некогда.

— Да какие там дела? Что ты придумываешь? — ещё больше взъярился Степаныч.

— Важные. Мне с Надькой уборщицей надо встретиться. Она только что звонила. У неё есть хорошая информация.

— Да Надька подождёт. Тебя вон какие важные люди ждут! Иди уже.

Алина засмеялась и пошла по коридору в противоположную от выхода сторону. Отставной полковник с улыбкой смотрел вслед, явно одобряя её решение, но не удержался и крикнул:

— Поперечная ты, Алина Юрьевна! Всё у тебя наоборот!

07.08.2016 г.

Content

Галия Мавлютова
Жизнь наоборот

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ